Виктор Пронин

Человеческий фактор

Часть первая

О том, как все начиналось

Вы наверняка знаете это место – совсем недалеко от Белорусского вокзала, а если точнее, то в нескольких минутах ходьбы от станции метро «Белорусская»-радиальная. Стоит вам пройти под мостом, от которого начинается Ленинградский проспект, миновать небольшой летучий базарчик, где молдаванки продают поддельный коньяк «Белый аист». Чтобы не забыть и не оказаться несправедливым – коньяк этот хоть и фальшивый, но неплохой, никто еще не отравился. Говоря точнее, никто не жаловался, как утверждают молдаванки. Но, с другой стороны, если человек отравился, то как он может пожаловаться... Только там, высшим силам, может дать чистосердечные показания – где брал, у кого, сколько платил, с кем пил и прочие подробности, о которых рассказывать нет надобности, вы их и сами знаете.

Так вот, если миновать молдаванок с «Белым аистом», можно наткнуться на кавказских женщин, которые продают лимоны, подвявшие, правда, и по размеру какие-то недомерки, но зато можно выбирать, и дают три штуки за десятку. Мясо попадается в плотных целлофановых пакетах, хорошее мясо, соблазнительное, не каждый находит в себе силы пройти мимо, не каждый, но опять же никто пока не жаловался.

Дальше магазин мужской одежды, бывший гастроном – это уже первый дом на Ленинградском проспекте, хлебный магазин «Надюша», какой-то сомнительный китайский ресторанчик с глиняными львами у крыльца – бывшая пельменная, потом спортивный магазин, фотоуслуги и...

И вы на месте.

Троллейбусная остановка совсем рядом, называется «Второй часовой завод». Не знаю, что там сейчас делают и делают ли вообще, во всяком случае, продукции этого славного в прошлом предприятия не видно уже много лет. Другая часовая продукция хлынула со всех сторон, не уверен, что лучше по качеству, но как бы это выразиться приличнее...

Красивше, что ли...

Не красивее, нет, именно красивше.

Ну, да ладно, пришли.

Над стеклянным входом громадные буквы – «Часы». И ничего больше. Вывеска видна издалека, но продукции, как уже говорилось, не видно давно. За этими самыми «Часами» красные буквы поменьше – «Кристалл». Это водочное предприятие так называется.

Можно входить.

Спускаетесь по ступенькам вниз, в полуподвал, и оказываетесь в громадном зале. Здесь продаются опять же часы, завезенные из всех мыслимых и немыслимых стран, коньяк, водка, вино, подарочные конфеты и прочая дребедень, которая по замыслу хозяина заведения – молчаливого, даже слегка угрюмого человека кавказского разлива, должна была его обогатить быстро и надолго. Судя по его недовольному лицу, обогащение затягивалось. Суть не в этом громадном зале, суть в зале поменьше. Да, спустившись с лестницы, покинув залитую солнцем, залитую дождем, занесенную снегом Москву, вы, никуда не сворачивая, идете прямо и оказываетесь в маленьком помещении, выгороженном в большом зале простым и убедительным красным кирпичом.

Пивнушка.

Да, да, да! Маленькая, уютная пивнушка с несколькими столиками, если память мне не изменяет, их там не то пять, не то шесть. За этими столиками и начались те кровавые события, которые своей непредсказуемостью, какой-то мистической необъяснимостью потрясли привыкшую ко многому криминальную Москву, перевернули жизнь людей, судьбы которых измениться ну никак не могли.

Как им казалось.

Изменились, перевернулись, превратились в нечто противоположное. Вместо спокойной, рассудительной и достойной жизни эти люди получили страх и ужас.

Кровь, смерть и умопомешательство.

В самом прямом смысле слова.

Заходите в эту забегаловку, усаживайтесь за круглый столик в углу и считайте, что вы уже на месте преступления.

За пивной стойкой, как обычно, стояла Фатима, женщина молодая, красивая, улыбчивая и, судя по имени и некоторым другим признакам, тоже кавказского разлива, но облагороженного, дагестанского. Это кубачинские кинжалы, дербентский коньяк, дербентские крепости тысячелетней давности и в завершение – мой давний друг Абдулгафар Абумуслимович Казибеков, который пятерым своим дочерям присвоил названия драгоценных камней – алмаз, сапфир, изумруд и так далее. И они того стоили, можете мне поверить, нисколько дочери Абдулгафара не принизили красоту драгоценных камней, даже более того, подняли славу этих камней на совершенно недоступную высоту. Шестым оказался сын, назван он был, естественно, Абумуслимом. На этом Абдулгафар демографические свои усилия прекратил.

Все это рассказано только для того, чтобы было ясно, откуда, из каких краев красавица Фатима, которая стояла за пивной стойкой забегаловки, где и начались события, рассказать о которых я так долго не решался, а теперь вот вознамерился.

Решился.

Я сам частенько захаживал, да и сейчас изредка заглядываю в эту пивнушку недалеко от Белорусского вокзала и обо всех событиях могу рассказать не просто как автор, а как участник, даже, более того, соучастник, подельник – и не поверите – собутыльник. С кем я пил и за что мы поднимали наши преступные тосты – догадывайтесь сами, подсказывать не буду, поскольку многих уже нет, а те далече, как сказал поэт. Во времена, к которым относятся эти события, здесь можно было встретить и художника Юрия Ивановича Рогозина, и мага, колдуна-предсказателя, шамана Равиля, и Виктора Викторовича Крамаренко, подпольного издателя, поэта и домоседа. Все они могут подтвердить каждое слово этой истории, более того – дополнить, привести новые подробности, хотя сути случившегося не изменят, поскольку здесь изложена правда, только правда и ничего, кроме правды.

Итак, поехали.

Фатима, как обычно, улыбается за стойкой, у нее за спиной ряды разноцветных соблазнительных бутылок, перед ней – установка с разливным пивом. С закуской здесь всегда было плохо, но это никого не огорчало, сюда приходили, в общем-то, не закусывать. А если кто-то уж очень проголодался, Фатима охотно сбегает к другому прилавку или в соседний магазин и принесет кой-чего на зубок. Сейчас, правда, там появились какие-то странные салаты, что-то разогревали в микроволновой штуковине, но серьезные люди этим не пользовались, для подобных вещей они посещали другие места, а здесь... Здесь было место для бесед о жизни, о самом себе, о человеке, который сидит напротив и потягивает «Невское светлое». Да, это надо отметить особо – чаще всего у Фатимы бывало «Невское светлое». И пусть владельцы этого пивного гиганта учтут рекламу, на которую я, как видите, не скуплюсь. Чего не бывает, вдруг дойдут до них эти строки, и они не поскупятся на кружку-другую. Угостят в знак благодарности.

Хотя надежд мало, а если честно, то и нет на это никаких надежд. Равиль может расколоться на полдюжины кружек, Витя расколется, Фатима, не задумываясь, угостит за свой счет, но гиганты... Пивные, нефтяные, газовые...

Спокойно, ребята, спокойно. Там все глухо.

Может, потому они и гиганты?

С чего начинаются преступления? С выстрелов? С ударов ножом, бутылкой, лопатой? Нет. С поджогов и взрывов? Нет. Всем этим преступления заканчиваются. А начинаются они с легкого, почти незаметного нарушения в человеческом поведении. Например, когда все вокруг веселятся, а двое, опасливо озираясь, перешептываются. Или когда все под зонтиками, а кто-то стоит с черной сумкой и дождя этого вообще не видит. Или когда на дороге авария и потрясенные очевидцы стоят и смотрят, двое в это время целуются...

И так далее.

Примеры можно приводить без конца. Прохожий, которого что-то там такое-этакое на уме, уже не может вести себя естественно, разумно, неуязвимо. Что-то из него обязательно вылезет наружу. И даже когда изо всех сил стремится выглядеть, как все, он уже этим обращает на себя внимание человека пытливого и неравнодушного. Да, чаще всего по причине усталости и безразличия мы не замечаем этих почти неуловимых несоответствий, привычно находя всему объяснение, оправдание, прощение.

А напрасно.

Веди мы себя чуть пристальнее, чуть внимательнее к происходящему вокруг нас, о, какие увлекательные истории открылись бы нам, какие бы находки случались с нами, за кружкой пива, рюмкой водки, за кивком вроде бы совершенно естественным, какая бы жизнь неожиданно распахнулась перед нашим взором – трезвым, ясным и заинтересованным!

Ну, да ладно...

Чего нет, того нет.

Откуда силы взять на такой вот интерес к девичьим чулкам, замусоленному галстуку, расстегнутому портфелю, невыбритой шее, а в мире, между прочим, нет ничего ужаснее плохо выбритой шеи...

Ладно, чего уж там... Ближе к делу.

Этот человек не слишком часто, но время от времени появлялся в забегаловке на Ленинградском проспекте и ничем, ну совершенно ничем не привлекал к себе внимания. Легким взмахом руки приветствовал Фатиму, та отвечала ему улыбкой радостной и искренней. Человек этот предпочитал садиться за угловой столик, выпивал свою кружку «Невского светлого», иногда выпивал и вторую, редко, но случалась у него и третья кружка, и все так же легко, на ходу махнув Фатиме на прощание рукой, он пересекал зал со стеклянными витринами, поднимался по лестнице и исчезал, вливаясь в бесконечный людской поток. Его уже знали другие посетители, узнавала Фатима, иногда даже присаживалась к нему за столик, чтобы обменяться несколькими словами, его знала и мрачная личность кавказского разлива – хозяин этого стеклянно-подвального помещения. И при этом никто не мог сказать о нем ничего определенного.

Видимо, он к этому и стремился.

Хотя как-то разговорившись со случайным соседом по столу, после третьей кружки пива нарушил собственную установку и представился:

– Валентин Евгеньевич.

И тут же, как бы спохватившись, насупился, замолк, скомкал разговор и, едва кивнув на прощание, поторопился уйти.

Хорошо, запомним – Валентин Евгеньевич. Казалось бы, ничего подозрительного, необычного, запоминающегося... А между тем, давайте вслушаемся в это имя чуть внимательнее. Не кажется ли вам, что есть в нем что-то скользящее, даже ускользающее? Как бы двузначное, а?

Не кажется?

Ну нет и нет.

Вполне возможно, что это впечатление случайное, а то и попросту надуманное. Но если к этому имени приложить хороший костюм из легкой, струящейся ткани, дорогой костюм, новый, не снятый с европейского мертвеца и завезенный в секонд-хендовский магазин на соседнюю улицу Правды. Тоже веяние времени – улица, где располагался крупнейший комплекс печатных изданий, прославлявший едва ли не самую великую державу мира, так вот теперь эта улица при прежнем названии известна магазином, где торгуют шмотками умерших по разным причинам, растолстевших граждан сытой Европы...

Ну, да ладно.

На Евгении Валентиновиче... Простите, все время путаю это имя... Ну ничего, привыкну. На Валентине Евгеньевиче был костюм не из этой лавки, провонявшей запахами обносок, не просто бывших в употреблении, а вонью обносок, от которых по разным причинам поторопились избавиться, чтобы и духа их не было в доме благополучном, горделивом и благопристойном...

Валентин Евгеньевич носил другие костюмы. Новые, свободные, приятных расцветок, которые подчеркивали достоинства его поджарой фигуры, правильные, даже изысканные черты лица. А в изысканности всегда присутствует некоторая... Нервность, что ли? Нервность, которая выдает не ущербность, нет, упаси боже! Скорее, она выдает тонкость чувствований и представлений. Такой человек часто живет насыщенной духовной жизнью. А трепетные, длинные пальцы Валентина Евгеньевича только подчеркивали впечатление о нем и убеждали в том, что это впечатление правильное.

Можно, конечно, сказать о рубашках этого человека, о его туфлях и носках. А сколько слов хочется произнести о его галстуках – точных, свежих, завязанных опять же изысканно – его галстучные узлы всегда были с воздухом! О, это не были заскорузлые комки замусоленной ткани, это не были узлы, завязанные годы назад и теперь протертые щетинистой шеей до подкладки, это были галстуки с узлами, завязанными сегодняшним утром. И можете быть уверены, что уже сегодняшним вечером они будут развязаны, и за ночь с галстука исчезнут все те легкие, почти невидимые складки, которые образуются в течение дня. И можно быть совершенно уверенным, что завтра утром, когда Валентин Евгеньевич снова выйдет в мир, на нем будет красоваться галстук с узлом легким, свежим, наполненным воздухом!

Такой вот человек посещал забегаловку в полуподвале одного из домов в самом начале Ленинградского проспекта. А что его тянуло в этот полуподвал, в эту выгородку с несколькими круглыми столиками, на которые он решался, да, решался, зная, что делает, ставить локоть, обтянутый струящейся серой тканью, пронизанной тонкой красной нитью? Ведь столики-то того... Не в обиду будь сказано Фатиме... Согласимся – после пива, после салатных закусок, после орешков и еще каких-то там с чем-то тарелочек, вынутых из микроволновой штуковины, эти столики не мешало бы протирать спиртовым раствором, белоснежным ватным тампоном, а не жирноватой тряпкой из-под стойки бара.

Валентин Евгеньевич не мог этого не знать и не видеть.

Иногда он, словно преодолевая что-то в себе, тайком, чтобы, не дай бог, не увидела Фатима, брал салфетку и протирал столик возле себя, предварительно плеснув на него коньячку из плоской металлической фляжки, которая, похоже, всегда была при нем в шелковистом кармане серого пиджака. И тут же убирал этот салфетный комок, чтобы не заподозрили его в чистоплюйстве. А если говорить жестче – чтобы не заподозрили в нем того человека, которым он на самом деле являлся.

Слова получились вязкими и слегка путаными, но это правильные слова, и они вполне отражают поведение Валентина Евгеньевича в этой забегаловке.

Да, конечно, и весьма благовоспитанные люди снимают девочек на автотрассах и общаются с ними в салонах своих машин, пропахших не бензином, нет, в этих салонах пахнет неплохими духами заморского происхождения, но девочек им, видите ли, хочется из ночной темноты, с безлюдных трасс и пропахших в лучшем случае одеколоном «Саша» – бывшим «Тройным».

Надо признать – и приходил Валентин Евгеньевич в эту забегаловку, и узнавали его, и он приветствовал некоторых посетителей, но оставался чужим. Не подсаживался ни к кому, а если кто садился за его столик, он не возражал, но и радости большой не проявлял. Это было видно, такие вещи всегда заметны, особенно в среде людей слегка подвыпивших. Хоть и говорят ученые люди, что у выпивающего человека сужается кругозор и может сузиться до того, что личность как таковая начисто исчезает и растворяется в алкогольных парах, – все это заблуждение и неправда. Хлопнув рюмку-вторую, опрокинув кружку пива из заботливых рук Фатимы, человек такое начинает чувствовать, такое начинает видеть и слышать...

Ум меркнет!

Постоянные посетители забегаловки прекрасно видели отчужденность Валентина Евгеньевича и не навязывались, понимая, что человек он здесь случайный, заглянул ненадолго и опять уйдет в свой мир, для остальных недоступный.

И были правы.

Поддающие люди частенько оказываются правы, хотя редко когда с ними соглашаются – не умеют они убедительно и достоверно подать людям свои прозрения и озарения в области человеческой психики, чувств и мыслей. Да, и желаний. Опять же произношение у них не слишком внятное, поток сознания оставляет желать лучшего, путаются они в мыслях своих, хотя сами мысли глубоки и справедливы. Новичок, бывало, ткнется к Валентину Евгеньевичу, и пивком его угостит, и распахнет перед ним душу свою растревоженную да смятенную, но тут же сразу и понимает – не надо бы, не тот человек. Нет, не посмеется над ним Валентин Евгеньевич, не обдаст холодом и презрением, просто покивает красивой головой своей, дескать, слышу тебя, дескать, понимаю и сочувствую, продолжай, дескать, что там у тебя еще случилось...

А как после этого продолжать?

Какое после этого продолжение может быть?

Посмотрит на него собутыльник ранеными своими несчастными глазами, чертыхнется про себя за собственную оплошность и пересядет на свободное место за соседним столиком. Знаю, что говорю, потому как о себе все это, про себя.

Но ведь приходит же зачем-то сюда Валентин Евгеньевич, что-то нужно ему здесь! Может, за Фатимой решил приударить. Многим она сердце потревожила, многих зацепила...

Нет и еще раз нет.

Фатима здесь ни при чем.

– Я вас приветствую! – сказал, входя, Валентин Евгеньевич и радостно вскинул руку, улыбаясь улыбающейся Фатиме. – Жизнь продолжается?

– А куда ж ей, бедной, деться! – рассмеялась Фатима. – Как обычно? «Невское светлое»?

– Конечно, Фатима... А орешки есть?

– Только миндальные, – Фатима огорченно склонила голову, понимая, что Валентину Евгеньевичу нужны фисташки.

– Ну, что ж... Пусть миндальные, – ответил он, и в голосе его явственно прозвучала нотка великодушия – из твоих тонких рук, Фатима, я не только миндальные, ядовитые плоды анчарного дерева съем и не поперхнусь! Вот так умел отвечать Валентин Евгеньевич, показывая широту души своей, готовность разговаривать без унылой занудливости, старческой капризности, мелочного недовольства. – Что-то маловато народу сегодня?

– Соберутся, – беззаботно ответила Фатима, подставляя тяжелую пивную кружку под золотистую пивную струю.

– Все те же?

– Бывают и новенькие... Но надолго не задерживаются... Кто-то тобой интересовался... Уж не помню, кто...

– Мужчина? Женщина? – шаловливо спросил Валентин Евгеньевич.

– По-моему, ни то, ни другое.

– А что, есть что-то среднее?

– Ребята какие-то... Они бывают здесь иногда. Не часто.

– Нет, не знаю, – Валентин сбросил с плеч пиджак, повесил его на тяжелую спинку стула и уселся основательно, приготовившись ждать, сколько потребуется – пены поднялось больше нормы, Фатима слила ее в другой бокал, снова повернула краник. Так продолжалось несколько раз. За это время заглянул хозяин заведения, хмуро кивнул Валентину Евгеньевичу, тот приветственно помахал рукой, достал мобильник, поигрался кнопками, удивленно вскинул брови, видимо, наткнувшись на какое-то сообщение, но звонить никому не стал, снова сунул мобильник в карман пиджака. Пустые, казалось бы, действия, но как-то удавалось Валентину Евгеньевичу проделывать все это со значительностью, словно решалось нечто важное, может быть, даже судьбоносное.

Наверное, у человека, затевающего что-то значительное, движения, взгляды, слова приобретают тоже какую-то значительность, они как бы отягощаются еще одним смыслом. Такого человека можно сравнить с чемоданом, у которого второе дно, а между первым и вторым находится самое важное – любопытная записка, пачка долларов, а то и чего покруче. Уж лучше буду называть его по фамилии – Епихин он, Епихин.

Вот так же Валентин Евгеньевич...

Боже, до чего отвратительное имя!

У Епихина тоже при желании можно было увидеть второе дно, можно, и без особого труда. Вот только некому было взглянуть на него с пристальным интересом, воспринимался он как-то однозначно, в одной плоскости, будто был вырезан из листа бумаги и раскрашен под живого человека.

Ну, да ладно, чего уж там, не будем к нему придираться, придраться можно к каждому.

– А эти ребята, – произнес Епихин с полнейшим равнодушием в голосе, – они что, частенько бывают здесь?

– Заглядывают, – протянула Фатима. – И всегда с проблемами.

– Девочки? Дурман? Деньги?

– Боюсь, что все-таки деньги.

– Ну, что ж... Все мы этим озабочены.

– Конечно... Одни меньше, другие больше... Но у этих только об этом и разговор.

– Отощали, значит, – Епихин снова склонился над мобильником. Но кнопок не нажимал – делал вид. Похоже, разговор с Фатимой был для него не так уж безразличен. – Помногу пьют?

– На пару порций наскребают. Все шепчутся, – Фатима наполнила, наконец, кружку и принесла ее к столику.

– Дела, значит, решают.

– У них дела? – Фатима, уже отойдя, резко обернулась.

– Может, возраст такой, – Епихин отхлебнул несколько глотков пива.

– Хороший у них возраст! – решительно ответила Фатима, зайдя за стойку бара, оказавшись на своем месте, она как бы обрела уверенность в своих суждениях. – Под тридцать обормотам.

– Хороший возраст. Мне тоже когда-то было тридцать... Неплохие остались воспоминания... – Епихин поднял кружку.

– Не будет у них никаких воспоминаний! – решительно сказала Фатима.

– Будут, – чуть слышно обронил Епихин, скорее, для себя сказал, отвечая на какие-то свои мысли. Фатима даже не услышала этого его словечка. Пустой, ненужный, необязательный разговор оборвался. Епихин свое внимание обратил на пустеющую кружку, и мысли его были заняты одним – не заказать ли еще одну? А каждый грамотный человек прекрасно знает, что если вопрос такой возникает, то ответ уже ясен – конечно, потребуется еще одна. Тем более что на блюдечке еще оставались орешки, десятка полтора, вполне достаточно, чтобы украсить собой еще одну кружку.

Появились новые посетители.

Пришла компания полных, оживленных, повизгивающих женщин. Скрежеща стульями по полу, они шумно уселись за столик – видимо, решили отметить какую-то свою конторскую дату.

Пришел угрюмый, полноватый мужик и, заказав фужер водки, уселся за свободный столик спиной к залу – не хотел он никого видеть и общаться ни с кем не было у него никакого желания. Я, дескать, сам по себе, отвалите.

Протиснувшись боком между стульями, уселись за столик две красотки, не слишком молодые, но их вид говорил о том, что цену они себе знают и в этом помещении нет им достойных, никогда не было и не будет. Туго облегающие джинсы, ушитые впритирочку, готовые отскочить пуговицы на блузках выдавали их какую-то утяжеленность. Формы красавиц были вполне терпимы, но уж больно их было много, этих форм. Бухгалтерши за своим столом разом смолкли и опасливо покосились в сторону девиц. И мужик с водкой тоже сразу почувствовал их присутствие – из-за плеча проводил их нетрезвым взглядом и отвернувшись, чуть дернул плечом, словно отгораживаясь от них.

Когда у Епихина заканчивалась вторая кружка пива, в подвальчике появились два молодых человека. Правда, не такие уж они были и молодые, но почему бы их так и не назвать – от душевной нашей щедрости и легкой такой, милой снисходительности.

Мужик с водкой, чуть покосившись в их сторону, произнес «х-х-х». Больше ничего не добавил, решив, что выразился достаточно определенно. Дескать, увидел вас, понял, цену вам знаю. И отвалите.

Девицы, запихнутые в зауженные джинсы, наклонившись друг к дружке, возбужденно зашушукались с приготовленными улыбками. Вдруг их взгляды пересекутся, а улыбка, уж вот она, наготове. Пересеклись. Парни приветственно помахали руками, но к красавицам не подсели, не сочли нужным.

Епихин, сам того не заметив, быстро взглянул на Фатиму. Женщина чуть заметно кивнула – да, ты прав, это они. Парни, да, лучше назвать их парнями, по нынешней городской градации это слово подходит к ним вполне. Они протиснулись между стульями и уселись за последний свободный столик. Он оказался рядом со столиком Епихина, и он из вежливости чуть сдвинул свой стул, извинился перед красотками в ушитых джинсах и, снова усевшись на свое место, оказался чуть ли не вплотную к парням, так уж вышло. Хотел как лучше, а получилось, что он сидел к ним спина к спине. Но никого это особенно не затронуло – к тесноте в забегаловке все уже привыкли.

Была в этих ребятах, оказавшихся за спиной у Епихина, этакая подпорченность, понять которую удавалось не сразу, если вообще удавалось. Но люди, не задумываясь, откуда идет этот вывод, если сразу и не понимали, то чувствовали – подпорченность.

Может быть, такое впечатление складывалось от небритости, хотя нынче недельная щетина в моде... Но недельная щетина требует выглаженной рубашки, неплохого, хотя бы неплохого пиджака, а на этих было что-то заношенное, казалось, они в этих рубашках и пиджаках спали – что, учитывая помятость физиономий, вовсе не исключалось.

И было еще одно – какая-то взвинченная оживленность, их, похоже, возбуждала сама забегаловка, они пришли сюда как в достойное место, где им хорошо и вот-вот наступит нечто такое, к чему стоит стремиться.

А что наступит?

Две кружки пива появятся на столе.

И все.

И этого достаточно, чтобы громко, оживленно, воодушевленно разговаривать на какие-то свои дурацкие темы? Потому что так разговаривать можно только на темы действительно дурацкие – кого вчера встретил, сколько бутылок открыли, что ответила Валька, когда он ее поприжал между дверями, каким-таким голосом она ответила на его предложение...

И так далее.

Описывать более подробно нет надобности, все мы прошли через это в свое время. Бутылка портвейна перед танцами, запах незнакомых духов, а тогда все духи были незнакомые, но не в тридцать же лет, ребята!

Не в тридцать же лет!

– Слушай, Леха, ты звони мне, ладно? На мобилу звони! – Парня возбуждало само слово «мобила». – А я тебе не давал? Записывай! Восемь девятьсот шестнадцать... Мобила всегда при мне, понял? Звони на букву «м», Михась. Фамилию не надо записывать. Я не люблю, когда моя фамилия где-то мелькает... Все! Жду! Не пропадай!

И Епихину, который сидел у Михася за спиной, ничего не оставалось, как записать его номер в блокноте на букву «м».

Что он и сделал.

А потом, бросив в рот последнюю миндалину, подошел к стойке, расплатился, махнул Фатиме рукой и вышел легкой, почти трезвой походкой. Он прекрасно знал, почему спрашивали о нем эти ребята и почему сейчас, увидев его, не подошли. Дело в том, что некоторое время назад они попросили угостить их пивком. Угостил. Махнул Фатиме рукой, чтобы она по кружке «Невского светлого» им налила. Парни пообещали вскорости расплатиться, но пока до этого дело не дошло. Потому и у Фатимы спросили – может, уже здесь и не бывает этот добросердечный мужик. Нет, оказывается, бывает. И теперь вот, столкнувшись с Епихиным лоб в лоб, они как бы не заметили его, как бы не узнали, отвлекшись на толстозадых девиц в джинсах, которые вот-вот готовы были треснуть по всем швам, обнажив нечто прекрасное и почти недоступное.

Епихин не напоминал о долге, как бы тоже не узнал ребят. Мало ли кого приходится всем нам иногда угощать по пьянке – пивком ли, водкой, бывает, бутерброд попросит случайный собутыльник... Чего не бывает. Собственно, в этом тоже есть радость бытия, радость пития...

И еще одно, может быть, самое важное – Епихина Валентина Евгеньевича вполне устраивало такое течение событий. Теперь он знал твердо – парни помнят о своем должке, но расплатиться не могут, не могут беззаботно вернуть сотню рублей.

И не надо, усмехнулся про себя Епихин. Сочтемся, ребята, сочтемся.

И вышел, не оглянувшись.

И, кажется, даже почувствовал, как облегченно перевели дух ребята.

Когда-то Лев Николаевич Толстой, это писатель такой был, неплохой, между прочим, писатель, написал слова... О чем бы человек ни думал, он думает о собственной смерти.

Сильно старик выразился, видимо, знал, о чем говорит, видимо, понял и прочувствовал. И если вдуматься в другие его слова, а он много чего в своей жизни произнес, то вынуждены будем согласиться – все о смерти, все о ней думал старик, с одной стороны заходил, с другой, но, несмотря на потрясающий свой талант, несмотря на необыкновенные умственные способности, избежать встречи с улыбчивой бабой ему не удалось, настигла и его.

Но это так, к слову.

Похоже, времена слегка изменились, теперь человеку и о собственной смерти подумать некогда, суета заела и мысли суетливые одолели. О чем? Да все о том же, о деньгах. И, чуть изменив слова великого старца, можно сказать – о чем бы человек ни думал, он думает о деньгах. Вся мощь развлекательно-информационной индустрии взахлеб об одном и том же, да, ребята, да!

О деньгах, о них, родимых.

Вчитайтесь, вслушайтесь, всмотритесь!

Все эфирное пространство заполнено одним – кто сколько урвал, украл, заработал, сколько взял убийца, сколько отхватил олигарх, сколько получила первая красавица мира, на сколько живет старик, победив фашистскую гадину шестьдесят лет назад, сколько получает прелестник Киркоров, попрыгунчик Газманов, толстушка Пугачева...

И так далее, так далее, так далее...

Включите телевизор ранним утром, поздним вечером, включите его средь бела дня или поздней ночью, на рассвете, на закате, вы услышите увлеченный, болезненно обостренный, захватывающий разговор о деньгах в чужом кармане.

Приехали.

Свобода слова, блин!

С одной стороны, вроде уныло, продажно, грязно, кроваво. Бандюги, душегубы, маньяки вышли на первые полосы газет, на первые каналы телевидения, о них снимают фильмы и показывают, какие у них потрясающие машины, какие обалденные женщины, какие толстые кошельки. Но манеры, боже! Какие у них манеры! А почему бы и не быть этим манерам, если на них штаны от Версаче и счет в швейцарском банке? Тут уж хочешь не хочешь, а манеры полезут сами по себе из какого-то там подсознания. Оказывается, манеры в нас заложены изначально, манеры – это нечто врожденное, и только недостаток средств не позволяет им, манерам, проявиться в каждом из нас.

Может быть, это не так, может быть, авторское заблуждение, вызванное опять же недостатком средств, но если судить по фильмам, телевизионным передачам, газетным репортажам...

То к другому выводу прийти и нельзя! Нет в человеке сил сопротивляться такому выводу.

С одной стороны – да, плохо. Безнадежно. Девочки на выпускных балах делятся заветным – мечтают о карьере валютной проститутки, бардаки мира заполнены нашими красотками, пэтэушницы после занятий выходят на ночные трассы – возьмите нас, не пожалеете... Они пришли к этому же выводу, и их юные организмы не в состоянии сопротивляться давлению общественной морали.

Да, плохо.

Но, с другой стороны, давайте, ребята, согласимся – что-то в этом все-таки есть и обнадеживающего – о чем бы человек ни думал, он думает о деньгах, другими словами, о достатке, о детях, о семье. И времени задуматься о жизни, о смерти попросту некогда. Да и пустыми кажутся эти мысли, они вроде как и недостойны настоящего мужчины, настоящей женщины, настоящего отца, матери, сына, дочери...

Такое вот понимание жизни сложилось в России в начале третьего тысячелетия. Ну, сложилось и сложилось, без гнева и пристрастия примем то, что есть.

Николай Петрович Долгов – так звали этого человека. Был он невысок, плотен телом, к пятидесяти сохранил на щеках румянец и зубы тоже сохранил, а потому улыбался часто, охотно и по любому поводу. Такая у него была манера – улыбаться. Солнцу улыбался, собакам, женщинам. Бескорыстно, простодушно и, как бы это сказать поточнее... Участливо. Он словно приглашал к своей улыбке. А что, дескать, у вас радостного случилось в это прекрасное утро?

Такой был человек.

Жил он в поселке Немчиновка, рядом с Москвой. В непосредственной близости от Кольцевой дороги. Попасть в Немчиновку можно было с Белорусского вокзала – электричками, которые шли в сторону Одинцова, Голицына, Звенигорода, Можайска. А если вы ошибетесь и сядете на электричку, которая по пути сворачивала в сторону Усова, тоже большой беды нет, в Немчиновку можно пройти от платформы «Ромашково», что однажды и случилось с Долговым – по ошибке он сел на усовскую электричку и понял, что едет не туда, когда увидел за окном незнакомые строения, заводские заборы и прочие неприятные для глаза вещи.

– Все ясно, – сказал он себе, улыбнулся и продолжал изучать криминальную хронику в газете «Московский комсомолец». Эта газета славится невероятной осведомленностью о том, что где случилось, кто кого убил и каким образом, кому убить не удалось и по какой причине. Очень интересная, познавательная газета, которая благодаря этому своему качеству достигла тиражей просто фантастических и любовь завоевала, можно сказать, всенародную.

Долгов свернул газету, вышел на платформу «Ромашково» и вдоль кладбища двинулся в сторону Немчиновки, нисколько не будучи расстроенным своей оплошностью.

Не знал тогда Николай Петрович, что не просто он перепутал электрички и не просто идет солнечным вечерком мимо заросшего старого кладбища – в новую свою судьбу идет, в новую жизнь, неожиданную и прекрасную. Новая жизнь всегда неожиданна и прекрасна. Идет, похлопывая свернутым «Комсомольцем» по ноге, улыбаясь проносящимся машинам, заходящему солнцу, самому себе улыбаясь, своим мыслям, легким и беззаботным.

Последним своим беззаботным мыслям.

Вот так идешь по жизни, балдеешь от птиц, цветов и запахов, оглянулся – а вокруг топь. А как выбраться – не знаешь, как забрел – не заметил. Такое примерно в эти минуты было состояние у Николая Петровича. Он еще не понял, что назад пути нет, что вокруг топь, хотя и красивая – цветы, тонкие березки, бабочки всех цветов радуги...

Топь – это не всегда и необязательно трясина, зыбь, провалы. Топь может принять образ потрясающей женщины, я это знаю, по себе знаю, топь может принять вид потрясающего «Мерседеса», это мне неведомо, но представить себе могу, топь может обернуться потрясающей бутылкой водки... Настолько хорошей, что невозможно отказаться и от следующей.

Ребята, я говорю не только о водке, да и совсем даже не о водке. Это может быть опять же женщина, опять же деньги, опять же друзья, причем такие, что для тебя не будет ничего важнее в жизни, чем постоянно им нравиться. Нехорошее желание, чреватое, хотя, казалось бы, что в этом плохого – нравиться своим друзьям? Да, в этом нет ничего плохого, но само стремление нравиться постоянно и по любому поводу...

В этом есть что-то пагубное.

Возвращаемся к Николаю Петровичу – для него топь предстала в виде совершенно потрясающего ангара за невысоким забором – он увидел его, когда уже миновал кладбище, когда скрылась за поворотом платформа «Ромашково», и он вошел в Немчиновку. Ангар был сделан из какого-то химического полотна, имел небесно-синий цвет, обращаю внимание – не небесно-голубой, а именно небесно-синий, таким небо бывает в середине осени, когда солнце, когда прохладный уже ветер, когда березовые листья несутся над тобой и сквозь тебя.

Обычно за немчиновским забором можно увидеть старый дом, новый дом, сад, баню... А тут ангар. Больше десяти метров высотой и в глубину участка метров на двадцать. Самое важное то, что потрясло Николая Петровича и перевернуло все его жизненные планы и устремления, – белая бумажка на заборе. Он издали увидел крупные буквы «ПРОДАЕТСЯ».

Повинуясь чему-то неосознанному в себе, Николай Петрович подошел к калитке и тихонько ее коснулся. Калитка оказалась незапертой. Помедлив, он перешагнул невидимую черту чужого владения и оказался на участке.

Постоял.

Покричал раз-другой, опасаясь хозяйского гнева, ярости дурной собаки и вообще, чтобы потом никто его ни в чем не упрекнул. Никто не откликнулся, никто не вышел из ангара, никто не показался из-за забора.

И Николай Петрович решил, что может вести себя смелее. Он подошел к двери ангара, расположенной в торце и постучал.

Ответом ему была гулкая тишина.

Толкнув дверь, Николай Петрович убедился, что и она открыта. И он вошел, вошел, ребята, в нестерпимо, непреодолимо зовущий полумрак с почти неуловимым синеватым оттенком. Чего уж там мудрить – в новую жизнь вошел, в свою собственную новую жизнь, потому что назад хода ему уже не было. Что-то сместилось в расположении звезд, какие-то гены в нем самом вдруг образовали новую цепочку, и судьба его в эту самую секунду стала другой.

Наугад поводив рукой по стене вдоль двери, Долгов нащупал выключатель и нажал кнопку.

Вспыхнул свет.

Неяркий, несильный свет – несколько тусклых лампочек на длинных проводах, свисающих из темноты.

Ангар был пуст. Его пространство казалось бесконечным. Глянув вверх, Долгов не увидел покатого потолка, там затаилась темнота, а посмотрев вдоль ангара, он не увидел его конца. Не потому что ангар был так уж велик, нет, просто слабый свет лампочек не достигал противоположной стены.

Николай Петрович Долгов внимательно, даже с придирчивостью осмотрелся. Так может вести себя хозяин, вернувшийся после долгого отсутствия. Как ни странно это может показаться, но за недолгие минуты, пока он входил с улицы, проникал внутрь ангара, оглядывался по сторонам, у Долгова возникло чувство, будто он уже владеет всем этим.

Ему не понравились доски, разбросанные по полу, какие-то разбитые ящики, ребристая арматура. И лампочки не понравились – слабоваты, да и висят редко, не мешало бы их отражателями усилить.

Пройдя до противоположной стены, он и там обнаружил дверь – она тоже оказалась незапертой. Неизвестный хозяин как бы сознательно оставил все нараспашку, предлагая любому осмотреть ангар, присмотреться, попризадуматься.

Выйдя на яркий слепящий свет, Николай Петрович убедился, что участок продолжается и дальше, есть место, есть пространство, на котором при желании вполне можно разместить еще такой же ангар. Если возникнет надобность, если тесновато кому-то покажется в этом арочном помещении.

– Так, – произнес Николай Петрович, закрывая за собой калитку, вставляя в ржавые петельки такой же ржавый замочек, обнаруженный им на полу в ангаре. По-хозяйски уже закрыл калитку, нечего здесь, дескать, шастать кому попало. Присмотревшись еще раз к объявлению на калитке, Долгов обнаружил там телефон, по которому можно позвонить и поинтересоваться всякими подробностями. Объявление он сорвал, чтобы не глазели на него люди корыстные и бестолковые.

Есть, дескать, у этого помещения хозяин, есть.

А потом наступил месяц, в течение которого Николай Петрович Долгов сам, собственными руками перевернул свою жизнь до основания. От прежней не осталось ничегошеньки.

Прежде всего он встретился с хозяином ангара и распил с ним бутылку водки. А когда закончилась вторая, выяснилось, что все спорные вопросы между ними решены ко взаимному удовольствию и взаимной выгоде. Далее Николай Петрович совершил нечто отчаянное и почти безрассудное – продал свою трехкомнатную квартиру в Москве, продал быстро, без колебаний, а к тому же еще и удачно. Квартира была в районе метро «Аэропорт», а это сейчас едва ли не самый желанный для всех район, продал по цене втрое большей, нежели когда-то купил, а купил он ее на последние деньги лет пять назад. С тех пор изменилось многое – квартира оказалась необыкновенно привлекательной, и двести тысяч долларов ему отдали легко и быстро.

Этих денег хватило на ангар с участком. Долгов все проделал с какой-то странной для него самого устремленностью. Он не раздумывал, не колебался, казалось, все, что нужно сделать, давно расписано на каком-то плане, и ему оставалось только действовать, как уже было сказано – отчаянно и безрассудно.

Однажды утром, пройдя по улочкам Немчиновки, он собрал десяток таджиков, шатающихся без дела в поисках заработка, и привел их в ангар. За неделю, несмотря на восточную лень, они привели ангар и все, что к нему прилегало, в порядок, мусор ссыпали в целлофановые мешки и вывезли в неизвестном направлении. Зачем ему было знать, куда водитель отвезет мусор, где сбросит и как потом будет удирать с этого места, – это были уже не долговские проблемы. Он шел дальше, рассекая немчиновский воздух крепким своим пятидесятилетним телом.

Откуда-то ему было известно, куда идти, кого искать, сколько денег предлагать и на какую сумму соглашаться. Откуда? От кого? Он никогда не занимался подобными делами, но оказалось, что жизнь, сама жизнь, и в очевидных, и в тайных своих проявлениях, подготовила его, забросила на платформу «Ромашково» и подсунула, прямо под нос сунула прекрасный, совершенно новенький ангар, который прежний хозяин привез откуда-то из благополучных франко-германских стран, соорудил и тут же потерял к нему всякий интерес.

Так бывает.

Так бывает гораздо чаще, чем может показаться. Касается ли это ангара, женщины, едва начатого романа, который неожиданно исчерпывает себя на двадцатой странице.

Знакомо, ребята, знакомо.

Встретив как-то на немчиновской платформе нескольких хохлов-западенцев, которые с унылой безнадежностью распивали из горлышек плохое теплое пиво, Долгов угостил их пивом хорошим и холодным. И тут же договорился – хохлы за неделю сложили ему забор с кирпичными столбиками, с железными воротами, врезали в них калитку и забетонировали подъезд от дороги к ангару.

Хохлам негде было ночевать, и Долгов, не раздумывая, купил пять раскладушек с матрацами и всех их уложил в ангаре. И не брал с них ни копейки за ночлег. Хохлы были счастливы и уже не пили плохое теплое пиво на немчиновской платформе. Они пили хорошее холодное пиво прямо в ангаре и, как уже говорилось, были счастливы.

Соорудив забор, установив по отвесу вертикально столбики, закончив бетонировать подъезд, хохлы с утра следующего дня принялись сооружать застекленную выгородку в самом ангаре, где через некоторое время получился кабинет Николая Петровича Долгова, там же разместился стол бухгалтера, чуть побольше стол заместителя – никого из этих людей еще не было, но они будут, будут, будут!

Николай Петрович Долгов нисколько в этом не сомневался. А чего ему сомневаться, если бухгалтером у него должна быть родная жена Катя, она же секретаршей, а заместитель...

Был на примете и заместитель. Как-то ожидая электричку на Белорусском вокзале, в одной полуподвальной забегаловке за кружкой пива он познакомился с бойким молодым человеком – его звали не то Валентин Евгеньевич, не то Евгений Валентинович, неважно. С тех пор они несколько раз случайно встречались в той же забегаловке. Валентин или Евгений, как там его, рассказал Николаю Петровичу кучу занятных историй и в общем как-то приглянулся. Он оказался почтителен, исполнителен и даже предупредителен чуть больше, чем это требовалось. Такой уж человек, куда деваться. Все эти качества были не самыми плохими и вроде не должны были мешать ему исполнять свои обязанности. А в его обязанности, по мысли Долгова, могли войти снабжение, сбыт и реализация продукции.

Короче – взял Долгов себе в заместители Епихина Валентина Евгеньевича. Взял.

Теперь о продукции.

Затеял Долгов мебельное производство. Простенькие диваны, кресла, столы для дач, табуретки, стульчики и прочую мебельную мелочовку вроде полочек, подставочек, тумбочек. В ближнем и дальнем Подмосковье все это находило сбыт устойчивый, надежный и постоянный. Николай Петрович не жадничал, цены назначал божеские, хотя заместитель не всегда одобрял такую политику, называя это попросту расточительством. Не один раз предлагал он Долгову поднять цены, но Николай Петрович не уступал, понимая, что сбыт сразу упадет. А пока фирма действовала, он не хотел рисковать.

И правильно, наверное, делал. Чего там дурака валять – цены он, конечно, повышал, но настолько плавно и незаметно, что это ни у кого не вызывало нареканий – ни у оптовых покупателей, ни у физических лиц, как ныне стали выражаться даже самые простые наши граждане.

С тех пор прошло пять лет.

И наступил сегодняшний день.

Тот самый день, когда Валентин Евгеньевич Епихин спустился в полуподвальную забегаловку и случайно услышал, а услышав, записал номер телефона некоего Михася, которого он как-то угостил кружкой пива в этом самом месте. Вообще-то он тогда угостил двух бедолаг – Михася и его приятеля Алика, но это уже большого значения не имеет.

Главное – телефон записал.

И одним только этим, вроде бы невинным поступком, за который никто не мог его упрекнуть, он запустил, запустил сложный механизм, чреватый, между прочим, последствиями рисковыми и непредсказуемыми. В результате все те преступления и злодейства, невидимые и как бы еще несуществующие, таившиеся в темных подворотнях душ слабых и завистливых, так вот, эти самые преступления и злодейства, словно глотнув свежей, дымящейся крови, вдруг обрели силу, желание действовать и вмешиваться в дела человеческие.

И началось.

У Валентина Евгеньевича Епихина была привычка, о которой никто не знал, это была внутренняя его привычка или, можно сказать, внутреннего пользования. Что бы он ни делал, как бы ни поступал, какие бы слова ни произносил, он тут же про себя объяснял сказанное или сделанное некоему человеку, который когда-нибудь в будущем потребует у него объяснений. И Епихин заранее оправдывался и доказывал свою невиновность.

Согласитесь, странная привычка. Она была бы естественной для человека, который постоянно совершал нечто криминальное. Такой человек поступал бы правильно, убеждая Следователя, будущего Следователя, в своей чистоте и непорочности. Да, это было бы просчитывание криминальных своих деяний и попытка обезопасить себя – найти объяснение, оправдание, причину – почему ты оказался здесь, по какой такой надобности, что тебя сюда привело, что заставило залезть в эту форточку, спилить замок, сунуть руку в не принадлежащий тебе карман, отнять у беззащитной тетеньки сумку, кошелек, чемодан... А что еще можно отнять у тетеньки? Все, что у нее было ценного – жизнь уже отняла.

Но для законопослушного гражданина, заместителя директора преуспевающей фирмы, пусть небольшой, с несколькими десятками работников... Странно это и необъяснимо.

Вот записал он телефонный номер соседа по забегаловке, пока неизвестного ему Михася, а ведь это след, улика, доказательство! Следователь, обнаружив запись в его блокноте, конечно, спросит:

– А скажите, уважаемый Валентин Евгеньевич... Чей это телефон в вашем блокноте?

– Понятия не имею, – думает про себя Валентин Евгеньевич. – Мало ли там каких номеров позаписано.

– Но это телефон Михася! – воскликнет Следователь, веселясь от подвалившей удачи. – Вы знаете, по какой статье он обвиняется? Вы знаете, что ему инкриминируется? – скажет Следователь, наслаждаясь произношением слова ученого, заковыристого, гордясь знанием этого слова и мира опасного, криминального, наполненного выстрелами, кровью, а то и трупами человеческими.

– Не знаю я никакого Михася! – Валентин Евгеньевич знал наперед, что есть у него ответ достойный и неуязвимый, но произносить его надо не сразу, надо дурака повалять, попридуриваться, плечиками попожимать, а уж потом, словно вспомнив случайно, словно мысль его озарила неожиданная и спасительная... Вот так примерно, вот так, гражданин начальник.

– Ну посмотрите, может быть, вспомните, – куражась, Следователь протянет ему блокнотик. А Валентин Евгеньевич, вроде как бы нехотя, через силу возьмет, всмотрится в цифирьки, поднимет глазки свои голубенькие к потолку и пробормочет...

– Постойте, постойте... Что-то мне припоминается... Да-да! Я, кажется, действительно встречался с этим человеком...

– Ну вот видите! – Следователь. – Еще небольшое усилие и вы обязательно вспомните... Я верю в вас, Валентин Евгеньевич!

– Вспомнил! – воскликнет Епихин. – Ну конечно, я видел этого человека. Я пиво с ним пил!

– Видите, как славненько! – подхватит Следователь. – А ты, глупенькая, боялась...

– Да, – твердо скажет Валентин Евгеньевич, не замечая издевки. – Мы пили с ним пиво! Возле Белорусского вокзала. Там забегаловка в полуподвале. А разливает пиво Фатима...

– Фамилия! – подпрыгнет Следователь.

– Откуда мне знать, какая у нее фамилия... Пиво разливает, на орешки не скупится... И слава богу! А этот... Как вы его называете? Михась? Однажды оказался с приятелем без денег и спросил, так вежливо, обходительно спросил... Не смогу ли я в долг угостить их... Я и угостил. Взял по кружке. И тогда же он дал мне свой телефон, чтобы я не сомневался в том, что деньги он вернет.

– Вернул? – поскучневшим голосом спросит Следователь.

– Пока нет... Но я не теряю надежды. А с другой стороны, его долг – сто рублей... Не разорюсь.

– И есть люди, которые все это подтвердят? – уже сурово спросит Следователь.

– Фатима же и подтвердит! Я тогда ее попросил – налей, мол, ребятам, заплачу. И она налила.

– С тех пор вы не виделись?

– Ни разу, – извиняюще улыбнется Валентин Евгеньевич, до счастливых мурашек ощущая собственную неуязвимость. Не зря же он несколько раз спросил у Фатимы об этих ребятах, посетовал на потерянную сотню – теперь она уж наверняка вспомнит эту историю и подтвердит ее, когда угодно и кому угодно. И гуляйте, гражданин начальник, гуляйте. Наскучили мне ваши вопросы глупые и бестолковые, – это уже про себя добавил Валентин Евгеньевич, вышагивая по Ленинградскому проспекту в сторону метро и чувствуя при этом тепло от маленького блокнотика, в котором таились цифры телефонного номера Михася.

Епихин Валентин Евгеньевич жил недалеко от Белорусского вокзала. Если ехать на метро, его станция следующая – «Краснопресненская». Там он и жил в переулках рядом со зверинцем, куда заглядывал время от времени полюбоваться на жизнь дикую и диковинную.

Но сегодня он не торопился домой. Поднявшись на поверхность из подземелья метро, высмотрел телефонную будку и, сунув в щель карточку, набрал номер, который записал совсем недавно.

– Михась? – спросил он, стараясь говорить голосом грубоватым и напористым.

– Ну, – утвердительно ответил тот, видимо, все еще попивая пивко в забегаловке.

– Деньги есть?

– Кто говорит? – игриво спросил Михась.

– Спрашиваю – деньги есть?

– Кто говорит?! – В голосе Михася прозвучали истеричные нотки.

– Повторяю, – спокойно, уверенно и потому нагловато спросил в очередной раз Епихин. – Деньги есть?

– Нету! – заорал в трубку Михась. – Понял?! Нету!

– Я еще позвоню, – сказал Епихин и повесил трубку.

Для начала этого было вполне достаточно. Последние слова Михась почти визжал в трубку, а именно это и требовалось. Он запомнит этот разговор. И наверняка будет рассказывать о нем всем своим приятелям...

– А вот этого уже не надо бы, – вслух пробормотал Валентин Евгеньевич и снова набрал номер Михася.

– Ну? – повторил тот.

– О моем звонке никому ни слова, понял?

– Ты кто, мать твою?!

– Повторяю – никому ни слова. Я еще позвоню.

И Епихин повесил трубку чрезвычайно собой довольный. Все он сделал правильно, вроде все предусмотрел, и Следователь не возник перед его мысленным взором со своими вопросами и подозрениями. Епихин даже попытался усилием воли вызвать его из небытия, чтобы услышать хоть какой-нибудь хиленький вопросик, но нет, Следователь отказался даже появиться.

– То-то, – пробормотал Епихин и размеренным шагом направился к подземному переходу, чтобы выйти уже у зверинца и, свернув за угол, оказаться недалеко от своего дома. По дороге у него был неплохой продуктовый магазин, где он постоянно покупал пакеты с грибным супом «магги». Любил Епихин все грибное и готов был, кажется, питаться одними грибами. Но это было невозможно, и поэтому он взял еще телячьей колбасы, бананов, апельсинов и лимонов – все это любила маленькая красивая девушка Жанна, с которой он пребывал в гражданском браке, как выражаются люди грамотные и слегка подпорченные западными жизненными ценностями. Он любил Жанну и не скупился на признания, если уж откровенно, то он для нее ни на что не скупился. Однокомнатная квартира в большом доме, доставшаяся ему от родителей, вполне их устраивала, тем более что Епихин, опять же не поскупившись, сделал из нее очаровательный уголок для жизни и любви.

– Ну и что? – приветствовала его Жанна, не поднимаясь с большого цветастого дивана в углу комнаты.

– Все, как прежде, – ответствовал Епихин, пронося сумку с продуктами на кухню.

– Ты меня еще немного любишь? – прокричала из комнаты Жанна – она лежала на спине, закинув руки за голову и переплетя ноги так, что смотреть на них у Епихина не было никаких сил.

– Местами, – ответил он.

– И много у меня этих мест осталось?

– А ты вся из них и состоишь.

– Надо же, – озадаченно проговорила Жанна и, перевернувшись на живот, поднялась с дивана. – А чем будем питаться? – спросила она, проходя на кухню.

– Что бог послал, – Епихину легко было разговаривать с Жанной о чем угодно. Она подхватывала любые его слова, каждый раз оставляя местечко для ответа. Их разговоры лились свободно, необязательно, так может литься и журчать ручей в лесной траве, так может звенеть ночной дождь по карнизу, а еще их разговор можно было сравнить с мурлыканьем ухоженного кота, который не ожидает ни пинка, ни грубого слова, ни веником по морде.

Любил Епихин эту женщину, она об этом знала, поскольку каждый день получала маленькие, не видимые постороннему глазу подтверждения – незаметное касание в метро, шаловливая гримаса за столом, а еще любил Епихин тайком сунуть Жанне в кошелек тысчонку-вторую. Она находила эти деньги, тратила, не забывая купить Епихину какой-нибудь пустячок – носовой платок, носки, галстук. И так же тайком клала подарки на его полку, в карман пиджака, в туфли, оставленные в прихожей.

Все было хорошо, все было у них хорошо, если бы вот только, если бы вот только...

Если бы Епихин на этом и остановился.

А он не мог остановиться.

Ну что делать – не мог.

А кто сможет?

Кто удержится и не переступит черту, через которую переступать не надо бы, и нельзя через эту черту переступить... Но если все так удачно складывалось до этого, как удержаться от соблазна... К удачам, так же, как и к неудачам, привыкаешь и невольно думаешь, что они будут продолжаться – у кого удачи, у кого – неудачи, начинаешь верить, что это и есть закон жизни, закон твоей жизни.

И потом, знаете, как бывает... Самые крутые решения в жизни принимаются не сразу, они постепенно овладевают человеком, и часто он даже не замечает, как оказывается во власти предстоящего решения, и отказ от него выглядит уже бегством, слабостью... А кому хочется выглядеть слабым в собственных глазах или в глазах любимой женщины...

Ну записал он номер, случайно услышанный в пивной, что здесь плохого? Ну, позвонил по этому номеру, пошалил, грубым голосом слова произнес... Что в этом плохого? И даже общение со Следователем, с придуманным Следователем, который живет в нем самом и задает каверзные свои вопросы...

Ну и пусть задает.

Каждый сочиняет себе игры, в которые играет с собой же, придумывает приметы, истолковывает свои сны и верит в правильность своего толкования...

Жанна подошла к Епихину, не обнимая, прижалась к нему, постояла так несколько секунд и ушла в комнату. А ему больше ничего и не надо было – они вместе, у них все в порядке и они счастливы, хотя, может быть, не догадываются об этом. Это потом, когда все случится, чему положено случиться, они вспомнят эти дни и поймут, что были счастливы. И поймут, что больше не будут счастливы.

А вечером, после американского ужастика, в котором какие-то ненасытные привидения преследовали живых людей и пили их кровь и не могли напиться... В общем, после всего этого Епихин вышел прогуляться, добрел до станции метро «Баррикадная» и снова набрал уже знакомый номер, набрал, ребята, не удержался.

– Михась! – спросил он все тем же не своим голосом. – Деньги есть?

– Нету, – уже спокойнее ответил Михась, начиная понимать, что на шутку все это мало похоже.

– Будут, – ответил Епихин и повесил трубку. Для начала этого было вполне достаточно. Шагая домой, он снова попытался поговорить со Следователем, но тот не пожелал возникнуть. Не о чем им было говорить, повод еще не появился.

Закончив разговор, Михась некоторое время с недоумением смотрел на табло телефона: номер, с которого ему только что звонили, совершенно незнаком.

– Кто звонил? – спросил Алик, рассматривая сквозь кружку Фатиму за стойкой.

– Понятия не имею! – ответил Михась все еще раздраженно.

– Чего хотел?

– Не знаю.

– О чем говорил? – Алик продолжал задавать вопросы, не придавая им ровно никакого значения – ответит приятель, хорошо, не ответит – тоже хорошо.

– Про деньги спрашивал.

– Какие деньги? – Алик наконец проникся важностью разговора. – Долг?

– Да нет, – Михась передернул плечами. – Интересовался, есть ли у меня деньги.

– И ты его не знаешь?

– Не знаю, обещал еще позвонить.

– Ну и послал бы его подальше!

– Послал, – слукавил Михась.

– Может, он ошибся номером? – предположил Алик.

– Нет... Спросил – Михась? Не нравится мне все это... Что-то затевается.

– Значит, еще позвонит... Он же обещал?

– Обещал – требовал деньги?

– Нет... Просто спросил – есть ли у меня деньги.

– А ты?

– Да ладно тебе, заладил... А ты, а он... Я все сказал. Не знаю я этого мужика и никогда дела с ним не имел. Фиг его знает, чего хотел.

– А номер телефона отбился?

– Из автомата звонил.

– Все понятно! – Алик махнул рукой. – Надо взять еще по кружке пива. Тут без второй кружки не разобраться. Берем?

– На какие шиши?

– Фатима даст.

– Догонит и еще раз даст, – проворчал Михась.

В этот момент опять зазвонил телефон. Торопясь и путаясь в кармане, Михась достал мобильник и прижал его к уху. Алик напряженно уставился ему в лицо.

– Ну? – проговорил Михась, раздражаясь. – Ты кто, мать твою?!

Но звонивший, видимо, уже отключил связь.

– Опять он? – спросил Алик.

– Он. Сказал, чтобы о нашем разговоре никому ни слова.

– Придурок!

– Кто бы он ни был, – медленно проговорил Михась, – а болтать и в самом деле не надо. Понял? Не надо. Что-то затевается.

– Про деньги больше не спрашивал?

– Сказал только, чтоб никому не говорил. Но ты уже знаешь. Смотри, не трепаться. Что-то затевается, – повторил Михась. – Он еще позвонит.

– Откуда он знает твой номер?

– Сказал же – не знаю! Иди к Фатиме, проси пива в долг. Часы оставь в крайнем случае. Носки... Хотя у тебя такие носки...

– Честно говоря, у меня и часы не лучше.

– Но они хотя бы не воняют.

– Михась... Не надо так. Чуть помягче, ладно?

– Проехали, Алик. Неси пиво.

И Михась, и Алик, наверное, в чем-то главном все-таки были похожи, или скажем иначе – сходились. Они были почти ровесники, к тридцати дело шло, вроде как бы уже пора было и определиться в жизни, но что-то не задалось. Один в институт и не поступал, второй поступил, но бросил, вовремя поняв, что ни геодезия, ни картография нисколько его не интересуют и не привлекают. Мелькали иногда какие-то работенки, однажды даже как-то устроились проводниками на железную дорогу, но после нескольких рейсов Москва – Екатеринбург разочаровались, осознав, что эта работа не для каждого, это на любителя.

У обоих время от времени мелькали женщины, неплохие женщины, можно сказать, красивые, из продавцов, в основном официанток, одна занималась проведением праздников, шарики на гирляндах развешивала, одна даже Дедом Морозом была, у елки и познакомились. Но они не задерживались, без скандалов и выяснения отношений тихо исчезали, похоже, ко взаимному облегчению.

Оба жили в семьях, их жалели, поддерживали деньгами, дарили пиджаки, которые кому-то стали тесноваты, рубашки, которые выходили из моды, но не упускали случая напомнить, что так будет не всегда, что пора за ум браться...

Такое отношение их задевало, но изменить они ничего не могли, более того, с каждым годом даже возможности перемен как бы таяли, исчезали, и обоих частенько охватывало ощущение, что вокруг сужается какое-то невидимое кольцо из обстоятельств, неудач, безденежья...

Да! И годы!

В этом сжимающемся кольце годы тоже как бы принимали посильное участие.

Тяжело...

А думаете легко видеть проносящиеся мимо роскошные машины, провожать взглядом красавиц, понимающих тебя с полувзгляда, с полуслова! А витрины, которые ломятся от товаров, о существовании которых даже не подозревал всего несколько лет назад! А ночные клубы и рестораны с закусками и напитками, которых не то что не купишь, а и не увидишь днем! А девушки в этих ресторанах – таких тоже не увидишь днем, а если и увидишь – не подойдешь, не осмелишься.

И случилось неизбежное – юношеская смешливость исчезла, уступив место настороженности, нервности и, как бы это сказать... Недоброму брюзжанию. Слишком многое у обоих стало вызывать осуждающий, хрипловатый смешок, даже не смешок, выдох с таким вот смешком...

