Виктор Пронин

Женская логика

Все было прекрасно – наступил поздний вечер, пошел несильный теплый дождь, огни соседних домов отразились в мокром асфальте, нечастые машины проносились с тихим влажным шелестом. Их смазанные в лужах фары напоминали о чем-то давнем, почти забытом, когда такие вот ночные впечатления были обычными, частыми, желанными. Да что темнить – о юности напоминали ночные огни, шум дождя, молодые голоса где-то там, внизу, в зарослях кустарника, в детском саду, среди грибков и навесов...

Жизнь продолжалась, жизнь продолжалась...

Екатерина Сергеевна Касатонова, набросив на плечи толстый свитер с обвисшими рукавами, стояла на своем балконе и, опершись спиной о разогретую за день кирпичную стену, раздумчиво курила, выпуская время от времени дым в сырое ночное пространство. Фамилией этой ее наградил уже полузабытый муж, она ей не нравилась, но с годами Екатерина Сергеевна смирилась и частенько представлялась незнакомым не по имени-отчеству, а по фамилии. С высоты пятого этажа Касатонова видела верхушки деревьев, поблескивающую чешую металлических гаражей, лужи на асфальте, и, странное дело, все эти картины, давно привычные и даже поднадоевшие, в этот вечер почему-то волновали ее, тревожили, словно вот-вот должно было произойти событие, которого она долго ждала, заранее радуясь ему и заранее опасаясь его непредсказуемости.

А событие действительно наступило, сегодня, этим же вот днем, душным, тяжким днем, который закончился наконец освежающим дождем – Касатонова ушла на пенсию.

В пятьдесят лет.

Ее никогда не покидало ощущение, что все впереди, все впереди. Недочитанные книги, пропущенные спектакли, неосвоенные просторы южных гор, северных рек, лесов и перелесков средней полосы ожидали ее долгие годы и вот, казалось бы, дождались. Но вдруг пришло ощущение, что все это не только не приблизилось, а даже как-то отшатнулось и сделалось совершенно недостижимым.

И что более всего ужаснуло Касатонову – ненужным.

Да, всего этого... уже не хотелось.

– Надо же, как быстро все заканчивается, – пробормотала она и по-хулигански, положив недокуренную сигарету на палец, щелчком запустила ее в темноту. – Как быстро все заканчивается... Кто бы мог подумать! – уже с гневом проговорила Касатонова, в глубине души все-таки сознавая, что лукавит, что на самом деле ничего не закончилось и все, как обычно, остается впереди. Это просто такой день, душный и тягостный день, на который выпал гнетущий груз ухода на пенсию. – Пятьдесят лет! Какие наши годы!

Поначалу судьба забросила ее на север, на какой-то химический комбинат, на Сахалин, потом она родила, потом развелась с Федором Касатоновым и наконец, уже в конце пятого десятка, оказалась в неказистом издательстве, выпускающем не то химические вестники, не то технологические сборники, не то вообще черт знает что. Как бы там ни было, но однажды вдруг обнаружилось, что у нее северный стаж, да еще вредное производство, и она, если сама того пожелает, на вполне законных основаниях может выйти на пенсию в свои цветущие пятьдесят лет.

Но ее уход из издательства был кошмарным.

Трепеща, с колотящимся сердцем, бледная от волнения, она вошла в кабинет директора. Тот разговаривал по телефону. Увидев ее, широким жестом предложил сесть к приставному столику, движением бровей спросил, в чем, дескать, дело. Касатонова придвинула ему свое заявление. Директор вынул из кармана ручку, снял колпачок и, едва взглянув на листок бумаги, не колеблясь, не раздумывая, ничуть не удивившись, легко подписал его.

Не прекращая разговаривать по телефону.

Тут же забыв о том, кто сидит перед ним, зачем пришел и что он подписал.

– У вас еще что-нибудь? – директор оторвался от телефона и поворотил свое лицо к Касатоновой.

– Может быть, вы не заметили... Я написала заявление об уходе по собственному желанию. На пенсию.

– Я понял. – Директор был оскорбительно невозмутим, спокоен, и только чуть-чуть, почти неуловимо пробивалось в его словах нетерпение – ему нужно было договорить по телефону о чем-то важном.

У Касатоновой была одна странная, но совершенно невинная привычка – увидев малейшее пренебрежение к себе, да и не только к себе, если при ней, просто при ней, кто-то к кому-то каким-то образом проявил даже вполне терпимое пренебрежение, она изумлялась. Причем изумлялась изысканно, с каким-то аристократизмом, хотя при ее биографии, образе жизни, заработной плате заподозрить ее в этом было чрезвычайно трудно. Но тем не менее изумление ее не заметить было невозможно. Вот и в этот момент, услышав от директора, что он все понял, прекрасно осознал суть подписанной бумаги и не нашел иных слов, как поинтересоваться, все ли она сказала что хотела, другими словами, предложил выметаться из кабинета и не мешать ему беседовать на судьбоносные темы...

Касатонова изумилась.

Поправила на хорошем таком своем выразительном носу очки, дорогие, между прочим, очки, сверкавшие так, будто сделаны они были не из простого стекла, а чуть ли не из хрусталя. Так вот, поправив очки, чтобы сидели они устойчивее, Касатонова широко раскрыла глаза, вскинула голову, чтобы видеть директора в упор и чтобы он тоже видел ее в упор. И уставилась на него, мигая редко и замедленно, будто каждый раз закрывая и открывая глаза, она отмеряла не то время, не то расстояние, не то еще что-то более важное. Общее выражение ее лица, глаз, очков можно было назвать наивно-изумленным, может быть, даже радостным, она словно ожидала какого-то подарка и вот дождалась и видела, своими глазами видела, как при ней распаковывают яркую, посверкивающую коробку.

Такое примерно было у нее выражение лица.

– Что-нибудь не так? – спросил директор, смешавшись. Звали его, как и бывшего мужа Касатоновой, Федором Ивановичем, а фамилия у директора была Хилов, хотя хилым его назвать нельзя было никак, скорее наоборот. Он был обилен не только лицом, но и всеми остальными частями тела, все у него было обильное – зад, шея, складки, разбросанные по всему телу разнообразно и с выдумкой.

– А что не так? – спросила Касатонова, прекрасно сознавая всю дурь своего вопроса. Она была обижена и, как всегда в таких случаях, впадала в неуправляемый кураж, играючи и забавляясь, переигрывая любого собеседника, с кем бы ей ни приходилось сталкиваться.

– Я подписал ваше заявление, – промямлил Хилов, теряя нить разговора. – И вот теперь...

– Говорите, говорите, Федор Иванович, – мерцала широко раскрытыми глазами Касатонова.

– На пенсию, – брякнул Хилов и, повертев телефонную трубку в руке, положил ее на аппарат.

– Я чрезвычайно вам благодарна! – с подъемом произнесла Касатонова. – Мне было очень приятно.

– Что приятно?

– Присутствовать.

– Где? – осел в кресле Хилов.

– При подписании.

– Господи... Каком подписании?

– Заявления. – Глаза Касатоновой были все так же распахнуты, но теперь и губы ее чуть приоткрылись, неплохие, между прочим, губы, наполненные, вполне еще сохранившиеся.

– Какого заявления? – тихо спросил Хилов, припав грудью к столу.

– Моего.

– Ах, да... Вы уходите на пенсию. Поздравляю.

– Интере-е-есно, Федор Иванович! Ничего, что я вас так называю? Вы мне как муж...

– Что?!

– Моего мужа тоже звали Федором Ивановичем. У меня сын от него. Алексеем зовут, – куражилась Касатонова.

– Да, неловко вышло... Извините.

– Вы мне что-нибудь подарите на прощание? От коллектива, естественно.

– А что бы вы хотели?

– Шаль с каймою! – Касатонова поднялась и, не меняя изумленного выражения лица, вышла из кабинета. В приемной она отдала секретарше Зиночке подписанное заявление, прошла в свой кабинетик, молча, скорбно собрала, выгребла из письменного стола все свои пожитки – туфли, тюбики с губной помадой, недоеденную плитку шоколада, которую подарил какой-то расщедрившийся автор, сломанный зонтик, детектив без обложки и названия. Впрочем, последних страниц тоже не было, но это нисколько Касатонову не смущало – в подобных случаях она додумывала окончания сама, и они ее вполне устраивали. Кстати, часто, купив нечто в мягкой обложке, она тут же обрывала первые и последние страницы вместе с залитой кровью обложкой, украшенной пистолетами, ножами, кастетами, кусками тел. Ей было интересно воссоздавать события, которые остались в урне возле книжного прилавка. И ничего, получалось. Это была своеобразная игра, и, как и все на белом свете, она не была случайной, судьба словно готовила Касатонову к другим событиям, к другой жизни, полной неожиданностей и загадок.

Дождь пошел сильнее, застучал по пластмассовому навесу над балконом, в лужах на асфальте раздробились отражения фонарей, шуршание машин по шоссе сделалось слышнее. Касатонова достала еще одну сигарету, не глядя нащупала за спиной на подоконнике коробок спичек, прикурила. Время было позднее, окна в соседних домах начали постепенно гаснуть, машины проносились все реже, и даже голоса под грибками в детском саду явно поутихли. То ли молодежь занялась чем-то более серьезным, то ли попросту разбежалась. Где-то внизу хлопнула дверь, и Касатонова краем глаза увидела женщину в светлом плаще и под темным зонтиком. Она легко сбежала по ступенькам крыльца и свернула за угол.

Жизнь продолжалась.

Но насладиться сигареткой Касатонова не успела – в комнате зазвонил телефон. Она по привычке положила недокуренный бычок на палец и лихо запустила его в мокрую, посверкивающую в свете фонаря листву.

– Да, – сказала она. – Слушаю.

– Это я, мам, – звонил Алексей. – Ты как там, жива?

– Местами.

– Дух боевой?

– Без комментариев.

– Но жизнь продолжается? – Сын пытался расшевелить ее, придать бодрости, втянуть в разговор легкий, быстрый и бестолковый, вывести из состояния сосредоточенной печали.

– Иногда мне тоже так кажется, – со вздохом произнесла Касатонова, окидывая взглядом полки, уставленные книгами, которые она собирала последние тридцать лет – в командировках, во всяких медвежьих углах, торчала сутками в очередях, господи, ночи проводила в очередях, чтобы подписаться, и на кого! На Пушкина, Достоевского, Толстого...

– Заявление подала? – задал наконец Алексей главный вопрос, ради которого и решился на поздний звонок.

– Подала.

– Подписал?

– Подписал.

– И ты теперь вольная птица?

– Вольней не бывает.

– И что? Никакой радости?

– Знаешь, Леша... Не могу ничего на это ответить. Сама путаюсь в показаниях... Ох, прости, не в показаниях, в ощущениях. Их так много, и они такие разные...

– Но ты смеялась весело и переливчато, вертелась на одной ноге, стреляла шампанским и разливала его по вашим конторским стаканам, черным от чая и кофе...

– С девочками посидим попозже, здесь, у меня... В конторе не хочется. А с остальным... Боюсь огорчить – ничего из того, что ты перечислил, не было.

– Тебе что-нибудь подарили?

– Догнали и еще раз подарили.

– Надо было самой сказать... Так, мол, и так, жду прощального подарка.

– Сказала.

– И чего попросила?

– Шаль с каймою.

– Вот только теперь я понял, что ты выживешь, – Алексей облегченно перевел дух. – Директор сделал большие глаза?

– У него таких никогда не было! – рассмеялась наконец Касатонова. – И, наверно, уже не будет.

– Слушай меня внимательно... Не знаю, как пойдут дела, но в любом случае все, что я произнес, остается в силе. Сотню долларов в месяц я тебе обещаю – на мороженое, курево, водку и прочие соблазны жизни.

– Знаешь, Леша, с соблазнами напряг.

– А что такое?

– Они... Они исчезли. Отшатнулись.

– Так не бывает, – с преувеличенной уверенностью произнес Алексей.

– Для меня это тоже неожиданность. Ничего не хочу. Представляешь, совершенно ничего не хочу. Все имело смысл и было желанным, когда оставалось в отдалении, когда было недостижимым, запретным. А теперь... Вот они, целые шкафы с нечитанными книгами... И представляешь, рука не поднимается вынуть хотя бы одну из них, раскрыть, прочитать страницу из середины.

– Ма! – решительно перебил Алексей. – Это у тебя ломка. Ты наркоманка. Когда опытный, со стажем наркоман остается без наркотика, у него начинается ломка, его крутит, вертит, он стонет, катается по полу и горько причитает. Ты вот первый день осталась без работы, и началась ломка. Тебе надо держаться. Хочешь в Турцию на неделю? Хочешь?

– Нет. Может быть, попозже. Если не передумаешь.

– Мои слова... Ты знаешь, что такое мои слова?

– Знаю. Это кирпичи, положенные в стену на хороший цементный раствор. Из стены их уже не вынуть.

– Правильно. А с ломкой надо бороться.

– Как, Леша?

– Хлопни стакан водки.

– Уже.

– И что?

– Никакого результата.

– Хлопни еще один!

– Боюсь, результат будет несколько не тот, которого я добиваюсь.

– Тоже верно. Значит, здравость мышления тебя не покинула, к водке не пристрастилась, голос твой мне нравится... Знаешь, есть надежда. Выживешь.

– Буду стараться. Ты сейчас дома?

– Да.

– Один?

– Нет.

– Тогда спокойной ночи.

– Пока, мам. Завтра заскочу! Проведаю. Навещу.

– Будь!

Алексей был книготорговцем. Причем не лоточником, не владельцем книжной лавки, не разносчиком, нет, он, можно сказать, поднялся до оптовика. Брал в типографиях книги, невыкупленные незадачливыми издателями, договаривался с авторами, посещал ярмарки, распродажи, работал с преуспевающими издательствами, мотался по странам ближнего зарубежья, предлагая там книги, скупая, и в общем-то у него получалось, неплохо получалось. Видимо, та закалка, которую он получил от матери, позволяла ему как-то вертеться в этом сложном переменчивом мире, правильно оценивать то, что покупал, что продавал. Ошибки у него были нечасты, да и случались они в основном из-за пиратских изданий, когда рынок вдруг оказывался заваленным книгами, появившимися неизвестно откуда – без опознавательных знаков, а те издательства и типографии, которые там были указаны, оказывались ложными, попросту говоря, несуществующими. Но и в этих случаях он находил возможность выкрутиться, изловчиться и выйти из передряг с наименьшими потерями.

Работа была живая, Алексею нравилась, и в торговых, издательских кругах он становился известным, постепенно приобретая репутацию человека надежного и обязательного. А подобные вещи рано или поздно всегда начинают приносить отдачу.

Положив трубку, Касатонова некоторое время сидела неподвижно в кресле, потом поднялась, подошла к книжному шкафу и, закрыв глаза, наугад вынула томик. Все так же не открывая глаз, раскрыла его и с опаской взглянула на правую страницу – она загадала именно правую страницу, первую строку.

– Как хороши, как свежи были розы, – вслух прочла она и, захлопнув тургеневский томик, поставила его на место. Слова были неплохими, они ей даже понравились, но в то же время чувствовалось в них что-то прощальное, уходящее, безнадежное. – Это мы еще посмотрим, это мы еще увидим, – пробормотала она и, открыв соседнюю дверцу книжного шкафа, вынула початую бутылку «Гжелки». Налив грамм сто, она посмотрела на рюмку, поколебалась, но знала, знала наверняка – налитая водка никогда не вернется в бутылку.

И выпила.

Постояла с закрытыми глазами, а когда открыла их, они были изумленными, точь-в-точь какими их видел сегодня директор Хилов.

– На прощанье шаль с каймою ты на мне узлом стяни, как концы ее, с тобою мы сходились в эти дни, – промычала Касатонова и, взглянув на часы, начала раздвигать диван, укладываться спать.

* * *

Утром Касатонову разбудили звонки в дверь. Проснувшись, она некоторое время прислушивалась – не показалось ли? Но звонки продолжались, длинные, настойчивые. Кто-то явно хотел поднять ее, невзирая ни на что.

Набросив халат и наспех затянув пояс, она подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял хорошо знакомый ей человек – участковый, Гордюхин Николай Степанович. Он был без фуражки и пятерней пытался причесать всклокоченные, взмокшие волосы. Фуражку он, видимо, держал в другой руке, но, поскольку стоял близко к двери, ее не было видно. Касатонова поправила очки, приняла изумленное выражение лица и открыла дверь.

– Доброе утро, Николай Степанович, – сказала она до того, как участковый успел открыть рот. – Как поживаете?

– Спасибо, хорошо.

– Может быть, чайку?

– С удовольствием, Екатерина Сергеевна. Но попозже. Видите ли... у нас в доме убийство, как мне кажется... На третьем этаже.

– Вы в этом не уверены?

– Понятые нужны, Екатерина Сергеевна. А вы, я знаю, просыпаетесь рано... Я и подумал... Может, выручите, а?

– Понятые для чего?

– Чтобы присутствовать. А потом подписать протокол осмотра. Мало ли какие неожиданности обнаружатся... По-всякому бывает... Вы как-то говорили, что встаете рано... Я и подумал... Вдруг не прогоните, – Гордюхин говорил извиняющимся тоном, но ни раскаяния, ни смущения в его глазах не было. Он наконец надел свою фуражку и склонил голову набок, ожидая решения.

– Это срочно?

– Можно сказать, да... Сейчас подъедет оперативная группа из нашего отделения. Я уже поднял слесаря, наверно, придется взломать дверь. Ну и там, у двери, еще один человек, который, собственно, и заявил, что в доме... Уж не знаю, как сказать поприличнее... Лежит убитый.

– А ему это откуда известно?

– В окно заглянул.

– В окно третьего этажа?

– Там со стороны улицы строительная люлька стояла на автомобильной платформе, лампочки меняли... Он и упросил крановщика поднять его к окну... И увидел.

Касатонова колебалась недолго. И женское любопытство, и желание присутствовать при важном событии в их доме, и совершенно пустой день, который ожидал ее...

– Я могу идти в халате?

– Вполне. В любом ты, душенька, наряде хороша, – усмехнулся участковый – плотный, но подтянутый мужичок тоже где-то около пятидесяти лет.

– Взгляну на себя в зеркало и иду, – сказала Касатонова решительно. – Входите, – она пропустила участкового в прихожую, закрыла дверь и нырнула в ванную. Встряхнув короткими светлыми волосами, поправив очки и проведя бесцветной помадой по губам, она решила, что для роли понятой этого вполне достаточно. И уже выходя в прихожую, увидела на полочке у зеркала маленький фотоаппарат – обычную мыльницу, которую сегодня увидишь едва ли не в каждой квартире. Теперь, когда можно получать неплохие снимки, просто нажимая на кнопку, не думая о резкости, выдержке, ни о чем не думая, кроме картинки в видоискателе, многие вдруг обнаружили у себя необыкновенные фотографические способности.

– Я возьму это? – спросила она. – Вдруг пригодится?

– Вообще-то в опергруппе должен быть фотограф...

– А вдруг не придет?

– Ну что ж, возьмите... Но снимать можно только с разрешения начальника опергруппы. Хотя вряд ли он разрешит.

– Тогда я сниму вас, Николай Степанович! А вы меня.

– Это можно, – согласился Гордюхин, но с трудом согласился, видимо, что-то преодолевая в себе. Не положено было понятым иметь при себе фотоаппарат, не по правилам это. Но, подняв женщину прямо с постели, Гордюхин решил, что может пойти на это нарушение. В конце концов, командовать будет не он.

– Сколько будет понятых? – спросила Касатонова.

– Двое, – обернулся с лестницы Гордюхин – он уже начал спускаться к третьему этажу.

– А кто второй?

– Слесарь. Он там сейчас с фомкой стоит... Взломает дверь, потом приступит к обязанностям понятого.

– А это разрешается? – Захлопнув дверь и убедившись, что ключ в кармане, Касатонова пошла вслед за участковым.

– Все разрешается, что не противоречит закону, – Гордюхин оглянулся, протянул руку. – Прошу!

На площадку третьего этажа выходили четыре квартиры – две двухкомнатные, однокомнатная и трехкомнатная. Дверь в трехкомнатную сразу выдавала, что живут здесь не такие люди, как в остальных. Стальная, обтянутая искусственной кожей дверь выглядела изысканной, даже нарядной. Отделка надежно скрывала ее железную сущность.

– Уж не Балмасова ли это квартира?

– Балмасова, – подтвердил кто-то за ее спиной. Обернувшись, Касатонова увидела человека взволнованного и в чем-то странного. Присмотревшись, она обнаружила эту странность – он был с чемоданом. От волнения лицо у него пошло красными пятнами, он поминутно вытирал шею скомканным платком, перекладывая чемодан из руки в руку. – Мы должны были сегодня вместе с Балмасовым вылететь по делам. В Вологду. Я приехал в аэропорт – его нет. Звоню домой – телефон молчит. Объявляют посадку – его нет. Опять звоню – тишина. Лететь без него нет смысла. Он – директор. Я сюда. Звоню в дверь – никто не открывает. Стучу. Тот же результат. Выскакиваю на улицу – мужик с люлькой, лампочки на столбах меняет. Подними, говорю, к окну. За полсотни поднял. Заглядываю – Балмасов лежит на полу. Возле кресла.

– Кровь? – спросила Касатонова.

– Вроде кровь... На затылке. Звоню в милицию. Оттуда участковому дали команду.

– Может, того... Николай Степанович... Приступим? – раздался голос негромкий и какой-то зависимый.

Обернувшись, все увидели человека с хорошей такой монтировкой, сработанной из лома средних размеров. Человек был худ, небрит, улыбался как-то смазанно, виновато. Судя по всему, это и был слесарь, о котором говорил Гордюхин. Он попеременно смотрел на каждого, как бы говоря – такой вот я, граждане хорошие, прошу любить и жаловать, и как бы вы ко мне ни относились, а вот понадобился я вам, пригодился.

– Так ведь стальная дверь-то! – воскликнула Касатонова.

– Стальная, – кивнул слесарь. – Может, для кого и стальная.

– И что же ты ее – ломом?

– Знамо ломом. – Видимо, устав и уже не имея сил держать голову прямо, слесарь смотрел в пол, улыбаясь все так же без выражения, как улыбаются собаки в жару.

– И откроешь?!

– Открыть ее невозможно... – терпеливо начал пояснять слесарь. – Стальные штыри в палец толщиной. В количестве пяти штук. Никак открыть ее нельзя. Не предусмотрено технологией. Потому – сталь. Металл так называется – сталь. Так что, Николай Степанович, может, не ждать опергруппу, может, и начнем, помолясь?

– Начинай. За это время они и подъедут.

– Да как же он стальную дверь-то взломает? – не выдержала Касатонова.

– Умный в гору не пойдет, – терпеливо произнес слесарь. – Умный гору что? Обойдет. Взломать стальную дверь невозможно, милая женщина. – Слесарь поклонился со всей доступной ему галантностью. – Но вынуть ее вместе с рамой из стен, которые клали когда-то с некоторым нарушением технологии... Цементу мало было в продаже, и кроме как на стройке его негде было взять. И люди брали. А строители клали кирпичи на оставшийся цемент. И потому дверь, хоть и стальная, а вместе с рамой слегка колышется, в чем я успел уже убедиться. Мы не повредим ее, нет, она останется такой же красивой и надежной... Такой же стальной. Мы осторожненько отставим ее в сторонку вместе с рамой. Тоже, между прочим, стальной. – Слесарь не торопясь завел раздвоенный конец своей громадной фомки за раму двери и, чуть поднажав, заметно вдавил ее внутрь квартиры. Зайдя с противоположной стороны, слесарь уже не вдавливал стальную раму в квартиру, он старался вытащить ее наружу. И это ему тоже удалось. Посыпался сухой песок, известь, крошки раствора. Дверь явно поддавалась рукам умелым и опытным. – Это ведь не первая моя стальная дверь и не вторая. – Слесарь обернулся к стоявшим за его спиной людям и улыбнулся, показав, что зубы у него далеко не все, да и оставшиеся находятся не в лучшем состоянии. Видимо, вспомнив об этом, он спохватился и снова обернулся к двери.

– Ах, как нехорошо, как нескладно все получилось! – простонал красномордый с чемоданом. – Ведь мы уже были бы с Балмасовым на месте, уже дело бы делали!

Касатонова изумилась, услышав эти слова, и, широко распахнув свои глаза, повернулась к красномордому.

– А где бы вы уже были? – спросила она.

– В Вологде! Лес мы там должны были закупить для нашей мебельной фабрики! Все согласовано, договорено, завязано! Осталось бумажки подписать! Там уж столы, наверно, накрыли! – красномордый горестно покачал головой.

– Пить собирались? – уточнила Касатонова.

– Праздновать! – поправил ее красномордый. – Отметить подписание договоров с местным леспромхозом. Я глядь в окно – лежит, и кровь на затылке. – И он снова комком, в который превратился его носовой платок, начал протирать шею под затылком.

– Вы уверены, что он мертв?

– Живые так не лежат, – ответил красномордый.

– Как вас зовут? – спросила Касатонова, чуть понизив голос, придав ему легкую хрипотцу и подпустив немного, совсем немного, тайны.

– Леня, – ответил красномордый и тут же спохватился: – Леонид Валентинович Цокоцкий.

– Цокоцкий?

– А что вас удивляет?

– Ничего, я повторила, чтобы лучше запомнить. Красивая фамилия, мне нравится.

– А вы, простите?

– Касатонова.

В это время дверь поддалась и, если бы Гордюхин вовремя не подставил мощное свое плечо, могла бы рухнуть всей своей тяжестью прямо на площадку. Вместе со слесарем они удержали дверь в вертикальном положении, потом развернули и прислонили к стене. Вход в квартиру был открыт.

Первым туда бросился Цокоцкий.

– Прошу прощения. – На его пути встал Гордюхин. – Чуть попозже... Сейчас приедет опергруппа... Вот они, кажется, остановились во дворе... Только после них. Извините.

– Может быть, ему нужна помощь?! А если он еще жив?! Так же нельзя!

– Да? – Гордюхин склонил голову набок, подумал, прислушался к звукам во дворе, потом блуждающий его взгляд остановился на Касатоновой. – Екатерина Сергеевна... Вы все-таки участница осмотра места происшествия... Загляните, пожалуйста, в квартиру. Может быть, товарищ прав, и мы можем оказать помощь соседу.

– А вы?

– Ну что ж, пойдемте вместе. А вас я прошу оставаться на площадке, – обернулся он к слесарю и Цокоцкому. – Если появятся любопытные – пресекать, – Гордюхин кивнул на приоткрытые двери других квартир. И шагнул внутрь. Касатонова опасливо прошла вслед за ним в прихожую. – Ни к чему не прикасаться! – предупредил Гордюхин.

– Поняла.

– Повторяю – ни к чему! Выключатель, дверные ручки, стены, полки, зеркала!

– Поняла, Николай Степанович.

Пройдя в комнату, Гордюхин остановился. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться – Балмасову уже ничто не поможет. Достаточно плотный, можно даже сказать, мясистый человек лежал на ковре в распахнутом халате, обнажив волосатую грудь. Струйка крови вытекала из-под затылка, скорее всего, именно туда был нанесен удар, выстрел или что там еще, от чего умирают такие вот мощные люди.

– Давайте-ка сюда свою машинку. – Не обращая внимания на слабое сопротивление Касатоновой, Гордюхин взял у нее из рук фотоаппарат, довольно быстро в нем разобрался и сделал не менее десятка снимков – лежащий у кресла человек с зажатым в руке пультом управления телевизором, пустой журнальный столик, задернутые шторы с едва заметной щелкой между ними, посуда в шкафу, рюмки в серванте. Он даже сделал снимки, которые показались Касатоновой совершенно излишними, – раскрыв дверцу бара, снял все его содержимое.

– Видимо, хотел включить телевизор, но так и не успел, – Касатонова показала на пульт, зажатый в мертвой руке.

– Возможно.

– Есть другое объяснение?

– Все может быть, – пожал плечами Гордюхин, и эти слова задели Касатонову; видимо, множество прочитанных детективов без начала и без конца убедили ее в том, что криминальные загадки вполне ей по плечу.

– Вы со мной не согласны? – поворотила она к участковому изумленное свое лицо.

– И да, и нет.

– Поясните, Николай Степанович!

– Могу. – Гордюхин, не торопясь, сделал еще несколько снимков. Даже в туалете не поленился щелкнуть не то два, не то три раза. «Плакала моя пленка, – подумала Касатонова. – Все тридцать шесть кадров отщелкает, разоритель».

– Мы зашли сюда и убедились – свет выключен. Он что, в полной темноте вечером сидел? И убийство произошло в полной темноте? На столе ни фига, видите? Так не бывает. Когда придете домой, взгляните на свой стол – так не бывает.

– Зажигалка вот лежит...

– Зажигалка не в счет. Она только подчеркивает пустоту и чистоту стола. Телевизор выключен, а пульт в руке... Так не бывает. Мужик лежит в халате почти на голое тело... Значит, встречал близкого человека, постороннего не ждал.

– Вывод? – спросила Касатонова.

– Здесь уже после убийства кто-то хорошо поработал.

– У него телефон с определителем...

– Не прикасаться! – как от боли вскрикнул Гордюхин. И тут же, направив аппарат на телефон, щелкнул, причем два раза щелкнул, опять заставив Касатонову пожалеть о пленке, а пленка, между прочим, сто рублей стоит, подумала она. – Только специалист из опергруппы. Нужно знать систему этого определителя.

– У меня такой же. Нажимайте вторую кнопку из правого ряда, и он вам выдаст все телефоны, с которых ему звонили последние сутки.

– Очень хорошо, – рассудительно проговорил Гордюхин. – Специалист это, надеюсь, знает. Если не знает, вы ему подскажете. Ему, а не мне. Я – темный.

– А я?

– Вы посторонняя.

– Я – понятая.

– Значит, ваша задача сидеть в сторонке, все видеть, все слышать, при всем присутствовать, а в конце внимательно прочитать протокол и подписать. Если все в нем изложено в полном соответствии с вашими впечатлениями. – Гордюхин подмигнул, чтобы смягчить назидательность своих слов.

В это время из коридора послышались голоса, в комнату вошли несколько человек и, судя по их уверенному поведению, вошли по праву – это и была опергруппа, которую дожидался Гордюхин. Началась обычная работа, которая в таких случаях и бывает. Фотограф, прибывший вместе с оперативниками, включил свет, отдернул шторы, чтобы снимки получились получше, в сторонке на диване расположились Касатонова со слесарем. Он улыбался терпеливо, снисходительно, как бы прощая всех присутствующих за бестолковое их поведение. Мордатый мужик с чемоданом, тот самый, который первый ударил в колокола и сообщил о смерти Балмасова, тоже вошел, бросился к убитому, замер на какое-то время. Все так же не выпуская чемодана из рук, отошел к окну и отвернулся, не в силах смотреть на происходящее.

Капитан окинул взглядом комнату и почему-то сразу выделил Цокоцкого.

– Убахтин, – представился он, протягивая руку. – Это вы звонили в милицию?

– Я звонил.

– Как узнали об убийстве?

– В окно заглянул.

– Так, – Убахтин подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу. – В окно заглянули?

– Видите, вон электрик на люльке лампочки меняет? – Уловив в глазах капитана сомнение, Цокоцкий решил пояснить все еще раз. – Вот он и поднял меня к окну на своем приспособлении. Пятьдесят рублей, между прочим, содрал. Можете у него спросить, думаю, не откажется подтвердить. К самому окну подвел свою люльку.

– Так, – вопросов в глазах капитана не стало меньше. – Допустим. А почему вы решили заглянуть в окно?

– Видите мой чемодан? – Цокоцкий поставил на свободное пространство у дивана небольшой чемодан. – Видите? Это мой чемодан, – видя, что ему не верят, он начал нервничать. – Видите мой чемодан? – спросил он капитана уже, наверно, в десятый раз.

– Вижу.

– Ну вот! – воскликнул Цокоцкий. – Я и говорю!

– Слушаю вас, – тоже растерянно произнес Убахтин, не понимая, что хочет сказать щекастый гражданин.

– С этим товарищем, – Цокоцкий показал на труп, – мы должны были сегодня лететь в командировку. Встретиться договорились в аэропорту. Я приехал, а он нет. Не смог. Как видите, по уважительной причине.

– Согласен, причина уважительная, – кивнул капитан, не спуская глаз с Цокоцкого.

– Объявили регистрацию, объявили посадку, объявили об окончании посадки, а его нет. Он шеф. Босс. Директор, другими словами. Лететь без него нет смысла. У него право подписи. А право подписи – это, я вам скажу...

– Знаю. Дальше.

– Самолет улетел в Вологду, а я остался. Балмасова нет. Звоню. Телефон молчит. Думал, что он спит, может... Ну, бывает, чего уж там, дело прошлое... Он мог поддать вечером. Думаю, перебрал и заснул. Звоню – тишина. Я сюда. Дверь никто не открывает. Выхожу на улицу – люлька. Я мужику пятьдесят рублей...

– Он взял? – серьезно спросил Убахтин.

– Взял. Двумя руками сразу. Сотню просил, сторговались на пятидесяти. Вот, – Цокоцкий показал пятна извести и цемента на штанинах. – Видите? Нет, вы скажите! Видите?

– Вижу.

– Люлька у него оказалась грязная, выпачкался весь.

– Понял, – наконец кивнул капитан – тощий, жилистый, подозрительный, с тягучим, неотрывным взглядом. Даже отходя от человека и вроде отворачиваясь, взглядом своим он его не отпускал, как бы проверяя – а как тот поведет себя, какое выражение примет его физиономия, когда чуть отвернуться от него, отойти на несколько шагов? Не проявится ли нечто уличающее, разоблачающее в намерениях подлых и преступных? – Понял, – повторил Убахтин, глядя на Цокоцкого уже из-за плеча.

– Как только до меня дошло, что случилось нечто ужасное, я сразу к телефону.

– Какому?

– Мобильному. Вот этому, – Цокоцкий выхватил из кармана маленькую черную коробочку и повертел у капитана перед глазами, как вертят дети друг перед дружкой красивой конфетой.

– А сам? – спросил Убахтин.

– А сам к дверям. Вот тем, которые этот мастер, – он кивнул на слесаря, – высадил перед самым вашим приходом. Первым подошел участковый. Это, наверное, вы ему перезвонили.

– Саша, – обратился капитан к одному из оперов, – запиши данные этого гражданина и отпусти с миром.

– А чего записывать, вот моя визитка! – отработанным жестом фокусника Цокоцкий вынул из кармашка визитку и вручил ее капитану.

– Запиши, Саша, – повторил капитан. – И пусть идет.

– Я могу обо всем случившемся сказать в коллективе? – спросил Цокоцкий, несколько обиженный последними словами капитана, бесцеремонными они ему показались, будто его попросту выпроваживали из квартиры.

– Нет возражений. Страна должна знать своих героев.

– Не понял? – дернулся Цокоцкий.

– Я имел в виду... – Убахтин помялся, ничуть не смутившись. – Что вам выпала сегодня активная роль. Вы хорошо себя проявили, не растерялись. Бывает ведь всякое. Теперь вам есть что рассказать в конторе, – Убахтин усмехнулся, показав большие прокуренные зубы. – Мы еще встретимся, – успокоил он Цокоцкого.

– Здесь я вам больше не нужен?

– Нет, можете идти, – опять произнес капитан обидные слова, но Цокоцкий уже, похоже, привык к тому, что у того других нет. Продиктовав оперу свои данные, он подхватил чемодан и, ткнувшись в одну сторону, в другую, неожиданно оказался перед убитым. Перешагнуть через Балмасова он не решился, пошел в обратную сторону. Обойдя вокруг журнального столика, Цокоцкий вдруг споткнулся о складку ковра, но успел вовремя опереться о столик, чуть ли не упав на него грудью. В прихожую он вышел несколько церемонно, с высоко вскинутой головой, как бы желая подтвердить свое затронутое достоинство.

– Что-то я нигде не вижу папирос? – раздраженно спросил Убахтин. – Пепельница есть, а папирос нет.

– Балмасов не курил, – сказал Цокоцкий. – А пепельницу держал для гостей.

– Да-а-а? – удивился следователь. – Это хорошо. Курить – здоровью вредить. – Он хотел было еще что-то добавить, но, взглянув на труп, осекся – шутка оказалась не очень удачной.

– Вы мне позволите зайти на кухню выпить стакан воды? – спросил Цокоцкий.

– Даже два, – усмехнулся капитан.

– Спасибо.

Цокоцкий свернул в коридорчик, ведущий на кухню, взял на полке стакан, открыл холодильник, вынул початую бутылку минеральной воды, наполнил стакан и залпом выпил. И уже поставив бутылку снова в холодильник, вернув стакан на подвесную полку, уже направившись к выходу, он увидел, что все это время, высунув голову из-за поворота, за ним внимательно и улыбчиво наблюдает Убахтин.

– Вы боялись, что я унесу бутылку с собой? – спросил Цокоцкий.

– На визитке, которую вы оставили, есть телефон вашей конторы?

– Наша контора называется мебельной фабрикой.

– О ней я и спрашиваю.

– Есть. Там все есть.

– Я буду у вас сегодня. Хорошо, если бы все сотрудники оказались на месте.

– Все будут на своих местах, – заверил Цокоцкий уже из дверного провала.

* * *

А дальше все происходило достаточно скучно. Касатонова со слесарем молча сидели на диване, рядом пристроился Гордюхин, которому никакого дела в работе оперативной группы попросту не нашлось. Повертев в руках касатоновский фотоаппарат и не найдя ему ни одного кармана на кителе, он положил его на полку серванта. Плотноват был Гордюхин, и пора ему было уже сменить китель на более просторный, но участковый, видимо, еще не осознал перемены своего размера. Ежедневно втискиваясь в привычный китель, он, видимо, надеялся выглядеть моложе и стройнее.

Прибывший вместе с группой фотограф исправно щелкал громадным глазастым фотоаппаратом, как заметила Касатонова, тоже не жалея пленки. Пленка у него была казенной, и жалеть ее в самом деле не было никакого смысла. Он включил свет, так что под потолком вспыхнули шесть лампочек люстры, пошире раздвинул шторы, впуская в комнату солнце, даже гардины отбросил в сторону, и, конечно же, снимки у него должны были получиться куда лучше, чем у Гордюхина.

– Что отпечатки? – спросил Убахтин у эксперта, который все это время молча и сосредоточенно передвигался по квартире с какой-то пушистой кисточкой и коробочкой с порошком.

– Странно, Юрий Михайлович, очень странно... Ни единого отпечатка. Ни на дверных ручках, ни на посуде, ни на пепельнице. Понимаете, хозяин курил, хорошо так курил, пепла кругом полно...

– Балмасов не курил, – сказал Убахтин. – Это точно. Курили его гости. Для них и пепельница.

– Но все равно на ней нет ни единого отпечатка. Хозяин пил, это просматривается... А бутылки, даже початые, без отпечатков!

– А так бывает? – усмехнулся капитан.

– В жизни так не бывает. Только в смерти.

– Что в туалете?

– Чистота.

– На кухне?

– Все вымыто, все на местах. Как в гостиничном номере до заселения постояльца.

– Рюмки?

– Влажные. Смотрите, что получается. – Эксперт, молодой очкастый парень, прошел в угол. – Бар у него крутой, хотя качество исполнения невысокое. Может быть, его собственная мебельная фабрика и произвела на свет это сооружение. Здесь есть такое проволочное приспособление, которое позволяет рюмки хранить подвешенными вверх ногами, видите? Вот висят фужеры, вот крупные рюмки, вот еще для каких-то, видимо, особых напитков...

– Для коньяков, – подсказала Касатонова.

– Возможно. Так вот, крайние, ближайшие... Мокрые. Поскольку они были подвешены вверх ногами, за ножки, то влага на донышках за ночь высохнуть не успела. Пили здесь вчера вечером. И из маленьких рюмок, и из тех, что побольше... И пили, и закусывали.

– Что, на рюмках остатки закуски?

– Остатки закуски в мусорном ведре. На кухне.

– Чем закусывали?

– Красная рыба, сырокопченая колбаса, конфеты, маслины, лимоны, виноград...

– Какой-то женский набор, – пробормотал капитан.

– И по уборке чувствуется женская рука.

– Значит, в убийстве принимала участие баба, – подал голос Гордюхин. – Хотя я в этом сомневаюсь.

– А в чем ты не сомневаешься? – обернулся капитан к участковому.

– Мужик к нему заходил. Мужик. Отоварился в ближайшем магазине, принес все упакованное – рыба, маслины, колбаса... И посидели. Баба здесь ни при чем. Уж больно круто все проделано.

– Хорошо, – кивнул Убахтин. – Пусть так. Хотя у него в холодильнике как раз все упакованное – та же рыба, колбаса... Принимается. Посидели, поддали. Дальше?

– Что было дальше, кажется, даже я могу сказать, – неожиданно для себя проговорила Касатонова.

– Слушаю вас, милая дамочка.

– Я не дамочка, – Касатонова изумленно посмотрела на капитана. – Меня зовут Екатерина Сергеевна.

– Все равно слушаю.

– Посидели, поддали, – после легкой заминки продолжила Касатонова. – Потом гость отлучился в туалет, привел в боевую готовность свой пистолет, револьвер, наган... Не знаю, из чего он там стрелял. И, подойдя сзади к хозяину, который в это время прыгал по каналам телевидения, выстрелил в затылок. Пока хозяин в предсмертных судорогах колотился об пол, он привел стол в порядок.

– И? – капитан с интересом смотрел на Касатонову.

– И был таков.

– А за что его убили? Что вам подсказывает ваша женская логика? Ваша женская интуиция?

– Он был директором мебельной фабрики. Мне кажется, здесь копать надо, – Касатонова ловко ввернула криминальное словечко, и эта ее дерзость не осталась незамеченной.

– Копать? – весело удивился Убахтин. – Ну, что ж... Будем копать. С вашего позволения. Что с телефонами? – Он обернулся к технарю, который возился с определителем.

– Есть телефоны, – парень протянул капитану список снятых с определителя номеров.

– Ого! – воскликнул капитан. – Напряженная жизнь была у Балмасова. Четырнадцать звонков за вечер.

– Может, за весь день? – уточнила Касатонова.

– Так ведь тут же и время указано.

– Позвольте взглянуть?

– Зачем? – удивился Убахтин.

– Любопытно.

– Есть мысль?

– Есть.

– Ну, что ж... Взгляните. – Он протянул листок Касатоновой, остановился рядом и не сводил с женщины глаз, будто по выражению лица хотел определить, что за мысль возникла в этой головке за сверкающими очками, за изумленными глазами и светлыми волосенками. Но Касатонова была совершенно невозмутима – она пробежала взглядом по столбцу цифр и вернула листок капитану.

– Это все телефоны или только те, которые удалось определить?

– Все, – ответил эксперт. – Там, где телефон не определен, стоит прочерк.

– Вы удовлетворены? – спросил Убахтин.

– Да.

– Ваша мысль подтвердилась?

– Скажем так... Укрепилась.

– Поделитесь?

– Пока воздержусь.

– Но когда мысль созреет, вы обязательно со мной поделитесь, да? – Убахтин смотрел на Касатонову цепко, настойчиво, исподлобья.

– Обязательно.

– Ну и хорошо, – уже с некоторым равнодушием произнес капитан, и даже по его интонации нельзя было понять – то ли ему действительно важно было знать, о чем подумала эта дамочка, то ли он просто забавлялся. А может, приставал?

– Уж коли у нас с вами установился прочный деловой контакт, – Касатонова воспользовалась паузой и заговорила снова, – то, может быть, вы позволите мне сходить в туалет? Второй час сидим... Я, конечно, извиняюсь.

– Саша, – обернулся капитан к эксперту, который все еще бродил по квартире со своей пушистой кисточкой, напоминающей беличий хвостик, – ты уже был в туалете?

– Да, все в порядке. Там такая же чистота, как и везде.

– Не возражаю, – чуть заметно поклонился Убахтин.

– Спасибо. – И Касатонова, выйдя из комнаты, свернула в коридор, который вел на кухню. Войдя в туалет и заперев за собой дверь, она осмотрелась. Туалет был совмещен с ванной. Когда-то здесь была стенка, но ее убрали. Нынче так поступают многие. Вдруг обнаружилось, что раздельный туалет не такое уж великое благо, как когда-то казалось. При перенаселенной квартире, в коммуналке – да, это необходимо. Но если в квартире живут двое, трое, даже четверо, в подобном разделении нет никакого смысла. А польза есть – когда убирается разделяющая стенка, ванная вдруг становится не просто большой, а почти громадной, в ней есть место, чтобы потянуться, развести руки в стороны, можно втиснуть шкаф для стопки полотенец, поставить стиральную машину, повесить на стенку громадное зеркало.

Балмасов так и поступил.

В образовавшемся простенке были установлены стеклянные полки со всевозможными флакончиками, видимо, любил он при жизни запахи, кремы, одеколоны и прочие парфюмерные подробности. Взглянув на себя в большое, в полстены, зеркало, Касатонова, в общем, осталась довольна. Прическа, конечно, была слегка всклокочена, но это придавало ей вид молодой и даже слегка взбалмошный. Теперь она понимала, почему капитан так послушно откликался на ее просьбы, явно выходящие за пределы прав понятой.

Но как ни всматривалась Касатонова, как ни разглядывала ванную, ничто не привлекло ее внимания. Она была разочарована. Все-таки оставалась надежда увидеть здесь хоть что-нибудь, говорящее о хозяине, о его образе жизни, о том, что же все-таки произошло вечером, когда она стояла на балконе, наслаждаясь сигаретой и дождем, шуршащим по пластмассовому навесу.

В последней надежде, прежде чем выйти, она заглянула в унитаз, в самое-самое его нутро, куда и заглядывать-то неприлично. И тут ее поджидала маленькая неожиданность – в кружочке воды плавало нечто совершенно неприметное, коричневое, корявенькое. Касатонова не была брезгливой. Жизнь, которую она прожила на севере, на Сахалине, на каком-то химическом комбинате, надежно избавила ее от этого недостатка или достоинства – пусть каждый понимает, как ему угодно. Наклонившись к самому унитазу, она убедилась, что это было совсем не то, что подумал эксперт, если он, конечно, нашел в себе силы заглянуть в это срамное место. Взяв из стакана зубную щетку, она теперь вряд ли понадобится хозяину, Касатонова бестрепетно подцепила ею это нечто плавающее. И, поднеся поближе к свету, убедилась – окурок. Остаток от тоненькой коричневой сигаретки – нынче в продаже появились и такие, дороговатые они, правда. Это был не обломок сигареты, а именно окурок сантиметра два длиной. То есть сигарету кто-то курил достаточно долго и неторопливо. А бросили окурок в унитаз совсем недавно, не раньше вчерашнего вечера, потому что если бы он был брошен давно, то, намокнув, пропитавшись водой, стал бы тяжелым, и его смыло бы водой при первом же...

В общем, понятно.

И Касатоновой открылось – вчера кто-то сгреб со стола, из пепельницы, с тарелок все легкое, бумажное и, сбросив в унитаз, спустил воду. Но как и всегда бывает в таких случаях, какая-нибудь мелкая бумажка, тот же окурок, не смывается потоком воды и остается плавать на поверхности.

Значит, вечерняя уборка все-таки была.

Значит, долгая неторопливая беседа с гостем тоже состоялась.

Вполне возможно, что и предварительная договоренность была... По телефону, номер которого остался на определителе и теперь записан на бумажке, спрятанной в кармане капитана Убахтина.

– Ну и фамилия – Убахтин! – пробормотала Касатонова. Оторвав от рулона кусочек туалетной бумаги, она завернула в него окурок и сунула в карман халата. Зачем? Наверно, она и сама не смогла бы ответить. Но только пришло вдруг ощущение, что ее обязанности понятой на этом не закончатся, и кто знает, кто знает, может быть, она перестанет быть безгласным свидетелем, который все увидит, все услышит, а потом, так и не проронив ни единого звука, подпишет бумажки, которые подсунет все тот же Убахтин.

Кто знает....

Взглянув еще раз на себя в зеркало, Касатонова резко крутнула головой, взбадривая прическу, да так и не прикоснувшись к волосам руками, вышла из туалетной. Встретившись с насмешливым убахтинским взглядом, она прочла вопрос в его глазах: «Ну как, все в порядке?»

И ответила:

– Да, все в порядке.

Оглядев комнату, Касатонова убедилась, что за время ее отсутствия ничего не изменилось. Фотограф, сделав свое дело, скучал у телевизора, эксперт с беличьим хвостом посрамленно оглядывал комнату – что бы еще посыпать порошком, где бы еще поискать отпечатки пальцев, слесарь тихо спал, откинувшись на мягкую спинку дивана, капитан Убахтин быстро писал протокол. А что писать-то? Поиски следов закончились безрезультатно, разве что телефонные номера...

И тут взгляд Касатоновой остановился на собственном фотоаппарате, который часа два назад участковый положил на полку. За это время о нем все благополучно забыли, и Касатонова, воспользовавшись тем, что Гордюхин в очередной раз вышел на кухню выпить воды, сунула свою мыльницу в безразмерный карман халата. Откровенно говоря, халат был ей великоват – сын подарил, поскольку ему самому этот халат был явно мал.

Дальше все происходило быстро, скорбно и почти без слов. Вызванные капитаном санитары погрузили труп на носилки и, покряхтывая, вынесли к машине. Убахтин растолкал слесаря и дал ему подписать протокол, поставила свою подпись и Касатонова. Потом Гордюхин, капитан и слесарь поставили дверь на место, кое-как закрепили, приклеили бумажку с печатью, и Касатонова с чувством исполненного долга направилась на свой пятый этаж.

– Как вам понравилось быть понятой? – спросил Убахтин, когда она поднялась на несколько ступенек.

– Восторг!

– Когда-нибудь я опять приглашу вас в качестве понятой.

– Интере-е-есно! Чем же это я привлекла ваше внимание?

– У вас активное отношение к происходящему. Обычно понятые скучают, обсуждают телевизионные новости, спрашивают, когда им можно уходить, нельзя ли протокол подписать заранее... И так далее. Можно вопрос на засыпку?

– Люблю вопросы на засыпку.

– Что вас интересовало в списке телефонов? Может быть, какой-то номер вам знаком?

– Нет, моя мысль глубже. Адреса всех этих телефонов, их хозяев вы установите без труда. Надеюсь, это принесет пользу, и вы найдете убийцу. А если не найдете – обращайтесь. Николай Степанович, – она кивнула в сторону участкового, – знает, как меня найти.

– Вас-то мы найдем, нам бы преступника найти.

– Ищущий да обрящет! – Подняв руку, Касатонова поприветствовала всех, попрощалась и заторопилась по лестнице вверх, пока Гордюхин не вспомнил про ее мыльницу.

* * *

Снимки вышли на удивление удачными. Касатонова получила их уже на следующий день и, прибежав домой, едва сбросив туфли, тут же уселась к столу рассматривать цветные глянцевитые открытки. Видимо, Гордюхин кое-что понимал в фотографии – все кадры грамотно выстроены, в каждом было нечто главное, каждый нес информацию о случившемся. Нет, он не зря щелкал так часто – ни одного повторяющегося кадра Касатонова не обнаружила. Даже похожие снимки все-таки были различны – то, что отсутствовало в одном, обязательно было на первом плане во втором.

И она снова как бы перенеслась в квартиру незадачливого соседа, который пытался отгородиться от всех опасностей жизни стальной дверью, а был убит, скорее всего, своим же человеком, которого сам впустил в дом, с которым и провел последний вечер своей жизни. А после убийства тот спокойно и деловито, перешагивая через остывающий труп хозяина, занялся тщательной и неторопливой уборкой, уничтожением собственных следов – отпечатки пальцев, окурки в пепельнице, рюмки на столе, посуда на кухне.

– А я в это время стояла на балконе и слушала дождь, – неожиданно для себя проговорила Касатонова вслух и, оторвавшись от снимков, уставилась в стену. – И ничто во мне не вздрогнуло, никакой голос не прозвучал, не сообщил о кошмарных событиях, происходящих на два этажа ниже. А говорят, цветы вскрикивают, когда входит в комнату нехороший человек, который обрывает листья, бросает окурки в горшок, сливает туда остатки вина или пива. Говорят, куриные яйца вскрикивают, когда в соседней комнате жарят яичницу. Значит, те, на сковородке, посылают сигналы бедствия, а эти, в уютном лукошке, их сигналы воспринимают и тоже орут от ужаса. А во мне ничего не заорало, ничего даже не пискнуло... А может быть, что-то визжало, но я не услышала?

Надо же, спасался за стальной дверью, обшитой искусственной кожей... А запор-то оказался дурацкий – полупьяный слесарь сковырнул эту тяжеленную дверь обычной фомкой без видимых усилий, без всякой подготовки, заранее уверенный, что все у него получится.

А мы-то все прячемся, а мы-то все возводим вокруг себя какие-то, как нам кажется, непробиваемые, непроницаемые, непроникаемые стены! Оставаясь при этом совершенно беззащитными. Нам почему-то кажется, что опасность придет именно с той стороны, откуда мы ее ждем, когда ждем, и заключаться эта опасность будет в том, в чем мы предполагаем. Боимся воды, а гибнем в огне, опасаемся собак, но проваливаемся в пропасть, стараемся не летать на самолетах и гибнем от пули. Сооружаем стальную дверь с огнеупорными прокладками и сами же эту дверь открываем, чтобы впустить в дом убийцу!

Глупые, глупые, глупые люди!

А сколько самомнения!

В космос они, вишь ли, устремились! Здесь, на земле, они, вишь ли, во всем разобрались, все переделали, всему дали свои названия, нашли каждому предмету свое место.

– Ха! – сказала, не рассмеялась, а именно сказала Касатонова и снова принялась перебирать снимки. Их оказалось около двух десятков, и все они получились четкими, резкими. Вот несчастный Балмасов с простреленной головой, и черноватая струя крови, уже застывшей крови, впиталась в ковер, добавив к его узорам еще один виток. Крови было немного, впрочем, Касатонова не знала, сколько ее в таких случаях должно быть, и на эту подробность не обратила внимания. Это была забота экспертов, и пусть они проводят баллистические свои заковыристые экспертизы и уточняют, каким путем шла пуля, куда вошла и где вышла.

Вот бликующая поверхность журнального столика, в которой отражается золотистая зажигалка, узкий просвет между шторами, затянутый гардинным полотном, барная стойка с подвешенными рюмками и фужерами, вот этот же кадр, но гораздо крупнее, и если присмотреться, то можно увидеть в крайней рюмке повисшую на краю капельку воды, надо же, не успела высохнуть.

– А почему она не высохла? – задала себе вопрос Касатонова и тут же ответила: – А потому она не высохла, что была холодная, дождливая ночь, воздух влажный, а рюмка вымыта достаточно поздно, уже ближе к полуночи... К полуночи? – переспросила она себя и тут же мысленно унеслась во вчерашний вечер, когда она, стоя на балконе, зябко куталась в старый растянутый свитер, который за ненадобностью опять же спихнул ей любимый сыночек.

Это она умела, этим она обладала – переноситься в прошлое, на сутки, на двое, на неделю и вспоминать слова, прозвучавшие в воздухе, лица, мелькнувшие перед ней, какие выражения были на этих лицах, каким таким смыслом были наполнены взгляды...

Она вспомнила – смех под грибками в детском саду, постепенно гаснущие окна, проносящиеся по шоссе машины со смазанными дождем фарами, а потом... Потом был хлопок двери, и из-под навеса быстрым легким шагом вышла женщина... Да, вышла женщина в светлом плаще и под темным зонтиком. Впрочем, в таких условиях почти каждый зонтик может показаться темным – синий, зеленый, красный, коричневый. И пошла эта женщина не налево к автобусной остановке, а направо. Да, она свернула направо. Туда, где идти не совсем удобно, где нет остановки, а выщербленный асфальт наверняка в это время залит водой. А в просвете между домами была видна машина, стоящая машина с включенными габаритными огнями. Они так слабенько отражались в мокром асфальте, создавая картину печальную, но приятную.

Итак, повторим, мысленно приказала себе Касатонова. Хлопнула дверь подъезда, сильно хлопнула, там новую пружину недавно поставили. Жильцы уже знали о коварстве этой пружины и всегда дверь придерживали, потому что хлопок был неприятен по звуку, а кроме того, неосторожного человека дверь могла попросту поддать, может, и не больно, но неожиданно и потому тоже неприятно. Жильцы очень быстро привыкли к этой двери и всегда придерживали. А тут хлопок был достаточно сильный, дверь женщина не придержала.

Вывод?

Она была гостьей в доме, здесь не жила. А если и бывала, то не часто, к своему следующему приходу успевала забыть подлый характер входной двери и опять получала шлепок под зад.

Так, хлопнула дверь.

Потом шуршащий хлопок зонта.

Потом она показалась на свету, вышла из-под навеса и пошла не налево. Она пошла направо. Хотя ей удобнее было бы пойти налево – и асфальт в порядке, и автобусная остановка у самого дома, и ветки деревьев, которые немного, но все-таки спасают от потоков дождя. А направо разбитый асфальт, в котором лужи... В такую погоду их глубина достаточна для того, чтобы туфли наполнились водой.

Но женщину это не смутило.

Может быть, она просто не знала, куда идет?

Нет, знала, потому что ни секунды не сомневалась, куда ей свернуть. В новом месте человек обязательно замнется, посмотрит в одну сторону, в другую, подождет – не появится ли жилец, который подскажет, посоветует... Нет, никаких колебаний у женщины не было. Она раскрыла зонтик и легкой походкой, не бегом, нет, быстрым шагом свернула направо.

А чего ей там делать-то?

Нечего ей там делать. Все равно придется свернуть еще раз направо и еще раз, чтобы все-таки выйти к автобусной остановке. Время-то позднее, да и погода не для прогулок, чтобы идти целый автобусный пролет.

Хотя нет, все правильно... Там же стояла машина с зажженными подфарниками. Ждал ли ее там кто-нибудь? Может быть. А почему ждал? Почему вместе с ней не вошел в дом? Касатонова стояла на балконе достаточно долго, около часа. Да, она продрогла, вошла в квартиру, взяла свитер, снова вышла на балкон, баночка из-под каких-то консервов чуть ли не доверху была полна окурков. Чтобы столько окурков... Это больше часа. И все это время кто-то ее ждал?

Вряд ли.

Скорее всего, никто ее не ждал. Машина стояла пустая. Никто не будет женщину ждать так долго в машине под дождем. Мужик проедет двести метров и зайдет в кафешку, выпьет кофе, пива, посидит в тепле, выкурит сигаретку, перебросится словом... Нет, он не будет ждать ее так долго. Если в этом нет какого-то злого умысла, – подвела итог своим рассуждениям Касатонова.

И в этот момент зазвонил телефон.

– Слушаю! – сказала она.

Звонил Гордюхин.

– Екатерина Сергеевна? Здравствуйте. Гордюхин моя фамилия. Участковым работаю.

– До сих пор?

– Пока терпят... Я вот чего... Мы тут снова были на месте преступления, снова осматривали, искали.

– Нашли?

– Честно говоря, результат тот же... Кто-то очень хорошо поработал до нас. Кстати... Вашего фотоаппарата я там тоже не нашел. Когда мы уходили, он оставался на полке.

– Может, слесарь спер?

– Да не должен, он вроде ничего мужик.

– Потому и спер, – с преувеличенной уверенностью сказала Касатонова. – Когда будете у него обыск проводить, я согласна быть понятой. У меня хороший опыт.

– Признавайтесь – прихватили свой фотоаппарат?

– Не оставлять же мне его в квартире, залитой кровью невинной жертвы.

– А я уж было забеспокоился, – Гордюхин облегченно перевел дух. – Вроде взял, а не вернул. Ладно, обошлось и хорошо.

– Эти снимки вам вряд ли понадобятся? – Касатонова придала своему голосу сложную интонацию, нечто между вопросом и утверждением, но Гордюхин ответил легко, не задумываясь.

– Да, эксперт был со своим сверхмощным аппаратом. Думаю, он сумел ухватить больше подробностей, чем ваша мыльница. Я ведь и снимал только потому, что не был уверен, что они с фотографом приедут. А раз прибыли в полном комплекте, то все и уладилось. Как впечатления? Вы ведь впервые исполняли обязанности понятой?

– Крутовато для первого раза, но ничего... Спала нормально. Уже есть успехи?

– Какие успехи, – безнадежно проговорил Гордюхин, и Касатонова, кажется, даже увидела, как он, сидя в своем кабинете, махнул рукой. – Следов никаких, зацепок нет, сам никто с повинной не пришел. Остается одно – искать, как говорится, умозрительно – не было ли врагов, не угрожал ли кто, не пытался ли совершить убийство до этого случая... Ну, и так далее. Среди своих искать надо – знакомые, приятели, соратники, сотрудники.

– Женщины, – подсказала Касатонова.

– Вы имеете в виду образцовую уборку? Вряд ли... У женщин, как мне кажется, другой способ сведения счетов. И потом, тут не месть, тут другое...

– Передел собственности?

– Что-то в этом роде. На фабрике надо искать концы.

– То есть заказное убийство?

– Екатерина Сергеевна, – усмехнулся Гордюхин, – где вы набрались таких слов? Как вам удается произносить их столь легко и непосредственно? Вы побыли два часа понятой, а кажется, всю жизнь проработали в уголовном розыске.

– А знаете, Николай Степанович, если неделю посидеть у телевизора и посмотреть криминальную хронику... И все. Этого вполне достаточно. А ведь есть еще последние известия, репортажи из мест заключения, интервью со следователями, документальные фильмы, художественные сериалы, если, конечно, их можно назвать художественными... Кто-то настойчиво и целеустремленно готовит народонаселение России к криминальной жизни... Вам не кажется?

– Я уверен, что народонаселение России к этой криминальной жизни давно подготовлено и, кажется, даже забыло, что бывает жизнь другая – спокойная, доверчивая, благожелательная... Хотите цифру, Екатерина Сергеевна?

– Хочу! – быстро сказала Касатонова.

– За последние десять лет, за годы демократии, свободы и счастливых преобразований, десять миллионов человек получили тюремный опыт. Прибавьте сюда еще столько же их детей, жен, мужей, родственников, и вы получите почти все сто пятьдесят миллионов. А вы говорите, идет подготовка... Подготовка закончена.

– А что же дальше?

– Загляните как-нибудь... Я слышал, вы вроде как бы на пенсию решили выйти, а? У вас теперь много времени?

Не понравились Касатоновой последние слова участкового, не понравились. Что-то в них цепляло ее самолюбие, достоинство или же просто нарушало мнение о самой себе. Она не сразу поняла, в чем дело, но, помолчав, догадалась – не надо бы ему произносить слово «пенсия», не надо бы. Она еще не привыкла к этому своему положению, звание пенсионерки если и не огорчало ее так уж сильно, то как бы опускало на землю, ставило на место. Так примерно прозвучали для нее невинные слова Гордюхина. Он тоже понял свою промашку и тут же попытался исправить положение, причем неплохую попытку сделал, Касатонова не могла не отдать ему должное.

– А вы случаем не танцевали в балете? – спросил он, воспользовавшись затянувшимся молчанием.

– С чего это вы взяли? – изумилась Касатонова.

– Там, говорят, в тридцать лет на пенсию выходят... Ведь вам не больше? – наивно спросил он.

– Ну вы даете, Николай Степанович! – не могла не восхититься Касатонова столь неуклюжим, но все равно приятным комплиментом. – Как такое в голову могло прийти!

– Ах, да! – спохватился участковый, почувствовав, что прощен. – Сейчас же везде на пенсию стараются выпихнуть даже раньше времени, задолго до достижения пенсионного возраста! Видимо, в балете тот же процесс пошел, как выражался один краснобай.

– Спасибо, Николай Степанович! Я вам этого не забуду. Скажите, а вот вы снова были в квартире несчастного Балмасова... И что же, на этот раз вам понятые не понадобились?

– Видите ли, Екатерина Сергеевна, дело в том, что именно первый осмотр места происшествия важно закрепить юридически, застолбить само событие и главные подробности, обстоятельства. А уж потом, когда возбуждено уголовное дело, когда началось следствие, понятые уже не столь необходимы. Не может ведь следователь приставить по два понятых к каждому оперу... Все должно быть в границах разумного. Значит, заглянете, Екатерина Сергеевна?

– Обязательно.

– Кстати, вам привет от следователя.

– Напомните его фамилию... У него такая забавная фамилия, что с первого раза запомнить невозможно.

– Убахтин. Капитан Убахтин. Юрий Михайлович. Думаю, вам он даже позволит называть себя Юрой. Будет даже счастлив. Он напомнил мне, что у вас во время осмотра места происшествия мелькнула какая-то мыслишка, и вы обещали поделиться с ним этой мыслишкой.

– Вообще-то они у меня постоянно мелькают, – передернула плечами Касатонова, но была благодарна Гордюхину за это напоминание – речь шла о телефонных номерах, с которых звонили Балмасову в последний день его жизни. – С одним условием.

– Записываю.

– Он покажет мне список телефонов, которые эксперт увидел на определителе.

– Екатерина Сергеевна! – вскричал участковый почти в ужасе. – Уж не хотите ли вы подключиться к следствию?!

– Знаете, Николай Степанович... Мыслишка-то действительно есть.

Гордюхин только внешне был тяжеловат, неуклюж и как бы слегка туповат. Но только внешне. Касатонова допускала, что этот облик он сам же и придумал – таким ему легче было исполнять свои обязанности. Люди не видели в нем опасности и гораздо охотнее, подробнее отвечали на вопросы. А если бы он был цепким, проницательным, хватался бы за каждое неосторожное слово, взгляд, жест... О, встретившись с таким человеком, лучше сразу замолчать и навсегда забыть все, что видел, слышал, все, что знаешь и о чем только догадываешься.

– Значит так, Екатерина Сергеевна, – сказал Гордюхин рассудительно. – Я сейчас у себя. Вы знаете, где я обитаю в рабочее время. Жду немедленно. Не уйду, пока вас не дождусь.

– На чашку кофе я могу надеяться?

– Можете. И еще у меня пряники есть.

– Уговорили, Николай Степанович. – И Касатонова положила трубку, неожиданно остро почувствовав, что разговор затянулся, что в их словах, и так достаточно бестолковых, появились какие-то посторонние мысли, догадки, намеки. Все это уводило в сторону, заставляло ковыряться в этой словесной шелухе, искать смысл, напрягаться. Она предпочитала разговоры короткие, четкие, может быть, даже жестковатые. К этому ее приучило издательство – там телефон был параллельный, один номер на несколько отделов, и стоило чуть затянуть разговор, как в дверь начинали заглядывать редакторы и делать страшные глаза – поторопись, дескать, сколько можно болтать?!

Зазвонил телефон.

– Да!

– Жива? – Это был сын.

– Местами.

– Жизнь распахивается всеми своими красками? Звуками? Запахами?

– Пока еще не всеми. Леша, я тороплюсь.

– Я слышал, в твоем доме что-то случилось... По телевидению передавали.

– Соседа убили. На третьем этаже. Как раз подо мной. Чуть наискосок.

– Насмерть?

– Выстрел в затылок.

– Нашли?

– Ищут.

– Он же это... Владелец какой-то фабрики?

– Мебельной, – нетерпеливо и кратко отвечала Касатонова, стремясь побыстрее закончить разговор. Почему-то ей хотелось попасть к участковому, его приглашение встряхнуло ее, вывело из какого-то оцепенения.

– Передел собственности?

– Похоже на то. Я видела все это, Леша... Меня туда затащили в качестве понятой.

– Да-а-а?! – восторженно протянул Алексей. – Ну ты даешь! Ну ты круто начала новую жизнь. А это... Тебе не угрожали?

– Леша! Подъезжай, поговорим. Хорошо?

– Заметано. Я позвоню. Лады?

– Лады. – И Касатонова положила трубку.

Опасаясь, что телефон снова зазвонит, она быстро оделась, протерла очки замшевым лоскутком, встряхнула головой, придавая волосам некий ей одной понятный порядок, и выскочила из квартиры, захлопнув за собой дверь. Спустившись на первый этаж, она мимоходом заглянула в почтовый ящик, убедилась, что он пуст, вышла на порог и остановилась, ослепленная ярким солнцем. А дальше произошло то, чего она и сама не могла себе объяснить, – вместо того, чтобы свернуть влево и по сухому теплому асфальту пройти к участковому, она свернула направо и пошла по сырой, разбитой, еще не просохшей дорожке к тому месту, где позапрошлой ночью стояла машина с зажженными габаритными огнями.

Ученые утверждают – если человек взял в руки совершенно незнакомую книгу, которую он никогда не читал и даже не видел, так вот, если он взял в руки эту книгу и просто пролистнул ее, не вчитываясь ни в единое слово, то вся она до последней опечатки уже в нем. И во всех своих дальнейших суждениях он, сам того не замечая, будет уже как-то соотноситься с этой книгой, с теми сведениями, которые в ней изложены. Поэтому есть смысл, несмотря ни на что, книги все-таки покупать и ставить их на полку, даже не читая. Достаточно, если вы с этой книгой десять минут посидите на диване и полистаете, не будет никакой беды, если прочтете какую-нибудь строку, абзац или даже страницу. И хотя вы не сможете ничего сказать о ее содержании – пусть это вас не огорчает: вся книга уже в вашем подсознании.

Вот так же и Касатонова.

Ночной хлопок раскрываемого зонтика под навесом вдруг вверг ее в какой-то поток, в водоворот событий, в котором она барахталась, ничего не понимая, но в то же время всеми силами стараясь в этом водовороте удержаться. Она не могла внятно изложить свой интерес к происходящему, но даже разрозненные впечатления, полученные за последние несколько дней, где-то в ней уже слепились в смутную картину случившегося, и теперь все ее усилия были направлены на то, чтобы эту картину как-то проявить, увидеть ясно и здраво.

Разметавшийся на полу труп Балмасова с дырой в затылке, из которой все еще сочилась кровь, телевизионный пульт, зажатый в его мертвой, серой уже руке, полупьяный, улыбающийся какой-то неживой улыбкой слесарь, который играючи выставляет из проема стальную дверь вместе с рамой, – чем не символ нашей беззащитности? Чем не символ тщетности человеческих усилий спастись и защититься от обстоятельств, сооруженных вокруг нас высшими силами?

Все это в сознании Касатоновой каким-то необъяснимым образом соединилось с самыми невинными, даже возвышенными, впечатлениями того дождливого вечера, когда разноцветные окна домов отражались в мокром асфальте, из влажных кустов слышался молодой смех, а женщина в светлом плаще и под темным зонтиком легкой походкой устремилась за темный угол дома, к дороге, где ее поджидала машина с зажженными габаритными огнями. И даже тургеневская строка из наугад раскрытой книги – «как хороши, как свежи были розы»...

«У убийц, наверно, всегда легкая походка», – мелькнула вдруг мысль случайная и неожиданная. Касатонова даже глаза закрыла, озадаченная этим неизвестно откуда пришедшим озарением.

Стоял солнечный полдень, асфальт был сух и сер, мимо проносились машины, обдавая ее горячими волнами воздуха, в ста метрах на автобусной остановке толпились люди, а здесь на повороте не было ни души. И именно это вроде бы незначительное обстоятельство вдруг пронзило Касатонову после того, как какой-то лихач, проносясь мимо, выругал ее длинным нахальным гудком – дескать, какого черта здесь стоишь?!

– Действительно, – пробормотала Касатонова. – Мне здесь совершенно нечего делать. Машины несутся как угорелые, визжат, пытаясь вписаться в поворот, тормозят. Но в таком случае, почему именно здесь стояла та злополучная машина в тот злополучный вечер? Почему она стояла именно здесь, если в пятидесяти метрах специально расширили асфальтовое покрытие, чтобы можно было оставить машину без риска, что какой-нибудь самосвал царапнет ее своими дурными колесами?

Касатонова осмотрелась внимательнее.

Прямо перед ней была канализационная решетка для стока дождевой воды, для весенних потоков, для подтаявшего снега. Касатонова курила и, как каждый курильщик, обладала некими привычками, слабостями, даже хитростями курильщика. Поднявшись на бордюрный камень, она внимательно посмотрела себе под ноги. Сделала вдоль дороги шаг, еще один, немного прошлась и нашла, наконец нашла то место, где стояла машина. А место ей указали несколько уже слегка подсохших на сильном жарком солнце окурков. Да, в ту ночь они были размокшими, каплями дождя их даже вдавило в землю, но теперь они просохли, окрепли настолько, что их можно было взять в руки, не опасаясь, что они расползутся. И вздох облегчения вырвался из касатоновской груди – окурки были короткими, выкуренными до самого фильтра. Но что больше всего ее обрадовало – они были коричневыми. Более того, взглянув на них внимательнее, да с близкого расстояния, да при ярком солнце, она увидела на них вполне различимую темную губную помаду.

Касатонова даже понюхала один из окурков, но нет, кроме тяжкого духа пепельницы ничего не различила. Всего она нашла пять окурков, возможно, их было больше, но не исключено, что некоторые из них, выброшенные из машины, упали на асфальт, и их попросту смыло дождевой водой вот в этот самый канализационный люк. Люди здесь бывали редко, и они не успели еще забить чугунную решетку отходами своей бестолковой жизни – целлофановыми пакетами, раздавленными пластмассовыми бутылками, битым стеклом и прочей дрянью, которой обычно забиты все подобные решетки.

– Интересно, – протянула Касатонова вслух обычное свое словечко, не один раз доводившее до бешенства едва ли не всех начальников, с которыми ей пришлось работать, пока не вышла наконец на вполне заслуженную пенсию. – Интере-е-есно, – повторила она еще протяжнее, но на этот раз в ее голосе прозвучало уже нечто угрожающее.

* * *

Гордюхин подготовился к встрече гостьи куда более основательно, чем можно было ожидать. Так участковые понятых не встречают, не чествуют. Место ему выделили не самое лучшее, но неплохое – однокомнатная квартира на первом этаже, с маленькой кухней и подтекающим унитазом, к тому же окна выходили на грохочущий машинами проспект. Но все-таки это была однокомнатная квартира, и Гордюхин обосновался в ней всерьез и надолго.

Едва войдя в прихожую, Касатонова издали увидела в комнате накрытый стол.

– Интересно, – протянула она по привычке, разглядывая развешанные инструкции, положения, плакаты. На окне висела штора, служебный стол был накрыт клеенкой, вполне домашней клеенкой, с цветочками и ягодками. На столе стоял чайник, две чашки, тарелка с черными пряниками и даже несколько конфет, судя по их обнаженному виду, из какого-то шоколадного набора.

– А в холодильнике шампанское, – добавил Гордюхин, заметив, что гостья закончила осмотр помещения.

– Вы всех понятых так встречаете?

– Только избранных.

– Избранные – это какие? Чем они лучше всех прочих? Отношением к делу? Образованием? Внешними данными?

– Всего понемножку, Екатерина Сергеевна, всего понемножку. Присаживайтесь. Чай? Кофе?

– Чай.

– Мне казалось, что вы пьете кофе.

– Кофе я пью дома. Это целый процесс. Поджарить зерна, смолоть, засыпать в холодную воду... Ну и так далее. Приходите, угощу.

– Приду, – кивнул Гордюхин. – Обязательно приду.

– Какие новости на нашем фронте? – Касатонова сама положила в чашку пакетик с чаем, залила его кипятком, бросила два кубика сахара и, взяв из тарелки пряник, разломила пополам. – Хорошие пряники, – похвалила она.

– Чем?

– Съедобные. Обычно пряники подают, когда они уже окаменели. А эти ничего, свежие.

– Полчаса назад купил.

– Так что говорит капитан Убахтин?

– Склоняется к версии о переделе собственности. Балмасов, видимо, был хорошо знаком с убийцей. Сам впустил его в дом, угостил виски.

– Я этого не подписывала!

– Во время второго осмотра, вчера... Свинтили крышку с початой бутылки. На крышке капельки виски, на горлышке тоже.

– А отпечатки?

– Никаких. Даже самого Балмасова. Это вам о чем-то говорит?

– Говорит, – кивнула Касатонова. – Если с бутылки стерты отпечатки, значит, ее держал в руках убийца, значит, не только хозяин, но и гость разливал виски. Значит, сидели долго, курили, беседовали.

– А почему вы решили, что курили? – спросил Гордюхин.

– На пепельнице есть отпечатки пальцев? – спросила Касатонова.

– Нет.

– Балмасовских тоже нет?

– Никаких.

– Вот и доказательство. К тому же на столе зажигалка... Значит, за столом был хоть один курящий.

– Зажигалка? – удивился Гордюхин. – На столе?

– А вы не помните?

– Что-то было... Убахтин послал на фабрику ревизию – проверить финансовое состояние, установить деловых партнеров, поставщиков, оптовиков... Ну, и так далее. Среди них должен засветиться человек, которому выгодно убрать Балмасова.

Касатонова, не торопясь, откусывала маленькими кусочками пряник, прихлебывала чай, изумленно смотрела сквозь очки на Гордюхина, поражаясь его знаниям, опыту, проницательности.

– Вы так смотрите на меня, будто вам не нравятся пряники, – сказал Гордюхин.

– Пряники мне как раз нравятся, я даже подумываю, не прихватить ли мне с собой два-три.

– Сколько угодно! – обрадовался Гордюхин.

– Спасибо. Вот вы только что перечислили людей, которым может быть выгодна смерть Балмасова. Все это посторонние люди, они всего лишь партнеры... Но ведь убийца может оказаться среди его сотрудников, вам не кажется?

Зазвенел телефон, Гордюхин поднял трубку, долго кому-то что-то втолковывал, раздражался, начинал заново и наконец, закончив разговор, положил трубку. Касатонова, занятая своими мыслями, не слышала ни единого слова, но, когда Гордюхин вышел на кухню, она увидела, все-таки увидела хитрая баба, как, возвращаясь, он мимоходом взглянул на себя в маленькое зеркало, прикрепленное к стене в прихожей, поправил волосы, подвигал плечами, расправляя на себе китель. А что его расправлять, тесноват был китель для гордюхинского тела, явно тесноват.

– Так на чем мы остановились? – спросил он.

– Я осмелилась предположить, что убийца может обнаружиться и среди ближайших сотрудников Балмасова.

– Вполне может, – легко согласился Гордюхин. – И эта версия отрабатывается, и эту возможность Убахтин предусмотрел.

– А еще не исключена личная неприязнь, – Касатонова осторожно подводила Гордюхина к своей версии.

– Екатерина Сергеевна... – Гордюхин помялся. – Я вижу, пряники понравились настолько, что с собой вы уже ничего унести не сможете... Но у меня есть еще одна упаковочка... Если позволите, я вам ее подарю.

– Ни в коем случае! Вы здесь умрете с голоду!

– А когда я приду к вам в гости, а я приду в гости очень скоро... Вы и отдаритесь. Принимается?

– С одним условием!

– Заранее согласен.

– Вы не будете отметать версию личных взаимоотношений Балмасова со своим окружением.

– Ни в коем случае! Прямо сейчас я отправляюсь на балмасовскую фабрику, чтобы разнести вот эти повестки, – Гордюхин выхватил из кармана пачку повесток и помахал ею в воздухе. – Я разнесу эти повестки, хотя знал бы кто, как мне не хочется туда ехать! Убахтин попросил по-дружески, я согласился... Если б мы с ним не выпили вот за этим столом по сто грамм, если бы потом не добавили еще по сто... Я бы не дрогнул. А так – дрогнул.

– Но ведь повестки можно и почтой доставить... – неуверенно проговорила Касатонова.

– Можно. Но! Во-первых, на это уйдет неделя, а во-вторых, придет по этой повестке только тот, кто захочет прийти. А кто не пожелает – не придет. Скажет – не получал. Скажет – не прочитал. Скажет – не осознал. Скажет, подумал, что пришел счет за газ, за воду, за электричество!

– Надо же, – протянула Касатонова. – Как интересно... – Она постучала ноготками по поверхности стола, накрытого цветастой клеенкой, посмотрела в окно на проносящиеся мимо грузовики с расписанными рекламой кузовами, опять постучала ноготками, на этот раз по пустой чашке, отчего стук получился звонким и даже как бы праздничным, и наконец в упор посмотрела на участкового. – Я разнесу эти повестки. Тихо! – она повысила голос, заметив, что Гордюхин хочет ее перебить. – Тихо, Николай Степанович... Я разнесу эти повестки, каждого заставлю расписаться в получении, и все они как миленькие завтра же будут у ваших дверей.

– Вообще-то лучше бы им прийти к Убахтину. Он их вызывает, он будет их выворачивать наизнанку и всматриваться в их изнанку хорошо вооруженным взглядом. Но дело не в этом... Зачем вам эта обуза, Екатерина Сергеевна? Вам больше нечем заняться?

– Да! – почти вскрикнула она. – Мне нечем больше заняться, дорогой Николай Степанович! И если вы не отдадите мне сейчас эти повестки, я просто увяжусь за вами и тоже поеду на мебельную фабрику, которую вы так точно назвали балмасовской. Я – понятая! Я уже в деле! И вам не удастся, – Касатонова поводила перед носом отшатнувшегося Гордюхина указательным пальцем, – вам не удастся отшить меня! Убит мой сосед! И моя обязанность сделать все возможное, чтобы преступник был найден в кратчайшие сроки и достойно покаран в полном соответствии с действующим законодательством! Вот! – Она перевела дух, закончив фразу – длинную, пустую, но верную с юридической точки зрения.

– Разве что так, – неуверенно проговорил Гордюхин. – Если уж вы, Екатерина Сергеевна...

– Курьер! Я могу быть курьером?! Я всю жизнь мечтала быть курьером при каком-нибудь уголовном деле.

– Еще по чашечке? – улыбнулся Гордюхин.

– Мне нужно забежать домой переодеться.

– Заметано. Смотрите, вот эта часть повестки открывается... И на полоске каждый адресат должен расписаться в получении. Некоторые попытаются увильнуть...

– Не увильнут.

– Кажется, я начинаю в это верить. Куда нужно явиться, когда, к кому... Тут все указано.

– Разберутся.

– Вы им напомните, что в случае неявки их ждет принудительный привод.

– В наручниках! – безжалостно проговорила Касатонова.

– Ну, не так круто... Честно говоря, мне еще не приходилось заниматься принудительным приводом.

– Займемся!

Гордюхин чутко уловил это словечко «займемся» и понял, что ему с этой женщиной придется встречаться не один раз, но он нисколько не огорчился своему открытию, более того, что-то теплое и светлое поселилось в его душе.

Сунув повестки в сумочку, Касатонова наспех проглотила последний глоток чая и поспешила попрощаться. Она шла по залитому солнцем двору походкой частой, деловой, даже целеустремленной. Она снова была при деле, снова от нее что-то зависело, и кто знает, кто знает, может быть, судьбы зависели, судьбы!

Подойдя к своей двери, Касатонова остановилась, еще не осознав, что заставило ее остановиться. Когда она попыталась сунуть ключ в замок, то под этим легким нажатием дверь подалась и открылась. Взглянув на замок, Касатонова перестала дышать – он был взломан каким-то мощным рычагом, щеколда оказалась вывернутой из замка, а сам он, сделанный из какого-то пористого металла, просто разворочен.

– Интересно, – в полном оцепенении протянула Касатонова свое привычное словечко.

Когда она, кое-как прикрыв дверь, прошла в комнату, то от неожиданности присела на стул. Ее единственная комната выглядела попросту разгромленной. Книжный шкаф был опустошен, книги валялись тут же на полу, похоже, неизвестные что-то искали, иначе ничем нельзя было объяснить их ненависть к книжным полкам. Бельевой шкаф тоже оказался выпотрошенным, на полу сверкала битая посуда.

Несмотря на потрясение, Касатонова не потеряла здравость мышления. Она вдруг ясно осознала, что хороший транзистор остался стоять на столе. Когда-то ей подарил эту игрушку сын, и она постоянно пользовалась приемником, поскольку он позволял слушать весь мир. Весь мир ей был не нужен, но несколько разбросанных на разных континентах станций она находила простым нажатием кнопки. А вот фотоаппарата, дешевой мыльницы, на журнальном столике не было. И снимков в фирменном пакете проявочного пункта она тоже не увидела. Касатонова еще раз для себя повторила, словно опасаясь забыть, – очень дорогой транзистор остался на месте, а очень дешевая мыльница с никому не нужными снимками исчезла.

А впрочем, почему никому не нужными?

Может быть, именно фотки с кадрами, сделанными на месте происшествия, кому-то и понадобились?

В бельевом шкафу самая нижняя полка не была прибита, под ней Касатонова устроила тайник. Она подошла к шкафу, присела и приподняла полку – деньги оказались на месте.

– Уже хорошо, – пробормотала она.

Пройдя на кухню, она убедилась, что здесь точно такой же разгром, как и в комнате. И опять была приятно удивлена – дорогая хрустальная ваза стояла на холодильнике, а по полу были разбросаны осколки дешевых тарелок.

– Так, – сказала Касатонова и, присев на табуретку, закурила. Но тут же в ужасе вскочила и бросилась в комнату – ее сумка, в которой должны были остаться пленка и повестки, была на месте. Как выпала из ее рук при входе, так на полу и лежала. Снимки она вынула, а о пленке попросту забыла, и кассета так и валялась на дне сумки среди ключей, мелочи, каких-то тюбиков.

Дальнейшие действия Касатоновой были замедленными, но безостановочными. Вынув из своей сумки кассету с пленкой, она спустилась на один этаж и позвонила в такую же однокомнатную квартиру. Дверь открыла женщина в домашнем халате и с бигудяшками на голове, прикрытыми, правда, косынкой.

– Ой, Катя! Заходи! Ты слышала, что случилось в нашем подъезде? Ужас какой-то! Кофе будешь?

– Буду.

Хозяйка метнулась на кухню, а Касатонова прошла в комнату и, не теряя ни секунды, но в то же время со спокойной и неторопливой уверенностью, подошла к серванту, открыла дверцу и в одну из чашек положила кассету, накрыв ее сверху еще одной чашкой.

И снова закрыла дверцу.

И прошла на кухню.

– Зоя, извини... Я совсем забыла, мне нужно сделать срочный звонок, ну просто смертельно срочный! Извини, я попозже зайду, ладно? Не имей на меня зуб.

После этого она поднялась в свою квартиру и набрала номер участкового.

– Николай Степанович, опять Касатонова на проводе.

– Рад слышать ваш голос.

– Голос у меня не самый лучший. Я прошу вас срочно прийти ко мне. Прямо сию секунду.

– Может быть, через полчаса?

– Нет, Николай Степанович. Вы сейчас кладете трубку на аппарат, надеваете фуражку, захлопываете дверь своей конторы и быстрым шагом, переходящим в бег, двигаетесь ко мне.

– Что-нибудь случилось?

– Да, – сказала Касатонова и положила трубку.

На то, чтобы надеть фуражку, выскочить в дверь, пересечь залитый солнцем двор, подняться на пятый этаж и войти в квартиру Касатоновой, нужно было минут десять. Поскольку дверь была взломана, то Гордюхин вошел через восемь минут. Осмотрев взломанный замок, он двумя шагами пересек прихожую и остановился на пороге в комнату. Среди разгромленной комнаты в кресле, закинув ногу на ногу, сидела Касатонова и курила сигаретку, пуская дым к потолку.

– Ни фига себе! – пробормотал потрясенный Гордюхин.

– Присаживайтесь, Николай Степанович, – Касатонова показала на второе кресло. – Будьте как дома. Кофе? Чай?

– Водки.

* * *

Все, что происходило с Касатоновой в эти дни, происходило первый раз в ее жизни. Никогда она не бывала на месте происшествия, никогда не видела людей с простреленными головами, не присутствовала при следственных мероприятиях, как выражался Убахтин. И дверь в ее квартиру до этого дня никогда не взламывали. Поэтому, когда по телевизору показывали подобные события, они ее как-то не задевали, оставляли спокойной, во всяком случае, она ни разу не воскликнула потрясенно: «Боже! Какой кошмар! Какой ужас!»

Этого не было.

Более того, глядя на экране криминальную хронику, она относилась к ней почти как к художественному фильму, только кадры были не столь изысканны, освещение никуда не годилось, и актеры вели себя как-то уж слишком беспомощно, можно сказать, даже бездарно. Слова произносили невнятно, некстати ухмылялись, прятали лица, натягивали на головы разные предметы собственного туалета – куртки, рубашки, майки, и выглядели задержанные бандиты жалобно, несчастно, будто попали во власть к людям злобным и жестоким.

И вдруг она сама оказалась в водовороте точно таких же событий. Ее собственная квартира, которую она вылизывала годами и добилась наконец такого состояния, что любую вещь могла, не глядя и не раздумывая, взять с полки, вынуть из шкафчика, с закрытыми глазами могла включить-выключить газ, воду, электричество, ее квартира, образец ухоженности и порядка, была превращена в какое-то месиво из посуды, книг, тряпок, битого стекла и милых ее сердцу безделушек, которые она десятилетиями свозила из курортов, санаториев, поездок на море, как-то даже на Кипре побывала...

– Знаете, Николай Степанович, – сказала Касатонова, обводя обесчещенную свою квартиру каким-то затуманенным взглядом, – у меня такое ощущение, что жизнь кончилась.

– Ошибаетесь, Екатерина Сергеевна, – чуть жестковато сказал Гордюхин. – Ошибаетесь, – повторил он мягче, вспомнив, видимо, что разговаривает все-таки с потерпевшей. – Жизнь только начинается.

– Вот это начало?! – Она еще раз обвела комнату изумленным своим взором.

– Да, – спокойно кивнул Гордюхин. – Как сказано в Священном Писании... Вначале был хаос. Вот вы его и получили.

– Спасибо на добром слове.

– Можете сказать, что у вас пропало?

– Предварительный осмотр показал, – голос Касатоновой неуловимо изменился, из него исчезла плаксивость, появились нотки деловые, даже суховатые, – исчез фотоаппарат и снимки, сделанные на месте преступления. И фотоаппарат, который вы пренебрежительно называли мыльницей, и снимки в фирменном пакете проявочного пункта лежали вот здесь, – и Касатонова ткнула указательным своим пальчиком в полированную поверхность журнального столика, усыпанную мелкими посверкивающими крошками, которые совсем недавно были, видимо, хрустальным стаканом.

– Это вы точно помните?

– Да.

– Не ошибаетесь?

– Вообще-то я ошибаюсь. Иногда. Но в данном случае – нет. Я совершенно уверена в том, что говорю. Аляповатый бумажный пакет размером с книгу стандартного формата лежал на столе, придавленный фотоаппаратом. Выходя из квартиры по вашему зову, я оставила дверь на балкон открытой. А чтобы пакет не сдуло сквозняком, я прижала его... мыльницей. Теперь нет ни мыльницы, ни пакета со снимками.

– А пленка?

– Пленка цела, поскольку я захватила ее с собой. Она просто завалялась в сумочке. Сумочка была при мне. С ней я и вошла в эту пещеру, которая совсем недавно была моей квартирой. – Касатонова, видимо, сама не заметила, как стала перечислять все свои действия, самые незначительные, чтобы застолбить в сознании участкового каждый свой шаг, поступок, жест, слово. Чтобы не осталось у Гордюхина никаких сомнений в ее здравости, в ней самой.

– Может быть, они искали деньги? У вас есть деньги?

– Деньги на месте. Где именно... не скажу.

– И это правильно, – усмехнулся Гордюхин. – Шуба, манто, драгоценности?

– Все это исчезло. Лет двадцать назад. Когда я ушла от мужа. Или он ушел от меня. Как вам будет угодно. Но все это я спустила сама, по доброй воле.

– Зачем? – простодушно удивился Гордюхин.

– Кушать хотелось.