При этом жизнь шла безрадостная и однообразная. О чем говорить, если случайный звонок незнакомого человека так разволновал обоих, что, даже выйдя из забегаловки, они продолжали обсуждать это маленькое событие. А когда уже вечером снова зазвонил телефон и незнакомец, заговорив о деньгах, произнес короткое слово «будут», Михась, не совладав с собой, поехал к Алику – звонить не решился. Что-то остановило его, каким-то криминальным сквознячком как бы дунуло в лицо. Он даже не зашел к Алику домой – мобильником вызвал во двор и на дальней перекошенной скамейке сообщил новость.

– Слушай... Это... Он опять звонил.

– И что? О деньгах спрашивал?

– Спрашивал.

– А ты?

– Сказал, что нет денег.

– А он?

– Понимаешь... Тут что-то намечается, я же говорил тебе – что-то намечается, – Михась беспрерывно тер колени ладонями, словно пытаясь что-то стереть с них, от чего-то избавиться. – Он сказал одно слово... И отключился.

– Какое слово?! – заорал, потеряв терпение, Алик.

– Он сказал... «Будут деньги».

– Так, – полноватый Алик порывисто встал со скамейки, ушел в темноту, вернулся, сел, но тут же вскочил снова и наконец остановился перед сидящим Михасем. – Так, – повторил он. – И что ты думаешь по этому поводу? Может, кто-то шутки с нами шутит? Придурок какой-нибудь, а?

– Не похоже, – протянул Михась, зябко кутаясь в курточку. На улице было нехолодно, похоже, у него начался нервный озноб. – Да и голос незнакомый...

– Свой телефон он не оставил?

– Ха! – ответил Михась.

– У меня вопрос, – проговорил задумчиво Алик. – Какие деньги он называет деньгами?

– Вопрос, конечно, интересный, – тяжко вздохнул Михась. – Чует мое сердце – что-то рисковое у него на уме, иначе не стал бы таиться. Допустим, на даче поработать, забор соорудить, яму для туалета вырыть...

– Для таких работ есть Киевский вокзал – там полно мужиков с Украины околачивается. Мы с тобой не годимся для подобных затей. Единственное, что приходит в голову... Торговое что-то, может, наркотики, оружие, взрывчатка... Доставить, передать, отвезти, привезти... Так примерно.

– И что? Возьмемся?

– Прикинем степень риска... Говорю же – какие деньги он называет деньгами. А вообще-то... Почему бы и нет? Почему бы и нет, Михась? Не идти же грузчиками к азербайджанцам!

Шло время, медленно, но неуклонно двигалась по небу луна. Пока друзья сидели, обсуждая странные телефонные звонки, она пересекла расстояние между двумя соседними домами и теперь, выйдя из-за деревьев, смотрела прямо им в лицо, словно интересуясь их прикидками. Да, разговор неизбежно скатился к мечтам – хорошо бы съездить куда-нибудь, кое-что прикупить к осени, с красивой девушкой познакомиться... Неплохо бы, черт возьми, наконец, зажить по-человечески!

Алик ушел в темноту, словно скрываясь от пристального взгляда луны, а вернувшись, снова остановился перед Михасем.

– Слушай, – сказал он. – Ты это... Меня не кидай.

– А почему ты решил...

– Ничего я не решал. Решать будешь ты. Этот хмырь опять тебе будет звонить... Так и скажи, что нас, дескать, двое. И если он что-то там задумал, пусть имеет в виду это маленькое обстоятельство. Скажешь?

– Скажу, конечно... – неуверенно протянул Михась.

– И что тебя смущает?

– Меня давно уже ничто не смущает... Ты пойми, Алик, я ведь не знаю, чего он хочет...

– А чего бы ни хотел! Любое дело вдвоем делать лучше, чем одному. Мы с тобой через многое прошли и, сдается мне, через многое еще придется пройти.

– Пройдем, – кивнул Михась, и опять в его голосе была неуверенность.

– Может, дашь ему мой номер телефона?

– А на фиг?

– Тоже верно... Уж если он твой как-то раздобыл, то пусть на твой и выходит.

Друзья еще поговорили некоторое время, но разговор шел какой-то пустоватый – нечего было обсуждать. Никаких зацепок таинственный звонарь им не дал, кроме невнятного обещания денег. Да и обещанием-то его слова назвать было нельзя. Обронил словцо «деньги»... И все. А что имел в виду, да и имел ли что-нибудь или просто покуражился...

– Пойду я, – поднялся со скамейки Михась. – Поздно уже. Будут новости – позвоню.

– Ну, пока, – ответил Алик.

И оба, наспех пожав руки и ссутулившись, разошлись в разные стороны.

Николай Петрович Долгов проводил производственные совещания легко, даже как-то беззаботно, словно речь шла не о десятках тысяч долларов, не о покупке древесины, ткани и всевозможной атрибутики, а о покупке, допустим... Допустим, бутылки шампанского для застолья. Стеклянная перегородка отделяла кабинет от остального ангара, в котором визжали пилы, завывали дрели, матерились рабочие, но, как и владелец предприятия, матерились весело и опять же беззаботно.

Напротив Долгова сидел его заместитель, он же снабженец и реализатор продукции Валентин Евгеньевич Епихин – человек молодой, шустрый, цепкий и, самое главное, исполнительный. Бессловесным его назвать было нельзя, мнение свое имел, частенько его высказывал, но не настаивал, прекрасно понимая, что он не владелец фабрики, а только совладелец, ему принадлежала четвертушка – в точном соответствии с количеством внесенных денег. Третьей в кабинете была жена Долгова – женщина моложе мужа лет на пятнадцать, а по виду ей можно было дать еще меньше, по виду она только приближалась к тридцати, хотя на самом деле этот неприятный рубеж несколько лет назад перешагнула. Звали ее Екатерина Васильевна и числилась она бухгалтером. При Долгове заместитель с ней почти не разговаривал, но когда Николая Петровича поблизости не было, даже позволял себе шутки шутить, иногда рискованные шутки, на что Катя шало смеялась, показывая ровные белые зубки, и не слишком настойчиво грозила пальчиком – осторожней, Валентин Евгеньевич, я замужняя женщина, и не все, далеко не все шуточки можете произносить вслух.

– Ну, что, дорогие товарищи, – проговорил Долгов, – начнем?

– Поехали, – сказала Катя.

Епихин промолчал – его согласия не требовалось. Во всяком случае, он так считал. В общем-то, не слишком и ошибался.

Епихин встал, прошелся по кабинету, постоял за спиной Долгова, рассматривая его стол, бумаги, телефон, тут же лежал мобильник, готовый завизжать требовательно и истерично в любую секунду. Взгляд Епихина задержался на фотографии в рамке. Насмотревшись американских фильмов, наши новые бизнесмены переняли их привычку ставить на служебных столах фотографии жены, детей, самого себя в их обществе и, что обязательно, – все должны быть веселы, все должны и в будущее смотреть уверенно и радостно. И у Долгова на столе была такая фотография – с женой Катей и дочкой Светой. Кто-то снял их дома, на диване, изготовленном в этом вот ангаре, и каждый покупатель видел, как счастливы люди, купившие диван производства этой вот фирмы. И хозяин счастлив, и жена его улыбается, бесстрашно глядя в предстоящие годы, и дите вырастает сытым и румяным.

Такая вот фотография стояла у Долгова на столе. Великовата, правда, у американских деляг на столах стоят поменьше. Но это уж кому как нравится.

– Мое предложение звучит так... – продолжил Долгов. – Нам надо встык с этим ангаром построить еще один. Между ними будет вот эта стеночка с дверью и воротами. А там дальше новое производство.

– Табуреточное? – улыбнулась Катя.

– Совершенно верно. Табуреточное. Табуретки, столы, стулья и прочие кухонные причиндалы. И все только из сосны. Хорошо обработанная сосна. И еще одно – все эти вещи должны исполняться с разумным отказом от экономии материала.

– Это как? – не понял Епихин. – Экономия отменяется?

– Да, Валя, да. Экономия отменяется. В разумных пределах. Мы будем делать столы с утолщенной столешницей, с тяжеловатыми, но хорошо обработанными ножками... Я внятно выражаюсь?

– Тяжеловесную мебель решили изготовлять, Николай Петрович? – спросил Епихин. Хотел он того или нет, но вопрос прозвучал с издевкой, и Долгов это уловил. И в ответ только кивнул. Да, дескать, совершенно правильно, все так и есть, будем делать тяжеловесную мебель.

– Поясняю. Мы не будем делать изящные, точеные кухонные табуреточки, которыми завалены подмосковные магазины. Украшением нашей продукции будет хорошо обработанная сосновая поверхность. Она будет светиться на солнце, Валентин Евгеньевич, и радовать глаз не только покупателю, но и его детям, а то и внукам. Я бы, например, не отказался приобрести такой комплект кухонной мебели. А если не отказываюсь я, то не откажется и многомиллионная армия наших уважаемых потребителей.

– Вы у нас вроде лакмусовой бумажки, – усмехнулся Епихин.

– Я готов быть для вас даже туалетной бумажкой, но мы запустим эту мебель.

– Когда будет ангар, – уточнил Епихин.

– Да, когда будет ангар.

Разговор неожиданно, как бы на ровном месте, вдруг приобрел некоторую остроту. Никто не возражал Долгову, но сопротивление, невысказанное, внутреннее сопротивление он почувствовал, и привычная улыбка незаметно сползла с его лица. Теперь за столом сидел властный, упрямый руководитель.

– Есть эскизы? – невинно спросила Катя, и Долгов снова улыбнулся, благодарный за мимолетную поддержку.

– Есть прекрасные эскизы! – воскликнул он. – Я просто пошел на выставку под названием «Сосна» и набрал там проспектов – от табуреток до вешалок. Люди уже все придумали, нам остается только поблагодарить их за проделанную работу, – он вынул из ящика стола пачку глянцевитых проспектов с выставки. Все предметы, от табуреток и до вешалок, действительно выглядели прекрасно. Да, они были тяжеловатыми, но в этом была добротность, надежность, о которых люди давно забыли, привыкнув за свою жизнь к вещам, сделанным кое-как, вещам, которые, принеся из магазина, нужно было подгонять, соскабливать заусеницы, покрывать лаком, выравнивать ножки, склеивать...

– Эти вещи будут дорогими, – пробормотал Епихин, листая проспекты, причем листал он как-то нервно, не вглядываясь в фотографии, а как бы даже преодолевая свое раздражение.

– Да! – радостно воскликнул Долгов. – Они будут дорогими. Но оправданно дорогими! Покупатель это чувствует. Он сразу видит, когда его дурят, а когда предлагают нечто достойное.

– А сосна должна быть выдержанной, – продолжал Епихин.

– Да! – опять закричал Долгов. – Она должна быть сухой, без трещин, она должна быть достаточно толстой, никакие хлысты тут уже не пройдут!

– Да уж, – пробормотал Епихин.

– Тут тебе, Валя, придется подсуетиться!

– Подсуетимся.

– Что-то я не вижу восторга в твоих глазах? Что-то я не вижу радости безудержной? А?

– Будет радость, – заверил Епихин унылым голосом. – И восторг будет, и ликование.

– А для ликования у меня есть другой повод, – Долгов лег грудью на стол. – Докладываю – сегодня я заплатил за новый ангар. Завтра привезут. И через неделю установят.

– Ни фига себе! – присвистнул Епихин. – А фундамент, опоры, прочая дребедень?

– Вот на это и уйдет неделя. А сам ангар установят за день-два. У них это отлажено, специалисты подготовленные.

– Их тоже надо оплачивать?

– Установка за счет фирмы-продавца.

– Ну хоть маленькое послабление, – облегченно вздохнул Епихин. – И сколько стоит такой ангар?

– А! – Долгов беззаботно махнул рукой. – Спроси у бухгалтера, она лучше знает.

– А люди?

– Наконец-то я услышал дельный вопрос. – Подумал я о людях. Проблема решаема. Докладываю. Некоторые ребята из первого ангара перейдут во второй. В первом возникнет легкий напряг, но не надолго. У некоторых наших работников есть на примете друзья-приятели, обещали привести. Я заглянул на две-три мебельные фабрики, многие соблазнились нашими условиями.

– Нехорошо переманивать, Николай Петрович!

– Почему нехорошо? – простодушно удивился Долгов. – Что же здесь нехорошего? Я же им предложил большую зарплату, а не меньшую! Немчиновские – те просто все согласны к нам перейти. Чего им таскаться каждое утро на электричках, автобусах... Нет-нет, совесть меня не мучает.

– А вы ее?

– Хороший поворот! Настоящая проблема – станки. Но мыслишка есть. Не все сейчас мебельные фабрики работают. Не все. Мне удалось узнать адреса двух законсервированных. Вернее, адреса их владельцев. Поговорим. Авось и они соблазнятся.

– Денег хватит?

– Авось! – Долгов опять беззаботно махнул рукой. – Перебьемся, переморгаем, оботремся... Где наша не пропадала!

– А наши оптовики возьмут новую продукцию? – спросила Катя, рассматривая проспекты с выставки.

– Еще один хороший вопрос. Я поговорил со многими, показал картинки... Сомнения у них, конечно, есть, но попробовать никто не отказался.

– И ты уверен в успехе? – спросил Епихин.

– Валя! Ровно на сто процентов. И не надо нам тряпок, скоб, пружин и прочего дерьма. Только хорошие станки и дерево. Все. Ну и, конечно, клей, лак. Если дело пойдет, мы оба ангара переведем на сосну. Монополистами, блин, станем! – Долгов расхохотался.

Глядя на него, невольно улыбнулись и Епихин с Катей.

Совещание закончилось.

Казалось бы, все хорошо, все мило и достойно. Но Епихин возвращался домой с саднящим чувством. Да, прибавилось работы, но это его работа, они с Долговым договорились, что снабжение и реализация будут на нем, а вся производственная текучка – на Долгове. Здесь все правильно. Но он не мог не видеть, не мог не понимать, что он здесь только снабженец. Все решения принимаются без него, с ним не то что не советуются, его попросту не ставят в известность, и только когда все решено и даже деньги заплачены, ему сообщают то, что находят нужным. И для того лишь, чтобы нагрузить новыми заботами и хлопотами.

– Ну, ничего, разберемся, во всем разберемся и со всеми разберемся, – бормотал он, глядя в мутное стекло электрички. – Разберемся, дорогие товарищи, разберемся, уважаемые господа... И недолго ждать осталось.

Задевало Епихина и то, как к нему относились рабочие – они попросту его в упор не видели. По любому вопросу обращались или к Долгову, или, в крайнем случае, к бухгалтеру, прекрасно понимая, что Катя не просто бухгалтер, а еще и жена Долгова.

А Епихин...

Ну что Епихин, о чем с ним говорить-то?

Не о чем с ним говорить.

Как-то Епихин, не сдержавшись, все это высказал Долгову, чем поверг того в изумление.

– Валя! – воскликнул он. – Не понимаю! Мы же договорились, что производство на мне. Тебе хочется ковыряться во всех этих проблемах? Я же не лезу к твоим снабженцам, оптовикам, торгашам! Ты возишься с ними и возись. Согласен? Ну, скажи, что согласен!

– Так-то оно так, да вот только...

– Не пудри себе мозги! И не бери в голову! Если рабочие сунутся к тебе со своими болячками – ты первый взвоешь! Попросту взвоешь. Собирайся лучше в Польшу – у них ткани приличные и цена божеская! У нас скоро диваны обивать нечем будет. Я дам тебе адреса, пошатайся там, только осторожней, публика вороватая... Помнишь, у нас как-то была ткань с высоким ворсом да еще и в полосочку... Те диваны за две недели ушли! Вот такую ткань ты должен найти кровь из носу. Заметано?

– Когда?

– В понедельник. Там и загрузись, на машине вернешься, чтоб по дороге ничего не случилось.

– А что может случиться?

– Когда имеешь дело с поляками... Все, что угодно, может случиться. Утруска, усушка, может оказаться, что привезешь совсем не тот материал, который отобрал, оплатил и сам загрузил. Заметано?

– Так пломбы же, – попробовал возразить Епихин.

– Валя! – расхохотался Долгов, как всегда, неожиданно и некстати. – Пломбу ставят люди. Люди их и снимают. Люди ставят новые пломбы, еще краше прежних! Я так понимаю – если наши на луну слетали, то и пломбы сообразят, как потревожить. Заметано?

– Деньги.

– Сегодня нету, но я Кате уже дал команду. Дня через два-три получишь. А пока вертись на собственных накоплениях.

– Там тех накоплений...

– Не ворчи, Валя. Через три дня восполнишь свой тайничок, сундучок, чулок или где ты их прячешь!

Такой вот разговор состоялся у Епихина с начальством и, как всегда, оставил чувство тягостное и даже с ноткой оскорбленности. Это надо признать – Епихин частенько чувствовал себя оскорбленным и далеко не всегда для этого был повод. Он мог обидеться на машину, которая обрызгала его водой из лужи, на кошку, которая некстати дорогу перебежала, обижался он и на красивую девушку Жанну, хотя ей свои обиды не высказывал, в себе носил, пока они не рассасывались, как может рассосаться доброкачественная опухоль.

Все было, как обычно, – Фатима смуглой своей дагестанской улыбкой блистала за стойкой бара, к вечеру постепенно подходили постоянные посетители, рассаживались за любимые свои столики, издалека показывая Фатиме, чего они хотят и сколько – кому большой бокал, кому маленький, а кто-то решается на стопку водки. Жесты знакомы, всем понятны. Многие здороваются, хотя нигде, кроме этой забегаловки в полуподвале у Белорусского вокзала, не встречаются.

Пришел Епихин.

Еще от входа помахал Фатиме рукой, показал растопыренной ладонью, что бокал ему нужен один, большой, а пиво, как обычно, – «Невское светлое». Фатима кивнула, жестом спросила, нужны ли фисташки, Епихин развел руки в стороны, мол, а как же иначе, что же это за пиво без фисташек. Фатима показала баночку – дескать, фисташки будут получше, порция побольше и, конечно, подороже. Епихин в ответ кивнул – конечно, давай, где наша не пропадала. И сел за свой давно уже облюбованный столик в углу.

Это был тот самый день, когда к Фатиме зашли те самые двое парней, которых уже больше недели пытался увидеть Епихин.

Пришли.

На этот раз и Михась, и его толстоватый приятель Алик были молчаливее, как бы присмиревшие – не то чего-то ожидали, не то что-то у них случилось. Не кричали по мобильнику, не шумели, приветствуя Фатиму. Пришли, сели, уставились в стол, и оторвался Алик от стола только на секунду, чтобы показать Фатиме два растопыренных пальца, дескать, два бокала и больше ничего. У обоих были сумки, они повесили их на спинки своих стульев.

Нынче в Москве редко увидишь человека, у которого не было бы при себе сумки, портфеля, саквояжа, а то и просто целлофанового пакета с портретами или Божественной Аллы или Филиппа Великолепного. И у этих двоих тоже были сумки, черные, мешкообразные, с «молниями», защелками, замочками и прочими железками, которые должны были каждому знающему человеку на расстоянии подсказать, что хозяин этой сумки – не хухры-мухры, с ним надо поосторожней, с ним надо ухо востро.

Подходили все новые посетители, Епихину пришлось сдвинуться со своим стулом, к нему подсели уже знакомые девицы в обтянутых джинсах, поздоровались со значением, как бы присматриваясь к нему, как бы примериваясь, он откликнулся – подвинул к ним пепельницу и уже этим дал понять, что их увидел разговор возможен, и кто знает, кто знает, чем этот разговор закончится.

Но все это была мишура, все это была игра, может быть, даже талантливая – это когда игры никто не замечает. Смысл и суть передвижений Епихина были в другом, ему нужно было как можно ближе поставить свой стул к сумке Михася, которая теперь болталась совсем рядом, ему достаточно было опустить руку вдоль стула, и он касался этой самой сумки с «молниями», замочками и защелками.

А дальше пошел его непроизносимый разговор со Следователем, разговор, который возникал все чаще – каждый раз, когда Епихин совершал нечто необычное. Да, свои действия он называл просто необычными, не более того.

И уж никак не криминальными, упаси боже!

– Скажите, Валентин Евгеньевич, а почему вам понадобилось именно в тот день прийти в пивной бар, или, как вы его называете, в эту забегаловку? Что вы там делали?

– Пиво пил.

– Один?

– Да... Правда, потом ко мне подсели две девушки...

– А почему они подсели к вам?

– Больше не было свободных мест. А может быть, я им понравился. Или они мне.

– Вы с ними знакомы?

– Ну, как знакомы... Иногда сталкиваюсь с ними в этом баре, но назвать это знакомством... Не знаю.

– Но вы так удобно расположились, что как раз за вашей спиной оказались эти два парня...

– Не знаю, кто у меня оказался за спиной, но я пришел едва ли не первым, бар еще был пуст. Почти все посетители пришли позже и садились где кому нравилось.

– Вы разговаривали с этими ребятами?

– Я разговаривал с теми, кто был передо мной, а не с теми, кто за спиной.

– Кто это может подтвердить?

– Девушки и подтвердят.

– Они вас запомнили?

– Вполне возможно. Мы там иногда встречаемся. Потом я дал им прикурить, у них не оказалось зажигалки. Я не поверил, что у них нет зажигалки, просто способ переброситься несколькими словами. Эти девушки вообще не прочь познакомиться... С хорошим человеком.

– Я уже вызывал их сюда, они подтвердили ваши слова, – разочарованно проговорил Следователь. – А кто уходил из бара последним?

– Не знаю. Я ушел едва ли не первым. Все еще оставались. На улице шел дождь, и никто не торопился уходить...

Такой вот разговор пронесся в одну секунду в мыслях Епихина, пока он, щелкнув зажигалкой, позволил девушкам прикурить от его огонька.

«Молния» на одном из кармашков сумки Михася была расстегнута – это Епихин заметил сразу и сразу понял, что ему нужно делать. Три стодолларовые бумажки у него были приготовлены заранее, и он, не прекращая милой беседы с девушками, безжалостно втиснутыми в маловатые джинсы, опустил руку вдоль тела, как бы расслабившись, как бы в легком потрясении от их очарования, чуть отклонил правую руку и, опустив совсем небольшой пакетик в открытый кармашек сумки, задернул «молнию». И снова поставил локти на стол, уставился в глаза красавицам с улыбкой чуть усталой, даже печаль можно было разглядеть в его улыбке, печаль осознания нескладной своей судьбы – не может он, не имеет права уделить девушкам больше внимания, жестокие обстоятельства вынуждают его покинуть это прекрасное заведение. Кто знает, может быть, они снова увидятся, и тогда всем им повезет чуть больше в этой жизни, столь бестолковой и непредсказуемой.

Такая примерно улыбка была на лице у Епихина, когда он, выпив последний глоток пива, поднялся, протиснулся к стойке бара, расплатился с Фатимой, произнес какие-то слова, которые обычно забываются тут же, если, конечно, человек еще их и услышит, подмигнул двумя глазами сразу и вышел в шум и грохот Ленинградского проспекта, в суету и толчею – нервную и бесконечную.

Неожиданно возник Следователь. Как бы из ничего, просто возник, догнал Епихина, пристроился рядом и улыбчиво заглянул в глаза.

– Скажите, Валентин Евгеньевич, а чем объяснить, что все звонки, которые получал на свой мобильник Михась, шли из автоматов, расположенных рядом с вашим домом?

– Видимо, кто-то звонил ему из этого района, – Епихин раздраженно передернул плечами.

– Но это были не вы?

– Совершенно верно. Это был не я.

– Свежо предание, да верится с трудом, – улыбнулся Следователь.

– Отвали, – сказал Епихин жестковато.

И через неделю, вернувшись из Польши и доставив десяток рулонов ткани с высоким ворсом да к тому же еще и в полосочку, он позвонил Михасю из автомата у входа в метро «Таганская».

– Михась? – спросил Епихин, стараясь говорить голосом грубым, нагловатым, нетерпеливым.

– Ну... Михась. И что?

– Меня помнишь?

– Помню.

– Деньги появились?

– Так это ты подсунул?

– Мои люди.

– Как же они изловчились?

– Их дело.

– Или все-таки ты? – усмехнулся Михась.

– Меня две недели в Москве не было.

– Канары? Кипр? Майами?

– Германия.

– И что мне с этими деньгами?

– На пиво.

– Нас двое...

– Ты Алика имеешь в виду? Я знаю. Значит, вам обоим на пиво. Хватило?

– Немного осталось.

– Можете не экономить. Деньги будут.

– А что вы называете деньгами?

– Наконец-то я слышу дельный вопрос. Деньги начинаются с тысячи. Долларов, естественно.

– Или с десятков тысяч? – обнаглел Михась.

– Или с десятки, – поправил Епихин. – Не возражаю. Но придется поработать.

– Лопатой? Головой? Ногами?

– Руками.

– Долго?

– Как пойдет. Можете и за час управиться.

– И по десять тысяч?

– Договорились, – сказал Епихин и повесил трубку.

Откуда-то мы знаем, что недоговоренность всегда полезна, – это всегда хорошо – закончить разговор чуть раньше, чем ожидает собеседник. Такой прием дает возможность маневра, возможность переиначить свои уже произнесенные слова, истолковать их так, как потребуют обстоятельства. Откуда-то мы знаем гораздо больше, чем нам кажется, какие-то истины, знания, сведения живут в нас невостребованными, вроде как бы и ненужными, но наступает момент, наступает в жизни нечто чреватое, а то и попросту угрожающее, и все, что в нас таится, вдруг проявляется легко и просто, будто мы всегда владели и частенько этими своими тайными знаниями пользовались.

А ни фига!

Никогда мы ими не пользовались по той простой причине, что в них не было надобности.

И произносим ведь слова, иногда довольно удачные, уместные, более того – единственно правильные. Откуда они? Что или кто-то сидит в нас, подсказывая, выручая в момент рисковый и отчаянный?

Епихин повесил трубку, в доли секунды осознав вдруг, что именно сейчас и ни мгновением позже разговор надо оборвать. Пусть эти придурки, любители выпить на дармовщинку, пусть шепчутся за кружкой пива, уперевшись друг в друга потными лбами и шепча жаркие слова. Десять тысяч долларов на брата за час работы кого угодно расшевелят и вызволят из нутра мысли корыстливые и нетерпеливые.

По привычке Епихин хотел было вызвать из небытия, пока еще из небытия, Следователя и поговорить с ним жестко и неуязвимо, но тот не появился, не пожелал задать дурацкие свои вопросы. Значит, все было сделано правильно, значит, он и в самом деле пока неуязвим.

– Ну что ж, пусть так, – удовлетворенно подумал Епихин и сбежал по эскалатору вниз – ему надо было на Краснопресненскую, домой, к Жанне.

Жанна была красивая женщина, молодая, таких даже называют юными. Как сказал поэт – юные жены, любившие нас. Но не бывает бриллиантов без огрехов, ничего в мире не бывает без недостатков или же без того, что мы считаем недостатком.

Всегда есть, к чему придраться.

При желании.

Было и у Жанны темное пятнышко, нечто вроде родинки, впрочем, родинки многих только красят, многие сознательно рисуют их на своих милых щечках, на своих пухленьких губках. У знаменитой красавицы Синди Кроуфорд родинка на верхней губе застрахована на миллион долларов – вдруг какой-нибудь придурок в порыве страсти возьмет да и откусит! Дорого ему обойдется этот порыв. А ведь были времена, когда Синди предлагали эту родинку удалить – чтоб, значит, она еще красивше стала!

Вот дураки-то, прости их, господи!

Устояла красавица, сохранила родинку!

И вот, пожалуйста – мировая слава!

Многие девицы рванули было вослед, начали себе на верхних губках карандашами пририсовывать такие вот завлекалочки, но это уже был, сами понимаете, чистой воды плагиат.

Жанна в этом не нуждалась, ее родинка была в другом – из криминального мира пришла она в эту жизнь. Были в ее прошлом времена, куда более отчаянные, можно сказать, дерзкие, с ночными набегами, с побегами сами знаете откуда, с друзьями, которых вообще ничто не могло остановить.

Прошли эти времена, остепенилась Жанна. Но должен сказать совершенно откровенно, никто, прошедший такую вот школу в юности, не остепенится до конца, до смерти такой человек не забудет времена, когда все стояло на кону – жизнь, смерть, любовь, свобода, кровь...

А ведь было, было, было...

И хотя последние годы хорошо себя вела Жанна, стараясь не огорчать Епихина даже воспоминаниями, но в глазах ее, в потрясающих, между прочим, глазах, что-то осталось от прежней жизни – вызов, шалость, готовность оторваться в эту вот секунду и до конца.

До конца, ребята, до конца.

А это никогда не уйдет, не растворится в заботах кухонных, постельных или еще там каких-то.

Простите, но это – как первая любовь.

Да, любил Епихин Жанну, но в то же время чувствовалось в их отношениях... Как бы это сказать поточнее... Не то чтобы он опасался ее, но остерегался.

Да, это будет правильно, остерегался.

Понимал – не любые слова ему позволены, не любой его поступок Жанна стерпит или простит. Да, встречала она его улыбкой радостной, искренней, но была в этой ее улыбке и усмешка, чуть оценивающая, чуть снисходительная. Она как бы говорила: «Ну-ну, дорогой, ну-ну...» Она знала ему цену, и цена эта была не слишком высокой, не слишком. Это Епихина ничуть не раздражало, не обижало, это ему даже нравилось. Он был неглуп и понимал – Жанна маленько посильнее его.

Как-то их встретили отчаянные ребята, уже около полуночи. Дальше могло произойти все, что угодно, без исключений – все, что, угодно, тем более что Епихин, хорошо подвыпив, вел себя неосторожно, или, лучше сказать, непочтительно по отношению к этим ребятам. Жанна в одну секунду поняла, кто у них вожак, отвела его в сторону и что-то прошептала на ухо. И все они, пять человек, мгновенно растворились в ночной темноте, если уж выразиться красиво!

– Что ты ему сказала? – спросил Епихин, вмиг протрезвевший, когда оказался в кольце этих ребят.

– Да так, – усмехнулась Жанна. – Ворон ворону может глаз выклевать, но не должен этого делать. Если он настоящий ворон.

– А эти были настоящие?

– Им хотелось выглядеть настоящими.

– А ты настоящая?

– А как думаешь?

– Думаю – да.

– Епихин, ты очень умный, – серьезно сказала Жанна.

Такая вот Жанна.

И Епихин прекрасно знал, с какой просьбой к ней можно обратиться, с какими словами и в какой момент. А то, что к Жанне придется обратиться, он знал давно, и во всей его затее Жанне отводилось место едва ли не самое важное.

– Значит, так, – сказал он, убрав звук телевизора, где вовсю бесновались смехачи, исполняя свои рулады с ужимками совершенно нечеловеческими. – Есть разговор...

– Валяй, – сказала Жанна.

– Мне почему-то кажется, что ты можешь...

– Конечно, могу.

– Видишь ли...

– Валя! – весело сказала Жанна. – Кончай размазывать манную кашу по белой скатерти.

– Пистолет нужен, – сказал Епихин, как в прорубь нырнул.

– Стрелять будешь?

– Не мне пистолет.

– А стрелять будешь?

– Нет.

– А почему к тебе обратились?

– Не знаю.

– Врешь. Знаешь.

– С тобой трудно разговаривать...

– Нет, Валя... Со мной легко разговаривать. Темнить со мной трудно. Не темни.

– Это все, что я могу сказать.

– На халяву?

– Нет. Человек отдаст любые разумные деньги.

– С патронами?

– Да.

– Много?

– Обойма.

– Не много?

– В самый раз, – ответил Епихин.

– Ты что-то задумал?

– Меня попросили добрые люди – я обещал... Если получится. А нет, так нет.

– Добрые люди пушками не пользуются, добрые люди жалобы пишут.

– Жалобы пишут глупые и трусливые.

– Какой ты стал, – усмехнулась Жанна.

– С кем поведешься, с тем и наберешься.

– Ладно, Епихин, спрошу у ребят... Но эти игрушки подорожали. Спрос растет.

– Я знаю.

– Хочешь совет?

– Хочу.

– Не лез бы ты в это дело.

– А я и не лезу.

– Лезешь, Епихин. Это видно. Мне это видно, – уточнила Жанна. – Пока есть деньги на хлеб, молоко и водку, можно не суетиться.

– Иногда на Канары хочется.

– И на Канары у тебя есть.

– Жанна... Послушай... Сам я никуда не полезу. И нигде не засвечусь. Это я обещаю.

– Смотри, Валя, – Жанна загасила сигарету в пепельнице, некоторое время смотрела на Епихина испытующе, отодвинула пепельницу. – Я предупредила. Мне бы не хотелось с тобой расставаться.

– Да и я не собираюсь.

– Когда пушка в руках, она обязательно выстрелит. И никогда не догадаешься, в какую сторону. Я говорю это не потому, что мне так кажется, я говорю это, потому что знаю. Я знаю, Валя. Эти ребята, которые обратились к тебе со столь деликатной просьбой... Если они ищут пушку, значит, у них ее нет.

– Мысль разумная! – рассмеялся Епихин, присаживаясь к Жанне на диван.

– Она разумнее, чем может показаться. Если у них нет пушки, а она им нужна и они обращаются за помощью к человеку, который занимается мебельным производством... Они лохи, Епихин. Они полные лохи. Или же... Или ты темнишь и пудришь мне мозги.

– Ты так легко просчитываешь совершенно незнакомых людей? Поделись, как тебе это удается?

– Да что тут просчитывать, господи! – Жанна поднялась с дивана и, сунув ноги в шлепанцы, направилась на кухню. – Пошли перекусим... Ты вроде чего-то принес... Может, и по глоточку пропустим... За успех твоего безнадежного предприятия, – она похлопала Епихина по плечу.

– Авось обойдется, – сказал он. – Где наша не пропадала! Кто не рискует, тот не пьет шампанское!

– Чего я терпеть не могу, так это шампанское! Не знаю более дурацкого напитка! Может быть, где-то, в каких-то там странах, в каких-то там бутылках оно более съедобное... Но здесь...

– А что ты хочешь выпить здесь?

– Хорошей водки.

– И побольше? – уточнил Епихин.

– Как пойдет, Епихин, как пойдет. По-разному бывает. Иногда запах отбивает всякую охоту, а иногда оторваться невозможно... Сегодня, кажется, второй вариант.

– Нет проблем! – азартно воскликнул Епихин, вынимая из холодильника початую бутылку «Абсолюта». – Сойдет?

– Слюбится – стерпится, – Жанна исподлобья, в упор посмотрела в его глаза. – Мои ребята не засветятся. Главное, чтоб твои не оплошали. Эти самые лохи... Сколько им, по тридцать?

– Ну ты даешь! – восхищенно воскликнул Епихин.

– Поздновато понадобилась им пушка, – Жанна повертела в воздухе узкой ладошкой. – Маленько бы пораньше.

– Поздновато? – удивился Епихин. – А так бывает? По-моему, пистолет всегда кстати. Как и деньги.

– Ошибаешься. И деньги могут быть преждевременными, и пушка частенько попадает в руки позже, чем человек может ею воспользоваться.

– Не уверен.

– Замнем для ясности. По-моему, это такая тема, что без бутылки нам не разобраться, – Жанна свинтила серебристую пробку с тяжелой, какой-то аптечной бутылки, понюхала, помолчала, склонив голову набок, словно не решаясь вынести приговор.

– Ну, что?

– Годится, – Жанна разлила водку в большие стаканы с тяжелыми донышками. На закуску были телячья колбаса, кусок какого-то балыка, виноградная гроздь.

– Будем живы, Епихин! – сказала Жанна. – Удачи тебе! – В этот вечер она называла его по фамилии.

– И тебе удачи, – сказал Епихин, не уловив в ее словах ничего предостерегающего, ничего настораживающего.

То ли разговор у них получился каким-то нервным, то ли водка оказалась слишком хороша, а может, просто разговор о пистолете заставил что-то заскулить в душе, словно в предчувствии событий опасных и непредсказуемых...

Как бы там ни было, они хорошо выпили в этот вечер, закончили литровую бутылку, нечаянно коснулись друг дружки ладошками и как-то сразу одновременно поняли – что-то будет у них этой ночью, что-то обязательно должно произойти. Куда деваться, разговоры о деньгах и пистолетах, о рисковых делах и отчаянных решениях обостряют чувства, будто сдирают ржавчину со старого ножа, который еще на многое сгодится.

На следующий вечер Жанна вернулась поздновато. На улицах горели фонари, накрапывал мелкий дождь, на экране телевизора бесновались юные певцы и певицы – в их потом усердии чувствовалось желание больших денег. Нет, они не стремились выплеснуть переполнявшие их чувства, и не жажда творчества заставляли их раскорячиваться и принимать позы, которые были бы уместны разве что в общественных туалетах рядом с придорожными забегаловками. Если вы, конечно, знаете, что это такое. Мальчики и девочки, наслушавшись о доходах звезд, устремились следом, и по лицам было видно – ничто их не остановит. Будут у них дома в Майами, замки в подмосковных лесах и яхты на Лигурийском побережье, будут! Глядя в их пылающие взоры, было ясно – ни яхтам, ни домам никуда от них не деться.

Услышав хлопок двери в коридоре, Епихин выключил телевизор. Сатанинские вопли стихли и в квартире наступила тишина. И в этой тишине было слышно, как Жанна босиком прошла в комнату и упала на диван рядом с Епихиным.

– Ждешь? Томишься? – спросила она, щелкнув зажигалкой и прикурив длинную тонкую сигаретку.

– Я смотрю, ты неплохо провела вечерок?

– Ты имеешь в виду хмель в моих глазах?

– И в словах тоже.

– Да, пришлось выпить с ребятами. Ты ведь меня не осуждаешь? Не коришь?

– Упаси боже!

– Деликатность твоего поручения требовала особого подхода. Я должна была выглядеть своей.

– Что пили?

– «Русский стандарт». Хуже «Абсолюта», гораздо хуже.

– Это звучит как комплимент.

– А это и есть комплимент.

Оба говорили слова необязательные, как бы ни о чем, словно опасаясь произнести главное, ради чего Жанна уходила чуть ли не на весь день, ради чего с кем-то пила водку «Русский стандарт», вынуждая Епихина терзаться и маяться в неизвестности.

– Значит, ребят своих нашла? – не выдержал наконец Епихин.

– А чего их искать, они всегда на месте.

– В полном составе?

– Ты хочешь спросить – не посадили ли кого? Посадили. Но не всех. И не лучших.

– Надолго?

– Да так, по мелочевке. На пустяках прокалываются ребята.

– На большие дела не идут?

– Отходились, – Жанна встала, вышла в коридор походкой легкой и стремительной, вернулась с сумкой на длинном ремне и, размахнувшись, бросила ее в сторону дивана. – Лови, Епихин!

В последний момент Епихин сумел на лету поймать сумку и вздрогнул от счастья – сумка была тяжелой, узнаваемо тяжелой – он уже знал, что там, и не торопился открывать. Его охватило такое чувство, что пока сумка закрыта, пока он не видит, что в ней, то и упрекать, а тем более обвинять его не в чем. Но стоит открыть сумку, щелкнуть замочком и откинуть верхнюю ее часть, как сразу же он станет уязвимым, и с этого самого момента ему придется опасаться, прятаться и скрывать свои затеи. Он положил сумку на колени и, подняв голову, посмотрел на Жанну.

– Это оно, – сказала она.

– Значит, удалось, – почти обреченно сказал Епихин.

– Ты, Валя, связался со страшным человеком – мне все удается, за что бы я ни взялась.

– Значит, удалось, – повторил Епихин упавшим голосом. Казалось, он надеялся, что все сорвется, и он с легкой душой откажется от безумной своей затеи. Так, наверное, бывает с парашютистом перед первым прыжком – он все ждет, что погода окажется нелетной, что парашютов на всех не хватит, что летчик заболеет и прыжки отменят... Но нет, нет, ребята, – и погода хорошая, и парашютов хватает, и летчик как никогда весел и беззаботен...

И приходится прыгать.

– Значит, удалось, – уже почти неслышно, про себя пробормотал Епихин, чувствуя на коленях тяжесть пистолета в сумке. – Сколько запросили? – задал он самый невинный вопрос из всех, которые подвернулись.

– Две тысячи.

– Долларов?

– Тугриков!

– Вроде многовато.

– Небольшой перебор, конечно, есть, – согласилась Жанна. – Но, понимаешь, Валя, брать подобные вещи у друзей всегда обходится дороже. Это закон. Знакомый врач вырежет аппендицит, и ты заплатишь в два-три раза больше. И еще будешь чувствовать себя в долгу. Человеческий фактор, Валя. Смирись. Тем более что платить-то не тебе, ведь ты не для себя берешь? – Жанна пристально посмотрела в глаза Епихину, но взгляды их не встретились – Епихин неотрывно смотрел на сумку, лежащую у него на коленях.

– И патроны есть?

– Не просто патроны – родные патроны. Это не какие-то самоделки. Твой заказчик будет доволен, да?

– Наверное, я в этом не силен.

– А пользоваться умеешь?

– А на фиг мне уметь? Я не собираюсь им пользоваться!

– Ну-ну! – неопределенно протянула Жанна. – А то мои ребята могут показать, научить, дать добрый совет... А?

– Все в порядке, Жанна, все хорошо, все нормально... Если мне понадобится их добрый совет, я обязательно тебе скажу об этом, ладно?

– Заметано. А что ж ты не полюбуешься на игрушку? Может, я тебе гирю из магазина принесла?

– Чуть попозже, – Епихин вдруг почувствовал страшную усталость, плечи налились тяжестью, и он понял, что не сможет вот так легко, порывисто подняться, чтобы пройти на кухню, в коридор.

– Заводская смазка, – подзадорила его Жанна.

– То есть эта штучка нигде не засветилась?

– Обижаешь, начальник, – Жанна улыбалась откровенно и снисходительно. – Это тоже входит в цену. Так что две тысячи, как видишь, не такая уж и заоблачная цена. Ты уверен, что не хочешь оставить его себе?

– Подумаю, – нашел в себе силы улыбнуться Епихин.

Разговаривая, они старательно избегали слово «пистолет», словно одним этим как-то охраняли себя от той заразы, которая распространялась от него по всей квартире. Похоже, что у обоих было ощущение, что неназванный предмет в сумке был как бы чем-то другим, не столь суровым, безжалостным, опасным, каким он являлся на самом деле. Так часто выпивохи, собираясь купить бутылку водки, избегают называть ее «водкой», у них для этого находится десятки словечек, которые вроде бы и означают то, что нужно, но сама водка остается неназванной. «Может, сообразим? – говорит один. – Как подорожала, стерва! – подхватывает другой. – А хватит одной? Может, лучше три маленьких?» – Иностранец, даже прилично знающий русский язык, не догадается, о чем идет речь. Сказать продавцу «дайте бутылку водки» кажется грубым, даже безнравственным.

Епихин за весь вечер так и не решился назвать пистолет «пистолетом». Игрушка, штучка, забава – все слова были простые и невинные, не имеющие ничего общего с истинной сутью этой зловещей штуковины.

– А знаешь, я все-таки засветился, – неожиданно сказал Епихин. – Для кого бы я ее ни брал, кому бы я ее ни отдавал, но засветился. Это плохо.

– Интересно, – жестковато сказала Жанна. – Оказывается, не я засветилась, а ты... Я, выходит, не в счет?

– Твои ребята ведь понимают, что ты берешь эту штучку не для себя. Значит, для меня.

– А ты кто? – без улыбки спросила Жанна.

– Не понял?

– Вопрос у меня такой возник... Ты кто? Могу ответить вместо тебя... Ты – никто. И звать тебя никак. Понял?

– Нет. Не понял.

– О том, что я живу с тобой... Как бы наша жизнь ни называлась... Мои ребята не знают. Тебя для них попросту нет. Ты для них не существуешь. Где я живу, с кем, на каких условиях... Это их не касается. Да, мы с ними знакомы, да, у нас были общие дела, да, мы уцелели, хотя уцелели не все... А ты-то здесь при чем, Валентин Евгеньевич?

Епихин почувствовал уязвленность. Хотя Жанна его успокоила, она заверила, что ее добрые знакомые ничего не знают о нем, но ее вопросы, ответы зародили в нем обиду. Он поерзал в кресле, сумку с пистолетом снял с колен и положил на пол.

– Как-то ты сурово со мной...

– Ты спросил – я ответила. Ты забеспокоился – я успокоила. Никто в мире, кроме меня, не знает, что ты интересуешься огнестрельным оружием. Но поскольку я принесла пушку в дом, мне нет смысла тебя сдавать. Я в чем-то ошибаюсь?

– Да нет... Просто тон слегка задел.

– Хорошо. Давай объяснимся. Ты заподозрил меня в том, что я тебя сдала. Неважно как – по глупости, неосторожности, по злому умыслу или еще как-то... Неважно. Я заверила тебя, что не сдавала. А если кто и засветился, то я. Я, а не ты. Можешь свои игры продолжать и дальше.

– Игры? Я играю? – возмутился Епихин.

– Мне так кажется.

– Почему тебе так кажется?!

– Легкие нестыковки, – Жанна развеяла перед лицом сигаретный дым. – Легкие нестыковки, Валя.

– Какие?

– Почему тебя так задела цена этого изделия? Ведь деньги-то не твои, их тебе вернут твои заказчики.

– Меня не задела цена... Я просто удивился цене, независимо от того, чьи это будут деньги.

– Почему ты не взглянул на пистолет? Ты до сих пор не решаешься открыть сумку. Ты слишком серьезно к нему относишься. К чужой вещи, к вещи, предназначенной для чужих людей, относятся проще. Ну и так далее. Ладно, хватит об этом... Подобьем бабки. Ты чист. Тебе некого опасаться, кроме меня. А я завязла. Я не имею права тебя сдавать. Даже ради собственного спасения. Ты это понимаешь?

– Вполне.

– Вопрос исчерпан?

– Да. Только хочу тебе напомнить... Я из этого пистолета стрелять не собираюсь.

– Очень хорошо. Меня это устраивает. Мы же договорились – вопрос исчерпан. Забыли. Деньги мне понадобятся завтра.

– Я тебе дам их сегодня.

– Тогда наливай. Я не привыкла к таким разговорам. Хочется выпить. Да и тебе, наверное, тоже. По-моему, у нас что-то осталось, – Жанна поднялась и прошла на кухню.

Тяжело осев в кресле, Епихин слышал хлопок холодильника, стук бутылки о стол, звон стаканов. Потом подали голос тарелки – на пластмассовую поверхность стола они падали, будто спрыгивая с какой-то высоты. Пискнули вилки, звякнул нож, раздался зовущий хлопок пробки и наступила тишина.

Епихин понял, что пора идти.

С трудом поднявшись из кресла, он медленно, будто опасаясь каждого своего шага, двинулся в сторону кухни. На сумку, лежащую у кресла, он так и не взглянул, опасаясь самого ее вида – черная, тяжелая, с обессиленно откинувшимся в сторону длинным ремнем.

В этой сумке затаилось его будущее.

И он не был уверен, что это счастливое будущее.

Михась и Алик даже не заметили, как сильно изменилась их жизнь, как изменились они сами. Казалось бы, ничего столь уж значительного не произошло – несколько странных телефонных звонков в подброшенные три сотни долларов, которые они спустили быстро и охотно. Да, было еще обещание больших денег, десять тысяч долларов на брата при том, что у них не всегда находилось, на что купить по кружке пива...

Это большие деньги.

И нате вам – как бы переродились ребята. Стали строже, молчаливее, уже не орали на всю забегаловку, не приветствовали шумно и радостно Фатиму, когда та подносила им «Невское светлое», разговаривать стали вполголоса, будто скрывали нечто важное, что наполняло их жизнь.

А ведь наполнило – ожиданием и неопределенностью.

И Михась, и Алик словно чувствовали на себе внимание какой-то высшей силы, о которой они ничего не знали, только чувствовали, что такая сила есть, и она проявляет к ним интерес.

В пивнушку к Фатиме заходили молча, протискивались между тяжелыми стульями в самый угол, усаживались спиной к остальному залу и тут же начинали шептаться, стараясь не привлекать к себе внимания. Каждый раз, когда в кармане Михася раздавался телефонный звонок с вибросигналом, Михась вздрагивал, спешно, путаясь в складках подкладки пиджака, лез в карман, нажимал кнопку, боясь опоздать, боясь и в то же время желая, чтобы опять откликнулись те силы, о которых они ничего не знали, но хотели, хотели вступить с ними в сговор.

– Слушай, – сказал однажды Алик свистящим шепотом, отгородившись спиной от посетителей. – Тут у меня мыслишка мелькнула... Все не так просто, как может показаться.

– Ну? – насторожился Михась.

– Мы же его не знаем, а он нас знает. Может быть, даже в этом зале сидит и пивко попивает, на нас поглядывает, усмехается нашей простоватости.

– Ну и что? – повторил Михась, раздражаясь.

– А то, что денег он не даст.

– Почему?

– Потому что мы его не знаем. Поручит что-нибудь рисковое, мы выполним, а он исчезнет. И никаких двадцати тысяч мы не получим.

– И что ты предлагаешь?

– Пусть появится.

– А на фиг?

– Чтобы все было честно.

– Нет, Алик, лучше, чтоб мы его не знали. Я, например, не хочу его знать. Мне так спокойнее. И ему спокойнее.

– А деньги?!

– Пусть дает вперед. Утром деньги – вечером работа. Старый закон.

– А знаешь, в этом что-то есть, – согласился Алик. – Ты сказал ему, что нас двое?

– Он знает.

– Но ты сказал?

– Отвали, Алик. Сказал, и не один раз. И он открытым текстом заверил – по десять тысяч на брата.

– А знаешь, – все тем же свистящим шепотом заговорил Алик, – если он так легко согласился дать нам по десятке, то за хорошую работу мог бы накинуть еще кое-что... А?

– Мысль, конечно, интересная, но только вот что-то он замолчал.. Я бы на его месте вообще затеял переговоры с несколькими ребятами и посмотрел, кто справится лучше, кто покруче...

– Думаешь, мы слабоваты?

– Какая разница, что я думаю! Важно то, что думает он! – Михась замолчал, потому что в этот самый миг в его кармане забился, завизжал мобильник. Михась установил вибрацию самую сильную, мелодию подобрал самую громкую, чтобы почувствовать, услышать мобильник на расстоянии, если он вдруг окажется в другой комнате, в куртке на вешалке, на тумбочке в спальне.

– Да, – сказал Михась негромко. – Слушаю.

– Это я, – прозвучал уже знакомый грубоватый напористый голос. – Узнаешь?

– С трудом... Давно не общались.

– Занимался вашими делами.

– А какие у нас дела?

– Ты где сейчас?

– Пиво с Аликом пьем.

– У Фатимы? – В голосе собеседника первый раз прозвучала неуверенность, он как бы спохватился, что сказал лишнее, выдал себя, оплошал.

Что-то говорил Михась, в трубке было слышно, какие слова подсказывал ему Алик, гул пивнушки доносился до Епихина, а он молчал, приходя в себя от той глупости, которую только что сморозил. Хотелось показать свою осведомленность, мол, все знаю, мол, каждый ваш шаг у меня перед глазами... Вот и ляпнул. Но что делать, что делать, надо как-то выкручиваться...

– Ты тоже здесь бываешь? – спросил Михась, и в его голосе прозвучала улыбка.

– У меня другие вкусы, – ответил Епихин.

– Вот Алик подсказывает – может быть, нам стоит познакомиться, а то как-то неловко получается...

– А зачем? И вам спокойнее, и мне тоже...

– У нас есть повод волноваться?

– Есть, – помолчав ответил Епихин.

– Нам что-то грозит?

– Разве что легкое волнение.

– Это ты за волнение обещаешь нам по десять тысяч?

– Да, так можно сказать.

– Вот Алик интересуется – а заплатишь ли ты, когда мы сделаем свою работу? Не слиняешь ли?

– Деньги получите вперед.

– А не боишься, что мы слиняем?

– Нет, не боюсь, – сказал Епихин и отключил связь – он это делал не первый раз и усвоил, что прием неплохой. Разговор, оборванный на полуслове, всегда дает преимущество тому, кто его обрывает. Собеседник оказывается в недоумении, неопределенности, раздражении.

Михась некоторое время молча смотрел на мобильник, потом поднял глаза на Алика.

– Чудной мужик какой-то... Он, похоже, бывает здесь. Или придуривается. Я спросил, не боится ли, что мы слиняем с деньгами... Сказал, что не боится.

– А что за работа предстоит? Не намекнул?

– Нет...

– Может, стоило спросить?

– Нет... – повторил Михась. – Пусть сам скажет. Чтобы не думал, будто мы дергаемся. Пусть он дергается. Как я понял, ему это тоже не просто сказать. Что-то мешает.

– А почему ты решил, что он здесь бывает? – спросил Алик.

– Сам сказал.

– Так и сказал?

– Нет, он в словах какой-то верткий... Сказал, что знает, где мы пиво пьем, Фатиму знает... Назвал ее по имени. Дает понять, что плотно нас обложил.

– Может, с Фатимой поговорить? – предложил Алик.

– Не надо. Если бы она что-то знала, он бы ее не назвал. Он просто обозначил пивнушку. Тут многие так говорят... Где был? У Фатимы. И мы с тобой так же говорим... Он добился – мы с тобой только о нем и шепчемся.

В этот момент в кармане Михася снова заколотился телефон. Михась посмотрел на Алика, поколебался, вынул мобильник, нажал кнопку приема.

– Да! Слушаю!

– Я забыл сказать главное – в чем будет состоять ваша работа, – раздался в трубке знакомый голос.

– И в чем же?

– Надо убрать одного придурка. Инструмент, подготовка и все прочее на мне. Хлопоты отнимут у вас около часа. У тебя машина есть?

– Нет. И у Алика нет.

– Купите подержанную. За мой счет. Все. Думайте.

И Епихин отключил связь.

Михась сунул мобильник в карман и, не говоря ни слова, показал Фатиме два пальца – еще две кружки.

– Ну? – не выдержал долгого молчания Алик. – И что?

Михась, не отвечая, ждал, пока Фатима нальет пиво, ответит кому-то по мобильнику, потом она долго пробиралась между столиками и, наконец, поставила кружки на стол. Михась подождал, пока она отойдет, снова окажется за стойкой, и только после этого оторвал взгляд от стола и посмотрел на Алика.

– Предлагает кого-то завалить.

– Как?!

– Ну как заваливают... Инструмент, говорит, его, можно об инструменте не беспокоиться.

– Не понял? – Алик прижался грудью к краю стола и постарался заглянуть Михасю в глаза.

– Пистолет предлагает. Понял? Этот мужик предлагает пистолет, из которого мы должны застрелить плохого человека.

– Откуда ты знаешь, что он плохой? – задал Алик дурацкий вопрос.

– От верблюда!

– Так... И по десять тысяч?

– Обещает оплатить покупку машины. Не новой, конечно. Машина вроде того что понадобится нам только на один вечер.

– Какой вечер?

– Когда выйдем на охоту.

После этих слов друзья надолго замолчали. Время от времени, словно спохватываясь, они припадали к кружкам, опять о них забывали, невидяще уставившись в прокуренное пространство. До сих пор в их представлении мерцали только две пачки долларов по десять тысяч в каждой, вокруг этих пачек и вертелись все их прикидки и расчеты. И тут вдруг в благостные мысли ввалился труп, залитый кровью, рев машины, набирающей скорость, визги тормозов, милицейские облавы, допросы, очные ставки со свидетелями и прочая дребедень, от которой стыла кровь в жилах.

– Вообще-то могли и раньше догадаться, к чему дело идет, – проговорил Михась.

– У меня мелькала мыслишка, – усмехнулся Алик, откидываясь на спинку стула. – Но я не решался даже произнести ее вслух, чтоб не накаркать...

– А он вот произнес.

– Что-нибудь сказал о нашем клиенте?

– Ничего. А, нет, сказал... Придурок, говорит.

– Конечно! – фыркнул Алик. – А что еще он о нем скажет... Не будет же он его расхваливать – отец семейства, заботливый, порядочный, щедрый...

– Понимаю, что можно стащить на вокзале чемодан у какого-нибудь растяпы, машину можно угнать, а если попался, сказать, что покататься захотелось. Помнишь, как нам обломился мобильник в фабричной упаковке... Но труп за спиной... Он же от нас не отстанет... Никогда!

– Кто?! – испуганно спросил Алик.

– Труп. Так и будет тащиться за нами по жизни, из-за каждого угла выглядывать, с каждого зеркала смотреть, из темноты подглядывать... Трупы – они такие, с ними лучше не связываться.

– А знаешь, – задумчиво протянул Алик, – ведь и заказчик от нас не отстанет. Чуть кто у него опять на дороге окажется, он сразу к нам – исполняйте, ребята, а не то...

– А что не то?

– Сдам, дескать, вас. Давно ищут.

– А как докажет?

– Он и не будет доказывать... Следы всегда остаются. Он сам эти следы и застолбит. Наверняка записывает наши разговоры. А сейчас голос – как отпечатки пальцев. Не отвертишься. Кстати, и губы тоже имеют свои неповторимые отпечатки.

– При чем тут губы?! – чуть не закричал Михась.

– А при том, – рассудительно заметил Алик. – При том, – повторил он таким тоном, будто высказывал невесть какое глубокое соображение. – Следы, Михась, всегда остаются, хочется нам того или нет. Одного мужика поймали по отпечатку задницы, понял!

– Это как? – не понял Михась. – На заднице есть линии судьбы, линии жизни, ума, любви?! Да?!

– Тот мужик, перед тем как совершить свое злодеяние, долго на скамейке сидел. И отпечатался.

– И что?

– Взяли. Посадили, – вздохнул Алик. – Кто-то видел, что какой-то подозрительный тип долго сидел на скамейке. Подошли, а там отпечаток.

– И что, у него задница не такая, как у всех?!

– Михась... Каждая жопа имеет неповторимые черты... И твоя тоже, между прочим.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Нет, у меня еще есть одно соображение...

– Опять про жопу?

– Нет, про меня... Михась, я – пас. Мне почему-то не хочется заниматься смертоубийством.

– Ну, что ж... На том и порешим, – кивнул Михась. – Когда человек решает заняться незнакомым делом, это всегда кончается плохо.

– Но с другой стороны, новичкам везет, – заметил Алик.

Вместо ответа Михась поднял руку и показал Фатиме два пальца, дескать, нам еще по кружечке, нам бы еще горлышко промочить, поскольку все важные проблемы мы решили и теперь можем спокойно оглядеться по сторонам, не опасаясь, что наши замечательные задницы отпечатаются на ваших замечательных стульях.

– И сухарики! – крикнул Алик. А наклонившись к Михасю, негромко спросил: – Деньги у нас есть?

– Наскребем! – отчаянно махнул рукой Михась. – Где наша не пропадала! Жизнь продолжается, Алик! Жизнь продолжается!

Как и предполагал Долгов, второй ангар был сооружен за неделю, а если быть уж совсем точным, то за десять дней – оставались мелкие недоделки, подчистки, заделки швов и прочие мелочи. Тут же начали устанавливать деревообрабатывающие станки – не самые новые, не самые дорогие, не самые лучшие, но действующие. Долгову удалось переманить десяток специалистов из мелких артелей – одна из них перебивалась в здании Немчиновского вокзала, ставшего вдруг совершенно ненужным, другая – в здании школы, которая тоже оказалась излишней в наступивших счастливых временах. Как бы там ни было, через месяц удалось выпустить первый комплект кухонной мебели с улучшенной обработкой древесины.

Счастью Долгова не было предела – все пять первых, пробных комплектов раскупили за три дня.

Это была победа.

Его расчет оказался верным, и он уже подумывал над тем, чтобы оба ангара пустить на выпуск именно такой вот сосновой мебели. И не только кухонной – в загородном доме она была уместна в комнате, в бане, на веранде, в саду.

Пошли первые заказы. Новая мебель везде оказалась уместной и востребованной.

– Лед тронулся! – радостно кричал Николай Петрович, приветствуя Епихина, который изловчился пригнать два вагона высушенных сосновых балок, завалявшихся где-то в вологодских лесах – это были комплекты трехэтажных коттеджей. На три этажа размахнуться мог не каждый, и дома слегка залежались, зато просохли и казалось, даже звенели при разгрузке.

Подперев кулачком щеку, Катя с улыбкой смотрела на восторги мужа, на смущенного похвалой Епихина, листала какие-то свои бухгалтерские бумаги, но чувствовалось – что-то ее смущало в происходящем. Да, новый стиль мебели, который предложил Долгов, оказался удачным – не только рестораны, дома отдыха, пивнушки, разбросанные по Одинцовскому району, заинтересовались золотистой, цвета натуральной сосны мебелью. Отдельные граждане тоже не остались в стороне, они брали скамьи, столы, стулья, полки, шкафы для своих загородных домов, для кухонь, веранд, даже в садах устанавливали, под деревьями, рядом с мангалами, грилями и прочими достижениями кухонно-кулинарной цивилизации.

Но что-то ее смущало, что-то шло не так. Она присматривалась к мужу, к Епихину, в который раз перелистывала отчетные ведомости, заявки, пересчитывала деньги поступившие, деньги уходящие, но тревога из души не уходила.

Прошло еще какое-то время, и Катя поняла, что вибрация исходит от Епихина – вибрация пространства, нервная вибрация, двусмысленность слов и поступков. Осознав это, она успокоилась, но ненадолго – тревога вернулась.

– Как поживаешь, Валя? – спросила она его как-то вечером, когда они остались одни в стеклянной загородке.

– Как поживаю? – удивился Епихин. – По-разному, Катя, по-разному.

– Денег на жизнь хватает?

– Еще остаются.

– Копишь?

– Нет... Остаются такие деньги, которых много не накопишь. Их копить бесполезно.

– Как же ты с ними поступаешь, с теми, что остаются?

– Трачу! – рассмеялся Епихин. – Еще и не хватает!

– Это хорошо, – кивнула Катя, думая о чем-то своем. – Это хорошо, – повторила она. – Не женился?

– На ком, Катя?!

– Ты как-то говорил, что у тебя завелось симпатичное существо, вроде все хорошо у вас, все складывается... А?

– Не тот случай, – посерьезнел Епихин. – Вот на тебе бы я женился. Не раздумывая.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Я подумаю, – сказала Катя, и опять тревога легким сквознячком пробежала в ее сознании. Не то говорил Епихин, что-то стояло за его словами. – А как ты себе это представляешь?

– Никак не представляю... Ты спросила, я ответил.

– А куда мы денем Николая Петровича?

– Не знаю... Это твой муж, тебе и решать.

– Муж-то мой, а идея твоя, – она явно переигрывала его в этом шутливом разговоре. Впрочем, шутливыми были только первые слова, дальше пошли такие, что шутливыми их уже не назовешь. Катя шла на это и чувствовала – Епихин к разговору относится серьезнее, чем она. Значит, он не понимает розыгрыша, не понимает, где нужно остановиться и даже попятиться. Не было у него оснований для такого вот разговора, не давала она ему прав так с ней разговаривать. Если он этого не чувствует, то что же получается...

Он глуп?

Или влюблен?

Хотя это одно и то же. И глупость, и влюбленность толкают людей на безрассудство, и те, и другие живут в стороне от здравого смысла. И никто не знает, как они поступят в следующий момент. Да они сами этого не знают.

Епихин почувствовал ее состояние, спохватился, понял, что переступил какую-то невидимую черту, что разговор не мог быть сразу столь откровенным, его надо бы растянуть на несколько недель, месяцев, постепенно наполняя собственной готовностью идти дальше. А сразу... Нет, это ошибка.

– Ладно, – сказал он с улыбкой. – Пошутили, и хватит.

– Так это были шутки? – разочарованно протянула Катя.

– В каждой шутке только доля шутки!

– А я слышала, что в каждой шутке лишь доля правды, – Катя удивленно вскинула брови.

– Смотря кто шутит, – Епихин опять втянулся в разговор. – Смотря с кем шутишь, о чем, зачем... Ну и так далее.

– А ты зачем шутишь? – Катя сознательно делала разговор чуть жестче, чуть определеннее, чем Епихин, вынуждая его говорить больше, чем он сам был готов. Епихин уже жалел о своих словах, он не собирался дойти до такой определенности, он хотел ограничиться намеком, который Катя не столько бы услышала, сколько додумала бы, намеком, который она сама бы для себя и придумала. А ему приходилось выплескиваться, произносить слова, к которым он не был готов. Ему важно было создать лишь ощущение легкой и ни к чему никого не обязывающей влюбленности, увлеченности.

– А я и не шучу! – брякнул Епихин совершенно неожиданные для него самого слова. – Я не умею шутить! Бог не дал мне необходимого лукавства! Игривости мышления... Кто-то произнес слова... Легкость необыкновенная в мыслях... Так вот мне этого не дано.

– Ты скучен и уныл? – улыбнулась Катя. – Разве в этом признаются красивой женщине?

– Красивой женщине можно признаться в чем угодно, – ответил Епихин и сразу понял, что слова получились хотя и красивыми, но глуповатыми. Он понадеялся, что Катя этого не заметит и услышит в них лишь комплимент.

Катя услышала все, что можно было – Епихин в панике, Епихин глуп, Епихин сейчас поднимется и уйдет.

Так все и случилось.

– Завтра еду в Можайск, – сказал Епихин, поднимаясь. – Приеду после обеда. Скорее к вечеру.

– Буду ждать с нетерпением.

– Меня? – Он обернулся уже от двери.

– Нет, добрых вестей из Можайска, – Катя улыбнулась. – Там ведь намечается неплохой заказ?

– Неплохой, – согласился Епихин и уже за порогом махнул рукой.

Она в ответ игриво помахала ему пальчиками, давая понять, что разговор помнит и смысл его усвоила вполне. А едва за Епихиным закрылась дверь, Катя посерьезнела и опять, подперев кулачком щеку, невидяще уставилась в дверь, за которой только что скрылся снабженец мебельной фабрики и соучредитель с небольшой долей.

– Ну-ну, – проговорила Катя раздумчиво.

Епихин быстро шагал по Немчиновке в сторону платформы электрички. Он не сожалел о неожиданном разговоре с Катей, несмотря на всю его шаловливость и даже рискованность некоторых слов. Ему нужно было создать ощущение смутных, неопределенных, необязательных отношений с Катей. Пусть дальше будет то, что будет, но сейчас, до того, как начнутся события, ему нужна была невнятность отношений, чтобы потом, когда все случится, у него были бы развязаны руки. Завяжется что-то с Катей – пусть, это ничему не помешает, не завяжется – тоже приемлемо, но в любом случае у него будет возможность поступать как он решит. Одно его беспокоило – он хотел избежать преждевременной определенности в их отношениях. Когда все случится, на него может пасть подозрение – не он ли освобождал себе место рядом с Катей, с молодой и красивой вдовой, владеющей большей частью фабрики. Но пока можно было не беспокоиться. У него достаточно времени, чтобы исправить некоторые промашки сегодняшнего разговора. А если все завяжется всерьез... Ну что ж, так тому и быть, это вовсе неплохой вариант. Потом, через некоторое время можно будет разобраться и с Катей.

– Разберемся, – пробормотал Епихин вслух. – Во всем разберемся, дорогая. И с твоими шуточками, и с моими... У нас будет время понять, сколько в наших шутках правды и сколько в нашей правде шуток.

На Белорусском вокзале Епихин позвонил из автомата Михасю.

– Это я, – сказал он напористо. – Есть проблемы?

– Проблем нет... Мы решили пасануть.

– Все понял. Вам нужен аванс. На Савеловском вокзале двадцать седьмая ячейка. Шифр – сегодняшняя дата. Там сообразите. По тысяче долларов на брата. Оденьтесь во что-нибудь неприметное. А то слишком уж вы яркие... Личности.

– А если слиняем?

– Не получится. Дороже обойдется.

– Почему мы?

– Так легли звезды, – и Епихин повесил трубку.

Епихин чувствовал, что нечто подобное должно произойти, и не был обескуражен отказом Михася. Киллеров нельзя нанимать, сказал он самому себе. Нанятые ненадежны и продажны. Если заказанный предложит им чуть больше, они запросто завалят тебя самого. Киллеров нельзя нанимать, повторил он вслух, киллеров надо растить, воспитывать, лелеять...

И любить.

И баловать.

И приручать, приручать, приручать.

Когда Епихин уже подходил к дому, он почувствовал, что кто-то взял его под локоть. Это был Следователь. Он заглядывал ему в глаза, затаенно улыбался и, судя по всему, у него были вопросы, которые явно Епихину не понравятся.

– Ну? – сказал Епихин точно таким же голосом, каким разговаривал с Михасем. – Есть проблемы?

– У вас проблемы, уважаемый Валентин Евгеньевич, у вас!

– Мне с ними и разбираться!

– Ваши киллеры дрогнули, слиняли... А можно сказать иначе – они оказались не столь испорчены нравственно, как вам это показалось с первого взгляда.

– Если показалось, значит, так и есть.

– Но вы толкаете на преступление порядочных людей! Уже само по себе это преступление.

– Наполеон был хороший человек? – спросил Епихин напористо.

– Ну... Как подойти... Видите ли...

– А Гитлер был хороший человек?

– Мерзавец! – убежденно ответил Следователь.

– Видите, как хорошо получается – и Наполеон, и Гитлер пришли сюда с одной целью. Одинаково пришли, и ушли одинаково. Но в честь одного подонка по Москве лучшие рестораны называют, торты, коньяки, а другого подонка вы мерзавцем обозвали. Чем один лучше другого? На ком нашей крови больше?

– Видите ли, Валентин Евгеньевич, есть такие понятия, как...

– Отвали, придурок! – сказал Епихин и, выдернув локоть из цепких пальцев Следователя, шагнул в свой подъезд.

– До скорой встречи, – раздался вкрадчивый голос Следователя за епихинской спиной.

Чудная какая-то жизнь наступила у Михася и Алика. Вроде бы ничего не изменилось, все шло, как прежде, – кое-где удавалось подработать, машину разгрузить-загрузить, изредка везло кое-что спереть, как-то пьяный подвернулся, а у него в кармане совсем даже неплохой мобильник, и другие карманы оказались далеко не пустыми, как-то девушка увлеклась телефонным разговором и забыла про чемоданчик у ног...

Жизнь продолжалась.

На пиво хватало, хотя иногда приходилось прилагать усилия, клянчить, лебезить...

Но если раньше это приносило чувство успеха, а то и ощущение победы, то теперь такие приключения погасли, как бы даже не с ними и происходили. Оба понимали, что чепуха это, мелочовка, и радости уже не приносило никакой. Ну взяли у захмелевшего мужика мобильник, ну стащили у бестолковой растеряхи чемоданчик, а в нем конспекты о бухгалтерском учете и триста рублей денег – один раз пивка выпили с орешками, вот и все.

Они оказались в таком вот странном мире, когда все раздражало и ничего не радовало. Оба понимали – виною тому ячейка на Савеловском вокзале, а в ней по тысяче долларов на брата, другими словами, почти по тридцать тысяч. А захотят получить еще – получат.

Куда делся их удалой смех, шумные разговоры, веселые ужимки за пивком у Фатимы – все исчезло, вернее, все было где-то рядом, но уже не радовало и не приносило ничего, кроме тяжких раздумий. Появилась даже новая привычка – они быстро взглядывали друг на друга и тут же опускали глаза к столу. Будто проверяли друг друга, будто хотели в чем-то убедиться. И еще – страдальческое выражение появилось у обоих, что-то их мучило, заставляло сомневаться, маяться. Если раньше и у одного, и у другого лица были простовато-плутоватые, то теперь появилось нечто человеческое – боль, неуверенность, желание получить поддержку...

В конце концов произошло то, что и должно было произойти. Выпросив у Фатимы по кружке пива и по пакету сухариков в долг, они забились в угол и надолго замолчали. Да и пиво уже не приносило прежней радости, и кисловатым оно казалось, и тепловатым, и банным веником вроде отдавало. Так и стояли между ними две недопитые кружки с мертвым уже пивом – оно выдохлось, нагрелось, ушел вкус, свежесть, острота... Так, бурда какая-то осталась, но они не спешили ее допивать, поскольку кружки давали повод еще какое-то время оставаться здесь...

– Что-то вы закручинились, ребята? – весело спросила Фатима из-за своей стойки.

– Жизнь, – Михась беспомощно повертел ладонью над головой. – Она хоть кого...

– И вас может? – недоверчиво спросила Фатима.

– Знаешь... Похоже, что уже, – вымученно усмехнулся Алик.

– Может, пьете не то?

– Да мы уж готовы что угодно в себя влить... – проворчал Михась. Все слова и у него, и у Алика получались какими-то безвольными, вымученными, произносились как бы из последних сил.

– Как же тяжело вы вздыхаете, – не унималась Фатима. – Нет сил смотреть на вас! Может, по рюмке хлопнете?

– Мысль, конечно, правильная, здравая, разумная мысль и, что очень важно, своевременная, – улыбнулся, наконец, Михась.

– Так и быть, по пятьдесят грамм я выделю из своих запасов. Из неприкосновенных.

– По сто, – быстро поправил Алик.

– Да? – засомневалась Фатима, но, взглянув на изможденные непосильными мыслями лица ребят, сжалилась. – Хорошо. Но и вы меня не подведите. Договорились?

– Да мы в кровь... – Алик потряс пухловатым своим кулаком и для верности закрыл глаза, будто произносил страшную клятву какого-то колдовского ритуала.

– В кровь не надо, – усмехнулась Фатима. – А должок вернете, ладно?

– Обижаешь, Фатима, – Михась прижал руки к груди.

– Ученая потому что...

– Мы тебя подводили?!

– Бывало, ребята, бывало...

– Какая все-таки у тебя потрясающая память! – дурашливо восхитился Михась. – Но недоброжелательная.

– А ты постой на моем месте. И у тебя память восстановится, – Фатима принесла два высоких узких фужера с водкой и два бутерброда с подсохшим сыром. – Годится?

– Фатима, – Михась прочувственно помолчал. – Ты потрясающая женщина!

– Главное, чтоб вы это помнили.

Водку выпили, молча чокнувшись. И поставили фужеры на стол. И снова испытующе взглянули друг на друга.

Помолчали.

– Знаешь, – начал было Михась и замолк.

– Говори, Михась, говори... А то я скажу.

– Скажи.

– Нам пора на Савеловский вокзал.

– Думаешь, еще не поздно?

– Он бы позвонил. А если молчит, значит, выжидает. Там лежат две тысячи долларов. Хмырь заверил тебя, что это наши деньги. Понял, Михась? Это наши деньги. Мы ни у кого их не просили. Знаешь, что я тебе скажу...

– Ну?

– Я тебе сейчас такое скажу, такое скажу, что ты враз протрезвеешь. Ты можешь думать обо мне все, что угодно...

– А я и так думаю о тебе все, что угодно!

– Что бы ни случилось потом, а случиться может все, что угодно... Состоится это самое мероприятие, не состоится... Знаешь, как Ходжа Насреддин взялся осла грамоте обучить?

– Неужели обучил?

– Он пообещал султану, что за двадцать лет научит осла бегло читать любовные стихи. А если не научит, то пусть султан рубит ему голову.

– Ну? – тяжело спросил Михась.

– Когда его пытались образумить, он ответил, что за двадцать лет кто-нибудь из них обязательно помрет – или осел, или султан, или сам Ходжа... И взял деньги на обучение.

– Ну?

– Кончай, Михась дурака валять. Нам пора на Савеловский. Что-нибудь случится за это время, что-нибудь обязательно случится... Выкрутимся. Или он нас пришьет, или мы его пошлем, или клиент попадет в аварию... Сейчас этих аварий, Михась... Видимо-невидимо. Тридцать пять тысяч трупов в год остается на дорогах. Одним больше, одним меньше... Не наша проблема.

– Тогда пошли, – просто сказал Михась, поднимаясь. Казалось, только этих слов Алика ему и не хватало, чтобы принять окончательное решение. Оба помахали Фатиме руками, и, ссутулившись, словно уже чувствовали на плечах неподъемную тяжесть греха, поднялись по ступенькам и вышли на Ленинградский проспект. Постояли, привыкая к яркому солнцу и, свернув налево, зашагали в сторону Бутырской улицы. Там сели на троллейбус и через пять минут были на Савеловском вокзале. У входа в камеру хранения еще раз прикинули, не забыли ли чего, не упустили ли что-то важное и вошли внутрь.

Казалось бы, ничего предосудительного им не предстояло – подумаешь, взять из ячейки какой-то пакет и спокойно удалиться. Но в поведении и Михася, и Алика появилось что-то опасливое, они невольно втянули головы в плечи, словно их поджидала невесть какая опасность, приблизились к нужной ячейке, набрали вчерашнюю дату и даже слегка удивились, когда железная дверца открылась.

Внутри стояла мятая целлофановая сумка. Михась, помедлив, взял ее за торчащие ручки и, не оборачиваясь на Алика, медленной, вязкой походкой направился к выходу. Он даже не решился заглянуть внутрь. Впрочем, это было даже хорошо, поскольку невольный наблюдатель должен был убедиться, что он прекрасно знает, что внутри, что сумка действительно принадлежит ему и он сам не так давно оставил ее здесь, чтобы не таскаться по Москве с лишним грузом.

Алик пристроился чуть сзади. Они пересекли небольшое пространство площади, спустились по ступенькам в метро и, все так же идя на некотором расстоянии друг от друга, вышли на перрон, дождались поезда и, войдя в вагон, не сговариваясь, не зная, зачем они это делают, разошлись в разные стороны.

Вышли на Новослободской и пешком по Лесной двинулись в сторону Белорусского вокзала, почему-то Белорусский казался им безопасней других, роднее, что ли...

И только дойдя до трамвайной остановки, сели на скамейку и решились заглянуть в сумку. Какой-то сверток, початая бутылка минеральной воды, хлебный батон. Медленно, с ленцой, не оглядываясь по сторонам, Михась поставил сумку между ног, вынул газетный сверток, с видимым безразличием развернул его и вздрогнул, все-таки не смог с собой совладать, чуть заметно дернулся, искоса взглянув на сидевшего рядом Алика. В газете был завернут еще один пакетик, уже аккуратнее, перетянутый резинкой. Не разворачивая, Михась сунул его во внутренний карман пиджака, а целлофановую сумку бросил в урну.

– Пошли, – сказал он устало и зашагал в сторону Ленинградского проспекта.

– Ты куда? – спросил Алик.

– Долги платить.

– Кому?

– Фатиме.

– У тебя же доллары!

– Поменяем! – беззаботно хмыкнул Михась, первый раз оглянувшись на поотставшего Алика.

Двести долларов они поменяли в киоске возле моста – каждому досталось почти по три тысячи.

– А с остальными как? – спросил Алик, стараясь наполнить свой голос безразличием, хотя оба прекрасно понимали – повис между ними вопрос, самый важный вопрос, который определит их отношения на ближайшее время, а то и навсегда.

– Не боись, Алик, – обернулся Михась. – Пополам. Все пополам. И деньги, и работа, и все, что дальше случится. Согласен?

– Куда деваться! – весело ответил Алик.

– Это не ответ.

– А что ты хочешь услышать?

– Слова, у которых может быть только один смысл. Да или нет. Все остальное – от лукавого.

– Хорошо... Да, я согласен.

– Мы на равных?

– Да.

– Во всем?

– Да, Михась, да. Я не дрогну. Не слиняю.

– Это хорошо, – Михась отошел к магазину одежды и там, забившись в угол между забором вдоль железной дороги и стеклянной витриной магазина, набитой мужскими манекенами, отсчитал и вручил Алику девятьсот долларов. – А сотню ты получил рублями. Вопросы есть?

– Вопросов нет.

– Я рассчитываюсь с Фатимой, а ты весь заказ повторишь. Справедливо?

– Вполне. Послушай, Михась... Как-то ты заговорил по-другому... У нас с тобой таких вот подсчетов никогда не было... Я думал, что и не будет. А тут вроде мы мелочиться начали...

Михась обернулся, взяв Алика за пуговицу, подтащил к себе поближе.

– Это не мелочность, Алик. У нас с тобой началось что-то другое, у нас другая жизнь началась вот с этой самой минуты. Чем все кончится, не знаю, боюсь, что ничем хорошим не обернется. Но и отступать нет сил, нет у меня сил отказаться от этой тысячи. Я без нее уже жить не смогу, понял?! Дальше могут пойти деньги покруче... Тот хмырь говорил о десятке на каждого... Может быть, удастся еще поднять цену, если он так легко расстается с деньгами. Это уже не кружка пива, не сухарики в дырявом пакете... Это другие деньги и другая работа.

– Думаешь, и до работы дойдет?

– Не исключаю. Всякая халява имеет свои границы, свою последнюю черту, за которой начинается что-то другое, другая жизнь. Может быть, она не будет слишком долгой, но и эта вот жизнь у меня в печенках. Я же не могу выпрашивать кружку пива у Фатимы, клянчить сто грамм водки, этот вонючий бутерброд со вчерашним сыром...

– Не такой уж он и вонючий... – возразил Алик, но Михась его перебил.

– Я не качу бочку на Фатиму, она девочка в порядке. Выпрошенный бутербродик... Знаешь, он всегда вонючий, даже если пахнет черной икрой. И еще... деньгами не сорить, понял? Чтобы никто не мог сказать, что у нас, дескать, деньги завелись... Интересно, откуда, интересно, за что и так далее. Врубился?

– Вполне, – присмирев, ответил Алик.

– Тогда хлопнем еще по сто грамм.

В забегаловке у Фатимы к вечеру народу всегда прибавлялось. Кто-то уже закончил свой рабочий день, кто-то собирался с силами перед вечерними похождениями, кому-то просто некуда было себя деть. Но два свободных местечка все-таки нашлись, и, только усевшись у стены, Михась и Алик обратили внимание, что за одним с ними столиком сидит мужик, который когда-то угостил их пивом, но об их долге не напоминал, как говорится, ни взглядом, ни звуком, ни словом.

– Привет, – кивнул Михась.

– Привет, – ответил Епихин с полным равнодушием, – все его внимание было направлено на Фатиму, которая именно в этот момент наливала пиво, похоже, как раз ему.

– Сдается мне, что мы с другом задолжали тебе за пиво? – спросил Михась.

– За пиво? – удивился Епихин.

– Ну да... Как-то мы с Аликом обнищали, а жажда все не кончалась... И ты нам по кружке заказал... Было?

– Вроде было, – Епихин пожал плечами.

– Могу рассчитаться, – Михась полез в карман за деньгами.

– Если без напряга – рассчитайся, – усмехнулся Епихин. – Если из последних сил, то не торопись.

– Мы сегодня маленько разбогатели, поэтому никакого напряга нет, – Михась положил на столик сто пятьдесят рублей, три по полсотни.

– Вроде многовато, – Епихин вскинул брови.

– Нет, мужик, в самый раз. Две кружки должок, и одна премиальная, за долготерпение.

– Ну раз так, то не возражаю, – Епихин сунул деньги во внутренний карман пиджака и снова уставился на Фатиму, потеряв к соседям по столику всякий интерес – здесь не принято было болтать подолгу, затевать беседы, споры, решать мировые проблемы или рассказывать анекдоты. Можно было поздороваться, кивнуть друг дружке, подвинуть картонный кружок для пива или, наоборот, отодвинуть свой, чтобы не мешал.

– Деньга подвалила, представляешь! – Михась не мог сдержать клокотавшего возбуждения и даже сам не заметил, как выплеснулись из него эти слова, вовсе необязательные слова, сосед по столу не высказывал никакого желания продолжить разговор.

– Бывает, – Епихин отхлебнул глоток из принесенной Фатимой кружки. – По-разному бывает.

– Причем совершенно неожиданно, можно сказать с неба свалились! – не унимался Михась.

– А снилось что? – спросил Епихин.

– Снилось?! – Михась некоторое время пытался понять вопрос, потом взгляд его устремился в прошедшую ночь, и вдруг лицо осветилось улыбкой. – Какашки снились.

– Все правильно, – кивнул Епихин. – Какашки всегда к деньгам.

– Точно? – не поверил Алик.

– По себе знаю. Чем больше дерьма, тем лучше.

– Да полные штаны приснились! – продолжал откровенничать Михась. – Страшно вспомнить.

– Значит, и деньги должны прийти хорошие. Причем такие деньги... Незаработанные. Как бы в аванс. Не то чтобы долг кто-то вернул, а как бы дал в долг, – Епихин впервые остро в упор посмотрел на Михася. – А когда приходят деньги вымученные, вытребованные... Какашки не снятся.

– Надо же, – подавленно пробормотал Михась и замолчал, может быть, впервые осознав характер денег, которые действительно с неба свалились. – Надо же, – повторил и надолго приник к пиву.

Когда он оторвался наконец от кружки, опорожнив ее чуть ли не единым духом, собеседника за столом уже не было, не было его и в зале.

Епихин вышел из забегаловки с саднящим чувством сделанной ошибки – не надо было ему встревать в разговор с этими придурками, не надо бы разгадывать их идиотские сновидения. Ошибка была в том, что он запомнился – этого допускать было нельзя. Не надо им слышать его голос, его интонации! Он должен для них оставаться одним из посетителей, этакой полупрозрачной тенью без цвета, запаха и вкуса.

А теперь стоит им где угодно увидеть его случайно, в их дурацких головах тут же промелькнет узнавание – ба! Да это тот самый тип, с которым мы у Фатимы пиво пьем!

И все.

И вся его хитроумная операция мгновенно рушится, он узнан, разоблачен и пригвожден.

В то же время Епихин понимал, что ничего страшного не произошло – они сталкивались и раньше, они помнили, что когда-то он их угощал, что они задолжали ему за пиво...

Нет-нет, ничего чрезвычайного не случилось.

Но теперь ему нужно быть осторожнее, какое-то время у Фатимы лучше вообще не появляться, в конце концов, в Москве достаточно забегаловок, и пиво у Фатимы отнюдь не самое лучшее. Несмотря на все ее очевидные достоинства, это надо признать – во многих местах пиво холоднее, свежее, острее...

Извини, Фатима, но это так. Хотя и у тебя бывает «Невское светлое», к которому придраться трудно. И потом, все мы знаем, что главное все-таки не пиво, а тот уголок, к которому привыкаем, та же Фатима, которая имеет обыкновение приветствовать посетителей легким взмахом смугловатой руки, угрюмый мужик, который здоровается тяжелым кивком и тут же о тебе забывает, а уходя, чуть коснется рукой твоего плеча, дескать будь здоров, дескать, пока, до скорой встречи. И из всего этого складывается настроение забегаловки, ее дух, запах.

Жанна встретила Епихина настороженно, молча постояла в дверях, глядя, как он разувается, идет в ванную, моет руки. Когда Епихин вошел в комнату и с тяжким вздохом упал в кресло, Жанна уже лежала на диване и бездумно нажимала кнопки пульта, невидяще носясь по программам и каналам. Причем все это в полной тишине, с выключенным звуком, из чего можно было сделать вывод, что ни одна передача нисколько ее не интересовала.

– А ты изменился, Епихин, – сказала она, не отрывая взгляда от экрана.

– Да? Интересно... В какую сторону?

– Конечно, в худшую.

– Почему «конечно»?

– Потому что, когда люди меняются в лучшую сторону, им об этом нет надобности говорить.

– И что же во мне изменилось, милая Жанна?

– Не называй меня милой Жанной. И дорогой тоже называть не надо. Хотя после всех твоих перемен я уже перешла в разряд милой, дорогой, как-то очаровательной обозвал...

– Разве это не комплимент?

– Это мат, Епихин. Самый настоящий, крутой, откровенный мат. И ты это знаешь. Раньше, во всяком случае, знал.

– Есть во мне еще какие-то перемены?

– Есть... Ты стал меньше пить.

– Это плохо?

– Да, это плохо. Ты никогда не пил слишком много, но когда совсем перестаешь пить... Это производит дурное впечатление. Это настораживает, озадачивает... Начинаешь метаться в догадках – что задумал этот человек, чего от него ждать, как спасаться.

– Что-нибудь еще?

– Ты стал молчаливее, сдержаннее, осторожнее в словах... Ты постоянно отягощен какими-то мыслями... А учитывая, что вещица, которую я для тебя достала... До сих пор в доме, ты так ее никому и не передал. Она что... Ждет своего часа?

– Все мы ждем своего часа, – неопределенно ответил Епихин. – Некоторые дожидаются.

– Вот видишь... Вроде ответил, а на самом деле промолчал. Ты меня еще любишь, Епихин?

– Хороший вопрос, – Епихин поднялся, прошел на кухню, открыл холодильник и, налив в стакан грамм сто водки, вернулся в свое кресло. – Отвечаю, Жанна, на такие вопросы я отвечаю легко, охотно, честно, искренне, как говорится, не скрывая, не тая... Я все еще люблю тебя, Жанна. И видит бог, ничего не могу с этим поделать.

– А что ты хочешь с этим поделать?

– Мне хочется, чтобы у тебя не возникал этот вопрос. Чтобы все было настолько очевидно и незыблемо, что... – Епихин залпом выпил водку, подержал ладонь у рта, перевел дух, поставил стакан на пол.

– Видишь ли, Епихин, это в самом деле хороший вопрос. И ты должен радоваться каждый раз, когда я тебе его задаю. Этот вопрос дает тебе возможность еще и еще раз заверить меня в своей любви... Или тебе уже надоело говорить мне о своей любви?

– Остановись, Жанна. Остановись. Не надо. Я немного посижу в кресле, полюбуюсь тобой, мне нужно какое-то время убедиться, что ты здесь, что существо, которое сидит напротив и задает каверзные вопросы, и есть та самая Жанна, которую я люблю и ничего могу с собой поделать.

– Ужинать будешь?

– С тобой? Конечно.

– У тебя все в порядке?

– Д... да.

– И тебе ничто не грозит?

– Нет, Жанна, мне ничего не грозит.

– И мы можем весело смеяться, хлопать в ладоши и дрыгать ногами? Кататься по полу? Кусаться и щипаться?

– Да, Жанна, да. Только чуть попозже. Я хлопну еще сто грамм водки, съем то, что ты мне предложишь... И это... Можно начинать все, что ты перечислила.

Легко спрыгнув с дивана, на ходу нырнув ногами в шлепанцы, Жанна направилась на кухню. Епихин взял пульт, не включая звука пробежался по каналам телевизора, выключил его да так и остался сидеть, уставившись в пустой черный экран.

– Кушать подано! – раздался из кухни голос Жанны.

– Ну что ж, – пробормотал Епихин. – Раз подано, надо идти. – Иду! – крикнул он уже громче.

На ужин была отбивная с зеленью, нарезанные помидоры и лаваш. Тут же возвышалась запотевшая бутылка водки и две граненые стопки.

– Каково? – спросила Жанна требовательно.

– Ничего лучше в мире не бывает, – искренне сказал Епихин.

– А что тебе приглянулось больше всего?

– Компания, в которой я оказался этим вечером.

– Подхалим несчастный! – засмеялась Жанна. – Знаешь, я тоже выпью... Если ты не возражаешь.

– Только приветствую.

– Тогда вперед!

Когда все было с урчанием съедено и выпито, Жанна подняла на Епихина хмельные, но какие-то невеселые глаза.

– Ты сыт, добр и великодушен? – спросила она.

– Да, так можно обо мне сказать.

– Тогда я поделюсь.

– Делись.

Жанна помолчала, раздумчиво поводила пальцем по скатерти, смахнула невидимые крошки, повздыхала с какой-то обреченностью...

– Знаешь, что я хотела сказать...

– Ну, скажи уже наконец!

– Скажу... С тех пор, как в этой квартире появилась та самая вещица... Ты знаешь, о чем я говорю... Так вот, с тех пор, как я по глупости своей и бестолковости притащила ее сюда... Здесь многое изменилось, и мы с тобой тоже не остались в стороне. Ты ведь для кого-то брал эту штуковину... Может, пора уже отнести ее по назначению... А то ведь у нее свой характер...

– Что ты имеешь в виду?

– Ей может здесь понравиться, и она не захочет переселяться куда-нибудь.

– А так бывает?

– Так чаще всего и бывает. И рано или поздно этой штуковине захочется испытать себя.

– Тебе и это известно?

– Да, Валя, и это мне известно. Она просто ждет своего часа. И дождется.

– Ты говоришь об этой штуковине, как о живом существе.

– Я говорю то, что есть. Они стреляют не тогда, когда нам хочется, а когда сами того пожелают. Они молчаливы, терпеливы, их даже можно назвать снисходительными по отношению к людям... Но однажды они могут сорваться, как и каждое терпеливое существо. Слишком большое терпение... Это уже не терпение.

– Что же это?

– Выжидание.

– Знаешь... – усмехнулся Епихин. – Я начинаю его бояться.

– Не надо. Ты себя бойся.

– Думаешь, стоит?

– Уверена. Эта штуковина подзуживает тебя, поддразнивает, соблазняет какими-то своими возможностями. Не заблуждайся, Валя. Она хитрее тебя.

– Учту, – проворчал Епихин. Ему не нравился этот разговор. Он чувствовал, что Жанна права, что она правильно почувствовала его состояние, но он не мог быть откровенным, она это понимала и не настаивала на невозможном.

– Ведь мы еще не расстаемся, нет? – спросила Жанна совершенно невинным голосом, как если бы спросила, не порезать ли еще один помидор в тарелку.

– Мне бы не хотелось, – ответил Епихин тоже голосом будничным и даже будто бы скучноватым.

– Вот и хорошо, – проговорила Жанна и начала собирать со стола посуду.

– А что... Есть какие-то признаки?

– Признаки всегда есть, – улыбнулась Жанна. – Важно то, какое значение мы им придаем и придаем ли мы им какое-то значение.

– Мне бы не хотелось, – повторил Епихин. – Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю...

– Когда в таких случаях произносят слово «тоже»... Оно вдвое уменьшает значение того, что говоришь.

– Я знаю, – сказала Жанна.

– Дразнишься?

– Нет... Пытаюсь выжить.

– Остановись, Жанна... Остановись. Еще не вечер.

– Посмотри в окно! – рассмеялась Жанна. – Уже фонари включили, а ты говоришь – не вечер.

– Это их фонари, – ответил Епихин без улыбки. – Жанна... Это их фонари, это их вечер, их закат.

– А мы живем на восходе?

– Да, мы живем на восходе.

– Ох, Епихин, Епихин, – со стоном произнесла Жанна. – Ты мне не первый раз говоришь «остановись»... Так вот, это я тебе говорю – остановись.

– Я отнесу эту нервную штуковину, – пообещал он. – Завтра же и отнесу. Человек, который мне ее заказал, был в отъезде. Он уже вернулся.

Да, все-таки Михась и Алик заметно изменились. Исчезла легкость, беззаботность, бесшабашность, с которой они одалживали деньги у едва знакомых людей, отдавали долг, когда была возможность, весело орали по мобильным телефонам, встречались с девушками опять же легко и необязательно.

А теперь не то чтобы посерьезнели, повзрослели или прониклись какой-то ответственностью за свои слова и поступки, нет, они выглядели какими-то удрученными, вздрагивали от телефонных звонков, а если и поднимали трубку, то старались отойти в сторонку, спрятаться за угол, разговаривали вполголоса.

– Смотрю я на вас и думаю, – сказала им как-то Фатима. – Смотрю и думаю, – рассмеялась она, увидев их настороженные лица.

– Ну? – сказал Михась. – И какие мысли приходят в твою кудрявую головку?

– Мне кажется, что вы разбогатели.

– Так, – крякнул Алик. – Из чего это видно?

– Так ведут себя люди, которые все время думают, куда спрятать деньги. Сказка такая есть... Может, слышали?

– Ну?

– Был такой бедняк – веселый озорник, хохотун и затейник. А его соседа, богача, это очень раздражало, поскольку постоянно из открытых окон бедняка доносился веселый, переливчатый смех. И он подарил бедняку сто рублей, старыми еще деньгами, совсем старыми.

– И что?

– А ничего. Все кончилось. Куда делась его смешливость, его окна теперь были заперты, стоило ему отлучиться, он вешал на двери громадный замок, стал сторониться друзей, и друзья стали поглядывать на него не просто с недоумением, а даже с опаской.

– А мы здесь при чем?

– Такое ощущение, что с вами произошло что-то похожее. В долг пиво не берете, сдачу не пересчитываете, с сухариками завязали, теперь заказываете фисташки, а они дороже... А где ваш веселый, переливчатый смех? – куражилась Фатима, чувствуя, что ее слова задевают ребят. – Где ваши радостные крики по мобильникам? Вам уже не звонят, ребята! Да и вы, я вижу, тоже не слишком тратитесь на переговоры!

– Экономим! – хохотнул сдержанно Алик. – Потому и деньги завелись.

– А почему не радуетесь? Может, влюбились? Тогда почему сразу двое и обое?

– Ты очень умная женщина, Фатима, – без улыбки сказал Михась. – Так нельзя. Это опасно.

– Для кого? – лучезарно улыбнулась Фатима.

– Это для всех опасно. И для тебя тоже.

– Угрожаете?

– Нет, – тяжело покачал головой Михась. – Оправдываемся.

– Я не умная, ребята, – посерьезнела и Фатима. – Дело в другом. Просто я слышу людей, вижу людей и не стараюсь вякнуть что-то свое.

– И что же ты увидела? Что услышала?

– Я вам уже сказала!

– Тогда, пожалуйста, по пиву.

– С фисташками?

– С фисташками.

– Каждому?

– Каждому, – кивнул Алик.

Пиво друзья выпили молча, молча сгрызли орешки и, расплатившись, направились к выходу.

– Не унывайте, ребята, – сказала им вслед Фатима, снова улыбаясь потрясающей своей восточной улыбкой. – Все проблемы рано или поздно отваливаются от хороших людей.

– А у нас нет проблем.

– Дай бог!

– Пока нет, – невольно вырвалось у Михася.

– Тогда будут! – заверила Фатима. – Все впереди, ребята, все впереди!

Поднявшись по лестнице из полуподвала и выйдя на Ленинградский проспект, друзья, не сговариваясь, повернули направо. Там, в конце квартала, за гостиницей «Советской», за театром «Ромэн», за легендарным рестораном «Яръ» был небольшой скверик со скамейками. Место известное, но безлюдное, пустынное какое-то, и Михась с Аликом частенько наведывались туда, чтобы спокойно поговорить о делах – они приближались со всей неумолимостью, на которую способны только дела неприятные, чреватые, а то и попросту опасные.

– Это что же получается, – заговорил Алик еще до того, как они уселись на отдаленную скамейку. – Выходит, ничего еще не сделав, мы уже засветились?

– Да нет, почему засветились, – Михась передернул плечами. – Просто девочка уделила нам немного внимания. Вот и все.

– А почему она раньше не уделяла нам внимание?

– Уделяла... Но раньше мы не обращали внимания на ее слова, а сейчас они оказались кстати, в точку, с прямым попаданием. Мы с тобой знаем, что она попала в десятку, но она-то этого не знает, просто потрепалась со знакомыми посетителями. Не надо, Алик, грузить себя. У меня другая мысль возникла, покруче...

– Поделись, – значительно проговорил Алик, подняв вверх указательный палец.

– Делюсь. Откуда этот хмырь знает нас с тобой? Откуда он нас знает, если мы его не знаем совершенно? – Михась резко повернулся к Алику. – Можешь сказать?

– Он знает только тебя. Тебе звонит, тебе передает номера ячеек в камерах хранения... Ну и прочее.

– Нет, Алик, не надо мне пудрить мозги. Он знает нас обоих. Помнишь, ты просил ему напомнить, что нас двое, помнишь?

– Не то чтобы просил, – замялся Алик.

– Умолял! – оборвал его Михась. – И я ему сказал о тебе, сказал, что нас двое. Знаешь, что он ответил? Ответил, что это ему известно. Этим он себя выдал. Он прокололся, Алик. Он засветился, как последний пижон.

Алик долго смотрел в лицо Михасю, пытаясь понять, на что намекает приятель, но через некоторое время сдался.

– Михась, – сказал он покорно, – ты очень умный человек. Я не такой, я глупее. Но снизойди, поясни, чтобы я тоже хоть что-нибудь понимал.

– Алик, где мы с тобой бываем вместе?

– Ну, это... Везде.

– Где мы с тобой сидим подолгу, треплемся, звоним по телефону, отвечаем, когда нам звонят... Где?

– У Фатимы.

– Вот! – торжествующе воскликнул Михась и, вскочив со скамейки, принялся расхаживать вдоль нее. – У Фатимы! Там он положил на нас глаз! Там он решил, что мы можем пойти на что угодно, если посулить хорошие деньги. Нас выбрал, облюбовал, глаз положил!

– Знаешь, Михась... Ты сядь, а то мои мысли в такт твоим метаниям раскачиваются, как маятник Фуко.

– Какой маятник?

– Тебе не понять... Это ученый такой был... По маятникам большой спец. Сядь, Михась, – Алик похлопал присевшего друга ладошкой по коленке. – Вот что я хочу сказать... Ему особенно и выбирать-то не пришлось... Ты кому угодно предложи хорошие деньги, и он в меру сил выполнит то, о чем попросишь. И я выполню. И мы вроде того, что согласие дали, аванс получили... Неплохой, кстати, аванс. Но неплохо бы повторить. Как ты думаешь?

– ... Я думаю, что мы с ним знакомы.

– Это хорошо или плохо?

– И то, и другое. Но лучше бы нам его не знать.

– Почему? – не понял Алик.

– Руки развязаны.

– У него?

– Нет, у нас. Если я прав, если он и в самом деле бывает у Фатимы... То ему с нами сложнее. А если мы его не знаем, то и знать не хотим, и вообще – катись.

– Но он до нас добраться может, а мы до него – нет, – заметил Алик.

– Если до этого дойдет.

– А может и не дойти?

– Не так уж много ему о нас известно.

– Если он знает твой телефон, то нетрудно установить и все остальное.

– Тоже верно, – согласился Михась. – Что будем делать, какая наша позиция? Я чую, он позвонит не сегодня-завтра... Что скажем?

– Пусть деньгу гонит. И вся мудрость.

– Тоже верно... Как сказал Ходжа Насреддин, за двадцать лет кто-нибудь обязательно помрет – или султан, или ишак, или я, Ходжа.

– А он нас не сдаст?

– Не должен. Он заказчик. Во-первых, мы еще можем понадобиться, если уж он вышел на эту колею... А кроме того, если сдаст... События выходят из-под контроля. Его уже не мы будем устанавливать, этим займутся целые организации, специально подготовленные люди, у которых свои маленькие секреты и свои большие возможности. Он обещал деньги на машину? Пусть дает деньги на машину.

– Подержанный «жигуль» можно купить за две тысячи.

– Значит, две тысячи! – Михась весело шлепнул приятеля по плечу.

– А знаешь, – задумчиво проговорил Алик. – Там один чудик у Фатимы ведет себя не так, как все... Сидит в углу, на всех смотрит тяжким взглядом и глушит водку.

– Я тоже о нем подумал, интересно бы с ним поговорить... Его голоса я даже не слышал ни разу... Может, на голосе расколется... По мобильнику слышимость хорошая, как ни скрывайся, ни притворяйся, а узнать можно.

Оба замолчали, пережидая, пока мимо пройдет девушка, потом мамаша прокатила коляску, подошел бомж и попросил десять рублей на бутылку – Михась молча протянул ему бумажку, кивнул в ответ на благодарность и отвернулся, давая понять, что тому пора уже отойти. Бомж все понял, пятясь, отошел и тут же растворился в воздухе, исчез, стал невидимым.

В этот момент в кармане Михася раздался звонок мобильника.

– Это он.

– С чего ты взял?

– А больше некому, – Михась вынул телефон, нажал кнопочку. – Да, слушаю.

– Это я, – сказал Епихин.

– Да уж догадался.

– Как?

– Интуиция обостряется с каждым звонком.

– Это хорошо. Белорусский вокзал. Камера хранения, ячейка под номером сто.

– Любишь круглые числа? – усмехнулся Михась.

– Причина в другом. Тебе легче запомнить после пива.

– И про пиво известно?

– В ячейке инструмент. Инструктор нужен?

– Разберусь. Мы еще о машине говорили...

– Там же три тысячи. Их достаточно. Код ячейки – сегодняшняя дата. Все.

– Минутку! – успел сказать Михась до того, как заказчик отключил связь.

– Слушаю, – сказал Епихин.

– Кто клиент?

– Чуть позже. Освоите инструмент – появится клиент. Если найдете способ обойтись без машины, деньги ваши. Я внятно выразился?

– Вполне.

– Привет Алику! – сказал Епихин, и связь оборвалась.

Михась, не торопясь, но с некоторой озадаченностью нажал кнопку отключения, сунул мобильник во внутренний карман пиджака и, скрестив руки на животе, уставился в пространство. Алик не торопил его, не задавал вопросов – понимал, что Михасю нужно время, чтобы переварить услышанное. Снова появился бомж, но остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти. Михась механически сунул руку в карман, вынул десятку и все так же, не отрывая взгляда от пространства, протянул деньги бомжу. Тот несмело приблизился, заранее вытянув руку, с опаской взял деньги и, как в первый раз, растворился в воздухе.

– Тебе привет, – произнес наконец Михась.

– От кого?

– От заказчика. Он так и сказал – привет Алику.

– Так, – Алик тоже уставился неподвижным взглядом в простирающееся перед ним пространство. – Так, – повторил он. – Спасибо.

– Не за что! – Михась весело взглянул на обескураженного Алика.

– А как он меня назвал?

– Аликом назвал. Мило так, непосредственно, почти дружески. Будто вы с ним с детства знакомы. Может быть, это так и есть? – Михась с подозрением посмотрел на Алика.

– Если бы это было так, он бы вышел на меня, а не на тебя. А он все-таки вышел на тебя.

– Может быть, вы с ним так договорились?

– Мысль, конечно, интересная, – пробормотал Алик. – Но я не такой умный, как ты... Я глупее.

– Ты не глупее, ты осторожнее. Или лучше сказать – опасливее. Ладно, успокойся. Шутка.

– Если ты в самом деле думаешь, что я...

– Алик! – строго сказал Михась. – Хватит. Проехали. Знаешь, а он делает ошибки. Он не профессионал. Жалкий любитель.

– Говори, Михась, говори.

– Он хочет показать свою осведомленность о нас с тобой. Не может удержаться и произносит слова, которых даже я в его положении никогда бы не произнес.

– Матерится?

– Ха! – рассмеялся Михась. – Материться он начнет позже. Намекнул про пиво. Скажи, Алик, где мы с тобой пьем пиво?

– У Фатимы.

– А еще?

– И больше нигде. Ну, случается где-нибудь на бегу, у столика, у станции метро или на платформе электрички... А всерьез мы пьем у Фатимы.

– А он знает про наши пивные посиделки у Фатимы. Значит, он там бывает.

– Значит, бывает, – кивнул Алик. – Мы с тобой об этом уже говорили.

– Он знает, как тебя зовут. Я никогда ему об этом не говорил. Дескать, есть у меня человек, но кто он, откуда, какой из себя – не его собачье дело. А он знает, что тебя зовут Аликом, а меня зовут Михасем. Но тут есть очень важная подробность, которая ему недоступна... Кто еще, кроме меня, называет тебя Аликом?

– Вроде никто.

– А кто еще, кроме тебя, называет меня Михасем?

– Не знаю таких.

– Вот! – Михась воткнул палец в собственную коленку. – И я о том же! Он нас там засек, у Фатимы! Может, спросить у нее, кто нами интересовался... А?

– Не надо! – твердо сказал Алик. – Ни в коем случае. Она женщина радушная, разговорчивая, и никто не знает, какие слова в какой момент из нее могут выскочить, с кем она поделится нашими опасениями, на кого работает, в конце концов! И потом...

– Дальше не надо! – остановил Алика Михась. – Со всем я согласен. Моя идея глупа и опасна. Пошли, пора идти. На Белорусском вокзале нас ждут хорошие деньги и инструмент.

– Это он сказал?

– А кто же еще!

– Только что?!

– Минут пять назад.

Не обращая внимания на замаячившего в отдалении бомжа, который почувствовал слабинку странных парней на скамейке, Михась и Алик пересекли Ленинградский проспект, вышли к троллейбусной остановке. Через десять минут они уже были в здании Белорусского вокзала.

Затертый целлофановый пакет с какими-то свертками, завернутыми в газеты, оказался на месте – в сотой ячейке камеры хранения. Михась спокойно его вынул, отряхнул от пыли, от прилипших клочков бумаги и, чуть ссутулившись, словно удрученный собственной незначительностью, зашагал к выходу. Обычный пассажир дальней электрички. Взглянув на него, можно было сразу понять, что ехать ему по Белорусской дороге не меньше часа – куда-нибудь в Голицыно, в Звенигород, а то и в Можайск. На ближних станциях выходят пассажиры другого облика – нетерпеливые, нарядные, которые еще могут на что-то надеяться в жизни, которых что-то еще ждет в этот непоздний вечер.

Заканчивался август, прошли первые, холодные дожди, появились листья на асфальте, появились дворники, которые сметали их еще не метлами, нет, вениками, маскируя скорое наступление осени, как маскирует опять же наступление своей осени красавица, однажды утром эту осень почувствовав.

Епихин не торопился.

Пока все шло по плану, все шло, как и представлялось. Да, случилось – однажды в бессонную ночь пришла ему в голову шальная мысль возглавить мебельную фабрику и все те доллары, около тридцати тысяч в месяц, направить в один карман. Ему не нравилось, как эти деньги распределялись – половину тут же брал Николай Петрович Долгов, как владелец, организатор, директор. Десять тысяч получала его жена, бухгалтер Катя, а оставшиеся пять доставались Епихину. Хотя в каких-то там документах он и назывался соучредителем, но это была лишь вежливость Долгова, на самом деле он был наемным работником. И это звание, или, как там назвать, должность, все больше ему не нравилось, все больше задевало, а если сказать откровенно, то и оскорбляло. Он полагал, что рассчитываются с ним несправедливо, что мог бы, вернее, должен получать вдвое-втрое больше. Честно говоря, неплохие он деньги получал, совсем неплохие, им с Жанной вполне хватало тысячи-полторы долларов, а остальные откладывались для жизни другой – с дальними круизами, островами, хорошими машинами, со всем тем, что может пожелать ум незрелый, нетерпеливый, недалекий.

Киллеры, которых он взращивал терпеливо и настойчиво, постепенно привыкли к деньгам, и теперь пришло время дать им почувствовать, каково живется, когда эти деньги неожиданно заканчиваются. Даже если у них и были какие-то сомнения, колебания, все должно исчезнуть и возникнуть нетерпение. В разговорах с Михасем Епихин это нетерпение почувствовал. Значит, ребята созрели, значит, руки потянулись к топору, как пелось в одной песенке.

Епихин тем временем осваивал производство – мастера, бригадиры охотно рассказывали ему о всех тонкостях мебельного ремесла, в руках у него было и нечто важное – сеть оптовых покупателей и поставщиков сырья. Наступил момент, когда он понял, что вполне справится без чьей-либо помощи, если вдруг фабрика окажется в его руках.

Бухгалтерия?

Ну что ж, бухгалтером побудет Катя, она женщина сообразительная, а кроме того, хороша собой. Пусть поработает, а там жизнь подскажет. Все зависит от того, как она будет вести себя без мужа, как сложатся их отношения, деловые и не только...

За лето Епихин прошел большую жизненную школу, если можно так выразиться. Он понял скрытые механизмы человеческих взаимоотношений, законы руководства и подчинения, тайную власть исполнителей и открытую власть руководителя, который даже не догадывается о возможностях исполнителя, ему и в голову не приходит, что он более зависим от исполнителя, чем тот от него. Да, он делит деньги, стучит кулаком, увольняет пьяницу, принимает решения, но главное – реализация. А она в руках Епихина. И он ездил, пил водку с нужными людьми, носился в Польшу за дешевыми тканями и на север за сухим лесом, гораздо охотнее и чаще, чем требовалось по работе. Цель была одна – не допустить к этим заботам Долгова, пусть он возится с рабочими, пусть материт и поощряет, делит деньги и берет себе сколько захочет, но главное – не лезь в реализацию. Не надо ему знать тех маленьких хитростей, на которые идут покупатель и продавец, о чем договариваются, на каких условиях и как умудряются оказывать друг другу должное уважение...

За спиной начальства.

При этом Епихин вел себя хорошо, не переступая черту, за которой начинается подлог, вполне простительная, почти неуловимая корысть, в чем бы она ни выражалась. При том, что снабженцы и реализаторы всегда находят общий язык и общие интересы.

Вдали от руководства.

Так вот, Епихин, позволяя своим поставщикам и оптовикам лукавить с их начальством, сам на это не шел. И время от времени давал Долгову это понять. Долгов и сам не прочь был иногда проверить, прощупать своего сотрудника и каждый раз убеждался – чисто.

И с легкостью отдал в руки Епихину и снабжение, и реализацию. И не знал, не догадывался простодушный Долгов, что, руководя, подсчитывая прибыль, полностью находится в руках Епихина. Исчезни вот сейчас Епихин, и он не будет знать, кому продать, где заказать лес, купить ткань, фурнитуру, гвозди с фигурными шляпками, где заказать железки, которые позволяют диванам раскрываться и складываться.

А однажды, уже в самом начале сентября, для Епихина наступил долгожданный день. Войдя в контору легким шагом и бухнувшись в кресло начальства, он по мобильному убедился, что Катя задерживается в банке, а Долгов прочно застрял в пробке на Масловке.

И Епихин поступил в полном соответствии с тем опытом, который приобрел этим летом, криминальным, в общем-то, опытом, поскольку перед ним вдруг открылось, что можно вести себя совершенно неуязвимо, совершая нечто не просто нечестное, непорядочное или рисковое, а попросту преступное. Надо быть спокойным, делать все открыто, на глазах у людей, но чтобы им даже и в голову не пришло, что именно вот в эти мгновения совершается злодейство. Нужна только малая малость – у поступков должно быть вполне пристойное объяснение, которое бы вполне удовлетворило человека подозрительного, настырного и вообще отвратительного.

Расположившись в кресле Долгова, Епихин в стеклянной прозрачной выгородке на виду у десятков рабочих провел в столе директора самый настоящий обыск. Сначала он как бы куда-то позвонил, как бы что-то кому-то сказал, потом, прижав трубку к уху плечом, принялся записывать что-то на подвернувшейся бумажке. Самый подозрительный и даже специально приставленный наблюдать за кабинетом рабочий мог убедиться – человек не совершает ничего предосудительного.

Не прекращая разговора, Епихин заглянул в ящик стола – ему, видите ли, понадобился еще один лист бумаги, потом открыл тумбочку, по очереди выдвинул ящики, осмотрел их содержимое, с другой стороны также тщательно и неторопливо.

И нашел.

Да, он не просто шарил в чужом столе, он знал, что искал.

Наверное, подобное встречается на каждом небольшом предприятии – руководитель и бухгалтер на случай их отсутствия заранее ставят свои подписи на чистых листах бумаги – если что-то срочно понадобится, секретарь сама впечатает нужный текст для банка, налогового управления, для пожарников, гаишников и так далее. Стопку таких вот чистых листов с долговскими и Катиными подписями нашел Епихин, зная, что такие листы существуют. Он взял, не считая, примерно пять-шесть таких листов, захлопнул папку, задвинул ящик, прикрыл дверцу – и все это не прекращая вроде бы телефонного разговора. Тут же в столе нашел печать, штамп и довел подписанные листы бумаги до полной готовности – оставалось только впечатать текст.

Все так же с некоторым безразличием он сложил все бумаги в свою папку и положил наконец телефонную трубку. Епихин был спокоен – подписанные Долговым листы использовались редко, и, вполне возможно, недостача этих листов вообще никогда не обнаружится, а если Катя что-то и заметит, то наверняка не придаст этому ровно никакого значения, решит, что уже использовала их.

Когда в кабинетик вошла Катя, Епихин стоял у стеклянной стены и, раскачиваясь с пяток на носки, наблюдал за работой в цеху.

– Привет! – сказала Катя, увидев на своем стуле папку Епихина, она не думая положила ее на шкаф.

– Ну, что там в банке? Опять проблемы?

– А! Обычная канитель!

– Николай не звонил? Тоже замотался где-то?

– В пробке застрял! Там от него записочка на столе.

Епихин подошел к столу, взял клочок бумажки, который уже держал в руках, вчитался.

– Что-то он надолго влип.

– Скоро будет. Как поживаешь, Епихин? – спросила Катя, помолчав.

– По-разному... А в общем, тускло.

– Что так?

– Нет прекрасных потрясений, нет отчаянных решений и даже поползновений.

– Надо же... Стихами заговорил! Растешь!

– Заговоришь! – Епихин сел на стул, положив руки на спинку. – А ты, Катя, как поживаешь?

– Даже не знаю, даже не знаю... Нет времени в себя заглянуть, представляешь? Такое ощущение, что в этой нашей суете сквозь себя проношусь, не замечая. У тебя так бывает?

– У меня только так и бывает.

– Вот видишь, Епихин, как много у нас с тобой общего, – усмехнулась Катя.

– Это хорошо или плохо?

– Как подойти, чего хотеть, к чему стремиться... Опоздал на самолет – это плохо. А он возьми да упади. Значит, опоздание – это хорошо.

– Твой самолет взлетел?

– Похоже на то, – Катя внимательно окинула Епихина взглядом – последнее время он постоянно перешагивал черту, которая отделяла бухгалтера от снабженца, жену директора от наемного работника, мужчину от женщины, в конце концов. Он не шел далеко, не лез напролом, но переступал, а если учесть, что это происходило частенько, делал это сознательно.

– Но еще не упал? – спросил Епихин, склонив голову к плечу, лукавенько так спросил, давая понять, что вопрос его глубже, чем это может показаться.

– Пока лечу, – ответила Катя.

– Это радует, – вздохнул Епихин.

– Обнадеживает, – поправила Катя.

– Будет и посадка?

– Надеюсь... Хотя о посадке лучше спросить у прокурора, это по его части.

– Я другое имел в виду.

– Посадка – она и есть посадка, – жестковато ответила Катя. – Как сказал народ, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Самый богатый человек страны, миллиардер, олигарх, кандидат в президенты и прочая, и прочая... Сидит за проволокой где-то в забайкальских не то горах, не то степях и шьет рукавицы из брезента. Говорят, неплохо получается, но сноровки еще не приобрел, план не выполняет и потому надежды на досрочное освобождение пока нету. Такие дела, Епихин, такие дела.

Казалось бы, пустой разговор, ни о чем, что-то вроде перебреха, какой бывает у случайных попутчиков в ожидании электрички. Но чувствовалось, что и для Епихина, и для Кати он чем-то важен, напряжение чувствовалось в их вроде бы бестолковых словах. Ни один, ни другой разговор не прекращали, каждый хотел что-то добавить, уточнить.

– Слушай, а тебе удобно называть меня Епихиным?

– Удобно, – не задумываясь, ответила Катя. – И потом, как же тебя называть, если ты и есть Епихин?

– Ну... Некоторые по имени обращаются...

– Да-а-а? – удивленно протянула Катя и задумалась. – Нет, все-таки ты не Валентин, ты Епихин. Знаешь, есть имена, которые я не могу произносить... Если говорить о тебе, то я не могу произнести всерьез ни Валентин, ни Евгеньич... Мой Долгов, например, не в силах произнести имя «Алла»... Только благодаря этому обстоятельству его жену зовут Катей.

– Значит, твоего мужа не будут звать Валентином? – произнес Епихин отчаянные слова, но сознательно, зная, что произносит. Однако Катю эти слова не затронули.

– Моего мужа зовут Николаем, – спокойно сказала она. – А вот, кстати, и он, – сквозь узкую дверь в ангар протиснулся Долгов, быстро прошел мимо работающих станков и оказался в стеклянном кабинетике. – Явился – не запылился, – приветствовала его Катя.

– А вы все шушукаетесь? – спросил Долгов, усаживаясь в свое кресло. – К чему пришли, до чего договорились?

– Епихин спросил – не Валентином ли зовут моего будущего мужа.

– А ты?

– Я сказала, что моего мужа зовут Николаем. И будущего тоже.

– Как ты права! – восхитился Долгов.

– С кем поведешься – с тем и наберешься! – рассмеялась Катя.

Все-таки невозможно затеять то, что затеял Епихин, и ни в чем, хотя бы в самом малом никак себя не выдать. И если найдется человек, который будет не то чтобы подсматривать, подглядывать, выслеживать, нет, если найдется человек, который просто видит, что происходит вокруг, просто слышит, о чем люди говорят, как сидят, как стоят, какие слова произносят, – этого вполне достаточно, чтобы злоумышленник себя проявил.

На беду Епихина такой человек нашелся – Катя. Он сам своими намеками, вроде бы беспредметными разговорами насторожил Катю и заставил, вынудил ее смотреть на него куда внимательнее, пристальнее, нежели это принято в обычном общении.