– Простите, – он смутился так яростно, что лицо его по цвету почти сравнялось с околышем форменной фуражки. – Виноват.

– Вот транзистор. – Касатонова пришла на помощь Гордюхину и перевела разговор на соседнюю тему. – Этот транзистор, – она ткнула своим пальчиком в приемник, все еще стоявший на столе, – стоит в десять раз больше, чем фотоаппарат, который вы так неуважительно называете мыльницей. Но мыльницы нет, а приемник на месте.

– В таком случае вывод можно сделать только один, – твердо сказал Гордюхин.

– Какой? – спросила Касатонова и даже вперед подалась, чтобы побыстрее услышать ответ.

– Все это, – Гордюхин сделал широкий жест рукой, – все это инсценировка. У них было мало времени, и они пытались замаскировать истинную свою цель.

– Господи, Николай Степанович! Скажите мне наконец – в чем же была их истинная цель? Они хотели меня убить?!

– Пока нет.

– А потом захотят?

– Как знать, – уклончиво ответил Гордюхин. – Как знать, – повторил он, видимо, только сейчас осознав ужас собственного предположения. – Да вы не переживайте, Екатерина Сергеевна. Все идет не самым худшим образом.

– Но может пойти и самым худшим образом? Интересно, кого же вы пригласите в качестве понятых, когда будете фотографировать мой холодный труп? Этого пьяного слесаря? Я против. Только не его. Он опять заснет на диване, будет похрапывать, посапывать, попукивать... А я, бездыханная, в это время буду лежать вот на этом полу?!

Гордюхин некоторое время озадаченно смотрел в касатоновские глаза, пытаясь понять – шутит она или уже впала в самую настоящую истерику. И лишь через некоторое время в самых уголках ее глаз он увидел нечто поигрывающее, нечто такое, что можно назвать смешинками, которые она пыталась скрыть из последних сил.

– Ладно, – он махнул рукой. – Отвечаю на ваш вопрос. Я не исключаю, что цель погромщиков – снимки.

– Снимки? – удивилась Касатонова. – А на фига они кому нужны? Какой смысл взломщикам брать снимки, если у следователя Убахтина в папке этих снимков в десять раз больше?

– Не знаю, – негромко ответил Гордюхин. – Не знаю... Но что-то в этом есть. Давайте припомним, как все происходило... Мне позвонил Убахтин и сказал, что поступил звонок от какого-то хмыря об убийстве. Да, к тому времени слово «убийство» уже прозвучало. Это очень важно – человек позвонил Убахтину, вернее, не ему самому, он вначале вышел на дежурного, так вот он и произнес первым это слово. А Убахтин уже позвонил мне, велел быть на месте, а он со своими ребятами выезжает.

– После этого вы идете поднимать меня с постели, – подсказала Касатонова.

– Примерно так, – смутился Гордюхин, ему, видимо, показались двусмысленными слова о постели. – И мы с вами присутствуем, как Пыжов своим нехитрым инструментом...

– Пыжов – это кто?

– Слесарь!

– А, так он Пыжов, – протянула Касатонова, будто фамилия слесаря действительно имела значение. – Пыжов! Надо же... Инте-ре-сно, – она даже голову склонила набок.

– Дальше, – Гордюхин с трудом дождался, пока Касатонова привыкнет к фамилии слесаря. – Пыжов выставляет дверь без особых усилий, и мы входим.

– Нас обогнал тот хмырь с чемоданом, – подсказала Касатонова. – Цокоцкий.

– Нет, – Гордюхин поводил ладонью из стороны в сторону. – Он только попытался. Но не обогнал. Мы вошли первыми. А почему мы вошли первыми?

– Потому что мы с вами ничего не боялись!

– Нет, не поэтому, – Гордюхин покачал головой. – Цокоцкий, это тот, который первым ударил в колокола, позвонил дежурному в милицию, а потом разговаривал с Убахтиным... Он с Балмасовым должен был этим утром лететь в командировку. В Вологду, как мне помнится. Так вот, он предположил там же, на площадке, что, возможно, Балмасов-то жив и ему нужна помощь... Он так сказал. Помните? Беспокоился о своем товарище, сотруднике, попутчике... Не знаю, кем еще он ему доводится. И мы с вами вошли в квартиру. В коридоре я взял у вас фотоаппарат и начал щелкать. Вам, помню, не понравилось, что я много снимаю.

– Я вам ничего не сказала! Не надо на меня бочку катить!

– Я чувствовал, как вы вздрагивали после каждого моего щелчка, – усмехнулся Гордюхин.

– Я вздрагивала? Вы еще скажите, что я вздрагивала всем телом!

– Про тело ничего не могу сказать, а вот про другое...

– А у меня ничего другого и нету! Только тело.

– Пусть так, – Гордюхин смиренно кивнул, соглашаясь заранее со всем, что скажет Касатонова. – Так вот, я щелкал, когда в квартиру еще никто не вошел. Кроме вас, Екатерина Сергеевна. Потом уже ввалилась убахтинская банда, начали фотографировать, рисовать на ковре положение трупа, искать отпечатки пальцев, где только можно и где нельзя...

– И ни одного не нашли!

– Не нашли. Но к этому времени я уже не снимал. Положил мыльницу на полку, откуда потом вы ее тихонько сперли.

– Ну а как же! Дверь выставлена, квартира не запирается – сопрут! Как пить дать сопрут.

– Замнем для ясности, – сказал Гордюхин. – Забыл я про вашу мыльницу, забыл. А то бы не оставил. Вот я и думаю себе... – Он замолчал.

– Ну? – нетерпеливо поторопила его Касатонова.

– Вот я и думаю себе, – взгляд Гордюхина уперся в стену и остановился, нащупав какую-то одному ему видимую точку. – Вот я и думаю себе, – опять повторил он, похоже, перенесясь духом своим в балмасовскую квартиру. – Что важного могло произойти в те несколько минут?

– В какие несколько минут?

– Которые прошли между и между, – бормотал Гордюхин, не вполне, видимо, соображая, что произносит. – Значит, так, мы с вами вошли в квартиру... До нас в ней никто после убийства не был... Мы вошли первыми, поскольку Пыжов...

– Это кто?

– Слесарь. Поскольку Пыжов вскрыл дверь на наших глазах. И уже в прихожей я взял у вас мыльницу, хотя вы были от этого не в восторге.

– Я сама хотела снимать. Я знаю свой фотоаппарат!

– Тихо! И я начал щелкать. Направо и налево. Приближаясь к объектам и удаляясь от них. Прошло всего несколько минут, и в квартиру ввалились убахтинцы. И они тоже начали фотографировать. И не мыльницей, а настоящим фотоаппаратом с сильным объективом, меняющимся фокусным расстоянием, с программой, которая позволяет сфотографировать... муху на лбу у мертвеца! – последние слова Гордюхин почти выкрикнул.

– Вы хотите сказать, что за это время в квартире что-то изменилось?

– А если ничего не изменилось, то кому понадобились наши любительские снимки и такие вот усилия, – Гордюхин развел руки в стороны, снова поражаясь разгрому, который царил в комнате. – Кому?

– Не знаю, – ответила Касатонова.

– Кроме всего прочего, это еще очень дорогое удовольствие – сделать подобное. Заказчику это обошлось... – Гордюхин поиграл пальцами в воздухе. – Две-три тысячи долларов. Мне так кажется.

– За такие деньги я бы устроила у себя кавардак покруче!

– А ну-ка дайте-ка мне вашу пленку, – Гордюхин протянул руку в полной уверенности, что Касатонова тут же вручит ему кассету с негативами.

– Не дам, – сказала она негромко.

– Почему? – удивился Гордюхин, откидываясь на спинку кресла.

– Это моя пленка. Она сделана моим фотоаппаратом. Я ее покупала, платила за проявку, за печать.

– Но речь идет о чем-то более серьезном, чем стоимость проявки!

– И по этой причине я не хочу вам отдавать пленку.

– Ни фига не понимаю!

– Пока она у меня, я жива! – твердо сказала Касатонова. – Вы сами недавно сказали, что мне можно ожидать чего угодно. Вот я и ожидаю чего угодно. Пока негативы при мне, никто меня и пальцем не тронет. И не будет стрелять в затылок.

– Но если они окажутся в уголовном деле, то вас уже нет никакого смысла убивать! – рассмеялся Гордюхин.

– А месть? – Касатонова посмотрела на участкового настолько изумленными глазами, что тот на некоторое время растерялся – логика в ее словах, конечно, была, странная, смещенная логика, может быть, даже не совсем здоровая.

И Гордюхин отступил.

– Я сама вручу снимки Убахтину, когда... – Касатонова замялась, в раздумье склонила голову к одному плечу, к другому, – когда минует опасность для моей жизни.

– Ладно, – Гордюхин устало махнул рукой. – Пусть так... Сейчас я скажу Пыжову, чтобы он поставил новый замок на вашу дверь.

– Пыжов – это кто?

– Слесарь.

– Ах да! Я все никак не запомню эту фамилию. А он умеет ставить замки?

– Сумеет.

– А найдет? У него есть замки?

– У меня в столе лежит хороший замок. Получше вашего.

– А пока будет ставить... Не снимет копии ключей?

– Зачем?

– А если он работает на них?

– На кого?

– А вот на этих, – Касатонова окинула взглядом свою комнату.

– Екатерина Сергеевна! – взмолился Гордюхин. – Остановитесь! Нельзя же так!

– Да, конечно. Тут я перегнула палку. Так действительно нельзя. Можно и умом тронуться. Но вы мне не ответили?

– А вы что-то спросили?

– Чай или кофе?

– Ха! – расхохотался Гордюхин. – Водки! И побольше!

– Нет проблем, – Касатонова поднялась и направилась на кухню, к холодильнику.

– Екатерина Сергеевна! – Гордюхин успел схватить ее за руку. – Какая водка! Я срочно вызываю сюда Убахтина с командой.

– Хорошо. Вызывайте.

– Но повестки-то вы мне отдадите? Вам сейчас не до них.

– Ни в коем случае! – твердо заявила Касатонова. – Я пообещала и сделаю!

– Вы меня удивляете, Екатерина Сергеевна, – озадаченно проговорил Гордюхин.

– Ха! – азартно воскликнула Касатонова. – Я этим занимаюсь всю жизнь!

– Не устали?

– Наоборот! Вхожу во вкус!

– Неправильно вы жили, Екатерина Сергеевна, ох неправильно! Вам бы наше ведомство.

– Еще не вечер! Еще не вечер, Николай Степанович! – повторила она странные слова, и ни Гордюхин, ни она сама не представляли всего зловещего смысла произнесенного, не представляли, как далеко смогут простираться во времени и пространстве эти вроде бы случайно, в запальчивости вырвавшиеся слова. И Касатонова о них не пожалела, ни разу не пожалела. В эти секунды она почувствовала, что жизнь ее меняется круто и необратимо, она сама не представляла, что подобное возможно. Какой-то возникший в комнате легкий, холодящий ветерок вдруг коснулся ее, и озноб пробежал по телу, как предвестник событий неожиданных и заманчивых. Касатонова подняла книгу, на которую наступила невзначай, наугад раскрыла. И опять возникла перед ее глазами все та же страница – «как хороши, как свежи были розы...». В этом не было никакой мистики – после долгого пребывания в книжном шкафу однажды распахнутая наугад книга как бы надламывается в этом месте и потом охотнее всего раскрывается на засветившихся страницах. – Хотите, прочту строчку, Николай Степанович?

– Прочтите.

– Как хороши, как свежи были розы! Тургенев!

– Неплохие слова. Я бы так не смог. Мне кажется, в этих словах что-то есть, – Гордюхин чувствовал необходимость откликнуться, но чего именно ждали от него, понять не мог.

– Смысл в них просматривается, – подсказала Касатонова.

– Похоже на то. «Муму» – это он написал? Как мужик собаку утопил?

– Он.

– Хороший писатель, – одобрил Гордюхин, думая о чем-то своем. – Содержательный. Однако вернемся к нашим баранам. Надо Убахтину звонить. Дело, как говорится, пошло вширь и вглубь.

– Лишь бы оно не пошло вкривь и вкось, – заметила Касатонова.

– Согласен, – сказал Гордюхин и, положив телефон на колени, начал набирать убахтинский номер.

* * *

Балмасовская мебельная фабрика представляла собой нагромождение длинных сараев, арочных сооружений, бестолково сложенных блочных корпусов. В стороне, у бетонного забора, были сложены доски, балки, бревна, какие-то заколоченные ящики, в которых, скорее всего, могло находиться мебельное оборудование, фурнитура, гвозди, шурупы, скобы. Знай посетители роскошных мебельных салонов, в каких условиях изготовляются диваны, кресла, комоды и гардеробы, они бы не один раз задумались о долговечности своих обновок.

Но как знать, как знать, может быть, проза жизни всегда такая, всегда полупьяная, грязная, с кровью и потом, с матом и еще черт знает чем. Касается ли это мебельного производства, рождения ребенка, объяснения в любви... Везде есть яркие прожектора, воздушные разноцветные шарики, бравурная музыка, точно так же, как везде есть кровь и пот, мат и водка.

Наверно, это и правильно – чтоб ценили люди и то, и другое. Чтоб, получая одно, не забывали, что есть и другое, чтоб, погружаясь в зловонную тьму, были уверены – будет рассвет, будет солнце и роса на траве.

Касатонова медленно шла от корпуса к корпусу, в каждый заглядывала и даже не с криминальным подозрением, а с самым обычным женским любопытством. Ей действительно было интересно наблюдать, как шершавая, занозистая, сучковатая доска, сунутая в какую-то страшноватую щель со сверкающими зубьями, выходила с противоположной стороны станка гладкой, нарядной, даже праздничной. Несколько раз она не удержалась и прикоснулась к обработанной доске и ощутила исходящее от доски тепло. Не температуру деревянного изделия, а именно тепло, какое можно ощутить, пожав руку хорошему человеку.

В цехах пахло деревом, смолой, лаками. Несмотря на немытые стекла, внутри было светло и солнечно. Это ей тоже понравилось. Рабочих в цехах оказалось на удивление мало, они оказались трезвыми и занятыми, а добравшись до склада готовой продукции, она обнаружила, что диваны-то неплохие и от балмасовских кресел не отказалась бы...

Это было для нее открытием.

Она ожидала увидеть нечто безобразно-халтурное, нечто разваливающееся уже при погрузке.

Ничего подобного.

Продукция оказалась добротной.

– Надо же, – пробормотала она.

И еще одно открытие сделала для себя Касатонова – во дворе фабрики было чисто. Асфальт покрывал весь двор, пол в цехах тоже был заасфальтирован, причем на одном уровне со двором, и поэтому электрокары с заготовками без помех вкатывались в цеха, выкатывались из цехов, пересекали двор в разных направлениях, и во всем чувствовалась четкая, разумная программа.

– Простите, пожалуйста, – остановила она проходящего мимо рабочего. – Мне нужна ваша контора... Где тут все начальство сидит?

– Начальство еще не сидит... Пока, – усмехнулся рабочий, молодой парень в синем спецовочном комбинезоне.

– А что, к тому идет?

– Все в жизни к тому идет! От сумы да от тюрьмы не зарекайся! – Парень, кажется, не прочь был еще поговорить, но его окликнули, и он уже на ходу показал рукой на тяжеловесное двухэтажное здание. – Вон наша контора. Вся такая голубая.

– Это в каком смысле? – изумилась Касатонова. – Вы хотите сказать...

– Голубой краской выкрашена! – рассмеялся парень. – Не нашлось другой. Вот и вся недолга.

Контора Балмасова была сложена из фундаментных блоков, не слишком мощных, как прикинула Касатонова, из сорокасантиметровых блоков. Не иначе, какой-то бетонный комбинат поставил Балмасову эти блоки в обмен на мебель.

Внутри было прохладно, чисто, но неуютно. Все-таки блочная сущность здания выпирала на каждом шагу. Тяжеловесные лестницы, сваренные из арматурных стержней перила, выкрашенные опять же голубой краской, бетонные перемычки – все явственно создавало ощущение цеха, производственного помещения. Но, видимо, Балмасов, сооружая свою контору, был не слишком озабочен архитектурой. Главное он сделал – правление получилось просторным, добротным.

Увидев на двери стеклянную табличку «Приемная», Касатонова вошла. Большая комната была залита солнцем, легкие шторы не могли сдержать сильного напора прямых лучей, и Касатонова на какое-то время закрыла глаза – после полутемного коридора она ничего не видела. А привыкнув, обнаружила, что стоит в комнате, обставленной мебелью собственного изготовления. В дальнем углу стоял большой стол, за ним сидела женщина.

– Здравствуйте, – сказала Касатонова. – Кажется, добралась.

– Вы к кому? – спросила секретарша, не отвечая на приветствие.

– А я и сама не знаю. – На Касатонову вдруг нашло шалое настроение. Секретарша не поздоровалась, сразу дала понять, что человек пришел незваный и потому рассчитывать на теплоту и участие ему не стоит. В таких случаях Касатоновой сразу становилось легче – она уже не опасалась сказать что-то нескладное, попасть в неловкое положение. Подобный прием давал ей право вести себя, как заблагорассудится.

– Присяду? – спросила она.

– Я же спрашиваю – вы к кому?

– К начальству.

– У нас много начальства.

– Тем лучше. – Касатонова села, поставила на колени свою сумочку, раскрыла ее и начала не торопясь копаться в ней, как бы разыскивая нужную бумагу, чтобы показать строгой секретарше. Повестки стопкой лежали на самом верху, и искать их надобности не было.

Только теперь, подняв голову, Касатонова внимательно рассмотрела секретаршу. Достаточно молодая, ухоженная женщина. «В порядке тетенька, – подумала про себя, – полная жизни и любви». Прическа, ногти, строгая блузка серо-фиолетового цвета, шарфик на спинке стула почти такого же цвета, но поярче. Но глаза поразили Касатонову, у секретарши были глаза побитой собаки. И ее нетерпеливые вопросы шли не от напористости, а скорее из желания побыстрее избавиться от постороннего человека.

– Вы откуда? – на этот раз секретарша поставила вопрос иначе.

– Из милиции.

Секретарша уже готова была опять произнести что-то неприветливое, но, услышав ответ, как бы поперхнулась, поскольку этих слов никак не ожидала.

Или все-таки ожидала?

– А почему ко мне? – спросила она, и Касатонова вперила в нее свой изумленный взор. Вопрос действительно был странный, он не вписывался ни в одну схему, которых Касатонова выстроила предостаточно, пока ехала сюда, на окраину города, двумя троллейбусами, да еще и автобусом.

– А я не к вам, – сказала она, продолжая рассматривать женщину с глазами побитой собаки.

– А к кому?

– Я ведь уже сказала... К начальству. – Касатонова вынула из сумочки одну повестку, вчиталась в неразборчивые убахтинские каракули. – Цокоцкий... Есть у вас такой?

– Заместитель генерального, – секретарша кивнула в сторону двери, обитой чем-то черным, отдаленно напоминающим клеенку. – У себя.

– Я могу к нему пройти?

– Конечно... Только предупрежу. – Секретарша поднялась, приоткрыла дверь, осторожно протиснулась в кабинет, тихонько прикрыла дверь за собой.

«И фигурка в порядке, – подумала Касатонова, – и ножки... Чего же колотится? Неужели так переживает смерть генерального директора? А там как знать, может, они тут давно уже маленькой общиной живут, этакой разросшейся семейкой? Сколько, интересно, ей? Сорок есть? Нет, меньше. Это печаль прибавила ей лет пять. Значит, где-то слегка за тридцать... Вполне боеспособный возраст. Эта женщина наверняка еще полна и жизни, и любви».

Секретарша задерживалась, и Касатонова от нечего делать принялась рассматривать приемную с большей внимательностью, может быть, даже придирчивостью. И наступил момент, когда взгляд ее, поблуждав по стенам, креслам, шторам, стульям, опустился на секретарский стол. Первое, что озадачило Касатонову, был лист бумаги, лежавший перед секретаршей. Обычная, стандартная бумага хорошего качества, предназначенная для ксероксов, принтеров, сканеров. Но на ней... На листе бумаги было изображено бесконечное количество кружочков, квадратиков, ромбиков, все они пересекались, наплывали друг на дружку, соединялись длинными и короткими перемычками, некоторые были покрыты поперечными полосками, некоторые продольными, попадались и закрашенные полностью. Чтобы изготовить подобный орнамент, нужно было потратить не один час. И что же, секретарша все это время сидела, уставившись в лист бумаги, и чертила, чертила, чертила?

«Кошмар какой-то», – ужаснулась Касатонова, и в этот момент взгляд ее покинул наконец лабиринты листа и соскользнул на приставной столик, где стояли несколько телефонов.

Но не аппараты изумили Касатонову – пепельница.

Она была полна окурков.

Но опять же, не эта подробность ее поразила – окурки оказались коричневыми. И выкурены до конца, до самого фильтра.

И тогда Касатонова, на секунду прислушавшись и убедившись, что дверь из кабинета Цокоцкого еще не открывается, бестрепетной рукой взяла из металлической пепельницы несколько окурков и, распахнув сумочку, положила их в маленькое отделение, предназначенное для зажигалок, ключей и прочей мелочи. Сердце ее колотилось, пальцы вздрагивали, будто она совершила невесть какую кражу. Откинувшись на спинку стула, она даже глаза закрыла, пытаясь унять сердцебиение. И помнила, видела, сознавала – на окурках выделялись чуть заметные следы темной помады.

Услышав шорох, Касатонова открыла глаза и увидела, что секретарша уже выходит из кабинета.

– Леонид Валентинович ждет вас, – сказала она каким-то мертвым голосом и, не глядя на гостью, села на свое место.

– Ваша работа? – поинтересовалась Касатонова, указав на листок, заполненный геометрическим месивом.

– Моя, – секретарша скомкала лист и раздраженно бросила его в корзину. – Леонид Валентинович скоро уезжает. Советую поторопиться.

– Простите, как вас зовут? – спросила Касатонова.

– А вам-то зачем?

– Вдруг придется позвонить Цокоцкому... Как-то я должна к вам обратиться...

– Елена Ивановна. Юшкова, если вам так уж хочется это знать.

– А меня – Екатерина Сергеевна. Очень приятно.

– Взаимно, – холодность секретарши была непробиваемой.

Касатонова подошла к двери, широко, даже шире, чем нужно, распахнула ее, сознательно выронила ручку, отчего дверь ударилась о стул секретарши, оттолкнулась от него, и только тогда Касатонова смогла войти в кабинет и закрыть за собой дверь.

– Здравствуйте, Леонид Валентинович! – сказала она громко, раздельно, с непонятной радостью.

– А, это вы. – Цокоцкий был явно разочарован. В своем кабинете, вернее, в балмасовском кабинете, он выглядел несколько иначе, нежели на лестничной площадке, когда слесарь Пыжов высаживал дверь в квартиру генерального директора. Вместо потного, красного мужика с трясущимися руками и дурацким чемоданом Касатонова увидела перед собой совершенно другого Цокоцкого. В кресле сидел спокойный, бледноватый господин с движениями плавными, неторопливыми, во взгляде его просматривалась даже величавость.

– Да-да-да! – зачастила Касатонова. – Ваша любимая понятая.

– Помню, – кивнул Цокоцкий, и та же холодность, что и у секретарши, дохнула на Касатонову.

– Собственно, я могла к вам и не заходить, но секретарша так быстро вышла из приемной, что я не успела ее остановить.

– Вы что же, и здесь намерены быть понятой? – Улыбка Цокоцкого была тонкой, ироничной и бесконечно снисходительной. А вот этого Касатонова терпеть не могла и тут же впадала в легкое, почти незаметное, но совершенно неуправляемое бешенство.

– Нет, Леонид Валентинович, вовсе нет. Вы, я смотрю, пришли в себя, костюмчик почистили, умылись, причесались... И я сменила профессию... Я к вам в качестве курьера. Наш участковый очень хорошо ко мне относится...

– Я это заметил.

– Я тоже кое-что заметила, но вряд ли это будет вам интересно, хотя следователь был просто потрясен моей наблюдательностью. Так вот, участковый попросил, а я согласилась... Отнеси, говорит, повестки господам... Приглашение на допрос. Следователь Убахтин приглашает вас к себе в кабинет.

– Не знаю, смогу ли. – Цокоцкий взял повестку двумя пальцами, указательным и средним, видимо, была у него такая манера брать из рук подчиненных документы. Но Касатоновой этот жест тоже не понравился, в нем она опять увидела пренебрежение.

– Участковый Гордюхин, Николай Степанович, просил меня предупредить, что в случае отказа прийти на допрос он вынужден будет доставить вызванных принудительно. В наручниках.

– Да? – весело удивился Цокоцкий. – Скажите, какие строгости.

– Речь идет об убийстве. – Касатонова все это время стояла, поскольку приглашения сесть не получила. – Я сяду, с вашего позволения?

– Конечно, конечно, – смутился Цокоцкий. – Простите, что не предложил... Мы тут все так потрясены, что, право же, не совсем соображаем, что делаем, что говорим... Простите. – Цокоцкий вчитался в текст повестки, спокойно расписался на отрывном талоне, вернул его Касатоновой, а повестку положил на стол прямо перед собой. – Конечно же, приду, как не прийти. Вы, Екатерина Сергеевна, ближе к этим событиям, живете в одном подъезде... Есть какие-нибудь новости?

– Тайна следствия! – она рассмеялась. – Может быть, что-то нашли, но ведь понятым об этом не докладывают.

– Скажите, а почему именно мне повестка? Только потому, что я первым позвонил в милицию?

– Ничуть! – Касатонова вынула из сумки десяток повесток. – Смотрите, не только вам. Тут ваш бухгалтер, кассир, снабженец... Весь цвет фабрики... Ведь Убахтин был уже здесь и составил список тех, с кем считает нужным поговорить более подробно... Просто я к вам первому попала, а секретарша, не поняв, в чем дело... Ну, и так далее. Теперь мне надо всех обойти, взять расписки.

– Зачем же всех обходить? – Цокоцкий нажал невидимую кнопку, в приемной раздался чуть слышный звонок и вошла секретарша. – Леночка, вот повестки, здесь указаны фамилии наших сотрудников... Обойди, пожалуйста, всех, пусть распишутся на отрывных талончиках, а ты эти талончики собери и мне принеси. Добро? А то пока Екатерина Сергеевна всех найдет... рабочий день закончится. Только предупреди, это уже мое пожелание, пусть все распишутся в получении.

– Я все сделаю, Леонид Валентинович, – сказала секретарша и вышла, опять протиснувшись в чуть приоткрытую дверь.

– Какая-то она у вас заторможенная, – сказала Касатонова.

– Наклонитесь ко мне, – Цокоцкий подался вперед и поманил пальцем Касатонову. – Юшкова – любовница Балмасова, – сказал он вполголоса. – Давняя трепетная связь. Вы уж ее поймите.

– Даже так?! – ужаснулась Касатонова.

– Они вместе лет семь, не меньше... Еще до того как появилась эта фабрика. Поэтому она сама не своя. Я уж и не загружаю ее, пусть дух переведет... Выпить хотите?

Изумлению Касатоновой не было предела.

– Вы хотите сказать... – она не решилась даже закончить вопрос, устремив на Цокоцкого взгляд, полный неподдельного изумления.

– Чай? Кофе? Виски? Коньяк? – Цокоцкий был невозмутим. – Дело в том, что я хочу поделиться с вами еще одним секретом, но он столь деликатного свойства, что без глотка чего-нибудь... не решусь. Так что?

– Конечно, коньяк.

– Прекрасно. Сколько вам лет, Екатерина Сергеевна? – спросил Цокоцкий, разливая коньяк в тонкие стаканы. – Простите, конечно, за хамский вопрос.

– Сорок, – не моргнув глазом, ответила Касатонова.

– Я так и думал, прекрасный возраст. Мне тоже когда-то было сорок.

– Года два назад?

– Пять! – рассмеялся Цокоцкий и, легонько чокнувшись своим стаканом, одним глотком выпил. – О, опять простите, – он вынул из стола горсть конфет в ярких фантиках и рассыпал по столу. – Чем вы занимаетесь, Екатерина Сергеевна, когда не исполняете обязанности понятой или курьера?

– Ничем. Я пенсионерка.

– В сорок лет?

– Я танцевала... А балерины выходят на пенсию чуть раньше простых смертных.

– О! – восхитился Цокоцкий. – Как я завидую вашему участковому!

– Ему многие завидуют. – Выпив свой коньяк, неплохую, между прочим, дозу, Касатонова с удовольствием закусила конфетой. Конфета ей понравилась настолько, что она развернула еще одну.

– Простите... Вы живете одна?

– Есть сын, Алексей... Тоже, кстати, Касатонов. Книготорговлей занимается. Достаточно известный в своих кругах оптовик. Вы что-то хотели сказать, Леонид Валентинович?

– Да, – горестно кивнул Цокоцкий. – Хотел... Еще по глоточку?

– Если откажусь, то не прощу себе этого никогда! – отчаянно согласилась Касатонова, прекрасно понимая, что разговор даже за такой вот случайной выпивкой пойдет совсем другой – чуть откровеннее, чуть рисковее.

Цокоцкий опять плеснул примерно на палец коньяка, что в тонком стакане было не так уж мало, не так уж.

– Даже не ожидал, что конец рабочего дня окажется у меня столь, столь... – он никак не мог подобрать слова и в меру восторженного, и в меру осторожного.

– Столь прекрасный! – подсказала Касатонова.

– Принимается! – и Цокоцкий одним глотком выпил свой коньяк. – Так вот... Мы все на фабрике не просто в печали, мы в ужасе и неопределенности... Не знаем, что думать и как понимать...

– Что же вас ужасает?

– Все дело в том, что Елена Ивановна, наша Леночка, которая только что заходила сюда... Как бы это вам сказать, чтобы и не навредить, и не впасть в сплетню... Она бывшая любовница... Не люблю слово «любовница»! Она бывшая возлюбленная Балмасова. Проходят годы, мы меняемся... Устаем, ищем чего-то нового...

– Он полюбил другую, – догадалась Касатонова.

– Да.

– Молодую, красивую, дерзкую...

– Да, – безутешно кивнул Цокоцкий.

– И кто же эта юная особа?

Цокоцкий долго молчал, потом поднял свой стакан и, убедившись, что он пуст, снова поставил его на стол, развернул конфету и, будто не заметив этого, медленно разжевал, чуть заметно вздрогнул, увидев перед собой Касатонову, и снова наклонился к ней, поманил пальцем, прося приблизиться.

– Дочь Елены Ивановны, – сказал он неживым голосом.

– Сколько же ей?!

– Семнадцать.

– Какой ужас! – шепотом воскликнула Касатонова. Ей показалось, что эти слова будут наиболее уместными. – Какой кошмар! – проговорила она потрясенно.

– Елена Ивановна не знала.

– Мать ничего не знала?!

– Да... И вдруг все вскрылось. Оказывается, наш Балмасов втрескался по уши! Седина в бороду, бес в ребро! Вот как бывает, Екатерина Сергеевна.

– А он женат?

– Конечно! Трое детей! Правда, живут они отдельно. В хорошей квартире, но отдельно.

– Но семью он не намерен был бросать?

– Ни в коем случае! И это еще не все... Девочка-то начала отдаляться от матери... Отчужденность. Не всегда дома ночует, запах спиртного... Оказывается, они с Балмасовым и в Греции побывали, и еще где-то... Не могу утверждать, но наш жизнелюб...

– Балмасов? – уточнила Касатонова.

– Да, он... В общем, в Турции... Попробовали какой-то наркотик. И Леночка нашла у дочери этот наркотик. Представляете, что было дома?

– Какой ужас! Какой кошмар!

– Поэтому ее заторможенность вполне объяснима, дорогая Екатерина Сергеевна, – Цокоцкий скорбно покивал головой.

В это время раскрылась дверь, опять сантиметров на тридцать-сорок, в нее протиснулась секретарша и молча положила на стол перед Цокоцким стопку талончиков от повесток.

– Все в порядке, Леонид Валентинович, – сказала она и неловко остановилась в нескольких шагах от стола.

– Всех нашла?

– Да, они расписались, а повестки оставили себе.

– Никто не возмущался?

– Поворчали немного, но не более того.

– Спасибо, Леночка, – и Цокоцкий сдвинул всю стопку поближе к Касатоновой.

– Там просятся к вам... Несколько человек... Хромов, Рыбкин.

– Ну... если просятся, пусть войдут. Это наши бухгалтер и снабженец, – пояснил Цокоцкий Касатоновой. – Прекрасные специалисты!

– Я больше не нужна? – спросила секретарша.

– Нет-нет, все отлично, – Цокоцкий подбадривающе кивнул секретарше, отпуская ее из кабинета.

Едва секретарша вышла, в кабинет тут же один за другим вошли бухгалтер Хромов и снабженец Рыбкин. Оба настороженно посмотрели в сторону Касатоновой, потоптались у двери, не зная, как вести себя при постороннем человеке.

– Проходите, ребята, садитесь, – разрядил обстановку Цокоцкий. – Знакомьтесь, это Екатерина Сергеевна, представитель правоохранных органов.

– Вы в самом деле решили, что я из этих самых органов? – удивилась Касатонова.

– Шутка! – усмехнулся Цокоцкий. – Эта милая женщина принесла повестки к следователю. Те самые, под которыми вы только что расписались.

– Очень приятно, – склонил лысую голову бухгалтер. – Обязательно придем. Если сможем, конечно. Верно, Женя? – обратился он к Рыбкину.

Снабженец, не отвечая, развел руки в стороны, дескать, как получится, как получится.

Наступило молчание. И Рыбкин, и Хромов, сочтя, что представление закончилось, попросту ждали, когда Касатонова уйдет.

– Я немного рассказал Екатерине Сергеевне о нашем директоре...

– Бывшем директоре, – поправил Рыбкин.

– И о его отношениях с Еленой Ивановной, – Цокоцкий кивнул в сторону двери, за которой скрылась секретарша. – Узелок получается забавный, но, видимо, других узелков и не бывает. Пусть уж ваши ребята разбираются.

– Разберутся, – кивнула Касатонова, чувствуя, что ей пора уходить – и снабженец, и бухгалтер молчали угрюмо и как-то настойчиво, непробиваемо.

– Кстати, мы все здесь пострадавшие, – Цокоцкий сделал рукой круг, как бы объединяя себя с Хромовым и Рыбкиным. – Всем нам крутовато досталось от Балмасова, а?

Подчиненные молча склонили головы.

– Крутовато – это как? – поинтересовалась Касатонова.

– Судьбы пошатнулись! – весело сказал Цокоцкий. – Да, мы устояли на ногах, не рухнули в грязь, на дно... Но могли. И если ваш следователь надумает искать убийцу по мотивам преступления... Мотивы есть едва ли не у всей конторы. Смело можно выстраивать всех нас в плотные ряды и вести в камеры предварительного заключения! – куражился Цокоцкий. Видимо, коньяк подействовал на него сильнее, чем на гостью, или же он и до этого принял хорошую дозу. Касатоновой почему-то подумалось, что и эти вот пришедшие мужички из бухгалтерии и отдела снабжения тоже сейчас, сразу же после ее ухода, пропустят по хорошему стакану за упокой балмасовской души.

– Вы уже уходите? – фальшиво огорчился Цокоцкий, увидев, что Касатонова потянулась к своей сумке.

– Пора. Труба зовет! Всего доброго, спасибо за помощь. Родина вас не забудет.

– Оставьте телефон, Екатерина Сергеевна! Мало ли чего... Вдруг рука дрогнет, номер наберет, а?

– О! Нет проблем! – и она быстро написала свой номер на первом подвернувшемся листке бумаги.

– Надеюсь, на просторах этого уголовного дела мы еще столкнемся, – не то спросил, не то попросил Цокоцкий.

– Наверняка! – уверенно ответила Касатонова и вышла из кабинета. – Всего доброго! – попрощалась она и с секретаршей.

Выйдя в коридор, Касатонова посмотрела в одну сторону, в другую и безошибочно направилась к лестнице. Но, спускаясь на первый этаж, остановилась на промежуточной площадке – что-то заставило ее остановиться. Прошли какие-то мгновения, пока она увидела, что здесь курилка, и, как каждый курящий, едва вдохнув слабый запах папирос, окурков, дыма, тут же поняла, чего ей больше всего хочется в этот момент – закурить.

Касатонова осмотрелась, повесила свою сумку на кран батареи парового отопления, вынула пачку сигарет, щелкнула прозрачной зажигалкой и уже намеревалась было углубиться в свои скомканные мысли и подозрения, как вдруг услышала веселые голоса. По лестнице спускалась девушка, смеялась какой-то наверняка глупой шутке, потому что молодые и красивые охотно смеются именно глупым шуткам, находя в них нечто такое, что недоступно остальным – старым и некрасивым. В руках у девушки был открытый торт, за ней шел, видимо, создатель глупой шутки – парень с двумя бутылками шампанского.

– По какому случаю пьянка? – спросила Касатонова настолько требовательно и сурово, что девушка опять залилась веселым смехом.

– Еще не придумали!

– Совершеннолетие у нас, совершеннолетие, – ответил парень.

– Хорошее дело. Много будет гостей?

– Второй раз наверняка бежать придется, – проходя мимо Касатоновой, парень приподнял бутылки шампанского, показывая, что именно он имеет в виду.

– Хорошее дело, – повторила Касатонова и озадачилась.

Что-то было не так, какое-то нарушение здравого смысла происходило у нее на глазах, а она никак не могла сообразить, в чем дело. И наконец поняла – хозяин-то убит! Почти во всех кабинетах повестки на столах, вызовы к следователю, голова прострелена, труп в морге, у входа портрет с черной ленточкой, а у них смех, веселье и суета, как пела когда-то Шульженко.

Ни фига себе!

Касатонова затянулась, чуть прикрыв изумленные свои глаза, и, выдохнув дым, опять озадачилась. На полу в живописном беспорядке были разбросаны окурки, некоторые лежали, правда, в ведре с песком, видимо, не все курильщики промахивались и в ведро все-таки попадали. Но не это ее изумило – примерно четверть всех окурков были коричневого цвета. И почти все докурены до фильтра.

– Инте-е-ресно, – протянула она вслух и чуть прижалась спиной к батарее – в этот момент мимо нее проходили несколько женщин с оживленными лицами, впрочем, можно сказать, что лица у них были скорее возбуждены – их разговор ни одну не оставил равнодушной. Речь шла об отпусках, температуре воды на Черном море, купальниках. – Кошелки старые, – пробормотала Касатонова. – Им еще о купальниках думать! В чем покойника в гроб положите?! Какие слова над свежей могилой произнесете?! – Правда, последние вопросы она задала себе уже мысленно, только мысленно. Из чувства дурацкой добросовестности Касатонова подобрала несколько окурков и, завернув в салфетку, положила в свою сумку. – Авось пригодятся, – пробормотала она, пытаясь оправдать себя за столь недостойное занятие.

Выйдя на улицу, Касатонова некоторое время стояла, не в силах сдвинуться с места, – мимо нее с ревом, в клубах зловонных газов проносились мощные грузовики с лесом, металлом, кирпичами, какими-то грубо заколоченными ящиками. Это была промышленная окраина города, и Касатонова в полной мере теперь знала, что это такое – промышленная окраина города. Наконец, собравшись с духом, она перебежала через дорогу и почти уткнулась в табачный киоск, прижалась к прилавку, как к спасительному берегу, – лучше уж дышать табачными ароматами, нежели выхлопными газами очередного грузовика.

– Скажите, пожалуйста, – начала она и только после этого сообразила, что именно хочет спросить у продавца.

– Да, мадам? – протянул какой-то заросший субъект, отрываясь от кружки пива.

– Я люблю сигареты... коричневого цвета. Терпеть не могу белые, понимаете?

– О! – восхитился лохматый. – Какие причудливые вкусы! Какие изысканные привязанности! Какие странные капризы! – и положил перед Касатоновой три пачки. – Прошу! – он сделал рукой царский жест, будто не сигареты предлагал, а манто.

– И они все...

– Да, мадам! Коричневые, – откинувшись назад в своей будочке, парень смотрел на Касатонову действительно как человек, набросивший на ее плечи манто из редкого и дорогого меха.

– Я возьму все три, – решительно сказала Касатонова.

Покупка оказалась дороговатой, гораздо дороже, чем она предполагала, чуть ли не в сотню влетела Касатонова. «Авось, – мысленно произнесла она, стараясь придать возгласу бесшабашность. – Где наша не пропадала! Выживем! Выкурим!»

* * *

Касатоновой повезло – троллейбус остановился так удачно, что дверь распахнулась прямо перед ней. Она впрыгнула внутрь и тут же упала на свободное сиденье. Да еще и села она с правой стороны, так что ей были хорошо видны прохожие, витрины, киоски, забегаловки. Касатонова любила наблюдать городскую жизнь сквозь громадное троллейбусное окно. В свой район ей предстояло добираться более получаса, и она заранее предвкушала наслаждение от этого маленького путешествия, тем более что троллейбус шел по местам, где она почти не бывала, по незнакомым местам посчастливилось ей ехать в этот день.

Но, странное дело, обычной радости, которая всегда посещала ее в таких случаях, она не ощущала. В ее прошлой размеренной жизни все было согласовано, выверено, все имело один-единственный смысл и одно значение. Да, конечно, она могла поступить и так и этак, но всегда легко было предвидеть, какой результат получится в первом случае, какой – во втором. События, в которые совершенно случайно окунулась Касатонова, оказались настолько многозначны и непредсказуемы, что она попросту в них запуталась. И, неотрывно глядя в окно троллейбуса, не видела ни прохожих, ни уличной суеты, вообще не видела ясного дня, который простирался за пределами троллейбуса.

Ну хорошо, Гордюхин, который строит ей свои лукавые глазки, отщелкал десять или пятнадцать кадров. И тут же, в этой же комнате, при Касатоновой и при том же Гордюхине эти же кадры отщелкал милицейский фотограф, причем, по всей видимости, куда лучше, поскольку занимался этим постоянно. Да и аппарат у него был не в пример мыльнице – с меняющимся фокусным расстоянием, с автоматической выдержкой, с надежной сильной вспышкой, он даже на резкость наводился сам по себе. И вдруг находится человек, а может быть, не один, находятся люди, которым позарез нужны именно ее любительские снимки, сделанные за три минуты до того, как эти же снимки сделал другой фотограф.

Такое может быть?

Нет, твердо сказала себе Касатонова, такого быть не может. Вывод? Вывод один – незваные гости в ее квартире охотились не за несчастной мыльницей и не за несчастными снимками, на которых с разных точек изображен несчастный Балмасов.

Им нужно было что-то другое.

Иначе зачем им понадобилось переворачивать все с ног на голову?

Ответ пришел сам собой – если сын бизнесмен, у него наверняка должны быть деньги, и хранит он эти деньги не в своей квартире, это было бы слишком опасно, он хранит их у матери, которая живет в другом районе города.

Хорошо, вломились.

И что?

Перевернули все вверх дном, денег, даже тех, которые в квартире были, не нашли. Тогда, прихватив с собой фотоаппарат и пакет со снимками, слиняли – Касатонова сама не заметила, как в ее речь стали все чаще проникать словечки из другой жизни, из криминальной.

Такое может быть?

Вполне.

Правда, не совсем понятно, зачем им понадобилось забирать снимки, но, в общем, это в пределах здравости. Бывает же, бывает, и Касатонова не один раз читала во всевозможных изданиях, что какой-то грабитель с места преступления всегда прихватывал куклу для своего ребенка, другой не мог пройти мимо деревянной птички с распростертыми крыльями, третий уносил журналы с голыми бабами...

А эти взяли фотки, успокаивала себя Касатонова, уговаривала, убеждала, но все было тщетно – не могла она заставить себя поверить в эту, ею же придуманную, версию.

Так во внутреннем раздрае она перешла к сегодняшним впечатлениям от мебельной фабрики, от всего, что там увидела и услышала. Ну хорошо, молодежь веселится, пьет шампанское, отмечает чей-то день рождения! Понимаю, сказала Касатонова почти вслух, весело смеются, пряники жуют. Балмасов от них далеко, они его и видели-то, наверно, не чаще одного раза в неделю, и его смерть, какой бы она ни была, не стала для них личным горем и потрясением.

Ушел Балмасов, пришел Цокоцкий.

Что для них изменилось? Ровным счетом ничего.

Но женщины более взрослые, можно сказать, пожившие, в годах уже тетеньки, которые, судя по возрасту, проработали с Балмасовым не один, не два, не три года...

И что же они?

Весело смеются, пряники жуют!

А возле траурного портрета Балмасова, где он, как дурак, улыбается от уха до уха, нет ни одного, самого зажеванного цветочка, – мстительно подумала Касатонова. А могли бы за счет фирмы хоть что-нибудь поставить, положить, прикрепить.

Не сделали. Даже вида не сделали.

Вывод?

Балмасовская фабрика не погружена в траур, не охвачена скорбью, и назвать коллектив безутешным никак нельзя. Даже человек с этой скачущей, цокающей, как джигит в горах, фамилией, даже этот Цокоцкий ни единым словом не обмолвился о покойнике, озаренно подумала Касатонова. Коньяком угостил, на конфетку не пожлобился, возрастом поинтересовался, проглотил, не жуя, обман на целых десять лет... «Видимо, ничего я смотрелась», – чуть приосанилась в пыльном троллейбусном кресле Касатонова. Даже поинтересовался чем-то таким этаким, на будущую встречу намекнул, козел!

А покойника не вспомнил.

Зато о секретарше вывалил столько, что Юшкову, кажется, можно брать прямо с рабочего места. Во всяком случае, мотив у нее для убийства совершенно убедительный, подумала Касатонова.

И тут же подлое ее сознание подбросило воспоминание того дождливого вечера – уходила женщина в светлом плаще под темным зонтиком, уходила направо от подъезда по высокой мокрой траве к неловко стоящей машине с зажженными габаритными огнями... А наутро на этом месте, возле канализационной решетки, оказалось несколько коричневых окурков со следами темной губной помады.