Вот, казалось бы, не произошло ничего необычного, но Катя все видела как бы сквозь увеличительное стекло. Снаружи, из-за стеклянной стенки кабинетика рабочий, оторвавшись от станка, помахал рукой, приглашая подойти. «Меня зовешь?» – спросил Долгов, ткнув себя пальцем в грудь. Рабочий отрицательно покачал головой. Тогда Долгов указал на Катю – рабочий и на этот раз сделал отрицательный жест. «Епихин?» – Долгов указал на своего заместителя. И рабочий утвердительно кивнул.

– Тебя, – сказал Долгов и повернулся к Кате для каких-то своих разговоров.

Но что делает Епихин!

О, как поступает Епихин!

Епихин не вышел тут же в ангар, чтобы выяснить, в чем дело, он протиснулся между столом и стулом, на котором сидела Катя, потом, втянув живот, просочился между сейфом и сидящим Долговым, подошел к шкафу, взял положенную там Катей свою папку и потом снова повторил весь свой путь в обратную сторону, и только после этого вышел в цех.

Катя неотрывно наблюдала за ним широко раскрытыми глазами.

– Ты заметил? – спросила она у Долгова, когда Епихин вышел из кабинетика.

– Что?

– Рабочие обращаются по производственным делам не к тебе, а к нему?

– Ну и что?

– Раньше эти вопросы решал ты.

– Значит, смена подросла! – ответил Долгов. – Мне, слава богу, есть чем заниматься.

– Как-то незаметно это произошло... При том, что ты чаще бываешь здесь, чем он. Епихин постоянно торчит среди рабочих... О чем они могут говорить?

– Конечно, о бабах! – расхохотался Долгов. – О чем же еще!

– Хорошо бы, – вздохнула Катя. О том, как Епихин пробирался к своей папке, чтобы выйти с ней на одну минуту и вернуться снова, она мужу говорить не стала, не настроен был Долгов озадачиваться странностями поведения Епихина, не видел он ничего настораживающего, да и не желал видеть.

– О чем вы здесь трепались?

– Ему не понравилось, что я называю его Епихиным.

– А как надо? – не понял Долгов.

– Валентин Евгеньевич!

– Ни фига себе! Перебьется!

Вошел Епихин, снова протиснулся к шкафу и положил на самый верх свою папку.

– Что случилось? – спросил Долгов.

– Сучков, говорит, многовато в древесине. На липу захотелось ему перейти, дерево, дескать, мягкое, обрабатывается хорошо и вид пристойный.

– А мне с сучками больше нравится, – заметила Катя. – А липа – серая, вялая, невыразительная... Она только для сауны хороша, из нее смола не вытекает при высокой температуре.

Катя решила проверить свои наблюдения и чуть сдвинулась вместе со стулом, чтобы перекрыть щель, в которую Епихин протискивался к папке.

– О! – воскликнула Катя со всей непосредственностью, на которую только была способна. – Мастер наконец появился, весь день не было работничка...

– Он насчет фурнитуры ездил, – сказал Долгов.

– Епихин, не в службу, а в дружбу, подойди к нему, спроси, когда ожидать новый заказ, что говорить покупателю – звонит каждый день, все мозги прогрыз...

– Да он сейчас сам подойдет, – сказал Епихин и невольно, сам того не замечая, бросил опасливый взгляд на свою папку, не знал он и не догадывался, что Катя ведет за ним неустанное наблюдение, испытывает его и забавляется.

– Епихин! Ну когда женщина просит, – куражилась Катя. – Он сейчас выйдет во второй ангар, и до завтра... Ну, пожалуйста!

Епихин рванулся было к шкафу, но, увидев, что проход перегорожен, что Катя, закинув ногу на ногу, покуривает сигаретку и сдвинуть ее с места просто невозможно, покорно вышел. А когда вернулся, его папка лежала на столе, и Катя, поставив на нее свой локоток, продолжала спокойно покуривать, пуская дым к потолку, даже не к потолку, а к проему в кабинете, поскольку в нем не было потолка – ангар был не меньше десяти метров высотой.

Войдя и увидев папку на столе перед Катей, Епихин побледнел и не решился даже подойти и взять ее. Он решил, что в ней уже порылись и нашли подготовленные им бланки с подписями Долгова и Кати со штампами в верхнем левом углу и с печатями на долговской подписи. И хоть сунул он эти листочки в потайное отделение, хоть задернул «молнией», все его переживания выступили на лице красными пятнами.

Неестественной походкой Епихин подошел к столу и попытался взять папку, но Катя продолжала держать на ней свой локоток и, разговаривая с Долговым, как бы даже и не видела усилий Епихина.

– Катя, разреши я папку возьму, – сказал он вымученно.

– А, да, конечно! – отозвалась Катя и сама придвинула папку на край стола. – Что-то, я смотрю, ты из-за этой папки испереживался весь! – весело сказала она. – Что у тебя там?

– Деньги, – ответил Епихин мертвым голосом.

– Много?

– Очень.

– Деньги надо держать в банке, – продолжала веселиться Катя. – В стеклянной. Чтобы от влаги не испортились, от перемены температуры, чтобы грызуны не добрались...

– Я учту, Катя, – сказал Епихин, пятясь к двери. Вся его легкость исчезла, он вдруг почувствовал, что страшно устал за эти несколько минут, что ему просто необходимо уйти отсюда, исчезнуть и где-нибудь там, на платформе, выпить бутылку пива у высоких столиков, сваренных из труб, листового железа и выкрашенных отвратительной голубой краской застиранного оттенка – так могут выглядеть старушечьи рейтузы после десяти лет носки, стирки, сушки.

– Так что же тебе все-таки мастер сказал? – не унималась Катя, глядя на изможденного Епихина.

– Сказал – через неделю.

– Ну и прекрасно!

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Епихин. – Как раз на мою электричку успеваю.

– Подбросить на машине? – спросил Долгов.

– Нет, спасибо... Пройдусь, мне не помешает. Так что откланиваюсь, если не возражаете.

– Возражаем?! – воскликнула Катя. – Приветствуем!

– До завтра, – единственные слова, на которые у Епихина хватило сил.

Катя и Долгов молча проводили его взглядами, пока он шел мимо станков к двери. Вышел, не оглянувшись, хотя всегда в таких случаях на прощание приветственно махал рукой.

Не махнул.

Не смог.

– Чего это он скис? – спросил Долгов. – Из-за папки? Я что-то не врубился...

– Да я поигралась маленько, – призналась Катя.

– У него в самом деле там что-то важное?

– Улики.

– Какие? В чем эти улики его уличают?

– Не знаю.

– Тогда о чем речь?

– В папке лежит нечто такое, чего нельзя видеть, нельзя даже догадываться о существовании этого... Ни тебе, ни мне. Если бы Епихин увидел папку на столе в раскрытом виде... Он бы потерял сознание.

– Что же там, в конце концов, может быть? – недоумевал Долгов, чувствуя, что Катя что-то знает или о чем-то догадывается.

– Нечто такое, что касается тебя и меня.

– А что это может быть?

– Заверяю тебя – не бюстгальтер, не трусики, не колготки с дыркой в интересном месте. Бумаги там. Документы.

– Какие?! – заорал Долгов, потеряв терпение. – Все наши документы на месте. Да и Епихин всегда к документам относился правильно.

– Я вот что скажу тебе, Коля... Он работник вроде ничего, вроде надежный... Но второе дно у него есть. В этом я совершенно уверена. Или же он что-то затевает, или что-то проворачивает.

– Мне пока не в чем его упрекнуть!

– Будет, Коля, в чем, будет, – заверила Катя.

Шагая по немчиновским улочкам к платформе электрички, снова и снова вспоминая все сказанное, услышанное, все, как он поступил и как поступали другие, Епихин приходил чуть ли не в ужас от картин, которые возникали в его взбудораженном сознании. Эта дурацкая папка, с которой он то выбегал из кабинетика, то вбегал, то совал ее куда-то подальше, то снова протискивался к ней... И он видел, и сейчас, кажется, все еще видел смеющийся взгляд Кати. Если Долгов его не замечал, то Катя все видела и все понимала.

– Придурок, – бормотал он вслух, – полный придурок!

Папка жгла ему руки – он больше всего боялся, раскрыв ее и отдернув «молнию», увидеть там пустой карман, боялся убедиться, что заготовленные им бланки для будущих приказов, договоренностей и договоров исчезли, и сейчас Катя с Долговым, весело смеясь, перебирают их и прикидывают, какие такие документы собирался создать Епихин, где он собирался их предъявить и чего собирался с их помощью добиться.

– Придурок, – бормотал он и не решался открыть папку и заглянуть в ее потайной карман.

И только придя на платформу и купив в магазинчике у красавицы Марины две бутылки пива, уединившись с этими бутылками у столика, сваренного из железных отходов в каких-то ремонтных мастерских, он наконец решился открыть папку, отдернуть «молнию» и заглянуть внутрь кармашка.

Бумаги были на месте.

Значит, папку без него не открывали.

Значит, Катя просто положила ее на стол, чтобы ему не пришлось снова протискиваться между стульями и столами.

Епихин не мог пить пиво из горлышка и всегда брал к бутылкам еще и пластмассовый стаканчик. И, глядя на проносящиеся мимо него электрички, потягивая пиво, он постепенно приходил в себя. Ничего, Валя, ничего, – говорил он себе. – Жизнь продолжается, жизнь продолжается, мать ее...

Уже и одна, и вторая, и третья электрички, постояв минуту у платформы, с визгом уносились в Москву, в Одинцово, в Можайск, а Епихин все стоял у железного столика и невидящим взглядом смотрел в пространство, наполненное закатным светом, резиновым хлопаньем дверей вагонов, визгом электричек, перестуком колес поездов дальнего следования. И перед ним неожиданно открылась истина, которая ускользала от него все это время – он сегодня сделал ошибку, он засветился и хотя не был разоблачен, но о его поведении уже можно говорить с недоумением и озадаченностью. И открылось Епихину – ошибки он будет совершать все чаще, он будет проговариваться, прокалываться и светиться, а люди, которые видят его каждый день, просто не смогут этого не замечать. И наступит время, наступит время, наступит время, когда его замысел, дерзкий и преступный откроется во всех подробностях.

И это будет ужасно.

Это будет кошмар.

Это будет вообще черт знает что – разоблачение, срам, позорище!

Епихину нравилось это местечко – он стоял, почти полностью скрытый разросшимся, обломанным кустарником, здесь шла своя жизнь, наполненная невнятными голосами, звоном бутылок, хмельными отяжелевшими телами, которые где-то там, за его спиной, среди пеньков и холмиков выясняли отношения, говорили о жизни и предсказывали события, легко, не задумываясь, убежденно и громогласно мужики говорили о предстоящих войнах, конфликтах, катастрофах. А иначе зачем теплым осенним вечером забираться в этот кустарник, пить водку из пластмассовых стаканчиков, закусывать вареной колбасой и черным «Бородинским» хлебом и, улегшись на спину, забросив руки за голову, смотреть в бездонное небо и прикидывать – а не сходить ли еще за чекушечкой, не продлить ли на полчасика общение с людьми, которые лежат рядом и тоже смотрят в небо глазами ясными и хмельными...

Епихин стоял к ним спиной, а лицом к платформе, и проносились мимо него электрички с железным грохотом, с неумолимостью и даже, кажется, с какой-то остервенелостью, как могут проноситься годы, как может проноситься жизнь.

Вот это его убивало – годы, которые с небольшой натяжкой еще можно было назвать молодыми, пропадали в какой-то прорве. Не тем они были наполнены, ох, не тем! Какими-то вымученными удовольствиями, худосочными радостями и бесконечной пустой суетой. И даже любовь, даже любовь, зажатая в четырех стенах их с Жанной квартирки, частенько казалась ему вынужденной обязаловкой.

Он хотел все это взломать.

И мир распахнется широко и просторно, с дальними перелетами, с греческими островами, мексиканскими пирамидами, с таиландскими массажами, в конце концов! И будет дуть в лицо свежий ветер бескрайних пространств и безудержных чувств!

И для всего этого сделать надо совсем немного, совсем немного, совсем немного. Надо сегодня же связаться с этими придурками и поставить перед ними задачу простую, ясную – срочную.

Епихин понял – тянуть нельзя.

Привыкая к своей затее, он теряет бдительность, теряет остроту понимания, все задуманное становится чем-то вялым, растекающимся и чуть ли не безразличным.

Выпив залпом последний стаканчик пива, Епихин быстрым, решительным шагом прошел на платформу. Через двадцать пять минут он сошел на Белорусском вокзале и прямо на платформе подошел к телефону-автомату. Он уже несколько дней не звонил своим взращенным киллерам и решил, что сегодня может себе позволить сделать звонок.

– Михась? – спросил он, набрав номер мобильного телефона.

– Он самый.

– Узнаешь? – произнес Епихин и поморщился – плохое слово выскочило, какая-то зависимость в нем проскользнула, и Михась это почувствовал.

– Как же, как же... Очень даже.

– Есть новости?

– Мои новости тебе неинтересны... А наши общие новости могут быть только у тебя, – Михась набирал обороты, говорил все напористее, с некоторым недовольством.

– Час пробил, – сказал Епихин. – Ты где сейчас?

– Пиво пью.

– У Фатимы?

– Место встречи изменить нельзя.

– Говорить можешь?

– Говорю же, – опять с еле уловимым куражом ответил Михась.

– Это хорошо. Повторяю – час пробил.

– Услышал.

– Машина есть?

– Да.

– Купили?

– Договорились.

– Это надежно?

– Мои проблемы.

– Пусть так... Запомнишь или будешь записывать?

– Запомню.

– Если ехать по Кутузовскому проспекту, сразу за Кольцевой дорогой – Немчиновка.

– Знаю.

– Улица Советская начинается от платформы электрички. В семнадцать вы останавливаетесь напротив ворот, на которых прибит номер... Пятьдесят семь. Ждете, когда из ворот выйдет невысокий плотный человек в светлой полотняной кепке...

– В семнадцать еще светло, – заметил Михась. – Солнце на небе. Люди на улице. Кошки, собаки...

– Ты еще про курей забыл, – недовольно заметил Епихин. – Я только представлю вам клиента, познакомлю, так сказать.

– Неужели сам появишься? – удивился Михась.

– Нет. Это никому не нужно. Но я буду видеть и вас, и его... И позвоню, чтобы вы не обознались. Чтобы не случилась ошибка в объекте, как выражаются юристы.

– Он пойдет на электричку?

– Нет, он живет в Немчиновке. В частном доме.

– Это хорошо, – повторил Михась слова Епихина. – Это хорошо... Но есть проблемы.

– Деньги? – догадался Епихин.

– Они самые.

– Я так и знал.

– А тут и знать нечего... У нас на кону вовсе не любовь до гроба, у нас на кону только деньги. Разве нет? Разве у нас еще что-то есть на кону? Тогда я слушаю внимательно и готов даже записывать старательно и подробно.

– Какой-то ты сегодня не такой... – задумчиво проговорил Епихин.

– И какой же я сегодня?

– Разговорчивый.

– Это от волнения... Так вот... Деньги вперед.

– Это как? – опешил Епихин.

– Да вот так, товарищ дорогой... И потом... Ты сам как-то обмолвился об этом. Вдруг мы выполним задание, а ты больше не позвонишь... И мы с носом. И прости-прощай, село родное, в края дальние пойдет молодец. Хочешь – покажись, объявись, оставь координаты... Тогда будет другой разговор.

– Как-то ты сегодня крутовато со мной...

– Рано или поздно мы бы все равно уперлись в этот разговор, в эту маленькую неувязочку... Разве нет?

– Возможно, – выдавил из себя Епихин. – Но почему ты так уверен, что я обязательно вас обману, кину, исчезну?

– Ха! – воскликнул Михась почти весело. – Ну ты даешь, мужик! Да просто потому, что это разумно, правильно! Выгодно, в конце концов! На фиг платить деньги, неплохие вроде бы деньги, если можно не платить?! Твоя затея не простая, значит, человек ты не хухры-мухры, а если судить по гостинцам, которыми ты нас балуешь время от времени, то и цену деньгам знаешь. Поэтому повторяю – деньги вперед. Все тридцать тысяч.

– Не понял?

– Не надо. Все ты понял.

– Но мы договаривались о другой сумме...

– Цены растут, мужик... Коммунальные расходы, бензин, на базаре опять мясо подскочило в цене... Ужас какой-то.

– Так, – в полной растерянности проговорил Епихин. – Я должен подумать, может быть, мне стоит отказаться от ваших услуг.

– А это уж тебе решать. Ты же для нас человек-невидимка, но бываешь там, где мы бываем, видимо, уже знаешь, где мы живем, это же нетрудно – пройти за нами к дому... Мы у тебя как на ладошке.

– Но ведь и вы меня можете кинуть...

– Конечно! – охотно подхватил Михась. – Но не кинем. Нам нельзя. Говорю же – мы у тебя на ладошке. Больно рискованно. Нам выгоднее дружить с тобой. Вдруг еще какая работенка подвернется... А мы люди к тому времени будем проверенные, можно сказать, надежные... Чем тебе еще кого-то искать, мы – вот они, бери нас... Как говорила одна красавица – бери меня, я вся твоя. Вот такой примерно ход наших рассуждений.

– Хороший ход, – механически проговорил Епихин, понимая, что Михась прав, в здравости ему не откажешь. – Но клиента я вам все-таки представлю, покажу, почти познакомлю.

– Это можно, почему бы и нет... Как говорил один придурок, процесс пошел. И не надо его останавливать. Насколько я понимаю, ты решил поторопить события? Одобряю. Это правильно. Чего тянуть кота за хвост? Мы ведь с Аликом тоже живые люди, перегореть можем, спохватиться, глядишь, другое что-нибудь подвернется, не столь рисковое и отчаянное...

Михась говорил легко, не задумываясь, и Епихин понял, что все это им уже не один раз проговорено, обсуждено с тем же Аликом толстобрюхим. И к тому же Михась говорил дело, он был прав, и ему нечем было возразить.

– А если я вам покажусь, предстану, так сказать? – неожиданно для себя проговорил Епихин.

– Покажись, отчего не показаться... Это даже правильно.

– И тогда я плачу вам половину, а остальное – после выполнения задания. Годится?

– Годится, – со вздохом сказал Михась. – Вполне годится. Другими словами, жлобишься?

– Почему? Нисколько, сумма остается той же.

– Но выплату растягиваешь?

– Только от вас будет зависеть, когда вы получите вторую половину. Я так понимаю.

– Значит, так, – Михась помолчал, и Епихин догадался – прикрыв трубку рукой, он что-то говорит сидящему рядом человеку. – Значит, так... Докладываю наше совместное мнение... Хочешь показаться – покажись. Нет возражений. Но я бы не советовал.

– Почему?

– У нас уже сложилась манера общения... Ломать не хочется. А когда ты появишься, придется знакомиться, притираться, приспосабливаться... И еще одно... И тебе, и нам безопаснее оставить все как есть... В случае провала ты чист, а у нас появляется шанс дурака валять, дескать, нас пугали, шантажировали, угрожали. Ну и так далее.

– Что-то вы рановато заговорили о провале, – заметил Епихин, понимая в то же время, что не прав, но слова выскочили, и ему оставалось только надеяться, что Михась не заметит его промаха.

Михась заметил.

– А как же иначе, мужик! Да, надо заранее позаботиться обо всем, подготовить пути отхода, пути бегства, запасные варианты. Мне казалось, ты должен это понимать.

– Да все я понимаю, – в сердцах крякнул Епихин. – Значит, так... Завтра, в пять часов вечера...

– В семнадцать, значит, – поправил его Михась, почувствовав, что может дерзить, как бы легонько покусывать, как это делает осмелевшая собака, зная, что не получит от хозяина веником по морде.

– Да, в семнадцать, – не скрывая раздражения, сказал Епихин. – Будешь записывать или так запомнишь?

– Любые записки – это следы, – ответил Михась. – Запомню.

– Кажется, я связался с надежными ребятами.

– Не сомневайся в нас, мужик. Но и не жлобись.

– На пересечении Кутузовского проспекта и Кольцевой дороги есть поселок Немчиновка.

– Знаю, – коротко ответил Михась.

– Въезд со стороны Можайского шоссе закрыт.

– Знаю.

– Въехать в Немчиновку можно только со стороны Кунцевского автоцентра.

– Приходилось.

– От платформы электрички в сторону деревни Ромашково идет улица Советская.

– Там еще что-то советское уцелело? – усмехнулся Михась.

– Уцелело. На улице Советской под номером пятьдесят семь вы увидите железные ворота, выкрашенные суриком. Это красно-бурый цвет, если хотите, назовите его грязно-красным. Остановите машину невдалеке, но так, чтобы вам были видны люди, выходящие из калитки. Калитка врезана в ворота. Вскоре после семнадцати из калитки выйдет человек с седыми усами и в белой полотняной кепке. Это и есть ваш клиент. Присмотритесь к нему, чтобы не обознаться.

– Он сядет в машину? – спросил Михась.

– Нет, по Немчиновке пойдет пешком. Он живет в Немчиновке. Можете пройтись за ним, чтобы узнать, где он живет. На машине за ним двигаться не следует, он может заметить слежку. А если просто идти, ничего не заподозрит. Я внятно выражаюсь?

– Вполне. Постараемся не обознаться.

– Не надо стараться. Будьте на телефоне. Я буду видеть и вас, и его. И уточню, когда он появится. Не ошибетесь.

– Разумно, – согласился Михась. – Значит, и тебя мы увидим? Ты тоже будешь возле ворот?

– Меня не увидите.

– Как же тогда...

– Михась, это мои проблемы.

– Пусть так. Деньги.

– У вас все готово?

– Да.

– Инструмент освоили?

– Наши проблемы.

– Хорошо. Познакомьтесь с клиентом, потом поговорим о деньгах. У вас могут появиться вопросы, поэтому торопиться не будем.

– Но и тянуть бы не хотелось.

– Когда снимем все вопросы, я уеду из города. Меня в Москве не будет. Отлучусь.

– Разумно, – одобрил Михась.

– Вопросы есть?

– Вроде нет. Все ясно. Когда ждать звонка?

– Дождетесь, – ответил Епихин и повесил трубку.

В сторону метро «Баррикадная» он решил идти пешком. Это было недалеко, к тому же ему было о чем подумать. В душе что-то не переставая тихонько повизгивало, поскуливало, после разговора с Михасем Епихин чувствовал себя не просто уставшим, а каким-то разбитым. Он, кажется, готов был отказаться от своей затеи, но понимал – не откажется. Слишком далеко зашел, он попросту врос в свою затею, сроднился с ней, он жил ею и все, что говорил, все, о чем думал, все это помимо его воли проходило как бы за увеличительным стеклом.

Михась поймал себя на каком-то странном ощущении – он охотно и даже с интересом делал все, что не касалось последнего, необратимого шага. Он легко разговаривал с заказчиком о всех подробностях, вынимал из ячейки камеры хранения очередного московского вокзала пакет с деньгами, пистолет, договаривался с соседом Васей о машине, Вася согласился помочь. Сидел Вася в свое время, недолго сидел, по нашим понятиям, года три. Но этих лет хватило, чтобы он усвоил новое для него понимание жизни – нет ничего на свете более важного, чем отношения с человеком, который к тебе пришел с просьбой ли, с предложением, или же к этому человеку с таким же делом пришел ты сам. Заглянул, к примеру, Михась и сказал, что в скором времени понадобится машина.

– Будет машина, – ответил Вася и не задал ни единого вопроса. Забрать ребенка из роддома, встретить друга с Украины, грабануть киоск, завалить нехорошего человека – все это не имело ровно никакого значения. По характеру Вася был улыбчив, но не весел, при любом разговоре, за бутылкой или за семечками на дворовой скамейке, Вася улыбался, кивал головой, иногда даже сочувственно цокал языком, но при этом как бы отсутствовал. Ему неинтересны были эти разговоры, он ценил само общение, участие в беседе, ему льстило внимание к нему. Похоже, он весь был еще там, в заключении, там он остался прежний – заводной, рисковый и вечно в поисках справедливости, как он ее понимал тогда еще, до суда. Оттуда он вернулся другим человеком, таким вот, отсутствующим.

– Вася, – напомнил ему Михась по телефону. – Машина нужна.

– Будет, – ответил Вася.

– Часа на два...

– Пятьдесят долларов.

– Годится, – Михась оценил скромность суммы.

– Где-то около четырех сегодня.

– Буду.

– У нашего подъезда.

– Понял.

– Ну, пока.

– До скорого, – ответил Вася и положил трубку.

Он не спросил, куда ехать, с кем, по какой надобности, и, кажется, был даже благодарен Михасю за то, что тот не стал ему всего этого рассказывать. А деньги запросил действительно небольшие, учитывая добрые отношения с соседом. До четырех часов он что-то смазал в машине, что-то подтянул, завернул посильнее какие-то гайки, подкачал колеса, съездил на заправочную станцию и наполнил бак бензином. Потом сверил часы в машине, освободил багажник от ненужного хлама и ровно в четыре часа стоял рядом с Михасевым подъездом.

Появились Михась с Аликом.

Оба были сосредоточенные, неразговорчивые, словно бы озабоченные чем-то важным. Вася это понял сразу и молча поднял кнопки запора дверей.

– Привет, Вася, – сказал Михась, усаживаясь на заднее сиденье.

– Привет, коли не шутишь.

– Отшутился, – тяжко вздохнул Михась, сдвигаясь к дверце – рядом усаживался Алик.

– Куда путь держим? – Сам того не замечая, Вася часто разговаривал обкатанными словесными блоками. То ли ему так больше нравилось, может быть, он в такие моменты казался себе даже остроумным. Но скорее всего проявлялась привычная отстраненность – такие блоки позволяли создавать видимость участия в разговоре, хотя на самом деле он в разговоре не участвовал, опять же сам об этом и не догадываясь. Такой вот человек получился после трех лет отсидки. Бывает и хуже, иногда такие странные существа на волю выходят...

– Кутузовский проспект, – сказал Михась.

– О, как давно я не был на Кутузовском проспекте, – горестно произнес Вася.

– Вот и побываешь, память освежишь.

– А дальше куда?

– На Кольцевую дорогу вправо.

– Будет сделано, – кивнул Вася. – Какой-то ты сегодня невеселый... Ни шуток, ни прибауток... Случилось чего?

– Случится, – ответил Алик.

– Значит, все впереди?

– Уже не все, – тяжко вздохнул Михась и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза. – А через километр поворот к Кунцевскому автоцентру, – проговорил Михась.

– Понял.

– Проезжаешь сквозь этот самый центр и въезжаешь в Немчиновку. С тыла. В нее теперь только с тыла можно заехать. Парадный въезд с Можайки перекрыт.

– И это правильно, – заметил Вася.

– Почему правильно? – взвился Алик.

– Было бы неправильно – не перекрывали бы.

В общем, добрались до Немчиновки.

Миновали Кунцевский автоцентр, проехали мимо обелиска, мимо озера, нашли улицу Советскую, ворота, за которыми возвышался ангар и остановились в тени придорожных деревьев. Вася понял, что ребята разговаривать не склонны, увидел непривычную для них нервозность и надолго замолчал, за что и Михась, и Алик были ему только благодарны.

– Постоим, подождем, – произнес Михась, и по его тону Вася догадался, что вопросов действительно задавать не надо.

Как выяснилось, приехали рановато, где-то без двадцати пять. На такие дела лучше приезжать вовремя, чтобы не светиться, не привлекать внимания. Но так уж получилось, перестраховались. Опять же дорога новая, опасались пробок, но все прошло как нельзя лучше, не считая этого вот преждевременного прибытия.

Михась вышел из машины, прошелся по обочине – после долгой езды в душной машине захотелось вдохнуть свежего воздуха. Воздух здесь и в самом деле оказался гораздо свежее, чем в раскаленной Москве. Алик выходить из машины не стал, только распахнул дверцу в сторону деревьев и опустил ноги в траву, сам оставаясь в машине. Что-то подсказывало ему, что не надо бы показываться всему белому свету, ни к чему это. Михась же вышел, но только ради свежего воздуха, он хотел показаться невидимому заказчику – мол, прибыли, все по плану, все путем.

Зазвонил телефон.

– Слушаю, – сказал Михась, входя в заросли кленового кустарника.

– С прибытием вас, – услышал он из трубки знакомый голос и понял – колотится мужик, нервничает. Ну-ну, подумал Михась усмешливо. Видно, не каждый день ты такие вот делишки проворачиваешь. Привыкай, дорогой, привыкай.

– У вас все в порядке? – спросил Епихин.

– Вроде как бы того, – Михась почувствовал, что сейчас вот, в эти секунды он сильнее, спокойнее, тверже.

– Не светился бы... Сядь лучше в машину.

– Так ведь и вышел-то, чтобы тебе показаться.

– Показался, и хватит. Когда он выйдет, я позвоню.

– Ждем с нетерпением, – и Михась отключил связь.

Возле ворот, выкрашенных бурым суриком, стояло около десятка машин. У некоторых стекла были затемнены, в некоторых сидели люди, но на расстоянии да еще за бликующими стеклами распознать, конечно, никого было нельзя. Вполне возможно, что в одной из машин сидел и заказчик, выбрав себе такое вот место для наблюдения – он видел Михася на противоположной стороне улицы, мог легко распознать клиента, когда тот выйдет из калитки.

Жизнь у ворот шла своим чередом – отъезжали машины, подъезжали другие, из калитки выходили люди. Рабочий день заканчивался. Михасю из кленовых зарослей, в которых Вася остановил машину, хорошо была видна небольшая площадка у ворот, и он с интересом наблюдал за жизнью, неспешно протекающей перед его глазами.

Неожиданно зазвенел мобильник на сиденье машины. Михась и Алик одновременно глянули друг на друга, потом повернулись в сторону ворот.

– Слушаю, – с нарочитой неторопливостью произнес Михась, включив связь.

– Видишь? – скорее прошипел, чем произнес Епихин. – Видишь?!

– Вижу... Народ толпится...

– Мужик в белой полотняной кепке... Вот сейчас он проходит мимо красного «Жигуля»... Видишь?

– Вижу... Белая рубашка с подкатанными рукавами?

– Да! И синие джинсы!

– Настоящие джинсы всегда синие, – рассудительно заметил Михась, его охватило непреодолимое желание дерзить заказчику, а его замечание о джинсах в этот момент было дерзостью.

– Об этом потом! Выходи из машины и пройдись за ним, присмотрись. Ехать за ним не надо... Видишь, к нему подошли двое? Вот они пожали руки друг другу... Дальше пошел один. Видишь?

– И далеко мне за ним идти?

– До своего дома он доходит за пятнадцать минут. Ты даже вспотеть не успеешь. Идешь?

– Надо, – вздохнул Михась и, выйдя из машины, зашагал по краю дороги вслед за мужиком в белой кепке. Обернувшись, успокаивающе махнул Васе рукой – жди, скоро вернусь, потом приглашающе помахал Алику, дескать, хватит тебе в машине рассиживаться, пора делом заняться. Алик трусцой догнал Михася.

– Это он?

– Вроде как бы, – вздохнул Михась. – Живет где-то рядом... Здесь же, в Немчиновке.

– Это хорошо.

– Почему?

– Народу поменьше, места поглуше...

– Чем меньше народу, тем больше очевидцев, – Михась опять тяжко вздохнул, он почему-то последнее время постоянно вздыхал, будто ему не хватало воздуха, будто оказался где-то в горной выси, в разреженной атмосфере. А там как знать, может, и вправду он чувствовал себя в разреженном пространстве. – Вон в деревнях вроде и мало народу, а все как на ладони, ничего не скроешь.

– А ты-то откуда знаешь?

– Было дело, – коротко ответил Михась и прибавил шагу.

И хотя занятие их было совершенно невинным – они просто шли по улице, болтали о пустяках и ничем не могли привлечь внимание прохожих, нервное напряжение нарастало. Оба чувствовали, что ступили, ступили на тропу войны, на этой немчиновской полузаросшей дорожке делали первые шаги к жизни чреватой и непредсказуемой.

Мужик в белой рубашке с подкатанными рукавами неожиданно пропал из виду, и Михась с Аликом на какое-то время растерялись. Но тут же снова увидели его – Долгов свернул с улицы вправо, вниз, в какой-то неприметный переулок. И обоим ничего не оставалось, как следовать за ним. Переулок был вроде бы и без названия даже, лишь на одной проржавевшей жестянке, прибитой к покосившемуся столбу, они смогли прочесть одно слово «просек». Какой просек, под номером ли он шел, под названием от советских еще времен, растворившихся в истории, было неизвестно. Да им и не до того было – переулочек сразу понравился открывшимися возможностями – он все время вилял из стороны в сторону, вдоль забора рос какой-то кустарник, трава высотой в человеческий рост, паслись привязанные к колышкам козы, хрипло и нагло орали петухи во дворах. Придумать место лучше для того, чтобы расправиться с ненавистным кому-то мужичком, просто невозможно да и незачем было придумывать – ни единой человеческой души Михась и Алик не встретили.

– А ничего местечко, – протянул Алик, оглядываясь по сторонам.

– Лучше не бывает, – согласился Михась.

– Зря мы сегодня инструмент не прихватили.

– А деньги?! – возмутился Михась. – Ты что несешь?! Мы же договорились – деньги вперед!

– Виноват, – покорно склонил голову Алик. – И потом я же не всерьез, так, чтобы разговор поддержать, чтобы не скучно тебе со мной было идти по этому захолустью, забытому богом и людьми...

– Что-то ты разговорился.

– Еще можно, еще не время замолкать. Мы еще имеем право – словами обмениваться, суждения высказывать, можем даже чихать и кашлять...

– А что, все это скоро кончится? – настороженно спросил Михась, искоса поглядывая на Алика.

– Мне так кажется.

– Знаешь, что делают, когда кажется?

– Знаю, Михась, знаю. И мою невинную болтовню можешь считать попыткой перекреститься.

– Рановато ты начал.

– Чтоб потом не было поздно.

Так вот перебраниваясь, переговариваясь, они миновали переулочек и вышли на улицу, широкую, с щербатым, но все-таки асфальтом. Здесь даже таблички на заборах висели вполне внятные – проспектом Революции называлась эта улочка. Она тоже виляла из стороны в сторону, тоже поднималась и опускалась, но ранг у нее был другой – проспект Революции, блин!

Как все-таки проявляется вся наша жизнь и мы сами со своими слабостями и достоинствами, со своими претензиями и самовлюбленными представлениями о самих себе в таких вроде бы совершенно невинных вещах, как названия улиц и переулков, в названиях кораблей и городов, да и чем угодно, господи! Тот же проспект Революции, на котором две легковушки разминуться могут, если только обе съедут на обочину! Любую симпатяшку с хорошей такой, убедительной вульгаринкой во взоре и с приблатненным покачиванием юных плеч мы уже готовы называть светской дамой, и называем ее светской дамой, и относимся к ней соответственно! А писателю, изложившему худо-криво свои южные похождения, устраиваем литературные вечера с песнями, плясками и фуршетами, и какого-то мордатого политика в австрийском костюме называем надеждой нации. И миллионы, ребята, миллионы голосуют за него в тщетном ожидании, когда же он, наконец, эту надежду оправдает...

Что за этим?

Наше великодушие? Снисходительность? Простоватость? А может, всего понемножку, этакий винегрет под соусом невежества и глупости? А есть еще потрясающая приговорочка такая... «А, дескать, пусть! Нас не убудет, к нам не пристанет!»

А может быть, это и есть пресловутая широта души?

Я, например, каждому позволяю представляться тем, кем ему хочется! И упаси боже остановить, образумить, усомниться! Вперед, дорогой, побед тебе на всех фронтах! Ты первая красавица? Нисколько в этом не сомневаюсь! И ты не сомневайся, милая! Ты властитель дум? Счастья тебе и новых свершений! Позволь пожать твою высокоталантливую руку! Ты надежда нации? Неужели свершилось?! Наконец-то!

Проспект Революции?

Возвращаемся на проспект Революции...

Шагая по боковой дорожке вдоль штакетника походкой частой и твердой, Долгов и думать не мог, что два хмыря, то ускоряя свой суетной бег за ним, то замедляя, чуть ли не тыкаясь в спину, питают к нему интерес не просто суровый, а прямо-таки безжалостный, связывая с ним все свои жизненные надежды на ближайшие годы. Мысли его витали далеко, связаны они были с солнечной сосновой древесиной, с производством и сбытом. А еще ему хотелось открыть мебельный магазин прямо здесь в Немчиновке, может быть, даже на проспекте Революции, но поближе к платформе электрички, поскольку все-таки там, возле платформы «Немчиновка», находился культурный и торговый центр. Вокруг небольшой площади обустроилась могильная мастерская по производству гранитных плит, общепоселковая свалка, стена сгоревшего хозяйственного магазина – следы жестокого передела имущества смутной середины девяностых годов, когда перепившийся президент буянил и куролесил не только на просторах великой России, но и в соседнем лесочке, где он и проживал вместе со своим криминальным семейством. Тут же стояли остатки стен автомастерской – следы кавказских разборок. А был еще заваренный рельсами железнодорожный переезд. Дело в том, что на соседнем Можайском шоссе постоянно возникали непроходимые автомобильные пробки, и хитренькие водители, знающие местные тропы, пытались кое-что выгадать, обойдя часть пробки немчиновскими дорожками. В результате весь поселок превращался в единую, намертво застывшую автомобильную пробку, гудящую, нервную, смердящую, в которой все машины были равны – от «Запорожца» и «Оки» до «Мерседеса» и «Лексуса».

Такие дела, ребята, такие дела.

Чтобы сделать еще довоенные дорожки Немчиновки проходимыми, переезд решили закрыть. И закрыли. И никому неповадно стало хитростью своей и наглостью пытаться объехать затор на Можайском шоссе. К оставшимся столбам переезда приварили рельсы, сквозь которые не пробьется не только герой анекдотов «Мерседес», но и другой герой анекдотов – танк «Т-34», победно пронесшийся по полям Великой Отечественной войны от Сталинграда до Берлина, и ничто не могло не только остановить, но даже замедлить его победный рывок, даже замедлить!

Так вот, не доходя сотни метров до этой немчиновской площади, Долгов нырнул в неприметную калитку, а Михасю с Аликом оставалось только запомнить номер дома, в котором проживал их клиент. Чтобы не привлекать внимания, они прошли вперед, оказались на площади, потолкались без дела, привыкая к новой обстановке, а увидев привокзальный магазинчик, вошли и купили две бутылки пива.

Тут же, у платформы, стояли врытые в землю два высоких столика. Возле одного из них они и расположились. Несмотря на невинность, сегодняшнее занятие потребовало от них и усилий, к которым они не привыкли.

Подошла бомжиха – молодая деваха с подбитым глазом, молча остановилась в нескольких шагах, не решаясь заговорить, потом все-таки осмелела.

– Мальчики, – сказала она сипловатым голосом, – может, поделитесь...

– Чем? – спросил Алик.

– А чего не жалко...

– Девочка, – страдающим голосом проговорил Михась, – скажи мне наконец... Ну почему вы все такие побитые? Кто над вами измывается? За какие грехи?

– Пиво не поделили, – девушка беспомощно развела руками. – Не хватило нам на вторую бутылку.

– И кто ж тебя вот так?

– Коляш... Он всегда такой.

– Вот тебе на две бутылки, – Михась протянул полусотенную. – Бери, не боись.

Девушка подошла осторожно, готовая каждую секунду отшатнуться от удара и тут же броситься бежать – не верила она, что вот так просто может решиться ее сегодняшняя проблема. Михась как можно дальше протянул руку, он даже купюру сложил вдоль, чтобы убедить несчастную, что не обманет, не ударит. И девушка приближалась с вытянутой рукой. Наконец кончиками пальцев она захватила бумажку и тут же сделала шаг назад.

– Спасибо, мальчики... Не осуждайте меня.

– Что ты, милая, что ты, – пробормотал Михась. Что-то в нем изменилось, раньше он так никогда не поступал. Мог, конечно, сыпануть в протянутую ладошку немного мелочи, но только для очистки совести. А тут вдруг пришло острое осознание временности всего, чем до сих пор жил. И бродяги, которые всегда были далеко, чуть ли не за горизонтом, приблизились, он почувствовал их дыхание, колебание воздуха от движения их тел, посмотрел им в глаза, и они смотрели в его глаза.

– Чего это ты? – недоуменно спросил Алик.

– Не знаю, – смутился Михась. – Накатило...

– Бывает... Там это... Вася не уедет?

– Отсюда электричка идет на Белорусский вокзал.

– Ты позвони ему... пусть к платформе подъедет.

– Тоже верно, – согласился Михась, провожая взглядом девушку с зажатой в руке бумажкой. Она уходила быстро, почти трусцой, и чуть ли не восторженность была в этом ее беге – теперь-то уж наверняка Коляш не будет бить ее по лицу кулаками.

Они взяли еще по бутылке пива, и, когда уже допивали, подъехал Вася. Он остановился чуть в сторонке, просигналил несколько раз – дескать, я на месте.

– Ну как, дело сделали? – спросил он.

– Все в лучшем виде, мужик, все в лучшем виде, – ответил Михась.

– Так что, домой?

– Вася, дорогой друг! – прочувствованно произнес Михась. – Это самое лучшее, что ты мог предложить в этот кошмарный вечер, полный опасностей, ловушек, волчьих ям и медвежьих капканов!

– Ну ты даешь, Михась! – Вася покрутил головой и, круто развернувшись на площади, рванул по улице Советской в сторону Кунцевского автоцентра, к Кольцевой дороге, к Кутузовскому проспекту – домой, домой, домой.

Да, жизнь у Михася и Алика менялась – отпадали прежние привычки, возникали новые, совершенно неожиданные. Они сами не заметили, как перестали посещать подвальчик Фатимы. Как-то испарилась в летнем московском воздухе вся его привлекательность. Не то чтобы они решили туда больше не заглядывать, нет, все было проще и необратимее – их туда уже не тянуло, и даже в голову не приходило заглянуть к красивой женщине Фатиме на кружку пива.

Погасла пивнушка.

Сразу сделалась одной из многих, ненужных и пустых. Пустых не в том смысле, что не было в них посетителей, в душевном смысле слова. Да, да, да! В любимых наших забегаловках всегда есть своя душа, свое нечто неуловимое, что дает радостную взволнованность, едва переступаешь порог, распахиваешь дверь, спускаешься по ступенькам и слышишь родной гул чужих голосов.

Так бывает, ребята, так бывает.

Приятели перестали болтать попусту, обмениваться впечатлениями о купленной колбасе, увиденной на улице девушке в необыкновенно коротенькой юбчонке, о машине с диковинными формами, мелькнувшей как-то на перекрестке, – мы все болтаем о подобных пустяках, даже не замечая этого, не придавая значения, а то и попросту не слыша друг друга.

Посуровели ребята, замкнулись, даже друг от друга отшатнулись. Словно все уже случилось, и теперь им оставалось только прятаться, скрываться, спасаться, и еще неизвестно кому повезет больше.

Такое вот примерно было у обоих состояние.

Другими словами, все получилось так, как и предполагал Епихин, решив однажды воспитать, вырастить, взлелеять своих киллеров, чтобы не нанимать чужих – алчных, продажных и безжалостных к нему же, к заказчику, кормильцу и поильцу этих наемников. Он предвидел, что ребята будут меняться, не смогут не меняться, никто не сможет не измениться в тех условиях, которые им предложены. И он великодушно, но и расчетливо давал им время привыкнуть самим к себе новым, которые получились после неизбежных в подобных случаях превращений.

А превращения продолжались.

Епихин усмехнулся про себя, когда увидел, что ребята уже проявляют нетерпение. И понял, что тянуть нельзя, как опытный тренер, он откуда-то знал – могут перегореть, дрогнуть.

И тоже готовился к решающему разговору.

Как ни предусмотрителен был Епихин, но нечто важное он все-таки упустил – не подумал о том, что жизнь все равно окажется богаче в своих проявлениях, нежели самые тонкие и глубокие его предположения. И если ей, жизни, захочется, он все равно окажется в дураках.

Нет, нет, он все делал правильно, даже изысканно, и жизнь по отношению к нему еще не приняла сурового решения, но предвидеть неожиданность он был обязан, уж коли взялся за дело столь рисковое.

Так вот разговор – состоялся разговор, а как не состояться, если к нему стремились обе стороны. Михась сидел дома, в продавленном кресле, доставшемся ему от умершей тетки, бездумно носился по телевизионным каналам, не глядя тыкал пальцами в кнопки пульта. Ни одна передача его не интересовала, он даже выключил звук и носился над странами и континентами, над морями и горами в полной тишине. И вот в этой неестественной тишине и раздался резкий визг мобильника – боясь упустить, не услышать звонка, Михась заранее поставил его на самую большую громкость, на самый резкий тембр, чтобы его было слышно из кухни, из ванной, в метро, в электричке, в уличной толпе. Он и вибрацию установил – если не услышит, как визжит зуммер, то почувствует, как мобила истерично колотится в его нагрудном кармане. Михась клал мобильник не в пиджак, а в нагрудный карман рубашки, и аппаратик бился в его сосок действительно нервно и истерично.

– Да, – сказал Михась, увидев на табло очередной незнакомый ему номер. – Слушаю внимательно.

– Присмотрелись? Познакомились?

– Да, все в порядке.

– Есть вопросы, сомнения, колебания?

– Я же сказал – все в порядке! – Михась уже позволял себе не только дерзить, но и повышать голос.

– Приятно слышать.

– Взаимно.

– Я позвонил некстати?

– С чего это?

– Какой-то ты сегодня взвинченный.

– Ближе к делу, – вздохнул Михась.

– Как я понимаю, речь о деньгах?

– Не о бабах же!

– Это почти одно и то же, – теперь уже вздохнул Епихин.

– Сочувствую. У меня пока это еще не одно и то же.

– Все впереди, Михась, все впереди.

– Авось.

– Я помню твое предложение, или, скажем, требование... Я не могу принять его полностью.

– Это как?

– Не могу вам положить на стол сразу всю сумму. Во-первых, я действительно не могу, а во-вторых, это будет неправильно.

– В чем же, интересно, заключается эта неправильность? – Михась даже в этот простой вопрос сумел втиснуть ерничество, будто спрашивая, он поигрывал плечами и ерзал на стуле задом.

– Могу ответить, – Епихин был непробиваем. – Первое... Вы резко повысили сумму, которая была оговорена заранее. Я пошел на это, хотя похоже, вы не знаете расценок в таком деле.

– Расценки плавают в зависимости от важности персоны. То, что запросили мы... Почти минимум.

– Не будем об этом, – прервал Епихин. – Вопрос в другом... Вы захотели сразу все. Так не бывает. Половина до, половина после. Обычно стороны договариваются на таких условиях.

– Обычно да, – и Михась, и Епихин, не сговариваясь, старались произносить нейтральные слова, чтобы они не прозвучали уликой, даже если кто-то необыкновенно хитрый записывает каждое слово. Посторонний человек, даже случайно услышавший их разговор, мог подумать о чем угодно – о покупке мебели, поставке подержанных автомобилей, строительстве дома. – Это когда речь идет об обычной сделке, – повторил Михась. – А у нас она необычная. Если ты знаешь нас, то мы не знаем тебя. Мы уже об этом говорили. И тебе ничто не помешает слинять, заплатив всего половину.

– Михась, – Епихин помолчал. – Не будем валять дурака. С вашими способностями... И с теми знаниями, которые у вас уже есть обо мне...

Епихин опять замолчал, давая возможность Михасю осознать комплимент, который он произнес.

– У нас нет о тебе никаких знаний!

– Есть, – твердо сказал Епихин. – Не будем валять дурака... После того, как случится то, о чем мы говорим... Вы без труда выйдете на меня.

– А ты пошлешь нас на все буквы русского алфавита.

– Михась, – терпеливо продолжал Епихин, не повышая голоса. – Мы договорились... Половина до, половина после. И уже завтра вы получите деньги. Пятнадцать тысяч. Обычным способом.

– А остальное? – спросил Михась.

– Сразу после... – Епихин помолчал. – После получения доказательств.

– Уши? – Михась неосторожно произнес первое слово, которое выдавало смысл всего разговора.

– Ну, зачем же так... Есть телевидение, радио, газеты... Этого вполне достаточно. А кроме того, у меня есть свои каналы... Это уже не твоя забота.

Шел разговор достаточно неопределенный, даже пустоватый. Михась просто тянул время – ему надо было принять решение. Они с Аликом были согласны на получение половины суммы, но решили поторговаться – вдруг получится, вдруг заказчик дрогнет, и, желая скорейшего решения его проблем, согласится. Но Епихин, видимо, и в самом деле не мог выложить всю сумму сразу. И Михась решил вырвать хоть что-нибудь сверх половины.

– Хорошо, – сказал он. – Я согласен. Завтра мы получаем двадцать тысяч. Это немного больше половины, но, учитывая риск, на который мы идем, можно остановиться на этой сумме.

– Я должен подумать, – сказал Епихин и по своему обыкновению тут же отключил связь. В какой-то момент ему показалось, что разговор затягивается и кто знает, какой контроль существует в Москве за слишком уж длинными разговорами.

А Михась, отложив мобильник в сторону, вдруг поймал себя на том, что он не был бы огорчен, если бы все сорвалось, если бы заказчик просто послал бы его подальше. Тогда они с Аликом могли бы с легким сердцем отправиться к Фатиме и хлопнуть по кружке пива...

Не получилось – звонок раздался через полчаса.

– Я согласен, – сказал Епихин. – Вокзал и ячейку назову завтра. Срок исполнения – неделя.

– Пусть так, – спокойно сказал Михась. Подержал трубку в руке – не последует ли хозяйский гнев за непочтительность. Гнева не последовало. Все правильно, киллер не имеет права быть слишком уж почтительным. Ему и дерзость позволительна, ему все позволительно – было бы дело сделано качественно и в срок.

Рухнув на кушетку в своей комнатке и закинув руки за голову, он в который раз мысленно прошел путь от калитки, врезанной в железные ворота, до той путаной тропинки, которая соединяла две немчиновские улицы – Советскую и проспект Революции. Очень уж понравилась ему эта тропинка. И людей на ней нет, а если они там появляются, то редко. Да и кто там бывает – бабуля вышла в магазин за хлебом, почтальонша сократила путь со своей сумкой. Хотя откуда в Немчиновке почтальоны? Письма писать перестали, газеты тоже не выписывают, толстые приложения к разным журналам отошли в предание... Разве уж что чрезвычайное – телеграмма из города Тамбова, вызов на переговорный пункт, какая-нибудь захудалая фирма упросит кого-то разнести рекламные листочки... И заросли черемухи душистой, продолжал размышлять Михась, и крапива в человеческий рост... Да и мужичок, похоже, не из трусливых, за такими вот, отважными, охотиться легче – они почему-то уверены в своей неуязвимости.

Напрасно.

Нет неуязвимых.

А трусливый и оглянется десять раз, и шагу прибавит, услышав шорох за спиной, и в чужую калитку с испугу нырнет на всякий случай...

– Да, – с тяжким вздохом произнес Михась, – трусливые, соблюдают древние законы джунглей, не пренебрегают законами джунглей... Потому и живут дольше. Хотя, может быть, и не столь красиво, не столь сытно.

Пришел Алик.

Постучал в дверь, приоткрыл, заглянул, увидев Михася, распростертого на кушетке, вошел. Дверь за собой прикрыл плотно и ключик не забыл повернуть.

На всякий случай.

– Это правильно, – одобрил Михась, не поднимаясь. – Для того ключи и придуманы, чтобы ими пользоваться.

– Вот и пользуюсь, – проворчал Алик, уловив в словах приятеля насмешку. – Что наш-то... Звонил?

– Звонил.

– И что?

– Переговоры прошли успешно и закончились компромиссным соглашением.

– Это какое же соглашение вы заключили?

– Первое – деньги завтра.

– Все?

– Нет. Но и не половина. Двадцать тысяч он завтра положит на каком-то вокзале. На каком – сообщит дополнительно.

– На все деньги пожлобился?

– Не надо его корить, – великодушно проворчал Михась. – Он ведет себя не так уж плохо. На машину дал, на пивко подбрасывает... А потом, двадцать тысяч – это же ведь деньги, на которые мы сами поначалу согласились. Сто процентов оговоренной суммы. Пожлобились-то как раз мы – запросили добавку в десять тысяч. Так что не будем обижаться на мужика... Никуда он не денется, отдаст остальное. Если выполним задание, – добавил Михась. – Помнишь ту тропинку, по которой наш клиент так беззаботно шел прогулочным шагом после напряженного трудового дня?

– Ну? – Алик последнее время нервничал, передвигался короткими перебежками, ходил какими-то разновеликими шагами, неожиданно нырял в метро, причем в вагон входил в последнюю секунду, до этого старательно делая вид, что входить не собирается. И впрыгивал, ощущая за спиной хлопок дверей. Ему казалось, что таким образом он отсекает слежку, а то, что за ним неустанно следят, он почему-то не сомневался. При его полноте и неповоротливости это давалось нелегко, и даже сейчас, войдя в комнатку Михася и усевшись на табуретку, он дышал часто, словно погоня осталась за вот этой дверью.

Михась все это видел, усмехался про себя, но помалкивал, поскольку его состояние было не лучше. У него просто хватало сил видеть себя со стороны, делать вид, только делать вид, что спокоен и уверен в себе.

– Завтра за деньгами пойду один, – неожиданно сказал он, глядя в потолок.

– Это почему же? – дернулся Алик.

– Часто дышишь.

– А мне по комплекции положено.

– Не надо меня дурить, Алик. Ничего тебе по комплекции не положено. На вокзалах полно оперов в гражданском. Они сразу тебя просекут, в первую же минуту.

– Что просекут? Что они просекут? – закричал Алик.

– Твою криминальную сущность. У тебя и пальцы вон тоже...

– Что пальцы?!

– Вздрагивают.

– Лифт у тебя не ходит! Пешком на шестой этаж бежал! – соврал Алик.

– Ты что, на руках бежал? – рассмеялся Михась.

– На бровях!

– Ладно, Алик, остановись... Если хочешь, поедем вместе. А то еще заподозришь меня в чем-нибудь.

– В чем, например?

– В алчности, – Михась и в упор посмотрел на Алика.

– Да ладно тебе, – махнул рукой Алик, но Михась понял – угадал. – Тоже еще... – продолжал ворчать Алик, с каждым словом все больше впадая в конфуз и неловкость.

Последнее время оба охотно затевали разговоры пустые, легкие и как бы даже ни о чем. Не потому что поглупели, причина была в другом – эти разговоры не мешали думать о главном. А главное приближалось неотвратимо. Они особенно остро это почувствовали, когда увидели наконец человека, которого предстояло убить. Или, как они иногда выражались, завалить, как можно завалить кабана, лося, корову. Это словечко облегчало сознание предстоящего, в нем была даже усмешка, дескать, о чем речь, ребята, дело-то простое, минутное, можно сказать.

Завалили и завалили, подумаешь...

Оказывается, не так все просто, что-то стоит поперек, что-то невидимое, но существующее, казалось, иногда даже рукой потрогать можно, это нечто...

– Машинку освоил? – спросил Алик.

– С закрытыми глазами, – Михась выдвинул ящик стола и с грохотом положил пистолет на табуретку.

Оба уставились на пистолет, потом медленно подняли головы и посмотрели друг на друга. С самого начала само собой решилось, что стрелять будет Михась. И заказчик вышел именно на него, и звонил только ему, с ним вел переговоры, а Алик оказался на вторых ролях и не пытался изменить положение. Сейчас ему мучительно хотелось взять пистолет, ощутить его тяжесть, холод, значительность, но он остановил себя, сообразил, что если возьмет, то тем самым даст Михасю право поменяться ролями – если так уж полюбилась тебе эта игрушка, то стреляй.

И Михась это понял и выжидательно посмотрел на Алика – возьмет или не возьмет?

Алик не взял.

– Красивая штучка, – только и сказал.

Искушение, которому подверг его Михась, Алик выдержал. С легкой досадой Михась взял пистолет, опять вбросил его в ящик и резко задвинул в стол, так что пистолет громыхнул еще раз там, в темноте ящика. Михась выразил если и не пренебрежение к пистолету, то хотя бы подтвердил свою независимость, непокорность перед угрюмой железкой.

– Ты поосторожней, а то еще сам по себе бабахнет, – опасливо предостерег Алик.

– Не боись, на предохранителе. Я думаю вот что... пора к Фатиме сходить.

– А чего зря светиться-то?

– Надо.

– Не понял?

– Нам надо светиться, – сказал Михась, поднимаясь с кушетки. – Постоянно надо светиться. Пусть все думают, что ничего не произошло, что у нас продолжается прежняя жизнь, пустая и бестолковая, что мы шастаем по друзьям и знакомым, клянчим в долг, поскольку нам, гунявым, даже пива не на что купить. А если мы повсюду исчезли, если не видят нас у Фатимы и в других местах, все решат – что-то с придурками случилось. Или денег раздобыли и не появляются, чтобы не отдавать долги, или еще чего похуже. Врубился?

– Михась, – сказал Алик задумчиво, – какой ты все-таки умный! Вот только теперь я понял – все у нас получится, мы выйдем сухими из воды. Даже не замочив хвоста, как говорили древние китайцы.

– Точно китайцы? – требовательно спросил Михась, заправляя рубашку в штаны. – Ты ничего не перепутал?

– Ну не знаю... Может, японцы... Или эти... Как их... Чукчи.

– Неважно! – весело ответил Михась. – Главное, чтоб они говорили про мокрый хвост. Все! Вперед! Фатима ждет! Истосковалась, наверное, изрыдалась! Утешим красавицу, хлопнем по кружке.

– Я бы и вторую осилил, – задумчиво произнес Алик.

У Фатимы все было как обычно. Сама красавица блистала восточной улыбкой из-за стойки бара, а увидев постоянных своих посетителей, которые в последнее время почему-то пренебрегали ее заведением, легко взмахнула смуглой рукой, приветствуя их, показала взглядом потрясающих своих глаз на свободный столик.

В углу привычно сидел угрюмый мужик, с ненавистью уставившись на пустую рюмку, стоявшую перед ним. Закинув нога на ногу и поигрывая носком блестящей туфли, сидел знакомый хмырь, который когда-то угостил их пивом, а потом несказанно удивился, когда они вернули долг да еще и с процентами. Молча, сосредоточенно и даже с некоторой подозрительностью расхаживал по залу хозяин заведения – седой, значительный, и еще в его глазах можно было такое уловить странное выражение, будто он о каждом посетителе знал нечто такое, что обычно скрывают ото всех.

Михась с Аликом сели за свободный столик, кому-то кивнули, кому-то помахали руками, улыбнулись и сразу стали своими, несмотря на столь долгое отсутствие.

– Давно вас не было видно! – радостно приветствовала их Фатима.

– Так сложилась жизнь, – по-дурацки развел руки в стороны Михась, одним этим жестом объясняя все, что с ними произошло за последний месяц или сколько там они отсутствовали по собственной глупости и недомыслию.

Больше на них никто не обратил внимания, вернее, внимание обратили, но мимолетное, ненавязчивое, дескать, пришли и ладно, и слава богу. Короче, приняли к сведению, что заблудшие овцы всегда возвращаются в свое стойло.

– Все как обычно? – спросила Фатима.

– Без изменений, – заверил Алик.

– «Невское светлое», фисташки... И все?

– А улыбка! – заорал Михась, которому в знакомой обстановке вдруг полегчало на душе.

– Сейчас! – ответила Фатима. – Размечтались!

– Кажись, отпустило, – простонал Михась, откидываясь на спинку стула. – Кажись, выживу.

– А что, тяжко было? – улыбнулся хмырь, не прекращая забавляться бликами на собственной туфле. Погрузив нос в пивную кружку, он искоса посмотрел на приятелей.

– Не так чтобы очень, но ощутимо.

– Теперь все позади?

– Позади?! – протянул Михась уже в легком куражливом настроении, которое охватывало его только здесь, только в этом подвальчике, освещенном светом от бара. – Все только начинается, мужик, все только начинается!

– И жизнь, и слезы, и любовь?

– Именно так, именно так! Слушай, как здорово ты описал мое сегодняшнее состояние... Спиши слова, а?!

– Записывай! – расхохотался сосед. – Начинается так... Я помню чудное мгновенье...

– Мгновение? – переспросил. – Чудное? Лучше вот этого?! – Михась победно поднял над головой кружку с еще не осевшей пеной. – Не верю!

– И правильно делаешь, – одобрил сосед.

Вечер продолжался.

Угрюмый посетитель в углу принял наконец решение и заказал еще одну рюмку водки, ушел веселый сосед в блестящих туфлях, пришел колдун и шаман Равиль Домаев, заглянул детективщик с новым романом, появились две девицы в тесных джинсах...

В общем, не только вечер – жизнь продолжалась.

И неплохо продолжалась она в тот летний вечер в свете улыбки Фатимы, приехавшей в Москву с далеких дагестанских гор.

Жизнь продолжалась настолько хорошо, и настолько хороша, что у каждого, кто был в тот вечер в подвальчике, просто должна была возникнуть неясная, смутная тревога – это не может продолжаться слишком долго, это ни с кем не может продолжаться слишком долго, такое состояние никогда не бывает слишком долгим.

Даже угрюмый мужик, который ненавидящим взглядом опять уставился в свою пустую рюмку, даже он дрогнул и, откинувшись на спинку стула, поднял наконец голову и посмотрел, не без труда, не без опаски, но нашел в себе силы отчаянно взглянуть в улыбку Фатимы и показать большим и указательным пальцем, сколько ему нужно налить на этот раз. Фатима удивленно вскинула дагестанские свои брови и улыбкой попросила подтвердить заказ – по ее прикидкам получалось, что посетитель заказал двести грамм. И он кивнул тяжелой, кудлатой своей головой – да, милая Фатима, да! Она жестом спросила, не много ли? Выставив вперед жаркую, плотную ладонь, он успокаивающе кивнул – в самый раз. И глаза его, неприлично громадные, как у Филиппа Киркорова, сверкнув бесовским огнем, тоже подтвердили – неси, и поскорее, потому что внутри что-то пылало и надо было это пылание погасить.

И он его погасил.

А на следующий вечер, в это же самое время, Михась и Алик сидели на кушетке, а между ними на затертом одеяле лежали двадцать тысяч долларов.

Был звонок от заказчика, потом поездка на Ярославский вокзал, там в ячейке камеры хранения они взяли затертую сумку и, вскрыв ее уже дома, уже закрывшись в комнатке и заперев дверь на ключ, обнаружили деньги.

Доллары их разочаровали.

В их представлении двадцать тысяч должны были выглядеть куда внушительнее. А то, что они увидели... Поначалу оба даже решили, что заказчик их обманул – настолько эти две пачечки оказались жалкими и не стоящими тех надежд и волнений, которые пришлось им пережить. А если учесть, что деньги еще придется отрабатывать, и как отрабатывать...

Оба молча рассматривали пачки, которые казались еще меньше оттого, что доллары были новенькие, в банковской упаковке, в сотенных купюрах, и толщина каждой пачки была явно меньше сантиметра.

– Вот и сбылась мечта идиота, – озадаченно проговорил Алик. – Теперь можно и по бабам.

– Подождут бабы, – проворчал Михась. – Чуть попозже. – Он взял одну пачку, взвесил на ладони и протянул Алику. – Прошу. Это аванс. Тебе причитается еще полстолько. Другими словами, пять тысяч долларов.

Алик взял плотную литую пачку, повертел в пальцах и, сунув во внутренний карман пиджака, застегнул его на пуговицу. Михась свою пачку бросил в письменный стол, и, когда задвигал ящик, в его глубине опять громыхнул пистолет, словно напоминая о себе, словно заждался он в душной темноте ящика, словно на воздух ему хотелось, в деле проявить свое умение и исполнительность.

– Отметить бы, – предложил Алик.

– Ни в коем случае! – с неожиданной резкостью ответил Михась. – Спрячь эту пачку и до Нового года к ней не прикасайся. Одалживай, ходи в дырявых носках, пей дешевое пиво или не пей никакого, но к этим деньгам полгода не прикасайся.

– А что, зараза от них какая идет?

– И зараза тоже. У тебя выражение лица изменилось, когда ты эту пачку в карман сунул. Какая-то... Величественность появилась. Впрочем, ты всегда был склонен к величественности.

– Может, у меня для этого есть основание? – невинно спросил Алик.

– Есть у тебя основание. Оно называется дурь несусветная. Но дело в другом. Нам нельзя засветиться с этими деньгами. Ни новых трусов, ни новых носков, понял! Донашивай старое. Ты не представляешь, что начнется после нашего... Мероприятия. Мы еще не знаем, где засветился наш заказчик, не засветил ли он нас... Может, он давно уже под наблюдением... Смотри... Доллары новые, все номера идут подряд... Я не знаю, где он их взял, но я бы на его месте не стал расплачиваться новыми купюрами. В таких случаях нетрудно установить где, кому и когда эти деньги выданы. Понимаешь?

– И нас могут вычислить? – ужаснулся Алик.

– Запросто.

– Это что же получается... Ими и пользоваться нельзя?!

– Чуть попозже.

– А я рассчитывал к морю рвануть на недельку-вторую...

– Знаешь, Алик, я бы тоже не возражал... Но, как сам понимаешь, нас тут держит небольшое дельце... Поэтому... Как только, так сразу. Может быть, есть смысл заранее взять билеты.

– Слушай! – озаренно прошептал Алик. – А сейчас ведь даже на поездах именные билеты! Как быть? В случае чего всегда можно установить кто, когда и куда слинял, а?

– Пробьемся, – успокаивающе сказал Михась. – Доберемся до Калуги на электричке, а там сядем на поезд зайцем... Если поезда идут не на юг... Они почти пустые, и любая проводница не откажется заработать сотню-другую... Это решаемо. Вот с дельцем управимся... Думаю, тянуть не надо.

– Не хотелось бы, – уныло согласился Алик. Каждое напоминание Михася о дельце портило Алику настроение, внутри начиналось какое-то поскуливание, будто где-то в нем сидел побитый щенок, голодный, с закисшими глазами, брошенный и обреченный.

– Завтра еще раз проводим мужика до дому и будем определяться.

– Как скажешь, Михась, как скажешь...

На следующий день к вечеру Михась с Аликом приехали в Немчиновку на электричке, прошли на проспект Революции, не торопясь добрели до железных ворот и, стараясь не привлекать к себе внимания, потолкались среди мужичков, поприсматривались, поприслушивались. Они чувствовали, что вот так сразу, с бухты-барахты не смогут, не смогут... Уже где-то около шести из калитки вышел уже знакомый им человек в полотняной кепке. К нему тут же подошли, пошел разговор, причем не на равных разговор – к клиенту обращались почтительно, просяще. Когда он отошел, Михась, проводив его взглядом, спросил:

– Кто это?

– Директор... Долгов. Если хочешь на работу проситься, то Николай Петрович.

– Надо же, – ответил Михась и отошел в сторону, чтобы не очень уж запомниться.

Он зря опасался – про него тут же забыли. Видимо, новые люди здесь толклись постоянно, и его вопрос никого не удивил, никому не показался странным.

– Понял? – спросил Михась у Алика, когда они отошли от ворот и свернули за угол. – Директор.

– Слышал.

– Знаешь, как это называется? Передел собственности, нас с тобой подключают к переделу собственности.

– Это хорошо, – безучастно ответил Алик, стараясь не упустить из виду человека в белой рубашке с подкатанными рукавами и в полотняной кепке.

– То-то я смотрю – он денег не жалеет.

– Кто?

– Заказчик, – Михась всматривался в невысокую плотноватую фигуру шедшего впереди человека и видел, кажется, явственно видел расплывающиеся по его спине кровавые пятна от пуль, которые он выпустит завтра-послезавтра. Он даже видел, как этот человек упал и, умирая, впивался пальцами в сухую, пропыленную осеннюю придорожную траву. Михась в какой-то момент даже остановился, закрыл глаза, потряс головой, стараясь избавиться от наваждения.

– Ты чего? – спросил Алик. – Поплохело?

– Маленько есть.

– Доберемся до Фатимы – полегчает.

Убедившись, что Долгов, теперь они уже знали его фамилию, как и в прошлый раз, сразу за почтой свернул на тропинку вправо, вниз, проводив его взглядом, пока он не скрылся среди зарослей сирени, клена, крапивы, Михась и Алик напрямую зашагали к платформе. Идти за Долговым дальше не было смысла – вдруг кто-то из толпы возле ворот шел за ними и тоже присматривался. Теперь он будет знать, что они сразу двинулись к электричке, и Долгов их нисколько не интересует.

Последнее время Михась часто ловил себя на том, что ведет себя странно – он словно был уверен, что за ним следят, что, вполне возможно, фотографируют из окон стоящих машин, что из домов, мимо которых он проходит, на него направлены объективы мощных кинокамер, и, помня об этом, старался вести себя разумно, здраво, неуязвимо, чтобы ничто в его походке, в выражении лица, в жестах, в одежде не выдавало того кровавого преступления, к которому его склонял неизвестный заказчик. Да что там склонял, он меня уже купил с потрохами, – с раздражением подумал Михась.

Подошла электричка, вагон был почти пуст, и, усевшись возле окна, Михась с удивлением обнаружил в себе, где-то глубоко внутри, маленькое светлое пятнышко, вроде солнечного зайчика – что-то его радовало, что-то из недавно случившегося, увиденного, услышанного было приятно. Без умолку говорил Алик, тыча пальцем в грязное стекло вагона, – Михась не слышал, он закрыл себя всего и попытался сосредоточиться – что же его греет в эти минуты?

Прошло какое-то время. Озадаченно замолчал Алик, видя отрешенность приятеля, электричка миновала Сетунь, Кунцево, она уже подъезжала к Филям, когда Михася вдруг осенило, он понял, что его радовало. Избавившее от тяжкого груза неопределенности, он почувствовал ему стало легко и как-то освобожденно. Оказывается, грело его и делало почти счастливым нечаянно оброненное Аликом словечко – «Фатима». Алик предлагал заглянуть в подвальчик, тем более что электричка подходит к Белорусскому вокзалу, а там до Фатимы рукой подать.

А что, ребята, а что...

Не так ли и все мы, не так ли и все мы...

Несемся по жизни, оставляя клочья кожи на гранитных ступенях обстоятельств, на колючей проволоке неудач, отсеиваясь в волчьих ямах провалов и предательств, маясь от безысходности и непризнанности, подыхая, оттого что нет звонка, а когда он прозвонит, наконец в третьем часу ночи, то мы не слышим, мы не слышим в нем теплоты и любви, теплоты и участия, теплоты и жажды встречи...

Ничего этого мы не слышим, а слышим только звон стаканов и хриплый хохот хахаля – вот что мы слышим, когда в третьем часу ночи вдруг раздастся звонок и мы в кромешной темноте безошибочно хватаем заранее приготовленную телефонную трубку, положенную рядом, чтобы схватить ее на первом звонке в безумной надежде, что этот звонок все-таки прозвонит.

И вот он прозвонил...

И безжалостное звяканье стаканов, и хриплый хохот хахаля.

И ее молчание, потому что она не осмеливается при нем произнести что-то человеческое...

Отключив связь, вытерев пот с пылающего лба, ты чувствуешь, ты чувствуешь, ты чувствуешь где-то глубоко в душе маленькое светлое пятнышко, нечто вроде солнечного зайчика, пробившегося в темный свинарник, который напоминает тебе в эти минуты твоя собственная душа... Так вот, ты ощущаешь почти счастье, вспомнив, что за толстым томом энциклопедического словаря стоит почти полная бутылка водки, стоит почти полная бутылка водки, почти полная, ребята, почти полная...

И ее тоже, точно так же как и телефонную трубку, можно взять в кромешной темноте, в кромешной темноте, выпить из горлышка до дна, до дна, ребята, потому что если в бутылке останется хотя бы капля, хотя бы капля этой спасительной жидкости, этого целебного зелья, этой вонючей водки, если останется хотя бы капля, то ничего не получится, и никак она не поможет и не спасет, и не спасет и не спасет! И ты будешь вгрызаться в собственное плечо в последней надежде ослабить невыносимую боль внутри, и будешь сплевывать собственную кровь, а после бутылки водки вкусовые ощущения свежи, сильны и неожиданны. Попробуйте... Помогает... По себе знаю...

А за окном мордатая луна, как пьяная баба, ухмыляется понимающе и соболезнующе...

Знакомо?

Тогда вы счастливы.

Потому что настоящая жизнь состоит не из улыбок, касаний и ночного трепета, нет! Настоящая жизнь состоит из звонка в третьем часу ночи, из вкуса собственной крови и хриплого хохота хахаля! И бутылки, водки из горла, бутылки затаившейся за толстым энциклопедическим словарем Флорентия Федоровича Павленкова, мать его!

Знакомо?

Ладно, проехали.

Пока страдал и стенал, Михась и Алик спустились по ступенькам в подвальчик, прошли в загородку и молча уселись за столик в углу. И только наткнувшись взглядом на улыбку Фатимы, дерзкую и понимающую, Михась нашел в себе силы кивнуть, как всегда, две кружки «Невского светлого» с фисташками, дескать, и опустил голову к скатерти не в силах откликнуться, отдариться, отозваться на эту улыбку, занесенную в Москву какими-то шальными ветрами с дагестанских гор, где делают хороший коньяк, куют хорошие кинжалы и изредка попадаются такие вот красавицы.

А впрочем, такие красавицы везде попадаются лишь изредка.

Долгов вышел из железной калитки навстречу солнцу. Да, ворота его мебельной фабрики были расположены так, что на закате солнца стоило выйти на дорогу – и человек сразу оказывался просто ослепленным прямыми солнечными лучами. Долгов постоял несколько секунд с закрытыми глазами и широкой улыбкой и, только пообвыкнув на слепящем свете, смог наконец увидеть людей, собравшихся на небольшой площадке – кто-то приехал за другом, родственником, кто-то хотел переброситься словцом с директором, кто-то без ясной цели остановился поболтать со знакомыми мужичками.

Все было как обычно.

Потолкавшись на площадке несколько минут, махнув всем на прощание рукой, Долгов зашагал к своему дому. И не заметил, да и как он мог заметить, что за ним медленно двинулся неказистый «жигуленок» с водителем и двумя хмурыми седоками на заднем сиденье.

Убедившись, что Долгов, как всегда, сразу за почтой свернул на тропинку, которая вела к проспекту Революции, «жигуленок» поехал дальше, возле платформы повернул направо и направо и двинулся к перекрестку, на который должен был выйти Долгов. И естественно, он вышел на этот перекресток, а когда поравнялся с «жигуленком», неожиданно распахнулась задняя дверь, и из нее вышел парень. Долгов просто уперся в него, поскольку свернуть было некуда – с одной стороны «жигуленок», с другой – обочина с канавой. Долгов остановился и в упор посмотрел на парня – как, дескать, понимать.

– Долгов? – спросил Михась.

– Ну, Долгов.

– Николай Петрович?

– Он самый.

– Разговор есть, Николай Петрович.

– Слушаю.

– На улице не хотелось бы... Может, в машину сядешь?

– Это что, срочно?

– Да.

– И так уж важно?

– Да.

– О чем разговор?

– О тебе, Николай Петрович.

– А о чем именно?

– О жизни и смерти.

– Чьей? – Долгов начал терять терпение.

– Твоей, Николай Петрович.

– А вы кто?

– Николай Петрович... Садись, пожалуйста. Нежелательно стоять на виду у всей Немчиновки.

Долгов подумал, склонил голову к плечу, посмотрел вдоль улицы в один конец, в другой, заглянул в машину. Видимо, ни в чем не увидев опасности, он, поколебавшись, сел на переднее сиденье рядом с водителем.

Михась, не медля, сел на заднее сиденье и с силой захлопнул дверцу.

– Поехали, Вася, – сказал он.

– Мы должны куда-то ехать? – уже с беспокойством спросил Долгов.

– Здесь шумно, – пояснил Михась, – народу много, машины... Не надо бы нам мельтешить.

– Ребята, времени у меня немного, – предупредил Долгов.

– У нас еще меньше, – ответил Алик.

Долгов обернулся, посмотрел на него, но ничего не сказал.

Машина скатилась с горки, поднялась на горку и оказалась перед большим пространством, на котором возводились дома, но какие-то разноцветные, пряничные – видимо, здесь работал один архитектор, существовал один замысел.

– Куда едем? – спросил Долгов.

– Понимаешь, Николай Петрович... Нам надо в сторонку, чтоб даже случайно нас не засекли вместе... Не должны нас вместе видеть, понимаешь?

– Что-то тайное? – нервно усмехнулся Долгов.

– Да, – коротко ответил Михась.

– И мы не могли поговорить у меня в кабинете?

– Упаси боже! – воскликнул Алик.

– Тогда, может быть, дома?

– Это еще хуже.

– Что-то вы темните, ребята, а?

– Совершенно верно, – кивнул Михась. – Темним. Мы просмотрели здесь одно местечко... Оно тебе знакомо... Там и поговорим.

«Жигуленок» тем временем проехал через поле, потом оказался у какой-то фермы, промелькнул небольшой ипподром или что-то на него похожее – по вспаханному участку чинно скакали девочки верхом на лошадях. Проехали деревню и оказались перед холмом, дорога круто шла вверх, к церкви, но Вася свернул влево, к лесочку, и остановился.

– Хорошее местечко, – напряженным голосом сказал Долгов.

– Мне тоже нравится, – сказал Михась и первым вышел из машины, прихватив с собой невзрачную клеенчатую сумку.

Пройдя метров пятьдесят в сторону первых березок, Михась сел на сухую траву и поставил рядом с собой сумку, под правую руку поставил. Поколебавшись, Долгов тоже вышел из машины, осмотрелся. Вокруг не было ни души. Видимо, дорога эта вела в какую-то воинскую часть, расположенную вдали от глаз людских.

– Давай, Николай Петрович, давай, – Алик слегка подтолкнул Долгова к полянке, на которой расположился Михась.

– Что – давай? – обернулся тот.

– Вперед без страха и сомнений.

– Ребята, что происходит? – Долгов сделал шаг назад к машине, но наткнулся на водителя.

– Со мной вот что происходит, – проговорил Алик. – Ко мне мой старый друг не ходит.

– Понял, – кивнул Долгов и, уже не колеблясь, подошел к Михасю и сел рядом. Алик расположился за его спиной, водитель тоже сзади, но наискосок. – Слушаю вас, ребята, – произнес Долгов, стараясь, чтобы голос его звучал твердо и в то же время как бы дружески.

Михась помолчал, зачем-то расстегнул «молнию» на сумке, заглянул туда, сунул руку, но, пошарив и убедившись, что в сумке все в порядке, что там есть то, что он ожидал нащупать, повернулся к Долгову.

– Значит, так, Николай Петрович, – начал Михась, что-то преодолев в себе. – Ты спрашивал, кто мы такие... Отвечаю – киллеры.

– Кто?! – переспросил Долгов почти с ужасом.

– Наемные убийцы.

– Так... – Долгов быстро осмотрел всех троих и неожиданно вскочил.

– Сидеть! – с напором сказал Михась. Обернувшись на него, Долгов увидел, что у того в руках пистолет. – Сядь, мужик, – повторил Михась уже вкрадчиво. – Не заставляй меня торопиться. Сядь.

Долгов сел лицом к Михасю, к пистолету.

– И не дергайся, – сказал Михась. – Если мы все начнем дергаться, то отсюда уже уедем не все. Ты меня понял?

– Понял, – кивнул Долгов.

– Вот и хорошо. Сиди спокойно... А то я тоже начинаю нервничать. Повторяю... Киллеры мы, наемные убийцы, другими словами. Привезли мы тебя сюда для разговора. А захотели бы завалить, завалили бы на той тропинке, по которой ты шел домой. Как ты думаешь, можно было там тебя завалить... безнаказанно?

– Запросто. А зачем?

– Вот! – удовлетворенно произнес Михась. – Хороший вопрос. Теперь слушай ответ. И не дергайся. Ты заказан, мужик.

– Это в каком же смысле?

– Нам посулили тридцать тысяч долларов. За тебя. Сторговались мы с заказчиком за такие деньги. Теперь ты знаешь, сколько стоишь. Усек?

– Немного, – сказал Долгов, глядя в траву. – Что вы хотите?

– Мы хотим получить эти же деньги, но от тебя. И ты спокойно продолжаешь производить свои табуретки.

– Не такие уж и табуретки, – заметил Долгов.

– Тебе виднее.

– А кто заказал?

– Врачебная тайна, – вставил Алик.

– У меня вроде нет врагов...

– Ошибаешься, мужик. Ошибаешься.

– Мужчина? Женщина?

– Присмотрись и к тем, и к другим, – посоветовал Алик.

– Вы уже получили деньги? – спросил Долгов, чувствуя, что ему просто необходимо произносить как можно больше слов, попытаться разговорить этих ребят, поговорить с ними, о чем угодно, но подольше, подольше, чтобы возникло что-то между ними, чтобы разрушить то, что уже сложилось – заказчик-киллер-клиент.

– Аванс, – ответил Алик.

– Большой?

– Мужик, – Михась остановил Алика, который опять хотел что-то произнести. – Мы назвали тебе итоговую сумму. Этого достаточно. Да, какую-то мелочовку получили. Тебе нужно знать – сколько? Не о том спрашиваешь.

– Хорошо, спрошу о другом... Вы часто так вот подрабатываете? Давно?

– Первый раз, – твердо, уверенно, с таким нажимом сказал Михась, что каждый разумный человек должен понять – врет.

– Надо же... – Долгов сделал вид, что поверил. – Значит, с меня начинаете?

– Новичкам везет, – успел вставить Алик.

– Да, я об этом слышал.

– Мы засиделись, – сказал Михась. – Нам пора, – он вопросительно посмотрел на Долгова.

– Я должен что-то сказать?

– Мужик, ты должен ответить – принимаешь наши условия или нет. Вот и все.

– Конечно, принимаю, – Долгов развел руками. – Может, намекнете – кто заказал?

– Не намекнем, – сказал Михась. – Видишь ли, этика профессии.

– Надо же, – повторил Долгов. – Какие сроки?

– Неделя. Хватит?

– Вполне. Вопрос... Вы получите деньги, а потом все-таки хлопнете меня... Так может быть?

– Есть мудрость... Предупрежденный вооружен. Ты сможешь обезопасить себя. Например, уедешь куда-нибудь и будешь руководить своими табуретками из ближнего или дальнего зарубежья, даже из соседнего дома. И об этом никто даже не догадается. Такие случаи бывали. Твои табуретки на потоке, выпуск налажен, сбыт организован, люди подобраны... Тебе вовсе не обязательно каждый день торчать в этом ангаре. Кто знает, без тебя там, может быть, еще лучше дела пойдут. Вернешься через год – а ты, оказывается, уже миллионер, а? – усмехнулся Михась.

– У меня же нет врагов, – повторил Долгов. – У меня нет врагов...

– Есть, мужик, есть. И серьезные ребята, как я понимаю. Вот видишь – он показал на ладони пистолет, – даже этой штуковиной нас снабдили.

– Даже так, – озадачился Долгов. – А сейчас вы меня отпускаете?

– За деньгами, – сказал Алик.

– Как я вам их передам?

– Позвоню.

– Телефон знаешь?

– Знаю.

– И мобильный?

– И мобильный, – Михась посмотрел в растерянные глаза Долгова. – Да, мужик, да. Наш заказчик многое о тебе знает. Это тебе, как говорится, информация к размышлению.

– Да, – кивнул Долгов. – Похоже, мне есть о чем задуматься.

– Деньги приготовь и постоянно держи при себе. Я или кто-нибудь из наших ребят может подойти к тебе в любой момент... Здесь, в твоем ангаре, на тропинке, дома... И ты тут же отдаешь. Врубился?

– Все время таскать при себе тридцать тысяч долларов?

– Не переживай, пачка небольшая, три сантиметра толщиной... Справишься. В электричке выйдешь в тамбур покурить, а там, к примеру, я стою и тебя поджидаю. Ты мне сунул конверт, и нет меня. Или в метро на эскалаторе... Как получится. Я позвоню. Заметано?

– Пусть так, – согласился Долгов.

– Хочу тебе сказать... Или предостеречь... Или припугнуть... Как больше нравится... Заказ, который мы получили, остается в силе, понимаешь? Поэтому шутить не надо. Чрезвычайно тяжелые жизненные обстоятельства вынуждают нас быть... Исполнительными. Понимаешь, о чем я говорю?

– Вполне, – Долгов обернулся, легко обернулся без всякой задней мысли, и взгляд его задержался на невзрачном, залатанном «жигуленке», который подтверждал слова собеседника, но Михась понял его взгляд по-своему.

– Номер запоминать не надо, мы сменим его через полчаса.

– Да я и не пытаюсь, – попробовал оправдаться Долгов.

– Это неважно, пытаешься или нет... Мое дело предупредить. Я прекрасно понимаю, что ты можешь обратиться за помощью... Не надо. Ни одна помощь не будет охранять тебя слишком долго, я внятно выражаюсь?

– Я понимаю, о чем речь.

– А деньги должны быть при тебе всегда. Я подойду к тебе, когда ты покупаешь водку, когда ждешь электричку, когда идешь домой по тропинке, которая всем нам так понравилась... Или вот он подойдет, или он, – Михась поочередно показал на Алика и Васю... Или еще что-нибудь придумаем... Главное, не строить друг другу подлянки, согласен?

– Да.

Увидев в кустах пустую бутылку, Михась подошел к ней, поставил вертикально и, прицелившись, выстрелил. Раздался сухой щелчок, и бутылка разлетелась вдребезги.

– А это могла быть твоя голова, Николай Петрович. И тридцать тысяч у нас в кармане. Признаюсь – не хочется крови.

Долгов побледнел.

– Тебя подвезти или сам дойдешь?

– Дойду.

– Это правильно, идти минут двадцать... Пока дойдешь, пораскинешь умишком. Искать нас не надо, мы издалека, скажем так... Средняя полоса России. Ну, будь здоров, Николай Петрович... Не кашляй.

Взять деньги, получить деньги, попросить денег, вернуть долг, напомнить кому-то о долге, напомнить о своем долге – каждый раз при этом неизменно появляется неловкость, напряжение, или лучше сказать по-нынешнему – напряг возникает в душе. Что бы ты ни делал с деньгами, обязательно появляется ощущение чего-то недостойного, будто срамишься на ровном месте – не то сам корыстливость проявляешь, не то кого-то в этой самой корыстливости упрекаешь, но в любом случае роняешь себя, мол, не надо бы вот так...

А как?

Любой разговор о деньгах почему-то хочется начать со слов «Прости, пожалуйста»...

– Прости, старик, но я тебе должен...

– Прости, что напоминаю, но за тобой должок, – это когда тебя жизнь слишком уж прижала.

– Прости, но я могу тебе маленько подсобить...

– Не обижайся, но, может быть, этот конвертик тебе не помешает, – это когда кого-то жизнь прижала...

– Ты, пожалуйста, не имей на меня зуб, но я хочу поучаствовать в твоих расходах, – и ему неловко, и сам не знаешь, куда глаза прятать, а ведь ты только и того, что помочь хочешь...

Такие дела.

Эта проблема коснулась и Михася с Аликом, но у них другой случай, у них другая сложность – как взять деньги, которые согласился им выплатить Долгов? По всем каналам телевидения чуть ли не каждый день показывают, как горят взяточники – по-глупому, и до слез обидно! Не могут, придурки, деньги грамотно у человека взять!

А попробуйте, возьмите! Да так, чтобы самому не подзалететь! Не пробовали? И не надо. Подзалетите.

– Пусть принесет на кладбище, у них там кладбище рядом, – предложил Алик. – В двенадцать часов ночи.

– А за каждой могилкой по оперу будет сидеть! – возразил Михась.

– Тогда пусть к Фатиме принесет!

– Оттуда нас и уведут. Под белы руки. На виду у всей честной компании.

– Думаешь, все-таки свяжется с милицией?

– А почему бы и нет? Пришли какие-то бомжи, говорят – давай деньги... Хорошие деньги, тридцать тысяч долларов... Надо быть полным идиотом, чтобы вот так запросто отдать... Я бы не отдал.

– Пусть на счет положит!

– На твое имя? – усмехнулся Михась. – Ты ему паспорт свой дай заранее, чтобы уж без ошибок.

– Тогда остается одно...

– Ну?

– Ячейка в камере хранения.

– Как только ты назовешь ему вокзал и номер ячейки, на нее тут же будут направлены камеры наблюдения. И мент круглосуточно, скучая, попивая пивко и перебрехиваясь с другими ментами, будет поглядывать на экран. И только мы с тобой приблизимся, он щелкнет пальцами и скажет... Рыбка клюнула, пора подсекать. Сделаем вот что... Без риска не обойтись, рискнем... Скажем ему, чтобы на метро «Пушкинская» в час пик стоял на эскалаторе с пакетом под мышкой. Мимо стоящих всегда бегут опаздывающие... И мы бежим. По пути выдергиваем у него из-под мышки пакет и бежим дальше. Внизу столпотворение. Пока сбегаем, резко меняем внешность.

– Это как? – спросил Алик.

– Например, мы в бейсболках с красными козырьками. Сбегая по эскалатору, сбрасываем их и бросаем под ноги. Если он каким-то образом передаст ментам наши приметы... Менты умоются. Бейсболки они найдут внизу, возле будки дежурной. А мы уже должны будем мчаться в вагоне. Неважно, в какую сторону. Какой поезд подойдет раньше, в тот и прыгаем.

Полгода напряженной криминальной жизни, пусть ненастоящей, виртуальной, как сейчас выражаются, происходящей где-то внутри, в подсознании, сделали свое дело, с Михасем и Аликом произошло некое превращение, это были уже не те люди, которым позвонил однажды заказчик и предложил помочь ему в одном щекотливом деле. У обоих выработался криминальный подход к чему бы то ни было – собирались ли они к Фатиме выпить по кружке пива, приставали к девушкам на улице или заходили в кафешку перекусить, в каждом их слове, взгляде, жесте чувствовались осторожность, опаска.

Еще ничего не совершив, они уже прятались, маскировались, заметали следы. Говорили, что едут в одно место, а сами направлялись в другое, в вагон метро прыгали в последнюю секунду, чтобы тот чрезвычайно хитрый и безжалостный, кто с утра следит за ними, оказался отсеченным захлопнувшимися дверями. И тут же приникали к стеклам – кто там мечется в досаде и беспомощности, кого они переиграли, какой такой «хвост» отсекли.

Это можно было назвать игрой, это и была игра, но в то же время оба понимали, что она не может продолжаться слишком долго, что игра эта чреватая и вряд ли кончится добром. Чем угодно она могла закончиться, чем угодно.

Но остановиться уже не могли.

Забрезжили деньги, их нельзя было назвать такими уж большими, но это были все-таки хорошие деньги, более того, появился шанс их удвоить, не без риска, конечно, но оба опять же понимали, что больше такого шанса не будет. Вся их предыдущая жизнь не оставляла сомнений – прозябать им придется до конца дней.

Все эти прикидки, переживания, бесконечные проговоры вариантов не могли не отразиться и на внешности. Они похудели, стали меньше пить, посерьезнели, давно уже никто не слышал их беззаботного хохота, не слышал бестолковых криков по мобильнику. А чего и не покричать, если скрывать нечего, а все, что с ними происходило, происходило при ясном солнечном свете на виду у десятков людей. Чего и не покричать, если опять удалось выпить пивка, если позволяло здоровье, годы, настроение...

И вдруг все оборвалось.

– Вы здоровы, ребята? – весело спрашивала их Фатима, озадаченная столь резкой переменой.

Михась в ответ только успокаивающе помахивал рукой, повернув ладонь к Фатиме, дескать, все в порядке, красавица, спасибо за внимание, не надо за нас переживать.

Если уж говорить серьезно и назвать вещи своими именами, то прежних Михася и Алика уже не существовало, напряженная духовная, нравственная работа, да, духовная и нравственная, произвела в их душах опустошающее действие, поэтому так легко, играючи они придумали способ получить деньги с Долгова, тем более что он особенно не сопротивлялся и согласился запрошенную сумму выплатить. Озарение, посетившее Михася, показалось обоим удачным – получить деньги на эскалаторе метро. Действительно, пока денег не будет у них в руках, они неуязвимы. А когда деньги, невзрачный газетный пакет, окажется у одного из них, обнаружить, узнать, уличить, задержать в тысячной толпе, несущейся в час пик к вагонам, из вагонов, к гранитным ступеням переходов на другие линии...

О, это сложно.

А если уж они почувствуют опасность, если рванутся к ним менты, то бросить пакет под ноги – секундное дело. И тогда опять же ищи-свищи, показывай – чей пакет, кто бросил, с какой такой целью...

– Значит, так, – сказал Михась, позвонив Долгову. – Завтра в восемнадцать ноль-ноль ты входишь на станцию метро «Пушкинская» со стороны ресторана «Елки-палки», проходишь через турникеты и становишься на эскалатор, который ведет вниз, к поездам. Усек?

– Более или менее, – ответил Долгов.

– Повторить?

– Не надо.

– Ты едешь вниз по эскалатору... Не бежишь, а спокойно стоишь и держишься правой рукой за поручень. А слева, под мышкой, у тебя газетный сверток. Врубился?

– Да, вполне. В левой руке у меня сверток.

– Не в руке, а под мышкой, – терпеливо поправил Михась. – Газетный сверток. Совсем небольшой, размером с мою ладонь. Мимо тебя вниз бегут люди. Из тех, кто больше всех торопится и никуда не поспевает. Ты на них не обращаешь внимания, пусть себе бегут. Один из них, пробегая мимо, выдергивает у тебя из-под мышки газетный сверток и бежит дальше. Ты остаешься на месте и спокойно продолжаешь спускаться вниз.

– И все?

– И все. Жизнь твоя с этого момента будет долгой и счастливой. На радость детям и внукам, на радость любимой жене и любителям деревянной мебели. А мы со своей стороны в знак благодарности сдадим тебе заказчика. И поступай с ним как считаешь нужным. Вопросы есть?

– Завтра в восемнадцать?

– В восемнадцать ноль-ноль со стороны «Елок-палок» ты входишь на станцию метро «Пушкинская», проходишь через турникет и становишься на эскалатор.

– А внизу? Что я делаю в самом низу?

– Внизу ты становишься свободным и счастливым человеком. И можешь спокойно заниматься своими делами.

– И мы больше никогда не встретимся?

– Это я обещаю.

– И я могу снова подняться по эскалатору?

– Значит, так, – Михась помолчал, поворочал желваками. – Слушай, мужик... Ты придурок, да?

– С вами станешь придурком...

– Ладно... Это уже из другой оперы. Вопросы есть?

– Да нет, все ясно. Точно заказчика сдадите?

– С доказательствами! До скорой встречи, – и Михась повесил трубку.

Все получилось, как и задумывалось. Долгов оказался человек обязательный и в стеклянную дверь станции метро «Пушкинская» он вошел вовремя. Билет у него был куплен заранее, и он за две минуты добрался от входа до турникета. Перед ним оказались три-четыре человека. Он спокойно дождался, пока они пройдут, сунул свой билет в щель автомата, вынул выпрыгнувшую из другой щели картонку и ступил на уходящие из-под ног ступени. Под мышкой с левой стороны он держал небольшой газетный сверток, на который вряд ли кто мог обратить внимание. Мимо него пробегали пассажиры, надеясь успеть на один поезд раньше и таким образом сэкономить две-три минутки. Иногда эти минутки могут выручить, но чаще всего ничего не меняют в жизни людей, только создают впечатление, ложное впечатление, что человек бежит деловой, ценящий время, человек, наверняка успеющий впрыгнуть на ступеньку уходящего поезда жизни.

Фигня это все, ребята, полная фигня.

Люди, бегущие по эскалатору, никуда уже не успеют и вряд ли добьются чего-нибудь стоящего в жизни, они уже опоздали. Успеют те, кто стоит спокойно, читает газету, жует жвачку, эти успеют.

Так что не надо торопиться.

Вот и Долгов не торопился и под мышкой у него лежали завернутые в газету тридцать тысяч долларов, не последние тридцать тысяч долларов, как вы понимаете. Лицо его было спокойным и, похоже, утрата этих денег нисколько не поколебала его финансовые возможности. Во всяком случае, по лицу нельзя было сказать, что он так уж потрясен потерей.

Алик настиг Долгова где-то на середине эскалатора. Пакет он увидел издали и, пробегая мимо него в общем потоке, выдернул сверток. Не глядя по сторонам, не оглядываясь, продолжал бежать по лестнице, умудряясь даже обгонять не слишком поворотливых. А пробегая мимо Михася, так же легко, на ходу, сунул ему пакет под мышку.

И здесь все у них получилось неплохо. Казалось, каждое движение было отработано долгими тренировками – не уронили пакета, не выскользнул он из дрожащих рук, не высыпались доллары на ступеньки. На ходу Алик сорвал с головы бейсболку с красным козырьком – находка, промелькнувшая в их разговоре с Михасем, оказалась неплохой. Кепку он бросил под ноги и, не останавливаясь, продолжал бежать по лестнице. Михась тем временем сорвал с головы парик и тоже побежал вниз.

Все получилось, все удалось, и он, влившись в плотный поток пассажиров, уже высматривал, с какой стороны состав подойдет раньше, куда ему рвануть, чтобы побыстрее исчезнуть со станции «Пушкинская».

С визгом и скрежетом подошел состав. Михась, не колеблясь, нырнул в первый вагон. Постепенно все его существо наполнялось торжеством – удалось, получилось, состоялось. Он прислонился к никелированной стойке, всем телом прислонился и даже лицом прижался к холодному металлу, чтобы охладить пылающий лоб. И в этот момент Михась ощутил какое-то неудобство, что-то ему мешало, что-то шло не так. То ли тесно вдруг стало между двумя парнями, то ли пиджак застегнул не на ту пуговицу... Он попытался отстраниться от штанги, но не смог и с ужасом, как это бывает только во сне, когда ничего не можешь предпринять для спасения, валишься в пропасть, не можешь шевельнуть ногами, задыхаешься под водой... Да, такое вот состояние испытал Михась, когда увидел, что стоявший рядом с ним парень защелкивает на его руке затертые от долгой носки в кармане, с облезшей краской...

Да, ребята, да... Наручники.

– Спокойно, – проговорил парень. Все хорошо, все спокойно, – второе кольцо наручников он застегнул на никелированной штанге, к которой так доверчиво прислонился Михась две-три минуты назад. Сунув руку во внутренний карман пиджака Михася, он вынул газетный сверток и положил его в свой пиджак. – Все нормально? – спросил заботливо. – Ну и ладушки. Только не переживай. – Сейчас будет «Баррикадная», и почти все сойдут... И мы с тобой определимся, ладно?

Единственное, на что хватило у Михася сил, – слабо кивнуть. Ему стало плохо, и парень вынужден был поддержать его, чтобы он не упал прямо здесь же, на вздрагивающий пол вагона. Кто-то уступил ему место у края скамьи, и он с облегчением опустился на теплое еще сиденье.

– А второй где? – спросил парень.

Михась неопределенно пожал плечами.

– Как его зовут, знаешь? – Оперативник торопился воспользоваться шоком, в котором пребывал задержанный.

– Алик.

– Это имя или кличка?

– И то, и другое.

– А по-настоящему как его зовут?

– Саша.

– Где он сейчас?

– У Фатимы, наверно.

– Это его женщина?

– Вроде того.

– Кто заказчик?

Михась смутно усмехнулся и повертел в воздухе растопыренной ладонью, нашел, дескать, о чем спрашивать, спроси о чем-нибудь полегче.

Откинувшись на спинку сиденья, он прикрыл глаза и вздохнул. Тяжко и освобожденно. Во всем, что случилось за последние пятнадцать минут, кроме обреченности и безысходности, было нечто хорошее, словно опять где-то внутри тлел слабый огонек, обещающий какую-никакую надежду в будущем. Все кончилось, теперь не будет уже нервного ожидания звонков неизвестного благодетеля, не будет судорожных поездок, выслеживаний незнакомого человека, не будет тренировок с уже ставшим ненавистным пистолетом...

Все это кончилось.

Так думал Михась, стараясь не смотреть на свою руку, прикованную к стальной штанге вагона.

Он ошибался, ребята, как он ошибался.

Все только начиналось.

А то, что было... Это так... Цветочек на весеннем лугу... Под утренним ветерком... В лучах несильного восходящего солнца...

И не более того.

Часть вторая

О том, как все закончилось

Следователя звали Иван Иванович Анпилогов. Имя откровенно мистическое. За таким именем всегда таится что-то необыкновенное, хотя с виду человек этот может казаться самым заурядным. Но присмотритесь, потолкуйте с ним за бутылкой, второй, третьей, и на вас дохнет такой глубиной, таким мраком или светом, ошпарит, а то и тем, и другим... Он может и подарить дом, и сжечь ваш собственный, но главное, главное, ребята, без видимых причин.

А вот захотелось, а вот вожжа под хвост, а вот с бухты-барахты...

И все вам объяснение. И не потому, что таится или пытается что-то там от вас скрыть. Да ничего подобного! Он сам не догадывается о мотивах своих поступков, они скрыты и от него в глубинах подсознания. Какие-то неведомые силы руководят его мыслями и решениями, шутками и прибаутками, а он по простоте своей душевной, кажущейся, ребята, только кажущейся, полагает, что это все его собственные мысли, его судьба и его жизнь.

Да ни фига!

Мистика все это, сплошная мистика.

Так что поосторожнее с людьми, которых зовут Иван Иванович, странные они, непредсказуемые, для самих себя непонятные.

Следователь Иван Иванович Анпилогов относился именно к этому сорту людей, если это, конечно, люди – кто их знает, кем они являются на самом деле. Даже в своей конторе он отличался от прочих работников, устремленных и непоседливых, а в таких конторах не может быть других, все они там устремленные и непоседливые.

А Анпилогов – особенно.

Был он, конечно, уже не юношей, но все же достаточно молод, хотя и лыс, но это была лысина только украшающая молодых людей, и они об этом знают по тому вниманию, которым их окружают девушки привлекательные и откровенные. А еще были у Анпилогова на удивление белые зубы, просто потрясающе белые, казавшиеся почему-то острыми. Может быть, благодаря таким вот зубам улыбался он часто, охотно, совершенно не заботясь о том, чтобы его улыбки были уместны. Да он себе улыбался, а не людям, которые оказывались рядом. Если же они не видели вокруг ничего смешного, Анпилогов улыбался еще шире и веселее – опять же себе! Чего-то он там про себя подумал, заметил, на что-то в себе откликнулся.

– Привет, мужик! – весело сказал Анпилогов, входя в свой кабинет – там уже под присмотром конвоира сидел Михась, бледный, осунувшийся и какой-то потерянный, он словно не знал, куда попал, как здесь оказался и по какой такой надобности.

– Здравствуйте, – отозвался Михась.

– Ну и как? – улыбнулся Анпилогов, усаживаясь за свой стол.

– Что как?

– Вообще?

– Ничего...

– Жить можно?

– Шутите...

– Есть вещи, которыми не шутят, – веско сказал Анпилогов. Но опять же весело сказал, без назидательности и укора. – Ты знаешь, сколько тебе светит?

– Лет пять, наверно, – без выражения сказал Михась.

– Ха! Да ты в этих делах опытнее меня! – воскликнул Анпилогов. – Я по Кодексу сверялся, а ты сразу брякнул! И в десятку!

– А меньше не получится?

– Мужик, ты чего?! Шантаж, угроза оружием, вымогательство в особо крупных размерах... Сразу скажу – вряд ли будет меньше. Как бы больше не получилось. Давно этим промышляете?

– Первый раз...

– Ха! Все так говорят! Да, а приятеля твоего мы нашли. В соседнем кабинете показания дает. Чистосердечные, между прочим.

– На меня валит?

– Знаешь, не так чтобы очень... Соблюдает правила приличия, дружеская привязанность чувствуется... Не полный отморозок, нет-нет. И приятный молодой человек.

– Как и все мы, – через силу усмехнулся Михась.

– Тогда давай, рассказывай. Где и как, почему и сколько, с кем и зачем.

– Вот так сразу?

– Ни в коем случае! Постепенно и не торопясь.

– Как же вы приятеля моего нашли?

– Алика, что ли? Кстати, как его по-настоящему зовут-величают?

– Саша.

– Александр, значит. А фамилия у него какая будет?

– Что же вы не спросили у него?

– Слушай, мужик... Ты неправильно себя ведешь. Ты здесь уже, здесь. На табуретке сидишь, решетки на окнах, конвоиры в коридоре, следователь по особо важным делам перед тобой.

– Это что же, мое дело особо важное?

– Шутка. Понял? Шутка. Но если серьезно, то тридцать тысяч долларов, которые у тебя из-за пазухи вынули... Считается суммой особо крупной. Так какая у Алика фамилия?

– Акимов.

– Правильно, не обманул ты меня.

– Как же вы на него вышли?

– Пошли по твоему адресу, и первая же бабуля у подъезда сказала, что у тебя один приятель, Алик Акимов. С ним вы пиво пьете, сказала даже, где пьете...

– И где же мы пиво пьем?

– У Фатимы.

– И там побывали?

– Нет, поостереглись. Чтобы не вспугнуть ваше бандитское логово, ваше преступное сообщество, вашу малину, притон и сборище. Но наш человек сейчас сидит у этой самой Фатимы и пивко потягивает, знакомится с обстановкой. По первым его докладам обстановка мирная, располагающая, он готов там еще поскучать часик, другой, – Анпилогов пересел на стул рядом со столом, забросил ногу на ногу.

В сером костюме, белой рубашке, без галстука.

На Михася смотрел доброжелательно, с интересом. И интерес у него был не злобный, чуть ли не сочувствующий интерес. Так смотрит собака на вернувшегося в дом хозяина – склоняя голову то в одну сторону, то в другую.

– Не скоро, видно, мне там придется пивка попробовать, – пробормотал Михась, и похоже было, что это была самая горькая его мысль после печальных событий последних дней.

– Ну ты даешь, мужик! – воскликнул Анпилогов. – Не скоро, говоришь. Если вообще придется! Понял? Если вообще.

– Это почему же? – поднял голову Михась. – Уже вроде не расстреливают...

– Так-то оно так, да только не все возвращаются. Оттуда, – добавил следователь. – Не выдерживают. Плохо там. Неуютно. Обхождение плохое, люди плохие, питание вообще нечеловеческое...

– Пугаете?

– Просвещаю. Ты сколько раз сидел?

– Ни разу.

– Вот видишь, все впереди... – Анпилогов встал, прошелся по кабинету, постоял у окна. Не потому, что хотел увидеть там что-то чрезвычайно интересное, нет, дело в другом – во всех детективах следователи любят постоять у окна, раскачиваясь с носков на пятки и давая время задержанному подумать, осознать невеселую свою участь.

И надо же, сработало.

– А у меня есть смягчающие обстоятельства, – неожиданно для самого себя произнес Михась.

– Что? – быстро обернулся Анпилогов. – Я не расслышал – что ты сказал?

– Обстоятельства, говорю... В мою пользу.

– Что же ты молчишь?! Давай, вываливай их быстрее!

– Быстрее не получится... Я вообще не шустрый....

– Это было заметно еще в метро... Наши ребята рассказывали. Как пишется в протоколах – сопротивления не оказал. Так что вполне возможно, что пивком тебе еще доведется побаловаться. Ты вел себя не самым худшим образом. Теперь, что касается обстоятельств в твою пользу... Ну, прикинь сам... Вы с Аликом были вооружены... Пистолет изъят вместе с боевыми патронами. Этим пистолетом угрожали похищенному вами Долгову, директору мебельной фабрики. Шантажом и угрозами потребовали с него тридцать тысяч долларов... При нем затеяли стрельбу, чтоб он не сомневался – и пистолет, и патроны настоящие, что не зажигалка это и не детская пустышка... Что я могу сказать... Грамотная, надежная работа. Теперь сам способ получения денег... Я впервые сталкиваюсь с такой изобретательностью. Сами придумали? Или кто подсказал?

– Сами, – кивнул Михась. Он понимал, что этим признанием усугубляет свою вину, но, видя неподдельный восторг следователя, не смог отказаться от своего криминального изобретения, желание похвалы возобладало.

– Ты или Алик? – продолжал Анпилогов, улыбаясь ослепительной своей улыбкой.

– Да какая разница, – на этот раз осторожность в душе Михася победила.

– Ну все-таки, между нами, девочками, без занесения в протокол, скажи!

– Ну мне пришла в голову такая блажь...

– Я так и знал! – с облегчением проговорил Анпилогов, будто речь шла о чем-то для него важном. – Алик, он так, на подхвате. Хотя деньги у Долгова из-под мышки выхватил он. Ну, да ладно, – вздохнул Анпилогов. – Скажи мне вот что... Как вы вышли на Долгова? Почему именно он? Ведь есть много людей и побогаче... Почему Немчиновка? Почему эта несчастная мебельная фабрика?

– Нас вывели, – негромко произнес Михась.

– В каком смысле?

– Был заказ на Долгова.

– Так, – крякнул от неожиданности Анпилогов, и мгновенно исчезла вся его дурашливость, весь кураж. Он резко передвинул свой стул поближе к Михасю, чуть ли не упершись в него коленками, наклонился вперед, чтобы заглянуть в глаза – Михась сидел с опущенной головой, и в этот момент все его внимание было почему-то сосредоточено на окне, которое со всеми подробностями, включая решетку, отражалось в повлажневшей лысине следователя. – И заказчика назовешь?

– Не могу...

– А почему бы тебе его не назвать? Уж коли у нас с тобой пошла такая пьянка? Режь последний огурец!

– Я его не знаю.

– Но описать его можешь? Где живет или где с ним встречались, чем он занимается?

– Я его не видел.

– Так! – крякнул Анпилогов, на этот раз откинулся на спинку стула. – С ним Алик встречался?

– Нет.

– Так! – Анпилогов вскочил со своего стула и несколько раз пробежался по кабинету из угла в угол. – Так, – произнес он уже спокойнее. И, не придумав, о чем бы спросить Михася еще, произнес: – Продолжай, я тебя слушаю.

– Все происходило по телефону. Он звонил мне на мобильник. Предлагал деньги, пистолет...

– Что пистолет? Я спрашиваю – что пистолет?! – выдержка, кажется, первый раз изменила Анпилогову, но он тут же спохватился и произнес уже спокойно: – Ты что-то хотел сказать о пистолете?

– Это его пистолет.

– Алика?

– Нет, заказчика.

– Он вам его передал?

– Да. И патроны.

– По телефону? – Анпилогов не шутил, тут уж и ему стало не до шуток. Да и не время было шутить, он прекрасно понимал, что Михась в эти минуты говорит самое важное, и кто знает, кто знает, заговорит ли он снова завтра, послезавтра, когда пройдет шок после задержания, доставки сюда, в этот кабинет, когда он успокоится, привыкнет к новой обстановке, наслушается дельных советов в камере...

– Нет, – произнес Михась, отвечая на последний вопрос Анпилогова. – По телефону не получится.

– Из рук в руки?

– Мы же его не видели.

– Как же тогда? Что, у него курьер был? Через случайного мальчика передал. В почтовый ящик сунул?

– Камера хранения. Он и деньги передавал через камеру хранения. Каждый раз на другом вокзале.

– Какие деньги? За что?

– На пиво.

– Ну ты даешь, мужик! – Анпилогов, теперь уже не торопясь, переставил свой стул к столу, сел, положил перед собой бланки протокола и старательно, уточняя и переспрашивая, записал весь рассказ Михася. – Послушай! – вдруг спохватился Анпилогов. – Но если он передал пистолет с боевыми патронами... Значит... Значит...

– Это значит, что мы должны были завалить Долгова.

– Ни фига себе! – Анпилогов на несколько минут замер в полной неподвижности и смотрел уже не на Михася, он смотрел в пустую стену перед собой, пытаясь осознать и совместить вместе все те сведения, которые сообщил ему Михась.

– Но мы этого не сделали.

– Молодцы, – механически ответил Анпилогов. – Это вы правильно поступили... Я рад за вас, вы хорошие ребята, – он бормотал, похоже, не совсем понимая, что произносит. – Это что же получается, это что же получается... Вы уже не мелкие вымогатели, вы киллеры... Да! – воскликнул он с каким-то озарением. – Ведь вы киллеры!

– Вроде того, – кивнул Михась. – Мы не стали убивать этого человека, мы просто хотели немного заработать.

– А сколько заказчик вам пообещал?

– Тоже тридцать, – Михась только сейчас сообразил, что о полученных деньгах надо молчать, иначе они с Аликом действительно могут больше не попробовать пивка у Фатимы.

Анпилогов несколько минут молча писал что-то в протокол, писал быстро, не останавливаясь, и, только закончив очередную страницу, отложил ручку.

– Что вы знаете о заказчике?

– Ничего.

– Совершенно ничего?

– В полном смысле слова.

– А откуда у него номер твоего мобильника?

– Понятия не имею.

– Но друзья, знакомые, подруги этот номер знают?

– Конечно.

– И что же вот так незнакомый позвонил вам и предложил деньги, если вы убьете человека?

– Да нет, мы долго перезванивались... Я вот только сейчас подумал... Он ведь приманивал, приручал, прикармливал нас... Через камеры хранения передавал небольшие, в общем-то, деньги, на пивко, то-се... Мы уже как бы привыкли к его звонкам... А однажды и выдал... Чего, дескать, дурака валять, сделаете дело – получите по десятке.

– По десять тысяч долларов? – уточнил Анпилогов.

– То есть всего двадцать тысяч.

– Ты же говорил, тридцать?

– Поторговались.

– И согласились?

– На словах.

– И он вам передал пистолет и патроны?

– Передал...

– И вы взяли?

– Позвонил, сказал, что там, в ячейке камеры хранения, для вас кое-что приготовлено, сегодня надо получить, а то, дескать, добро пропадет, они там на вокзалах через какое-то время просматривают свои ящики...

– Значит, чтобы добро не пропало, вы пошли и взяли?

– А куда деваться?

– Бедные вы, бедные... Как же мне вас жаль! – Анпилогов подпер щеки кулаками и действительно с жалостью уставился на Михася. – Как дальше будем жить? А, Михаил Александрович?

– Решайте, – Михась развел руки в стороны.

– Кто из друзей мог передать номер твоего телефона заказчику?

– Да вроде нет у нас таких друзей... Мы же ребята того... Цену себе знаем...

– И какова же ваша цена?

– Да небольшая... Мы, как говорится, шелупонь. Это же на расстоянии видно... – Михась с такой искренней печалью посмотрел на Анпилогова, что тот понял – не лукавит парень, не хитрит. – Где чего подработать удастся, где само по себе обломится... Так что радости наши бывают нечастыми. Нормальному человеку они и радостями не покажутся... К Фатиме соберемся – уже событие, уже веселие, уже можно и шею помыть, и рубашку посвежее надеть... Фатима нас не обижает, мы тоже, можно сказать, чтим ее...

– Хочешь, скажу тебе одну вещь, только ты не обижайся... А ведь я тебе верю.

– Это хорошо, – кивнул Михась. – Значит, у меня надежда появилась...

– На что надежда?

– Что когда-нибудь в будущем удастся пивка отведать в нашей забегаловке.

– Это у Фатимы, что ли?

– У нее, красавицы.

– Послушай, Миша, – Анпилогов погладил молодую свою лысину, пытаясь сосредоточиться. – Значит, так... Я сейчас расскажу тебе, что я понял в бестолковых твоих показаниях, а ты поправь меня, если я чего не так скажу... Договорились?

– Да не врал я, гражданин начальник... Не до того мне... Не смогу я сейчас какие-то там версии сочинять...

– Ну, допустим, версию вы с Аликом могли и раньше сочинить, на всякий случай... Могли?

– Могли... Но как-то в голову не пришло. Если я чего и сказал не так... То по мелочовке. На сути нашего с вами разговора это не отразилось.

– Значит, в чем-то все-таки схитрил?

– Ну а как же без этого, гражданин начальник...

– Меня зовут Иван Иванович.

– Очень приятно познакомиться, – механически ответил Михась, не замечая, видимо, что слова его прозвучали как бы и не всерьез. – Ну, а меня вы уже знаете, Вараксин я, Михаил Александрович.

– Красиво звучит, – кивнул Анпилогов. – Значит, вот что я понял в ваших похождениях. Некий человек узнал номер твоего мобильника. Может быть, вы знакомы, может, незнакомы. Но он, похоже, вас с Аликом видел. И прикинул, что по своим чрезвычайно низким моральным качествам вы можете сгодиться для одного щекотливого дела. Другими словами, если он предложит хорошие деньги, то отказаться не сможете.

– Так уж и низкие, – проворчал вполголоса Михась.

– Ха! Ведь не отказались же! И деньги на пивко брали, и за пистолетом на вокзал смотались, и потренировались, наверное, а? Пощелкали затвором, вставили-вынули патроны в рукоятке... Ну?

– Было... Чего уж там... Только не тренировались мы... позабавились... Не каждый день такая игрушка в руках оказывается...

– Вот и я о том же. Продолжим. Аванс вы, видимо, все-таки получили, хотя и будете отрицать.

– Будем, – кивнул Михась.

– Что будете? – рассмеялся Анпилогов, показав опасные свои острые зубы.

– Отрицать будем... Что аванс получили.

– К этому мы еще вернемся, но я вас понимаю... Если уж подзалетели, то хоть что-то останется, верно?

– Вроде того, – вынужден был согласиться Михась. – Только в протоколе я этого не подпишу.

– А и не надо. Мне сейчас важно другое – правильно ли я понимаю события, в которые вы вляпались... Признавайся, вам захотелось, ничего не сделав, получить двойные деньги... Сначала от неизвестного заказчика, а потом и от заказанного Долгова, да? Послушай, Михаил Александрович... Есть такая пословица... Жадность фраера сгубила... Это ведь про вас, да?

– Знаете, Иван Иванович, – Михась поднял голову и посмотрел на следователя с неожиданной твердостью. – Из этого кабинета, из этого зарешеченного окна все видится иначе... И люди уже не совсем такие, как в жизни, и сама жизнь тоже не совсем соответствует вашим представлениям о ней, о жизни... Вам не кажется?

– Кажется. Мне многое чего кажется. Эта тема, Михась, не на одну кружку пива, согласен?

– В общем-то, да... Так что я извиняюсь, конечно.

– Да ладно, проехали. Когда вы с Долгова потребовали деньги, он, как всякий нормальный мужик, обратился к нам. Мы, естественно, откликнулись. В результате ты сидишь здесь и рассуждаешь о моей нравственности. Я правильно все изложил? Ничего не напутал?

– Вроде правильно... Только вот насчет жадности... Мы никому не навязывались, никого ни о чем не просили... У кого-то там враги завелись, лишние деньги появились... Зачем людям мешать, если они хотят поделиться?

– Хочешь, я скажу тебе одну умную вещь, только ты не обижайся, ладно? Вам здорово повезло, что все кончилось вот так, а не иначе. Делиться с вами никто не собирался. Долгов мог послать вас подальше, и тогда бы вы его завалили. Он мог отдать вам тридцать тысяч, которые вы с него потребовали, но тогда возник бы заказчик... Не думаю, что вам бы удалось уцелеть. Хорошая у вас нравственность или слегка подпорченная, но вам пришлось бы пустить пистолет в дело. Никуда бы вы, касатики, не делись. Везучие вы со своим Аликом... Что дальше будем делать, как жить будем?

– А что делать, – Михась передернул плечами. – Сажать надо.

– Кого?

– Нас с Аликом, кого же еще...

– За что?

– Вы же сами сказали... Вооруженный шантаж, угрозы, деньги в особо крупных размерах... Мы с вами даже и на сроках сошлись. Где-то в районе пяти лет...

– А как быть с заказчиком?

– А как с ним быть... Пусть гуляет, пока гуляется.

– Так ведь он до вас доберется.

– Так вы же нас за решетку упрячете! Как он нас там достанет?

– Знаешь, Миша, достают иногда. Достают. А потом... Он же дождется вас... И тогда жизнь на зоне покажется вам кавказским побережьем в бархатный сезон. И дело не только в деньгах – пока вы с Аликом живы, он в опасности.

Анпилогов не стал ничего записывать, он просто смотрел на Михася и часто-часто барабанил пальцами по столу. Видимо, что-то прикидывал, что-то шальное вертелось в его блестящей голове, в которой со всеми подробностями, от форточек до решеток, отражалось единственное в кабинете окно. И чуть ли не сатанинские искорки вспыхивали иногда в его серых под цвет костюма глазах. Впрочем, вполне возможно, что именно костюм он подбирал под цвет глаз, а не наоборот.