«Было? – спросила себя Касатонова. – Было».

Но выстрел в затылок? Это не по-женски. Так любовницы не поступают, даже брошенные.

А как поступают брошенные любовницы? По-разному поступают, ответила себе Касатонова. И здесь нет предела. Вот, дескать, так можно, а этак – ни в коем случае.

Нет предела, нет ограничений.

Но если Балмасов ждал ее... Если знал, что она придет или, скажем, должна прийти... Почему он оказался в задрипанном халате? И почему был без пояса? Почему пояс от халата висит в ванной? Намечалось любовное свидание? Но она – брошенная любовница, у него уже другая – юная и прекрасная. А если Юшкова напросилась неожиданно, значит, он должен был ее встретить в более строгом одеянии. Как же тогда понимать пояс от халата, висящий в ванной? Он собирался принять ванну перед командировкой? Да, ему ведь надо было рано вставать, чтобы успеть к самолету.

А коричневый окурок в унитазе? Ведь Балмасов не курил!

Впрочем, с окурком можно успокоиться – там у них полконторы отоваривается в соседнем киоске, и вся курилка усыпана коричневыми бычками. Но в таком случае у него был кто-то из собственной конторы? Опять же, зажигалка на столе...

Касатонова неожиданно осознала, что стоит на самом солнцепеке, а ее троллейбус медленно и неотвратимо удаляется в городское марево. Так бывает, так иногда бывает едва ли не со всеми – кажется, думаешь об одном, а где-то в тебе идет непрестанная и невидимая, тобою неосознаваемая работа, наиболее для тебя важная.

Нечто подобное произошло и с Касатоновой – пока она в мыслях своих так и этак вертела размокший в унитазе окурок, барахталась в балмасовском халате, пила коньяк и ужасалась вместе с Цокоцким, в тайной области ее сознания шла работа четкая и безошибочная. А когда эта работа была закончена, она получила команду – из троллейбуса выйти немедленно именно на этой вот остановке.

И Касатонова вышла.

Не понимая еще, зачем.

И только увидев желто-красную кодаковскую рекламу, которая украшала проявочный пункт, поняла – надо зайти и задать приемщице несколько вопросов. Впрочем, может быть, достаточно будет одного вопроса. Именно сюда два дня назад она принесла свою криминальную пленку, чтобы ее проявили и отпечатали снимки.

Приемщица была на месте – длинноногая девчушка в какой-то условной юбчонке и блузке, настолько коротенькой, что была видна узкая полоска тельца с живописным пупком посредине живота. Как и прошлый раз, она снисходительно болтала с охранником. Тот робел, взглядывал на девчушку исподлобья, изо всех сил пытался вести себя независимо, но Касатонова видела – тяжело парню, и, бросая стыдливые взгляды на девичий пупок, не волен он был в своих словах и поступках. Это не его вина, не его испорченность, это все возраст, парень пребывал в том возрасте, когда из непреодолимой тяги к таким вот пупкам и состоит жизнь. Прекрасный возраст, не могла не подумать Касатонова.

– Простите, – обратилась она к девчушке. – Я немного нарушу вашу беседу...

– Да какая беседа, господи! – воскликнула девчушка досадливо.

– Я была у вас два дня назад, сдавала пленку на проявку и на печать.

– Помню! И снимки ваши помню. Совершенно кошмарные снимки, не знаю даже, где такие можно сделать.

– На месте преступления.

– Я тоже так подумала... Там в разных позах какой-то мужик в кровище лежал... Это ваши снимки?

– Мои, – кивнула Касатонова. – У меня все такие. Так вот, я хочу спросить... Скажите, пожалуйста, – Касатонова никак не могла сочинить вопрос, который был бы и внятным, и в то же время достаточно неопределенным.

– Приходили, – кивнула девчушка, сразу все поставив на места.

– Кто приходил?

– Двое... Ничего ребята, только какие-то перепуганные, не знают, что сказать, о чем спросить... У них был наш фирменный конверт и эти снимки.

– Что они хотели?

– Спросили, здесь ли печатали... Я сразу узнала фотки, и они ушли.

– И ничего больше не спросили?

– Вроде ничего, – девчушка почесала пупок, легонько так почесала, одним ноготком мизинчика. Неплохо получилось. Касатонова даже, кажется, увидела, как охранник, простонав, отвернулся к витрине с рамками и альбомами. – Да, про пленку спросили. Я сказала, что после выполнения заказа пленка выдается одновременно со снимками.

– Значит, интересовались пленкой?

– Да, я вспомнила... Я еще подумала тогда, что вы, наверно, где-то выронили пленку и прислали их спросить... Я им сказала, что пленки у нас нет. А вы действительно ее потеряли?

– Нет-нет, все в порядке. Просто она выпала из конверта и лежала в сумке, – Касатонова для убедительности подняла сумку и показала, как она выглядит. – А скажите, девушка... Вы бы узнали их, если бы они опять пришли?

– Конечно! – Она стрельнула глазками в сторону охранника – дескать, вот так, дорогой. – Мы даже с ними немного в переглядки поиграли. В порядке ребята.

Выйдя на улицу, Касатонова некоторое время стояла неподвижно, пытаясь осознать услышанное. На мир она смотрела глазами изумленными, даже какими-то ошарашенными. Все те доводы, которые совсем недавно, в троллейбусе, приводила самой себе, чтобы убедить, что гости в квартире искали что угодно, но не пленку, не снимки...

Все эти доводы рухнули.

Искали пленку.

Все-таки пленку.

Они искали именно ее, а войдя в квартиру, увидели конверт со снимками. То есть опоздали. Мыльницу они могли и не брать, она им совершенно не нужна. Видимо, не знали, как поступить, и на всякий случай прихватили.

Девчушка говорит, что ребята в порядке. Что значит в порядке? Джинсы, черные очки, патлы по плечам, майки с дурацкими картинками... Что-то в этом роде.

Но зачем кавардак в доме?

Они маскировали свою цель, подумала Касатонова.

Хотели сделать вид, что это ограбление.

Поэтому и взяли фотоаппарат.

А транзистор им не нужен, они не поняли, что это хороший транзистор.

Они темные.

Они исполнители.

«Вывод? – жестко спросила у себя Касатонова. И, не задумываясь ни секунды, ответила: – Они выйдут на меня. Они уже сегодня на меня выйдут».

* * *

Дальнейшие действия Касатоновой были настолько четкими и безошибочными, что казалось, она не первый год вертится в криминальных делах и знает эту сторону человеческой деятельности во всех подробностях. А почему бы ей и не знать, почему бы ей и не быть готовой ко всяким неожиданностям, если жизнь ежедневно неустанно и терпеливо снабжает нас сведениями, знаниями, советами, как вести себя в подобных случаях. Походка Касатоновой была раздумчивой, неторопливой, расслабленной. Она брела вдоль улицы, не то разглядывая витрины, не то вообще не зная, куда податься и чем заняться. Человек, который, возможно, шел следом, не спуская с нее взгляда, наверняка тоже расслабился бы, тоже начал бы смотреть по сторонам и скучать.

Но это заблуждение.

Касатонова была насторожена и подтянута. Едва узнав в проявочном пункте, что туда уже приходили за пленкой, что снимки из квартиры пропали не случайно, она сразу, в ту же секунду, почувствовала за спиной холодок опасности. Ее вывод был прост и очевиден – на кону труп и кто-то спасается.

И ни перед чем не остановится.

Где есть один труп, там вполне может быть и второй, и третий – напомнила она себе и, хмыкнув, глянув на себя в витрину, пошла дальше с той же неторопливостью и с той же настороженностью.

Очень важную вещь поняла Касатонова – чем-то она обладает, какая-то тайна заключена в пленке, которая сейчас мирно лежит в ее сумке на самом дне. Снова и снова вспоминая свое пребывание в балмасовской квартире, перебирая в памяти снимки и без конца тасуя их, не могла она, не могла обнаружить ничего, что могло бы так растревожить...

Кого растревожить? – спросила она себя. И как человек, который всегда называл вещи своими именами, ответила жестко и прямо – убийцу.

Да, убийца встревожен.

И ни перед чем не остановится – еще раз напомнила себе Касатонова.

И наступил момент, когда вся ее вялость и медлительность разом исчезли, – резко и порывисто она шагнула к краю проезжей части, к остановившейся машине. В раскрытое окно заглянул прохожий, о чем-то поговорил с водителем, но по каким-то причинам они не сторговались, и прохожий отошел. Значит, водитель готов был подвезти случайного пассажира. И Касатонова, мгновенно оценив положение, молча раскрыла дверцу машины, села рядом с водителем и сказала:

– Едем?

– Куда?

– Значит, едем.

– Сколько?

– Договоримся.

– Ну что ж, – усмехнулся водитель, – наверно, бывает и так. – И, тронув машину с места, тут же влился в общий поток.

Касатонова обернулась, долго смотрела на то место, с которого только что отъехала, но ничего подозрительного не заметила – никто не бросился ловить машину, никто не устремился следом.

– Все в порядке? – спросил водитель.

– Вроде.

– Нам далеко?

– Посмотрим, – она снова оглянулась.

– Вы не утруждайтесь, – улыбнулся водитель. – Мне в зеркало удобнее смотреть назад. Могу заверить – никакая машина не сорвалась с места, никто не кинулся в погоню. Все спокойно.

– Это хорошо. Куда едем?

– Вы у меня спрашиваете? – удивился водитель и с веселым недоумением посмотрел на Касатонову.

– Кто-то к вам подходил, напрашивался... Но, как я поняла, вы не сговорились. Видимо, вам в другую сторону?

– В цене не сошлись. А с вами, как я понял, проблемы не будет.

– Неразрешимой проблемы не будет, – поправила Касатонова. – Сейчас у нас возможен левый поворот? Вот на этом перекрестке?

– Можно, – кивнул водитель.

– Давайте повернем.

– Давайте.

– А через квартал направо.

– И это можно. Следы заметаем?

– Господи! – протянула Касатонова, отваливаясь на спинку. – А мы в жизни больше ничего и не делаем! Убегаем, спасаемся, заметаем следы!

– Что-то в этом есть, – согласился водитель и повернул направо. – Что-то в этом есть, – повторил он.

– Таких странных пассажирок у вас, наверно, еще не было?

– Почему? Бывают. Всякие бывают. Сейчас многие заметают следы. Или пытаются замести. Удается далеко не всем. Вам вот удалось.

– Вы уверены?

– Уверен. За нами не увязалась ни одна машина.

– Остановите, пожалуйста, – попросила Касатонова.

Машина плавно вильнула вправо и остановилась в тени громадного клена. Людей здесь почти не было, лишь изредка можно было увидеть одинокого прохожего, да и они были в основном из местных жителей – старушки с сумками, какой-то слесарь или сантехник с лестницей на плече, ватага ребятишек с визгом пронеслась перед самым капотом и скрылась в арке дома.

Касатонова не торопилась выходить. Она еще раз оглянулась назад и, убедившись, что ни одна машина не пристроилась рядом, посмотрела на водителя.

– Я вас выручил? – спросил он.

– Возможно.

– Вы в этом не уверены?!

– Я не уверена в том, что мне нужно было спасаться. Сколько я вам задолжала?

– Полсотни. Если не возражаете.

– Не возражаю, – Касатонова вынула из сумочки деньги и протянула водителю. – Вы же сами говорите, что следом за нами никто не бросился. Может быть, и некому было бросаться.

– Желаю удачи! – улыбнулся водитель. – В случае чего... Всегда пожалуйста!

– Спасибо, – Касатонова бросила за собой дверцу машины и, не раздумывая, не колеблясь, шагнула в арку, в которую совсем недавно ввалилась визгливая ватага местных пацанов. Водитель не должен был знать, что она впервые на этой улице. Выглянув через некоторое время из арки, Касатонова убедилась, что он отъехал.

На этой улице она не была ни разу, но знала, что если пройти пять минут по правой стороне и свернуть опять же направо, то можно выйти на проспект, вернее, на угол проспекта, и там есть прекрасный, большой проявочный пункт.

К нему-то она и стремилась.

– Вам срочно или послезавтра? – спросила приемщица, почти неотличимо похожая на ту, с которой Касатонова общалась час назад. Только у этой не было обнаженного пупка, но зато другие части тела были открыты гораздо смелее.

– Срочно.

– То есть вы хотите получить снимки через час?

– Мечтаю.

– Это будет дороже.

– Знаю.

Касатонова видела, что приемщицу почему-то раздражает ее немногословие, она, видимо, привыкла к бестолковым просьбам, пояснениям, вопросам.

– На какой бумаге?

– На хорошей.

– Я имею в виду – на глянцевой или на матовой?

– А на какой посоветуете?

– Мне-то какая разница!

– Интере-е-есно! – протянула Касатонова, заранее зная, что это ее словечко многих выводит из себя. – Давайте на глянцевой, на ней лучше смотрятся подробности.

– Смотря какие подробности, – проворчала приемщица.

– Интимные.

– Порнуху не печатаем! – она стеклянно посмотрела на Касатонову.

– И не надо.

– Так вы отказываетесь от заказа?

– Нет.

– Как же нам быть?

– Девушка! – звенящим голосом сказала Касатонова. – Вы мне надоели. Принимаете заказ или нет?

– Ну... Вы же сказали... порнуха?

– Нет, это вы сказали. А я сказала, что мне нужны снимки на глянцевой бумаге. Еще вопросы? – И столько было холода, властности, превосходства в голосе Касатоновой, что приемщица оробела.

– Размер? – спросила она.

– Побольше. Пятнадцать на двадцать.

– У нас пятнадцать на двадцать два.

– Очень хорошо. Все снимки по два экземпляра. Деньги сейчас?

– При получении.

– Я приду через час.

Через час снимки были готовы, и приемщица вручила их с легким ужасом в глазах. Касатонова убедилась, что снимки именно те, что пленку вернули ту, что требовалось, что никакой подмены случайной или злоумышленной не произошло.

– Как вам порнуха? – спросила она напоследок.

– Кошмар, – ответила девушка.

– Кошмар, похоже, только начинается, – пробормотала про себя Касатонова, и с этими словами покинула проявочный пункт.

Она хотела было снова остановить машину, но не решилась. Сто рублей на сигареты, полсотни частнику, двести рублей за снимки... Что-то ей дороговато обходится смерть Балмасова, подумала она и села на троллейбус, тем более что он достаточно близко проходил от ее дома. Но домой тоже не пошла, решив прежде всего навестить участкового. «Да, Николай Степанович! Вот кто мне нужен сейчас», – обрадовалась она, прижимая к себе сумку, чтобы не выхватили, не отняли люди злые и подлые.

– О! – воскликнул Гордюхин радостно. – Екатерина Сергеевна! Как хорошо, что вы зашли! А я только что принес из магазина ваши любимые пряники.

– Что принесли? – Касатонова не сразу включилась в житейские радости.

– Пряники.

– Это прекрасно, Николай Степанович! Пряники – это всегда прекрасно! – Она села к столу, подперла щеку кулачком и уставилась на Гордюхина изумленным взором. – У меня новости.

– Хорошие? – усмехнулся Гордюхин, не представляя сути разговора.

– Отличные! – искренне сказала Касатонова, полагая, что любые новости в расследовании убийства полезны, как бы они ни отразились на жизни того или иного конкретного человека.

– Поделитесь!

– Охотно! Все повестки вручены адресатам. Все расписались, вот талончики в качестве отчета. Обещали быть в назначенное время. А руководство фабрики в лице господина Цокоцкого заверило, что не будет чинить никаких препятствий, задержек и препон, чтобы все вызванные дали следствию полные и чистосердечные показания.

– Екатерина Сергеевна... Вы слегка чем-то расстроены?

– Слегка? – изумилась Касатонова. – Я хорошо расстроена, Николай Степанович, очень хорошо! Круто, как нынче выражаются по разным поводам.

– Что-нибудь случилось?

– Балмасова убили. В собственной квартире. Выстрелом в затылок. То есть, как я понимаю, убийца решил не тратить боеприпасов, а сразу произвести контрольный выстрел в голову. Не делая никаких предварительных выстрелов в другие части тела.

– Да, я слышал об этом. – Гордюхин был растерян напором Касатоновой и решил, как говорится, не возникать. Опыт подсказывал ему, что в таких случаях лучше поддакивать, кивать головой, сочувственно цокать языком и приговаривать время от времени «ай-яй-яй!». – Говорят, хороший был человек?

– Подонок! – отрезала Касатонова. – На фабрике смех, веселье и суета. Закупают шампанское, торты, курилка содрогается от здорового мужского и женского хохота, Цокоцкий пьет коньяк, угощает случайно заглянувших к нему красоток... Это я себя имею в виду! – не выдержав сурового тона, рассмеялась Касатонова.

– И вы... пригубили?

– Какой там пригубила! Полстакана хлопнула за упокой директорской души.

– Если за упокой, то это не грех, – рассудительно заметил Гордюхин.

– Да, кстати, – порывшись в своей сумке, Касатонова вынула комплект снимков. Второй она предусмотрительно оставила себе, сунув его в одно из отделений сумки и тщательно задернув молнию. – Николай Степанович, вы как-то поинтересовались снимками, которые сделали моей мыльницей на месте преступления... Вот они. Наверно, есть смысл передать их Убахтину.

Гордюхин осторожно взял снимки, подержал их в руке, склонив голову набок, – что-то озадачивало его в тоне Касатоновой, в ее возбужденности, в нервозности, с которой она произносила самые вроде бы обычные слова.

– Хорошо, передам, – проговорил участковый и, вынув снимки из конверта, медленно перебрал их один за другим. – Хорошие снимки, большие... Поиздержались, наверно? Придется мне пряниками возвращать должок правосудия, а?

– Можно пряниками, – Касатонова передернула плечами. – Тогда нам с вами эти пряники поперек горла станут!

– Неужели столько потратили? – ужаснулся Гордюхин.

– Николай Степанович... Неизвестные преступники взломали дверь в мою квартиру в поисках этих снимков.

– Вы уверены? – усмехнулся Гордюхин. – Может быть, они искали что-то более для них ценное?

– Николай Степанович, – Касатонова помолчала, сдерживая себя. – Вы хорошо услышали то, что я сказала? Они искали снимки. И они их нашли, но не нашли пленку, она валялась в моей сумке. На дне моей сумки многое может валяться годами, не привлекая к себе внимания. Я только что была в пункте, где мне проявляли эту пленку и печатали снимки. Взломщики там уже побывали.

– Зачем?

– Они приходили за пленкой. Поскольку ее не оказалось в конверте, подумали, что, возможно, она осталась в пункте... Мало ли по какой причине. На ней могли быть и другие кадры, более невинные, может быть, я хотела еще что-то допечатать и так далее. Главное я сказала – взломщики были в пункте и спрашивали о пленке. Они не остановятся, Николай Степанович. Я жду их в гости. Поэтому вручила вам эти снимки. Второй комплект оставила себе, если приставят нож к моему горлу, я отдам пленку. Но снимки у вас будут. Что-то в них есть такое, что не дает покоя убийце. Что-то в них есть. За те несколько минут, которые мы с вами пробыли в балмасовской квартире, в ней что-то изменилось. Появилось что-то уличающее или исчезло. На наших снимках оно есть, а на снимках Убахтина оно отсутствует. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Очень хорошо понимаю, вы достаточно внятно выражаетесь, – проговорил Гордюхин, снова вынув снимки из конверта. – Ничего не вижу, – сказал он. – Мы с вами ни к чему не притрагивались, помните? Я предупредил, чтобы вы даже выключателя не коснулись.

– И я его не касалась. Я ничего не касалась. – Касатонова взяла снимки из рук Гордюхина и тоже перебрала их один за другим. Перед ее глазами опять промелькнул Балмасов в распахнутом халате, разметавшийся на ковре с простреленной головой, из-под которой вытекала небольшая струйка крови. Видимо, выстрел был удачным. Дальше шли подробности – вот крупно его голова, руки, подвернутая нога, окно, шторы, журнальный столик с вымытой до блеска хрустальной пепельницей и одиноко торчащей зажигалкой, вот телевизор, рука с зажатым в ней пультом...

– Все это я видел на фотографиях у Убахтина. Правда, его фотограф пожлобился, снимки сделал поменьше. Эти просто роскошные. Я таких и не видел никогда.

– Их можно сделать еще крупнее. Но дело не в этом, Николай Степанович!

– Ну что... Едем к Убахтину?

– У него есть успехи?

– Сомневаюсь. Я бы знал.

– Да, вот вспомнилось... Отпечатков он так и не нашел?

– Нет, ни единого.

– А его ребята везде посмотрели?

– Екатерина Сергеевна! – укоряюще воскликнул Гордюхин.

– Где пульт? – звенящим голосом спросила Касатонова.

– Какой?

– Телевизионный!

– Не знаю... Наверно, остался в квартире Балмасова... А в чем, собственно, дело?

– Когда вы фотографировали... где был пульт?

– Балмасов так и умер, не выпустив его из руки.

– Когда мы вошли, телевизор был выключен. Правильно? А когда убийца стрелял в балмасовский затылок... телевизор работал. В программе телепередач, которая лежала на полу, была подчеркнута одна-единственная строчка... Это была суббота. По субботам идет сериал «Коломбо». Балмасов смотрел «Коломбо». Ничто другое его не интересовало, потому что ни одна другая программа, ни одна другая передача не были подчеркнуты. Он смотрел «Коломбо», когда раздался выстрел.

– Вы думаете, в этом что-то есть? – с сомнением спросил Гордюхин.

– Что делает убийца после выстрела?

– Линяет.

– Нет, он убирает свои следы. Протирает стол, моет пепельницу, собирает мусор с пола, со стола... Ну, и так далее.

– Согласен! – пристыженно крякнул Гордюхин.

– А что он делает, уходя?

– Я бы на его месте выпил чего-нибудь.

– Он выключает телевизор. Почему-то он выключает телевизор и гасит свет. Зачем ему это понадобилось? Что его заставило проделать эту совершенно ненужную работу?

– Человек в шоке может и не такого натворить.

– Николай Степанович, если он в шоке проделал уборку, на которую не каждая баба способна... то не такой уж он был и шокированный. А пояс от халата убитого почему-то в ванной висит, – неожиданно произнесла Касатонова, прервав собственные мысли об аккуратности убийцы. – Вам это о чем-то говорит?

– Совершенно ни о чем, – честно признался Гордюхин и даже ладонь прижал к груди, как бы клянясь, что говорит от чистого сердца, не лукавя и не тая.

– Ладно, оставим пояс... Уходя, он наклоняется к убитому и, не вынимая пульта из его остывающей руки, нажимает кнопку. Пульт остается в ладони Балмасова. А после этого убийца нажимает кнопку выключателя. Квартира погружается в темноту. Что заставляет его так поступить? Он как бы просит этим у мертвого прощения.

– Ну, Екатерина Сергеевна, это уж вы подзагнули!

– Может быть. Мой вопрос прост и ясен – на пульте искали отпечаток пальца преступника? Ведь для того, чтобы нажать кнопку пульта, который находится в подвешенном состоянии, а пульт в руке мертвеца как раз и находится в подвешенном состоянии... нужно его обхватить с двух сторон, снизу и сверху. Снизу поддерживать, а сверху нажимать кнопку. Эксперт обследовал пульт?

– Не уверен, – с сомнением проговорил Гордюхин. – Не уверен.

– Куда делся мусор, который преступник собрал со стола, из пепельницы, с тарелок...

– Вы думаете, что...

– Тарелки вымыты, Николай Степанович! И сложены стопкой. У них донышки мокрые. А на улице неделю стоит жара под тридцать. Все должно просохнуть.

– Откуда вам все это известно?!

– Я понятая! – Касатонова горделиво вскинула подбородок, но, не выдержав торжественности, рассмеялась. – Так куда делся мусор, Николай Степанович?

– Я бы на его месте унес с собой в пакете. И выбросил где-нибудь по дороге в мусорный ящик. Стопроцентная надежность.

– Мусор он спустил в унитаз.

– Екатерина Сергеевна! – воскликнул Гордюхин потрясенно. – Кто ведет следствие?!

– Убахтин. Так вот, мусор ссыпан в унитаз. А потом преступник спустил воду. Ручка сливного бачка должна сохранить отпечатки пальцев. Он мог ее тоже протереть, но мог и забыть. Это такая вещь, которую трудно упомнить в спешке.

– Вы уверены, что убийца спустил мусор в унитаз?

– Да.

– И можете это доказать?

– Да.

– Круто! – проговорил Гордюхин. – Так что, едем к Убахтину?

– Один комплект снимков я вам отдала. Второй комплект и пленку оставила себе. На случай, если мне придется отдать их, спасая свою жизнь.

– Думаете, все так серьезно?

– Вы еще этого не поняли?

– Да как-то все довольно зыбко...

– А моя разгромленная квартира? А бандиты, которые заявились в проявочный пункт за пленкой? Я бы на вашем месте предложила мне охрану, Николай Степанович! Вы что же, хотите на эту ночь меня одну оставить? На растерзание? А если утром найдут мой холодный труп с простреленной головой?

Гордюхин некоторое время исподлобья смотрел на Касатонову, и на этот раз не было в его взгляде усмешки или недоверия. Словно только сейчас для него открылся истинный смысл случившегося. А Касатонова, высказав все, что считала нужным, раскрыла пачку с коричневыми сигаретами, вынула одну и, щелкнув зажигалкой, прикурила, пустив дым к потолку.

– Вы сменили сигареты? – удивился Гордюхин.

– Да. Решила испытать новые ощущения.

– Хотите сказать...

– Убийца курит такие же, – как бы между прочим произнесла Касатонова, и Гордюхин, уже открывший было рот, чтобы что-то сказать, так и замер. – Вы правильно услышали, Николай Степанович. Убийца курит такие же сигареты. Так и скажите Убахтину. Может быть, это поможет в его опасной работе, полной смертельного риска и непредсказуемых последствий. Да, и передайте ему это, – она вынула из пачки три сигареты и сунула их в конверт со снимками.

– Это не шутка, Екатерина Сергеевна?

– Нет. Это не шутка.

– Вы и это можете доказать?

– Да.

– Прямо сейчас?

– Интере-е-есно! – протянула Касатонова. – Все, что я вам сказала как понятая, вы восприняли с пониманием. Более того, потребовали немедленных доказательств. К Убахтину тащите, улики вам на стол вынь да положь... Николай Степанович! А со мной как быть? Тот замок, который поставил слесарь с неуловимой фамилией...

– Пыжов.

– Так вот, этим замком только в носу ковыряться!

– Заменим.

– Николай Степанович... Сегодня мне будут звонить грабители. Я часто вижу в кино, как подключают какую-то записывающую аппаратуру... Вам бы с Убахтиным подумать об этом, а?

– Думаете, позвонят?

– Я совершенно уверена, что, пока меня дома нет, они уже звонили не один раз. Хорошо, что у меня есть телефон с определителем. Он мне подскажет, нет-нет, не то, что вы подумали... Не круглые же они идиоты, чтобы звонить с домашнего или со служебного телефона. Они звонили из автоматов. И я могу только знать – сколько раз звонили.

– Вы так уверенно об этом говорите...

– Я бы многое могла еще сказать с неменьшей уверенностью. Но давайте все-таки решим мою маленькую проблему. У меня будет охрана?

– Я готов скоротать с вами ночь! – сказал Гордюхин, неловко подбоченясь, но тут же смутился и даже покраснел, хотя при его розовой физиономии заметить это было нелегко.

– Это не худший вариант. На худой конец сойдет, – кивнула Касатонова, но тут же спохватилась – слова выскочили рисковые. – Не обижайтесь, Николай Степанович, это я вас подзадориваю. Если в самом деле соберетесь ко мне, не забудьте захватить пряники.

* * *

Кабинет Убахтина был небольшой, но зато отдельный, чем-то он все-таки отличался от прочих следователей в лучшую сторону, если уж позволили ему иметь свой кабинет. Может, выделили из уважения к возрасту – к сорока шло Убахтину, хотя некоторые его коллеги выглядели как выпускники средней школы – юные, восторженные, с горящими глазами. Зарешеченное окно выходило во двор, во дворе рос клен и радовал своей листвой уставший взгляд следователя. Окно было открыто, и в кабинет доносились детские голоса, которые могли бы внушить Убахтину зыбкую надежду на то, что очередное кровавое дело может оказаться последним. Но здоровый, несмешливый цинизм следователя все ставил на свои места – и в нем самом, и в окружающем мире.

Сам Убахтин по случаю жары сидел в рубашке с подкатанными рукавами, пиджак его висел на спинке стула, и расположившихся напротив Гордюхина и Касатонову он слушал с каким-то странным безутешным выражением лица. И непонятно было, к чему относилась эта его безутешность – то ли к умственным способностям гостей, то ли к собственным умственным способностям.

– Значит, говорите, пульт, – произнес он наконец, когда гости доложили ему о своих мыслях и подозрениях. – Пульт – это хорошо.

– А что плохо? – спросила Касатонова несколько обиженно, поскольку ожидала услышать от следователя более восторженные слова.

– А то плохо, что наши ребята, вынимая пульт из хладных пальцев Балмасова, могли преступные отпечатки повредить.

– Значит, надо проверить! – поддержал Касатонову участковый. – И я бы не тянул с этим.

– Проверим, – кивнул Убахтин опять с ноткой безутешности. Нет, не зажигался он, не загорался, слыша новые идеи и предложения. Похоже, отгорел, отпылал. Но и в этой его усталости и вроде бы напускном равнодушии таился свой смысл и своя польза. Они уберегали его от излишней траты времени и сил, от пустых надежд и преждевременных восторгов. – Теперь, что касается ручки унитаза, – все так же уныло тянул Убахтин. – Боюсь, здесь всех нас ждет горькое разочарование.

– Почему? – хмуро спросил Гордюхин.

– Помнится, кто-то из наших ребят ходил в туалет... Во время осмотра. А поскольку все они более или менее воспитанные, то привыкли воду после себя спускать. Чтобы спустить воду, нужно нажать на некий рычажок. А нажав на оный, они, естественно, отпечатки пальцев уничтожили.

– Но проверить надо, – настаивал Гордюхин, все пытаясь поддержать Касатонову.

– Проверим, – опять кивнул Убахтин и наконец улыбнулся, чтобы как-то подбодрить приунывшую Касатонову. – Должен сказать, что я потрясен вашей проницательностью. Первый раз сталкиваюсь с такой занятной понятой.

– Спасибо, – Касатонова поежилась от столь сомнительного комплимента.

– Говорите, убийца курил коричневые сигареты? – спросил Убахтин.

– Да, я в этом уверена.

– Я тоже. – Он поднялся, подошел к сейфу, открыл его и вынул маленькую металлическую пепельницу. Когда он поставил ее на стол, Касатонова увидела в ней несколько коричневых окурков. – Недавно у меня здесь был главный бухгалтер мебельной фабрики. Спросил, можно ли ему закурить. Я не возражал.

– У них там половина фабрики курит коричневые сигареты, – обиженно сказала Касатонова. – Но почему вы решили, что и убийца курит такие же?

– Вы подсказали, – улыбнулся Убахтин, показав длинные темные зубы. – Я уже убедился в том, что вы не ошибаетесь в своих предположениях.

– Я это тоже могу подтвердить, – напомнил о себе Гордюхин.

– Но скажите, – продолжил Убахтин, – а вот вы, как вы догадались, что убийца курит коричневые сигареты?

– В унитазе окурок нашла. Вы же мне сами позволили сходить в туалет? Вот я и сходила. В унитазе плавал окурок. Со следами губной помады.

– Вот это уже кое-что! – наконец-то в голосе Убахтина прозвучало нечто похожее на одобрение. – Почему же этот окурок не увидели мои ребята?

– Уж очень он был похож на какашку.

– А, тогда другое дело, тогда я их прощаю. Хотя прощения они не заслуживают. Почему же вы сразу не сказали об этом окурке?

– Не думала, что это вам интересно. Тем более я только вышла из туалета, все обратили на меня внимание, я смутилась, немного растерялась и... и забыла.

– Лукавите, Екатерина Сергеевна.

– Это не лукавство.

– Что же это в таком случае?

– Кокетство.

– О! – произнес Убахтин, и, кажется, на этот раз в его голосе прозвучало даже нечто похожее на восхищение. – Тогда ладно, тогда простительно. Хотя я допускаю, что вы уже и убийцу вычислили?

– Боюсь ошибиться, Юрий Михайлович.

– Это похвально.

– Ты бы, Юра, отправил все-таки эксперта в балмасовскую квартиру, – не выдержал Гордюхин. – Время идет, дело к вечеру, глядишь, они бы уже сегодня ответили на вопрос – есть отпечатки, нет их... Чего тянуть-то?

– Да отправил я ребят, отправил, успокойся. Когда ты позвонил, я тут же отправил. Должны прийти с минуты на минуту. Сам жду и весь сгораю от нетерпения. Опять же хочу порадовать нашу понятую, – Убахтин чуть склонил голову в сторону Касатоновой. – Ее ведь идея проверяется, ее мысль ищущая и неспокойная! Хотя и несколько запоздалая.

– Запоздалая она или нет – еще неизвестно.

В этот момент без стука распахнулась дверь, и на пороге появился эксперт. Глаза у парня блестели, дышал он часто, видимо, на третий этаж взлетел, прыгая через ступеньки.

– Ну? – произнес Убахтин, и только после этого чуть слышного вопроса Касатонова почувствовала его нетерпение. И поняла замедленность следователя, его вроде бы равнодушие к разговору – он просто весь затаился, сжался в ожидании эксперта.

– Есть, Юрий Михайлович! Есть контакт!

– Кого с кем?

– Преступника с пультом. Там круглая большая кнопка! И на ней самый центр отпечатка в полной неприкосновенности. А с противоположной стороны еще один палец во всей своей первозданной красе!

– Лишь бы это был не балмасовский палец.

– Наверняка не его! Если бы он решил выключить телевизор, то ему не было бы никакой надобности отмечаться и на другой стороне пульта. Он бы и так дотянулся.

– Вывод? – воспрянувшим голосом спросил Убахтин. – Вывод все тот же – нет такого преступника, который не оставил бы следов. Следы всегда остаются, Екатерина Сергеевна! Что бы вы мне ни говорили, в чем бы вы меня ни убеждали! – Убахтин азартно потер ладонями одна о другую, и Касатонова, кажется, даже почувствовала, какая там сейчас между ладонями возникла температура.

– Да я вроде бы ничего такого не говорила, – Касатонова растерялась от слов Убахтина.

– И я о том же, Екатерина Сергеевна! – воскликнул следователь, и она увидела, что и глаза его ожили, и движения приобрели какую-то осмысленность. До прихода эксперта жесты Убахтина казались ей бестолковыми, ненужными, случайными, короче говоря, глупыми. Да, жесты бывают глупыми, позы бывают дурацкими, взгляды тупыми, когда нет в тебе куража, а для куража искра нужна, запал, какой-никакой бикфордов шнур.

– Все! – Убахтин резко поднялся со своего стула, прошелся по кабинету из угла в угол по диагонали и остановился перед экспертом. – Дуй в лабораторию, проявляй, закрепляй, трави эти отпечатки всеми своими растворами, кислотами, ядами, но чтобы через час фотографии – увеличенные, четкие, красивые, пусть даже мокрые, лежали на моем столе!

– Понял!

– Постой! А что ты нашел в туалете?

– Юрий Михайлович... Как вам сказать... Ведь за время осмотра мы же почти все посетили это скорбное место, все там отметились по разным причинам...

– Но после меня! – успела вставить Касатонова. – До меня там никого не было. Иначе бы не плавал окурок в унитазе.

– Так это был окурок! – раскаянно протянул эксперт. – Я видел этот комочек, видел... Но решил, что хозяин не слишком тщательно спустил воду. Виноват!

– Задача ясна? – спросил Убахтин у эксперта, и тот мгновенно исчез за дверью. – Ну что сказать, – Убахтин виновато развел руки в стороны. – Без ошибок не бывает. Главное – их осознать, искренне покаяться и немедленно исправить. Верно говорю, Коля? – спросил Убахтин у участкового.

– Верно, Юра, все верно. Я всегда знал, что на тебя можно положиться.

– Да, я такой, – Убахтин взял наконец конверт, который все это время лежал на столе. – Теперь займемся фотками.

Следователь вынул пачку касатоновских снимков и аккуратно разложил их в ряд на столе. Яркие, цветные, бликующие, они могли показаться даже праздничными, если бы не их зловещее содержание. Увеличенные в два раза по сравнению с убахтинскими, снимки производили более сильное впечатление. Над ними Убахтин разложил снимки, сделанные его фотографом. Он отобрал только те, которые совпадали по содержанию с касатоновскими, поэтому выкладывать все три десятка, нащелканные экспертом, надобности не было.

– Значит, Екатерина Сергеевна, вы утверждаете, что ваша квартира взломана и обесчещена именно из-за этих фотографий? Я правильно вас понял?

– Во всяком случае, дверь была взломана, квартира превращена в какое-то месиво, а когда я все расставила по местам, оказалось, что ничего, кроме мыльницы и конверта со снимками, не пропало.

– Но так могло случиться, если воров просто кто-то вспугнул! Они заглянули в конверт, увидели, что снимки необычные, криминальные, это их заинтересовало, но на площадке раздались голоса или что-то в этом роде, а? Вы не допускаете такого развития событий?

– Нет, не допускаю.

– Слушаю вас внимательно.

– Пленка в конверте лежала плохо, она выпирала, конверт топорщился... Тогда я ее вынула и положила в пластмассовую колбочку. Чехол для кассеты, знаете?

– Продолжайте.

– Так вот, сегодня, всего несколько часов назад, я была в этом проявочном пункте.

– С какой целью?

– Слушайте. Я была в этом самом проявочном пункте. Там, где мне проявили пленку и отпечатали снимки. И девушка, которая принимала у меня заказ, а потом выдавала снимки и пленку, сказала, что к ним в день ограбления приходили два хмыря. Интересовались – осталась ли у них пленка.

– А как они узнали, что вы проявляли пленку именно в этом пункте?

– По фирменному конверту. Там указаны телефоны, адрес и так далее.

– И что им сказала приемщица?

– Сказала, что пленка выдана вместе со снимками. Не найдя пленки в конверте, они надеялись, что она осталась в проявочном пункте. Подумали, что, может быть, я еще какой-то заказ сделала, – все время натыкаясь на недоверчивый взгляд Убахтина, Касатонова поясняла более многословно, чем ей хотелось.

– Знаете, что я вам скажу, Екатерина Сергеевна... Я вам такое скажу, такое скажу, – бормотал Убахтин, не сводя взгляда со снимков. – Я вам вот что скажу... Я ведь с вами согласен.

– Фу! – перевела дыхание Касатонова. – А я слушаю и думаю, что же он мне сейчас выдаст промежду глаз!

– Давайте мы все-таки уделим внимание снимкам, – проворчал Гордюхин. – Есть же в них что-то такое, из-за чего взломана дверь в квартиру!

Столпившись у стола, все трое принялись сличать два ряда снимков. И сколько ни всматривались, сколько ни сопоставляли, ничего резко отличающегося обнаружить не могли.

– Зажигалка! – наконец воскликнула Касатонова. – На моем снимке есть зажигалка, а на вашем ее нету. Смотрите! Осталась одна пепельница. Зажигалка исчезла.

Касатонова торжествующе посмотрела на Убахтина, на участкового, но они, как ни странно, ее находкой нисколько не воспламенились. Почти одинаково пожали плечами, посмотрели друг на друга и снова оборотили свои взоры к снимкам.

– Кто-то из ребят мог взять, чтобы прикурить, – пояснил наконец Гордюхин. – А потом положил ее в другое место. Вот и весь секрет.

– А мог по рассеянности просто в карман сунуть, – усмехнулся Убахтин. – Вот на вашем снимке, Екатерина Сергеевна, шторы как бы сдвинуты, а на нашем распахнуты... Но это эксперт сделал на моих глазах и по моему совету. Света ему мало показалось для съемки. Он и люстру включил, чтоб света было больше. Знаете, что я думаю... Пуганая ворона куста боится. Вполне возможно, вполне возможно... Если, конечно, принять вашу версию, – Убахтин исподлобья посмотрел на Касатонову, – что убийца или убийцы опасались чего-то, что могло оказаться на снимках. Понимаете? Человек совершает убийство, заметает следы, насколько хватает у него времени и сообразительности. И линяет. А скрывшись в своем логове, начинает просчитывать, вспоминать, прикидывать, не упустил ли чего? И вдруг обнаруживает, что упустил нечто важное, нечто изобличающее. И он срочно принимает меры, чтобы оставленные следы как-то... если не уничтожить, то обесценить, лишить их юридической доказательности.

– Это как? – спросила Касатонова. – Если следы есть, то они есть! Что бы я ни предприняла, они ведь не могут исчезнуть!

– Поясняю для понятых... К примеру, найден пистолет возле трупа, а на нем отпечатки ваших пальцев. Как?! – возмущаетесь вы. Не может такого быть! А вот, – говорит вам какой-нибудь следователь-недоумок... И показывает пистолет, показывает ваши отпечатки пальцев на нем. Где?! – кричите вы и хватаете пистолет из рук следователя. И все, все отпечатки уже как бы и не существуют.

– Почему?

– Потому что на суде вы скажете... Да, действительно, на пистолете есть мои отпечатки. Но они появились там уже в кабинете следователя, который сознательно и злоумышленно подсунул мне этот пистолет. Понимаете? Отпечатки есть, но они уже никакого значения в деле иметь не могут. Потеряли свою доказательность.

– Как вы много знаете! – восхищенно прошептала Касатонова и уставилась на Убахтина таким изумленным взглядом, что тот смешался и, чтобы скрыть растерянность, сгреб снимки в две стопки и рассовал по конвертам. – А отпечатки, обнаруженные на телевизионном пульте... Они не потеряют своего значения?

– Ни в коем случае! И только благодаря вам, Екатерина Сергеевна! Потому что сейчас, когда эксперт принесет эти отпечатки уже на фотобумаге, вы, как понятая, распишетесь и подтвердите тем самым их доказательность. Там будет указана дата, время и даже место, где вы поставили свою подпись, и что бы потом ни случилось, какой бы хитроумный убийца ни схватил эти отпечатки своими отвратительными пальцами, ему не удастся их обесценить.

– Не тем вы занимались всю жизнь, Екатерина Сергеевна! – вздохнул Гордюхин. – Ох, не тем!

– Да, да, да! – согласилась Касатонова. – Я только сейчас, вот в этом кабинете, поняла, что жизнь прошла мимо.

– Но вы еще многое можете успеть!

– Стараюсь! – рассмеялась Касатонова. – Вы же видите, как я стараюсь!

– И очень успешно! – заверил ее Убахтин. – Может получиться так, что только благодаря вам удастся разоблачить убийцу. – Убахтин щедро расплачивался за изумленно-восторженный взгляд, которым наградила его Касатонова несколько минут назад.

– Я сегодня вручила повестки на фабрике... Вы пригласили к себе около десятка человек...

– Да, я знаю, Коля мне сказал, – Убахтин кивнул в сторону участкового. – Спасибо. Вы нас очень выручили. Посылать по почте – дело долгое да и ненадежное, а у нас все в бегах, все, как говорится, задействованы.

– Я не о том. – Касатонова решилась наконец произнести слова, которые вертелись у нее на языке все это время. – Вы не вызвали на допрос одного человека...

– Кого?

– Секретаршу Балмасова. Юшкову Елену Ивановну.

– Вы считаете, что ее нужно вызвать?

– Да.

– У вас есть основания полагать, что...

– Да, – Касатонова твердо посмотрела следователю в глаза.

– Хорошо, – легко согласился Убахтин. – Пригласим и Юшкову. Повестку отнесете?

– Отнесу. Поговорите о ней с Цокоцким.

– Это который с чемоданом вертелся? Который нам первым позвонил об убийстве?

– Да. Он сейчас замещает Балмасова.

– Думаете, скажет что-то интересное?

– Надеюсь.

– У меня такое ощущение, что вы уже допросили этого Цокоцкого?

– Без протокола, – Касатонова посмотрела на Убахтина широко раскрытыми глазами. – Без протокола люди откровеннее.

– И безответственнее. Когда их слова никто не записывает и они знают, что эти слова им потом не придется подтверждать в судебном заседании... Они часто такое несут, настолько откровенны, что оторопь берет. Оторопь! – повторил Убахтин.

– Отказываются от собственных слов?!

– С легкостью необыкновенной!

– Но ведь это надо как-то объяснить... Нельзя же так просто сказать – я этого не говорил.

– Ха! – воскликнул Убахтин и досадливо грохнул костяшками пальцев об стол. – Вы меня не так поняли! – говорят они. – Я не мог подобного сказать! – говорят они. – Как вы могли подумать?! – говорят они, гневно сверкая очами. Это не мои слова! Это кто-то другой их произнес!

– Какая же тяжелая у вас работа! – опять прошептала Касатонова, устремив на Убахтина изумленный свой взгляд.

Поколебавшись, она не стала пересказывать Убахтину слова Цокоцкого о секретарше, решив, что и так сказала достаточно. А вмешиваться в ход расследования и обвинять человека, не имея никаких доказательств, кроме чужих слов, возможно, предвзятых слов... она не могла. То, что сказал Цокоцкий, наверняка знают на фабрике, и кто-нибудь обязательно об этом упомянет. Наверняка сейчас в конторе только об этом и разговоры. Что же Цокоцкий все это поведал только ей, чужому, случайному человеку? Конечно, у Касатоновой были и свои зацепки, тот же окурок в туалете, окурки на дороге, ночной хлопок двери в подъезде, женщина в светлом плаще под темным зонтиком... Касатонова наверняка знала, что эта женщина не живет в их подъезде, не было этой женщины среди соседок. Но вываливать свои разрозненные, ничем не подтвержденные знания на стол следователю... А если завтра тот же Цокоцкий скажет, что все его слова – слухи, что он только пересказал слухи и не более того? Срам! Свалится много сраму на непутевую голову Касатоновой.