– Когда у вас очередная связь с заказчиком? – неожиданно спросил он у Михася.

– А у нас нет назначенного времени, – пожал плечами Михась. – Он звонит, когда хочет. Иногда по неделе молчит, по две... Он как-то сказал, что ему приходится иногда уезжать куда-то...

– Значит, вполне возможно, что он уже пытался связаться с вами? Уже искал вас?

– Наверняка.

– Почему наверняка?

– Потому что пришло время выполнять задуманное... Он проболтался однажды... На время исполнения заказа хочу, говорит, из города выехать.

– Значит, допускает, что его могут заподозрить?

– Вообще-то, да... Мы как-то об этом не подумали...

– Выходит, этот человек близок Долгову, из его круга?

– Думаю, такой вывод можно сделать, – солидно кивнул Михась, поняв, что с ним советуются, его мнением интересуются. – Быстро вы соображаете, Иван Иванович.

– Да, этого у меня не отнимешь, – серьезно произнес следователь. – Вы готовы сотрудничать со мной? – Он лег грудью на стол, стараясь заглянуть Михасю в глаза.

– Это в каком смысле?

– В прямом, Михась! В самом прямом! – И в глазах следователя опять полыхнул дьявольский огонь. – Будем ловить заказчика? Ведь он вам уготовил крутую судьбу, он вам такое уготовил, такое... На всю оставшуюся жизнь! Вы на такую дорожку стали, дорогой ты мой, Михась, на такую дорожку... Редко кому удается с нее сойти... Будем ловить заказчика?!

– Ну, что ж... Можно и заказчика, – как-то вяло ответил Михась – в этот момент он прежде всего подумал, вернее, в нем само подумалось, что не надо бы ему влезать в это дело, а то ведь придется возвращать деньги...

– Не придется, – сказал Анпилогов.

– Что не придется? – вздрогнул Михась.

– Деньги возвращать не придется.

– А почему вы решили...

– А потому. Мне дано, понял? Ты думаешь, что я слышу только то, что ты вслух произносишь? Ведь вы у заказчика деньги вперед взяли? Ну, признавайся, Михаил Александрович, чего уж там дурака валять, давай начистоту!

– А почему вы решили, – слабым голосом начал Михась...

– Да потому что иначе теряется весь смысл затеи! Если вы завалите Долгова, не получив предварительно денег, как потом их с него получите? Вы можете встречаться с ним десять раз на день и не знать, что именно он и есть заказчик. Подозреваю, что так все и есть. Может быть, не десять раз на день, но раз в неделю наверняка. Так мне почему-то кажется. А если я не прав, если вы денег не получали с него, то это значит только одно...

– И что значит?

– Что заказчика вы придумали, что на самом деле его просто не существует! Ну, получили деньги?

– Нам бы не хотелось с ними расставаться... И потом, мы не все получили, он еще обещал...

– Сколько?

– Полстолько.

– Десять?

– Да. На двоих.

– Слушай, Михась, меня внимательно и не говори потом, что ты не слышал... Если ты помогаешь мне изловить заказчика, я тебе помогу и Алику помогу... Если ты отказываешься... Я вам помогать не буду. А с какой стати? Если ты сейчас головкой своей умной кивнешь в знак согласия, я возвращаю тебе мобильник, возвращаю разлюбезного друга Алика и отправляю вас к Фатиме. Гуляйте, ребята! А то он уже обзвонился по твоему телефону, места себе не находит, пить-есть не может...

– На мобильнике звонки отпечатываются...

– Знаю. Звонит почти беспрерывно.

– Это он, – кивнул Михась. – Колотится мужик.

– Откуда он тебе звонит? С какого телефона?

– Из автоматов. И каждый раз из другого. Я начал было записывать номера, но они все разные... Это телефоны-автоматы.

– Я так и думал, – мрачно проговорил Анпилогов. – Ну что ж, посмотрим, кто кого... Так ты со мной?

– Да...

– Не слышу?

– Да, – уже тверже сказал Михась.

– А где ты был эти два дня? Как заказчику объяснить свое молчание?

– Поехали с ребятами в деревню на рыбалку... Поддали хорошо, так что до рыбы дело вообще не дошло... Мобильник потерял на чердаке. Телефон нашелся только перед отъездом, когда шмотки собирали. Вот и все.

Анпилогов смотрел на Михася так, будто тот на его глазах оторвался от пола, взмыл к потолку и медленно опустился на пол.

– Ну ты даешь! – протянул он потрясенно. – Весь наш отдел день бы сочинял тебе легенду, но такую... Мужик, такую может придумать только профессионал высокого класса.

– Да ладно, – смутился Михась. – Чего уж там... Если понадобится – обращайтесь, помогу, – осмелел он.

– И Алик с тобой на рыбалке был?

– Конечно, мы же неразлучные. И это... В самом деле можем сегодня к Фатиме попасть?

– Согласую с начальством. Еще одно... Ты знаешь название деревни, помнишь, как добирался, как зовут хозяйку дома, где вы остановились...

– У моей бабки были, – перебил Михась. – Я частенько у нее бываю, когда совсем уж на мели оказываюсь... Поэтому на все эти вопросы и на тысячи других могу отвечать не задумываясь.

– Да тебе цены нет! – воскликнул Анпилогов и, пригласив из коридора конвоира, чтобы тот присмотрел за опасным преступником, пошел согласовывать отчаянный план по поимке заказчика убийства.

Он вернулся минут через сорок – раскрасневшийся, порывистый, властным мановением руки отправил конвоира из кабинета, искоса взглянул на Михася, и опять в его глазах мелькнули опасные сполохи.

– На мою ответственность! – сказал он, резко остановившись напротив уныло сидящего Михася. – Понял? На мою ответственность.

– Понял, – кивнул Михась.

– Мы все рискуем. И вы с Аликом, и я.

– И что нам делать, как себя вести?

– Точно так же! Ничего не произошло. Кроме рыбалки. Будет торопить – не возражайте, попросит повременить – опять же соглашаетесь. Бываете у Фатимы – продолжайте бывать. Какое вы там пиво пьете?

– «Светлое невское»...

– Продолжайте заказывать «Светлое невское», никаких перемен.

– Это что же получается, – недоуменно проговорил Михась, – ничего не отменяется?

– Ничего не отменяется! Более того, хотелось бы ускорить. Ты каким голосом с ним говоришь? Унылым?

– Откуда вы знаете?

– Продолжай говорить тем же голосом, напоминай о деньгах, дескать, не все еще заплатил... Он же не все заплатил?

– Не все.

– На время мероприятия хочет уехать?

– Он так сказал...

– Пусть уезжает. Назначайте день... В течение недели, не позже. Вы все уже продумали? Место, время, пути отхода?

– В общем-то, да, – смутился Михась.

– Что же ты мне лапшу на уши вешал? Мы вроде того что условно, сами и не собирались...

– Чтобы деньги получить, усердие надо проявить...

– Тоже верно, – Анпилогов склонил голову набок, опять восхитившись житейской мудростью Михася. – И еще... Никому ни слова. Вот просто совсем никому. Особенно близким друзьям и подругам. Может быть, как раз среди них он и околачивается... Допускаешь?

– Не хотелось бы, конечно, чтобы среди своих завелся... Да и нет среди наших человека с такими деньгами...

– Посредник, наводчик, вербовщик... Допускаешь?

– Что сказать, Иван Иванович... Не исключено.

– Обмениваемся телефонами, в разговоре меня зовут Наташа...

– Хорошее имя, – улыбнулся, наконец, Михась.

– А ты – Паша. Звони в любое время суток. Если у меня будут новости, тоже буду звонить в любое время суток. Заметано?

– Вроде да... А Алик...

– Он уже все знает. Я забежал в соседний кабинет, удалил всех и в двух словах все ему объяснил. Он понял быстрее тебя.

– Это годы, он моложе, – хмыкнул Михась.

– Да? – удивился Анпилогов. – А я как-то и не подумал... Надо же... Действительно... Значит, так, сейчас выходите в коридор, по ступенькам спускаетесь во двор. Там стоит красный «жигуленок» с затемненными стеклами. Садитесь на заднее сиденье и ждете меня. Я подойду через пять минут и отвезу вас к Фатиме.

– Зачем?! – вскинулся Михась. – Зачем светиться?!

– Шутка, – пояснил Анпилогов. – Проверка на сообразительность. Считай, что ты ее выдержал. Заброшу вас в неприметный переулочек, и вы уж сами, как-нибудь, с боку на бок, поплевывая и привыкая друг к другу... Ведь вы уже двое суток не виделись... Вот ваши карманные деньги, которые наши ребята изъяли у вас во время операции... На пиво хватит. Вопросы есть?

– Есть... А ваши тут... Не сдадут нас? Не проколятся? А то ведь нынче разное случается... оборотни.

– Может быть, и сдали бы... – Анпилогов опять показал белые свои, чрезвычайно острые зубы. – Но кому? Скажи мне – кому вас сдавать, с кого им деньги брать?

– Вообще-то да... Тут я не подумал.

– Слушай меня внимательно, Михась... Я скажу тебе одну очень умную вещь... нас трое – ты, я и Алик. Кроме нас, никто ничего не знает, что мы задумали, что будем делать, как себя вести. Только трое.

– Но вы уже советовались с начальством, – напомнил Михась.

– Ну ты даешь, мужик! Тебе палец в рот не клади. Чувствую – мы сработаемся. Отвечаю на вопрос... С начальством я согласовал только ваше освобождение под подписку о невыезде. Другими словами, поручился за вас. И все. Он тоже задал мне этот вопрос – не сдадут ли наши же... И я ему сказал, что буду докладывать о результатах только ему. Обращаю твое внимание, Михась... Только о результатах. Что мы предпринимаем, как, когда, где... все это будем знать только трое. Тогда мы сможем выжить. Я не оговорился, я правильно сказал – только так мы сможем выжить.

В пивной все было без изменений – Фатима на месте, взмах тонкой, смуглой руки, радушная улыбка, вопросительный взлет черных бровей – все, как обычно? Михась не без труда повторил свой жест тяжеловатой ладонью – «Светлое невское» и фисташки.

Угрюмый мужик сидел над рюмкой водки, увидев Михася с Аликом, чуть раздвинул в улыбке тяжелые черты лица – рад, дескать, видеть. Девицы в тесноватых, расползающихся джинсах тоже узнавающе сверкнули блудливыми своими глазами. И хмырь, который когда-то в долг угощал их пивом, тоже бросил взгляд, не остался безучастным, хотя и поскупился на улыбку. Он сидел лицом к залу, локоток на столе, нога на ногу, пиджак распахнут, поза свободная, таящая в себе готовность в любой момент сорваться с места и устремиться наружу, на улицу, в жизнь. Какая-то нетерпеливость была в его позе. Он, кажется, был единственным в полуподвальчике, кто время от времени поглядывал на часы. Не то ждал кого-то, не то куда-то торопился и вот присел на минутку, переброситься словцом с Фатимой, опрокинуть кружку пива и снова устремиться туда, где его ждали, любили и баловали. И действительно, едва выпив залпом остававшееся в кружке пиво, он вскочил, что-то на ходу уже бросил Фатиме, та улыбнулась в ответ, но не столь радушно, как Михасю с Аликом, не столь. Чувствовала она, что человек этот непростой и легкости в общении не позволяет. Быстро взбежав по лестнице, он исчез из виду и никто об этом не пожалел, только девицы проводили его взглядами слегка недоуменными, дескать, куда придурок помчался, если мы еще здесь?

И не успели Михась с Аликом выпить по кружке, как в кармане задребезжал, забился, заколотился мобильник.

– Ну вот, – проговорил Михась, – наконец-то... А то я уж по тебе, дорогой, соскучился. – Слушаю!

– Живой? – спросил знакомый напористый голос.

– Местами.

– Почему не отвечал на звонки?

– Отсутствовал.

– Ну и что? На то и мобильник, чтобы отвечать в отсутствии.

– Обстоятельства не позволяли.

– Женщины? Водка? Забавы?

– Всего понемножку... Как ты понимаешь, с некоторых пор все это мне стало доступным.

– А когда дела?

– На этой неделе.

– Я могу спокойно уезжать?

– Не знаю, как насчет спокойствия, но ехать можешь.

– Почему все-таки не отвечал? В нашем деле это непозволительно. Я думал, ты это понимаешь.

– Да потерял я мобильник! Поехали с ребятами на рыбалку, поселили нас на чердаке, там сено... Мобильник выскользнул из кармана... Поддали... Собрались уезжать – начались поиски... Нашелся... Я же не могу на тебя выйти, связь односторонняя.

– Хоть не все просадили?

– Маленько осталось.

– На жизнь хватит?

– До твоего возвращения продержимся.

– Круто живете!

– Молодые потому что... Слушай... Шутки это, понял? Шутки. Не полные же придурки... Ты не боись... На этой неделе все сделаем. Созреть же надо.

– Созрели?

– Не боись, мужик. Читай газеты, слушай радио, смотри телевизор... Тебе сообщат.

– Кто?

– Средства массовой информации. Сам знаешь, в стране это дело поставлено неплохо.

– Вы где сейчас?

– На боевом посту.

– С рыбалки уже вернулись?

– Лишние вопросы, мужик.

– Ни пуха, Михась.

– К черту! – И Михась отключил связь. Взяв салфетку, заботливо принесенную Фатимой вместе с фисташками, он вытер лоб и только тогда поднял глаза на Алика.

– Ну что? – спросил тот. – Отгавкался?

– Переживает.

– Ты его успокоил?

– Фатима! – Михась помахал поднятой рукой и, дождавшись, когда женщина посмотрит в его сторону, показал два растопыренных пальца – повторить, дескать, каждому еще по кружке «Светлого невского».

Когда Долгов, бестолково бродя по следственным коридорам и заглядывая в двери, не зная, к кому обратиться, наткнулся на Анпилогова, – это была чистая случайность. Точно так же он мог столкнуться с кем угодно. Анпилогов в это время пребывал в состоянии унылом и безрадостном. Текучка, которой он вынужден был заниматься, нисколько не радовала его, не возбуждала, не повергала в состояние тревоги, нетерпения и азарта. Подперев кулаком щеку, покорно кивая головой, он выслушал рассказ Долгова о том, что какие-то типы требуют с него тридцать тысяч долларов, не то, дескать, убьют его, поскольку поступил на него заказ.

– Надо же, – сказал Анпилогов и надолго задумался, глядя в окно. Там шелестели деревья, с бешеной скоростью проносилось мимо него лето, да что там лето – жизнь проносилась неудержимо, необратимо, навсегда.

– Так что, мне отдать им эти деньги?

– Как хотите, – ответил Анпилогов, все еще пребывая в своем сумеречно-печальном состоянии. – Но я бы на вашем месте не стал.

– Как же быть? Как мне дальше жить?

– А пошлите вы их подальше! Они вам угрожали?

– Да! – заорал Долгов, обиженный столь равнодушным отношением не просто к его проблемам, к его жизни. – Да! – повторил он уже потише, но тоже достаточно громко.

– Пальчиком грозили? Громким голосом кричали? Кулаками в воздухе потрясали?

– Они вооружены! У них пистолет!

– Настоящий?

– Да!

– Сейчас делают из пластмассы очень похожие на настоящие... Китайское производство, между прочим.

– При мне по бутылке бабахнули!

– И что? – спросил Анпилогов, не в силах оторваться от листвы за окном – на ветру она шелестела, трепетала и, казалось, готова была сорваться и унестись, зеленой еще, молодой и сверкающей, унестись вслед за ветром к той жизни, которая где-то шумела, трепетала, охваченная любовью и ненавистью.

– Вдребезги! – хрипло прошептал Долгов, собираясь уже подняться и выйти. Но произошло странное – этот его шепот, этот хрип, эти его сверкающие глаза, полные гнева и обиды, пробудили Анпилогова от спячки. Он встряхнул головой, встал и захлопнул форточку, как бы отгораживаясь от всех тех ложных соблазнов, которыми какие-то мистические силы хотели было его соблазнить, увлечь, а потом насмеяться над ним и бросить.

– Так, – сказал он и положил большие свои сухие ладони на полированную поверхность стола. – Пистолет, говорите?

– Да.

– Стреляли?

– Да, – с некоторой усталостью проговорил Долгов.

– По бутылке?

– Да.

– Попали?

– С первого выстрела.

– И что бутылка?

– Вдребезги.

– А расстояние?

– Метров десять, может, пятнадцать...

– Что же вы молчали?! – воскликнул пробужденный Анпилогов.

– Я молчал?!

– Ну не я же, – примирительно сказал Анпилогов. – Так, – повторил он и на этот раз опустил растопыренные свои ладони на стол с легким хлопком. – У меня к вам один вопрос... Вы кому-нибудь об этом говорили?

– Нет.

– Жене, любовнице, приятелю, собутыльнику, соратнику, попутчику? Говорили?

– Нет, вы первый.

– Ха! Как приятно даже в таких делах быть первым, – пробормотал Анпилогов. – И не говорите никому. У вас есть собака?

– Дворняга.

– Даже ей! Вы меня понимаете? Даже собаке, несмотря на ее беспородность, ни слова. Кстати, беспородные собаки умнее всех прочих. Еще неизвестно, на кого она работает.

– В каком смысле? – не понял Долгов.

– Может, у нее датчики за ушами! – сказал Анпилогов с совершенно серьезным видом.

– Шутите? – настороженно спросил Долгов.

– Если тема не допускает шуток – это несерьезная тема, – ответил Анпилогов. – Ну, что сказать... Будем брать ребят.

– Как?

– Для начала скажите им, что вы согласны дать деньги. С колебаниями, ужимками, заиканиями... Другими словами, вы должны дать понять, что решение это далось нелегко. И в зависимости от того как, где, когда, каким образом они захотят получить деньги, мы будем принимать решение. Получить деньги – это очень непростое дело. Опасное и чреватое. Посмотрим, что они придумают. И в зависимости от этого будем подключаться.

– А мне готовить деньги?

– Приготовьте куклу... Хотя нет, не надо. Не сумеете. Наши ребята сделают куклу. Как раз на тридцать тысяч долларов. Дадите им только две сотни долларов.

– За что? – вскинулся Долгов.

– Не за что, а для чего... – поправил Анпилогов. – Для куклы. Чтобы кукла и сверху, и снизу имела приличный вид.

– А, понял... Извините.

– Да ладно... И еще... Даже в этом здании, даже в этом здании... Никому ни слова.

– Вы думаете...

– Оборотни! – зловеще прошептал Анпилогов, приблизившись к самому уху Долгова.

– Здесь?!

– Особенно здесь! На каждом шагу! Видимо-невидимо!

– Как же вы...

– Приходится вертеться, – Анпилогов беспомощно развел руки в стороны. – У вас свои проблемы, здесь свои.

– Значит, я мог нарваться...

– Запросто, – кивнул Анпилогов с серьезным видом.

Такой вот разговор состоялся перед тем, как простодушный Михась с закадычным другом Аликом попали в ловушку, устроенную хитроумным Анпилоговым.

Попались, куда им деваться.

Не учел Михась, что вниз шли два эскалатора. Выбрав час пик, когда метро переполнено, он тем самым не усложнил задачу Анпилогову, а упростил – оперативник имел возможность спускаться по соседнему эскалатору в нескольких метрах от вроде бы обреченного Долгова и, конечно же, видел неуклюжие телодвижения Алика, когда тот выдергивал пакет с куклой из-под мышки у Долгова, когда, сбежав на несколько метров вниз, сунул этот пакет Михасю, а тот, суматошливо озираясь, спрятал его за пазуху.

Смешно все это и бестолково.

Один оперативник пошел за Аликом, второй стерег Михася, а еще двое подстраховывали одного и второго. Надежно сработал Анпилогов Иван Иванович, грамотно, можно даже сказать образцово-показательно. На курсах повышения квалификации эту его операцию наверняка будут разбирать по косточкам и учить юных оперов, как надо работать.

Но вся эта блестяще проведенная операция оставила Анпилогова в состоянии спокойном и даже несколько скучающем – уж слишком все оказалось простым, если не сказать примитивным. Однако, когда Михась в его кабинете заговорил о таинственном заказчике, которого он никогда в глаза не видел, заказчике, который вооружил их, вывел на клиента, так и не показавшись ни разу, – с подобным Анпилогов не сталкивался. Это было что-то новое, доселе невиданное, о подобном он не слышал даже.

И Анпилогов впал в азарт.

Походка его сделалась не просто легкой, можно даже сказать – стремительной. Войдя наутро в свой кабинет, он с такой силой потер ладони друг о дружку, что, окажись между ними спичка, она бы вспыхнула от той температуры, которая возникла между анпилоговскими ладонями.

Сначала он позвонил Долгову.

Тот оказался на месте.

– Здравствуйте, Николай Петрович! Анпилогов на проводе.

– Здравствуйте, Иван Иванович... Есть новости?

– Вы можете говорить?

– Да, я один.

– Как себя чувствуете?

– Терпимо.

– Это хорошо. А что касается новостей... Есть новости. Подъезжайте. Прямо сейчас.

– Через час буду, – ответил Долгов.

– И еще... Вы не увлекаетесь фотографией?

– Так чтобы очень, то нет... Мыльница у меня... Щелкаю иногда... Праздник, шашлыки, рыбалка... На таком вот уровне.

– Захватите снимки, на которых есть ваши близкие.

– Да я, в общем-то, только близких и снимаю...

– Жена, дети, соседи, сотрудники?

– Так примерно.

– Вот всех их и тащите ко мне. В смысле – снимки.

– Вы думаете...

– Постоянно! И только о вас, Николай Петрович.

– Неужели...

– Все возможно. И еще... никто не должен знать, что вы куда-то отправились со снимками.

– Но жена...

– Особенно жена.

– Ей-то я верю...

– И правильно делаете. Жене надо верить. Но не более того. Для всех у вас деловая поездка, вы скоро вернетесь, часа через два. Встреча с клиентом или, как вы там называете своих покупателей, поставщиков... Кстати, в отпуск у вас никто не собирается?

– Да поговаривают некоторые... Лето, Иван Иванович.

– Жду через час, – и Анпилогов, положив трубку, опять с силой потер ладони друг о дружку. Этим движением он как бы подводил итог каждому своему шагу. – Мы встретимся с тобой, дорогой, мы обязательно встретимся! – проговорил Анпилогов вслух, и опять глаза его сверкнули огнем, который кроме как сатанинским и не назовешь.

Зазвонил телефон.

– Слушаю! – сказал Анпилогов, сорвав трубку – он теперь все делал легко и порывисто.

– Наташа? – прозвучал в трубке неуверенный мужской голос.

– Какая Наташа... – растерялся Анпилогов. – Меня зовут Иван Иванович!

– Значит, Наташа.

– А! – вспомнил Анпилогов. – Михась?

– Нет, я Паша.

– А! – опять озаренно закричал Анпилогов. – Как опер ты, оказывается, лучше меня!

– Какой есть...

– У тебя новости?

– Звонил наш приятель...

– И что?

– Торопит.

– О чем договорились?

– На этой неделе я пообещал совершить смертоубийство.

– Это правильно, – одобрил Анпилогов. – А чего тянуть кота за хвост? Я готов посодействовать. В меру сил, конечно. Ты как, духом тверд?

– Вроде того, что как бы...

– Хороший ответ. А твой подельник Алик?

– Не возражает.

– Приятель сказал что-нибудь о своих планах, намерениях? Как дальше жить собирается?

– Вроде уехать хочет... Отлучиться, говорит, надо.

– Отпуск? Командировка? В блуд решил удариться?

– Не уточнил, – уныло тянул Михась, опасаясь, видимо, обронить неосторожное слово. – Я посоветовал ему смотреть телевизор, читать газеты... Там все пропишут, покажут, оповестят... У нас это дело налажено.

– Не сказал, куда именно едет?

– Он старается не говорить лишнего. По мне, так и о своем отъезде он напрасно сказал.

– Почему? – спросил Анпилогов.

– Отъезд – это тоже след... Мне так кажется.

– Слушай, Михась... Ты где-нибудь работаешь?

– Да вроде того, что пока... Не складывается.

– Если ты еще раз ляпнешь что-нибудь похожее, то я знаешь, что с тобой сделаю... Знаешь, что я с тобой сделаю...

– Ну?

– К себе в отдел тебя заберу. Хочешь?

– Да вроде того, что оно, как сложится... Если он не дурак, то он не должен никуда уезжать, ему надо только сказать, что уезжает. Если, конечно, не дурак... А если уедет на самом деле, то дурак. Он ведь живет среди людей... Есть друзья, женщины, работа... И все будут знать, что он куда-то уехал... Нет, плохо это.

– Ты после обеда свободен?

– Так я, вроде того, что всегда свободен.

– Помнишь, где я вас с Аликом высадил с машины?

– Ну?

– Вот там и встретимся. В три часа. С Аликом и приходите.

– Что-то намечается?

– Ты же сам сказал – смертоубийство, подготовиться надо, дело не шуточное.

– Пивко не помешает?

– Лучше после нашей встречи. Выдержишь. Там Фатима недалеко, пострадайте немного. Потом у нее и утешитесь. Договорились?

– Пусть так.

– До скорой встречи, Михась! Ой, прости... пока, Паша! – Так, – сказал Анпилогов и положил трубу. Вытянув перед собой руки и сжав кулаки, он с силой установил их на столе – точь-в-точь, как на знаменитом портрете академика Павлова. – Упала на террасу тень, огни зажглись в тумане, – нараспев произнес он не менее знаменитые строки Вертинского. – Упала на террасу тень... Огни зажглись в тумане, – повторил Анпилогов. – Встретимся мы с тобой, дорогой... Век свободы не видать – встретимся! И на старуху бывает проруха. И на каждого мудреца довольно простоты, дорогой! Если уж Михась почуял в тебе врожденную дурость, то мне-то, Анпилогову Ивану Ивановичу, мне-то и сам бог велел! Ты сам ко мне придешь, придурок малосольный! Ты придешь и скажешь... Иван Иванович, скажешь ты, бери меня, я вся твоя... Вот что ты мне скажешь однажды... И сделаешь меня счастливым до конца дней.

Если бы кто-нибудь в этот миг посмотрел Анпилогову в лицо, то мог бы его и не узнать – следователь так преобразился, изменился в предчувствии победы, что и в самом деле его можно было и не узнать.

Одухотворенность!

Охотничий азарт!

Нетерпение!

Если бы пренебрегшая им женщина, а у каждого из нас достаточно пренебрегших нами женщин, так вот, если бы такая женщина в эту минуту посмотрела на него, она бы изменила свое к нему отношение, она бы осознала и убедилась, и спохватилась! Поняла бы, что есть полная дура, такая дура, такая дура, каких еще и свет не видел.

Да, Анпилогов в эти минуты был прекрасен.

А чего дурака валять, в ожидании победы мы все становимся прекрасными, нам бы вот только почаще победы, нам бы вот только посокрушительнее эти победы, и чтоб подольше они тянулись, подольше, ребята.

День для Анпилогова оказался чрезвычайно насыщенным. В ожидании Долгова он попробовал было опять пробормотать слова Вертинского, но они уже не шли, они уже не отражали того состояния, в которое впал Анпилогов Иван Иванович. Упала на террасу тень, – произнес он вслух, но уже каким-то слабым голосом, в котором не было ни огня, ни жажды схватки. И сами собой подвернулись другие слова... «И в воздухе сверкнули два ножа... Пираты затаили вдруг дыханье... Все знали атамана, как вождя... И мастера по делу фехтованья...»

– И в воздухе сверкнули два ножа, два ножа, – повторил Анпилогов и улыбнулся потрясающей своей улыбкой, показав пространству зубы необыкновенной белизны. Да, ребята, анпилоговские зубы казались искусственно заточенными, будто по утрам он чистил их не щеткой, а напильником.

Пришел Долгов.

– Здравствуйте, Иван Иванович, – проговорил он от двери, не решаясь переступить порог.

– Я вас приветствую! – радостно произнес Анпилогов. – Входите! Располагайтесь! Рассказывайте!

– О чем?

– А вообще!

– С вами интересно разговаривать, Иван Иванович, – смутился Долгов.

– Да я вообще ничего еще мужичок! – подхватил Анпилогов. – Кстати, вы слышали такую песню... И в воздухе сверкнули два ножа, два ножа... Слышали?

– Приходилось. Только давно это было... Он молча защищался у перил, а в этот миг она его любила... Погиб пират, заплачет океан... И ветер дул в распахнутые двери...

– Вот! Это самое сильное! И в воздухе сверкнули два ножа... А ветер дул в распахнутые двери... Снимки принесли?

– Может, многовато, – Долгов вынул из сумки пачку стандартных цветных снимков.

– В нашем деле слишком много не бывает ничего. Общие планы меня не интересуют... Давайте крупняки.

Через пятнадцать минут на столе Анпилогова в красочном хороводе лежали десятка два снимков, на которых были запечатлены долговские друзья, знакомые, соратники и сотрудники.

А все-таки Епихин был дурак. Позер и придурок.

Ну, не мог, не мог он ни на минуту забыть, как хорош собой, какая у него легкая походка, какой у него красивый костюм, как он может изысканно, другого слова и не подберешь, как он может изысканно присесть к столу, этак бочком, забросив ногу на ногу и поставив локоток на стол и при этом чуть поигрывать носком блестящей своей остроносой по нынешней моде туфельки из натуральной темно-коричневой кожи испанского производства. Да, и не забудьте носки – тонкие, облегающие, в тон костюму и коричневой коже туфель!

Ни за что не узнали бы его Михась и Алик на плохоньких, слабеньких, да чего уж там, бездарных снимках Долгова, если бы Епихин не сидел так за столом в стеклянной выгородке ангара.

И Михась, уже который раз просмотрев снимки и не увидев на них ни одной знакомой физиономии, уже готов был отодвинуть от себя пеструю пачку...

Но его остановил Алик.

– Послушай, – сказал Алик. – А не кажется ли тебе, что вот этот хмырь, который так шикарно расположился у стола... У меня чувство, что где-то я его видел...

– Прошу, – Анпилогов протянул Алику толстую лупу в бронзовой окантовке и с тяжелой бронзовой ручкой, покрытой мелкой насечкой, чтобы лупа в ответственный момент, а этот момент был ответственным, так вот чтобы лупа в такой момент не выскользнула из дрогнувших пальцев, благодаря чему преступник остался бы неузнанным и неразоблаченным.

А поскольку лупа не выскользнула из вспотевших пальцев Алика, то преступник оказался узнанным. Алик долго всматривался в улыбчивую физиономию Епихина, которая на снимке по размеру была не больше канцелярской кнопки. Потом резко отшатнулся от стола и придвинул к Михасю и снимок, и лупу.

– Посмотри на него внимательней, – сказал Алик. – Не хочу тебе подсказывать, но...

– Это правильно! – подхватил Анпилогов. – Пусть сам узнает, сам догадается... Да, Михась?

Михась не отвечал. Направив лупу на фотографию, он впился глазами в лицо человека, боком сидящего у стола, человека, закинувшего ногу на ногу и поставившего локоток на стол таким манером, чтобы изловчиться еще и щечку подпереть пальчиками с ухоженными ногтями...

И наконец наступил момент, когда Михась точно так же, как Алик, откинулся на спинку стула, взглядом своим уставился в пространство анпилоговского кабинета.

– По-моему, мы думаем об одном человеке, – произнес Михась.

– Ага! – воскликнул Анпилогов. – Значит, все-таки сверкнули два ножа?!

Несмотря на загадочность слов, произнесенных Анпилоговым, Михась сразу понял их значение и ничуть не удивился. Он еще раз сквозь лупу взглянул на снимок, легко взглянул, будто никаких сомнений уже не было, просто из любопытства или добросовестности решил убедиться в своей правоте.

– Это он, да? – спросил Алик.

– Конечно, – Михась наконец улыбнулся широко и даже как-то обескураженно. – Вообще-то мы давно должны были догадаться... Вот откуда он знает мой номер телефона... Мы же с тобой звонили от Фатимы и орали как полоумные...

– И деньги у нас не всегда были...

– Потому он и угощал, потому и с долгом не торопил... Видишь, как все стыкуется.

– Может быть, вы и со мной поделитесь? – напомнил о себе Анпилогов.

– Поделимся, Иван Иванович, поделимся... С этим хмырем мы частенько сталкиваемся у Фатимы... Он тоже забегает туда хлопнуть кружку пива. Там он и вышел на нас... Записал номер моего мобильника, вышел на меня. А о том, что у нас постоянный напряг с деньгами – у Фатимы все знают... Все стыкуется, Иван Иванович... Но мы с ним поговорим по душам...

– Упаси боже! – заорал во весь голос Анпилогов. – Ни в коем случае! Никаких поползновений в его сторону! Все продолжается, как продолжалось до сих пор!

– Не понял? – сказал Михась.

– Доказательства! Ребята, а доказательства?! С чего вы взяли, что это он вам заказал убийство? Он заглядывает к Фатиме? Ну и что? Он где-то общается с жертвой, над которой вы должны совершить смертоубийство? Ну и что? Почему вы решили, что это он вам дал кучу денег?! Ведь дал? – вкрадчиво спросил Анпилогов, перейдя на шепот. – Дал?

– Дал, – сказал Алик, твердо глядя в глаза Анпилогову. – Но мы этого не говорили.

– Разберемся, – ответил Анпилогов, беззаботно махнув рукой. – Меня больше волнуют не деньги, тем более, это не мои деньги, меня истина волнует.

– Истина – ладно, – кивнул Михась, – для истины мы готовы поработать. Но только ради истины.

– А ведь вы по большому счету уверены, что заработали эти деньги, а? – опасно улыбнулся Анпилогов.

– Иван Иванович! – вскричал Алик. – А полгода душевных терзаний? А бессонные ночи? А сброшенные килограммы лишнего веса? А неустанная борьба с самим собой, с соблазнами, которые не может преодолеть ни один нормальный человек? Это что вам все – хухры-мухры?!

– И ветер дул в распахнутые двери, – негромко произнес Анпилогов, словно упоминанием о ветре хотел остудить жаркую речь Алика. – И ветер дул в распахнутые двери, – повторил он, сгребая разбросанные на столе снимки. Значит, договорились – никаких перемен в вашем поведении. Этого человека вы знаете только как завсегдатая забегаловки Фатимы. Да, он как-то угостил вас пивом – это все, что вас связывает.

– Мы вам больше не нужны? – негромко спросил Михась.

– Что?! – опять во весь голос вскричал Анпилогов. – Все только начинается! Ребята! Все только начинается. В воздухе сверкнули два ножа, только сверкнули! Пираты только затаили дыханье! Только затаили!

– Это что же получается... – пробормотал Михась растерянно.

– А то и получается! Хапнули деньги? Хапнули. Отрабатывайте! Никто ничего не отменял! Вперед и с песней! Ишь, размечтались!

– Вы хотите завалить Долгова? – шепотом спросил Алик.

– А почему бы и нет?!

– Вы тоже получили деньги? – глядя исподлобья, спросил Михась. – Тогда получается... Это что же получается... Отвечать только нам с Аликом? Жар чужими руками, да, Иван Иванович?

– Михась, – Анпилогов помолчал, выдвинул ящик стола, что-то долго там рассматривал, поднял на Михася печальные глаза. – Михась, – повторил он, – угомонись. Никогда не торопись произносить обидные слова. Обидные слова вообще лучше не произносить вслух... Когда они в тебе, когда в твоей душе пылают непроизнесенными... Они лучше работают. Они сильнее. Как говорит один чревовещатель, даю установку... Вы продолжаете жить прежней жизнью, говоря точнее, продолжаете играть роль киллеров... Я внятно выражаюсь?

– Более или менее, – пожал плечами Михась.

– Я возвращаю ваш портрет... Прости меня, пистолет... И обойму с патронами.

– Холостыми? – Михась, кажется, начал что-то понимать. В его глазах затеплилась надежда на избавление от той работы, которую ему так не хотелось выполнять.

– Конечно, – просто ответил Анпилогов. – Вот пистолет, – он вынул из ящика стола тот самый пистолет, который однажды сунул в камеру хранения заказчик убийства. – Вот патроны... Они тоже почти ваши... Но теперь ими можно стрелять, не опасаясь за чью-то жизнь. Постарайтесь отстрелять их полностью... Мало ли... Всяко бывает...

– А что может случиться?

– Вдруг они меченые, вдруг попадут в руки вашего коварного спонсора... Он должен убедиться в том, что вы сработали честно.

– А как к нему могут попасть отстрелянные гильзы?

– Как угодно... Кто-то из наших вдруг решит ему гостинец подарить, в траве заваляется гильза, а он пойдет проверить и найдет ее... И сразу ему все станет ясно, все наши коварные замыслы и помыслы перед ним и откроются во всей своей неприглядности, во всей своей безобразной наготе... Может такое быть?

– Запросто! – убежденно ответил Алик.

– А патроны действительно меченые? – уточнил Михась.

– Есть у меня такое подозрение... На всех гильзах легкий укол стальной иглы... Почти незаметный... А чтобы на всех патронах, да еще в одном месте... Так не бывает. Там цифирьки на гильзе, совсем маленькие, и среди других цифирек есть пятерочка... И в каждом колечке этой пятерочки... В нижней ее загнутой части... Представляете?

– Ну?

– Так вот в каждом ее разорванном колечке легкий, почти неприметный укол иглой. Ваш заказчик очень предусмотрительный, но глупый. Он вам еще не говорил, чтобы вы сохранили гильзы?

– Не было такого разговора...

– Скажет.

– А зачем они ему?

– Глупый потому что, – Анпилогов не стал пояснять все те мыслишки, которые пришли ему в голову, когда он с помощью своей замечательной лупы обнаружил метки на гильзах. – Можно проникнуться умной мыслью, но мысли глупые выше человеческого понимания, обычному человеку они недоступны. Они на грани мистики и полной необъяснимости. – Повторяю, отстреляйте всю обойму.

– Зачем? – не понял Михась.

– Чтобы не оставлять следов. Он у вас потребует вернуть пистолет, вы вернете, а в обойме еще два патрона... И оба холостые. Как вы ему объясните это странное обстоятельство? С какими глазами будете бормотать лживые свои оправдания?

– Действительно, – пробормотал Алик. – Это ж надо?! – добавил он восхищенный анпилоговской многоопытностью.

– Если же он каким-то необъяснимым способом сумеет заполучить хотя бы одну использованную гильзу... А мы можем ему в этом помочь... Почему бы и нет?

– Действительно, – повторил Алик.

– Так вот, заполучив родную свою гильзу, он лишний раз убедится, что ребята вы честные, убийцы добросовестные, киллеры надежные. И проникнется к вам доверием и признательностью. Глядишь, премию выдаст, чего не бывает в нашей жизни, полной опасности и непредсказуемости, – хмыкнул Анпилогов, опасно сверкнув потрясающими своими зубами.

– Держи карман шире, – проворчал Алик.

– Подводим итоги нашего вчерашнего сговора, – сказал Анпилогов на следующий день, положив крупные свои ладони на лакированную поверхность стола. – Покушение на Долгова Николая Петровича намечается на завтра. Четырнадцать ноль-ноль. Место убийства, которое вы наметили... Принимается. Выбор сделан грамотный. За что вам объявляется благодарность. Долгов в четырнадцать часов выходит из своей железной калитки и, как бы ничего не подозревая, идет к себе домой. Обедать. К этому времени он, надеюсь, как раз проголодается. С улицы Советской сворачивает в просек, а вы уже там. Машина вас ждет на Советской. Железнодорожный переезд, как вы знаете, закрыт.

– Знаем, – кивнул Михась.

– Поэтому сразу сворачиваете в сторону почты, к озеру и мимо белого обелиска дуете в сторону Кунцевского автоцентра. Ближайший съезд на Кольцевую дорогу – направо. Проскакиваете Кутузовский проспект, едете дальше и в Москву въезжаете по Профсоюзной улице. А там – на ваше усмотрение. Созваниваемся не позже пятнадцати ноль-ноль. Если у меня хватит терпения. Ваш таинственный заказчик сегодня выехал на Украину. Вопросы есть?

– Есть... – Михась помолчал. – Ну хорошо... Мы завтра проделаем все, о чем тут договорились... А дальше? Что это доказывает? Как все это уличает нашего заказчика?

– Ха! – воскликнул Анпилогов. – Все только начинается, все только начинается, ребята! – И его глаза сверкнули если и не мистическим огнем, то очень на него похожим. – Он сам придет и покается. Сам во всем признается и собственноручно напишет явку с повинной.

– Ха! – на этот раз воскликнул Михась, недоверчиво воскликнул, почти глумливо.

– Не веришь? – спросил Анпилогов.

– Не верю!

– Спорим? – Анпилогов протянул большую свою уверенную ладонь. – Спорим на те деньги, которые вы уже получили?! Ну? Решайся, Михась, смелее!

– Значит так, Иван Иванович, – рассудительно произнес Михась. – Очень приятно было познакомиться... Желаю успехов в вашем благородном деле, я искренне порадуюсь вашей победе... А что касается спора... Я спорю только на пиво у Фатимы. И не более того.

– Согласен!

– На кружку пива у Фатимы? – недоверчиво спросил Михась.

– Да! – азартно воскликнул Анпилогов, и теперь уже в его взгляде действительно сверкнуло что-то потустороннее.

– С фисташками! – напомнил Алик.

– Годится!

– Каждому, – не унимался Алик, будто в эти минуты действительно решалось что-то важное.

– Заметано! – Анпилогов крепко сжал слабоватую ладонь Михася.

Потолкавшись в дверях, словно не решаясь спросить еще о чем-то важном, Михась и Алик ушли. Анпилогов подошел к окну, проводил их взглядом, пытаясь проникнуться их состоянием в эти минуты и, не почувствовав ничего тревожного, настораживающего, вернулся к своему столу.

Его ждала большая работа.

Прежде всего он еще раз связался с Долговым и проговорил все задуманное, все то рисковое и отчаянное, на что они оба решились после долгих колебаний, прикидок и уточнений.

Потом, не доверившись телефонным переговорам, отправился на телестудию – был у него надежный канал, надежные люди на этом канале. Отозвав в сторонку своего человека, он долго и подробно объяснял ему предстоящую задачу. Михась и Алик были бы, наверно, немало удивлены, узнав, что главные роли завтра в четырнадцать ноль-ноль отводятся совсем не им, совсем даже не им.

– Эдик, это очень важно, – сказал Анпилогов на прощание оператору телевидения. – С более важным делом я к тебе еще не обращался.

– Будь спок, Ваня, – заверил его оператор. – Я тебя когда-нибудь подводил? И не подведу, не надейся.

– Сначала ко мне, съемка в ангаре...

– Ваня, я все понял. Катись отсюда, не светись зря. Этот закон надо соблюдать не только в ваших коридорах, но и в наших. И еще неизвестно, чьи коридоры более чреваты, Ваня. Катись.

На очереди была станция «Скорой помощи» – и там Анпилогову было к кому обратиться, и там был у него человек, на которого можно было надеяться в делах рисковых и отчаянных.

И в небольшую областную газету заглянул Анпилогов. Здесь ему пришлось хлопнуть стопку водки со своим давним другом Юрой Куксовым, поэтом, шутом гороховым и по совместительству репортером. Ему Анпилогов пообещал обеспечить газету криминальным материалом, от которого не откажется ни один уважающий себя редактор, поскольку материал будет свежим и, что важно, достаточно кровавым. Нынешние газеты не брезгуют такими репортажами и в каждой из них есть постоянный раздел криминальной хроники.

Потрясая клочковатой своей бороденкой, посверкивая смешливыми своими глазенками, Куксов пронесся по редакционным коридорам и через несколько минут вернулся с початой бутылкой водки, надкушенным огурцом, изогнутой от возраста коркой хлеба и гранеными стопками, увидеть которые в наши дни почти невозможно в связи с резким падением нравов – в магазинах вместо этих выверенных столетиями емкостей можно найти хрустальное безобразное, из чего любой напиток можно пить, только совершив над собой насилие.

Но главное было сделано – Куксов клятвенно пообещал быть в ангаре не позже часа дня и взять интервью у директора мебельной фабрики Долгова, который в свою очередь оснастит редакцию столами и стульями по щадящей цене. Ну а если подвернется еще какой материалец, то подобные вещи предвидеть никто не возьмется. Анпилогов же со своей стороны заверил, что такой материалец будет. Куксов же в свою очередь все переговоры с главным редактором взял на себя.

Расстались они чрезвычайно довольные друг другом, и Анпилогов с легким сердцем отправился в городскую больницу города Одинцова, где встретился с главным врачом Сергеем Степановичем Паршиным, который тоже проникся его проблемами и заверил, что изготовить некоторые справки, выписки и прочие необходимые для торжества справедливости бумажки для него не составляет труда, более того, эта работа доставит ему сплошное удовольствие.

Такой вот удачный день получился у следователя Анпилогова Ивана Ивановича накануне важного мероприятия, которое он затеял и надеялся не просто осуществить или провернуть, нет, он надеялся исполнить это мероприятие, как может сыграть выдающийся музыкант выдающееся произведение перед публикой, которая в состоянии понять эту музыку и самого исполнителя.

В таком примерно состоянии духа Анпилогов уже глубокой ночью с тяжким, но облегченным вздохом опустил голову на подушку.

И быстро заснул.

И сон его был без сновидений, хотя автору нетрудно было бы придумать нечто кошмарное, что повергло бы читателя в тяжкие предчувствия.

Нет, не было.

Это был хороший, здоровый, в полном смысле слова целебный сон, который изредка случается у каждого из нас, и просыпаемся мы, готовые к делам рисковым и отчаянным.

Проснулся Анпилогов рано, с первыми лучами солнца, проснулся со свежим и ясным сознанием хорошо сделанной работы. Закинув руки за голову, он еще раз с блуждающей улыбкой прокрутил в памяти все, что ему предстояло сделать в этот день. А убедившись, что накануне ничего не упустил, все предусмотрел и ко всему готов, сладко потянулся и, шлепая босыми ступнями по крашеному полу, прошествовал в ванную.

Ну что сказать, смертоубийство, как выражается следователь Анпилогов, прошло на хорошем уровне. Все состоялось, все сбылось, как и намечалось. Куксов из областной газеты вместе с фотокором приехали около часа дня, нашли в ангаре Долгова и подробно поговорили с ним о новых видах мебели, о поставщиках и заказчиках, оптовиках и покупателях. Фотокор сделал немало снимков, всю пленку израсходовал, из чего можно было заключить, что как фотограф он был класса довольно среднего – хорошие фотокоры не переводят тридцать шесть кадров на два-три снимка.

Приехал оператор с телевидения, тоже немного поснимал, немного поговорил с Долговым, с его женой. К сожалению, заместителя Епихина на месте не оказалось, он вроде отлучился в отпуск, решил в море поплескаться. Никто не возражал, и он с любимой женщиной отъехал в сторону Мелитополя, во всяком случае, так сказал. Якобы у него там друг, у друга квартира недалеко от моря и друг тот давно уже звал его к себе пообщаться, винца попить, на песке поваляться.

Катя Долгова, как верный соратник и к тому же главный бухгалтер, осталась еще на какое-то время объяснить дотошным журналистам экономическую сторону дела, а Долгов ровно в два часа отправился домой – перекусить, передохнуть, позвонить, договориться, в общем, текучки у него всегда хватало.

Михась с Аликом подъехали вовремя. Остановились возле почты, поскольку это место было удобнее всех прочих – там всегда останавливались машины по разным почтовым надобностям и машины эти не привлекали внимания – солдаты из ближайших лесов приезжали за письмами, частники подкатывали расплатиться за междугородные переговоры, мелкие бизнесмены отправляли посылки и бандероли, ну что говорить – удобное место. И опять же в двух шагах от того самого просека, где Михась с Аликом и сговорились подстеречь несчастного Долгова.

Тут же рядом, надо же такому случиться, остановилась машина «Скорой помощи», видимо, в одном из частных домиков старушке стало плохо – старички в основном доживали в почерневших от времени деревянных домишках со стеклянными верандами, с абажурами, когда-то радовавшими глаз розовыми кистями. Давно это было, кисти выгорели, абажуры посерели, но таился, таился в них все-таки теплый оранжевый свет, и хозяева не торопились расставаться с этой рухлядью, поскольку молодые влюбленные годы они провели за чаем, за вином, за танцами под этими абажурами, и светились они в той, прежней Немчиновке тепло и призывно. С этих веранд доносились звуки танго, песни о том, как солнце нежно с морем прощалось, и не догадывались нынешние старики и старушки, что солнце тогда прощалось не только с морем, оно и с ними прощалось, поскольку грянула война и мало кто вернулся, да что дурака валять, почти никто не вернулся.

Ну, да ладно, не будем о грустном, тут у нас дела повеселее намечаются – Михась с Аликом в кустиках присели, затвор передернули, перед этим по просеку прошлись на случай, если какие-то очевидцы некстати появятся, а всегда появляются некстати, тем они и отличаются от прочих нормальных людей, потому и живут меньше... А кому захочется, чтобы кто-то видел, как вы ведете прицельный огонь из кустов, как вы, неприлично взбрыкивая ногами, бежите к поджидающей машине. А у той уже мотор перегрелся от ожидания клиента, клиент же никак с бабой не расстанется, треплется у почты, и руками бабу трогает, и глазами ей улыбается, и предлагает что-то, и обещает, не знает, глупый, что не сможет он выполнить ни предложения своего, ни обещания, поскольку жить ему осталось только те минуты, которые он и потратит на эту вот молодую, румяную и смешливую. А она, случайная его знакомая, делает все, что в ее силах, чтобы продлить ему жизнь на эти вот несколько счастливых минут, потому что, стоит ему с ней расстаться, и не будет уже у него никаких минут. Высшие силы напоследок жизни просто подарили ему эту вроде бы случайную встречу с красавицей-продавщицей из соседнего магазина.

Ну, да ладно, это так, к слову...

К нашим героям такие рассуждения не имеют никакого отношения. Нежданно-негаданно вырвались слова откуда-то из подсознания, но раз уж вырвались, пусть живут, может, кому-то и понравятся, может, и сгодятся.

Едва Долгов вышел из железной калитки, врезанной в железные ворота его предприятия, едва он направился по проспекту Революции к злосчастному просеку, как из тени тихонько выползла и неслышно двинулась за ним невзрачная машина, на которую никогда в жизни никто не обратил бы внимания и теперь-то уж наверняка не обратит и не выделит ее из общего потока машин. Незаметно она жила до сих пор, незаметно и сойдет со своей жизненной трассы. Но сейчас, в эти мгновения, эта несчастная «Газель» была как нельзя кстати, именно такой она и должна быть, чтобы опять же не привлечь к себе внимания, пристального и недоброго.

В машине рядом с водителем сидел Иван Иванович Анпилогов с потрясающей своей, слепящей улыбкой – он чаще улыбался от волнения и неопределенности, нежели от радостного состояния организма. За спиной у Анпилогова пристроился некто Куксов – репортер, прохиндей и по совместительству поэт, который вознамерился написать потрясающий репортаж с места преступления. Тут же, чуть позади сидели человек с телевидения и прихваченный на всякий случай опер.

Да, все предусмотрел Анпилогов. Убийство должно быть оформлено по всем правилам, чтобы потом, когда кто-то хитрый и проницательный начал бы собственное расследование, чтобы ничего он не заподозрил и уж тем более не обнаружил, ничто не должно заставить его усомниться в собственной беспомощности, а если повезет, то и в собственном умопомешательстве. Все правильно, ребята, все правильно – беспомощность рано или поздно приводит к умопомешательству, а оно в свою очередь... Да, вы правы – умопомешательство приводит к полной беспомощности перед жизненными обстоятельствами.

Долгов шел, не торопясь, оглядываясь по сторонам и вроде бы даже прикидывая, с кем бы ему словечком переброситься, с кем бы о жизни потолковать. Но Анпилогов позаботился и об этом. Никто ему не встретился и никто от главного не отвлек. А сегодня главное для Долгова было вовремя выйти на просек, заросший крапивой и кленовым кустарником.

Анпилогов волновался.

Он вынул мобильник и набрал номер Михася.

– Наташа беспокоит, – сказал он, уже привыкая к своему псевдониму, уже чувствуя, что он ему даже нравится.

– Паша на проводе, – ответил Михась.

– Клиент на подходе.

– Мы на месте.

– Все в порядке?

– Как в танковых войсках.

– Минуты через две-три будет у вас.

– Понял.

– Не промахнись.

– Авось, – ответил Михась без улыбки, какая улыбка, ребята, какая улыбка, когда такое завертелось, когда такое навалилось.

– Не забудь про контрольный выстрел в голову.

– Авось, – повторил Михась, и на этот раз его голос дрогнул – то ли мыслишка опасливая промелькнула в его смятенных мозгах, то ли заподозрил что-то в словах следователя.

– Ни пуха! – сказал напоследок Анпилогов.

– К черту! – искренне ответил Михась и отключил связь.

Перед тем как с проспекта спуститься к просеку, Долгов некоторое время постоял, оглядываясь по сторонам, словно ожидая – кто бы его избавил от этой повинности, с кем бы ему подзадержаться и побыть еще немного на этом солнце, среди этой листвы, в этой жизни...

Но нет, никто не появился в этот полуденный час на проспекте Революции, и Долгову ничего не оставалось, как покорно спуститься по крутой дорожке на тропинку просека. Осознав, что отступать некуда, он пошел быстрее, как бы решив, что чем раньше все кончится, тем лучше.

Пройдя метров тридцать и уже повернув направо, уже с зыбкой надеждой, что опасность миновала, и сейчас, после поворота налево, он может вздохнуть спокойно, раздались выстрелы.

Сзади.

Один, второй, третий...

Долгов не притворялся, ему было не до этого, прозвучавшие в знойной тишине летнего полудня выстрелы парализовали его, он кажется почувствовал удары пуль в спину, ощутил страшную боль и, чтобы прекратить это истязание, с облегчением рухнул в траву.

Выскочив из зарослей, из безобразных крапивно-кленовых пыльных зарослей, Михась подбежал к упавшему и сделал, все-таки сделал тот контрольный выстрел, о котором несколько минут назад ему напомнил Анпилогов.

В неподвижном воздухе выстрелы прозвучали неожиданно громко, и произошло то, о чем предупреждал Анпилогов, – из-за заборов показались отвратительные лица очевидцев, кто-то даже выскочил на тропинку, перекрыв дорогу к машине, и Михась, не задумываясь и не целясь, выстрелил в направлении парня в синих растянутых штанах. Он не думал попал ли, промахнулся ли, главного он добился, согнувшись, обхватив живот руками, парень нырнул в калитку, которую предусмотрительно оставил открытой. У него еще хватило времени, хватило сил захлопнуть ее за собой и ткнуть раскрытой ладонью в щеколду, перекрывая вход тем, кто вздумает броситься за ним.

Вася оказался молодцом – едва прозвучали выстрелы, он на скорости отъехал от почты и через несколько секунд был у просека – так изловчился остановиться, что дверцы машины, и передняя и задняя, оказались как раз напротив тропинки. Михась с Аликом потеряли совсем немного времени, чтобы взбежать на небольшой подъем, нырнуть в машину и тут же захлопнуть за собой дверцы.

– Только спокойней, – Михась положил руку на Васино колено. – Никакой спешки. Но и не медлить.

– Соображу, – проворчал тот и машину все-таки рванул с места, а через минуту, миновав озеро, оставив за спиной белый обелиск, посвященный воинам, погибшим при освобождении Подмосковья от немецко-фашистских захватчиков, набирая скорость, понесся к Кунцевскому автоцентру. Не прошло, наверное, и двух минут, а Вася уже ехал в третьем ряду Кольцевой дороги, норовя протиснуться еще левее в крайний ряд, но Михась опять остановил его.

– Не надо, Вася... Крайний левый всегда под особым надзором у гаишников... А так мы в общей массе.

– Ну, что у вас? Нормально? – спросил Вася, решив, что проявил достаточно выдержки и уже может нарушить молчание.

– Лучше не бывает, – ответил Алик. – Все просто замечательно. А тебя никто не засек?

– А мой номер в бардачке... Сейчас свернем в тихое место я и привинчу свой родной... А этот, – Вася небрежно махнул рукой, имея в виду, очевидно, где-то подобранный и прикрепленный по такому рисковому случаю номер, – этот мы запустим подальше... В траву, в болото, в чащу лесную непроходимую... У вас точно все в порядке? Следов не оставили?

– Следы всегда остаются, – значительно произнес Алик. – На то они и следы.

– Пистолет там бросили?

– С какой стати? – вскинулся Михась. – Авось еще сгодится.

– Что-то я смотрю, ты разохотился...

– Дурное дело нехитрое... Главное, начать, – проворчал Михась. Он раскрыл свою сумку на длинном ремне, достал пистолет, вынул обойму. – Еще два патрона остались, – сказал он. – С перевыполнением идем, с экономией.

– Выбросить их надо!

– Не здесь же...

– Спрячь все это хозяйство, – Алик кивнул на пистолет. – Там еще в стволе один остался...

– Ох, не забыть бы, – спохватился Михась, пряча оружие в сумку.

– Лучше бы вы его выбросили, – проворчал Вася. – Зря пожлобились. Жадность фраера погубит.

– Ладно, не каркай. Сегодня избавимся. Вот доложим о выполнении задания...

– Кому доложите? – спросил Вася, чувствовалось, что не понравилось ему жлобство приятелей. Он твердо знал – от пистолета надо избавляться немедленно. Нет пистолета – все, иди свищи, доказывай.

– Было бы что доложить, – ушел от ответа Михась. Больше говорить было не о чем. Теперь важно было подальше отъехать от Можайского шоссе, как можно дальше, как можно дальше. – Возле Профсоюзной на развязке свернешь в посадку, там и очистимся от скверны.

Но в эти минуты главные события происходили все-таки на просеке, возле залитого кровью Долгова. Повезло ему или не повезло – трудно сказать, но водитель «Скорой помощи», который когда-то в молодости водил милицейские «газики», услышав выстрелы, сразу сориентировался и, не медля, рванул к просеку. Там уже толпились люди, парень в растянутых штанах что-то суматошно объяснял Анпилогову, тут же вертелись неизвестно откуда появившиеся корреспонденты, оператор, бородатый мужичонко с блокнотом пытался узнать у парня хоть что-то внятное – как выглядели убийцы, сколько их было, куда побежали, видел ли он их раньше... Телевизионщик молча снимал распростертого Долгова.

– Ребята, не забудьте – крупный план, чтобы узнать его могли... Глядишь, покажут на экране и кто-то из зрителей что-то вспомнит, что-то подскажет...

– Фирма веников не вяжет, – пробормотал оператор, но все-таки подошел поближе, чтобы залитое кровью лицо пострадавшего было видно на весь экран. – На добитие стреляли, – сказал он Анпилогову... Как это у них называется... Контрольный выстрел в голову.

Прибежали два санитара с подъехавшей «Скорой помощи». Поохав, постонав, кое-как погрузили плотноватого Долгова на носилки и, согнувшись от тяжести, понесли к машине.

– Хоть живой? – спросила старушка, прибежавшая на выстрелы.

– Там разберемся, – ответил санитар.

– Может, укол какой сделать... От столбняка, что ли...

– Будет ему укол, все ему будет... Где тут у вас ближайшая больница?

– В Одинцове, где же еще... Туда надо везти, больше некуда. Только это... Какая больница... Вам, похоже, морг нужен...

– Разберемся.

Водитель распахнул заднюю дверцу, санитары вдвинули носилки в машину, и дверцы захлопнулись. Машина тут же тронулась с места. Милиционер уныло ходил между высыпавшими на просеку дачниками, что-то спрашивал, уточнял, но, как выяснилось, единственным очевидцем происшествия был тот самый полуголый парень в синих штанах. Он без конца повторял, что в него стреляли, но промахнулись, что он успел вскочить в свою калитку, что стрелять в него начали, едва он появился, что был первым, что только он видел преступников и, по его словам, выглядели они просто устрашающе – громадные, в черном, со злыми мордами и что-то кричали на непонятном языке.

– Может, это был просто мат? – уточнил Анпилогов.

– Какой мат! Какой мат! Что я, мата не знаю?! За кого вы меня принимаете?! – И столько обиды было в голосе парня, что Анпилогов усовестился.

Подробно описывать последующие события смысла нет, поскольку все они были скорбны, очевидны и проистекали из того, что уже было сказано. Главный врач одинцовской больницы, осмотрев доставленную жертву покушения и убедившись, что человек мертв, выдал жене Долгова соответствующий документ, после чего она получила права забрать то, что осталось от горячо любимого мужа для дальнейших, тоже очевидных и скорбных действий.

Давний друг семьи Анпилогов Иван Иванович помог вдове с хлопотами – достал машину, подключил знакомых ребят, оформил документы и в тот же вечер несчастного Долгова отвезли на его дачу в Калужской области, в Козельском районе. Дача эта принадлежала Анпилогову Ивану Ивановичу, но сообщать об этом всем и каждому он не стал, решив, что пусть все думают, будто дача принадлежит Долговым. Там же, на окраине небольшой деревеньки, решено было Долгова Николая Петровича и похоронить.

В тот же вечер по телевидению показали подробности покушения, показали злосчастный проспект Революции, просек, оказавшийся последней дорогой бедолаги Долгова, показали его самого, крупно показали, чтобы никто не усомнился, что на экране именно Долгов, а никто другой. Его залитое кровью лицо производило кошмарное впечатление, поскольку кровь была настоящая и принадлежала опять же Анпилогову – не пожалел он для своей затеи собственной крови, справедливо решив, что ни вишневый сок, ни свекольный рассол должного эффекта не произведут. Главный врач одинцовской больницы отвел его в процедурный кабинет, где Анпилогов бестрепетно закатил рукав, сдал сто граммов крови и получил оную в резиновой колбочке, каковую вручил Долгову. А тот в нужный момент, прокусив ее, вылил горячую анпилоговскую кровь на собственную физиономию.

Результат превзошел все ожидания – зрители вечерних новостей не выдерживали зрелища и закрывали свои лица собственными руками, чтобы ближние не видели их слез сочувствия и потрясенности. И даже родинка, даже родинка на виске лежавшего в окровавленной траве Долгова получилась убедительно и достоверно – теперь уже никто, совершенно никто, посмотрев эту пленку, не мог усомниться – поверженный мужчина средних лет является именно Долговым.

В телевизионном репортаже показали и главного врача одинцовской больницы Паршина Сергея, который со скорбным достоинством поведал о случившемся уже со своей колокольни, простите, со своей точки зрения – да, нанесенные огнестрельные раны были несовместимы с жизнью, и доставленный средь бела дня в больницу человек оказался, к сожалению, уже мертвым. Контрольный выстрел в голову сделал свое дело. Видимо, работали профессионалы, люди безжалостные и многоопытные в своем кровавом ремесле.

Показали и ангар, в который покойный вложил столько душевных и физических сил. Правда, некоторые работники фабрики выглядели неуместно улыбчивыми, но диктор озадаченным зрителям пояснил причину этих улыбок, сказав, что съемка была сделана до убийства.

Жена Долгова, Катя, от интервью отказалась и вообще не пожелала встретиться с представителями прессы. За этот непочтительный поступок никто ее не осудил, поскольку это вполне соответствовало сложившимся в народе нормам нравственности и приличия.

Сказал несколько слов и следователь Анпилогов Иван Иванович – именно ему было поручено завести уголовное дело по факту заказного убийства, изобличить преступников, задержать их и передать дело в суд для вынесения приговора хотя и сурового, но справедливого.

Сами же преступники в этот вечер смотрели передачу с ужасом, молча и даже с каким-то оцепенением, поскольку не знали всех коварных затей Анпилогова. Как и все москвичи, они поверили каждому слову диктора, а как можно было ему не поверить, как?

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил наконец Алик, глядя уже в пустой экран телевизора.

– Ни фига, – ответил Михась.

– Что же получается... Этот хмырь Иван Иванович кинул нас, как последних?

– А на фиг ему нас кидать?

– Может, никакой он не следователь?

– Так нас же к нему в контору привезли! А у него кабинет, на двери стекляшка с фамилией... Конвоиры заходили, приводили, уводили... В обезьяннике мы с тобой тоже отметились... Это что же, все ради нас с тобой организовали, целый спектакль разыграли, чтобы нас придурков кинуть? Не может такого быть.

– Не верю я этому Анпилогову... И фамилия у него дурацкая, и сам он какой-то недосоленный... Обещал в три позвонить... Звонил?

– Нет.

– А помнишь, он говорил, что у них в конторе этих самых оборотней видимо-невидимо...

– Помню.

– Может, он и сам из них?

– Алик, заткнись. Нет сил слушать. Все твои вопросы у меня самого в мозгах ворочаются. Сам не знаю, куда от них деваться... Все, что ты спрашиваешь – чушь. Главное в другом...

– Ну?

– Патроны.

– Что патроны?

– Я вот все думаю... Неужели он мне настоящие подсунул? Я же еще контрольный выстрел сделал... Видел, у этого Долгова вся морда в кровище?

– Значит, ты и того мужика завалил.

– Какого?

– Ну который из калитки в одних штанах выскочил... Помнишь?

– Да, я, кажется, и в него тоже бабахнул.

– Распоясался ты, Михась, присмотреться к тебе надо.

– Я же считал, что патроны холостые!

– Какой холостые, он поперек согнулся и в калитку просто упал! По-моему, ты в живот ему всадил пулю.

– По телевизору о нем ничего не сказали, – с надеждой проговорил Михась... – Может, оклемается...

– Вряд ли, – покачал головой Алик... – Знаешь народную поговорку... Стреляй в живот, чтобы дольше подыхали... Вот он где-то в больнице и подыхает... Пушкин вон две недели никак помереть не мог – в живот ему Дантес угодил.

– Я слышал, его мог спасти даже нынешний студент третьего курса... Тогда еще не умели животы вспарывать.

– Что-то ты непочтительно о поэте говоришь.

– Я не о поэте, я о животе.

В этот момент раздался телефонный звонок. Михась словно ждал его – рванулся к мобильнику.

– Да! Слушаю! Говорите!

– Это Паша? – спросил вкрадчивый голос.

– Какой к черту Паша! – и Михась отключил связь.

– Что ты наделал?! – заорал Алик. – Это же ты – Паша! А он – Наташа! Совсем мозги проел!

Михась помолчал, угрюмо глядя в стол, покаянно развел в руки в стороны, дескать, что же делать, пролетал, промахнулся, оплошал. Сам вижу, что виноват.

– Авось не дурак, авось поймет и еще позвонит. Вот видишь, – облегченно произнес Михась, беря в руку затрепыхавшийся, как пойманная рыбешка, мобильник. – Да! Паша на проводе! Слушаю внимательно.

– Наташа беспокоит, – Анпилогов улыбался где-то там, во враждебном, вибрирующем пространстве. – Как поживаете?

– Телевизор смотрим.

– Опять смехачи-хохмачи куражатся? – спросил Анпилогов.

– Какие смехачи, какие хохмачи! Тут на экране столько кровищи... Хлебать – не перехлебать. Твою мать!

– Стихами заговорил? – усмехнулся Анпилогов.

– Заговоришь...

– Докладываю обстановку... Все прошло по плану.

– Не понял? – В голос Михася начала просачиваться жизнь, до этих слов он разговаривал голосом совершенно мертвым, голосом без цвета, запаха и вкуса.

– Осознавай, осознавай, Михась. Все, о чем мы договаривались, остается в силе. Повторяю, – Анпилогов понимал, что Михась все еще в оцепенении. – Установка прежняя, как выражается могущественный экстрасенс. Позвонит заказчик – у вас одно на уме. Деньги. Задание выполнили, все прошло просто замечательно, пора, дескать, мужик, расплачиваться. Вот ваша позиция. Как мы и договаривались, голос у тебя должен быть унылым, слегка перепуганным, но при этом в нем должна присутствовать хорошая такая, обильная доза алчности. Гони, мужик, деньги! Не то и до тебя доберемся.

Михась молчал.

Молчал и Алик, глядя на приятеля горящими от неизвестности глазами. Он не слышал, что говорил Анпилогов, но по выражению лица Михася понял, что все не так страшно, как им казалось несколько минут назад, не так безнадежно, не так беспросветно. Он даже ладонью рот себе закрыл, чтобы вырвавшимся вопросом не сбить разговор с Анпилоговым, и только глаза, полные надежды глаза выдавали, как тяжело ему сдерживаться в эти минуты.

– Это что же получается, уважаемый Иван Иванович, – с обиженной церемонностью проговорил Михась... – Это все была комедия?

– Какая комедия! – на этот раз сорвался Анпилогов. – Это была тяжелая, смертельно тяжелая работа! Понял?! А вам с Аликом досталась легкая прогулка по солнечной полянке...

– Ни фига себе полянка! – вырвалось у Михася.

– Я был на этой полянке, видел ее, тоже прошелся по живописным зарослям... Да, там растут не только лесные цветочки, не только голубенькие незабудки... Там есть и побеги крапивы, и молодняк канадского клена... Но сути это не меняет... Пришлось вам, конечно, поволноваться две-три минуты... Но, в общем, с заданием вы справились, за что выношу искреннюю благодарность от правоохранительных органов.

– Как говорится в таких случаях – вам зачтется... Я правильно понимаю?

– Если бы ты, Михась, что-нибудь понимал неправильно, я бы с тобой не связывался. И так, видишь, связался.

– Мы с Аликом спим спокойно?

– Спать спокойно можно только на кладбище... А нас ждет работа. Напряженная и, не побоюсь этого слова, творческая. Все впереди, как говорят классики отечественной литературы.

– Опять придется стрелять? – Это были самые дерзкие слова, которые позволил себе Михась. И Анпилогов заметил эту его робкую дерзость.

– Слушай, Михась, меня внимательно и не говори потом, что не слышал... Хочу поделиться заветным...

– Люблю слушать заветное, – опять показал зубы Михась. То потрясение, которое они перенесли с Аликом во время телевизионного репортажа с места преступления, еще не отпустило его, еще требовало мести за испытанный ужас.

– Ха! – произнес Анпилогов. – На твоем месте я бы вел себя почтительнее.

– Учту.

– Учти, пожалуйста. Единственное, что может спасти сейчас вашего заказчика...

– А он что, в опасности?

– Михась, если ты не заткнешься, то заткнусь я. Выбирай.

– Виноват, молчу.

– Единственное, что может спасти заказчика, это ваша с Аликом смерть. Только если он вас обоих порешит... Или, как ты выражаешься, завалит... Только в этом случае он может выскользнуть из моих теплых объятий. Поэтому говорю открытым текстом... Будьте осторожны. Могу сказать еще откровеннее – берегитесь. Он вас знает...

– Мы его тоже!

– Михась... Самое страшное, что может случиться... Для вас самое страшное... Это если он догадается о вашем знании. Упаси боже намекнуть, что знаете, кто он, что можете его опознать, что вам кое-что известно. Думаю, еще один пистолет у него найдется. И патроны в нем будут настоящие. Боевые. А у вас с Аликом рисковый образ жизни.

– Это как понимать?

– Есть такое понятие – жизнь в области риска. Наркоманы, девушки легкого поведения...

– Проститутки? – уточнил Михась.

– Я не употребляю этого слова. И вам не советую.

– Почему?

– Оно несправедливое. Продолжу... В эту рисковую группу входят пьяницы, воры, бомжи... К какой категории относитесь вы с Аликом, решайте сами. Может быть, даже ни к одной, но с некоторыми вы находитесь в опасной близости. Поэтому избавиться от вас... Даже человеку со средними криминальными способностями... будет не очень сложно. Он это знает, я знаю, теперь и вы с Аликом знаете.

– Простите, Иван Иванович...

– Не надо возражать. Я не спорю. Я ни в чем не убеждаю, не переубеждаю. По моим наблюдениям, еще ни один спорщик не убедил собеседника в своей правоте. Тот может согласиться со спорщиком, но при этом останется при своем мнении. Поэтому я ни с кем не спорю. Ни о чем. Но как человек честный и порядочный, всегда делюсь истиной, которая мне открывается. Это условие, которое поставили передо мной высшие силы. Они иногда делятся некоторыми соображениями... Я со своей стороны, с их разрешения, естественно, предупреждаю ближних об опасности.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности.

– Нам уехать, спрятаться, затаиться, исчезнуть?

– Ни в коем случае. Я же сказал, Михась, ваша жизнь должна продолжаться без видимых перемен. Чтобы ни одна знакомая собака, ни одна знакомая кошка... Ты понимаешь, о каких собаках и кошках я говорю?

– Догадываюсь.

– Вот и хорошо... Так вот, чтобы ни одна из этих симпатичных тварей не догадалась, что с вами что-то произошло, что с вами что-то случилось, и так далее. Я доступно выражаюсь?

– Вполне.

– Вы в безопасности, пока заказчик вам верит. Постарайтесь его не разочаровывать. Лишать человека веры – это не самое лучшее занятие на Земле.

– Тут вот рядом сидит Алик... Он интересуется – как нам быть с пивом, с Фатимой, как вообще нам поступать в этом направлении? Что позволительно, что непозволительно?

– Все позволительно. Более того – вы просто обязаны навещать Фатиму, она хорошо к вам относится, не огорчайте красавицу.

– Почему вы решили, что она хорошо к нам относится?

– Сама сказала.

– Так мы... В ее глазах... Засвечены?

– Ни в коем случае! Упаси боже! Как ты мог подумать такое... Обо мне?! А совесть?!

– Как же вы узнали?

– Есть разные способы, приемы, методы... Почаще общайся со мной, Михась, научу.

– Похоже, мне от этого общения уже никуда не деться...

– Я всегда подозревал, что ты умный человек, – рассмеялся Анпилогов.

Не сразу, конечно, но спустя какое-то время Епихин сообразил, догадался, спохватился – не надо было говорить Михасю о том, что он уезжает на какое-то время, ошибка это. Потому что отъезд – это уже след, улика, подозрение. Крякнул с досады, чертыхнулся про себя, но вернуть сказанное, как известно, уже нельзя. Одна была надежда – Михась и Алик, с их пропитыми мозгами, вообще не услышали этих его слов, пропустили мимо ушей, как что-то незначащее и к делу не относящееся. И собираясь звонить из близлежащего, недоброжелательного к нам государства, он решил сделать вид, что находится в Москве, приглядывает за ними, чтоб, не дай бог, не напились, не повели себя опрометчиво и безрассудно.

Так он подумал, когда однажды вечером, сидя у телевизора, увидел в последних известиях кровавые кадры, которые с таким мастерством и усердием изготовил хитроумный Анпилогов. Рядом с ним сидела красавица Жанна, она тоже видела эту передачу. Все усилия Епихина были направлены на то, чтобы не заметила она его напряжения, да что там напряжения, его оцепенения. Пальцы Епихина с такой силой впились в подлокотник кресла, что Жанна заметила.

– С тобой все в порядке? – спросила она все-таки.

– Почти...

– Что-то случилось?

– Сердце... У тебя валидол далеко?

– Найду, – Жанна поднялась, покопалась в своей сумочке, нашла что-то похрустывающее. – Перегрелся, наверно, – великодушно сказала она, не отрывая взгляда от телевизора.

– Да вроде и жары не было, – ответил Епихин первыми попавшимися словами. – Пройдет, не впервой...

– Опять кого-то хлопнули? – спросила Жанна, решив, что достаточно дала времени Епихину прийти в себя.

– Ты о чем? – спросил Епихин и в ее глазах окончательно себя выдал, показал, что передача о заказном убийстве его зацепила. И если он не хочет в этом признаться, значит, хорошо зацепила.

– Чисто сработали ребята, – продолжала Жанна, выколупывая таблетку из фольги. – Средь бела дня, без свидетелей... Даже их машину, оказывается, никто не видел.

– Так не бывает, – заметил Епихин. – Очевидцы всегда найдутся. Даже если им нечего сказать, даже если они ничего не видели... Найдутся.

– А смысл?

– На экране мелькнуть... Есть такая человеческая слабость – показаться в ящике, напомнить знакомым, что жив еще, что глаза еще видят, язык во рту ворочается...

– На «Скорой» увезли, – продолжала истязание Жанна. – Значит, жив остался.

– А всегда на «Скорой» увозят... Не будут же они на улице разбираться – дышит, не дышит...

– Но как быстро телеоператоры примчались... Подмосковье все-таки... Раньше милиции.

– Да какое это Подмосковье... Кольцевая дорога в одном километре.

– Смотри! Немчиновка! – воскликнула Жанна, увидев название на вокзальном здании. – Ты же в Немчиновке работаешь? Знакомые места, да?! – Ее восторженные, широко раскрытые глаза в упор смотрели на Епихина, и он, взглянув в эти глаза, понял – лукавит Жанна, играет, дразнится.

– Места знакомые, – негромко произнес он, снова повернувшись к экрану.

– А мужика этого не встречал?

– Не знаю... Видишь, он весь в кровище... Если умыть, может, и узнал бы...

– Слышал, что он сказал?! – перебила Жанна.

– Кто?

– Мент... Он сказал, что был контрольный выстрел в голову. Слышал?

– Он так сказал? – Епихин медленно, будто преодолевая сопротивление суставов, повернулся к Жанне.

– Да! – воскликнула она почти с восторгом. – Контрольный выстрел в голову!

– Так вот почему у него лицо в крови, – пробормотал Епихин. – А я все никак понять не мог... Разберутся, – вздохнул он как-то слишком уж тяжко, так не вздыхают, глядя на чужие беды, так вздыхают, когда беда коснулась тебя самого.

Жанна услышала этот вздох и сжалилась. В конце концов, она ведь тоже принимала участие в его проблемах – когда ему понадобился пистолет, именно она нашла давних своих знакомых, и те достали все, что было необходимо.

– А у нас в холодильнике водка есть, – сказала Жанна, вопросительно глядя на Епихина.

– Не возражаю, – сказал он как-то вяло, обессиленно.

– А после валидола можно?

– Нужно.

– С дыней пойдет?

– И без дыни тоже.

– Тебе в рюмочку?

– Что?! – заорал Епихин во весь голос, сбросив, наконец, с себя оцепенение. – Какую рюмочку?! Стаканы подавай! И не скупись, когда наливать будешь!

– Намечается праздник? – Обернувшись на ходу, Жанна испытующе посмотрела на Епихина.

– Да какой праздник, что ты несешь! День прошел, вечер настал, что-то в бутылке осталось... Разве это не повод? Море за окном плещется, рыбаки пытаются что-то поймать... Поймают – будет у нас ужин...

– А если не поймают?

– Не переживай, ужин будет в любом случае, – Епихин взял из рук Жанны стакан, наполовину наполненный водкой и, не сказав ни слова, не дожидаясь, когда Жанна подойдет со своим стаканом, выпил до дна, легко выпил, будто воду. Да так и остался сидеть со стаканом в руке, глядя в пустой экран телевизора.

Жанна молча выпила, не торопясь, разрезала маленькую дыньку, которую в этих местах называли колхозничкой, и, сложив ломти на тарелку, поставила перед Епихиным. Тот взял кусочек, откусил, но, похоже, даже не заметил этих своих невинных действий.

– Пойду прогуляюсь, – сказал он, поднимаясь с деревянного кресла. – Я ненадолго. К морю и обратно.

Жанна, не говоря ни слова, протянула ему мобильник.

– Вдруг пригодится, – сказала она.

Епихин посмотрел на нее долгим взглядом, взял телефон и сунул в нагрудный карман рубашки.

– Спасибо, – сказал, уже отвернувшись к двери.

– Ни пуха!

– Да ладно, – пробормотал Епихин, будто услышал что-то незначащее, ненужное, пустое.

Поселок этот назывался красиво и даже возвышенно – Алтагир. Что-то похожее на название звезды, название чего-то далекого и недоступно прекрасного. А на самом деле более глухого поселка на всем побережье Азовского моря, наверное, невозможно найти. На самом берегу стояли какие-то фанерные домики – остатки пионерского лагеря, от которого, кроме этих шалашей, осталась только высоченная мачта, бестолково устремленная в синее небо. Когда-то, в другие времена, при другой цивилизации, каждое утро счастливые дети в красных галстуках под звуки золотистых горнов поднимали красный флаг, и каждый вечер так же торжественно этот флаг спускали. У некоторых даже слезы в глазах стояли, точь-в-точь, как у олимпийской чемпионки Родниной во время исполнения государственного гимна Советского Союза.

Рядом простирались бесконечные черешневые сады – здесь и в самом деле произрастали, как говорят ботаники, десятки сортов черешен, и места эти справедливо называют черешневой столицей мира. Да, ребята, да, Мелитополь – столица мира. Черешневая.

А были вокруг еще сосновые рощи. О, какой густой сосновый дух стоял здесь в летнюю жару! Говорю об этом со знанием дела, поскольку довелось как-то побывать в этих местах недолго, правда, совсем недолго. Но, с другой стороны, если места приглянулись, сколько бы ты в них ни пробыл, всегда хочется сказать – недолго пришлось побродить в благословенных рощах, поваляться на горячих берегах, поплескаться в лиманных водах Азовского моря.

Когда Епихин, растревоженный увиденным на экране телевизора, вышел к морю, глазам его предстала привычная картина – все побережье было усеяно людьми, вымазанными с ног до головы прибрежной грязью. Да, и грязи здесь были целебными, и лечились приезжие от всех мыслимых и немыслимых болезней – от воспаления коленной чашечки до преждевременного облысения. И даже тот, у кого по молодости ничего в организме не болело, тоже вымазывался черной грязью и в этом состоянии держался гораздо дольше других, поскольку позволяло здоровье. Глядя со стороны на побережье, можно было подумать, что море выбросило на берег каких-то человекообразных чудищ, а может быть, эти чудища выбросились сами, потеряв в морских глубинах ориентацию в силу загрязненности моря и его экологической неустроенности.

– Михась? – спросил Епихин, услышав в трубке напряженный голос. – Слышал, у вас новости?

– Маленько есть, – осторожно ответил Михась.

– Все состоялось?

– Но ты же смотришь телевизор?

– Без проблем?

– Без, – Михась опасался говорить более подробно, чтобы не сболтнуть лишнего, чтобы не выдать себя в анпилоговском лукавстве.

– Есть подробности?

– По телефону? – Тут уж Михась решил, что гневная интонация будет наиболее уместной.

– Согласен...

– Когда в Москву? – Этот вопрос попросил его задать Анпилогов. Спроси, дескать, авось что-то внятное или неожиданное произнесет, чего не бывает.

– Скоро, – брякнул Епихин и тут же спохватился: – Вообще-то я в Москве, но объявлюсь скоро.

– В смысле лично? Во плоти?

– Как обычно, по телефону.

– Так ведь того... По телефону ты уже объявился... или я чего-то не понимаю?

– Ладно, проехали, – Епихин не мог допустить, что в этом маленьком поединке Михась его переиграл. Но решил, что Михась тут ни при чем, он сам произнес слова не самые удачные. – Инструмент цел?

– Да.

– Маслята остались?

– Это патроны, что ли?

– Называй как хочешь, – Епихин поморщился от досады – Михась сказал лишнее.

– Даже не знаю, я еще внутрь не заглядывал.

– Куда внутрь? – не понял Епихин.

– В обойму.

– Что-то ты сегодня разболтался.

– А я чего... Ты спрашиваешь, я отвечаю... Я вот тоже хочу спросить... Должок за тобой...

– Что, уже все пропили? – усмехнулся Епихин.

Михась обиделся.

Он мог пить, он мог вести себя плохо и даже безнравственно, как говорят воспитанные люди, но никто не вправе попрекать его этим или, того хуже, тыкать мордой в его недостатки – ведь он же так не поступает. Даже по отношению к людям, которые, может быть, гораздо его безнравственнее.

– Значит, так, мужик... Пропили мы твои деньги, проели, обновки купили, новых девочек завели, гораздо краше прежних... Все это тебе нужно знать или перебьешься?

– Ладно, не заводись... Разберемся с деньгами.

– Нам ждать какого-то числа, месяца, какой-то особой погоды, температуры, атмосферного давления... Намекни, чего мы должны ждать? Долго ли, коротко сказка сказывается...

– Михась... Я вас подводил до сих пор? – жестковато спросил Епихин.

– Да вроде как бы... Того... Не припомню.

– Тогда не возникай. Приеду – разберемся.

– Так ты все-таки в отъезде? – Епихин явственно почувствовал злорадную улыбку Михася. – На теплых морях? В солнечных странах? На золотых песках?

– Остановись, – устало проговорил Епихин, он в самом деле устал от этого разговора, от этого настырного Михася. – Считай, что я в Южном Бутове, Северном Митине, в Орехове-Борисове... Тебя это устраивает?

– Вполне.

– Наконец-то... Если будет что в газетах... Купи газеты, сохрани для меня...

– На добрую память?

– Через неделю позвоню, – сказал Епихин и отключил связь.

– Буду ждать с нетерпением, – Михась подмигнул Алику, который все это время с напряженным вниманием вслушивался в каждое слово Михася, в каждую интонацию.

– Ну, что он? – спросил Алик.

– Переживает.

– До глубины души?

– Глубже. По-моему, его переживания добрались уже до самых пяток, – усмехнулся Михась.

– Из чего ты взял?

– Заговаривается. Я думал, что мы с тобой поплыли от переживаний... Оказывается, ни фига! Мы еще ничего, держимся... Интересно, как там Фатима поживает?

– Надо бы проведать, – подхватил Алик. – А то кто знает, придет плохой человек, слово поганое скажет, обидит девушку, до слез доведет...

– Да, ты прав, – сказал Михась, поднимаясь. – Действительно, как бы чего не вышло. Глядишь, приятеля нашего встретим, пивком по привычке угостит... Нас теперь многое связывает, кровью, можно сказать, повязаны, породнены... А?

– Думаю, далеко он сейчас.

– Сказал, через неделю позвонит...

– Не выдержит, – покачал головой Алик. – Самое позднее – послезавтра объявится.

– Просил газет купить.

– Каких газет?

– Где наши с тобой подвиги описаны.

– Перебьется!

– Надо купить. Эти газеты на нас работают. Он же будет доказательства искать, подтверждение... Про пистолет спросил, про патроны... Вещички-то возвращать придется.

– Если придется – возвратим, – умудренно ответил Алик. – Пошли, там Фатима, наверное, уж все глаза проглядела. Нехорошо заставлять ждать такую красавицу, красавицы – они такие... Подождут-подождут да и уйдут к другому.

– Нет, – протянул Михась. – Фатима нас ни на кого не променяет. С некоторых пор мы с тобой... Крутые ребята. Ведь мы того... И обидеться можем. А мы в обиде... опасные. Нам палец в рот не клади.

– Отстрелим, – страшным голосом произнес Алик.

– Откусим, – поправил Михась.

А Епихин в это время стоял на берегу лимана и бездумно смотрел на опускающееся в неподвижную воду солнце. Оно было большое, красное и в воде отражалось не дорожкой, а таким же круглым солнцем. Где-то рядом слышались веселые голоса купальщиков, повизгивали перемазанные голые женщины. Нагота возбуждала их, они уже предчувствовали ночные шалости после самогона из соседней деревни.

Епихин поднялся, разделся и, войдя по щиколотку в теплую грязь, начал покрывать себя этой жижей. Через несколько минут узнать его в черном страшноватом существе было уже невозможно.

Обеспокоенная долгим отсутствием Епихина, Жанна вышла из их избушки и пошла вдоль берега. Мимо Епихина она прошла равнодушно, даже не заподозрив, что под слоем черной, медленно просыхающей грязи может скрываться Епихин, всегда такой изящный, сдержанный, влюбленный. Уж она-то знала, что Епихин ее любит. Может быть, слегка по-чудному, может быть, иногда со срывами, а у кого не бывает этих срывов, кто без них обойдется, если любит вот так нервно и не в состоянии ничего с собой поделать? Бывает, ребята, бывает, даже с самыми безнравственными чудищами случаются подобные выплески чувств. Это доказывает, что ничто человеческое ни одному человеческому существу не чуждо. Смиримся с этим и примем как нечто естественное и объяснимое.

Жанна прошла до ближайшего кустарника, повернулась и зашагала в обратную сторону, видимо, насытившись зрелищем лоснящихся и повизгивающих в закатном свете существ. Молча подошла к сидящему лицом к солнцу Епихину и села рядом.

– Неужели ты узнала меня в таком виде?

– Запросто... Только теперь ты и похож на себя настоящего.

– А какой я настоящий? – Епихин повернул к Жанне черное свое бугристое от грязи лицо.

– А вот такой.

– Неужели с таким можно жить?

– Как видишь... Если это назвать жизнью.

– А как еще это назвать?

Как-то незаметно они скатились к разговору обостренному, к разговору, который мог скатиться в ссору, перебранку, разрыв, во что угодно мог скатиться, и, похоже, оба были к этому готовы. Такое случалось, поэтому оба прекрасно знали, куда катятся в легкой, воздушной, пронизанной теплыми солнечными лучами беседе.

Первой спохватилась Жанна. Она поскребла подсыхающую спину Епихина, попыталась заглянуть в его красные от грязи глаза, потрепала за плечо.

– Ну? – спросила она. – Все в порядке? Пар вышел?

– Без остатка, – ответил Епихин и в знак примирения коснулся страшноватой своей рукой ее коленки. – У нас есть что выпить?

– По дороге возьмем.

– И закусить найдется?

– Мои проблемы.

– Я окунусь, ладно? – Епихин поднялся.

– Не ляжешь же со мной в таком виде, – фыркнула Жанна. – Ну ты даешь, Епихин.

– А что... Это было бы забавно... С нечистой силой тебе еще не приходилось спать?

– По-моему, я только с ней, с нечистью, и сплю последние годы, – сказала Жанна вполголоса, когда Епихин уже заплыл в неподвижный, теплый, красноватый в закатных лучах лиман.

В этот вечер между ними не было сказано больше ни слова о далеких событиях в Москве, о телепередаче, которая обоих повергла в молчаливое оцепенение.

Епихин ничего не говорил Жанне о своей авантюре, назовем это авантюрой. Жанна не спрашивала, понимая мудрым своим женским умом, чутьем, что не надо ей знать что-либо еще, кроме того, что знает, о чем догадывается. Это облегчит жизнь и ей, и ему, облегчит их совместное существование.

Поэтому оба, зная, что в последние месяцы происходит что-то важное, громоздкое и опасное, ни словом друг с другом об этом не обмолвились. И Жанна, увидев Епихина, оцепеневшего перед экраном в тот момент, когда там говорили об очередном заказном убийстве, поняла – это оно.

Перемазанный до кончиков ушей черной целебной грязью Епихин, одиноко сидящий на берегу лимана, только подтвердил ее догадку – показывали то, чего он ждал. Жанна вышла из криминальных кругов, были у нее в прошлом разные события, случаи, встречи, всего было достаточно и многое на грани, на последней грани. Удержалась девочка, прошла по своему канату, хотя не раз могла сорваться вниз, но бог миловал, дошла до безопасной площадки.

Странные отношения складываются у нас последнее время – мы почти не обсуждаем собственную жизнь, принимая все происходящее как нечто само собой разумеющееся. Умер человек или родился, ограбили кого или повысили в должности, кто-то съездил на Канарские острова, а кто-то ударился в запой...

И что?

А ничего.

Говорить, в общем-то, не о чем... Такое ощущение, что всем все ясно. А слова, слова только разжижают случившееся, и оно тонет в этих самых словах, приблизительных, бестолковых и равнодушных.

– Да, старик, похоже, ты хорошо подзалетел, – говорит один.

– Круче не бывает, – отвечает второй.

И все, разговор закончен, говорить больше не о чем. А речь-то шла о том, что школьница одного из них невзначай забеременела. Бывает, чего уж там, не так уж редко бывает, состояние общества предрасполагает к таким случайностям.

– И что ты ей на это? – вымучивает из себя один.

– А что я могу... Не переживай, дочка, говорю я ей, – может, это и не твой ребенок...

– Хорошо сказал, – кивнул любопытствующий и, поскольку проявил участие, то почувствовал себя вправе и о главном сказать. – Может, еще по пивку?

– Отчего ж, возьмем.

Тема исчерпана.

А действительно, что сказать, ребята? Рвать волосы на голове, задрав юбчонку, пройтись ремнем по юной попе? Так ведь и юбчонки нету, джинсы на ней в облипочку... Их ведь так просто и не снимешь, их только сама хозяйка юной попы может скинуть с себя в мановение ока...

Такие дела, ребята...

Те же Епихин со своей оторвой Жанной... Ведь оба поняли, да особенно и не скрывали друг от друга – передача по телевидению о заказном убийстве в Москве касалась их, касалась напрямую, и, хотя в это время они были далеко от места события, оба прекрасно поняли – прячась именно от этого события, забрались в эту дыру, подолгу толклись в магазинчике, стараясь запомниться, чтобы потом, когда спросит следователь у той же продавщицы, были, дескать, такие здесь в начале сентября, к примеру, она скажет твердо и убежденно – конечно, были! Как же им не быть, если только о них и разговоров в поселке! И отдыхающие, лечащие какие-то зарождающиеся в них недомогания, тоже подтвердят – как же, как же, вместе в грязи мокли, вместе в волнах отмывались...

В общем, засветились.

А когда вино виноградное у старика покупали, подолгу беседовали с ним, маялись от долгих его рассказов о прежней жизни, даже о себе что-то невинное рассказали, сфотографировались со стариком, чем тот был настолько горд, что даже бутылек вина подарил заветного, не для каждого предназначенного...

И фотоаппарат был выбран продуманно – дату он выщелкивал в уголке снимка. Правда, дату можно было выставить какую угодно, но старик подтвердит – верная дата.

Ну, и так далее...

Так вот мысль-то в чем...

Ведь не поговорили они друг с другом о том, что дождались вестей из Москвы, дождались тех криминальных событий, к которым там еще, на московских улицах и немчиновских переулках руку приложили. Хотя словечками и обменялись, но такими, что даже хитроумный Анпилогов, если бы невидимо и неотступно следовал за ними и слышал не то что каждое слово, а каждый вздох, и то не догадался бы ни о чем, ни в чем их заподозрить бы не смог.

– У меня такое ощущение, что после грязевой ванны ты как дух перевел, – заметила Жанна, когда они босиком по остывающей тропинке возвращались вдоль моря к себе домой.

– Да, – кивнул Епихин. – Так можно сказать.

– Теперь пора и домой собираться?

– Побудем немного. Куда торопиться... В Москве сейчас суетно.

– Хоть позвонить бы... Как там...

– Позвонил, – ответил Епихин, щурясь на красное солнце, отчего в глазах его как бы полыхали два маленьких язычка пламени.

– Можно не торопиться?

– Нужно не торопиться.

– Как ты стал выражаться... – усмехнулась Жанна.

– Как?

– С некоторым значением заговорил.

– Заговоришь...

– Наверно, хорошо, что мы уехали из Москвы на это... В эту жару, – поправилась Жанна.

– Мы правильно сделали.

– У тебя, наверно, будут перемены? – осторожно спросила Жанна.

– Почему ты так решила?

– Но это ведь твоего начальника... Подстерегли.

– А, ты об этом... Посмотрим.

– Эти перемены... Они и меня коснутся? – Жанна тоже щурилась на низкое, неяркое солнце.

– Если они будут... Эти перемены, – Епихин говорил медленно, понимая, с каким напряжением Жанна ждет каждого его слова. – То коснутся... Обязательно коснутся... В лучшую сторону, – закончил наконец Епихин. – В лучшую, Жанна... Только в лучшую.

– Ты хочешь сказать...

– Я хочу сказать, что не хочу с тобой расставаться, – Епихин положил руку на обнаженное плечо Жанны и тихонько потрепал. Может быть, он хотел потрепать ласково, но получилось как-то по-хозяйски.

Жанна это почувствовала.

Ей не понравились последние слова Епихина, не понравился его жест, и она нашла способ сбросить с плеча его тяжеловатую руку – нагнулась, словно бы неосторожно босой ногой наступила на колючку, а когда разогнулась, Епихин уже шел в нескольких шагах впереди. Он не заметил ни собственной оплошности, ни маленькой хитрости Жанны, ни возникшего вдруг отчуждения.

Жанна не торопилась догонять его, а Епихину не пришло в голову подождать, сказать какие-то незначащие слова и восстановить согласие. Он был весь в Москве, хотел знать подробности, как можно больше подробностей, но понимал, что ничего для этого делать не должен, не имеет права.

Через несколько минут он вдруг ясно осознал, что не имеет права молчать – он должен, просто обязан позвонить Кате и выразить соболезнование. Если этого не сделать, то он будет выглядеть странно. Засвеченно.

– Надо бы позвонить в Немчиновку, – сказал он, оборачиваясь к отставшей Жанне.

– А на фиг? – спросила она суховато.

– Засвидетельствовать...

– А на фиг? – еще жестче повторила Жанна. – Пусть там все устаканится... Тогда и позвонишь, будто узнал с опозданием. Спешить можно только при ловле блох. Там сейчас все обострено, все на визге... Ты тоже на визге...

– Неужели заметно? – огорчился Епихин.

– Да, – ответила Жанна.

Они пробыли в Алтагире еще неделю.

К этому разговору больше не возвращались, да и надобности не было – все сказано, все названо своими именами, и даже тайный, непроизнесенный смысл в их отношениях тоже был для каждого очевидным.

У знакомого старика на окраине села брали красное вино, плескались в теплом лимане, чуть ли не каждый день мазались черной вязкой грязью, лежали на солнце, пока грязь не высыхала на них и не отваливалась чешуйками, выдергивая невидимые волосенки и причиняя сладкую, желанную боль. Возвращались в свою хибару, освещенные закатным солнцем, ступая босыми ногами по уже холодной пыли тропинки. Потягивая вино, долго смотрели телевизор, избегая, между прочим, уголовной хроники, словно решив для себя, что все необходимое из этой области человеческой деятельности им известно, а знать больше они попросту не желают.

Такое вот было у Епихина и Жанны состояние всю последнюю их неделю на Азовском лимане, возле поселка Алтагир. Состояние затаенной договоренности молчать о главном.

А потом настал день, когда сосед по пляжу отвез их на своей «Волге» в Мелитополь и посадил на поезд. А они, оставив ему свой адрес, уже по привычке указали на листочке еще и дату – вдруг пригодится дотошному следователю. Купе было пустым, кроме них, никто не сел, и они открыли трехлитровую банку с красным вином, когда поезд еще не тронулся.

Да, об этом надо напомнить – все было прекрасно в их отдыхе, но было одно обстоятельство, которое если и не портило счастливого алтагирского состояния, то и забывать о главном не давало – оба по каким-то маленьким оговоркам, умолчаниям, взглядам, жестам понимали, что их не двое здесь, их трое.

Да, ребята, да, их все время было трое.

Третьим был Следователь.

Отвлеченный, без имени и фамилии Следователь, нечеловечески настырный, въедливый, который о них, казалось, знал больше, чем они сами, и потому задача его сводилась не столько к допросам, сколько к оформлению доказательств. Епихин и Жанна, сами того не замечая, в каждом произнесенном слове, самом невинном, учитывали присутствие следователя. Даже ночью, в полной темноте, во время занятий срамных и безрассудных, им чудилось присутствие третьего человека в этой маленькой мазанке.

Они еще не знали, что его зовут Иваном Ивановичем Анпилоговым, именем, за которым стояла мистика и неотвратимость. Иногда им казалось, что они переживают самый сложный период в их жизни, что достаточно перейти, перешагать через пустыню очередного дня, чтобы стало чуть легче, чтобы тот ужас, то оцепенение, которое они пережили во время давней, уже давней телевизионной передачи, все отдалялись, исчезали, как ночной кошмар в слепящем свете солнечного, знойного дня на берегу лимана у поселка Алтагир.

Они ошибались, как они ошибались!

Все только начиналось.

Впрочем, нет, неправильно сказано – еще ничего не начиналось, настолько много всего было впереди. Страшного, кровавого и совершенно непонятного, необъяснимого. Не зря, ведь не зря время от времени на этих страницах возникает слово «мистика», возникают слова, которые включают в себя это сочетание букв и звуков.

Кстати, а вам не кажется, что само название «Алтагир» таит в себе нечто мистическое, враждебное человеку, его сознанию, враждебное ясному дню, когда побережье тает и дрожит, даже нет, вибрирует в знойных потоках горячего воздуха, пропитанного солеными испарениями Азовского лимана. Не кажется?

Вечером, после захода солнца они пили красное вино из трехлитровой банки не только потому, что оно им нравилось, не только потому, что хотели любовного хмеля, нет, они хотели продлить ясный день, когда им не было страшно оставаться на ночь в душистой мазанке.

И еще один момент – их начал посещать Долгов.

Уже когда они выключали свет, и только сумасшедшая луна смотрела в окно мазанки, появлялась тень, бесшумно проплывала через комнатку и замирала в темном углу. Но как бы ни был угол темен, и Епихин, и Жанна все-таки видели, различали, угадывали контур, который был темнее общей темноты. И оба безошибочно знали – опять пришел Долгов, опять с какой-то своей, уже потусторонней обидой. Хотя нет, это была не обида, что-то другое – укор. Незлобивый, мягкий, может быть, даже сочувствующий...

Но все-таки укор.

Уж лучше бы он бесновался, как полтергейст, уж лучше бы орал, топал ногами и махал прозрачными своими руками, но этот молчаливый укор они не могли выносить. И наступил день, тогда Епихин попросил соседа по пляжу, Вовушку Подгорного, и тот на своей «Волге», купленной за деньги, накопленными в Пакистане двадцать лет назад, отвез их на вокзал Мелитополя, купил в дорогу корзину мелких абрикосов, запихнул в купе и, не дожидаясь отправления поезда, бухнулся в свою вздрагивающую от неосторожно слова «Волгу» и отбыл опять же в поселок Алтагир.

Произнесите вслух это слово – Алтагир...

Произнесите его еще раз, еще раз, еще...

Почувствовали?

Нет, не название поселка вы произносили, нет... Это было мистическое заклинание.

– Надеюсь, здесь-то он не появится, – сказал Епихин, с грохотом захлопывая железную дверь купе.

– Кто? – невинно спросила Жанна.

– Да ладно, – протянул Епихин. – Сама знаешь.

– Значит, ты его тоже видишь?

– Случается.

– Что-нибудь говорит?

– Молчит.

– Пока, – сказала Жанна.

– Не понял?

– Пока молчит.

– Думаешь, заговорит?

– А иначе зачем ему возле нас ошиваться.

– Как-то ты непочтительно о нем...

– У него почтительности не больше.

– Откуда тебе это известно? – насторожился Епихин.

– Понятия не имею... Откуда-то известно. Одним воздухом с ним надышалась. Ты в самом деле ждешь от него чего-то хорошего, доброго, щедрого?

– А почему бы и нет?

– Ты уверен, что заслужил от него такое к себе отношение? – Жанна посмотрела на Епихина уже с откровенной насмешкой.

– Ладно, остановимся... А то нас заносит в какую-то непонятную сторону. Во всем надо уметь вовремя остановиться.

– Как ты сказал? Повтори, пожалуйста! – рассмеялась Жанна.

– Ладно, Жанна, ладно... Наливай.

– Наконец-то я услышала от тебя что-то внятное, мужское, проникнутое силой и уверенностью в своей правоте... Красиво выразилась? Возвышенно, да?

– Ох, Жанна, – и Епихин, не удержавшись, запустил пятерню в ее волосы. – Когда дело имеешь с тобой, трудно остановиться на чем-то здравом.

– Вот и нашли виноватую, – и Жанна одним движением сковырнула пластмассовую крышку с трехлитрового бутылька, наполовину опорожненного.

За окном вагона уже мелькали пригороды Запорожья, потянуло воздухом, настоянным на химических, металлургических, магниевых и прочих испарениях, в которых не то чтобы привидения, даже люди выживают далеко не все.

А те, что выживают...

Ладно... Как говорит Епихин, надо уметь остановиться.

Епихин быстрым шагом приблизился к железной калитке, вваренной в ворота, на секунду задержался у портрета бывшего директора Долгова Николая Петровича, пересеченного черной лентой. Постоял, опустив голову, потом нашел в себе силы и взглянул в улыбчивые глаза Долгова, вздохнул тяжко и уже погасшей походкой вошел в ангар, на ходу поздоровался со всеми, кто увидел его, кто успел встретиться с ним взглядом, и, не задерживаясь, шагнул в стеклянную выгородку.

Катя сидела за столом в черном глухом свитерке – Епихин никогда не видел на ней этого свитера. Подперев щеку кулачком, она безучастно смотрела на производственный процесс. После похорон Долгова прошло уже недели две, летом время проносится быстро, и, видимо, первая боль, самая непереносимая, отступила. Епихина Катя встретила смущенной улыбкой, как бы извиняясь, что не уберегла Николая Петровича, не сохранила. Она поднялась со стула навстречу Епихину, приникла к нему горестно, и он тоже обнял ее, чуть похлопал ладошками по лопаткам, держись, мол, Катя, держись, потому что ничего другого нам с тобой не остается.

– Я только вчера приехал, – сказал Епихин виновато. – Был в такой дыре... Ничего не знал.

– Да ладно, – махнула Катя похудевшей рукой и снова опустилась на свое место, одернув на себе свитерок.

– Обновка? – спросил Епихин.

– Пришлось.

– А я вчера вышел с Жанной прогуляться... Сосед все и рассказал.

– Остановись, Валя, – сказала Катя. – Похоронили мужика... В деревне похоронили... Все, хватит об этом.

– А почему не здесь, не в городе?

– Каком городе, о чем ты говоришь... Выделяют участки в такой глухомани... Люди часами добираются, чтобы цветочки положить... А в деревне все рядом... Кладбище под окнами...

– Но ты же бываешь там раз за все лето!

– Буду бывать чаще... Честно говоря, я собираюсь там обосноваться постоянно...

– Не торопись... Как все случилось?

– Ну, как это обычно бывает... Пошел Коля на обед, знаешь, просек за почтой... Заросли, безлюдье, только куры да козы... Там его и подстерегли. Бабахнули в спину... Потом, как это нынче принято в хорошем обществе... Контрольный выстрел в голову. Привезли в больницу – еще дышал... Но недолго.

– В какую больницу? – спросил Епихин неожиданно деловым голосом, спросил так, будто это имело значение. Катя вскинула удивленно бровь, склонила голову к плечу, помолчала.

– В одинцовскую. Еще повезло – «Скорая» проезжала как раз в это время по улице... На ней и увезли.

– И что? Никаких следов? – спросил Епихин.

– Не знаю, – с легким раздражением ответила Катя. – И не хочу знать... Мне звонят, что-то спрашивают о врагах, угрозах, долгах... Я всех посылаю. Если тебе это интересно, сходи в нашу милицию, она в пяти минутах... Чуть ли не у них под окнами все и произошло...

– Не так уж и под окнами...

– Валя, я же тебе сказала – сходи, расспроси. Там есть ребята, которые первыми примчались... Молодые, бестолковые, но впечатлениями поделятся... Вот посмотри, – вынув из ящика стола черный пакет с фотографиями, Катя протянула его Епихину. – Фотограф подарил на добрую память. Я один раз как-то заглянула... Больше не прикасалась... Не могу.

Епихин взял конверт, как бы взвесил его на ладони, положил на стол, но не к Кате, а поближе к себе, дескать, посмотрю, когда останусь один.

– Я позже посмотрю, ладно?

– Конечно, о чем разговор... Только не выбрасывай. И смотреть не могу, и выбросить вроде права не имею...

– Что ты! – успокоил Епихин. – Просто я при тебе не могу заглянуть в этот конверт.

– Нам надо как-то с бумагами разобраться, – начала Катя, и Епихин вдруг подхватил с неожиданным азартом.

– Вот это правильно! – воскликнул он в каком-то уже не траурном состоянии. – Там есть некоторые тонкости, которые тебя могут удивить, но разберемся.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не уверен, что ты все документы видела.

– Но я же главный бухгалтер, Валя! Как я могла их не видеть?

– Финансовые бумажки ты, разумеется, видела, но есть еще кое-что. Не будем сейчас об этом. Я не готов, ты тоже в шоке...

– Я в порядке.

– Катя! – взмолился Епихин. – Сжалься, дорогая! Ну не могу я сейчас о делах... Завтра, послезавтра – как скажешь.

– Ты имеешь в виду бумаги, которых нет в сейфе? – спросила Катя, и Епихин удивился ее спокойному, рассудительному голосу.

– Да, в сейфе не все документы... Некоторые у меня дома.

– Почему?

– Так получилось... Никакой цели тут нет... Как-то мы с Николаем задержались, завозились тут, помнится, даже выпили немного... И он говорит, что, дескать, прячь документы, пора расходиться. Я их механически в свой портфель и сунул.

– И не вернул?

– Катя! – вскричал Епихин в почти искренней обиде.

– Значит, вернешь? – Со все возрастающим удивлением Епихин слышал в голосе Кати новые для него интонации – она была спокойна, печальна, ко многому равнодушна, но о бумагах, на которые он сам намекнул, спрашивала даже не с интересом, она задавала вопрос, который он сознательно или не замечая этого, сам же ей и подсказывал. Да, он сунул документы в свой портфель. Естественно, она поинтересовалась, уж коли он об этом заговорил, вернул ли бумаги в сейф? Оказывается, не вернул. Она спросила, вернет ли? Если в ее словах прозвучала подозрительность, недоверие, то не ее в этом вина, он сам подсовывал ей вопросы, которые она просто вынуждена была задавать.

И при этом Катя оставалась тихой, слова произносила вполголоса, смотрела куда-то за стеклянную стенку на станки, на просыхающие доски, на рабочих, которые, зная о ее состоянии, если и разговаривали, то вполголоса...

Если что-то удивило Катю в их разговоре, так это то, что естественные вопросы, не выходящие за рамки производственных отношений, Епихин воспринимал столь обостренно. Катя просто не могла не подумать, что за этим стоит нечто большее, нежели он пытается сказать.

– Значит, все-таки покажешь документы, о которых столько всего рассказал? – В лукавстве Кате отказать было нельзя – она пожелала придать документам, о которых Епихин упомянул лишь вскользь, значение чуть ли не уставных. И при этом улыбалась беспомощно доверчиво.

– А что я о них такого уж рассказал?

– Ну, как вы с Николаем загудели здесь допоздна, забыли обо всем на свете и, уже уходя, вспомнили о каких-то бумажках, которые ты впопыхах сунул в свой портфель и до сих пор о них не вспоминал... Так примерно... Ладно, Валя, я, пожалуй, пойду, – Катя поднялась. – Что-то я сегодня никакая.

– Завтра я все принесу, – сказал Епихин поспешно, чувствуя, что этот разговор он провел плохо, дал Кате повод думать о нем что угодно. У ведь у него было время подготовиться, прийти в себя, обдумать слова, которые могут понадобиться в этом вот разговоре...

– Завтра не получится, – уже от двери сказала Катя. – Я завтра к Николаю поеду... В деревню. Уже неделю у него не была, – она опять извиняюще улыбнулась, словно призналась в какой-то слабости, впрочем, простительной слабости.

– Поехали вместе! – неожиданно предложил Епихин и тут же крякнул досадливо – не надо бы ему ехать вместе с Катей, да и не было у него в мыслях ехать на могилу к Николаю. Но вдруг неожиданно из глубин его смятенного сознания выскочили эти вот глупые слова.

– Поехали, – легко сказала Катя, чуть передернув плечами. – Только машину ты поведешь, ладно? А то мне сейчас тяжело водить, какая-то я рассеянная стала...

Согласимся – сильный ход. После этих ее слов ничто в мире не может служить Епихину оправданием, если он, спохватившись, решит, что не может, не имеет права ехать с Катей на кладбище. Она как бы вбила гвоздь в его предложение. И видела, видела коварная баба, как затрепыхался он, словно рыбешка, выдернутая из воды.

– Что-то захватить? – обреченно спросил Епихин.

– Там все есть.

– Но если я от себя венок отвезу... Это будет уместно?

– Решай сам, – вбила Катя еще один гвоздь, прекрасно понимая, что делает. – Все текущие дела на столе, – добавила она. – Знакомься... Если что будет неясно, завтра в машине договорим. Только ты заедь за мной, ладно? Это же по дороге, нам на запад, Калужская область...

– Заметано, Катя! – с подъемом произнес Епихин, хотя не все в Катиных словах ему понравилось, далеко не все. Обостренным за последнее время нюхом он уловил в них второй смысл. В чем он заключался и какая таилась в нем опасность, Епихин догадаться не мог и потому отнес свою опасливость к привычному состоянию, в котором находился уже несколько месяцев.

Епихин проследил, как Катя пересекала ангар, задержалась у группы рабочих, столпившихся у выхода, открытая дверь, на секунду впустив в сумрачный ангар сноп слепящего солнечного света...

И только после этого сел за стол и придвинул к себе бумаги, о которых говорила Катя. Телеграммы об отправке груза, счета, требования ускорить оплату... Привычные хлопоты, в которых он не увидел ничего настораживающего. Но почувствовал, что не все здесь спокойно, что-то его раздражало за этим столом, что-то настораживало. Подобными ощущениями Епихин не пренебрегал, не единожды убеждаясь в том, что зря такие предчувствия не возникают, за ними всегда что-то стоит. Он окинул взглядом стеклянный кабинетик, прошелся из угла в угол, сел за Катин стол. Натыкаясь взглядом на калькулятор, ежедневник, на стопку шариковых ручек в стакане, он у каждого предмета как бы спрашивал – в чем причина беспокойства, почему в кабинетике вибрирует воздух, давай, дескать, рассказывай, не таись...

Предметы молчали, и Епихин продолжал осмотр кабинетика, надеясь все-таки обнаружить источник беспокойства...

И он его обнаружил.

Стоило ему только наткнутся взглядом на фотографию в рамке на Катином столе, как сразу понял – вот он, раздражитель. На снимке был изображен смеющийся Долгов, рядом с ним Катя, у них за спиной множество нарядных людей, – снимок был сделан на каком-то празднике, которыми последнее время городские власти баловали москвичей. За спинами Долгова и Кати можно было различить духовой оркестр в отдалении, девичий хоровод в нарядах под старину, гроздь воздушных шариков на фоне синего неба...

Епихин продолжал всматриваться в снимок.

Смешливая физиономия Долгова на первом плане все больше привлекала его внимание, и сосредоточенное лицо Кати тоже таило в себе загадку. Этот снимок он видел много раз, он давно уже стоял у Кати на столе и никогда не привлекал к себе епихинского внимания. Не один раз, оставаясь с Катей здесь вот, в кабинете, он садился за ее стол, брал в руки снимок, бездумно рассматривал его, не прекращая легких и двусмысленных бесед с Катей, так же бездумно отставлял в сторону. Впрочем, иногда сама Катя подходила, брала снимок у него из рук и отставляла его в сторонку, наигрался и хватит, не твоя вещь и не надо так уж долго греть ее в своих руках.

Но теперь все было иначе – снимок в сознание Епихина вносил беспокойство. Не выдержав, он вынул из ящика лупу и снова взял в руки фотографию. Сквозь увеличительное стекло все подробности праздника стали, ближе, ярче, крупнее. И улыбка Долгова, и сосредоточенность Кати, и духовой оркестр, и разноцветные шарики на фоне синего, осеннего уже неба... Но теперь Епихин рассмотрел еще и полотнище лозунга, натянутого в отдалении над аллеей. Он всмотрелся – увеличение позволяло прочитать, к чему именно призывал лозунг: «С праздником, дорогие москвичи! Сегодня, в день...» Дальше шли слова неразборчивые, перекрытые ветвями деревьев, но окончание было вполне четким... Это была дата... «18 августа 2006 года».

Епихин поморгал глазами, как бы стирая с них наваждение, подержал их закрытыми, давая возможность отдохнуть перед тем, как увидеть важное. И все это недолгое время он явственно ощущал за спиной холод, вроде несильного сквознячка, причем холодного сквознячка, мерзлого.

И снова всмотрелся в плакат... «Дорогие москвичи! Сегодня в день... далее шло что-то неразборчивое и, наконец, дата... 18 августа 2006 года».

– Так, – вслух произнес Епихин и мертвым взглядом уставился в пространство, наполненное станками, заготовками, снующими рабочими. – Так, – повторил он, все сильнее ощущая холод, охвативший его. – Но ведь ты, Коля, убит еще в начале августа, разве не так? – Епихин хотел было отставить фотографию в сторону, но вдруг почувствовал, что руки его не слушаются. Он все понимал, ясно сознавал происходящее, но руки словно окаменели, он не мог даже шевельнуть пальцами. Наконец он кое-как раздвинул руки так, что фотография упала на стол.

А Катя сегодня была в черном свитерке, – подумал Епихин отрешенно. – Она сказала, что это обновка, что этот черный свитер ей просто пришлось купить после смерти мужа, Николая Долгова. – Вернее, не так, уже мысленно продолжал Епихин. – Это я спросил у нее – не обновка ли? И она подтвердила, что да, это обновка. Она молча кивнула и пояснила, что купить эту обновку ей пришлось... И на снимке она в этом черном свитере. Значит, снимок сделан недавно... Свитер пришлось ей купить после смерти мужа... Но муж, вот он, ухмыляется прямо в объектив... И еще...

Епихин почему-то оглянулся по сторонам, заглянул под столы, быстро подошел к двери и распахнул ее в ангар, словно пытаясь убедиться, что он существует, что там идет работа, там живые люди, он слышит их голоса...

– Костя! – крикнул он проходящему рабочему.

– А! Валентин Евгеньевич... С приездом! – Парень весело помахал рукой. – Я нужен?

– Ладно, потом, – Епихин закрыл дверь.

На этот раз он подошел к Катиному столу с опаской, маленькими осторожными шагами – хотел убедиться, что его открытие не исчезло, что оно существует. А открытие заключалось в незначительной подробности – на снимке Катя была в черном свитере и ее муж Николай Петрович Долгов тоже был в черном костюме. Епихин только сейчас понял, что настораживало его в этом снимке с самого начала – на фоне разноцветной толпы, одетой в платья, рубашки, майки всех цветов радуги, на фоне синего неба и разноцветных шариков эти двое в черных одеждах казались не просто чужими, они казались чуждыми, словно забрели сюда случайно из какого-то другого мира, из нечеловеческого мира. И теперь уже широкая улыбка Долгова и сосредоточенность Кати тоже казались Епихину нечеловеческими.

– Значит, так, значит, так, – во всем вдруг разверзшемся перед ним совершенно невероятном стечении обстоятельств Епихин пытался выбраться на твердую почву, как пытается тонущий в болоте человек ухватиться за самую малую кочку и выжить, выжить, выжить...

Сбросив с себя оцепенение, он вдруг кинулся к своему столу, на котором до сих пор лежал черный пакет с фотографиями. Епихин вытряхнул все снимки на стол и впился в них глазами. Он без конца перебирал их, всматривался, возвращался к уже просмотренным – это был подробный репортаж об убийстве Долгова, репортаж, сделанный через несколько минут после выстрелов.

Вот Долгов лежит, распластавшись поперек дорожки...

Вот крупно его лицо, залитое кровью – Епихин видел – это лицо Долгова – родинка на виске доказывала это со всей убедительностью.

– Это не просто чья-то подсунутая физиономия, похожая на Долгова, это Долгов, – без конца повторял Епихин.

Вот на снимке толпа народа, милиция, вдалеке на дороге видна машина «Скорой помощи» – Катя говорила о ней...

Вот в кадре человек с видеокамерой, видимо, снимал подвернувшийся оператор телевидения – они в таких случаях как из-под земли появляются. Видимо, хорошо у них налажена служба оповещения на случаи всевозможных происшествий...

Вот похороны Долгова, вот он в гробу, обложенный цветами, на заднем плане Катя, все в том же черном свитерке...

Вот деревенское кладбище с могильным холмиком и фотографией на кресте...

Сгребя в кучу все снимки и снова запихнув их в конверт, Епихин впился взглядом в снимок на Катином столе. Наведя на него свою лупу, он снова прочитал дату – конец августа... А убит Долгов в начале...

– Костя! – закричал Епихин каким-то некрасивым голосом, распахнув дверь в ангар. – Загляни ко мне!

Костя появился через минуту, закрыл за собой дверь, присел на стул у двери.

– Как похоронили Долгова? – спросил Епихин.

– Нормально похоронили... Получили тело в больнице, оформили как положено...

– Ты был при этом?

– Помогал Кате... А потом она увезла его в деревню. Где-то в Калужской области...

– Отметили как-то?

– Здесь и отметили, в ангаре... Накрыли стол, собрались все, слова всякие произнесли... Катя не пожлобилась. В тот день уже не работали.