* * *

Выпроводив гостей, Убахтин плотно закрыл за ними дверь, вернулся к столу, сел и, сцепив пальцы рук, положил этот сдвоенный кулак на холодное стекло, которое хоть как-то скрашивало обшарпанную поверхность стола.

– Так, – сказал Убахтин. – Приступим.

Это был уже совсем не тот человек, которым был десять минут назад. При посторонних Убахтин прикидывался гостеприимным хозяином, доброжелательным и снисходительным. Он мог великодушно кого-то похвалить, мог просто кивнуть в знак согласия, независимо от того, был ли он действительно согласен с тем, что слышал. Теперь же за столом сидел человек жесткий, настороженный, подозрительный. В каждом слове, кто бы это слово ни произнес, он искал второй, третий смысл. И находил эти второй, третий смыслы, независимо от того, присутствовали ли они в неосторожно произнесенном слове.

– Так, – опять повторил он. – Снимки... Хорошо, разберемся со снимками. Может быть, они действительно кому-то нужны. А может быть, и нет. Окурок в унитазе? Пусть будет окурок в унитазе. А сразу не сказала, не отдала. Лукавите, Екатерина Сергеевна, лукавите. Это что, действительно бабье кокетство или нечто иное? Ладно, разберемся. Гогот в курилке? Это фактор. Секретарша? Хорошо, пусть будет секретарша. Снимки... Опять возникают снимки. – Убахтин резко выдвинул ящик стола, взял фирменный конверт, вчитался в адрес, телефон проявочного пункта. – Хорошо, навестим товарищей. – И снова бросив конверт в ящик, так же резко его задвинул.

В дверь раздался стук.

– Да! – сказал Убахтин.

Вошел эксперт с несколькими листами бумаги.

– Юрий Михайлович... Все в порядке.

– Получилось? Давай сюда, – Убахтин взял фотобумагу с увеличенными отпечатками пальцев, всмотрелся. – Как говорят ученые люди, вполне пригодны для идентификации.

– Вполне, Юрий Михайлович.

– Спасибо, Костя. С меня причитается.

– Да ладно.

– Вот этот отпечаток остался на кнопке сверху, да? А этот снизу, на оборотной стороне пульта? Значит, на кнопке большой палец правой руки, снизу – указательный или средний.

– Скорее средний.

– Почему?

– Удобнее. Попробуйте взять любой предмет, блокнот какой-нибудь, и сделайте вид, что нажимаете кнопку.

– Нет, Костя, не соглашусь я с тобой. Ты учти маленькую подробность... Пульт зажат в руке мертвого человека... Тут еще работает чувство опаски, брезгливости... Все-таки указательный. Но это, в конце концов, неважно. Значит, так... Завтра ко мне придут люди с фабрики. В течение дня... Человек десять. Что-то около этого. Ты у всех возьмешь отпечатки. И указательного пальца, и большого. И безымянного. И жизнь покажет, кто из нас с тобой более прав.

– Боюсь, что вы, Юрий Михайлович, – сдался Костя.

– Не надо этого бояться. В любом случае победит... Что победит?

– Дружба.

– Правда победит, Костя. Но ты тоже прав. Потому что дружба и правда – это одно и то же. Записываешь умные мысли?

– Да вроде нет...

– Напрасно. Записывай. И начни с этой. Дружба и правда – это одно и то же. Не забудь указать автора.

– А кто автор, Юрий Михайлович?

– Я! – закричал Убахтин. – Кто еще может произнести подобное? – спросил он уже потише. – Все, Костя! На сегодня свободен. Но завтра... У тебя двойная нагрузка. Отпечатки будешь снимать до того, как я начну беседовать с человеком, усек?

– Усек.

– А до того, как я закончу с ним беседовать, ты мне звонишь и докладываешь – его пальчики на пульте или нет. Если состоится совпадение... Сам понимаешь – это победа. Катись!

– Всего доброго, Юрий Михайлович.

Убахтин встал, подошел к двери, поплотнее закрыл ее после ухода эксперта и снова вернулся к столу.

– Так, – сказал он. – Вскрытие.

Вынув папку уголовного дела, Убахтин раскрыл ее и тут же наткнулся на заключение экспертизы. Он уже читал его несколько раз и углубился снова. Выстрел был произведен в затылок почти в упор – вокруг раны обожжены волосы. То есть преступник, подойдя сзади, почти приставил пистолет к затылку, почти уперся стволом в затылок. Но не коснулся, нет, это тоже подчеркнули эксперты. По характеру подпаленных порохом волос можно предположить, что убийца стрелял с расстояния примерно десять-двадцать сантиметров.

– Конечно, – проворчал Убахтин, – промахнуться невозможно.

Смерть была мгновенной. Балмасова вначале бросило вперед, он ткнулся в журнальный столик, но тут же соскользнул с кресла и уже в агонии опрокинулся навзничь. Халат распахнулся, Балмасов остался лежать, протянув правую руку с пультом в сторону телевизора. Работающего телевизора. Там как раз замечательный сыщик Коломбо распутывал очередное хитроумное преступление. Любил Балмасов Коломбо, это следствие установило бесспорно – просмотрев стопку газет, сложенных в туалете, Убахтин убедился, что единственная передача, которую подчеркивал Балмасов на протяжении нескольких недель, был сериал «Коломбо». Вот его он не пропускал или уж во всяком случае старался не пропускать.

– Халат, – пробормотал Убахтин. Распахнутый на трупе красивый махровый халат, купленный на Канарских островах. «Тенерифе» – через всю спину шла яркая надпись. И тут же желтый пляж, синее море, белый парус, а на пляже красотки, на которых только шнурочки вместо купальников. Вернее, на них были купальники, но в виде шнурочков, исчезающих в складках юных тел. – А пояс от халата висел в ванной на крючке. Почему пояс находился в ванной, а не на теле хозяина, где он и должен был находиться? А потому, – сам себе ответил Убахтин, – что хозяин собирался принять душ, он уже вошел в ванную, уже повесил пояс на крючок. И в этот момент раздался звонок в дверь. Поздний гость не предупредил его телефонным звонком. Иначе Балмасов не стал бы раздеваться. Звонок в дверь был неожиданным. Не затягивая на себе пояс, Балмасов прошел в прихожую и посмотрел в глазок. За дверью стоял хорошо знакомый ему человек. Ну, просто очень знакомый. Потому что Балмасов не вернулся, чтобы повязать пояс, не надел на себя ничего более приличествующего... Значит, это был человек, которого он мог принять в распахнутом халате.

Вот это уже важно, – вслух проговорил Убахтин. – Пришел человек, которого Балмасов мог спокойно принять в любом виде. А если вспомнить окурок, найденный нашей бдительной понятой в унитазе... то мы вполне можем допустить, что это был человек с мебельной фабрики. Рабочий? Водитель? Бригадир? Начальник цеха? Нет, вся эта шелупонь не осмелится прийти в дождливую ночь к директору, к владельцу фабрики по какому бы то ни было вопросу.

Я не перехлестываю? – спросил себя Убахтин. – Нет, ты, Юра, не перехлестываешь. Ты идешь в правильном направлении. А если я иду в правильном направлении, значит, могу продолжить движение. Что мы делаем, принимая хорошо знакомого человека в собственной квартире? Так уж сложилось в нашей жизни, что встреча – это сесть за стол, закурить, выпить по рюмке, второй, третьей, поговорить. Было ли все это в тот злополучный вечер?

Это очень важно – было или не было?

Убахтин встал, быстро и нервно несколько раз пересек кабинет, задержался на секунду у окна, но, не увидев во дворе ничего интересного, снова вернулся к столу и сел, резко придвинув стул так, что оказался зажатым между столом и спинкой стула. Это была его обычная поза. Наверно, в ней можно увидеть и нечто символическое, если не мистическое – только в зажатом состоянии, только когда некуда деваться, нельзя пошевелиться от свалившихся обстоятельств, мы начинаем судорожно и успешно искать выход.

И находим.

Хорош ли, плох ли этот выход, но мы его находим. Оставляем клочья одежды и клочья кожи на стенках узкого лаза, сдираем в кровь живот и спину, наши коленки превращаются черт знает во что, но мы продираемся к свету, к простору, к свежему воздуху и ясной истине.

– Так было застолье в тот вечер или не было? – спросил себя Убахтин чуть с улыбкой, потому что уже мог ответить себе твердо и уверенно – было.

Балмасов не курил, а Касатонова, эта потрясающая понятая, нашла в унитазе окурок. Значит, кто-то ссыпал в унитаз целую пепельницу собственных окурков, и только самый ловкий, самый удачливый счастливчик из всех окурков сумел вывернуться в потоках воды, удержаться на плаву и дождаться утра, когда его увидели, оценили, вытащили из воды трепетные касатоновские пальчики. Вывод? Значит, кому-то понадобилось убирать эти окурки, значит, кто-то видел в них опасность, стремился сделать вид, что он здесь не был, с хозяином не общался и, естественно, в затылок ему не стрелял.

– Хорошо! – вполголоса воскликнул Убахтин. – Допустим, сам Балмасов, упиваясь похождениями одноглазого Коломбо, попивал виски, покуривал сигаретки, сидел с накрашенными губами, – такая, к примеру, была у него слабость – губы красить перед сном и перед выпивкой, перед Коломбо... Допустим еще одну странность – он очень тщательно убирал за собой, ну просто очень тщательно.

Объяснимо?

Вполне!

Жил один, жена с детишками где-то на стороне, доход позволял отселить жену в более просторную квартиру... Очень был аккуратный мужчина. Опять же, невозможно спать в комнате, где стоит переполненная пепельница, от нее вонь на весь подъезд. И содержимое пепельницы он выбросил в унитаз.

Принимается? – спросил у себя Убахтин. – Принимается, – ответил он самому себе. – Хотя все в один голос говорят, что он не курил.

Если он такой придурковатый, что просто не мог нигде оставить переполненной пепельницы, немытых рюмок, вилок и прочего, что он должен сделать? Продолжить уборку. Он вытер стол, подмел пол, прошелся по ковру пылесосом, подвесил все рюмки и фужеры. Все это можно понять, объяснить, с этим, в конце концов, можно смириться.

Но!

Зачем ему при этом протирать дверные ручки, початые бутылки с виски и даже стол, за которым он так мило сидел, наслаждаясь проницательностью Коломбо?

Это не лезет ни в какие ворота, как и губная помада на окурке в унитазе.

И самое главное – кто-то ведь еще должен выстрелить ему в затылок.

Неужели баба? – спросил себя Убахтин. – Неужели баба? – повторил он уже без напора и гнева. – Неужели баба, – третий раз произнес Убахтин даже без вопроса, смирившись с этой вероятностью. – Хорошо, уговорили. Уговорили. Но тогда меняется мотив убийства. Тогда это... бытовуха.

Произнеся слово «бытовуха», Убахтин даже огорчился столь простому объяснению. Затратить столько сил душевных, умственных, а в конце упереться в такое примитивное открытие.

– Бытовуха? – переспросил Убахтин самого себя почти радостно. – Интере-е-есно, как выражается наша общая подружка Касатонова. – А взломанная дверь? А похищение снимков и поиски пленки? А визит в проявочный пункт? А Коля Гордюхин, который собирается провести ночь в касатоновском обществе? И все это – бытовуха?! Не надо нас дурить! – твердо произнес Убахтин и, покопавшись в папке уголовного дела, нашел номер домашнего телефона понятой Касатоновой.

– Екатерина Сергеевна? Вас приветствует следователь Убахтин. Помните такого?

– Здравствуйте, Юрий Михайлович! Как давно мы с вами не виделись! Наверно, час прошел?

– Вы уже дома?

– Разве это дом?!

– Ничего, Екатерина Сергеевна... Пройдет годик-второй, и вы все восстановите, расставите по своим местам, и ваша берлога снова станет жилой.

– Она станет жилой через час.

– Ах да, вы ждете гостей.

– Да, я жду Николая Степановича Гордюхина.

– Он придет на всю ночь?

– Надеюсь.

– Скучать не будете?

– Хотите присоединиться? Не возражаю.

– Вообще-то, соблазнительно...

– Приходите. Николай Степанович обещал принести пряников, так что веселье обеспечено.

– Подумаю. Если позволят обстоятельства... Екатерина Сергеевна, – произнес Убахтин чуть другим тоном, – вы как-то неосторожно обмолвились, что у вас еще есть окурки с губной помадой цвета перезрелой вишни?

– Есть. Но вы почему-то ими не заинтересовались.

– От стеснительности, Екатерина Сергеевна. Это все моя дурацкая робость.

– Так смелее же, Юрий Михайлович! Шашки вон! Шпоры в бока! Знамена выше!

– Где вы их нашли?

– На дороге.

– На какой дороге? – с бесконечным терпением спросил Убахтин, маясь от необходимости задавать эти вопросы – ведь час назад она сидела здесь, перед ним, и готова была развеять все его недоумения.

– Сразу за нашим домом. В ночь убийства там машина стояла...

– Может быть, вам и номер известен?

– Не все сразу, Юрий Михайлович. И номер будет, имя, фамилия...

– Чья фамилия? – голос следователя предательски дрогнул – уж слишком невозможное обещала Касатонова.

– Как чья? – удивилась Касатонова. – Убийцы.

– У вас есть... Как бы это сказать... Предположения?

– Есть.

– И вы можете...

– Конечно, нет! Я не могу вот так с кондачка бросать тень на человека! А вдруг ошибаюсь?! А вы посадите, начнете пытать! Иглы под ногти, свет в глаза, эти... как их... испанские сапоги!

– Екатерина Сергеевна, – начал Убахтин как можно уважительнее, причем эта его уважительность, похоже, была совершенно искренней. – Я уже убедился в том, что вы не ошибаетесь. Да! У вас ведь телефон с определителем?

– Разумеется.

– Вы говорили, что опасаетесь возвращения грабителей... Скажите, на определителе нет чужих номеров?

– Ни единого. Но есть несколько, три или четыре, неопределенных. Кто-то настойчиво ко мне пробивается, но, как вы сами понимаете, из автоматов.

– Некоторое автоматы тоже определяются, – заметил Убахтин.

– Значит, они знают, откуда можно звонить.

– Скажите... Вы одна живете в квартире?

– Да, – вопрос Касатоновой явно не понравился.

– В городе есть еще близкие вам люди?

– Сын.

– У него все в порядке?

– Вроде, – Касатонова запнулась. – Во всяком случае, на сегодняшнее утро... Он звонил.

– Может быть, вам стоит и его предупредить?

– Ему тоже что-то угрожает?

– Как знать... Осторожность никогда не помешает. Я высылаю сейчас к вам парнишку. Он подключит нечто записывающее.

– Я должна буду с этим как-то управляться?

– Вам ничего делать не надо. Эта машинка будет работать сама по себе. Чего не бывает, вдруг грабители позвонят, вдруг скажут что-нибудь забавное...

– Как я узнаю вашего парнишку?

– Он вам подмигнет. Сначала одним глазом, потом другим, а потом двумя сразу. Запомнили?

– Я записала.

– Тогда... всего доброго. В случае чего – звоните.

– В случае чего – заходите, – ответила Касатонова и положила трубку.

Убахтин повертел трубку в воздухе, как бы не зная, что с ней делать дальше. Разговор с Касатоновой показался ему полезным. Даже обнадежил, вызвал слабую такую то затихающую, то снова возникающую мелодию уверенности. Но в то же время осталась раздраженность. Не все говорила Касатонова, о чем догадывалась, к чему пришла в бабьих своих фантазиях, – так жестковато подумал Убахтин и тут же усовестился. Касатонова подсказала несколько дельных вещей, одни окурки в губной помаде чего стоят. «Но если бы я пошел на убийство, – подумал Убахтин, – я бы постарался придумать нечто маскирующее, нечто сбивающее с толку. В конце концов, разбросать перемазанные в помаде окурки не такая уж и хитрая придумка. Но если кто-то до этого додумался...»

Ход неплохой.

Но в то же время на этом убийстве явно какой-то женский налет. Помимо окурков, есть уборка в доме, вымытая посуда, расставленные по местам тарелки, подвешенные рюмки, выключенные телевизор, свет...

На этом месте мысли Убахтина замедлились и пошли кругами, он даже сам не заметил, как его рассуждения приобрели некое вращательное движение. Через минуту он опять думал о выключенном телевизоре...

Убахтин еще раз посмотрел отпечатки пальцев, обнаруженные на пульте, и поймал себя на мысли о том, что этим самым пультом телевизор был выключен, а потом убийца выключил и свет...

– А на фига?! – уже раздраженно спросил себя Убахтин. – На фига ему брать на себя эту заботу – выключать свет и телевизор? Экономный очень? Боялся хозяина в расходы ввергнуть? Интере-е-есно! В затылок стрелять можно, а перерасхода электричества он боится?! А вдруг, – и Убахтин осекся в своих предположениях. – А вдруг он это сделал механически? Не задумываясь... Как это делает каждый, живущий в стесненных денежных обстоятельствах...

* * *

Последние события как-то незаметно, но очень быстро приучили Касатонову к осторожности, даже опасливости. Как ни был плох замок, поставленный слесарем Пыжовым, но это все-таки был замок, и, закрыв за собой дверь, Касатонова тут же, не задумываясь, опустила стопорную кнопку. Теперь никто, даже владея ключом, войти в квартиру не мог. Если он, конечно, не был слесарем Пыжовым, который мог попросту прийти со своей безотказной фомкой.

Бросив сумку на крючок в прихожей, Касатонова прошла в комнату, остановилась на пороге. Выражение лица ее было недовольное, если не сказать брезгливое. После того, как здесь побывали грабители, она везде чувствовала нечто чужое, неприятное, почти зловонное. В комнате как бы присутствовала ненавистная ей психическая энергия, которая клубилась вокруг всех мест, которых коснулись грабители. И тогда, не откладывая, она сбросила туфли в прихожей и, подхватив в ванной тряпку, пропитала ее какой-то химической гадостью и принялась протирать все, что можно было протереть – подоконники, стенки книжного шкафа, который раз протерла пол, дверь в ванную и в комнату. Подсохшие розы, с которыми как-то заявился сын, она, не колеблясь, выбросила в мусорное ведро. Дошло до того, что, поднатужившись, сдвинула с места раздвижной диван и протерла пол под ним, тем более что он и без грабителей в этом давно нуждался – там скопились какие-то бумажки, фантики, обгорелые спички и просто клочковатая пыль, которая всегда скапливается в местах темных и затхлых.

Наткнувшись взглядом на подсохшие розы в ведре, она тут же выскочила на площадку и вытряхнула их в мусоропровод.

– Как хороши, как свежи были розы, – проворчала Касатонова с мстительным выражением лица.

В этот момент позвонил Убахтин. Что-то спрашивал, уточнял, намекал, – Касатонова отвечала, не задумываясь, даже с какой-то агрессивностью, все еще борясь с враждебной энергией, которой в комнате становилось все меньше. Это она отметила про себя – комната была далека от прежнего уюта, выглядела бестолковой и непричесанной, но это была уже ее комната.

Наконец Убахтин насытился и отвалился.

Касатонова бросила трубку, но телефон тут же зазвонил снова.

– Да! – резко крикнула она.

– Екатерина Сергеевна? – вкрадчиво спросил незнакомый голос.

– Ну?

– Я спрашиваю... Это Екатерина Сергеевна? – голос был так же спокоен, невозмутим, но именно в его спокойствии и невозмутимости таилась наглость.

– Она самая.

– Касатонова? – продолжал допытываться все тот же молодой, нахальный голос.

– Касатонова. Что дальше?

– Тетя, не надо так круто возникать.

– Кто говорит?

– Слушай, тетя...

После этих слов Касатонова бросила трубку.

Она все поняла.

С первых же слов все поняла, и если отвечала с неким вызовом, то скорее по инерции – после уборки, после борьбы с чуждыми проявлениями в собственной квартире, после разговора с Убахтиным.

И, бросая трубку, твердо знала, что не более чем через минуту звонок раздастся снова.

Так и получилось.

– Слушаю, – сказала и отметила про себя – голосок-то дрогнул, не смогла она сохранить прежний напор и прежнюю независимость.

– Тетя, – голос ничуть не изменился, тут Касатонова отдала должное неизвестному звонарю. – Не бросай больше трубку. Не надо. Злить меня не надо. Квартиру привела в порядок после нашего визита?

– Так это был ты?

– У тебя ничего не пропало?

– Вроде, – Касатонова механически осмотрела квартиру, пробежав взглядом по полкам, стенам, окнам. – Так что спасибо. Много довольна.

– Мы взяли только фотоаппарат и снимки.

– Очень мило с вашей стороны.

– Нам нужна пленка.

– Огурцы накрывать? – Касатонова держалась из последних сил и мысленно кляла Убахтина, который не сообразил послать своего эксперта пораньше, пораньше бы он прислал, чтобы все эти угрозы, весь этот разговор был записан. Тогда бы перестал идиотски ухмыляться на все ее опасения.

– Пленка нужна, тетя. А то ведь опять придем. И тогда тебе уже нечего будет убирать.

– Куда же оно все денется? С собой заберете?

– Сгорит, тетя. И тебе повезет, если не сгоришь вместе со своим барахлом.

– А что, собственно, вам нужно? Если речь идет о последней моей пленке, там много чего понаснято. И я там, и сын на нескольких кадрах...

– Кстати о сыне... Он ведь без охраны живет? И об этом подумай.

– Ой, вы меня так напугали, что я готова отдать все свои пленки за двадцать лет!

– Только одну. Последнюю. С кадрами, сделанными в квартире Балмасова.

– Приходите! Берите! – не в силах больше тянуть этот страшноватый разговор, Касатонова положила трубку и тут же пожалела. Но не смогла сдержаться, какая-то глубоко сидящая в ней непокорность, которая всю жизнь мешала, заталкивая ее в самые дурацкие положения, опять сыграла с ней эту шутку. Но Касатонова просто не могла продолжать разговор, не было сил. Когда неизвестный хмырь помянул Алексея, у нее перехватило горло. Выходит, они знают о нем, знают, чем он занимается и как на него выйти. Она хотела тут же позвонить ему, но не успела – опять раздался звонок.

Касатонова подняла трубку, сказала какие-то слова и только потом сообразила, что из трубки слышен только сплошной гудок. Вначале она не поняла, в чем дело, и лишь через несколько секунд до нее дошло – звонили в дверь.

– Кошмар, – пробормотала она. – Они уже здесь...

И бросилась к двери.

Выглянув в глазок, она совсем рядом, в тридцати сантиметрах от себя увидела искаженную линзой физиономию с совершенно непереносимыми бандитскими чертами. Физиономия подмигнула ей одним глазом, потом вторым и наконец зажмурила оба глаза. И только после этого она медленно, как-то по частям начала вспоминать – кто-то ей говорил, кто-то предупреждал, что придет человек и будет подмигивать одним глазом, вторым, потом двумя сразу... Не то она что-то похожее видела во сне, не то с ней уже когда-то было нечто подобное, а может, вовсе и не с ней...

Касатонова, пошатнувшись, оперлась спиной о вешалку, запрокинула голову и некоторое время стояла без движения, пока из оцепенения ее не вывел оглушающий звонок, грохотавший прямо над головой.

И только тогда вспомнила – Убахтин! Да, следователь предупреждал ее о том, что пришлет эксперта с записывающими штучками и этот человек будет подмигивать.

Касатонова оттолкнулась от стены, встряхнула волосами, поправила очки и распахнула дверь. На парнишку с сумкой она уже смотрела изумленным взором, от которого неподготовленный человек сразу впадал в смущение, принимая этот взгляд за восторженный, а восторг относился, конечно же, к нему, к его достоинствам и прелестям.

– Я от Убахтина, – пробормотал парень. – Можно войти?

– О! – простонала Касатонова. – Конечно! Давно вас жду!

– Мы только сейчас подобрали нужную технику, и я сразу, как только... В общем...

– А я смотрю, кто это так завлекательно подмигивает мне с той стороны двери... А это, оказывается, вы подмигиваете!

– Убахтин сказал, что так нужно.

– Вы больше его слушайте, – добродушно проворчала Касатонова и снова закрыла дверь на ключ, опустила кнопку, еще раз в глазок осмотрела площадку. Она была пуста, и Касатонова успокоенно прошла в комнату, подталкивая перед собой эксперта. – Вообще-то вы немного опоздали. Звонок, который мы все ждали и ради которого все и затевалось... Этот звонок уже состоялся.

– Но я все равно поставлю эту штуковину. Вдруг еще будут звонки. Так же бывает?

– Я уверена, что они будут обязательно.

– Это недолго, – парень присел на корточки перед телефоном, что-то там высмотрел на донышке, вынул из черной клеенчатой сумки коробку, из коробки вынул угластенькую машинку с обилием торчащих медяшек. Потом у него в руке оказалась отвертка, тонкие плоскогубцы, и он, кажется, забыл о хозяйке.

Касатонова прошла на кухню, выкурила сигаретку, перебрала в уме весь разговор с хмырем, который настойчиво называл ее тетенькой – это ее зацепило не меньше, чем все угрозы. Разберемся, бормотала она, выпуская дым в форточку. Кто из нас тетенька, кто из нас дяденька...

Когда она вернулась в комнату, эксперт уже складывал в сумку немудреные инструменты.

– Может, кофе? Чай? – предложила Касатонова, опасаясь оставаться одной в квартире.

– Нет, спасибо. Пойду. Мне Убахтин на все про все дал час времени.

– Я ему сейчас позвоню и скажу, что мы с вами пьем чай. Он не будет возражать. А?

– Нет-нет, – усмехнулся парень. – Дороже обойдется.

– Я что-то должна нажимать, включать, выключать? Как мне вообще обращаться с вашей установкой?

– Никак. Забудьте, что она есть.

– А она как-то дает о себе знать тому, кто звонит? Вот, например, я всегда могу догадаться – стоит на телефоне определитель номера или нет. А здесь как?

– Никаких следов, – заверил парень.

– Неужели подобное возможно?!

– Стараемся. Фирма веников не вяжет.

Касатонова выпустила парня на площадку, снова закрыла дверь, опустила кнопку, некоторое время напряженно всматривалась в глазок, но, не увидев ничего подозрительного, вернулась в комнату.

Как раз к зазвонившему телефону.

– Так, – проговорила она негромко, словно боялась, что теперь-то с новой установкой ее могут услышать даже при лежащей на аппарате трубке. – Так, – она поправила очки, встряхнула головой и положила руку на трубку. Звонки продолжали ввинчиваться в нее с какой-то болезненной настойчивостью.

– Да! – сказала она, наконец подняв трубку.

– Тетенька, значит, так... Ты сказала, что мы можем прийти за пленкой? Мы сейчас придем. Вопросы есть?

– Что значит сейчас... Я не готова.

– Тетя, ты что-то путаешь, – в голосе звонившего появилась ухмылка. – Готова или нет, ты нам не нужна, нам нужна пленка.

– Я в ванной и не открою, пока не приведу себя в порядок! – отчеканила Касатонова. Откуда-то пришло понимание, что уверенно и нагло можно произносить любую чушь, и она будет восприниматься вполне здравой и даже разумной. Только самое главное – чтобы и наглости, и уверености, что в общем-то одно и то же, было как можно больше.

– Да-а? – растерянно протянул голос. – Ну, что ж... Тридцать минут тебе хватит, чтобы просохнуть?

– Сорок пять! – твердо сказала Касатонова.

– Заметано, – и из трубки послышались короткие гудки.

Положив трубку, Касатонова обессиленно упала в стоявшее рядом кресло, откинулась на спинку и закрыла глаза.

– И на фига козлу гармонь?! – воскликнула она гневно и искренне. – Скажите, пожалуйста, – понятая! Она, видишь ли, на месте преступления побывала! Мать твою за ногу!

Последние слова, несмотря на всю их бестолковость, как-то ее встряхнули. Касатонова резко распрямилась в кресле, замерла на секунду и, взяв трубку, быстро набрала номер телефона.

Соединение произошло быстрее, чем она надеялась.

– Леша? Ты где?

– В машине. В данный момент стою перед светофором и думаю – как там моя матушка поживает, как борется она с превосходящими силами обстоятельств...

– Заткнись, Леша! Я в опасности! Срочно ко мне! – И Касатонова положила трубку, понимая, что недосказанность всегда сильнее самых убедительных объяснений, просьб, требований. Вот теперь сын может думать все, что угодно, и по законам человеческой психики, конечно же, вообразит самое страшное, что позволят ему испорченные торговлей мозги.

После этого Касатонова, не теряя ни секунды, позвонила участковому. Тот, к счастью, тоже оказался на месте.

– Николай Степанович? Касатонова. Я в опасности. Срочно ко мне. Не забудьте оружие.

И положила трубку.

– Кто еще? Кто еще? Кто еще? – зачастила она, спешно перебирая людей, которых можно вызвать, которые успеют приехать к схватке, кровавой и безжалостной. – О! Убахтин! Он все это затеял, по его вине я тут верчусь, как вошь на гребешке! – И Касатонова, повернув к себе листок бумаги, лежавший на столике, прочла номер следователя. – Юрий Михайлович? Касатонова. Все состоялось, все записалось, но я в смертельной опасности. Убийцы на пороге. Срочно ко мне. Оружие, захватите оружие!

И опять, не дожидаясь ответа, положила трубку, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Но тут же вскочила, посмотрела на часы.

– Так, – проговорила она. – На звонки у меня ушло три минуты, не больше. Значит, осталось сорок две. Хоть кто-то должен успеть, хоть кто-то, а там будет видно, там разберемся.

Остановившись посредине комнаты, Касатонова осмотрелась в поисках чего-нибудь тяжелого, что можно взять в руки, чем можно нанести удар, защититься. Но ничего не могла найти, ничего, только взгляд ее сам по себе остановился на томике Тургенева, который она не поставила в общий ряд, а положила сверху, на книги. «Как хороши, как свежи были розы», – пробормотала Касатонова и сразу поняла, что нужно делать.

Поставив стул возле книжного шкафа, она взобралась на него, поднялась на цыпочки и дотянулась, дотянулась все-таки до выступа, которым заканчивался шкаф где-то возле самого потолка. Там пальцы ее среди пыли, дохлых мух и высохших пауков нащупали маленький цилиндрик с красной розочкой на боку. Это был газовый баллончик, который как-то после круиза подарил ей Алексей. Где он его купил, неизвестно – в Турции ли, в Греции, в Израиле... Но баллончик, как он заверил, был заряжен газом невероятной силы, от которого человек тут же падал замертво, из глаз у него текли слезы, изо рта шла розовая пена, а руки и ноги бились в конвульсиях, и ничто, никакие меры не могли прекратить страшные мучения нападавшего. Только через час, два, в зависимости от физического состояния, ему становилось легче, конвульсии прекращались, а слюна, слезы, пена и остальное, что могло истекать из организма, продолжало истекать.

Такой вот баллончик подарил Касатоновой ее любимый сын, вернувшись однажды из круиза. И на черном боку этого баллончика была изображена распустившаяся роза, роскошный цветок ядовито-свекольного цвета. Потому-то Касатонова и вспомнила о нем, едва взглянув на томик Ивана Сергеевича Тургенева.

Когда в прихожей раздался звонок, она вздрогнула, побледнела, но, встряхнув головой, медленно, на цыпочках, но все-таки двинулась к двери, зажав в правой руке баллончик с розой, положив на вогнутую кнопку большой палец, чтобы в любую секунду можно было прыснуть ядом в ненавистную морду преступника.

Но когда она осторожно приблизилась к глазку, то увидела на площадке красную, мокрую от пота физиономию участкового. Гордюхин хватал ртом воздух и правой рукой держался за то место, где, по его представлениям, находилось сердце.

Касатонова быстро откинула кнопки, задвижки, щеколды и, распахнув дверь, прошептала:

– Проходите... Быстрей, Николай Степанович! – и тут же снова захлопнула дверь, повернула рычажок замка, опустила стопорную кнопку и на всякий случай приникла к глазку – нет ли на площадке чего-то опасного.

– Что случилось? – Гордюхин обессиленно обмахивался форменной фуражкой.

– Они едут!

– Кто они?

– Бандиты!

– Куда едут?

– Сюда. Ко мне.

– Откуда вы знаете?

– Позвонили и сказали, что будут здесь через сорок пять минут. Я сама им сказала, что смогу принять через сорок пять минут.

– А зачем вообще их принимать?

– Сказали, что нужна пленка. Они едут за пленкой. Вот она, – Касатонова поставила на стол пластмассовый стаканчик с крышечкой.

– Хотите отдать? – удивился Гордюхин.

– Конечно. Я же обещала. Они уже и про Алексея, про моего сына, все знают.

– Что знают?

– Ну... что он есть.

– Да, – протянул Гордюхин, постепенно приходя в себя. Похоже, он всю дорогу от своего кабинетика бежал спасать касатоновскую жизнь. – Да, – протянул он, падая в кресло. – Хочу вам сказать, Екатерина Сергеевна... – но сказать Гордюхин ничего не успел – в дверь снова раздался звонок. Касатонова с ужасом посмотрела на Гордюхина, а тот, склонив голову вперед, как это обычно делает бык перед тем, как напасть на противника, сильного и ненавистного, поднялся, вынул пистолет из кобуры, передернул затвор и двинулся к двери, по пути отодвинув Касатонову себе за спину. Во всем его теле чувствовалось напряжение, готовность поступить жестко, быстро и в полном соответствии с действующим законодательством.

Чуть наклонившись к дверному глазку, Гордюхин некоторое время смотрел на площадку, потом как-то сразу обмяк, руки его упали вдоль тела, и он обернулся к Касатоновой с почти беспомощным выражением лица.

– Открывайте, Екатерина Сергеевна, – сказал он слабым голосом. – Открывайте.

– Кто там?!

– Убахтин с операми.

– Не один?

– Группа захвата, – и Гордюхин снова упал в кресло.

Касатонова некоторое время молча смотрела в глазок, потом начала медленно управляться с замком, который с таким старанием ставил Пыжов. Повернув последний раз колесико, Касатонова потянула дверь на себя и тут же была отброшена в сторону – в прихожую ворвалось несколько человек с пистолетами на изготовку. Впереди был Убахтин, за ним несколько ребят в масках с прорезями для глаз. Один из них тут же рванулся на кухню, второй оккупировал ванную комнату, третий вслед за Убахтиным ворвался в комнату, где в кресле, совершенно обессилевший, сидел Гордюхин, продолжая обмахиваться форменной своей фуражкой.

– Садись, Юра, – сказал Гордюхин, показывая на соседнее кресло. – Расслабься немного.

– Где?!

– Ты о чем?

– Екатерина Сергеевна позвонила и сказала, что...

– Едут. Будут через полчаса.

– Кто едет, Коля? – Убахтин наконец смог задать какой-то осмысленный вопрос.

– Бандиты. Она назначила им встречу через сорок пять минут, пятнадцать уже прошло... Через полчаса должны быть, – Гордюхин говорил устало, даже с каким-то безразличием, будто речь шла о том же Пыжове.

– Они позвонили и потребовали пленку, – вмешалась Касатонова. – Сказали, с сыном могут сделать что угодно. Они уже его вычислили. Сына. Моего.

– Разговор записан? – спросил Убахтин, кивнув на коробочку, от которой тянулись проводки к аппарату.

– Да, там все записано. Ваш эксперт побывал до этого. Но они и раньше звонили.

Боевики в масках с прорезями, убедившись, что ни в ванной, ни на кухне никакой опасности нет, столпились в дверях, ожидая дальнейших указаний.

– Мы успели вовремя, – сказал им Убахтин. – Ждем.

– Водички бы, – один из боевиков содрал с головы маску, обнажив простоватую, веснушчатую физиономию со всклокоченными, взмокшими от пота волосами.

– Екатерина Сергеевна, – Убахтин нашел глазами Касатонову, – угостите ребят, ладно?

Но Касатонова, рванувшаяся было на кухню к холодильнику, остановилась, замерла, окаменела – в прихожей опять громко и раздражающе ревел звонок.

– Всем оставаться на местах! – скомандовал Убахтин, повернувшись к Гордюхину и Касатоновой. И, сняв предохранитель на пистолете, какой-то незнакомой, кошачьей походкой двинулся в прихожую. По пути он подал своим ребятам непонятный знак рукой, но те сразу сообразили, что нужно делать, – один расположился за дверью в ванной, второй встал у входной двери, чтобы тут же броситься на любого, кто окажется перед ним на площадке, третий, выставив вперед пистолет, сжатый в двух кулаках сразу, остановился чуть в отдалении, почти в комнате.

Убахтин осторожно приблизился к дверному глазку и увидел человека, который стоял на площадке и почти беспрерывно нажимал кнопку звонка.

– Шиз какой-то, – пробормотал он.

– Может, Леша? – неуверенно проговорила Касатонова.

– Бандит? – уточнил Убахтин.

– Не совсем... Сын в общем-то.

Убахтин, поморщившись от звонка, который не переставая верещал над самой его головой, поманил рукой Касатонову. Она подошла, приникла к глазку, замерла.

– Вроде Леша, – неуверенно пробормотала она.

– Вы не узнаете своего сына? – удивился Убахтин.

– Взволнованный он какой-то... Я никогда не видела его таким.

– Ну вы даете, Екатерина Сергеевна, – Убахтин отстранился от двери. – Какой-то замок у вас идиотский... Где вы взяли такой?

– Николай Степанович подарил.

– Открывайте.

Алексей ворвался в квартиру тоже с намерением немедленно кого-то спасти, кого-то покарать, в общем, навести порядок. Но, увидев группу захвата в зловещих черных масках с прорезями для глаз, увидев их угрожающие позы, направленные на него пистолеты, увидев мать, которая пугливо выглядывала из-за тощеватой спины Убахтина, Алексей обессиленно пошатнулся к стене.

– Так, – сказал он. – И что дальше? – Еще раз посмотрев на каждого, он остановил свой взор на Касатоновой. – Жива?

– Вроде.

– А как понимать?

– Они пришли спасать меня... Видишь, как получилось... Раньше тебя пришли. Ты немного опоздал.

– Да, кто не успел, тот опоздал, – сказал Убахтин, пряча пистолет. – Вы, Екатерина Сергеевна, еще кого-нибудь ждете? Артиллерия? Авиация? Танки? Еще кто-нибудь несется сейчас по городу спасать вашу драгоценную жизнь?

– Юрий Михайлович... Вы, кажется, огорчены, что она... Я имею в виду мою драгоценную жизнь... Вы огорчены, что она еще теплится в моем теле?

– Не знаю, что у вас там теплится, а что уже перестало!

– Ничего в моем теле теплиться не перестало! – отчеканила Касатонова, уловив в словах следователя намек на что-то непристойное.

– Приятно слышать, – кивнул Убахтин. – Думаю, обязательно найдется человек, который в этом сможет убедиться.

– Вы сомневаетесь?!

– Работа такая, Екатерина Сергеевна, – Убахтин извиняюще развел руки в стороны. – За сомнения мне деньги платят. Я кормлюсь ими, сомнениями.

– Оно и видно! – сказала Касатонова, заканчивая эту маленькую перепалку в свою пользу. – Оно и видно! – повторила она, увидев, что Убахтин собирается ответить еще что-то, может быть, более дерзкое. – Мне позвонили бандиты и сказали, что едут сюда, ко мне! – пояснила Касатонова Алексею. – Они хотели прямо немедленно, но я ответила, что принимаю ванну и не могу в мокром виде...

– Теплые, однако, у тебя отношения с этими бандитами, – пробормотал Алексей. – Ты сказала, они согласились, теперь собираешься их как-то принять не то в мокром виде, не то в сухом...

– Меня это тоже озадачило, – вставил Убахтин. – Какой-то в этом просматривается посторонний смысл.

– Да! А они ведь и мне звонили! – вдруг встрепенулся Алексей. – Я и забыл... Да-да, звонили.

– Когда?

– Сегодня утром.

– И что сказали? – Убахтин впился глазами в растерянное лицо Алексея. – Они ведь должны были что-то потребовать?

– Так чтобы требовать... Не отложилось. Но настоятельно советовали поговорить... С тетенькой, как они выражаются. С Касатоновой Екатериной Сергеевной.

– О чем вы должны ней поговорить? – Гордюхин обладал способностью слышать главное и не обращать внимания на слова, за которыми стояло только задетое самолюбие – кого-то назвали тетенькой, кто-то усомнился в чьих-то там способностях, чего бы они ни касались...

– Не помню дословно. В комнате было шумно, пришли лоточники, брали книги, хлопали двери, какой-то дурноватый оптовик все не мог ни на чем остановиться... А тут звонок. Касатонова, спрашивают, твоя мать? Да, говорю, моя мать. А в чем дело? Дело, говорят, в том, что твоя мать должна вести себя так, как ей велят. И никак иначе. А если иначе, то будет плохо. Кому? – спрашиваю. И ей, и тебе. А в чем это будет выражаться? – спрашиваю. Я поначалу не проникся этими угрозами.

– Что ответили? – спросил Убахтин.

– В слезах, говорят, будет выражаться. В кровавых слезах.

– Круто, – крякнул Гордюхин.

– Так-то оно так, – пробормотал Убахтин. – Но знаешь, Коля, мне все это кажется какой-то... любительщиной. Так ведут себя дети, которые играют в войну.

– Дети? – изумленно посмотрела на следователя Касатонова. – Вы сказали – дети?! А труп Балмасова с пулей в голове?! А моя собственная разгромленная квартира? А пропавшие снимки, в которых вы никак не можете разобраться?

– Разберитесь вы, Екатерина Сергеевна!

– Разберусь!

Убахтин не успел ответить – в прихожей раздался звонок. На этот раз он был каким-то прерывистым, вроде неуверенным, будто кто-то сомневался, стоит ли ему звонить.

– Все по местам! – скомандовал Убахтин. Ребята в масках оттеснили Касатонову и Алексея в комнату, сами заняли уже привычные им позиции и замерли.

Убахтин на цыпочках подошел к двери, постоял секунду-вторую и только после этого решился посмотреть в глазок. И увидел совершенно пустую площадку. Хотя на площадке не было ни души, снова раздался звонок. Убахтин растерянно оглянулся назад. Касатонова поняла его взгляд по-своему – проскользнув мимо бойцов, она посмотрела в глазок и тоже никого не увидела.

– Открываю? – спросила она Убахтина.

– Подождите, – Убахтин обернулся к своим ребятам: – Только дверь откроется, сразу на площадку... Дальше сами знаете, по обстановке. Руки на стенку, ноги пошире и обыскать. Увидите в руках оружие – стреляйте. Готовы? Вперед. Успокойте их, – Убахтин показал Касатоновой на дверь.

– Минуточку! Сейчас открою! – бодро сказала Касатонова и пошла к двери.

– Постойте, – сказал Убахтин. – Где пленка?

– Вот она, – Касатонова разжала кулачок и показала патрончик от кассеты.

Убахтин молча взял его, вынул пленку, снова надел плотную крышечку и вернул Касатоновой.

– Нас здесь достаточно много, – пояснил он. – Незачем рисковать. Кто знает, что мы увидим на этой пленке, если увеличим до размера кухонного стола.

– Как скажете, – и Касатонова раскрыла дверь.

И никого не увидела.

Вслед за ней рванулись ребята в масках и с короткими автоматами. Выскочив на площадку, они тоже замерли в недоумении. Кто-то из них взбежал по лестнице на следующий этаж, кто-то спустился вниз – никого не было. И только после этого Касатонова увидела прямо под дверным звонком перепуганного мальчонку, который прижимался спиной к выкрашенной стене.

– Ты звонил? – спросила Касатонова.

– Ну.

– Зачем?

– Вы что-то должны передать. Там ждут... Сказали, принеси, на мороженое получишь.

– Отдайте, – сказал Убахтин. – Пусть отнесет.

Схватив пластмассовый цилиндрик, мальчонка так быстро бросился вниз, так часто застучали его ноги по ступенькам – пока кто-нибудь сообразил, что делать, он был уже на первом этаже.

– За ним! – досадливо скомандовал Убахтин.

– Поздновато, эх, поздновато сообразили, что к чему. Когда самый шустрый боевик выскочил на крыльцо, он увидел лишь, как мальчонка нырнул за угол, направо, опять направо. Грохоча тяжелыми подкованными ботинками, боевик бросился следом, но было уже поздно.

Мальчишка пронесся сквозь кусты, выскочил на дорогу к стоявшим «Жигулям» и сунул цилиндрик в кабину. Машина тут же рванулась с места. Видимо, стояла уже с заведенным мотором. И когда боевики в масках и с автоматами выскочили на дорогу, они увидели лишь удаляющуюся машину. Лучше бы они не выскакивали, лучше бы не показывались. А так сразу стало ясно, какая операция провалилась.

Убахтин выглядел подавленным.

– Может, мальчика допросить? – обратился он к Касатоновой.

– Можно, – она передернула плечами. – Если больше некого, то можно и мальчика.

– Он не убежал? – спросил Убахтин одного из вернувшихся боевиков.

– Куда ему бежать, – нервно хохотнула Касатонова. – В соседнем подъезде живет. Васей зовут. Смышленый такой мальчик. Вежливый, всегда поздоровается. С мамой живет, папы у них нету. Поэтому охотно выполняет всякие поручения. И ничего, справляется. Как видите.

– Ладно, Екатерина Сергеевна, – сказал Убахтин. – Ладно. Пролетели, можно сказать. И на старуху бывает проруха. Будем и дальше тянуть наш нелегкий воз. Вы, помнится, грозились назвать фамилию убийцы?

– Было дело.

– А сейчас что же, передумали?

– Передумала.

– Вас можно привлекать за недоносительство.

– Привлекайте.

– Не возражаете?

– Буду даже рада. Мне кажется, что в кутузке я буду в большей безопасности. Хотя кто знает, кто знает, – она горестно покачала головой, как бы возвращая всех к случившемуся конфузу.

Бестолково толклись в прихожей здоровенные ребята в масках и с автоматами, посрамленно молчал Гордюхин, маялся Убахтин. Касатонова вскинула голову, посмотрела на всех широко раскрытыми глазами, как бы радостно изумляясь такому количеству гостей в своей маленькой квартирке.

– Может быть, чай? Кофе? – спросила она, переводя сияющий свой взгляд с одного лица на другое. – Кто-то обещал принести пряники?

– Есть пряники, – отозвался Гордюхин.

– Нет уж, спасибо, – взял себя в руки Убахтин. – У нас еще будет повод устроить чаепитие.

В этот момент зазвонил телефон.

Никто не сдвинулся с места. И Касатонова тоже стояла без движения, позволяя Убахтину самому принимать решение.

– Возьмите трубку, Екатерина Сергеевна, – наконец произнес он.

– Слушаю, – сказала Касатонова.

– Тетенька, – услышала она знакомый голос. – Ты напрасно с нами вот так... Мы же договаривались? Не надо бы так, тетенька, – даже с сожалением проговорил незнакомец. – Пустышку подсунула, ребенка обманула, костоломов полную квартиру наприглашала... А мы ведь предупреждали. Теперь разбирайся сама.

– С чем разбираться?

– Ну ты даешь, тетенька! – хмыкнул неизвестный.

Касатонова повертела трубку в воздухе как бы в растерянности и осторожно положила на аппарат.

– Кто? – спросил Убахтин, не выдержав молчания.

– Они.

– Чего хотят?

– Ничего. Выражают искреннее сожаление по поводу случившегося.

– Грозятся? – спросил Убахтин хмуро.

– Так чтобы очень, то нет, – Касатонова передернула плечами. – Но понять дают.

– Что дают понять? – с легким раздражением продолжал допытываться Убахтин.

– Намекают, что жизнь моя теперь немногого стоит.

– Другими словами, – начал было Убахтин, но замолчал, остановленный лучезарным взором Касатоновой. Она некоторое время действительно рассматривала его с непередаваемым своим изумлением и наконец сжалилась.

– Юрий Михайлович, – сказала она, – вы говорите – другими словами? Какие могут быть другие слова в моем положении? Мне такие неизвестны. Называют, кстати, они меня исключительно вежливо – тетенька. Вам доступна оскорбительность этого обращения?

– Не вижу здесь ничего такого, что могло бы...

– Напрасно. Тетенька – это, во-первых, уже не женщина. Во-вторых, это такая задрыга жизни, о которой в приличном обществе и упомянуть стыдно. А если уж говорить о жизни этого странного существа, то она не стоит и ломаного гроша. И если что с этой тетенькой и случится, то человечество должно только дух перевести с громадным облегчением – наконец-то!

– Преувеличиваете, Екатерина Сергеевна, – неуязвимо ответил Убахтин, привыкший на своей службе слышать и более суровые слова.

– Конечно! – подхватила Касатонова. – Как и каждый человек, я преувеличиваю все, что касается моей личной жизни. И приуменьшаю все, что никоим образом не касается. В Индии целый поезд утонул – а мне хоть бы хны! В Турции землетрясение – а я как курила сигаретку, так и продолжаю курить! В Америке два небо-скреба взорвали, а я? А я говорю – надо же, как жаль! И все. И больше ничего не говорю, потому что продолжаю с интересом смотреть похождения Коломбо.

– Кстати, Балмасов тоже любил эту передачу, – заметил Гордюхин, чтобы хоть как-то напомнить о своем присутствии.

– А вы знаете, чем это кончилось? – азартно подхватила Касатонова.

– Чем же это кончилось? – не понял Убахтин.

– Как чем? – Касатонова поворотила к Убахтину свой взор. – Труп в одной квартире, разгром в другой! И это еще не конец! Это только начало!

– Не надо преувеличивать, Екатерина Сергеевна, – повторил Убахтин неуязвимые свои слова – они хороши, между прочим, в любой обстановке и в любой компании. – Нам пора. Мы уходим. Не думаю, что они решатся снова сюда сунуться.

– Почему вы так решили? – спросил Алексей.

– А нет смысла. Пленка им уже не нужна.

– Почему?

– Она была им нужна до тех пор, пока лежала на дне сумочки Екатерины Сергеевны. Когда снимки были только у нее. Когда об этой пленке и об этих снимках знала только она. Теперь, когда они убедились, что все гораздо серьезнее... Пленка потеряла всякий смысл.

– Я тоже потеряла для них интерес? – спросила Касатонова с легкой обидой в голосе.

– Думаю, да, – безжалостно ответил Убахтин.

– Спасибо на добром слове.

– Но следствие интереса к вам не потеряло, – добавил Убахтин. – Даже наоборот. Наш интерес к вам возрос многократно.

– Надо же. – По тону Касатоновой чувствовалось, что ей все-таки приятны слова следователя.

– Надеюсь, в ближайшее время мы с вами обязательно увидимся, – Убахтин сделал в сторону Касатоновой еле заметный поклон.

– Сегодня вечером я, к сожалению, занята! – быстро ответила Касатонова, впадая в кураж.

– Вообще-то, я имел в виду завтрашнее утро.

– Ах, утро! – разочарованно протянула Касатонова.

Обстановка разрядилась, все поулыбались, и Убахтин удалился вместе со здоровенными парнями в черных масках, с черными автоматами и в грохочущих черных ботинках.

По своей привычке Касатонова вышла на балкон, еще раз убедилась, что гости благополучно добрались до земли, высыпали во двор, лязгая автоматами, погрузились в поджидавшую машину.

Убахтин поднял голову, пошарил глазами в пространстве, нашел нужный балкон и, увидев Касатонову, приветственно помахал рукой.

– До скорой встречи!

– Бог даст, свидимся, – ответила Касатонова и тоже помахала рукой. Потом она сделала в воздухе некое вращательное движение указательным пальцем, дескать, звоните в случае чего. Убахтин понял, покивал головой, тоже покрутил пальцем в воздухе. Это означало, что и Касатонова может звонить в любое время – когда почувствует опасность для своей жизни, когда посетит ее мысль ясная и неожиданная и вообще когда будет у нее телефонное настроение.

Тощий, суховатый Убахтин легко впрыгнул в кабину, расположился рядом с водителем. Дверца захлопнулась, машина резко рванулась с места и скрылась за углом.

* * *

Прошло совсем немного времени с тех пор, как Касатонову пригласили в качестве понятой в квартиру несчастного Балмасова и она впервые в своей жизни соприкоснулась с криминальными понятиями, с людьми, которые по этим понятиям живут и работают.

Несколько дней, не более того.

Но произошла странная вещь – вся прежняя жизнь Касатоновой как бы отдалилась, более того, обесцветилась, от нее не осталось ничего, кроме нескольких дат, да и те подернулись дымкой нереальности. Окончание школы, замужество, рождение Алешки, даже развод ей не запомнился. Был мужик и куда-то исчез, пропал, растворился в душном кухонном чаде.

А все, что произошло за последние несколько дней, с тех пор, как смущающийся Гордюхин позвонил в ее дверь ранним утром, все пылало красками, чувствами, волновало, тревожило и заставляло трепетать ее бедное сердце. Она прекрасно понимала, что это вовсе не оттого, что события происходят сейчас, вовсе нет, всколыхнулось что-то давно существующее, но пребывавшее в какой-то спячке.

Она как бы проснулась.

Ее изумленный взгляд вовсе не был деланым и притворным, Касатонова действительно удивлялась миру, в котором оказалась так неожиданно. Другие разговоры, другие законы поведения, другие люди. И все это вдруг оказалось не просто интересным, а как бы даже родным, истинным, к чему она всегда стремилась, но бессознательно, не догадываясь даже, где ее настоящее лицо, нутро, естество.

Была ли она убита разгромом собственной квартиры?

Ничуть.

Действительно ли она боялась бандитов, которые звонили ей с какими-то невнятными и оттого еще более ужасными угрозами?

Да нисколько.

Робела ли перед следователем Убахтиным, участковым Гордюхиным, путалась ли в разговорах, которых никогда в жизни ни с кем не вела?

Наоборот.

Она вдруг ощутила, что тема близка, ей есть что сказать, что в построении версий, подозрений, в поисках следов кошмарного убийства она ни в чем никому не уступает. И даже гордилась, что есть, есть у нее одно маленькое соображение, которое может не просто ускорить поиск убийцы, а вообще перевернуть ход расследования. И если она до сих об этой своей мыслишке никому ничего не сказала, то не из зловредности, не из желания посрамить следователя, не в попытке скрыть истинного преступника, а просто из осторожности – может быть, она не все поняла, неправильно оценила, сделала ошибочный вывод? Но пока следствие катилось именно по той дороге, которая открылась ей в самом начале, когда в дождливый вечер неожиданно хлопнула дверь подъезда и женщина в светлом плаще под темным зонтиком легко и невесомо, почти не касаясь мокрого асфальта, пропорхнула за угол и скрылась из глаз...

Касатонова пристроилась на краешке дивана, а перед ней в креслах сидели Гордюхин и Алексей. Видя, что она задумалась, они молча поглядывали друг на друга, стараясь не производить слишком громких звуков.

– А вы никак собрались здесь ночевать? – Касатонова наконец вспомнила, что в комнате она не одна.

– Жизнь заставила, – ответил Алексей.

– По-моему, мы этот вопрос уже обсудили, – добавил Гордюхин.

– А где же пряники?

– На кухне. Принесть?

– Вы при оружии? – спросила Касатонова.

– Даже с запасной обоймой.

– Это прекрасно!

– Что прекрасно? – не понял Гордюхин.

– Здорово, когда у человека что-то есть в запасе! Обойма, кошелек, дом, женщина... Да?

– Вот тут я с тобой полностью согласен! – подхватил Алексей. – Ни добавить, ни убавить.

– Странная у вас, однако, логика, Екатерина Сергеевна, – проворчал Гордюхин, задетый, видимо, тем перечнем, который огласила Касатонова. – Если ваш список продолжить, то можно дойти и до запасной совести, запасной морали, можно...

– Нужно! – воскликнула Касатонова. – Что же в этом плохого! – Ее снова охватило куражливое настроение, и она готова была отстаивать вещи сомнительные, рисковые, отстаивать с единственной целью – поддразнить тугодумного участкового.

– Ну, знаете ли, – пробормотал он смятенно. – Так можно далеко зайти...

– И не выйти! – подхватил Алексей.

– Это и есть женская логика, – произнес Гордюхин, найдя наконец достойное объяснение словам Касатоновой, объяснение, которое никого не обижало, никого не задевало.

– Вам знакома женская логика? – Касатонова изумленно посмотрела на Гордюхина. – Поделитесь, Николай Степанович!

– Поделюсь, – согласился Гордюхин. – Но сначала нам надо определиться. Мы с Алексеем ночь проводим здесь... Я правильно понимаю?

– Правильно, – сказал Алексей.

– Думаете, могут нагрянуть? – спросила Касатонова.

– Зачем об этом думать? – Гордюхин пожал округлыми плечами. – Такое возможно? Возможно. Значит, надо принять меры. Вот и все.

– Так, – Касатонова на минуту задумалась, окидывая взглядом комнату, которая все еще пребывала в разгромленном состоянии, пустующий книжный шкаф, стопки книг на полу. – Я буду спать на диване. Николай Степанович, вы ляжете на раскладушке. Ты, Леша, расположишься в креслах. Вопросы? Замечания? Дополнения?

– Меня беспокоит судьба пряников, – напомнил Гордюхин.

– Сейчас мы ими займемся. А пока задерните, пожалуйста, штору. Начинает темнеть.

– Вот это правильно, – согласился Алексей.

Через пятнадцать минут стол был накрыт, чай заварен, пряники ссыпаны в глубокую тарелку, а Касатонова, Алексей и Гордюхин, расположившись вокруг низкого журнального столика, приступили наконец к чаепитию.

– Так что там у вас с женской логикой, Николай Степанович? – спросила Касатонова. – Обещали? Выполняйте.

– Да нет никакой женской логики, – махнул пряником Гордюхин. – По одним законам живем.

– А ты, Леша? – спросила Касатонова.

– Ну, что сказать, если не логика, то ее особенности, конечно, есть. Капризность, неустойчивость в суждениях, готовность принять любую точку зрения, если ее высказывает человек, приехавший на «Мерседесе», а если он еще и хорош собой, ростом где-нибудь за сто восемьдесят, прилично одет... то вообще полный отпад. Женщина убежденно, искренне и самоотверженно будет отстаивать любую глупость, если она накануне сделала новую прическу, надела новые туфли, побывала на берегу моря и вернулась с загаром. То есть ее суждения полностью зависят от самочувствия, от того, как она выглядит, с кем в данный момент беседует. И она будет искренне уверена в какой-то своей никому не ведомой правоте, в чем бы эта правота ни заключалась. Если все это имеет какую-то связь с логикой, то я связи не улавливаю. Нет ее.

Касатонова молча прихлебывала крепкий горячий чай, откусывала от пряника маленькие кусочки и смотрела в пространство, которое простиралось между двумя мужчинами – она как бы не видела ни одного, ни другого.

– Заступитесь, Николай Степанович, – обратилась она к Гордюхину.

– Трудная задача, Екатерина Сергеевна.

– То есть вы согласны с Алексеем?

– Может быть, формулировки жестковаты, но по сути... он недалек от истины. Мне так кажется.

– Все, что сказал Алексей, – полная чушь. Он говорил не о женщинах, он говорил о своей подружке. Да, Леша? – участливо спросила Касатонова.

– Во всяком случае, моя подружка, как ты ее называешь, в эту схему вполне укладывается.

– А когда она в нее уляжется, еще место остается?

– Да, небольшое такое тепленькое местечко.

– Как, ты говоришь, ее зовут? Эсмеральда?

– Арчибальда, – Алексею не понравились слова матери, и он посерьезнел.

– Вот видишь, Лешенька... Когда только что ты топтался по мне ногами, по моему самолюбию, по моей гордыне... все было хорошо и справедливо. Но когда я осмелилась чуть-чуть с тобой не согласиться... ты посуровел. Ты заметил, как посуровел?

– Я посуровел, когда ты перешла на личности.

– Ну и чем же я затронула твою красавицу? Я усомнилась в ее достоинствах? Ничуть. Ты же в моих усомнился. И сказал мне это в глаза. А я продолжаю пить чай, и улыбка блуждает на моих устах. Делаю вывод – женщины лучше держат удар.

– Нет, мама, – улыбнулся Алексей. – Это ты лучше держишь удар.

– Спасибо, сынок. Но я продолжу. Женская логика все-таки существует, Николай Степанович. И выражается она не в капризности и бесконечной уверенности в какой-то своей, никому не ведомой правоте, как выразился недавно один из участников нашего разговора... Да, Леша?

– Внимательно слушаю тебя, мама.

– Согласитесь, Николай Степанович, интуиция у женщин выше. Результативнее. У меня нет никакого криминального опыта, но я подсказала следователю Убахтину, что отпечаток пальца убийцы надо искать на пульте управления телевизором.

– Согласен, было дело.

– И сейчас, вот только сейчас я поняла, чем отличаются снимки, которые сделали вы, от снимков, которые через три минуты сделал убахтинский фотограф.

– Неужели?! – восхитился Гордюхин.

– Да, Николай Степанович, да. И если у нас зайдет об этом разговор, я выдам эту тайну. Но продолжу. Давайте согласимся, что мир, в котором мы живем, – это мир мужчин, они хозяева жизни. А наша сестра на подхвате. Мы – лакеи, прачки, уборщицы в доме, который называется мир. А лакеям позволено поступать по своей, лакейской, низкой, корыстолюбивой логике. Мы хитрим, изворачиваемся, лукавим точно так же, как это делают все лакеи мира. Глядишь, что-то обломится, что-то удастся урвать, пока хозяин отвлекся со своими высокими гостями.

– В этом что-то есть, – согласился Гордюхин.

– В этом правда жизни, а не что-то, – поправила Касатонова. – Поэтому женщины расчетливее или, скажем иначе, бережливее. У них меньше возможностей, они зависимы. Мы можем надеяться только на свою предусмотрительность, мы больше обстоятельств принимаем в расчет, для нас важны тон, жест, взгляд, громкость голоса, цвет галстука, запах лосьона. Мы наматываем на ус все, чем мужчина может легко и безнаказанно пренебречь. Я внятно выражаюсь?

– Вполне, – кивнул Гордюхин.

– Часто все эти мелочи оборачиваются большей раскованностью в поступках. Как у детей... Я слабее, значит, мне можно. Мне это можно, потому что все равно отвечать тебе. И так далее. Некоторые называют это капризностью... Нет, это нечто совсем другое. Это попытка уравняться, встать с колен, как-то о себе заявить. Леша, ты со мной согласен?

– Как ни странно... Да.

– Последние события в нашем доме, печальные события, неожиданно подтолкнули меня к мысли... Женщины по жизни незаметнее, они как бы более замаскированы.

– Интересно! – Гордюхин уловил в словах Касатоновой нечто знакомое, может быть, просто привычное словосочетание. – Насчет маскировки я не подумал, честно говоря.

– Нет-нет, Николай Степанович. Я говорю о другом. Не о маскировке. По жизни мы менее заметны. Основные поступки совершают все-таки мужчины. Совершено убийство? Конечно, это сделал мужчина. Угнана машина? То же самое. Сделано открытие? Даже вопросов не возникает. Вот пример... Вы подходите к подъезду и спрашиваете у старушки... Кто-нибудь заходил в дом? Нет, отвечает бабуля, никто не заходил. А заходила женщина. Но бабуля ее в упор не увидела, если, конечно, на ней не было шляпы в перьях.

– Вывод? – спросил Алексей.

– Мы живем на другом уровне. На более тонком. Не буду уточнять, какой уровень главнее. Это неважно. Повторяю, мы живем на ином уровне, более тонком. Отсюда иная логика поступков. Иное понимание событий, а часто – иные выводы.

– Вы намекаете, что убийца – женщина? – спросил Гордюхин, которого трудно было сбить с толку изящными рассуждениями. Жизнь, прожитая среди людей чреватых, настороженных и готовых в любой момент выкинуть какой-нибудь невиданный доселе фортель, приучила Гордюхина во всех самых замысловатых рассуждениях видеть нечто простое и очевидное, более того, он считал, что, кроме простого и очевидного, в мире и нет ничего. А если что-то кажется непонятным и запутанным, то это может означать только одно – его пытаются обдурить, ему пудрят мозги и вешают лапшу на уши.

Услышав вопрос, Касатонова оборотила к Гордюхину изумленный свой взор и некоторое время рассматривала гостя с нескрываемым восхищением. И не нашлась ответить ничего, кроме коротенького словца:

– Да.

Их разговор в этом месте прервался, поскольку резко и даже с каким-то раздражающим напором прозвенел звонок. Алексей сидел к аппарату ближе других и поднял трубку.

– Слушаю, – сказал он с некоторой расслабленностью, почти с ленивым равнодушием. – Говорите.

Но тут же выражение его лица, поза, жесты резко изменились. Он подался вперед, глаза его заметались по комнате, время от времени в беспомощности останавливаясь то на Касатоновой, то на Гордюхине, словно он нуждался в помощи, но еще не решился, к кому из них обратиться в первую очередь.

– Да... Понял... Все понял... Когда? А сейчас? Уже?! Понял! Буду! Буду! Буду!

Обессиленно положив трубку на аппарат, он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ни Касатонова, ни Гордюхин не мешали ему в борьбе с самим собой, ни о чем не спрашивали, не торопили с разъяснениями.

Наконец Алексей распрямился, широко открытыми, но, похоже, невидящими глазами осмотрел комнату, скользнул, не задерживаясь, взглядом по матери, по Гордюхину, нервно хихикнул.

– Докладываю, – решился он произнести первое слово. – Пожар потушен.

– Это хорошо, – кивнул Гордюхин. – Пожарам нельзя давать полную волю. Иначе все может сгореть.

– А все и сгорело.

– Но мы-то уцелели.

– А это уже не имеет большого значения. Я, во всяком случае, сгорел полностью. Хотя в таких случаях говорят, что не сгорел, а погорел.

– Ну ладно, – сказала Касатонова неожиданно спокойным, отстраненным голосом. – Ты в порядке, даже не поседел. Выкладывай.

– Сгорели мои книжные склады, – сказал Алексей. – Все три.

– В разных концах города? – уточнил Гордюхин.

– Нет, они рядом стояли. Собственно, какие склады... Три железных гаража. Они пустовали, машин у хозяев уже не было по разным причинам. И я снял их в аренду под склады.

– Может, замыкание? – предположил Гордюхин, чтобы произнести хоть что-то утешительное.

– Да? – удивился Алексей. – Докладываю... Электричество не было подключено. Надобность такая не возникала. Поскольку все работы проходили при ясном свете дня. И второе... Вспыхнули все три гаража одновременно.

Некоторое время все молчали, осмысливая случившееся, потом, поморгав глазами, как бы стирая с них картины страшного пожарища, заговорила Касатонова:

– Вообще-то книги горят очень трудно... Они почти не горят. Тем более в пачках.

– Это как? – не понял Алексей.

– Если в этих гаражах загорелось со стороны ворот, то выгорело два-три ряда книг, не больше. Книги не столько горят, сколько тлеют, – продолжала Касатонова. – Достаточно выбросить из гаража эти два-три ряда тлеющих книг... И все. Остальные в неприкосновенности.

– Тогда я еду. – Алексей вскочил и бросился в прихожую. – Я пообещал ребятам, что буду через пятнадцать минут. Может, и в самом деле хоть что-то осталось.

– Постой, – сказал Гордюхин. – Я с тобой.

– Одна я здесь не останусь, – поднялась с дивана и Касатонова.

– Неужели это их ответ? – выглянул из прихожей Алексей.

– Чей? – спросила Касатонова, явно лукавя, явно притворяясь непонимающей.

– Твоих приятелей! Пожлобилась пленочку отдать – получай, фашист, гранату!

– Разберемся, – успокаивающе произнес Гордюхин. – Во всем разберемся, ни один вопрос не оставим без ответа.

– Вы, главное, не забудьте запасную обойму! – нервно выкрикнул из прихожей Алексей. – Без запасной обоймы там делать нечего. Верно говорю?

– Верно, но преждевременно. А по сути все правильно. Заверяю – обойму взял. К неожиданному повороту событий готов.

– Вы сколько раз обязаны в воздух стрелять, прежде чем на поражение?

– По обстоятельствам, – Гордюхин был непробиваем. – Бывают случаи, когда в воздух вообще лучше не стрелять. Мне пока не приходилось вот так уж сразу и на поражение, не приходилось. Прижмут суровые обстоятельства... Ну что ж, будем принимать решения.

– Удачи вам! – крикнул Алексей уже с площадки. И хотя была в его словах издевка, нотка пренебрежения, Гордюхин легко пропустил ее мимо ушей. Человек потрясен, взволнован, может быть, даже разорен, надо ему дать возможность выплеснуться. Если же он стремится выплеснуться не просто так, а на другого человека, ну что ж, рассуждал Гордюхин, стерпим. Его больше всего утешало то, что Касатонова вела себя куда сдержаннее и мужественнее, нежели ее сын.

– Позвольте, Николай Степанович, вашу руку, – проворковала она, догоняя Гордюхина на лестнице. – Так редко можно встретить в жизни что-то надежное и непоколебимое...

– Неужели это относится ко мне?!

– Неужели я выразилась недостаточно внятно?

– Понял, – кивнул Гордюхин. – Вопрос можно?

– Валяйте!

– Вы в самом деле знаете убийцу?

– Иногда мне так кажется.

– А что вам мешает назвать имя преступника тому же Убахтину?

– Деликатность.

– По отношению к кому?

– К убийце, к кому же еще! – фыркнула Касатонова. – И потом... Есть некоторые сомнения. И их становится все больше.

– Женская логика срабатывает?

– Она самая, Николай Степанович, она самая.

Когда они вышли на крыльцо, «Опель Кадет» Алексея уже стоял рядом, а сам он сидел за рулем и нетерпеливо махал рукой – садитесь же уже, наконец!

* * *

Маленький верткий «Опель Кадет», проскальзывая между машинами, действительно за пятнадцать минут преодолел расстояние от квартиры Касатоновой до пустоватого двора, где располагались злополучные гаражи, арендованные Алексеем. Когда машина въехала во двор, сразу стало ясно, что малой кровью Алексею отделаться не удастся. Все три гаража были распахнуты настежь, внутри тлели книги, а из пожарных машин, остановившихся совсем рядом, мощные струи воды били прямо внутрь, затапливая не только первые ряды книг, но и вообще все пространство внутри этих железных коробок. Едва увидев эту картину, Алексей в ужасе закрыл глаза. То, что не удалось бы сделать огню, с успехом проделала вода – книги наверняка были безнадежно испорчены.

Едва ли не все жители трех домов, выходящих окнами во двор, высыпали на балконы, приникли к окнам, некоторые не поленились спуститься вниз и плотным кольцом стояли вокруг, получая, по всей видимости, неизъяснимое наслаждение от всей этой кошмарной картины.

– Суду все ясно и понятно, – пробормотал Алексей. – Книг больше нет.

– Может, внутри что-то осталось? – предположил Гордюхин.

– Вряд ли... Смотрите, с каким напором поливают... Там уже и огня-то нету, а они знай льют! А температура! Крыши шипят!

– Может, остановить?

– Пусть, – Алексей безнадежно махнул рукой. Он еще что-то хотел добавить, еще что-то порывался пояснить Гордюхину, но, обернувшись, участкового не увидел. Видимо, тот отошел в сторонку.

Из всех трех гаражей валил густой чад, вонь горелой бумаги, водяной пар. В стекающих из железных коробов струях воды плавали черные слои пепла. Красные пожарные машины стояли рядом и беспрерывно опорожняли громадные свои баки, стремясь, видимо, уехать отсюда налегке, чтобы заполнить их водой свежей и холодной.

– Это все твои книги? – спросила Касатонова у Алексея.

– Половина моих – это точно.

– Хорошие книги?

– Твердые обложки, прошитые переплеты, бумвинил, супера, – перечислял Алексей достоинства своего товара.

– А авторы?

– Нормальные авторы, раскрученные. С другими я и не связываюсь.

– Ценная литература?

– По двадцать, двадцать пять рублей за штуку можно было спокойно брать.

Касатонова слышала совсем не те ответы, на которые надеялась, и, поняв, что разговора не получается, замолчала.

– Все равно жалко, – сказала она. – Но не смертельно. Жизнь продолжается.

– Разве это жизнь? – усмехнулся Алексей.

Касатонова уже хотела что-то ответить, как вдруг почувствовала, что кто-то осторожно касается ее руки. Взглянув вниз, она увидела мальчика, который дергал ее за руку, робко пытаясь привлечь к себе внимание.

– Тебе чего? – спросила она.

– Вот, – мальчик протянул что-то небольшое, темное, что в полумраке нельзя было и разглядеть. Механически взяв и повернувшись к свету фар пожарной машины, Касатонова увидела коробочку от фотокассеты. Она была совсем легкая, похоже, пустая.

Касатонова осторожно отковырнула мягкую крышечку, заглянула внутрь. Там лежала бумажка. Вынув ее и развернув, она прочитала написанные печатными буквами два слова: «Вопросы есть?»

– Что там? – обеспокоенно спросил Алексей.

Касатонова молча отдала ему бумажку.

– Суду все ясно и понятно, – повторил Алексей, едва взглянув на послание. – Мы ведь об этом уже говорили, да?

– Я его найду, – без выражения, буднично сказала Касатонова. – Вот увидишь – я его найду.

– Кого?

– Убийцу. Он плохо себя ведет.

– Людей убивает? – поинтересовался Алексей.

– И это тоже. Где Гордюхин?

– Слинял, наверно.

– Нет, он не может слинять.

– Почему?

– Не тот человек.

– Ты его так хорошо изучила?

– Достаточно.

– Ну-ну, – улыбчиво протянул Алексей. – А знаешь, мне ведь и за гаражи платить придется.

– Убийца заплатит. За все.

– И за товар?

– Конечно.

– Он, наверно, состоятельный?

Изумленный взор Касатоновой, в котором метались красные отблески огня, был ему ответом.

– Я, конечно, извиняюсь, – проговорил Алексей смятенно. – Пойду поищу Гордюхина. Он, наверно, все-таки где-то здесь. А вот и он.

Подошел Гордюхин, посмотрел на Касатонову, на Алексея, что-то про себя, видимо, понял.

– Есть новости?

Касатонова молча протянула ему записку. Гордюхин прочел ее, сложил пополам и сунул в карман.

– Это для Убахтина, – пояснил он. – А я тут пока то да се, проделал небольшую работу – переписал все машины, которые сейчас стоят во дворе и рядом.

– Зачем? – не поняла Касатонова.

– На одной из них приехали вот эти, – он постучал пальцем по карману, куда сунул записку.

– И что, технически можно их вычислить? – изумленно спросила Касатонова.

– Конечно. Если отсечь все машины, владельцы которых живут в этих домах, то останется всего десяток. А уж с десятком-то Убахтин разберется.

– Надо же! – восхищенно проговорила Касатонова. – Никогда бы не подумала.

За это время огонь в гаражах был подавлен окончательно, и теперь только пар поднимался над железными крышами да вонь горелой бумаги распространялась на весь двор. Ротозеи начали потихоньку расходиться, балконы вокруг пожарища опустели – людям попросту надоело зрелище, и они вернулись к своим телевизорам.

И тут вдруг к Алексею подбежал парень, весь в копоти, с обгорелым рукавом рубашки, окровавленным лбом.

– Леша! – заорал он не то радостно, не то испуганно. – Наконец-то! А мы уж ждали, ждали тебя...

– Что случилось? – спросил Алексей.

– Представляешь... Подогнали «Газель», грузим товар, все спокойно, распахнуты все три гаража, потому что книги брали из всех трех, представляешь? Мы с водителем «Газели» грузим из всех трех гаражей – «Книжный мир» заказал всех названий по две пачки. Уже заканчиваем, представляешь?

– Очень хорошо представляю.

– И тут возникают эти три хмыря!

– Вы их узнаете? – вмешался Гордюхин.

– Среди ночи! Разбудите меня среди ночи, и я в каждого ткну пальцем! В каждого! Так вот, появляются хмыри. Я попытался было возникнуть и тут же получил по лбу монтировкой, вот смотри, – парень показал рассеченный лоб. – Тут же получил монтировкой по голове! А они вносят в каждый гараж по трехлитровой банке бензина, устанавливают на книги и разбивают этой самой монтировкой, которой врезали мне по голове. Бензин, сам понимаешь, растекается, просачивается в щели между пачками, стекает на пол, пропитывает упаковочную бумагу, а эти хмыри с монтировкой, которой врезали...

– Сколько их было? – спросил Гордюхин.

– Трое. Если бы их было меньше, мы бы с водителем справились! А так он уже отъехал, успел выехать со двора, я остался один. Только начал в нашей амбарной книге делать записи, появляются эти трое...

– С монтировкой, – подсказала Касатонова.

– Точно. А вы откуда знаете?

– Догадываюсь.

– Ну ладно... Бензин разлился, они в каждый гараж бросили по зажженной спичке и слиняли. Понял? Сразу слиняли. Нет их. Думаю, сели на машину. Видимо, у них тут рядом стояла машина. Когда все три гаража вспыхнули огнем... Представляешь, огонь гудел, будто паровоз! Я никогда не думал, что огонь может гудеть. Я бы справился, Леша, я бы справился. Достаточно было железным крюком выдернуть из гаражей первый ряд пачек и все! Понял? И все! Дальше просто. Но эти идиоты жильцы наделали в штаны! Все жильцы из трех домов поголовно наделали в собственные штаны! Они почти все начали звонить и вызывать пожарных. Представляешь, все жильцы этих домов одновременно наделали в штаны и бросились к своим телефонам звонить пожарным! Кошмар!

– Все это хорошо, – сказал Алексей, глядя на черные от копоти гаражи. – Все это хорошо.

– А что плохо?

– Товару-то нету. Один утиль остался.

– И знаешь, товар-то в основном не сгорел, а подмок.

– Да еще гаражи...

– А что гаражи?!

– Смотри, как от огня их повело... Ни одной кувалдой не выровнять. Ворота тоже не закроются... Придется нам и за гаражи расплачиваться. Пролетели мы с тобой, Костя, круто пролетели. Как фанера над Парижем.

– Леша, не дрейфь! Выкрутимся!

– Это хорошо, – опять с полной безнадежностью протянул Алексей и повернулся к Гордюхину: – Николай Степанович, как вы думаете, выкрутимся? Выживем?

– Мы их найдем, Леша. И исполнителей найдем, и заказчика. Екатерина Сергеевна, найдем преступников?

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – Касатонова передернула плечами. – Они задергались, они на крючке. Я пока не знаю, что это за крючок, но он у меня в руках. Это совершенно точно. А потом, если уж говорить откровенно... Я знаю, что это за крючок. Достаточно еще раз взглянуть на снимки, которые мы с вами сделали, Николай Степанович. Не на убахтинские снимки надо смотреть, а на наши с вами.

– Есть разница? – с сомнением спросил Гордюхин.

– Огромная. Посмотрите на эти гаражи, если сомневаетесь.

– Вы хотите сказать, что наши невинные снимки с места происшествия и эти обгоревшие, залитые водой гаражи каким-то образом объединены в нечто общее?

– Да! – нетерпеливо перебила Касатонова. И повторила еще более резко и твердо: – Да, Николай Степанович.

– И вы сможете это должным образом...

– Да!

– И я могу доложить...

– Да! – ответила Касатонова с веселой злостью. – Можете доложить об этом Убахтину-шмубахтину и вообще кому угодно! А можете никому не докладывать, потому что я это сделаю сама. Леша! – окликнула она сына. – У тебя здесь, как я понимаю, дела?

– На всю ночь.

– Я уезжаю. У меня завтра большой, длинный, тяжелый день.

– Завтра воскресенье, мама! – напомнил Алексей.

– Мне ли этого не знать! Николай Степанович, вы остаетесь?

– Да, я, с вашего позволения, немного задержусь. Мало ли... Вдруг что-то такое-этакое проглянет сквозь языки пламени, черную сажу и жидкую грязь от пожарных машин. Дело в том, Екатерина Сергеевна, что мне хотелось бы уточнить некоторые подробности...

– У вас есть домашний телефон Убахтина? – опять Касатонова проявила непочтительность, перебив участкового.

– Записывайте!

– Запоминаю!

Выслушав номер телефона, Касатонова кивнула головой, как бы закрепляя сочетание цифр в памяти, и, махнув всем на прощание рукой, быстро зашагала к троллейбусной остановке. Алексей и Гордюхин проводили ее недоуменными взглядами, потом посмотрели друг на друга еще более недоуменно, потом одновременно пожали плечами. Дескать, странно все это, бестолково и необъяснимо.

* * *

Что-то подсказывало Касатоновой, откуда-то ей было известно, что этой ночью она может ничего не опасаться. Враг объявился, нанес удар, достаточно болезненный, и ему ничего не остается, как выжидать. Теперь ответный ход может сделать Убахтин, тот же Гордюхин, как ни скромны его возможности, или сама Касатонова. Скорее всего, враг ждет ответа именно от нее.

Эти ее знания вовсе не говорили о какой-то сверхчеловеческой проницательности, тонкости мышления, глубине анализа.

Ничуть.

Все было гораздо проще. И те события, которые уже произошли, и те, которых она ожидала, вполне вписывались в обычную житейскую логику: нанес удар – жди ответа, промахнулся – получай вдвойне.

Некоторое время Касатонову смущало собственное молчание – вроде она знает что-то важное, а вот молчит из каких-то своих корыстных устремлений. Побывав на пожарище и посмотрев на убитого горем сына, который наверняка уже не сможет выделять ей сто долларов в месяц на водку, курево и мороженое, она успокоилась. Более того, обрела уверенность в собственной правоте.

Пожарище развязало ей руки.

Собственно, она была уже достаточно свободна в поступках после разгрома квартиры, но тогда что-то останавливало, мешало броситься в события безоглядно и отчаянно. Видимо, должно было пройти какое-то время, может быть, совсем небольшое, время, необходимое каждому, чтобы усвоить новые правила игры, манеру поведения, систему поступков. И теперь Касатонова с легким ужасом наблюдала за происходящими в ней переменами. Ужас был действительно легкий, потому что ей нравилось то существо, в которое она постепенно превращалась. Исчезли робость суждений, зависимость, боязнь ошибиться в выводах, опасение сказать слово пустое и неуместное. Эти страхи преследовали ее всю жизнь, в общем-то, как и каждого из нас, как и каждого. Но после потрясений последних дней Касатоновой вдруг открылось, что все это полная чушь и обращать внимание на подобные глупости попросту смешно.

Произошла с ней еще одна маленькая, невидимая перемена – она перестала колебаться, выбирать поступки правильные и неуязвимые, прикидывать возможности.

Это ушло.

Теперь она просто поступала, как считала нужным, и вдруг выяснилось, что выбирать-то не из чего – каждый раз приходило решение единственное и бесспорное. И она поступала в полном соответствии с этим решением.

Отпала боязнь кого-то оскорбить неудачным словом, неуместным смехом, глупым вопросом. Более того, она почувствовала вкус к вопросам глупым, именно в них, в глупых вопросах, ответы на которые казались очевидными, и таился чаще всего смысл скрытый, а то и скрываемый.

Откуда-то пришла уверенность, что после ночного пожарища никто ее в эту ночь не потревожит ни звонком, ни стуком в дверь. Так и вышло – ночь прошла спокойно, Касатонова спала крепко и глубоко, проснулась отдохнувшей. Когда она говорила Алексею о долгом и тяжелом дне, она уже знала, что именно ее ждет. И собиралась в этот день нанести удар жесткий, неожиданный, может быть, даже окончательный.

Накануне она взяла у следователя телефон и адрес Юшковой и сегодня, в воскресенье, собиралась нагрянуть к секретарше Балмасова прямо с утра. Благо был хороший и совершенно невинный повод – вручить повестку, вызов на допрос. Она убедила Убахтина, что секретарша может знать о своем начальнике больше, чем весь остальной коллектив. И знания ее особого свойства, они касаются личной жизни начальства, в чем бы оная ни заключалась – бандитская крыша, тайная любовница, взаимоотношения с детьми, места вложения денег и даже болезни, хвори, недомогания.

– Здравствуйте! – громко и жизнерадостно произнесла Касатонова, едва Юшкова открыла дверь. – Вы меня помните?

– Помню, – вяло ответила Юшкова. – Проходите. – И она первой удалилась по коридору в комнату. Юшкова была одета в белый махровый халат с широким поясом и даже с кистями.

– Какой красивый халат! – невольно восхитилась Касатонова.

– Вам нравится? – слабо улыбнулась Юшкова.

– Мечта жизни!

– Надо же, – Юшкова склонила голову набок, как бы в легкой озадаченности. – Какие разные бывают у людей мечтания. – Она села в кресло, закинув ногу на ногу, обнажив коленку, неплохую коленку, как успела заметить Касатонова.

– А о чем мечтаете вы? – Касатонова тоже расположилась в кресле, но, поскольку была в брючках, состязаться с Юшковой в достоинствах коленок не могла.

– Вы не поверите – ни о чем.

– Неужели так бывает?

– Все бывает. – Юшкова все с той же вялостью вынула из пачки коричневую сигарету, прикурила и бросила зажигалку через стол Касатоновой. Дескать, курите, если хотите.

– У вас в конторе, как я заметила, все курят коричневые сигареты.

– Не все, – Юшкова усмехнулась, выпустила дым к потолку. – Только подозреваемые.

– Подозреваемые? – Касатонова устремила на хозяйку изумленный взор. – В чем?!

– В убийстве, в чем же еще... В убийстве.

– Боже! Вся контора под подозрением?!

– Ну я-то уж во всяком случае.

– Вы?!

– Не надо, – устало вздохнула Юшкова. – Я видела, как вы из моей пепельницы окурки изымали. Это тоже входит в обязанности курьера? – Юшкова посмотрела на гостью сквозь дым, но прямо, в упор, улыбчиво и понимающе.

– Заметили? – простодушно восхитилась Касатонова.

– Вы были не слишком осторожны. Видимо, недостаток опыта. Или была другая причина?

Касатонова молча порылась в своей сумочке, вынула пачку сигарет и показала Юшковой. Сигареты были коричневые. Почему-то она захватила их с собой. В полной уверенности, что поступает правильно, захватила одну из трех пачек, которые купила в киоске у заводоуправления два дня назад.

– Видите? – спросила она. – Коричневые.

– И что же из этого следует?

– Из этого следует, что я действительно стащила у вас окурок. С единственной целью – показать в табачном киоске и купить точно такие же. Мне понравился их запах.

– Да-а-а? – протянула Юшкова. – Надо же как бывает... Извините. А я, честно говоря, решила, что вы подосланы, что мне надо с минуты на минуту ждать ареста. Уже начала дом готовить к долгой разлуке, – она обвела взглядом комнату. Касатонова последовала ее примеру, но никаких прощальных п риготовлений не заметила. – Внешне вроде ничего не изменилось, – Юшкова отвечала на ее непроизнесенный вопрос. – Цветы по соседям разнесла, долги заплатила, коммунальные платежи, из прачечной белье забрала, деньги спрятала, еще кое-что пришлось прятать, – Юшкова не закончила, предлагая гостье самой уточнить, что именно она припрятала.

– Наряды? – Касатонова решила не упускать представившейся возможности.

– Слышали анекдот? Заходит таможенник в купе и спрашивает: «Оружие? Наркотики? Взрывчатка? Антиквариат?» А пассажиры отвечают: «Спасибо, у нас все есть. Разве что чашечку кофе».

– Хотите сказать, что оружие и наркотики тоже пришлось отнести в тайник?

– Конечно, – кивнула Юшкова и опять затянулась. – В первую очередь.

– А потом уж деньги?

– А потом деньги, – невозмутимо кивнула Юшкова. – За деньги не судят, – пояснила она. – Да! Я так и не спросила... Вы ко мне по делу или так?

– Повестка, – пожала плечами Касатонова, поднимая с пола свою сумку.

– Значит, и на меня вышли?

– На всех вышли.

– Понятно... Труп, он и есть труп. Убийца нужен, позарез нужен убийца. Труп взывает, да?

– Знаете, я как-то не привыкла к такой легкости суждений, – Касатонова посмотрела на Юшкову изумленным взглядом. – А убийца действительно нужен. Он оправдает все, объяснит и расставит по своим местам. Сейчас, когда его нет, в мире хаос и бестолковщина. Стоит ему только появиться, тут же воцарятся порядок и гармония.

– Зазвучит музыка, рассмеются дети, люди примут позы достойные и естественные?

– Да, примерно так.

– А сейчас все кривляются, делают какие-то дурацкие ужимки, прыжки, оправдываются, ищут доказательства своей невиновности, да?

– Примерно, – опять согласилась Касатонова, понимая, что Юшкова впала в какой-то ернический кураж. А не надо бы ей, не надо бы. Если уж кому и куражиться, то не ей. – Я всего лишь курьер. – Она нашла наконец в своей сумке мятую повестку и расправила ее на столе.

– А я всего лишь секретарша.

Глядя на Юшкову, Касатонова не переставала удивляться – это был совсем не тот человек, которого она видела в конторе мебельной фабрики. Там в ней чувствовались зависимость, готовность выполнить любой приказ, каприз, не задумываясь даже о его разумности. Здесь же сидела женщина властная, снисходительная, даже ее усталость казалась значительной. Ее нисколько не взволновал вызов к следователю, она лишь усмехнулась каким-то своим мыслям, чуть повела плечом.

– Вы хорошо знали Балмасова? – спросила Касатонова.

– Достаточно. Мы жили с ним одно время.

– В каком смысле?

– В самом прямом. В одной постели. Ничего... Все получалось. Все, как говорится, путем. А потом кончилось.

– Такие вещи обычно всегда кончаются. Рано или поздно.

– У нас кончилось скорее поздно, чем рано. Как это пишут в любовных романах... Он разлюбил и ушел к другой.

– Мне это знакомо, – кивнула Касатонова.

– Кофе? – неожиданно спросила Юшкова.

– Охотно.

– Вы не торопитесь?

– Воскресенье, – Касатонова сделала легкий жест ладошкой.

– Тоже верно. – Юшкова поднялась, вышла на кухню. Ноги, как успела заметить Касатонова, у нее были плотные, даже тяжеловатые, но походка легкая. Теперь, когда хозяйка возилась с кофе, Касатонова смогла наконец внимательно осмотреть комнату. Стандарт, полный, унылый стандарт. Стенка с хрусталем, две полки случайных книг, под ногами ковер, в углу телевизор, на журнальном столике пульт управления. И диван, который можно раздвигать на ночь, превращая в нечто двухспальное. Да, над диваном картина, вот картина настоящая, написана маслом, на холсте, хотя рамка простая, вроде даже самодельная. Картина Касатоновой понравилась – подсолнухи, написанные резко, броско, с обилием краски.

– Хорошая работа, – сказала Касатонова, когда в дверях появилась Юшкова с маленьким подносом.

– Да, мне тоже нравится. В Коктебеле купила. Вернее, купил Балмасов, когда мы как-то оказались в тех краях. Выбирай, говорит. Я и выбрала.

– Будет память, – обронила Касатонова и тут же пожалела о своих словах – прозвучали они двусмысленно.

– О Балмасове? – жестко усмехнулась Юшкова. – У меня и без того достаточно причин помнить его по гроб жизни. Его многие будут помнить. По гроб жизни. Как последнего подонка. И я тоже, – Юшкова поставила поднос с чашками на столик. – Я тоже буду его помнить как последнего подонка.

– Вы поссорились? – это единственное, что сообразила спросить Касатонова.

– Поссорились? – расхохоталась Юшкова. – Мы прокляли друг друга. Впрочем, честно говоря, проклинала в основном я. Он только уворачивался. Так что передайте своему следователю, что у меня был повод его убить. Как, впрочем, и у многих других.

– У многих?

– Цокоцкому он уже три года не отдает пятьдесят тысяч долларов. И тот наконец понял, что уже не отдаст.

– Давно понял?

– Месяца два назад. Произошел между ними разговор, и тот понял. Да там и понимать-то особенно не нужно было... Балмасов сказал ему открытым текстом. Вертись, говорит, возвращай эти деньги как можешь, я мешать не буду. Теперь он и не сможет помешать. Пуля в затылке, тело в морге, кредиторы с носом!

– Откуда вы знаете, что пуля в затылке? – негромко, словно боясь вспугнуть осторожную птицу, спросила Касатонова.

– Понятия не имею! – беззаботно хохотнула Юшкова. – Откуда-то мне это известно. В самом деле, откуда? Может, по телевидению сообщили?

– Не сообщали, – все так же тихо, но твердо сказала Касатонова.

– Значит, скажут! Так вот, это Цокоцкий... А главный бухгалтер последний год вообще по лезвию ножа ходит.

– Это Хромов?

– Он самый. Подписал бумаги под честное слово Балмасова и вляпался. У Рыбкина, это наш главный снабженец, сожрал семью.

– Всю?

– Нет, жену. А детей выплюнул.

– И у вас тоже есть причина?

– Конечно! Я же говорила! Балмасов питался человечиной, понимаете? Он пожирал всех, кто оказывался на расстоянии вытянутой руки. Не мог отпустить человека, не высосав из него все соки! Говорю же – людоед!

– И питался человечиной?

– Ну... – Юшкова помялась. – Иногда курятиной.

– Кошмар какой-то! – убежденно сказала Касатонова. – Но если двое расстаются... Какая бы ни была причина... Это еще не повод совершать смертоубийство.

– Повод! – отрезала Юшкова. – Вполне достаточный повод. Вполне достаточный.

– Вы думаете? – со светским великодушием уточнила Касатонова.

– Уверена!

– С вами так интересно разговаривать!

– Особенно когда я говорю лишнее, да? – Юшкова пустила к потолку щедрую струю дыма.

Касатонова, еще раз взглянув на Юшкову, вдруг поняла – та находилась в состоянии легкой истерики. Да, она могла произносить слова, угощать кофе и сигаретами, рассуждать о бывшем любовнике, но при этом все в ней было обострено, все на грани какого-то срыва.

Оглянувшись на скрип двери, Касатонова увидела входящую в комнату молодую девушку. Одеяние на ней было довольно странное – пижамка вроде и была, и в то же время ее как бы и не было, поскольку все девичьи прелести просвечивались в самых заветных местах, не столько скрывая их, сколько подчеркивая и высвечивая.

– Привет, – сказала девушка и села на диван. – Все пьете?

– Все пьем, дорогая, все пьем, – кивнула Юшкова. – Моя дочь. Красавица, спортсменка и даже слегка комсомолка. А зовут ее Надежда. Наденька.

– Ты забыла сказать, мама, что я еще и наркоманка.

– Это и так видно.

Единственное, чем могла ответить Касатонова на эти милые слова, это изумленным взглядом, который она переводила с матери на дочь и обратно.

– Как я понимаю, это у вас утренняя разминка? – спросила она наконец.

– У нас и вечерняя мало чем отличается.

– И вы действительно пробовали наркотик? – спросила Касатонова не то с ужасом, не то с наивностью.

– Тоже потянуло?

– А знаете, – почувствовав к себе пренебрежение, Касатонова тут же успокоилась, ей сразу сделалось легко, она ощутила даже некоторую неуязвимость. Получив дозу презрения, она была свободна в словах, поступках, в своих мнениях и выводах. – А знаете, Куприн как-то сказал, что писатель должен побывать даже беременной женщиной. Так что наркотик для меня... не столь уж и страшное зелье. Во всяком случае, попробовать я бы не отказалась.

– Дорогое удовольствие, – сказала Надя со значением.

– Поднатужусь.

– Заметано. Мамашка... А это... Ручку-то позолотить бы.

– Возьми в сумке.

– Думаешь, там достаточно?

– Перебьешься.

– Я-то перебьюсь, но, боюсь, радости тебе от этого будет мало.

– Главное, чтоб тебе, доченька, было хорошо.

– Ты уже об этом позаботилась?

– Не переоценивай мои возможности.

– Это уже не моего ума дело, это уже дело другого ума. Следственного.

Касатонова слушала этот странный разговор матери и дочери, разговор, в котором причудливо переплетались взаимное недовольство, невнятные угрозы, намеки на что-то важное, что-то громоздкое, что стоит между ними, и не переставала изумляться. Она попеременно смотрела на своих собеседниц широко раскрытыми глазами, и не было в этих глазах ничего, кроме искреннего восхищения их умом и остро-умием.

Бросив последние свои слова, Надя поднялась и лениво прошла в ванную. Через некоторое время там зашумел душ, и Юшкова прикурила новую сигарету.

– Балмасов сделал ее своей любовницей, – сказала она без всякого выражения. Будто о погоде говорила, о скором дожде, предстоящей жаре.

– И вы...

– Когда я узнала, было уже поздно. Мне она сказала, что уезжает с подругой на Волгу, а сама рванула с Балмасовым в Турцию. Вы тут наркотики помянули добрым словом... Она не наркоманка, конечно, но кое-что он дал ей попробовать. Не знаю, просто не знаю, насколько она погрязла в этом, но разговор поддержать может. Балмасов не дурак, он совсем не дурак и прекрасно понимал, что привязать ее к себе сможет, только слегка подпортив. И он ее подпортил.

– Они вместе спали?! – с ужасом проговорила Касатонова.

– Да это пустяки, дело житейское... Спали, дремали, ворочались... Подумаешь! Она стала пить. Что-то покуривает. Ей все время нужны деньги. Ей постоянно нужны деньги. Хорошие деньги.

– Обновки?

– Какие к черту обновки! На жизнь! Она называет это жизнью. Понимаете? Когда она уходит вечером с тысячей рублей в кармане и возвращается под утро без копейки... Это называется жизнь. А все остальное – нудота. Знаете, что сделал Балмасов самое страшное... Он лишил ее ощущения денег. Знал, что делает. Это и есть самый сильный наркотик. Все эти травки, порошки, курево, инъекции... Чепуха! Он лишил ее ощущения денег. Теперь уже никогда в жизни у нее не будет достаточно денег. Он протащил ее по международным курортам, по роскошным ресторанам, по аэропортам и гостиницам... Не позволяя тратить ни единой копейки. Я это уже знаю по себе... Балмасов расплачивался так ловко, что у этой дуры оставалось ощущение, будто он вообще не платит. Он отзывал официанта в сторону, заказывал еще одну бутылку вина, тут же за нее расплачивался, а когда заканчивался ужин, легко поднимался и уходил, весело смеясь. И у этой дуры, – Юшкова кивнула в сторону ванной, – у этой дуры сложилось мнение, что деньги вообще не присутствовали в балмасовской жизни. Она не видела денег. С одной стороны, это прекрасно – мужик ведет себя щедро и великодушно, не заставляет свою избранницу отягощаться какой-то виной, зависимостью, но с другой стороны – это... Это наркотик. А теперь, когда его не стало... Она вдруг обнаружила, что все двери закрыты.

– Вы меня, конечно, извините, но она на что-то намекала в вашем разговоре...

– Эта дура уверена, что я убила Балмасова, – сказала Юшкова и глубоко затянулась дымом коричневой сигареты, перемазанной темной помадой.

– Но позвольте, ведь там было оружие, пистолет, стрельба...

– Был пистолет.

– Простите?

– Подарил он ей пистолет. Маленький, черненький, красивенький... Если не знать, то можно принять за зажигалку, за большую, правда, зажигалку.

– И этот пистолет...

– Нет его.

– Она его продала?

– Я его выбросила.

– То есть...

– Взяла и выбросила, – с легким раздражением повторила Юшкова, причем возникло ощущение, что убеждала она не Касатонову, а саму себя. – Выбросила, пока он не успел выстрелить.

– Так и не выстрелил?

– Не успел.

Касатонова маленькими, осторожными глотками допила кофе, отодвинула чашечку от края стола, чтобы невзначай не столкнуть ее на пол, такими же осторожными движениями взяла пачку с сигаретами, вынула одну, прикурила, деликатно выдохнув дым в сторону. Шум воды в ванной затих, и теперь каждую секунду можно было ожидать появления красавицы в розовом одеянии. Продолжать прежний разговор уже не было возможности.

– Надя тяжело переживает смерть Балмасова? – спросила Касатонова негромко.

– Странные какие-то переживания. Она злится.

– На кого? – изумилась Касатонова.

– Ни на кого. Просто злится. Что-то намечалось – большое, солнечное, обильное... И не состоялось. Может быть, это не злость, а досада. Как бы там ни было, случилось самое печальное из всего возможного – мы стали чужими. Черная тень Балмасова между нами.

– Вам его не жалко?

– Балмасова? – Юшкова задумалась, склоняя голову то к одному плечу, то к другому, как бы взвешивая все его положительные и отрицательные качества. – Нет. Он к этому шел давно и получил то, что заслужил.

– А на фабрике говорят – кто мог убить?

– Кто угодно, – Юшкова опять с раздражением передернула плечами. – Мне бы не хотелось, чтобы убийцу задержали. Он сделал доброе дело. А если задержат, получится, что Балмасов и с того света сумел еще до кого-то дотянуться. Мне бы этого не хотелось, – повторила Юшкова.

Из ванной вышла Надя, присела на диван. Все так же, не говоря ни слова, взяла со стола повестку, внимательно прочла все и печатные, и прописные строчки, положила на стол и с усмешкой посмотрела на мать.

– Что ж ты молчишь?

– А что тебе сказать, доченька?

– На тебя вышли?

– Как видишь.

– Так, – протянула Надя и невольно, сама того не замечая, окинула комнату долгим оценивающим взглядом.

– Ничего квартирка, да? – спросила Юшкова.

– Сойдет.

– Я тоже думаю, что сойдет. Лучшей у тебя нет.

– Сколько же тебе светит?

– Сколько мне светит? – обернулась Юшкова к Касатоновой.

– Вы имеете в виду...

– Надя, что ты имеешь в виду, когда спрашиваешь, сколько мне светит?

– Да ладно уж, замнем для ясности. – И, порывисто встав с дивана, Надя удалилась в свою комнату.

– Вот так и живем, – сказала Юшкова.

– До Балмасова все было иначе?

– Совершенно иначе.

– Значит, почва оказалась подготовленной?

– Значит, почва оказалась подготовленной.

Касатонова помолчала, затянулась несколько раз и наконец набралась решительности задать вопрос, ради которого и пришла сюда с выпрошенной у Убахтина повесткой.

– Я ведь живу в том же доме, что и Балмасов, – сказала она. – Мне кажется, я видела вас в тот вечер, когда было совершено убийство. По-моему, уже темнело.

– Вполне возможно, – легко ответила Юшкова. – Я была у него.

– В тот самый вечер?!

– В тот самый вечер, – подтвердила Юшкова будничным голосом, как говорят о чем-то само собой разумеющемся.

– И что?

– Поговорили. Даже выпили. Назвали вещи своими именами.

– Другими словами...

– Другими словами, я послала его очень далеко.

– А он? – спросила Касатонова, боясь допустить паузу, потому что стоит ей замолчать, разговор возобновить будет уже невозможно.

– Послал меня еще дальше.

– И чем закончилось?

– Чем закончилось? – У Юшковой была странная манера отвечать на вопросы – она сначала его повторяла, а потом уже следовало дополнение в виде ответа. – А вот чем закончилось, – она подняла со стола повестку, помахала ею в воздухе и снова бросила на стол. – Да, ведь я должна ее подписать, верно? Когда мне явиться к следователю?

– Завтра.

– Он подпишет мне освобождение от работы на целый день?

– Он просто обязан это сделать! – с жаром воскликнула Касатонова, чтобы хоть чем-то отблагодарить Юшкову за откровенные слова, которых та немало наговорила в это утро.

– Ну хоть что-то, – проговорила Юшкова и тут же размашисто подписала повестку подвернувшейся шариковой ручкой. – С паршивой овцы хоть шерсти клок, – пояснила она, чем еще больше запутала Касатонову.

– У меня такое чувство, что мы с вами еще увидимся, – сказала на прощание Касатонова.

– Господи! Я просто в этом уверена!

– Да? – изумилась Касатонова. – На чем же основана эта ваша уверенность?

– Понятия не имею! – рассмеялась Юшкова. – Хотя... Могу сказать, откуда у меня такое чувство... Мне кажется, в вас есть какая-то неотвратимость. Да, это будет достаточно точно сказано – неотвратимость. Вы – как полтергейст. Шумный дух.

– Впервые о себе такое слышу, – честно призналась Касатонова.

Юшкова в ответ только развела руками – дескать, ничем не могу помочь.

– Ну что ж, – Касатонова взяла свою сумочку, задернула «молнию». – В следующий раз поговорим о полтергейсте. О шумном духе.

– С удовольствием, – заверила Юшкова.

Касатонова уходила от Юшковой в полном смятении чувств. Казалось бы, она получила все подтверждения для своих подозрений, казалось бы, они должны были окрепнуть и обрести некую доказательную силу. Но в то же время Юшкова той легкостью, с которой говорила о самых чреватых вещах, как бы смазала и обесценила касатоновские прозрения.

Оказывается, был пистолет, но она его выбросила. Естественно, не помнит куда, а если и вспомнит, то там его не окажется. Откуда пистолет? Да все от того же Балмасова.

Да, она была в тот злополучный вечер у бывшего любовника и очень круто с ним поговорила. Разговор дошел до ругани, до взаимных упреков и оскорблений, уж если, как выразилась Юшкова, они оба далеко послали друг друга.

Могла она потерять самообладание? Вполне.

Мог он потерять самообладание? Очень даже может быть.

А что касается дочки в розовых одеяниях, то та, похоже, нисколько не сомневается в том, что именно мать застрелила Балмасова. «Это сколько же тебе светит?» – спросила она, не стесняясь постороннего человека.

И все же что-то останавливало Касатонову от крайних выводов. Она никак не могла понять – откуда у нее сомнения? Да и сомнения ли это? Может, просто сочувствие этой женщине, согласие с тем решением, которое она приняла? Попытка оправдать?

«А почему бы и нет?» – спросила себя Касатонова и, кажется, даже на себя посмотрела изумленным взглядом, в котором явно просматривалось восхищение собственной дерзостью.

Что делать, что делать, все мы время от времени гордимся собой, когда что-то нарушаем, чему-то противимся, против чего-то восстаем, особенно если нарушения наши и протесты откровенно противозаконны.

Да-да-да, особенно если они противозаконны.

Так уж сложилось, что оспаривать закон, а то и насмехаться над ним, стало своеобразной доблестью. Разумеется, общегосударственным законам все должны подчиняться, но в этом есть и некая ущербность для гражданина, потому что у нас каждый глубоко уверен в своей неповторимости, а то и уникальности. И потому беспрекословно подчиняться даже всеобщим законам ему не просто нежелательно, а даже унизительно, поскольку у каждого выработались свои собственные кодексы чести. И мы следуем этим личным уголовным, процессуальным, гражданским кодексам куда более охотно и послушно, нежели кодексам общегосударственным. Это вполне естественно, объяснимо и даже разумно, учитывая, что треть населения страны имеет уголовный, криминальный или какой-то там еще противоправный опыт.

Та же Касатонова!

И у нее, да, у нее тоже были свои представления о разумности и целесообразности всеобщих законов. И конечно же, как и у каждого нормального гражданина, они входили в непримиримое противоречие с законами государства. Поэтому, когда следователь Убахтин позвонил ей домой и поздравил с провидческим успехом – отпечатки пальцев на пульте, зажатом в мертвой руке Балмасова, совпали с отпечатками Юшковой, другими словами, подтвердилось, что именно она в ту кошмарную ночь выключила телевизор, чтобы срамные изображения на экране не оскверняли смерть когда-то любимого человека, так вот, когда Убахтин поздравил ее с первым в жизни криминальным успехом, Касатонова нисколько не обрадовалась, не сверкнула горделиво праздничными своими очками, не вскрикнула от радости.

Она озадачилась, огорчилась, пригорюнилась.

Ей не хотелось, чтобы Юшкову признали виновной.

Да, конечно, Касатонова понимала неотвратимость уже имеющихся улик – коричневые сигареты, явно женская уборка в квартире, поздняя гостья, выбегающая под дождем к своей машине, окурки у той же машины, разбросанные вокруг канализационной решетки, а теперь еще и отпечатки пальцев...

Опять же мотив.

Несмотря на скудность криминального опыта, Касатонова прекрасно понимала значимость такого фактора, как мотив. У Юшковой был неоспоримый мотив для совершения убийства, она просто обязана была совершить это убийство, чтобы жить дальше. Не убей Балмасова, она не смогла бы жить, потому что переставала быть нормальным человеком. Ей срочно необходимо было или же спиться, уйти в бомжи, поселиться под вокзальными платформами и забыть, забыть, забыть все, что с ней сделал этот человек, или же поступить проще, разумнее, гигиеничнее, в конце концов, – убить.

Женщина сильная, гордая, познавшая любовь и ненависть, она, конечно же, выбрала второе.

И правильно сделала.

Касатонова, как и каждый любитель в любом деле, тут же поставила себя на место секретарши и, ни секунды не задумавшись, решила, что поступила бы точно так же.

Опять же пистолет!

Он всегда провоцирует, меняет все взаимоотношения, как бы напоминает, постоянно напоминает, что последнее слово за ним, что его молчание отнюдь не безразлично, и на многие вещи, происходящие в доме, у него есть свое, особое мнение. И он не позволит этим его мнением пренебрегать.

Конечно же, глядя со своей колокольни, Балмасов поступил правильно, запустив пистолет в дом Юшковых. Он будто своего агента запустил, понимая, что одно его присутствие многое изменит во взаимоотношениях матери и дочери.

Но происходило нечто странное – чем больше улик накапливалось против Юшковой, тем сильнее в Касатоновой что-то противилось начальному выводу. Женщина здравая, привыкшая надеяться только на себя, она понимала, что дело не только в ее личных пристрастиях, не только в бабьей солидарности и нежелании видеть Юшкову виновной. Что-то не состыковывалось, что-то вступало в противоречие с той схемой преступления, которую предложил следователь. Какая она ни бывшая любовница, но пояс от халата, который остался висеть в ванной, не позволял Касатоновой поверить в преступность Юшковой сразу и до конца. Не мог Балмасов встретить Юшкову в распахнутом халате, под которым были всего лишь трусы, причем не парадные, а домашние, замызганные трусы!

Наступил момент, когда Касатонова готова была смириться с чем угодно и во что угодно поверить, но пояс от махрового халата неотступно преследовал ее, она постоянно видела его, этот пояс, болтающимся на крючке в ванной, и видела разметавшийся на ковре труп хозяина квартиры опять же в распахнутом халате и замызганных трусах.

Ну хорошо, была бы борьба, схватка со взаимными упреками и оскорблениями, царапанье щек острыми женскими коготками и, наконец, потеря самообладания, выстрел в грудь, в лицо, в живот...

Принимается.

Но тщательно выверенный выстрел в затылок?

А пояс от халата в ванной на крючке?

А снимки, снимки? Чехарда со снимками?!

* * *

На следующее утро, в понедельник, Касатонова надела лучший свой, совершенно убийственный серый деловой костюм, белую блузку, отдаленно напоминающую мужскую рубашку, замшевым лоскутком протерла сверкающие очки и, встряхнув светлыми волосами, явилась в кабинет к следователю Убахтину.

Не представляя даже зачем, с какой целью и по какому поводу.

Вернее, повод был – ей надо было доложить, что повестка доставлена по адресу, Юшкова расписалась и обещала быть вовремя, что никаких происшествий в связи с выполнением этого задания не случилось. О чем она рада доложить гражданину начальнику.

– Здравствуйте! – возникла Касатонова на пороге убахтинского кабинета.

– О! – воскликнул следователь. – Это вы!

– Это я!

– Прекрасно! Для полного счастья вас-то мне и не хватало.

– Неужели вы не шутите? – Касатонова прошла в кабинет, прикрыв за собой дверь.

– Конечно, шучу! – безжалостно ответил Убахтин. – Но в каждой шутке – только доля шутки. В данном случае – совсем малая доля, смею вас заверить.

– Не шутите с женщинами, – сказал классик.

– Да, я знаю – эти шутки глупы и неприличны. Садитесь уже, наконец!

– Можно, да?

– Нужно! С чем пришли, Екатерина Сергеевна?

– С победой.

– Слушаю вас внимательно.

– Повестку Юшковой я доставила.

– И вам пришлось заняться этим в выходной день?

– Чего не сделаешь ради правосудия.

– Мне нравится, что вы так прониклись нашими проблемами.

– Я готова проникнуться ими еще глубже! – заверила Касатонова, пронзая Убахтина сверкающим своим взглядом, полным изумления и восторга.

– Боюсь, что в этом уже нет надобности, – последними словами Убахтин как бы оборвал светскую беседу и перевел разговор на суровую действительность.

– Вы хотите сказать... – Касатонова прижала ладошки к груди. – Вы намекаете...

– Ни на что я не намекаю. Говорю открытым текстом. Убийца известен.

– Кто же это?

– Да вы и сами прекрасно знаете, поскольку немало сделали для ее разоблачения.

– Ее? – переспросила Касатонова дрогнувшим голосом.

– Да, Екатерина Сергеевна! Да. Вы правы. Юшкова.

– Вы в этом совершенно уверены?

– Отпечатки пальцев на телевизионном пульте. Спасибо за подсказку. Признаю – ваша идея. Пульт, как вы помните, был зажат в руке мертвеца.

– Боже, как вы все-таки выражаетесь!

– Предельно кратко, предельно точно. Так выражаться я просто вынужден, потому что все другие выражения – тонкие, изысканные, соболезнующие... склоняют к ошибкам и уводят в сторону от истины.

– Как-то уж больно сурово выглядит ваша истина.

– У вас есть другая? Менее суровая?

– Значит, когда она придет сюда по повестке... Вы намерены ее задержать?

– Мы ее уже задержали. Вчера.

– Юшкова арестована?!

– Да, – Убахтин развел длинные руки в стороны, улыбнулся, изобразив глубокими своими морщинами нечто вроде сочувствия. Дескать, такова правда жизни. – Простите, Екатерина Сергеевна, но у меня впечатление, будто вы вовсе не обрадовались собственному успеху. А?

– О каких успехах речь, Юрий Михайлович?

– Но ведь ваши подсказки помогли изобличить убийцу!

– Она призналась?

– Конечно, нет.

– Вот видите!

– А зачем, собственно, нам ее признания? Она, кстати, не отрицает, что была в квартире Балмасова в ночь убийства.

– В вечер убийства, – механически поправила Касатонова.

– Это имеет значение? – Убахтин, как человек, славно поработавший, как человек, довольный своей работой, откинулся на спинку стула и поглядывал на Касатонову с этакой снисходительностью, доброй, сочувствующей, но все-таки снисходительностью к ее неопытности, слабости, может быть, даже некоторой бабьей глуповатости. А вот этого Касатонова не любила. Более того – терпеть не могла и всегда находила возможность поставить наглеца на место.

– Как?! Вам, следователю, безразлично время, когда совершено убийство?! – Изумлению Касатоновой не было предела.

– Видите ли, дорогая Екатерина Сергеевна, – Убахтин оттолкнулся наконец от спинки стула и положил руки на стол. – Это, конечно, имеет значение. Не спорю. Но на фоне других фактов, неоспоримых и суровых, некоторыми побочными обстоятельствами можно и пренебречь.

– Вы знаете о том, что Юшкова была любовницей Балмасова?

– Знаю. Как и то, что потом в качестве любовницы выступала дочь Юшковой. Смена поколений, как говорится. Мать подготовила достойную замену. Но, видимо, где-то не совладала с собственными страстями. Бывает. Видимо, поддали они с Балмасовым в тот вечер, может быть, даже хорошо поддали... И вот результат.

– А откуда у нее пистолет?

– Знаю, знаю я про этот пистолет, – Убахтин махнул большой своей ладонью так выразительно, что лица Касатоновой коснулась, кажется, волна воздуха. – Сам Балмасов по глупости своей и самонадеянности этот пистолет вручил юшковской дочке. А мать нашла. И рванула к Балмасову выяснять отношения. Чем кончилось это выяснение, вам известно.

– Я все поняла, – обреченно проговорила Касатонова, потупив глаза. – Вам просто нужен убийца.

– Что?!

– И вы готовы этот ярлык нацепить на кого угодно... Вам срочно нужен убийца. Для отчета.

Касатонова прекрасно понимала, что несет полную чушь, но в то же время сознавала, что эта чушь, во-первых, задевает Убахтина за живое, лишая его спокойствия и здравости, а во-вторых, имеет жесткую, скрытую логику, которую вот так с ходу опрокинуть невозможно. А если учесть, что это абсурдное обвинение произносит женщина, которая сама кое-что сделала для разоблачения убийцы, то нет ничего удивительного в том, что следователь попросту потерял дар речи.

– Мне нужен убийца?! А на фиг?! На фиг?!

– Для отчета, – чуть слышно проговорила Касатонова, не поднимая глаз.

– На фиг?!

– Чтобы получить повышение.

– На фиг?!

– И вам повысят зарплату, – Касатонова не поднимала головы и не смотрела на Убахтина, словно бы стесняясь его корыстолюбивых устремлений, которые только сейчас вдруг ей открылись.

– Ни фига себе, – обессиленно произнес Убахтин, чуть изменив свой возглас.

– Вот вы говорите – отпечатки остались...

– Нет! – Убахтин поводил в воздухе указательным пальцем из стороны в сторону. – Отпечатки – это ваше достижение, Екатерина Сергеевна! А мои достижения в другом. Я установил, откуда пистолет, я установил мотив... Вам известен мотив?

– Известен.

– Он достаточно убедителен?

– Достаточно.

– Вы видели ее дочь?

– Видела.

– Разговаривали с ней?

– Немного.

– И что?

– Красивая девочка.

– Эта красивая девочка не сомневается в том, что ее мать – убийца. Вам это известно?

– Да. Но показания родственников не имеют значения.

– Кто сказал вам такую глупость? Имеют! Если родственники оправдывают – да, их мнением можно пренебречь. А если родственники обвиняют...

– То вы уж и счастливы?

– Да! Я смеюсь и заливаюсь!

– Часто случается, что для обвинений у них не меньше оснований, чем для оправданий. У родственников. И если уж вы отрицаете их оправдания, найдите в себе мужество пренебречь и их обвинениями.

– Екатерина Сергеевна! Что вы несете?!

– Не знаю, Юрий Михайлович, не знаю... – Касатонова подняла наконец голову и посмотрела Убахтину в глаза. – Я не говорю, что не верю, я говорю иначе – мне не верится, что это сделала Юшкова.

– Почему?! – взревел Убахтин.

– Потому! – ответила Касатонова, понимая всю бестолковость своего ответа. – Как тогда понимать мою разгромленную квартиру? А охота за снимками? А сгоревшие книжные склады моего сына?

– А почему бы вам не спросить об этом у своего сына? Может быть, оттуда ниточка тянется? Может быть, ваш сын запутался в платежах, авансах, арендах? Это вам не приходило в голову?

– Приходило.

– И что?

– Ничего.

Касатонова и сама не могла разобраться в своих ощущениях. Она лишь поймала себя на том, что ей почему-то нестерпимо хотелось оправдать Юшкову, доказать ее невиновность. Может быть, за этим стояло простое бабье желание уязвить Убахтина? Нет, тут она могла ответить себе совершенно твердо – не было у нее такого желания. С каждой минутой, проведенной в кабинете следователя, Касатонова все сильнее ощущала что-то большое и громоздкое, что ворочалось в ее сознании и раздражало своей неопределенностью.

Что это было?

Сомнение?

Или наоборот – уверенность?

– Екатерина Сергеевна, – взяв себя в руки, Убахтин заговорил негромко и рассудительно. – Давайте проговорим то, что нам известно. Балмасов некоторое время жил с Юшковой, достаточно долго, лет пять, не меньше. Это много, люди за это время вполне способны внутренне породниться. Это и произошло с Юшковой. Но Балмасов вдруг бросает ее и уезжает в Турцию с дочкой. Он испортил девочку алкоголем, наркотиками, роскошью, заразил собственной порчей. Это достаточный мотив, чтобы пустить пулю в лоб?

– Достаточный, – согласилась Касатонова. – Но пуля была пущена в затылок. Мне Юшкова сама об этом сказала.

– Она вам сказала, что выстрел был сделан в затылок?! – Убахтин приник грудью к столу, будто готовился к прыжку, будто услышал нечто такое, что переворачивало всю картину преступления.

– Сказала, – кивнула Касатонова.

– Сама?

– Ну, – Касатонова не понимала вопросов Убахтина, все, о чем они говорили, казалось ей очевидным.

– Без всякой подсказки с вашей стороны?

– Она сказала в том смысле, что вот пуля в затылке, тело в морге... Ну, и так далее.

– Сама сказала?

– Ну да, да! – с легким раздражением подтвердила Касатонова. – Что из этого следует?

– Из этого следует, что она сама и всадила пулю в балмасовский затолок! – веско отчеканил Убахтин. – Откуда ей известно, что пуля в затылке, а не во лбу?

– Она могла по телевизору увидеть, услышать, – неуверенно проговорила Касатонова.

– Не-е-ет! – Убахтин опять поводил указательным пальцем из стороны в сторону. – Всю информацию об убийстве для телевидения давал я сам! Лично! И никто другой! И сознательно – вникаете? – сознательно внес ошибку, впрочем, можете назвать это ловушкой – я везде, всем и на всех уровнях говорил, что Балмасов застрелен выстрелом в сердце. И телевидение по всем каналам сообщило – пуля в сердце. И вдруг моя ловушка сработала! Вдруг моя ловушка захлопнулась! Я все время ждал – с какой стороны появится информация о выстреле в затылок! И дождался! Юшкова! Именно она первая сказала – пуля в затылке. Вопросы есть?

Касатонова помолчала, причем скорбно помолчала, как бы огорченная бесчувственностью следователя, грубостью его мышления, подозрительностью. Потом горестно вздохнула, осторожно подняла глаза.

– Они ведь прожили вместе столько лет, Юрий Михайлович.

– Ну и что?

– Она могла почувствовать.

– Это как? – не понял Убахтин.

– Чувства могли ей подсказать, что Балмасов убит выстрелом в затылок.

– А что, так бывает? – удивлению Убахтина не было предела.

– И очень часто.

– Если она такая чувствительная... – Убахтин не знал, чем закончить эти слова, – если она такая чувствительная... то какого черта поперлась той ночью к Балмасову?

– Сердцу не прикажешь, – смиренно ответила Касатонова. – Кстати, а вы нашли пистолет?

– Нет. Она говорит, что выбросила его.

– Вот видите.

– Что видите?! Что видите?! Убийца сумела избавиться от орудия преступления! Значит, все продумала заранее! Значит, готовилась! Значит, все осуществила сознательно!

– А вы уж и рады.

– Не понял?!

– Разбиты человеческие жизни... А вы веселитесь.

– Не понял?! – Убахтин обессиленно откинулся на спинку стула и уставился на Касатонову белыми от бешенства глазами.

– Вы считаете, что это справедливо?

– Что справедливо? Что?!

– Все, – чуть слышно обронила Касатонова.

– Милая дамочка! В мою задачу не входят поиски справедливости. Если уж на то пошло, мне это глубоко безразлично.

– Оно и видно.

– Мне по барабану, кто прав, а кто виноват! Кто кого соблазнил, кто кому не доплатил, кто чья дочь, а кто чей любовник! Моя задача простая и унылая – найти убийцу. И я нашел. А что касается справедливости, гуманности, терпимости и прочих прекрасных качеств человеческих, то для них есть суд. Вот суд пусть и решает, кто прав, а кто виноват. Не мое это дело. Мне говорят – дайте убийцу. Я говорю – возьмите, вот он. И делайте с ним все, что хотите! Моя задача выполнена.

– Конечно, – кивнула Касатонова. – Всем нужен убийца. И вы этих убийц поставляете в необходимом количестве.

– Боже! Какую чушь вы несете, Екатерина Сергеевна! Хотите... Хотите, Юшкова при вас, вот сейчас, сию минуту, подтвердит все свои показания?

– Хочу, – прошептала Касатонова.

– Хорошо!

Убахтин нажал неприметную кнопку на своем столе, и через некоторое время в дверях появился щуплый паренек в зеленоватой форме, в косо сидящей на голове фуражке, со сдвинутой набок пряжкой ремня.

– Юшкову сюда!

Конвоир вышел, осторожно прикрыл за собой дверь, и тут же послышался грохот удаляющихся шагов – сапоги на парнишке тоже, похоже, были не по размеру.

* * *

Несмотря на всю бессмысленность возражений Касатоновой, продиктованных не столько многозначностью фактов, сколько обычной женской логикой, которая если и не идет поперек мужской, то где-то рядом, в стороне, что-то в ее словах зацепило следователя, заставило его если не усомниться в очевидности той картины преступления, которая сложилась в папке уголовного дела, то хотя бы еще раз взглянуть на эту картину. Видимо, не все подробности преступления в сознании Убахтина стыковались без зазоров и накладок. И его что-то смущало в этом убийстве.

– Если Юшкова сказала, что Балмасов убит выстрелом в затылок, – медленно проговорил Убахтин, – значит, она там была. Юшкова была на месте преступления.

– Она этого и не отрицает.

– Да, не отрицает.

– Я сама ее видела выходящей из дома.

– Что?!

– Я же вам говорила – ее машина ждала. С включенными габаритными огнями. Как раз за нашим домом.

– Время? – сипловато спросил Убахтин.

– Что-то около одиннадцати.

– Вечера?

– Разумеется.

– А по заключению экспертов убийство произошло около десяти вечера.

– Эксперты могут и ошибиться, – невозмутимо произнесла Касатонова.

– Если они ошиблись на час в одну сторону или на час в другую сторону, это не меняет сути происшедшего.

– А в чем суть происшедшего?

– Убит человек. И Юшкова имеет к этому прямое отношение. Я допускаю, что она была не одна, но то, что она тоже приняла участие в печальных событиях того вечера, для меня совершенно бесспорно.

Наступило молчание.

Касатонова и Убахтин продолжали мысленно перебирать известные им обстоятельства убийства, примеряя их к Юшковой, как примеряет портной еще незаконченный пиджак, удлиняя его, укорачивая, приметывая рукава, воротник, снова их отрывая, снова прикладывая, добиваясь совершенства, добиваясь правильной стыковки.

– Я, кажется, знаю, где пистолет, – неожиданно проговорила Касатонова. Но теперь ее взгляд был направлен скорее внутрь самой себя – она изумлялась собственным словам.

– Так, – крякнул Убахтин и невольно осел на своем стуле. – Я не ослышался, Екатерина Сергеевна?

– Не знаю... Но я, кажется, знаю, где нужно искать пистолет.

В этот момент раскрылась дверь и вошла Юшкова. Следом за ней в кабинет опять просочился конвоир и вопросительно посмотрел на Убахтина.

– Подождите в коридоре, – сказал он. – Минут пятнадцать.

Юшкова выглядела осунувшейся, лицо ее без подкрашивающих средств выглядело сероватым, но, в общем, спокойным, даже какая-то терпеливость в нем просматривалась, как бы жалея следователя, она согласилась уделить еще немного времени его бестолковым вопросам.

– Садитесь, – сказал он, показав на стул.

– Здравствуйте, – Юшкова увидела наконец Касатонову. – Мои слова сбываются.

– Какие?

– Если вы помните, я что-то сказала о вашей неотвратимости. Когда вы приносили повестку. Я тогда сравнила вас с шумным духом.

– Было, – кивнула Касатонова.

– Случайные слова часто оказываются самыми верными. Ваша повестка так и не пригодилась. Не успела я воспользоваться приглашением. Юрий Михайлович опередил меня и сам заявился в мою квартиру.

– Изменились обстоятельства, – смешавшись, сказал следователь. – Елена Ивановна... Есть несколько вопросов. Не возражаете?

– А мне позволено возражать?

Юшкова села на стул в сторонке, закинула ногу на ногу, осмотрелась.

– Тогда начнем.

– Сигареткой угостите, Юрий Михайлович?

– Прошу, – Убахтин вышел из-за стола, протянул Юшковой пачку сигарет и, когда она взяла одну, поднес зажигалку. – Может быть, это не столь роскошные сигареты, как те, к которым вы привыкли, но, как говорится, чем богаты, тем и рады.

– Ваши дороже, – сказала Юшкова.

– А ваши в доме убитого.

– Как я понимаю, разминка закончилась?

– А она и не начиналась. – Убахтин почему-то сделался раздраженным, причем Касатонова даже не заметила перехода – что-то в словах Юшковой, в ее поведении его зацепило, что-то вывело из себя, но что именно, понять было невозможно. – Несмотря на тщательную уборку, которую проделал убийца, в квартире Балмасова обнаружены отпечатки ваших пальцев.

– Я была в этой квартире.

– Отпечатки пальцев обнаружены на пульте, зажатом в руке Балмасова. Мертвого Балмасова. Значит, это совсем свежие отпечатки. Отпечаток вашего пальчика мы нашли на кнопке выключения телевизора. То есть он возник там уже после смерти Балмасова.

Юшкова затянулась и, выпустив дым к потолку, продолжала сидеть, не проронив ни слова.

– В связи с этим вопрос... Вы были в квартире Балмасова в ночь убийства?

– Была.

– Вы видели Балмасова живым?

– Видела.

– Вы видели Балмасова мертвым?

– И мертвым тоже видела.

– Это вы убили его?

– Нет.

– А кто?

– Не знаю. Но я уверена, что вы найдете убийцу. Его следы в ваших руках.

– Не сомневаюсь. В вашем доме был пистолет?

– Да, его подарил Балмасов моей дочери.

– Где сейчас этот пистолет?

– Я его выбросила.

– Почему?

– Чтобы не было соблазна пустить в дело.

– А такой соблазн был?

– Скажем так – посещал. Как и каждого нормального человека.

– Вы считаете, что пустить пистолет в дело – это нормально?

– Я говорила о желании пустить его в дело. Так вот, желание – это нормально.

– Но вы подавили в себе искушение?

– Да нет, все было гораздо проще, – Юшкова глубоко затянулась, раздавила окурок о пепельницу. – Я опоздала.

– Куда вы опоздали? – терпеливо спросил Убахтин.

– Опоздала пустить его в дело.

– А намерение было?

– Не твердое, не окончательное... Но что-то такое корячилось в душе. Знаете, какие слова за последние дни зацепили меня больше всего? Когда дочь спросила, сколько мне светит... Она не сомневается в том, что это я убила Балмасова.

– Я тоже не сомневаюсь, – сказал Убахтин без выражения.

– Вам по должности положено, вам убийца нужен.

Убахтин молчал некоторое время, вертел шариковую ручку на столе, смотрел в окно, потом наконец повернулся к Касатоновой:

– Екатерина Сергеевна, может быть, вы хотите задать какой-нибудь вопрос?

– Скажите, Елена Ивановна... Балмасов... Каким он был при жизни? Неряха, грязнуля, шалопай, пижон, этакий джентльмен...

– Последнее, пожалуй, ближе всего к действительности. Но, сами понимаете, это касалось только манеры поведения, манеры одеваться, манеры общения. Вообще это касалось только манер. И не более того. По сути своей он остался тем, кем был всегда, – торгаш.

– И второй вопрос... Вы сказали, что были у него в тот вечер... Зачем вы к нему приходили?

– Хотела поговорить о дочери.

– Поговорили?

– Да.

– Разговор получился?

– Нет.

– Перед тем, как прийти к нему... вы позвонили? Предупредили о своем приходе?

– Да, конечно. Я ведь должна была убедиться, что он дома, что он хотя бы откроет мне дверь.

– Вы делали уборку в его квартире? Я имею в виду ту самую ночь?

– Да.

– Зачем?

– По привычке, – Юшкова усмехнулась. – Вы хотите другого ответа... Могу ответить иначе... Я делала уборку, чтобы скрыть следы своего пребывания. О пульте не подумала. Мое упущение. Следы всегда остаются, да? – повернулась она к Убахтину.

– Совершенно с вами согласен. У меня больше вопросов нет. Пока нет.

Убахтин нажал неприметную кнопку на столе, вошел конвоир и увел Юшкову в камеру.

– Что скажете, Екатерина Сергеевна?

– Мне кажется, ей нравится быть арестованной, подозреваемой, обвиняемой.

– Не понял? – Убахтин вскинул клочковатые брови.

– Юрий Михайлович! Такая уж это редкость? Человеку иногда нравится переносить страдания, особенно если они незаслуженны. Он этим как бы укоряет остальное человечество или, скажем, ближнее свое окружение – смотрите, дескать, как вы несправедливы, как вы низки и злобны! Ну что ж, пейте мою кровь, наслаждайтесь моими несчастьями, но не дождетесь, не дождетесь от меня ни стона, ни плача. И о пощаде просить не буду. Спохватитесь, ужаснетесь, да будет поздно. И тогда уж имейте дело со своей совестью, перед ней оправдывайтесь, перед ней кайтесь и выпрашивайте прощения! Может быть, высшие силы вас простят, может быть, но это уж без меня, без меня. Мне кажется, у Юшковой сейчас примерно такое состояние.

Убахтин долго молчал, в упор рассматривая Касатонову, не то удивляясь ее проницательности, не то огорчаясь наивности. Потом тяжко вздохнул, будто проделал непосильную умственную работу.

– Для того, чтобы впасть в подобное состояние, дорогая Екатерина Сергеевна, надо обладать... надо обладать...

– Ну? Ну? – торопила следователя Касатонова, словно ожидая от него слов важных, может быть, даже окончательных.

– Для этого надо обладать невиновностью. Только невинный человек может заняться таким вот самоистязанием.

– Вы не допускаете...

– А разве не при вас она только что призналась в совершенном убийстве?

– Я как-то этого и не заметила, – растерянно проговорила Касатонова.

– Видите ли, дорогая Екатерина Сергеевна...

– Перестаньте, пожалуйста, называть меня дорогой Екатериной Сергеевной!

– Простите. Больше не буду. Я не мог предположить, что...

– И об этом не надо.

– Хорошо. Мне кажется, что Юшкова, как человек впервые совершивший убийство, внутренне, может быть, даже на уровне подсознания, пытается уйти от всех подробностей, от воспоминаний, связанных с преступлением. Некоторые в этом достигают столь больших успехов, что искренне не помнят совершенного ими же накануне вечером. Она готова признать многое – что была в доме Балмасова, признает, что был пистолет, но потом она его куда-то выбросила, признает, что с Балмасовым хорошо выпили в тот вечер, славно поговорили, выяснили отношения... Но выстрел в затылок не признает. И знаете почему? Она его не помнит. Она убедила себя в том, что и не было столь прискорбного факта. И живым видела, и мертвым видела? Да. После этого сделала уборку? Да. Зачем? – спрашиваю я ее. А чтобы скрыть следы своего пребывания. А пульт? С пультом оплошала. Не учла вашей, Екатерина Сергеевна, сверхчеловеческой проницательности. А теперь сведите все эти ее слова вместе, сведите! И что вы получите в результате?

– И что же я получу?

– Чистосердечное признание.

– Надо же, как ловко у вас все получилось, – почти с восхищением сказала Касатонова.

– Нам пора перейти к главному, Екатерина Сергеевна. Позволите?

– А что у нас с вами главное, Юрий Михайлович?

– Пистолет. Вы мне пообещали пистолет, с помощью которого совершено смертоубийство.

– Ах, пистолет, – Касатонова сделала легкий отбрасывающий жест ладошкой, словно речь шла о таком пустяке, вспоминать который в приличном обществе и не пристало.

– Да! – подхватил Убахтин. – Речь все о нем, родимом! Только он может решить наш с вами спор.

– Не только, – поправила Касатонова.

– А что еще?

– Юрий Михайлович, спора-то у нас с вами и не было, – Касатонова явно ушла от ответа, но Убахтин этого не заметил. Или же сделал вид, решив к своему вопросу вернуться попозже, когда Касатонова будет более к этому расположена. – Мы просто обменивались мнениями. И только.

– Но ведь вы не верите, что Юшкова убийца?

– Не верю.

– Почему?

– Не знаю, – Касатонова опять сделала в воздухе движение ладошкой. – Мне почему-то так кажется.

– Знаете, Екатерина Сергеевна... Вы меня уже приучили к тому, что зря вам ничего не кажется. Если уж что-то показалось, то самое время призадуматься и усомниться.

– Очень хорошее качество, – одобрила Касатонова.

– Какое?

– Способность время от времени призадуматься и усомниться.

– Пистолет, – суховато сказал Убахтин. Последние слова Касатоновой ему не понравились, он уловил чуть заметную снисходительность, а этого он не терпел, точно так же как и сама Касатонова.

– Пошли. – Она поднялась, набросила на плечо длинный ремень своей сумочки и, не оглядываясь, направилась к двери, в полной уверенности, что Убахтин следует за ней. Но когда уже вышла в коридор и оглянулась, то увидела, что следователь не сдвинулся с места. И тогда она обожгла его своим чрезвычайно изумленным взглядом.

– Вы не шутите? – спросил Убахтин.

– Есть вещи, которыми не шутят, – веско ответила Касатонова.

– Ну что ж. – Убахтин быстро собрал со стола бумаги, не разбирая сунул их в сейф, захлопнул его, повернул ручку, бросил связку ключей в карман и, выйдя в коридор, запер дверь. Во всех его движениях было недовольство. «Если уж вы вздумали надо мной шутки шутить, что ж, не буду мешать, дорогая Екатерина Сергеевна!» – говорило каждое его движение, жест. – Куда идем? – спросил следователь, глядя в сторону.

– Идем? А разве мы не поедем на автомобиле?

– Хорошо, – кивнул Убахтин. – Мы поедем, как вы изволили выразиться, на автомобиле.

– Я бы не отказалась и от кабриолета.

– От чего?!

– А я сяду в кабриолет... И уеду куда-нибудь... Ты вернешься, меня уж нет... А я сяду в кабриолет, – пропела Касатонова, едва намечая мелодию.

– Нет, вы все-таки не наш человек, – сказал Убахтин, спускаясь по лестнице.

– Почему?

– Какая-то в вас присутствует... Легковесность.

– И в чем она выражается?

– Вы же сами сказали, что есть вещи, которыми не шутят.

– Но и это тоже была шутка. Потому что, Юрий Михайлович, если тема не допускает шуток, значит, это несерьезная тема.

– Да-а-а? – протянул Убахтин. – Интересное заявление.

– Это не заявление. Это тоже шутка. Достаточно легковесная, да? – Чем больше удалялась Касатонова от убахтинского кабинета, чем дольше продолжался треп со следователем, а это был действительно треп и не более того, тем сильнее в ней крепла уверенность – она знает, где искать пистолет.

– Прошу, – Убахтин распахнул перед ней дверцу «жигуленка», скорее всего, своего личного «жигуленка», поскольку водителя не было.

– Мы едем вдвоем? – уточнила Касатонова.

– Вы хотели еще кого-то прихватить?

– А группа захвата?

– Кого вы собираетесь захватывать, Екатерина Сергеевна?

– Пистолет. А вы?

– Нам придется его искать, изымать, отнимать?

– Всего понемножку, как мне кажется.

– Вдвоем не справимся?

– Это зависит от того, как вы будете себя вести. – Касатонова уселась на переднее сиденье и положила сумочку на колени.

– О, горе мне, горе! – простонал Убахтин. – Как же я устал от ваших загадок, намеков, шарад и кроссвордов!

– Мы едем?

– Куда? – Убахтин невидяще уставился в ветровое стекло.

– Ко мне домой.

– Пистолет у вас дома?!

– Не совсем.

– О, горе мне!

– Будет неплохо, если по дороге мы заскочим в домоуправление и прихватим с собой двух сантехников, – сказала Касатонова.

– У вас потек кран?

– Мне кажется, это будет кстати.

– Как скажете.

Когда «жигуленок» с Убахтиным, Касатоновой и двумя слесарями подъехал к дому, где и было совершено убийство, Убахтин вопросительно посмотрел на Касатонову – куда, дескать, прикажете ехать, дорогая Екатерина Сергеевна?

– За угол, пожалуйста, – Касатонова пальчиком указала, куда именно ехать.

– Можно и за угол, – проворчал Убахтин.

– И в конец дома.

– Понял.

– А теперь остановитесь.

Убахтин остановился в трех метрах от того места, где поздним дождливым вечером неделю назад стояла машина, поджидавшая Юшкову, которая подзадержалась в квартире Балмасова, а потом не менее получаса сидела в машине, выкуривая одну сигарету за другой и бросая окурки на бордюр, на дорогу, на газон. Уж если Юшкова решила избавиться от пистолета, то лучшего места не найти – прямо здесь, не вылезая из машины, достаточно было приоткрыть дверцу и опустить пистолет сквозь чугунное переплетение решетки. И не надо бродить по дворам, искать мусорные ящики, привлекая к себе внимание праздное и недоброе.

– Слушаем вас внимательно, Екатерина Сергеевна, – напомнил о себе Убахтин.

Мимо проносились машины, обдавая горячими волнами дневного воздуха, невдалеке толпились на автобусной остановке люди, из дворов слышались голоса. Все было залито полуденным слепящим солнцем, грохот грузовиков угнетал, заставлял уходить с дороги, и больше всего Убахтину в этот момент хотелось скрыться в тихую прохладную тень.

Отступать было некуда, и Касатонова протянула руку вперед, указала наманикюренным своим пальчиком на тяжелую чугунную решетку.

– Вот здесь, – сказала она отчаянно.

– Не понял? – Убахтин смотрел на решетку почти с ужасом – неужели ее придется поднимать?

– Ее надо поднять и сдвинуть в сторону, – сказала Касатонова, глядя на Убахтина широко раскрытыми глазами.

– И что мы там увидим?

– Посмотрим.

Покряхтывая и постанывая от тяжкой своей участи, сантехники все-таки подцепили решетку куском толстой проволоки и отбросили в сторону. На дне неглубокой квадратной ямы поблескивала густая черная жижа. Касатоновой ничего не оставалось, как продолжать терзать несчастного следователя.

– Ее надо вычерпать, – сказала она, опять указав пальчиком в глубину ямы.

– Ну что ж! – с веселой злостью воскликнул Убахтин. – Надо, значит, будем вычерпывать. Правильно, мужики? – обратился он к сантехникам. Мужики стояли, потупив взоры, и, казалось, мечтали только об одном – чтобы их оставили наконец в покое.

– Нет инструмента, – пробубнил один из них.

– Найдем! – весело сказал Убахтин.

– Где ж его найдешь...

– А вон стройка! – не задумываясь, сказал Убахтин, отсекая все возражения и причитания сантехников. – Есть там и лопаты, и ведра, и черпаки! Вперед, мужики! Главное – с песней! Мы с Екатериной Сергеевной вам поможем. Поможем? – повернулся он к Касатоновой.

– Охотно!

– Они не дадут нам ни лопаты, ни ведра, – канючили сантехники.

– Я с вами! – решительно заявил Убахтин и первым зашагал к стройке – там возводили еще одну многоэтажку. Сантехникам ничего не оставалось, как двинуться за следователем. Но поплелись они с такой неохотой, с такой мукой на лицах, что Касатонова в какой-то миг даже пожалела их, тем более что, если бы сантехники не согласились, это избавило бы ее от позора – у нее не было никакой уверенности, что Юшкова в ту кошмарную ночь действительно опустила пистолет в щель чугунной решетки.

Но ее опасения оказались напрасными.

Нашелся пистолет, все-таки нашелся.

Когда один из сантехников выплеснул на траву не то десятое, не то двадцатое ведро с жижей, Убахтин сразу увидел очертания вывалившегося пистолета.

– Стоп! – сказал он, склонившись над лужей жижи. Никогда ни прежде, ни впоследствии у Касатоновой не было более изумленного взгляда, нежели в те мгновения, когда она рассматривала раскачивающийся на проволоке пистолет, подцепленный Убахтиным за дужку курка.

– Ну вот, – сказала она, совладав с собственным потрясением. – А вы, Юрий Михайлович, боялись!

Убахтин диковато глянул на Касатонову, поскольку слова из анекдота, которые вырвались у нее, оказались достаточно рисковыми для женщины.

– Ну вы даете, Екатерина Сергеевна!

– Я уже дома, подвозить меня не надо. Надеюсь, эта находка поможет вам в поисках истины, – сказала она и, легко махнув рукой, направилась к своему дому, помахивая в такт шагам своей сумочкой на длинном тонком ремешке.

Следователь позвонил ей уже вечером.

– Докладывает Убахтин, – сказал он.

– Слушаю вас, Юрий Михайлович.

– Мы исследовали пистолет.

– И столкнулись с новой неожиданностью?

– Откуда вы знаете?

– Понятия не имею! – рассмеялась Касатонова. – Откуда-то мне это известно.

– В пистолете все патроны на месте. Ни один не использован. Это первое. Балмасов убит из другого пистолета. Большего калибра. Этот слишком мал.

– Вы решили Юшкову отпустить домой?

– Пока нет. Отпечатки ее пальцев на телевизионном пульте, который бедный Балмасов сжал в предсмертных судорогах, все еще перевешивают ваши сомнения.

– Вы стали красиво говорить, Юрий Михайлович.

– Как выражаются наши оперативники, с кем поведешься, с тем и наберешься.

– Хорошие слова, мне нравятся. Если это предложение, то не возражаю.

– Чуть попозже, Екатерина Сергеевна. Думаю, и Гордюхин не откажется присоединиться к нашей теплой компании. Как вы понимаете, сложности у меня все те же – нужен убийца.

– А Юшкова?

– Что-то я в ней засомневался.

– Наконец-то! – воскликнула Касатонова.

– На завтрашнее утро я пригласил нескольких человек с мебельной фабрики. Приходите, если есть настроение.

– Заметано! – воскликнула Касатонова, с удовольствием произнося новое для нее словечко.

– Вдруг вам опять что-то покажется.

– Покажется! – отчаянно заверила Касатонова. Она ощутила в себе необыкновенный подъем. Пистолет оказался именно там, где она указала, выяснилось, что он совершенно непричастен к убийству, и, таким образом, прямой улики против Юшковой уже не существовало, если, конечно, не считать злосчастного отпечатка и тех ее слов, которые следователь истолковал как признание. Да, она признала все обстоятельства, кроме факта убийства. Убахтин понял это так, что Юшкова не решается назвать вещи своими именами, что в ней срабатывает некая защитная реакция, природа, дескать, взяла на себя труд уберечь ее от слишком сильных потрясений, которых может не выдержать женская психика. – Ну что ж, Юрий Михайлович, – подвела итог своим рассуждениям Касатонова, – вам виднее.

* * *

Однако утро началось для Касатоновой совсем не так, как она предполагала. Словно какое-то другое существо, поселившееся в ней, само принимало решения, даже не посвящая ее в то, что затевало. Едва проснувшись, Касатонова быстро встала, оделась, почти на ходу выпила кофе и, мимолетно взглянув на себя в зеркало, встряхнув волосами и уже тем самым приведя их в некое подобие прически, вышла за дверь. Лифт стоял на площадке уже открытый – кто-то неведомый, невидимый продолжал помогать ей в это утро.

Выйдя во двор, она остановилась на крыльце, окинула взором залитый солнцем двор, как бы изумляясь его нарядности после ночного дождя, и, повторив маршрут Юшковой в ту зловещую ночь, вышла на улицу. Бросила взгляд в одну сторону, в другую и сразу же увидела то, что искала, – машина со строительной люлькой стояла за автобусной остановкой на расстоянии двух домов.

Не колеблясь, Касатонова направилась к машине.

– Здравствуйте! – громче, чем требовалось, поздоровалась она с водителем, который копался в моторе. Тот, не вылезая из мотора, повернул голову, посмотрел на дамочку со сверкающими глазами и лишь после этого покинул металлические внутренности своей машины.

– Здравствуйте, – проговорил он озадаченно.

– Прекрасная погода, вам не кажется?

– Ничего погода, нормальная.

– Моя фамилия Касатонова. Я живу вон в том доме.

– Очень приятно. Мухин.

– А зовут?

– Александр. Можно Саша.

– Послушайте, Саша... А что, если я обращусь к вам с одной совсем маленькой просьбой? Можно?

– Валяйте.

– Мне нужно заглянуть в одно окно. А дотянуться не могу – роста не хватает.

– А на каком этаже окно?

– На третьем.

– Да, росточку в вас маловато, – усмехнулся Мухин. – В каком доме окно?

– А вон, рядом... Через два дома.

– Так... – Мухин нахмурился, выпятил губы, как бы пытаясь понять скрытый смысл просьбы. – Это тот самый дом, где смертоубийство совершилось?

– Тот самый, – радостно сказала Касатонова.

– Наверно, и окно то же самое, в которое неделю назад заглядывал один мордатый мужик?

– Скорее всего.

– Нет, не пойдет. Еще влипну куда-нибудь, вляпаюсь, вступлю в какую-нибудь какашку, а потом иди отмывайся, отгавкивайся, оправдывайся... Нет. Не хочу.

– Тот мордатый мужик заплатил вам пятьдесят рублей, правильно? А я плачу сто. Годится?

– В квартиру не полезете?

– Ни в коем случае. Даже форточку открывать не буду. Только ладошки приложу к стеклу, – Касатонова показала, как она приложит ладошки, – чтобы не отражались посторонние предметы.

– И долго будете в окно смотреть? – постепенно соглашался водитель.

– Полминуты.

– И за полминуты сто рублей?

– Могу заплатить вперед, – Касатонова протянула сотню.

– Не надо, – Мухин отвел ее руку в сторону. – Сделаем дело, потом заплатите. Садитесь в машину. Здесь чисто.

Водитель уже знал дорогу, знал, как подъехать к балмасовскому окну, где остановиться. Все это он проделал легко, сноровисто, даже охотно – подобные вещи Касатонова всегда чувствовала безошибочно. Освободив рычаг люльки от креплений, Мухин опустил ее до самой земли и махнул из кабины рукой – залезай, дескать. Касатонова не без опаски ступила на плавающий над землей пол люльки, набросила на крючок страховочную цепь, которая должна была уберечь ее от выпадения.

– Вперед? – спросил Мухин.

Касатонова молча махнула рукой – поехали, дескать.

Оказаться на высоте третьего этажа во вздрагивающей, раскачивающейся люльке было страшновато, но Касатонова, вцепившись пальцами в перемазанные известью перила, молча переносила охвативший ее ужас. Люлька медленно приближалась к стене дома, и в эти мгновения Касатонова больше всего опасалась, что неустойчивое сооружение выйдет из мухинского повиновения и она вместе с этой железной клеткой ввалится в чью-нибудь квартиру.

Но все обошлось.

Видимо, Мухин был достаточно опытным водителем, и люлька приблизилась к нужному окну осторожно, даже с некоторым изяществом. С трудом оторвав пальцы от перил, Касатонова приникла к окну, приложила ладошки к вискам, чтобы лучше рассмотреть внутренность квартиры. И действительно – не прошло и минуты, как она уже махала рукой водителю, умоляя поскорее опустить ее на землю.

– Все в порядке? – спросил он.

– Не представляю, как можно работать в этой железке! Неужели из нее никто еще не вываливался?

– Случалось, – протянул водитель. – Всяко случалось.

Деньги он взял с неуловимым достоинством, не глядя, сунул в карман брезентовой куртки и, прощально махнув рукой, начал заводить люльку на штанги, закреплять ее, чтоб не болталась при езде.

– Спасибо! – крикнула Касатонова.

– Если еще куда захочется заглянуть – обращайтесь! Выручим.

– Обращусь! До скорой встречи!

* * *

К следователю Убахтину Касатонова вошла, когда допрос приглашенных с мебельной фабрики уже начался. В кабинете, напротив следовательского стола, сидели в ряд балмасовский заместитель Цокоцкий, главный бухгалтер Хромов и начальник отдела снабжения Рыбкин.

– Разрешите, Юрий Михайлови-и-ич? – пропела Касатонова, появившись на пороге.

– Входите, Екатерина Сергеевна. Давно вас ждем.

– Я выполняла ваше задание, – сказала Касатонова. – Поэтому немного задержалась.

– Выполнили? – Убахтин сразу включился в игру.

– Есть некоторые подробности, но в общем... Все в порядке. Наши подозрения подтвердились.

– Да? – удивился следователь – он не был готов к столь отчаянной игре. – Ну, тем лучше. Присаживайтесь, мы продолжим. Тем более что взаимопонимание у нас наладилось, да? – повернулся он к сидящим перед ним мужчинам.

Цокоцкий был наряден, румян, уверен в себе. Сидел чуть вразвалку, забросив ногу на ногу, играл зажигалкой, изготовленной в виде винтовочного патрона. Бухгалтер Хромов был в точности такой, каким и положено быть бухгалтеру, – лысоватый, с зализанными назад жидкими волосенками, торчащим вперед достаточно массивным носом. И сидел он, как бы пребывая в какой-то зависимости – подавшись вперед, чтобы получше уловить вопрос и тут же, не задумываясь, ответить на него быстро и полно. Это должно убеждать следователя в искренности его, в бесхитростности и полнейшей открытости. Начальник отдела снабжения Рыбкин был насторожен, на вопросы откликался как-то нервно, даже на те, которые относились совсем даже не к нему. Видимо, сам вызов к следователю заставлял его напрягаться, чтобы ответить и убедительно, и неуязвимо.

– Значит, вы утверждаете, что со смертью Балмасова дела на фабрике не пошли хуже? Предприятие не развалилось? – спросил Убахтин, не обращаясь ни к кому отдельно.

– Дела пошли лучше, – первым успел ответить Хромов. – Это видно даже по тем налогам, которые мы заплатили.

– Неужели смерть генерального директора так быстро и так благотворно повлияла на экономические показатели? – усмехнулся Убахтин.

– Перемены к лучшему зрели давно, они накапливались несколько месяцев. Просто уход Балмасова совпал по времени с результатами, которые неизбежно должны были прийти, – веско сказал Цокоцкий.

– Можно мне? – как школьник, поднял руку Рыбкин.

– Конечно, говорите, – разрешил Убахтин.

– Леонид Валентинович скромничает, говоря, что все происшедшее – результат давней нашей работы. В последние дни мы ужесточили наши отношения с поставщиками, с реализаторами, оптовиками, затребовали ранее невыплаченные долги и так далее. Собственно, это даже не ужесточение, а установление отношений обязательных и ответственных. О покойниках не принято говорить плохо, но уж коли мы оказались в кабинете следователя, то не будет большим грехом сказать, что Балмасов не только руководил, но и изрядно мешал работе.

– Чем? – спросил Убахтин.

– Капризность, своенравность, желание поступить по-своему, невзирая на производственные обстоятельства. Все это было. Да, он учредитель, да, благодаря ему возникло наше предприятие... Но он же достаточно успешно мешал общей работе. – Рыбкин вынул платок и вытер вспотевший лоб. Видимо, столь длинная речь не далась ему легко.

– Я слышал, что и главный бухгалтер не оставался в стороне? Подписанные вами бумаги нанесли немалый ущерб предприятию, это так? – обратился Убахтин к Хромову.

– Подписанные мною бумаги нанесли ущерб не только предприятию, но и мне лично! – с неожиданной твердостью сказал бухгалтер. – Со всеми своими сбережениями я вылетел в трубу. Благодаря Балмасову. И у меня есть несколько его записок, которые подтвердят мою правоту.

– Вы не слишком сожалеете о его смерти?

– Я нисколько об этом не сожалею. И я не знаю на фабрике человека, который так бы уж убивался по поводу безвременной кончины Балмасова. Леонид Валентинович, скажите, сколько он вам задолжал, – повернулся бухгалтер к Цокоцкому.

– Пятьдесят тысяч долларов, – бесстрастно сказал Цокоцкий. – И, как я понимаю, отдавать не собирался.

– Он вам так и сказал? – уточнил Убахтин.

– Открытым текстом.

– Давно?

– Месяца два назад.

– И что вы ответили?

– Послал.

– Далеко? – улыбнулся Убахтин.

– Отсюда не видно.

– А вы, – Убахтин посмотрел на Рыбкина. – У вас тоже свои счеты с Балмасовым?

– Как и у всех, – мрачно ответил снабженец.

– И в какую сумму вылились ваши отношения?

– Семья. И плюс семнадцать тысяч долларов.

– В каком смысле семья?

– Он принял на работу мою жену. Естественно, я не возражал. А потом ему понравилось ездить с ней в командировки. Он, видите ли, не мог без нее обходиться. Она – специалист по дизайну. Ткани, расцветки, модели... Ну, и так далее. Ему постоянно нужны были ее дельные, грамотные, профессиональные советы.

– И чем кончилось? – спросила Касатонова, проникнувшись бедами снабженца.

– Мы уже не живем вместе.

– А дети?

– Дети с ней.

– А вы?

– А я пошел по рукам, – все с той же непробиваемой мрачностью ответил Рыбкин.

– Если я вас правильно понимаю, вы считаете, что все случившееся с Балмасовым... справедливо?

– Скажу так... Мы в отделе снабжения тостов не произносим, слов злопыхательских у нас не услышите... Но шампанское пьем вторую неделю, не просыхая. И не собираемся прекращать.

– Пригласили бы, – проворчал Хромов.

– Приходи, Федорович... Всегда будем рады.

– Так уж, небось, все выпили?

– А мы пополняем запасы.

– Тогда приду, – кивнул Хромов, словно приняв для себя какое-то важное решение.

– Кто убил Балмасова? – неожиданно спросил Убахтин.

– Нужен убийца? – усмехнулся Цокоцкий. – Я так вам скажу, Юрий Михайлович... Не знаю, кто его убил. За что – знаю, кто – не ведаю. Но скажу так – убить мог кто угодно. Первый же, кто потерял самообладание, в ком еще осталось немного достоинства, немного гордости, чести...

– А может быть, все эти высокие слова здесь не слишком уместны? – подала голос Касатонова. – Может, за убийством стоит обыкновенное нетерпение?

– Понятые тоже участвуют в расследовании? – спросил Цокоцкий, повернувшись к следователю.

Не следовало бы произносить ему эти слова, ох не следовало. Касатонова вскинула голову, ноздри ее достаточно выразительного носа чуть дрогнули, напряглись. Она нервно достала сигаретку, подошла к Цокоцкому, совсем близко подошла, почти вплотную.

– Угостите огоньком, Леонид Валентинович! Коньячком вы меня уже баловали, за что благодарна до сих пор... А теперь бы огонька.

– Всегда пожалуйста, – Цокоцкий щелкнул причудливой своей зажигалкой, Касатонова наклонилась, через сигаретку втянула в себя огонек, затянулась, а когда Цокоцкий щелкнул крышечкой, она бестрепетной своей рукой взяла у него зажигалку и, подойдя к следователю, поставила ее на стол.

– Прикуривайте, Юрий Михайлович.

Ничего не понимающий Убахтин послушно вынул из пачки сигарету, прикурил. Цокоцкий поднялся, подошел к столу, взял зажигалку и вернулся на свое место, снова втиснувшись между бухгалтером и снабженцем.

– Вы хотели что-то сказать? – обратился Убахтин к Касатоновой, все еще пребывая в замешательстве от странности ее поведения.

– По-моему, все уже сказано, – Касатонова передернула плечами. – Пусть идут товарищи... На их плечах фабрика, процветающая, между прочим, фабрика.

– Ну что ж, – согласился Убахтин. – Только пусть протокол подпишут.

Цокоцкий, Рыбкин и Хромов подошли к столу и поочередно поставили свои подписи под протоколом, который все это время Убахтин вел старательно и подробно.

– Спасибо, что пришли, до скорой встречи, – сказал Убахтин, беспомощно глядя на Касатонову.

– Неужели вам еще что-нибудь неясно? – обернулся Цокоцкий.

– Убийца нужен, позарез нужен убийца, Леонид Валентинович! Я над собою не властен.

– В таком случае... Желаю успехов.

– Всего доброго, – с непреходящей мрачностью сказал Рыбкин.

– Счастливо оставаться, – поклонился Хромов.

Все трое направились к двери, уже в коридор вышли Хромов и Рыбкин, уже прощально махал рукой Цокоцкий, улыбаясь приветливо и неуязвимо, как вдруг раздался негромкий, даже какой-то вкрадчивый голос Касатоновой:

– А вас, Леонид Валентинович, я попрошу остаться.

– Не понял? – обернулся Цокоцкий.

– Входите, Леонид Валентинович, входите, – радушно предложила Касатонова. – Хочу вам кое-что показать.

– Нам тоже вернуться? – спросил Хромов.

– Думаю, не стоит надолго оставлять фабрику без руководства, – ответила Касатонова.

– Может быть, нам подождать Леонида Валентиновича?

– И этого не надо.

– Я что... надолго? – спросил Цокоцкий.

– Как знать.

– Юрий Михайлович! – воскликнул Цокоцкий гневно. – Что происходит?

– Честно говоря, я и сам жду пояснений от Екатерины Сергеевны.

– А вы уже здесь не работаете? – съязвил Цокоцкий.

– Пока не знаю... Но вы проходите, Леонид Валентинович, присаживайтесь.

– Извините, – Цокоцкий вдруг стал нестерпимо официальным и даже каким-то церемонным. – У меня, к сожалению, очень мало времени. Я должен ехать на работу. Как только понадоблюсь, звоните, всегда к вашим услугам. Всего доброго!

– Интере-е-есно! – протянула Касатонова с вульгаринкой в голосе, и, наверно, эта вот ее интонация остановила Цокоцкого на пороге. Он оглянулся удивленно – да та ли это изысканная дама, которую он знал до сих пор?

– Садитесь, Леонид Валентинович, – обрел наконец властность Убахтин.

И Цокоцкому ничего не оставалось, как сесть на свой еще не остывший стул. Он нервно достал сигарету, вздрагивающие пальцы не подчинялись ему, и Касатонова даже вынуждена была взять зажигалку из его рук, сама щелкнула и поднесла огонек к пляшущей в губах Цокоцкого сигарете.

Потом, не выпуская зажигалку из рук, прошла к двери, повернула ключ и, вынув его, отнесла Убахтину.

– Спрячьте, – сказала она будничным голосом.

– Хорошо, – кивнул следователь, не совсем соображая, что происходит, но тем не менее послушно положил ключ в ящик стола.

– Зажигалку, пожалуйста, – Цокоцкий попросил вернуть ценную для него вещь.

– Чуть попозже, – сказала Касатонова невозмутимо. – Чуть попозже, Леонид Валентинович.

Дальнейшие действия Касатоновой происходили при полном молчании. Она раскрыла свою сумочку и вынула оттуда пачку фотографий. Еще не увидев ни одной из них, Цокоцкий закрыл глаза, обреченно закрыл, все сразу поняв и, кажется, смирившись.

Подойдя к следовательскому столу, Касатонова разложила фотографии в ряд и на одну из них поставила зажигалку Цокоцкого.

– Леонид Валентинович, подойдите, пожалуйста, к столу, – сказала она.

– Мне и отсюда все хорошо видно.

– Пусть так. Юрий Михайлович, – повернулась она к следователю, – прошу обратить внимание... Вот снимок, сделанный в квартире Балмасова до того, как пришел ваш фотограф. Как видите, на столе стоит зажигалка. Вот эта зажигалка. Прошу сравнить. Сличайте, Юрий Михайлович, сличайте!

– Да, это она, – кивнул Убахтин. – И что из этого следует?

– А на снимке, который сделал ваш фотограф, зажигалки на столе уже нет.

– Куда же она делась?

– К тому времени она уже была в кармане присутствующего здесь Леонида Валентиновича. Он ее спер.

– Это моя зажигалка, и об этом знает вся фабрика!

– Как же она оказалась в квартире убитого?

– Когда я вместе со всеми вошел в квартиру и увидел мертвого Балмасова... я закурил, это, в общем-то, понятно... И механически положил ее на стол. Где вы ее и сфотографировали.

– Ничего подобного! – звонким от волнения голосом сказала Касатонова. – Я первой вошла в квартиру. Вы к тому времени еще толклись со своим чемоданом на площадке. Мы вошли с Гордюхиным. Он подтвердит. Да, вы рванулись было перед нами, но Гордюхин вас остановил. Мы в квартиру вошли с Гордюхиным. Вдвоем. Он взял мой фотоаппарат и начал щелкать направо и налево. Все эти снимки сделаны до того, как в квартире появился кто-либо другой, кроме меня и Гордюхина. На полу лежал Балмасов, на столе стояла ваша зажигалка. Потом вы как-то изловчились и все-таки ее смахнули.

– Так, – протянул Убахтин. – Леонид Валентинович, как это понимать?

– Да никак! Чепуха это все! Говорить не о чем!

– Но вот на снимке ваша зажигалка... А теперь она у вас в руках... Была пять минут назад, – уточнил Убахтин.

– Чушь это все!

– Продолжим! – звонко воскликнула Касатонова. – Юрий Михайлович, открывайте первый протокол осмотра места происшествия! Открыли? Найдите список телефонов, записанных на автоответчике! Нашли? Когда прозвучал последний звонок Балмасову?

– Около двенадцати ночи... Звонили из автомата.

– А что вам сказал Леонид Валентинович в то утро? Он сказал, что утром из аэропорта несколько раз звонил Балмасову, поскольку они должны были вместе лететь. Где же в этом списке утренние звонки Леонида Валентиновича из аэропорта? Их нет. Значит, из аэропорта он рванул к нему на квартиру, заранее зная, что трубку никто не поднимет. Он уже знал, что Балмасов мертв. Я не уверена, что он вообще был в аэропорту. Зачем ему туда ехать? Ведь он знал, что Балмасов наверняка не сможет вылететь в Вологду этим утром.

– Ну звонил, ну не звонил! – сорвался Цокоцкий. – Что это доказывает?!

– Знаете, Леонид Валентинович, – медленно проговорил Убахтин, – кое-что доказывает. Как это ни прискорбно для вас.

– Я был в полном шоке от увиденного! Я ничего не соображал в то утро! Да, наверно, я мог сказать какие-то случайные слова, мог! Ну и что?!

– Продолжим! – Касатонова оборвала пререкания Цокоцкого и Убахтина. – Вы сказали, Леонид Валентинович, что на строительной люльке поднимались к окну балмасовской квартиры и видели на полу распростертый труп хозяина.

– Может быть, я так и сказал!

– Нет, Леонид Валентинович! Наверняка так сказали. Ведь только после этого вы позвонили в милицию и сделали заявление – труп в квартире! Это ваше заявление в журнале дежурного. Иначе как бы там, в квартире, оказался Гордюхин, как бы там я оказалась, почему туда приехал Юрий Михайлович? Все это произошло после вашего заявления! Разве нет? Ведь вы всех на ноги подняли! Или кто-то другой? До какого-то времени вы еще совершали вполне здравые поступки – договорились с водителем, заплатили ему пятьдесят рублей, он поднял вас на высоту третьего этажа, вы заглянули в окно и увидели балмасовский труп. И после этого позвонили в милицию. Я правильно изложила порядок ваших действий в то утро?

– Мне трудно сейчас об этом говорить.

– Говорить вам будет все труднее, – заверила Касатонова. – Юрий Михайлович, посмотрите на этот снимок... Он сделан до прихода вашего фотографа, когда мы с Гордюхиным не успели прикоснуться ни к чему! Николай Степанович запретил мне притрагиваться даже к выключателю! И продолжал щелкать. Смотрите – шторы задернуты так плотно, что между ними лишь маленькая щелка, да и она забрана гардиной в несколько слоев. Представляете? Когда шторы задергивали, гардина оказалась сжатой. Если бы между шторами осталась малейшая щель, она бы светилась на снимке! Потому что на улице уже было солнце, а в комнате темнота.

– Да, щель бы светилась, – неуверенно проговорил Убахтин. – Если бы она была...

– Но ее не было!

– Вынужден согласиться – щели между шторами не было. Иначе она бы светилась... на снимке, – продолжал бормотать Убахтин.

– Но в таком случае – как Леонид Валентинович, присутствующий здесь, мог увидеть труп Балмасова сквозь плотные шторы, сквозь сжатую гардину в затемненной комнате?!

– Действительно, Леонид Валентинович! Как?

– Вы лучше ответьте на другой вопрос, – Цокоцкий вскинул голову. – Имеют ли эти фотки хоть какую-нибудь юридическую силу? Могут ли быть доказательством фотки, отщелканные какой-то домохозяйкой? И на их основании предъявлять обвинение в убийстве?!

– Позвольте, – протянул Убахтин, почувствовав, что задет, что о нем и о его ведомстве сказано нечто оскорбительное. – Снимки эти сделаны участковым Гордюхиным Николаем Степановичем, которого я искренне уважаю за добросовестность и высокий профессионализм! – Когда Убахтин чувствовал себя задетым, он, сам того не замечая, переходил на высокий стиль, уже одним этим ставя обидчика на место.

– Продолжим! – опять воскликнула Касатонова. – Уж если Леонид Валентинович не мог видеть мертвого Балмасова утром, значит, он видел мертвого Балмасова вечером! А утром ему во что бы то ни стало нужно было попасть в квартиру убитого, чтобы взять забытую зажигалку. И он добился своего – в квартиру попал, зажигалку изъял, зажигалку, которую, как он выразился, знает вся фабрика. Конечно, ему выгодны снимки вашего фотографа! На них шторы распахнуты – а это значит, что он мог увидеть труп в окно! На них нет зажигалки! Он во что бы то ни стало стремился первым ворваться в квартиру, чтобы распахнуть шторы, взять зажигалку! Но Николай Степанович не позволил, – Касатонова развела руками.

– Так, – протянул Убахтин, осмысливая услышанное.

– Вот почему пояс от халата висел в ванной, – добавила Касатонова.

– Какой еще пояс? – простонал Цокоцкий раздраженно.

– Пояс от халата висел в ванной на крючке. А Балмасов лежал на полу в распахнутом халате. Если бы он ждал женщину, то запахнул бы халат и повязал пояс. Но поскольку позвонил Цокоцкий и сказал, что надо обсудить что-то чрезвычайно важное... Мне так кажется.... Балмасов не счел нужным ради зама приводить себя в порядок. И пояс остался висеть в ванной.

– А что касается вашей разгромленной квартиры, пожара на книжном складе?

– Я думаю, это рабочие с фабрики, которых он иногда подкармливает, или же кто-то из этих ребят его родственник. Юрий Михайлович, это для вас не самая сложная задача. Их видела девочка из проявочного пункта, их видел грузчик с книжного склада... Опознают. Куда им деваться!

– Так, Леонид Валентинович, послушайте теперь меня, – сказал Убахтин.

– Слушаю.

– Или вы сейчас легко и просто отметаете все обвинения, высказанные Екатериной Сергеевной, или же я вынужден буду вас задержать.

– Без адвоката не скажу ни слова.

– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнул Убахтин. – Прекрасно вас понимаю. Но смею заметить, вы, видимо, много смотрите иностранных фильмов, уж коли вспомнили про адвоката? Признавайтесь!

– В чем признаваться? – дернулся Цокоцкий.

– В том, что смотрите много иностранных фильмов.

– Я, конечно, понимаю вас, Леонид Валентинович, – медленно проговорила Касатонова, – прекрасно понимаю. Но есть в вашем поведении нечто совершенно непростительное.

– Это что же такого этакого вы обнаружили во мне? – усмехнулся Цокоцкий.

– Вы попытались вместо себя посадить за решетку другого человека. Согласитесь, это нехорошо. За одно лишь это надо нести наказание.

– Разберемся, – отмахнулся Цокоцкий.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – ответил Убахтин и вызвал конвой. Когда Цокоцкого увели, он аккуратно собрал все снимки со стола, сложил их в конверт, в отдельный конверт поместил зажигалку Цокоцкого и все сунул в сейф. – Ну что, Екатерина Сергеевна, – он посмотрел на сидящую у стены женщину, – вас можно поздравить?

– Чуть попозже.

– Почему?

– Юшкова.

– Ну что ж, будем разбираться с Юшковой, – невозмутимо проговорил Убахтин и опять нажал неприметную кнопочку на своем столе. – Юшкову ко мне, – сказал он появившемуся конвоиру.

– Опять? – удивился тот.

– Опять, снова, обратно, по новой... Как тебе будет угодно.

– Понял, – конвоир исчез за дверью.

Через некоторое время вошла Юшкова. Молча посмотрела на Убахтина, на Касатонову, усмехнулась про себя и осталась стоять у двери.

– Проходите, Елена Ивановна, – сказал Убахтин. – Присаживайтесь. В ногах правды нет.

– А в чем она, правда? – Юшкова исподлобья глянула на следователя.

– Правда вот в этом сейфе, – Убахтин показал на железный ящик в углу.

– А где же она раньше была?

– В воздухе носилась! Невидимая и неслышимая. Без цвета, запаха и вкуса! Пока присутствующая здесь Екатерина Сергеевна не унюхала ее своим замечательным нюхом.

– Надо же, – без улыбки произнесла Юшкова. – Поздравляю.

– Я вас тоже поздравляю.

– С чем?

– Со свободой.

– Не поняла? – голос Юшковой дрогнул.

– Все складывается таким образом, что мне придется отпустить вас, Елена Ивановна. Вот вы все упрекали меня в том, что убийца мне нужен...

– Он вам уже не нужен?

– Есть убийца.

– Кто же?

– Цокоцкий. Ваш непосредственный начальник.

– Я так и думала, – кивнула Юшкова. – Другие просто не решились бы... Да и смысла не было. А у Цокоцкого прямая выгода – он стал директором.

– Ненадолго, – уточнил Убахтин. – Но это все так, между прочим... На вопросы-то вам все равно придется ответить.

– Отвечу.

– Что произошло в ту ночь? Вы напустили столько тумана, что мы тут умом тронулись, пытаясь разобраться в ваших показаниях. То вы видели Балмасова живым, то вы видели Балмасова мертвым, то у вас пистолет завелся, то он пропал куда-то... Итак, повторяю... Чтобы предъявить Цокоцкому обвинение грамотное и юридически достоверное, мы должны восстановить картину той ночи. Слушаю вас внимательно, Елена Ивановна.

Юшкова переплела пальцы обеих рук, некоторое время рассматривала их, потом долго изучала собственные ногти и наконец подняла голову.

– Значит, говорите, есть убийца?

– Екатерина Сергеевна, подтвердите!

– Все правильно, Елена Ивановна, все правильно. Нашелся хороший такой, надежный кандидат.

– Он признался?

– Почти.

– Ха! Я тоже почти призналась... В свое время.

– Рассказывайте, Елена Ивановна, рассказывайте, – терпеливо произнес Убахтин негромко, даже с какой-то неожиданно нахлынувшей усталостью. И, кажется, этот его тон больше всего и убедил Юшкову, что ее не разыгрывают, не применяют к ней прием подлый и недостойный.

– Ну, что... У нас произошла очередная ссора с дочерью. Она опять собралась куда-то ехать, опять в разговоре возник Балмасов. Он хотел взять ее в Вологду. Последнее время он постоянно брал ее с собой в командировки. Я вспылила и отправилась к нему.

– Предварительно позвонив? – уточнил Убахтин.

– Конечно. И все ему высказала. Но он как-то вяло слушал, не придавая значения моим словам, слезам. Я видела, что ему попросту скучно и я ничего не добьюсь. Он сказал что-то в том духе, что билет у Нади уже на руках, командировочные, подъемные она получила, вопрос решен и говорить, собственно, не о чем. И я ушла.

– Он проводил вас до двери?

– Нет. Остался сидеть в кресле. Даже не оглянулся, когда я уходила. Хотя потом, наверно, поднялся, закрыл дверь.

– Вы долго у него были?

– Около часа.

– Угощал чем-то?

– Кофе, потом вина предложил... Я выпила и то и другое.

– Он сходил к бару, принес бутылку?

– Нет, бутылка уже стояла на столе.

– Много курили? – спросила Касатонова.

– Да, курила я в тот вечер много. В конце концов, он сказал, что менять в своей жизни ничего не намерен и все останется по-прежнему.

– Он имел в виду отношения с вашей дочерью?

– Да, разумеется. У нас с ним одна тема. Я психанула и ушла. А дома устроила хороший такой, профессиональный шмон. Искала билеты в Вологду, деньги... Этим я хотела остановить дочь.

– Нашли?

– Нет. Ни билета, ни денег не обнаружила. Зато нашла пистолет. Маленький, черненький, красивенький... Раньше он мне предлагал его в подарок. Когда у нас с ним что-то было. Я отказалась. Теперь всучил дочери. Я схватила пистолет и снова помчалась к Балмасову.

– Зачем?

– Я хотела бросить этот пистолет ему в морду.

– На этот раз вы отправились к нему без звонка?

– Да, я не звонила. Когда поднялась на его этаж, мне показалось, что дверь не заперта. Я толкнула, дверь открылась. Когда вошла в комнату, Балмасов был уже мертв. Он лежал возле кресла и, как вы правильно заметили, держал в руке пульт.

– Телевизор работал?

– Да, шла какая-то реклама... Что-то предлагали есть, пить...

– Ваши действия? – спросил Убахтин.

– Некоторое время я была в шоке. Потом немного взяла себя в руки и, чуть повернув пульт, выключила телевизор. Наверно, я действительно оставила на нем отпечатки. И только потом начала понимать, что произошло. На столе еще стояла моя чашка из-под кофе, стакан, из которого я пила вино, пепельница была полна моих окурков... И так далее. То есть я всю квартиру как бы пометила своими следами. И тогда решила все эти следы убрать.

– Вы сделали хорошую уборку?

– Да, можно и так сказать. Потом плотно задернула шторы, погасила свет. Но прежде чем выйти, и о вас подумала.

– Обо мне? – удивился Убахтин.

– Да, – кивнула Юшкова. – На столе, среди грязной посуды, объедков и окурков, я при уборке нашла зажигалку. И сразу поняла, кто здесь побывал. От этой зажигалки я каждый день прикуривала по нескольку раз – мне ли ее не узнать! И посредине чистого, убранного стола оставила эту зажигалку.

– Она сработала, – кивнул Убахтин. – Благодаря Екатерине Сергеевне.

– Я же говорю – шумный дух, – усмехнулась Юшкова.

– Это в каком смысле?

– Шумный дух – это полтергейст. Он все предметами бросается. А она, похоже, их подбирает. Видимо, вместе работают.

– Ладно, оставим пока это, – Убахтин не чувствовал себя уверенно в этой теме. – Сделали уборку, погасили свет, выключили телевизор и... Что было дальше?

– И вышла.

– Замок щелкнул?

– Да, сработал.

– Я так и думал, – кивнул Убахтин. – Цокоцкий, обнаружив отсутствие зажигалки, мог той же ночью прийти к Балмасову, к уже мертвому Балмасову. Но дверь оказалась запертой. А он оставил ее открытой. Впрочем, для себя мог объяснить это сквозняком или еще чем-то невинным.

– Пистолет, – напомнила Касатонова.

– Я вернулась к своей машине и долго сидела, не в силах стронуться с места. Помню, много курила. Я не могла вести машину, даже прикуривала с трудом. Руки ходуном ходили. Зачем-то заглянув в сумочку, увидела пистолет. И подумала, что нужно от него избавиться. Что следствие наверняка выйдет на мою дочь, на меня... И пистолет станет уликой. Открыв дверцу, я хотела бросить его в кусты, но шел сильный дождь. Я не решилась выйти из машины. И тут увидела прямо возле колеса канализационную решетку. В нее и бросила пистолет. Мне показалось, что его там никогда никто не найдет.

– Нашли, – обронил Убахтин.

– Надо же, – удивилась Юшкова.

– Все патроны оказались на месте, калибр совершенно не тот. Пуля, которую извлекли из головы Балмасова, выпущена из пистолета Макарова.

– Хоть здесь мне повезло, – усмехнула Юшкова. – Я закурю?

– Конечно, – Касатонова поднесла ей пачку с коричневыми сигаретами, щелкнула зажигалкой.

– Последний вопрос, – сказал Убахтин. – Что мешало все это рассказать нам в самом начале? Почему вы не захотели защищаться?

Юшкова некоторое время курила, жадно втягивая в себя дым, потом с улыбкой посмотрела на Убахтина.

– Знаете, есть такая история... Где-то в Сибири задержали человека с похищенным золотом. У него обнаружили трехлитровую банку, доверху наполненную золотым песком. И он признался следователю, что золото это украл и потом тридцать километров шел по тайге к железнодорожной станции. Следователь эти показания исправно записал и передал дело в суд. А суд его оправдал.

– На каком основании?

– Обвиняемый сказал, что желает провести следственный эксперимент. Тут же на суде выяснилось, что трехлитровая банка с золотом весит почти шестьдесят килограммов. Пройти тридцать километров по зимней тайге с таким грузом невозможно. Следователю не пришло в голову, сколько может весить такое количество золота.

– А какое отношение эта история имеет к вам?

– Я тоже решила кое-что приберечь до суда.

– Чтобы посадить меня в лужу? – ужаснулся Убахтин.

– Или в калошу. Если это вам больше нравится, – улыбнулась Юшкова.

– Жестокая вы женщина, – проговорил Убахтин, подписывая пропуск. – Безжалостная. Это плохо. Так нельзя.

Юшкова взяла пропуск и, не читая, сунула его в карман.

– Спасибо, – сказала она. – Счастливо. – И, уже уходя, уже от дверей обернулась: – Заглянули бы как-нибудь, Екатерина Сергеевна. Нам найдется о чем поговорить.

– Обязательно! – горячо заверила Касатонова. – До скорой встречи!

После ухода Юшковой некоторое время в кабинете стояла тишина. Потом неожиданно резко зазвонил телефон.

– Убахтин слушает! – громко произнес следователь. – Понял! Доложу! Доложу все, как есть! – И положил трубку. – Гордюхин приглашает на чай. Говорит, что достал каких-то совершенно потрясающих пряников. И в достаточном количестве.

– Пряники – это прекрасно! – ответила Касатонова.

И они с легким сердцем вышли из следственного отдела, спустились по залитой солнцем лестнице и продолжали идти по дорожке к служебному помещению участкового Гордюхина. Молчание нисколько не угнетало их, поскольку Убахтин уже планировал опознание членов банды Цокоцкого, которые наверняка с ним то ли в служебных, то ли в родственных отношениях, причем не слишком близких. Своего сына на подобные дела Цокоцкий не отправил бы, а троюродного племянника, сына полузабытой тетки, внука умершего соседа... Это можно. Касатонова же, в полном соответствии с женской логикой, корыстолюбиво прикидывала, как бы половчее составить заявление с требованием погасить убытки, нанесенные юными подонками в квартире и на пожарище. Заявление такое написать просто необходимо, поскольку появился человек, который обязан все это оплатить. Тем более что этот человек оплатить может. Если ему кто-то должен пятьдесят тысяч долларов, то, конечно же, он дал не последние свои пятьдесят тысяч. А еще она подумала о том, что неплохо бы к чаю купить лимон, да и вино не помешало бы, сухое, красное, может быть, даже каберне. Если взять бутылку емкостью ноль семьдесят пять, то на брата придется как раз по хорошему полновесному стакану.

– Екатерина Сергеевна, как вы смотрите, если мы с вами еще как-нибудь встретимся... на месте происшествия?

Касатонова оборотила к Убахтину изумленный свой взор, несколько мгновений рассматривала следователя, впрочем, точнее будет сказать, что она позволила ему несколько мгновений любоваться своим взглядом. И лишь потом спросила:

– И мне опять предстоит быть понятой?

– Разумеется.

– К сожалению, должна вас огорчить... Сегодня я занята. И завтра тоже день непростой. А вот с понедельника...

– Договорились, – сказал Убахтин, рывком раскрывая дверь, за которой метался Гордюхин, делая последние приготовления к чаепитию.

Content

Виктор Пронин
Женская логика