– Ты видел его убитого?

– Я прибежал в тот просек через несколько минут... Даже у нас выстрелы были слышны.

– И что? – нетерпеливо спросил Епихин.

– Ну что... Там машина «Скорой» проезжала мимо... Он еще дышал... Мы его на носилки и в машину затолкали... Мне кажется, он в машине помер.

– Почему ты так решил?

– Так это... Как говорится... Контрольный выстрел в голову... Пиджак на спине весь в крови... Похоже, сначала в спину стреляли, а уже потом добили.

– А убийц кто-нибудь видел?

– Там парень один... Он в этом просеке живет, дом у него... Вот он видел. Его потом все в милицию таскали, заставляли что-то вспомнить... А он только и мог сказать, что в него тоже стреляли.

– А в него зачем?

– Так это... Когда выстрелы прозвучали, он выскочил из своей калитки... И увидел этих киллеров.

– Сколько их было?

– Говорит, что двое. Они в него бабахнули, но промахнулись... Повезло мужику. А на дороге их уже машина поджидала.

– А какая машина? Он запомнил?

– Вроде «жигуленок»... Он, бедолага, так перепугался, что мог и перепутать. Так и говорил всем – вроде «жигуленок».

– И куда они рванули? В сторону техцентра?

– Вот тут сомнение... Не видел никто этого «жигуленка» возле техцентра...

– Долгова забрали из морга в тот же день?

– Нет, на следующий. Катя не успевала все сделать... Там экспертизы всякие, рентген, милицейские дела...

– И как она?

– Держится, – Костя развел руками. – Как говорится, производство не остановилось. Заказчики приходили, оптовики, снабженцы... Соболезнование выражали... Мы тоже стараемся ее не огорчать.

– Это правильно, – одобрил Епихин и невольно обернулся в сторону Катиного стола – снимок в рамке смотрел прямо на него. – Это правильно, – повторил он. – Так и нужно... – Долгов на снимке улыбался, казалось, шире и радостнее, чем пять минут назад, да и Катя вроде чуть изменилась – стала мягче, отрешеннее. – А снимок давно здесь? – спросил Долгов, кивнув в сторону стола.

– Да он вроде всегда был.

– Именно этот?

– Я не присматривался, но, похоже, все тот же...

– Ну, ладно... Иди... Позже потолкуем подробнее.

Костя ушел, а Епихин остался со своими мьслями. Впрочем, назвать мыслями ту кашу, которая в эти минуты была в его голове, никак нельзя. Он просто ничего не понимал. Пытался связать в некую цепочку события, которых коснулся за последний час, но не мог, не мог ничего понять.

И в который раз проговаривал то, что ему было известно...

На столе снимок... На снимке Долгов и Катя. И дата съемки – конец августа.

А Долгов убит в начале августа. На следующий день его труп увезли в деревню и там похоронили...

Теперь этот свитерок... Допустим, с плакатом накладка – то ли раньше его повесили, то ли позже... Но свитерок! Катя купила его после смерти мужа, она сама сказала. Ей, видите ли, пришлось его купить, поскольку она в трауре.... И сегодня она была в этом свитерке... Никогда раньше она его не надевала, даже если он у нее и был... Не было у нее этого свитера, не было! Сама сказала, что купила его после убийства Долгова! И вдруг она на снимке в этом свитерке с веселым, живым и здоровым Долговым... И оба в черном среди разноцветной толпы...

Чтобы ухватиться за что-то понятное и объяснимое, Епихин вышел на улицу и от почты из автомата набрал номер Михася. Тот откликнулся сразу, но был хмур и немногословен.

– Ну? – это было первое, что произнес Михась.

– Жив? – спросил Епихин.

– И к тому же на свободе.

– Поздравляю.

– С чем?

– С успешным выполнением задания.

– Задание считается выполненным, когда зачищены все вопросы, недоделки, недоплаты, – занудливо тянул Михась, но Епихин нисколько не огорчался его тону – это было хотя бы объяснимо, иного он и не ожидал.

– Ты опять о деньгах?

– Так у нас же нет другой темы... О чем нам еще говорить? Я готов, начинай.

– Проблем не возникло?

– У кого? – Михась явно дерзил.

– Слушай, Михась, – Епихин неожиданно разозлился. – Не надо со мной так. Сам же говоришь, что проплаты не до конца выполнены... Вот и веди себя прилично.

– Еще приличнее? – удивился Михась. – Мужик... Я не знаю, спишь ли ты спокойно или ворочаешься во сне... Может, ты стонешь, вскрикиваешь, может, пот прошибает... У меня, например, все это в наличии каждую ночь. Каждую, понял?

– Вот так тебя проняло это маленькое происшествие? – улыбнулся Епихин, услышав, что не только он колотится по ночам, не только ему паршиво.

– Отвечаю... Подобные маленькие происшествия не закрываются годами, если точнее, то они не закрываются никогда. Прости меня за красивые слова, но это незаживающая рана. И она нуждается в том, чтобы ее постоянно смазывали хоть каким-нибудь эликсиром... Болеутоляющим. Это одно... И потом... Разве я требую чего-то нового, невыполнимого, разве я проявляю ненасытность? Я просто напоминаю о твоих же ранее сделанных обещаниях... Разве нет?

– Я от них не отказываюсь. Я только приехал. И мчаться с вокзала за деньгами... Это, кроме всего прочего, еще и неграмотно. И тебе, как опытному специалисту в своем деле, тоже не мешало бы об этом знать и помнить! – Епихин злился и не хотел себя сдерживать.

– Я похудел на семь килограмм, – неожиданно сказал Михась.

– А Алик? – усмехнулся Епихин.

– Поменьше, но тоже... Понимаешь, мужик... Да, нам удалось слинять из Немчиновки, но все продолжается... И они продолжают копать.

– Кто они?

– Они. Которым положено копать. Нет, на меня не вышли... Но водитель, который нам помог в тот день... Он колотится.

– Он был со своими номерами?

– Нет, но колотится.

– Что же его беспокоит?

– Деньги.

– Разбирайтесь с ним сами. Вы умеете, я уже в этом убедился, – и Епихин отключил связь.

Можно было, конечно, еще поговорить, было о чем, но он сделал главное – убедился, что мир не поплыл, что умом он не тронулся, а что касается снимков, свитерков и прочего, с этим нужно просто разобраться. Михась жив, он на месте, канючит, и это тоже хорошо, потому что привычно и ожидаемо.

И он, успокоенный, вернулся в ангар.

Но когда в дверь кабинетика раздался негромкий стук, Епихин вздрогнул.

Обернувшись, увидел входящего Костю.

– Я, конечно, извиняюсь, – сказал он, – но дело в том, что... В общем, я забыл сказать одну вещь...

– Ну?

– В милиции спрашивали...

– Что спрашивали?!

– Про вас, Валентин Евгеньевич... Интересовались.

– Чем интересовались?!

– Когда вернетесь из отпуска, – глядя Епихину в глаза и удивляясь его нервозности, проговорил Костя.

– А им какое дело до того, когда вернусь, вообще вернусь ли... Какое им дело?

– Так ведь это... Уголовное дело.

– Что уголовное дело?!

– Возбуждено. По факту.

– Какому факту?! Костя! Говори внятно! С чувством, с толком, с расстановкой, в конце концов!

– По факту убийства. Долгова.

– А я тут при чем?

– Так ведь уголовное дело, Валентин Евгеньевич... Все должны дать показания. Только вы остались... Поскольку были в отъезде.

– А что я им могу сказать, если был в отъезде?

– Ну как же... Тут и я сообразить могу... Вместе работали, решали всякие проблемы... Налаживали производство... Может, кто угрожал, может, кто чего требовал, крышу, например, предлагали, а вы отказались... Вот крышеватые ребята, к примеру, и обиделись... Решили доказать, что зря вы от них отказались... Может, какие у кого личные мотивы... Или, как сейчас говорят, человеческий фактор. Это, между прочим, не хухры-мухры, – Костя назидательно поднял указательный палец и со значением посмотрел на Епихина.

– И в чем же заключается этот человеческий фактор? – уже с облегчением проговорил Епихин, осознав, наконец, что в словах Кости о милиции для него нет ничего опасного.

– По-разному бывает, – Костя задумчиво посмотрел на Епихина. – Ну вот, к примеру, вы приударили за секретаршей, а она оказалась женой охранника. А охранник, он того... Бывший чемпион по боксу. Возьми да и обидься на вас... И вы два месяца не можете исполнять служебные обязанности. И шеф вынужден взять на это время другого заместителя. А тот оказался настолько шустрым, что директор заменить его никем не пожелал... Представляете?

– В общих чертах, – неохотно откликнулся Епихин.

– Или другой вариант... Вы, к примеру, заместитель, а захотели стать директором. И накатали на действующего директора бумагу в налоговое управление... Не зная, что начальник налогового управления – лучший друг директора... И вот этот самый директор вызывает вас к себе и смотрит улыбчиво так, ласково и ничего, кроме заботливости, о вас у него во взоре нет... Представляете?

– Ласковый взгляд директора? С трудом.

– Это уже ваши проблемы... Вас, естественно, он гонит в три шеи. И правильно делает. Но, уходя, вы забираете с собой списки поставщиков, оптовиков и прочей шелупони... Что происходит дальше? Производство лихорадит, сырье закончилось, зарплату не платят... новых заказов не поступает... О чем это говорит? Вступил в действие человеческий фактор. И уже не имеет значения качество продукции, совершенство станков, стоимость электроэнергии и так далее. Человеческий фактор, – Костя развел руки в стороны, как бы говоря, что тут уж никакая сила не совладает. – Против лома нет приема, – добавил он, чтобы завершить тему.

– Вариантов, как я понимаю, может быть бесконечное множество, – задумчиво проговорил Епихин.

– Конечно, Валентин Евгеньевич, конечно! Заметьте, в своем выступлении я охватил только самые невинные случаи... А передел имущества с помощью наемных убийц! Это же на каждом шагу! Да возьмите того же Долгова Николая Петровича! За что хлопнули мужика? За то, что директор. А это, как я догадываюсь, не всем нравилось. Тут человеческий фактор проявил себя во всей своей сокрушительной мощи. Возникает вопрос, – Костя опять поднял вверх свой указательный палец, устремив его в покатую крышу ангара.

– Говори уже – какой вопрос возникает в твоей умной голове! – не выдержал паузы Епихин.

– Вопрос старый, традиционный, но неглупый... кому выгодно?

– И кому же выгодно?

– Это станет ясно чуть попозже. Думаю, долго ждать не придется. Мы все очень скоро узнаем ответ.

– И как же мы узнаем? – Епихин не мог остановиться, хотя каждое слово давалось ему с трудом.

– Очень просто! – воскликнул Костя, на этот раз воздев обе руки кверху. – Мы все увидим, кто же получит эту выгоду, из-за которой сложил голову доблестный создатель нашего предприятия.

– Его обязанности исполняет Катя, – попытался Епихин направить мысль Кости в ложном направлении.

– Не-е-ет! – Костя поводил указательным пальцем из стороны в сторону. – Катя – пострадавшая сторона. Не нужна ей роль директорши. Эта фабрика и без того была у нее в кармане. Семейное предприятие.

– Может быть, у нее есть претендент на роль директора? – не унимался Епихин.

На этот раз Костя не стал торопиться с ответом. Он склонил голову к плечу и задумался. И, видимо, мысли, которые на этот раз пришли ему в голову, не подлежали оглашению. Он с бесконечным удивлением посмотрел на Епихина и стыдливо опустил глаза, как это бывает с людьми, у которых в эту самую секунду мелькнула мысль совершенно безнравственная. Епихин понял его молчание и вопрос свой повторять не стал.

Побоялся.

Вдруг Костя скажет нечто такое, после чего пути назад уже не будет. Пусть уж лучше повиснет в воздухе нечто недосказанное, непроговоренное, невнятное.

Дорога на Калугу оказалась неожиданно легкой. Ни у Кати, ни у Епихина не было на душе тягостности, которая могла возникнуть, учитывая цель их поездки. На могилу, в конце концов, ехали близкого человека помянуть, поклониться в последний раз.

Катя была в черном свитере, к которому Епихин уже начал привыкать. Сам он тоже оделся поскромнее, в шкафу у Жанны нашел черную рубашку, которую не надевал, наверно, уже больше года. Вот и сгодилась рубашка, вот и дождалась своего часа.

Искоса поглядывая на Катю, Епихин не мог не отметить и ее профиль, и короткие каштановые волосы, посверкивающие на солнце, видел молодой подбородок и высокую шею, которую не мог скрыть воротник свитера, но понимал – это не тема для сегодняшнего разговора.

А вот о свитере он не прочь был поговорить, и медленно, но неуклонно подбирался, приноравливался, с какой бы стороны зайти, чтобы невзначай спросить хоть что-нибудь о нем, о фотографии на Катином столе в ангаре. Для себя решил, что лучше о вчерашнем своем потрясении не думать. Глупость все это и недоразумение – так решил. Впрочем, не он, это природа решает, природа избавляет нас от непосильных впечатлений, непереносимых потрясений, от вещей, которые мы не можем понять и объяснить. Природа попросту стирает их в нашей памяти, как ненужные, вредные, убийственные.

Именно это и произошло с Епихиным. Он почти не помнил своего вчерашнего потрясения, когда на фотографии увидел живого, веселого Долгова, а в верхнем уголке снимка прочитал дату...

И вот сейчас он ехал на кладбище к Долгову. И не видел в этом ничего столь уж безнравственного – с молодой вдовой Катей решил навестить могилу любимого начальника.

И все.

И все, ребята.

И отвалите со всеми вашими рассуждениями о совести, порядочности... Отвалите! Когда-нибудь в будущем, на каких– нибудь теплых островах, если мы с вами там случайно встретимся – молодые, загорелые, состоятельные и состоявшиеся... Мы обо всем этом поговорим между пятым и седьмым бокалом мартини.

Вот так, ребята, вот так!

И отвалите!

Когда придумают компьютер, который будет на экране словами передавать состояние души человека, сидящего перед ним... То он, этот компьютер, ждать которого осталось не так уж долго, примерно вот эти слова епихинской души и выдаст вам, стоящим у него за спиной невидимо и неслышимо.

А пока – отвалите.

Погода была солнечная, немного ветреная, в воздухе уже носились желтые березовые листья, какие-то изысканно маленькие, дорога была свободная, машин оказалось совсем немного, впрочем, на калужской трассе никогда не бывает слишком много машин, не столь велик город, да и промышленность в Калуге осталась почти деревенской. Ни металлургических гигантов, ни горно-обогатительных комбинатов, ни машиностроительных монстров...

– Вам идет этот свитер, Катя, – наконец произнес Епихин.

– Мы уже на вы?

– Извини, – смутился Епихин. – Не решился после печальных событий...

– Решайся.

– А знаешь, Катя, тебе идет этот свитер, – повторил Епихин с учетом критических замечаний.

– Я знаю... Траур молодит. Люди выглядят строже и даже как-то... Значительность появляется в их печальном облике. Веселых икон не бывает.

– Извини, я не это хотел сказать...

– Да ладно тебе дурака валять... А что касается свитера... При жизни Николая я никогда не надевала черное... Теперь вижу, что напрасно.

– Да, раньше я не видел на тебе этого свитера, – вел свою линию Епихин. Будь он в более спокойном состоянии, мог бы обратить внимание на то, как охотно Катя подхватывает все темы, которые он подбрасывает.

– А у меня его и не было, – Катя неотрывно смотрела на дорогу, и ветерок в приоткрытое окно машины перебирал ее волосы. Невольно, может быть, сама того не замечая, она поднимала голову, подставляя лицо под прохладный поток воздуха. В другое время Епихин залюбовался бы ею, как это с ним случалось не один раз, но не сегодня.

– Видишь, и обновки бывают печальными, – обронил он, стараясь удержать Катю на теме свитера. Не все еще он выяснил, не до конца, не с полной достоверностью.

– Я вначале подумала, что он будет маловат, но оказалось, что за несколько дней из меня испарилось не меньше пяти килограммов... И, как видишь, впору пришелся.

Некоторое время ехали молча, Катя, откинув голову, закрыла глаза и, казалось, даже задремала, но по вздрагивающим векам Епихин видел, что он не спит, просто прикрыла глаза, чтобы не слепило встречное солнце.

– Опустить козырек? – спросил Епихин.

– Не надо... Пусть будет солнце... Знаешь, после всех этих событий я стала ценить солнце. Пока оно еще доступно, его надо видеть... Как можно чаще.

– Скажи, когда Николая привезли в больницу, он был жив? В сознании?

– Без сознания – это точно... А был ли жив... Я не знаю. Ты видел снимки?

– Видел.

– Он был жив?

– Трудно сказать...

– Вот и я о том же... Когда Сергей Степанович осмотрел его, то сказал только одно слово... Поздно.

– Сергей Степанович? Это кто?

– Главный врач одинцовской больницы.

– Главврач принимает больных в таком состоянии?

– Он травматолог по специальности... И потом... Не каждый день в Немчиновке заказные убийства.

Епихин промолчал.

Что-то подсказывало ему, что пора остановиться с вопросами, он чувствовал – все, что он произносит, имеет какой-то проверочно-недоверчивый характер, видел, что и Катя это поняла, она отвечала так, словно хотела развеять его непроизнесенные сомнения.

Деревенька в глубинах Калужской губернии выглядела точно такой, какой Епихин ее и представлял. Черные покосившиеся избы, небольшая речушка, на лугу белые гуси, привязанные коровы, три старика в тени у забора неторопливо курят. Такое ощущение, что они этим занимаются уже лет пятьдесят – курят и судачат. Проводили машину взглядами, снова вернулись к бесконечной своей беседе.

Кладбище действительно оказалось совсем рядом, между деревней и лесом. Выйдя из машины и бросив за собой дверцу, Катя какой-то уже привычной, скорбно-торопливой походкой зашагала к свежему могильному холмику, накрытому со всех сторон венками с проволочной основой. Епихин пошел следом и остановился чуть позади, соблюдая какой-то незнакомый ему ритуал. Не решился он подойти ближе и стать рядом с Катей.

На небольшом деревянном кресте в рамке, под стеклом была прикреплена фотография Долгова. Он, как всегда, улыбался и смотрел на подошедших вроде поощрительно, молодцы, дескать, правильно себя ведете. Катя положила на холмик привезенный с собой букетик гвоздик и шагнула в сторону, уступая место Епихину. Тот положил и свои цветы.

Постояли молча. Катя не плакала и не делала вид, что слезы набегают на глаза. Была строга и сосредоточенна.

– Надо бы что-то посерьезнее поставить, – сказал Епихин, кивнув на простоватенький крест.

– Рано, – ответила Катя.

– В каком смысле? – не понял Епихин.

– Земля должна осесть.

– И сколько же ей оседать?

– Год... Два... Зима должна пройти, весна... После весны еще досыпать придется...

– Надо же... А я и не знал, – смешался Епихин.

– Теперь будешь знать, – суховато сказала Катя и, не произнеся больше ни слова, вернулась к машине. Епихин замешкался у других могил, тоже помеченных неказистыми крестами, а усевшись на место водителя и захлопнув дверцу, некоторое время молчал. – Поехали, – сказала Катя. – Посмотришь нашу избу. Она получше, поновее деревенских, но скоро станет такой же... И уже ничем не будет выделяться. Время все уравнивает, сглаживает, приводит в первоначальное состояние. И снова будет степь, ковыль, небо. И ветер. Хорошо будет, – закончила Катя. – Но нас не будет, и это тоже хорошо.

Дом Долговых действительно был новым, видимо, построили его на месте прежней избы, когда мебельные дела пошли на лад. И снаружи он светился солнечным сосновым светом, и внутри пахло свежим деревом, и окна были гораздо больше, чем это принято делать в деревнях. Епихин прошелся по комнатам, поднялся на чердачный этаж – там тоже все было обшито новой вагонкой, свежей, может быть, сделанной в тех же немчиновских ангарах.

Но и здесь, в деревне, в новом деревянном доме, ожидало Епихина оцепенение.

Когда он вошел на кухню, хорошую, ухоженную, почти городскую по удобствам, он увидел на столе початую бутылку «Гжелки», два стакана, две тарелки, невымытые еще тарелки, две вилки, две граненые стопки. Епихин знал: «Гжелка» – единственная водка, которую пил Долгов, а граненые стопки – единственная посуда, из которой Долгов пил «Гжелку»...

Епихин постоял в дверях, но все-таки нашел в себе силы шагнуть в кухню, присел на деревянную лавку. Сердце колотилось, руки взмокли, и он опять впал в состояние полного непонимания...

Катя ходила по дому, изредка до него доносились какие-то звуки, видимо, она собиралась в обратную дорогу. Наконец, Катя вошла на кухню и как ни в чем не бывало собрала на столе грязную посуду и отнесла все это в раковину.

Обернулась на Епихина.

– Валя... Ты какой-то не такой... Все в порядке?

– Прости, Катя... С кем ты здесь выпивала? Я смотрю – любимая водка Николая...

– С Николаем и выпивала. Он приходил недавно...

– Кто?

– Николай.

– Какой Николай? – спросил Епихин мертвым голосом.

– Как какой... Мой муж... Николай Петрович.

– И часто он сюда заглядывает?

– Не всегда, конечно... Но когда я задерживаюсь на несколько дней... Ему же тут недалеко.

– О чем разговариваете?

– Знаешь, Валя, разговоров-то особенно и не получается, – Катя присела к столу. – У него свое, у меня свое...

– А что у него?

– Жалуется, плохо ему там... Не нравится.

– Где? – Епихин и сам не заметил, как втянулся в разговор запредельный, ненормальный, сумасшедший разговор. Но спокойный голос Кати, ее рассудительность сбили его с толку.

– Ну как где, Валя... В могиле. Я надеялась, что он уже здесь поджидает, вы бы тоже словечком перебросились... Но что-то ему помешало... У них там свои хлопоты.

– Где? – повторил Епихин, чувствуя, что теряет рассудок.

– Я же сказала – в могиле... Там, оказывается, столько всего... Как-нибудь я расскажу.

– Послушай... – Епихин помолчал, пытаясь найти в доме, на улице, в самом себе хоть что-нибудь, на что можно опереться и выбраться на твердую почву здравости. – А вот снимок на твоем столе... Я его раньше не видел...

– Это на празднике города... Какие-то торжества были в парке Горького, и мы решили сходить.

– Когда это было?

– Может быть, неделю или две назад... А что?

– Уже после того, как его убили?

– Да, недели через две после смерти... Он же на снимке в черном костюме... Ну, в чем похоронили, в том и пришел. У них там с гардеробом не слишком... Выбора, можно сказать, никакого.

– Так, – словно преодолевая сопротивление сросшихся суставов, Епихин поднялся, подошел к шкафчику, куда Катя поставила недопитую бутылку «Гжелки», налил себе в чайную чашку, щедро налил, почти доверху, и медленно выпил.

– Зачем? – удивилась Катя. – Тебе же вести машину?

Епихин промолчал.

– И Коле ничего не оставил... Он придет, а выпить нечего...

– Он и там выпивает?

– Выпивает он здесь, а туда возвращается уже под хмельком. Не любит из новой бутылки, открыть не может... Он там ослаб немного... Поэтому я всегда оставляю ему початую бутылку и пробку не завинчиваю. Сверху кладу на горлышко, но без поворота...

– И часто он сюда наведывается?

– Он без меня здесь частенько бывает и всегда оставляет какой-нибудь знак... Вот! Смотри! – Катя радостно вскочила со скамьи и, подбежав к подоконнику, взяла в руки маленький бумажный цветок. – На его могиле от дождя все расплылись, это он, наверно, со свежей могилки... Надо же... Какой молодец! Спасибо, Коля!

– Обо мне он говорил что-нибудь? – спросил Епихин.

– Нет... Никогда ни слова... У него там другие знакомства. Я попыталась что-то сказать о нашей фабрике... Нет, ему это неинтересно.

В этот момент произошло что-то странное... За кухонной дверью возникло какое-то движение. Верхняя часть двери была сделана из мелких застекленных ячеек, и за ними не то тень прошла, не то какое-то затемнение.

Это заметила и Катя, и Епихин.

– Тихо, – прошептала она. – Пришел все-таки... Какой молодец, – она крепко держала Епихина за рукав, не позволяя ему рвануться следом за тенью. Но в конце концов ему удалось вырваться, он бросился к двери, распахнул ее, выскочил в коридор...

Там никого не было.

Но за поворотом опять что-то промелькнуло, солнечный квадрат на полу пересекла уже знакомая тень. Епихин рванулся вперед, добежал до конца коридора...

Там было пусто.

Ему показалось, что тень все-таки была и скрылась за дверью. Однако, когда он подбежал к двери, оказалось, что ее попросту нет. Перед ним была стена, обшитая вагонкой. Он принялся стучать в стену, попытался отковырнуть доску, но не получилось.

– Что ты делаешь, Валя? – раздался сзади голос Кати. – Там стена. Ой, смотри! – Катя наклонилась и подняла с пола еще один цветочек, такой же, какой взяла с подоконника – маленький, бумажный, голубой...

– Думаешь, Николай принес? – спросил Епихин.

– Валя, ты извини его... Он такой пугливый стал... Наверное, хотел войти, но увидел постороннего и ушел. И ты, Коля, прости нас, пожалуйста, – сказала Катя, глядя в слепящий солнечный квадрат, в распахнутую на улицу дверь.

Епихин вышел на крыльцо, осмотрел улицу, обошел вокруг дома, но, не увидев ничего примечательного, вернулся, вылил в чашу остатки водки и выпил всю до дна.

Обратную дорогу машину вела Катя, а Епихин, разметавшись на заднем сиденье, просто спал. Видимо, его нервная система не выдержала впечатлений, которые свалились на него в этот день. И опять же «Гжелка» сделала свое дело. Иногда во сне Епихин вскрикивал, постанывал, взмахивал руками, отбиваясь от кого-то, но тут же опять затихал, обессилев, словно слова, взмахи требовали от него непосильного напряжения. Иногда он невнятно бормотал, но Катя смогла разобрать только одно слово с каким-то незнакомым и, как ей показалось, мистическим звучанием – «Алтагир»...

Что оно означало, Катя не знала, да особенно и не задумывалась. На ее губах блуждала легкая неопределенная улыбка.

Наутро Епихин пришел с бумагами, которые обещал показать Кате. Был деловит, легок в движениях, но все это было как бы в дурном исполнении. Вот он изображает порывистость, вот он демонстрирует легкость, впадает в деловитость... Все эти, вроде бы хорошие качества сливались в мелковатую суетливость.

Ему предстояло дело не просто рисковое, а попросту говоря, некрасивое.

Ему предстояло предъявить Кате свои права на фабрику.

Не больше и не меньше.

Не зря же он выкрал из стола Долгова чистые листы бумаги, но с печатями и подписями – такие заготовки можно найти, наверное, на каждом небольшом предприятии. Бестолковые руководители, доверяя друг другу гораздо больше, чем требуют разум и здравомыслие, заранее их готовят, чтобы в минуту крайней необходимости вписать нужный текст и сразу получить полноценный документ. Вот и запасся Епихин подобными заготовками. Юридически они были безукоризненны – штамп предприятия в верхнем левом углу, круглая печать внизу, подписи руководителя предприятия, главного бухгалтера...

Нашелся и грамотный, не отягощенный нравственностью юрист, специалист именно в области передела имущества. Вот он и подготовил для Епихина потрясающе неуязвимые тексты. Едва Катя взглянула на документы, которые заботливо положил перед ней Епихин, она сразу все поняла. Подробно говорить о содержании бумаг не стоит, чтобы не раскрывать преступную технологию подобных деяний, но вкратце...

Пожалуйста.

Учитывая разные обстоятельства, активную деятельность, вклад личных средств в организацию и становление предприятия, передать в полное владение ангар номер один и ангар номер два...

Кому, вы думаете?

Правильно.

Епихину Валентину Евгеньевичу или как там его...

С условием, что он будет ежемесячно выплачивать определенную сумму в порядке погашения, или, лучше сказать, в порядке вспомоществования Долгову Николаю Петровичу и законной жене его Долговой Екатерине Степановне. Но! Но только в случае успешной деятельности предприятия и финансовой возможности для выплаты вышеназванной суммы.

А кто знает, насколько успешной была деятельность предприятия за отчетный период? Правильно – Епихин, директор предприятия и распорядитель средств.

Катя внимательно прочитала все документы, а их было не так уж и много – пять-шесть, некоторые были даже заверены нотариусом. Этого было вполне достаточно. Любой юрист подтвердит, что часто хватает и одного приказа, подписанного директором и главным бухгалтером. Естественно, при условии соблюдения всех формальностей.

– Это все? – спросила Катя.

– Есть еще два-три документа, но я впопыхах их не нашел, принесу позже. Если какие-то вопросы...

– Сколько же ты определил мне в месяц?

– Катя, – укоризненно протянул Епихин. – Ну зачем же так... Мы можем поговорить нормально...

Катя сидела, низко опустив голову, не решаясь посмотреть Епихину в глаза. Документы, которые лежали перед ней, были настолько подлыми, что она не представляла, как Епихин может произносить слова, как вообще может находиться здесь, в кабинетике, с ней рядом.

– Валя, ты хоть представляешь себе, что это за бумаги? – Она наконец подняла голову и посмотрела на него в упор.

– Обычная деловая документация. А что?

– Но я не подписывала этих документов... А тем не менее здесь стоит моя подпись... Как понимать?

– Просто забыла, наверно... Тебе столько всевозможной документации приходилось подписывать... Тебя даже упрекнуть в этой забывчивости нельзя, – Епихин смотрел на нее, не отводя глаз. Взгляд его был тверд и спокоен.

– Да, Валя... А как же дальше жить?

– Все, что я тебе говорил раньше... Все остается в силе.

– Ты хочешь сказать, что готов Жанну прогнать?

– Почему прогнать... Нет надобности ее прогонять. Нас с ней ничто не связывает.

– Ты имеешь в виду, что вас не связывает штамп в паспорте?

– Не только... Мы с ней никогда друг другу ничего не обещали.

– Значит, так... Открыл дверь, под зад коленом и вернулся к накрытому столу, за которым мы с тобой продолжаем веселиться. Так?

– Ты все обостряешь, Катя. В жизни так не бывает...

– А как бывает?

– В жизни все проще.

– Ты спрашивал, нет ли у меня вопросов...

– Внимательно тебя слушаю...

– Валя... А совесть?

– Что совесть? – уточнил Епихин.

– Молчит?

– Мы с ней в ладу.

После вчерашних потрясений Жанна поднесла ему полстакана водки, он заснул и спал крепким, целебным сном до самого утра. А проснувшись, почувствовал себя гораздо лучше. Переживания отдалились и померкли, они казались даже смешными, и он отнесся к ним, как к очередному недоразумению, которые случались с ним последнее время. Он нашел им объяснение простое и будничное – переживания, связанные с его затеей, которая, между прочим, удалась блестяще, так вот эти переживания и вызвали легкие напряжения психики. Это объяснимо, это бывает со всеми в разных жизненных обстоятельствах, случилось это и с ним. Видимо, ненадолго, видимо, скоро все пройдет и забудется, выветрится, как выветрится дух прежнего директора из этого вот кабинетика...

Поэтому разговор с Катей только поначалу потребовал от него каких-то волевых усилий, он просто обязан был произнести некие слова, которых было не слишком много, и завтра повторять их уже не придется. Он намекнул Кате на давние их смутные разговоры, полные недомолвок и вполне простительных двусмысленностей... Но и это было продумано – через неделю-вторую он о них забудет, вынуждена будет забыть и Катя. Вряд ли стоит держать ее здесь постоянным укором, да она и сама это понимает.

Прощаемся, Катя, прощаемся.

Епихин был почти уверен, что следующий их разговор с Катей вряд ли состоится, да и не будет в нем никакой надобности.

Катя тем временем аккуратно сложила все бумаги, которые ей дал Епихин, и положила в свою сумочку. Это ему не понравилось, он надеялся, что она просто, может быть, даже брезгливо все их от себя отодвинет, и он тут же уберет их в портфель. Не хотелось ему, чтобы эти бумаги где-то мелькали, чтобы кто-то изучал их достоверность. Епихин прекрасно понимал, что документы, несмотря на всю их юридическую неуязвимость, все-таки поддельные... Да, подписи настоящие и ни одна экспертиза в этом не усомнится, да, печати тоже истинные...

И все же, и все же, и все же...

В этот момент раздался телефонный звонок.

Катя не пошевелилась.

– Бери, – сказала она, сделав легкий небрежный взмах ладошкой. – Это уже, наверное, тебя... Теперь ты тут главный.

– Слушаю, – сказал Епихин сдержанно.

– Это Епихин? – радостно заорал в трубку чей-то возбужденный голос.

– Ну... Епихин...

– Привет, Епихин! Рад тебя слышать! Как поживаешь?

Епихин был почти уверен, что голос этот ему знаком, однако кто это, догадаться не мог, но почувствовал скрытую подлянку в радостных воплях, несущихся из трубки.

– Да вроде нормально поживаю... А кто говорит?

– Михась говорит! Ты что, уже Михася забыл? Рано, мужик, рано забываешь лучших людей! Мы с тобой прошли через такие испытания, через такие лишения! Честно говоря, я и сейчас весь в лишениях! Тебе от Алика привет! Алик тебя любит!

Епихин стоял с трубкой совершенно белый. Это заметила даже Катя.

– Что-нибудь случилось? – спросила Катя.

– Да нет, ничего... Все в порядке.

– Кто звонил?

– Ошиблись номером.

– Но ведь ты сказал, что да, Епихин слушает... Значит, спрашивали тебя?

– Катя... Я сказал все, что мог.

– Все, что мог, ты уже совершил... Создал песню, подобную стону, и духовно навеки почил! – произнесла она нараспев знаменитые строки. – Хорошие слова, да?

– В школе нас учили, что Некрасов в конце поставил вопросительный знак.

– Это вас так учили... В оригинале вопросительного знака нет. В оригинале утвердительный знак.

– Что-то я о таком не слышал...

– Назови его восклицательным, чтобы уж у тебя в жизни одним недоумением было меньше.

– У меня нет недоумений.

– Ошибаешься, они только начинаются. У тебя на лице... Хотя нет, извини, у тебя сейчас нет лица. Одно сплошное белое пятно. Похоже, ты услышал что-то не очень приятное.

До сих пор Епихин разговаривал как бы на автопилоте, не задумываясь, не пытаясь ничего доказать или оспорить, просто произносил первые попадавшиеся слова. Он не мог выйти из оцепенения после телефонного звонка. Если ему действительно звонил Михась, а сомневаться в этом не было оснований, тот даже от Алика передал привет, так вот, если звонил Михась, то вся система защиты, которую он сооружал последние полгода, рухнула... И он оказался не в крепости, не в латах и кольчуге, не на коне и с копьем в руке, оказался голым и беззащитным, а вокруг люди, весело смеются и показывают на него пальцами.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Епихин.

И это были самые искренние его слова за последние полгода.

Епихин не помнил, как он вышел из ангара, как шел по улице Советской, свернул к почте. Только оказавшись перед телефоном-автоматом, понял, почему он здесь и что надо делать. Набирая номер Михася, вдруг заметил, что его рука дрожит. Он повесил трубку, отошел от автомата, сел на кирпичный бордюр у крыльца и замер, обхватив лицо руками. Все, что происходило с ним в последние дни, вся эта чертовщина в калужской деревне, дурацкий снимок, где Катя сфотографирована с покойником на празднике в Парке культуры, могилка с крестом, на котором укреплена фотография ухмыляющегося Долгова... Теперь этот невозможный, ведь невозможный же звонок Михася... Не знал Михась, кто заказывает убийство, кто пересылает деньги и оружие!

Не знал, не мог знать, не должен знать...

Оказывается, знал?

И если он вляпается в лапы милиции, то наверняка не будет долго молчать, скажет, кто ему заказал несчастного Долгова...

А звонил ли Михась? – вдруг пришла спасительная мысль. Может, он придумал этот разговор, может, его на самом деле и не было, а он его только вообразил?

Не колеблясь больше, Епихин подошел к автомату и набрал номер Михася.

– Ну? – услышал он знакомый, занудливый голос. – Чего тебе?

– Ты мне звонил? – спросил Епихин.

– А ты свой номер давал? – грубовато ответил Михась. – Это был совсем не тот голос – веселый, азартный общительный, который Епихин слышал всего полчаса назад. Но тот тоже принадлежал Михасю, во всяком случае, был очень на него похож.

– У вас все в порядке? – спросил Епихин, чтобы хоть как-то оправдать свой звонок.

– Кроме денег.

– Будут деньги.

– Это как в анекдоте, – усмехнулся Михась. – Жора, жарь рыбу! Так нету рыбы! Жора, жарь, рыба будет... Слышал такую побасенку?

– Рыба будет, – ответил Епихин и повесил трубку.

Он уже подходил к платформе Немчиновка, когда услышал, как во внутреннем кармане пиджака затрепыхался мобильник.

– Да, слушаю, – сказал Епихин, всматриваясь в цифры на табло – он не знал этого номера.

– Ну ты даешь, муж-ж-жик! – раздался глумливый голос и связь оборвалась.

Епихин был совершенно уверен, что слышал голос Михася. Но прошло несколько минут, он уже ехал в электричке, смотрел сквозь грязные стекла на Кольцевую дорогу и не был уверен в том, что действительно слышал Михася. Не мог, никак не мог это быть Михась, не знал он этого номера, не знал, кто с ним говорит по телефону! – убеждал себя Епихин и все больше впадал в неуверенность. В голове все смешалось – хохочущий на собственной могиле Долгов, тень в деревенском доме, промелькнувшая мимо застекленной двери кухни, он же видел эту тень, видел! Но когда рванулся следом, она исчезла, а Катя спокойно рассказывала о том, что Долгов наведывается к ней. И фотография! На ее рабочем столе фотография, где она снята вместе со своим убитым мужем...

Монтаж?

А зачем?

Ради чего?

И этот придурок Михась... Как понимать его звонки?

В этот момент опять забился в истерике мобильник. Епихин вынул его из кармана с опаской, номер на табло был ему незнаком, но, поколебавшись, он включил связь.

– Слушаю, – Епихин почувствовал, как взмокла его ладонь, сжимавшая телефонную трубку.

Но позвонивший не сразу включился в разговор, похоже было, что он еще разговаривал с кем-то, прощался. «Ладно, Николай Петрович, – услышал Епихин слова, обращенные не к нему. – Не скучаете там в одиночестве?» И тут раздался хорошо знакомый ему голос, он был нечетким, смазанным, но интонацию он узнал, узнал сразу – это был Долгов. «Да уж привык, Иван Иванович», – голос был бесконечно печален, так может говорить человек только из могилы, если он, конечно, может говорить из могилы. «До скорой встречи!» – это прозвучало молодо, напористо, даже весело. Потом из трубки послышался хлопок закрываемой двери, и наконец внятное четкое приветствие «Здравствуйте!»

– Здравствуйте, – ответил Епихин.

– Вас беспокоит следователь Анпилогов Иван Иванович – так меня зовут.

– Очень приятно. Валентин Евгеньевич Епихин, если угодно.

– Угодно, как раз вы-то мне и нужны!

– И зачем же я вам понадобился?

– Повидаться надо, Валентин Евгеньевич. Интересы расследования уголовного дела требуют от нас с вами встречи.

– Как-то уж больно вы заковыристо...

– Что делать – служба! Невольно начинаешь разговаривать языком протоколов, очных ставок, опознаний, приговоров.

– А о каком уголовном деле вы говорите?

– Заказное убийство Николая Петровича Долгова.

– Не он ли был сейчас у вас в кабинете?

– Конечно, он! Вы узнали по голосу, да? – радостно спросил Анпилогов.

– Так вроде как убит Долгов?

– Совершенно верно. Месяц назад.

– Как же понимать?

– А его отпускают время от времени... Он предъявляет мою повестку, и его отпускают. Ненадолго. Когда мы с вами увидимся?

– Когда угодно, – ответил Епихин безразличным голосом. Он отказался понимать что-либо. Ученые люди подобное состояние называют прострацией. А если говорить проще, люди впадают в угнетенную беспомощность.

– Давайте завтра! – воскликнул следователь Анпилогов Иван Иванович с таким радостным подъемом, будто приглашал Епихина на свой юбилей, который должен состояться в дубовом зале Центрального Дома литераторов на Большой Никитской.

– Давайте, – слабо выдохнул Епихин. – Только это... Не представляю, чем я могу быть полезен... Меня не было в городе в это время. Я, можно сказать, отсутствовал. Не было в городе моего присутствия, – добавил он дурацкое уточнение.

– Не было вашего присутствия? – весело спросил Анпилогов.

– Не было.

– Ну и не надо! Мы с вами будем говорить о другом.

– О чем же?

– О цирке Никулина.

– Что? – Голос Епихина чуть ожил.

– Ха! Шутка! Правда, удачная?

– Да... Очень...

– Дело в том, что я участвовал в похоронах Николая Петровича... Вы были на его могиле и знаете, где это...

– Был... Знаю...

– Вот-вот! – продолжал веселиться следователь. – Я подумал – вдруг убийцы придут на похороны.

– Пришли?

– Не сочли. Но наутро позвонил сам Николай Петрович и сказал, что они и не могли прийти.

– Кто позвонил? – Епихин нашел в себе силы задать вопрос.

– Да ладно, – смутился Анпилогов. – Не придирайтесь к словам. – Жду вас завтра. Найдете?

– Постараюсь...

– Запомните – меня зовут Иван Иванович Анпилогов. Не забудете?

– Не забуду...

– Правильно! Я – незабываемый!

– Да уж догадался, – проворчал Епихин, отключил связь и прошел в тамбур. Он вышел на Филях, дождался электрички и вернулся в Немчиновку.

Милиция находилась почти на платформе, и он сразу направился туда. Походка его была неуверенная, какая-то заплетающаяся. Но Епихин проявил настойчивость и через пятнадцать минут сидел в холодном, пустоватом помещении и рассматривал снимки, сделанные на месте преступления через пять минут после убийства Долгова Николая Петровича. Перед ним за тем же железно-пластмассовым столом сидел сержант – скучал, курил, смотрел в окно и ждал вопросов, на которые начальство велело ему ответить, поскольку он был первым, кто примчался на выстрелы в тот самый просек, где все и случилось.

– Преступники уже успели уехать? – спросил Епихин, перебирая снимки – небольшие, плохо сделанные, но именно в этом и была их убедительность. Если бы они были размером со школьную тетрадь, если бы сверкали лаком, если бы снимал мастер, а снимки мастера видны сразу, Епихин мог бы в них усомниться, но в этих сомневаться не приходилось. Именно такими получаются фотографии, сделанные впопыхах, когда жертва еще дышит, когда кровь еще сочится из ран, когда в горле у жертвы еще что-то клокочет, вызывая в душе очевидцев оторопь.

– Успели, – кивнул сержант. – Парень там оказался рядом... Сказал, что какой-то «жигуленок».

– А Долгов еще был жив?

– Жив, – опять кивнул сержант. – Но только он уже был не жилец, а что ты хочешь – три дыры в спине... Когда я ближе подошел, у него еще и это... Контрольный выстрел в голову. Профи работали... Видно, кого-то достал мужик, хорошо так достал...

Епихин бездумно перебирал снимки, вчитывался в написанное на обороте, и, странное дело, эти слова почему-то убеждали его больше, чем сами снимки. Попалась фотография, сделанная крупным планом, – лицо, залитое кровью. Входного отверстия не было видно, пропитанная кровью прядь волос закрывала место входа пули между ухом и виском. Но родинка, хорошо знакомая Епихину родинка, была видна хорошо. На снимке действительно был Долгов, да и профиль был его, долговский...

– А потом что было? – спросил Епихин.

– Как обычно, – сержант махнул рукой... – Погрузили на носилки, сунули в машину и увезли. Мне рассказывали, что он по дороге умер.

– А откуда машина взялась?

– «Скорая», что ли? – Сержант передернул плечами. – Так это же единственная дорога, которая связывает Немчиновку с Большой землей. Все машины по этой дороге и въезжают, и выезжают... И «Скорые» тоже. Какая-то бабуля вызвала, всадили ей в одно место укол и поехали обратно... А тут убийство... Постоишь на этой дороге пятнадцать минут – обязательно «Скорая» мимо проедет...

– Вообще-то, да, – уныло согласился Епихин, продолжая тасовать снимки.

– Если тебе нужны подробности, поговори с тем парнем... Он живет в просеке... Видел убийц... Они и в него бабахнули, но промахнулись – он успел в свою калитку.. Калитка железная, он щеколду задвинул и уже как в танке...

– А номер дома?

– Не помню... Как спустишься с дороги на тропинку – первый дом направо... Опять же – железная калитка... В зеленый цвет выкрашена. Слушай, мужик, – сержант помолчал. – А зачем тебе все это? Куда пуля вошла, откуда вышла... Проехали. Жизнь продолжается.

– Работали вместе, – неопределенно ответил Епихин.

– А раньше где был? Уж месяц прошел...

– В отпуске.

– Ну и приехал бы пораньше...

– Да не знал я! Не знал! – вдруг закричал Епихин.

– Ну и шуметь тоже не надо, – сержант похлопал Епихина по руке, взял снимки, перетянул резинкой и сунул в карман. – Вещдоки, – пояснил он. – Вернуть нужно. А к очевидцу загляни, он разговорчивый парнишка.

Зеленую калитку Епихин нашел сразу. Подергал – оказалась запертой. «Это правильно, – подумал он. – После таких событий лучше запирать». В листве, свисающей из-за забора, он нашел кнопку звонка. Нажал, прислушался. Перезвона не услышал, но с крыльца раздался молодой голос:

– Кто там?

– Свои, – ответил Епихин.

Странно, но ответ парня почему-то успокоил, и он безбоязненно открыл калитку. Был он точно в таком же виде, как и в день убийства, – синие обвисшие штаны и... И все.

– Слушаю, – сказал он.

– Я с фабрики... Директора у нас убили...

– Ну?

– В милиции сказали, что можно поговорить с вами... Вроде вы единственный, кто видел, как все произошло...

– А зачем вам это?

– Работали вместе, – повторил Епихин, и опять этих слов оказалось достаточно.

– Проходите, – парень подождал, пока Епихин перешагнет порог калитки, закрыл за ним скрежещущую дверь и задвинул щеколду. – Вон там, под деревом присаживайтесь, – он махнул рукой в сторону небольшого столика под старой яблоней.

– Слушаю вас внимательно, – церемонно сказал парень и, усевшись на разболтанную скамейку, подпер щеку кулаком.

– Все произошло у вас на глазах? – спросил Епихин.

– Я выскочил на дорожку, когда раздались выстрелы. Мужик уже лежал в траве, трепыхался... А эти двое бежали прямо на меня... Машина поджидала их на дороге. Я вначале не врубился, хотел спросить, что случилось... А первый в меня бабахнул, не раздумывая...

– Кавказские ребята?

– Мне не показалось... Вроде наши... Один высокий, второй пониже. И как бы это сказать... Полноватый.

– Ясно, – кивнул Епихин.

– Что, знакомые?

– С чего ты взял?

– Как-то вы сказали... Будто ожидали услышать, какие они из себя...

– Да откуда мне знать...

– Может, ваши клиенты? Покупатели, поставщики, конкуренты...

– Не было у нас конкурентов.

– Значит, только внутренние разногласия?

– С чего ты взял? – напрягся Епихин.

– Ну как... Мужика-то завалили... Значит, была причина. Может, баба его шастала с кем попало?

– Как знать, – ухватился Епихин за спасительную версию.

– Хотя нет, – протянул парень. – Такого быть не может. Не может такого быть, – повторил он.

– Почему?

– Ну как... Если баба шастает, значит, убить могут или ее, или шастуна. Мужик-то при чем? Он и так потерпевшая сторона. Вот он может убить... Хотя нет, уже не может, – закручинился парень. – Раны оказались несовместимы с жизнью.

– Они и в голову ему выстрелили?

– Мне в милиции показывали снимки... И входное отверстие, и выходное, – парень замолчал, уставившись в зеленую калитку, будто в ушах у него до сих пор грохотали выстрелы того дня.

– Ну показали, и что? – раздраженно спросил Епихин.

– А то! – Парень, видимо, считал, что и так сказал достаточно.

– Что – то? – не унимался Епихин.

– А то, что показывают только входное отверстие. А выходное только для внутреннего потребления. Не показывают они выходное отверстие. Мне показали, поскольку единственный очевидец... А больше никому. Даже жене не показали. А мне показали, – парня, кажется, заклинило на этих словах, и он без конца повторял их, уставившись Епихину в глаза.

– Почему? – почти закричал Епихин, потеряв терпение.

– Ты что, сам не знаешь?

– Господи! Да что я должен знать?! Скажи уже мне наконец, чего тянешь?

– Я тяну? – отшатнулся парень от стола. – Это я тяну?

– Тебе показали входное отверстие?

– Показали.

– И выходное?

– И выходное. А больше никому.

– Что же в нем такого таинственного?

– А то, что выходное отверстие в десять раз больше входного. Понял? Там месиво. Там половину лица разворотило. Потому что стреляли в упор, понял? Контрольный выстрел. После контрольного уже не живут, понял? Никто не может жить после контрольного выстрела. Потому что половина головы, можно сказать, отсутствует. Нет ее в наличии. И не будет никогда, – закончил парень совсем уж бестолковыми словами.

В этот момент раздался телефонный писк в кармане у Епихина.

– Да, – сказал он. – Слушаю.

– Епихин? – спросил знакомый голос, но узнать его было невозможно, какая-то помеха была на линии.

– Ну? Епихин!

– Вас вызывает Калуга.

– Слушаю, – сказал Епихин дрогнувшим голосом.

Но сколько он ни вслушивался, ни слова больше не услышал. Шли какие-то помехи, свист, потом послышались стуки, какие бывают при заколачивании гвоздей, прорвались слабые звуки духового оркестра... Наконец прозвучал отбой – резкие, прерывистые гудки.

– Что-то новенькое сказали? – беззаботно спросил парень, когда Епихин сунул мобильник в карман.

– Да нет... Все то же, – он с трудом поднялся и, махнув рукой, молча зашагал к калитке.

– В случае чего заходи! – крикнул парень вдогонку.

Епихин, не оборачиваясь, опять махнул рукой, дескать, слышу, спасибо за предложение.

Он не помнил, как ехал в электричке до Белорусского вокзала, как опускался в метро, страдал в тесноте переполненного вагона, поднимался на «Краснопресненской», и только когда придя домой, начал раздеваться, наткнулся на встревоженный взгляд Жанны.

– Что? – спросил он.

– Где ты вымазался? – спросила она, показывая на полу пиджака – из него сочилась кровь.

Епихин сунул руку в карман и в ужасе выдернул ее – в кулаке у него была мертвая петушиная голова. Ноги Епихина подкосились, и он не рухнул, нет, как-то обессиленно осел на пол и опрокинулся навзничь.

Следователь Иван Иванович Анпилогов последние дни чувствовал необыкновенный душевный подъем. Все у него получалось, все стыковалось в той мистической сети, которую он неустанно плел вокруг несчастного Епихина. Причем все получалось настолько естественно и убедительно, что иногда он ловил себя на странной вере в истинность всех тех событий, которые сам же и запустил в жизнь. При этом он понимал, что дело не в везении и не в предрасположенности Епихина к мистике, к мистике предрасположены все люди, какими бы кошмарными делами они ни занимались, какие бы кровавые затеи ни посещали их преступный разум.

Анпилогов допускал, что Епихин сделает все, чтобы убедиться в истинности происходящего с ним, а единственное, что может вывести его из себя, это необъяснимость событий.

Снимок Долгова, сделанный через месяц после его смерти, – как это объяснить?

А сельское кладбище!

А глумливый голос Михася, который откровенно куражился над всеми его попытками не засветиться перед этим любителем пива! Это была не просто насмешка – рухнула система защиты, которую он создавал так долго и кропотливо. И тут же выясняется, что Михась не звонил, он опять уныло выпрашивал обещанные деньги, опять жаловался, что денег они получили мало, надо бы побольше. Но если звонил не Михась, то кто? Ведь кто-то же звонил!

Или все это его больное, изнуренное воображение?

А тут еще эта голова петуха с торчащей из перьев окровавленной шеей! Откуда ему было знать, что у хитроумного Анпилогова для подобных шуточек всегда был под рукой завязавший со своим делом карманник, человек необыкновенного мастерства и ловкости!

Но что Анпилогов делает дальше, ребята, что он делает дальше! Созданный им мистический мир приобретал все большую убедительность и непереносимую для нормального разума потустороннюю зловещность.

На следующее утро, когда свежий, ночной воздух еще не успел прогреться и напитаться городскими испарениями, когда в такое вот утро, истерзанный бесконечными схватками с потусторонними силами, Епихин вышел из дома, его обогнал катафалк, сработанный из какого-то старого списанного автобуса, выкрашенного в серо-черный цвет. Задние дверцы его были распахнуты, и Епихин видел, как на обитом жестью полу грохочет пустой гроб.

Машина резко остановилась.

Распахнутые дверцы катафалка оказались перед самым лицом Епихина. От неожиданности он попятился, и в этот момент крышка гроба приподнялась – оказалось, что гроб был не так уж и пуст. Из-под крышки показалось странное существо в черном одеянии с капюшоном. Единственное, что можно было сказать об этом человеке, если все-таки это был человек, так это то, что у него оказалась непереносимая улыбка – неестественно белые зубы. Отвратительно улыбаясь, существо протянуло из гроба тощую свою руку, в которой был зажат черный конверт, в каких обычно хранится фотобумага. Не соображая, что делает, Епихин взял конверт, и в ту же секунду катафалк рванул с места. Опять подпрыгнул некрашеный гроб, громыхнули распахнутые ржавые дверцы, и машина скрылась в общем потоке. Единственное, что запомнилось Епихину, это прощальные взмахи тощей руки из гроба и улыбка существа с нечеловечески белыми зубами.

Некоторое время он стоял на тротуаре без движения, сжимая в руке черный конверт. Епихин просто не в силах был сделать ни одного движения. Беспомощно оглянувшись по сторонам, он увидел скамейку, подошел к ней и медленно опустился на деревянные брусья. Мимо шли прохожие, слышался чей-то говор, смех, кричали дети, пронеслись по асфальту велосипедисты...

Придя в себя и увидев в своей руке конверт, Епихин вскрыл его. Там оказалась одна-единственная фотография. Он всмотрелся – в гробу лежал Долгов. Руки сложены на груди, лицо точно такое, какое и положено иметь покойнику – невозмутимое, уже с какой-то потусторонней значительностью. В пальцах покойника зажата тонкая церковная свеча и маленький огонек – единственное теплое пятнышко на снимке.

Но дальше произошло нечто такое, что заставило Епихина в ужасе отбросить снимок. Это была картинка с фокусом, стоило чуть наклонить, и на ней возникало другое изображение – Долгов лежал в гробу, весело улыбаясь, и подмигивал одним глазом.

Прошло несколько минут, и Епихин, тяжело поднявшись, подошел к лежащему в траве снимку и поднял его, он раз всмотрелся, наклоняя то в одну, то в другую сторону. И опять поочередно возникали как бы два снимка – серый покойник с отрешенным, уже не человеческим лицом и веселый Долгов, подмигивающий Епихину то одним, то другим глазом. Была в этом снимке какая-то потусторонняя глумливость, казалось, что по ту сторону жизни тоже существовала издевка, насмешка...

Епихин засунул снимок в черный пакет и сунул его в карман. Попытался было встать, но не смог, остался сидеть на скамейке, откинувшись на изогнутую спинку. Он не знал, сколько просидел без движения. Перед его глазами мелькали картины, которым он не находил объяснения.

Сельское кладбище, свежая могила с крестом, хохочущий Долгов на приколотом к кресту снимке.

Фотографии с места убийства – окровавленный Долгов с пробитой головой, тот же Долгов в черном костюме на празднике в Парке имени Горького через месяц после смерти...

Потом Катя... Она изменилась, черный свитерок ей идет, она в нем стройнее, моложе... Похудела за это время...

Михась позвонил по мобильному... Он знает мой мобильный? Откуда? Знает, что я Епихин? И это ему известно? Откуда?

Милиция, сержант... Он первым был на месте убийства... У него в шкафу окровавленный пиджак с тремя дырками в спине – вещественное доказательство... Пиджак долговский, Епихин его узнал...

А как понимать старуху в гробу на катафалке? Вроде хохма, но пиджак!

Следующее, что помнил Епихин, – он сидит в пивнушке у Фатимы, а перед ним пустая кружка.

– Я чувствую, вам не помешает третья! – весело сказала Фатима, унося пустую кружку.

– Третья? – удивился Епихин. – А две я уже выпил?

– Во единый дух! – рассмеялась Фатима.

– Ну что ж, третья, так третья... Где наша не пропадала.

И тут он услышал смех в углу, опять какой-то глумливый, надсадный, с хрипотцой – так смеются не над анекдотом, не над забавной историей, так злорадно можно смеяться только над кем-то.

Епихин оглянулся.

В углу сидели Михась и Алик. На него не смотрели, оба были заняты друг другом, и перед каждым стояла полная кружка пива.

Убирать надо обоих – неожиданно пришла Епихину спасительная мысль. Знает Михась мой телефон или не знает, значения это уже не имеет. Надо убирать обоих. Назначить встречу где-нибудь в укромном месте, якобы для того чтобы вручить деньги, за деньгами они придут, никуда не денутся. За деньгами придут куда угодно... У меня просто нет другого выхода... Я, похоже, слегка тронулся умом, но эта мысль вполне здравая, хорошая мысль, правильная. Пистолет, правда, у них остался... Ничего, Жанна выручит. А впрочем, можно поступить иначе... Пусть вернут пистолет так же, как и получили – через камеру хранения. Если вернут, – тут же усомнился Епихин. Но эти рассуждения ему понравились, он почувствовал под ногами твердую почву здравости и понимания.

Фатима поставила перед ним пиво и молча отошла к стойке, хотя обычно всегда находила словечко, которое если и не радовало клиента, то хотя бы давало ощущение, что его видят, чествуют, любят. Но, столкнувшись с отрешенным взглядом Епихина, Фатима не решилась ничего произнести.

За спиной у Епихина опять раздался надсадный хриплый хохот, Михась с Аликом никогда так себя не вели. Может, они были не слишком воспитанны, образованны, но правила приличия у Фатимы всегда соблюдали. И сейчас вот, оглянувшись на их хохот, Фатима вскинула кавказские свои брови, обвела посетителей недоуменным взглядом. Дескать, что это с ними сегодня?

И подошла к Михасю с Аликом.

– Ребята... Кроме вас, здесь никого не слышно... Что-нибудь случилось?

– Все, все, все! – Михась закрыл рот ладонями, давая понять, что его уже больше никто не услышит. Алик сложил руки на груди и покорно склонил голову.

И тут Епихин вспомнил, что его ждет следователь. Правда, встречу он назначил на утро, а сейчас далеко за полдень, но Епихин решил не откладывать и отправиться по вызову немедленно.

В этот момент зазвонил мобильник в его кармане.

– Анпилогов беспокоит, – произнес следователь вместо приветствия. – Мы вроде бы того, что договаривались повидаться, Валентин Евгеньевич? С вами ничего не случилось?

– Если я начну рассказывать обо всем, что со мной случилось и продолжает случаться, уважаемый Иван Иванович... То разговор у нас с вами получится не на одну бутылку, – слова Епихин произносил более свободно, нежели этого требовалось, в его голосе прозвучала даже некоторая развязность, и Анпилогов это услышал.

– Простите... вы трезвы? – спросил он.

– Я подумал, что немного пива не помешает нашей беседе, а, Иван Иванович?

– Надеюсь.

– А я даже уверен, – усмехнулся Епихин, – после третьей кружки он уже начал забывать об утреннем катафалке.

– Я жду вас, Валентин Евгеньевич.

– Мчусь! Буду минут через сорок-пятьдесят... Пробки, знаете ли... А общественный транспорт непредсказуем.

– До скорой встречи, – и Анпилогов отключил связь.

Епихин подошел к стойке, расплатился с Фатимой и не слишком уверенной походкой направился к выходу. У самой двери он пошатнулся, но, ухватившись за косяк двери, на ногах все-таки удержался. И опять услышал за спиной тот же смех. Постоял, не оборачиваясь, но решил все-таки уйти, не выясняя отношений. Поднялся наверх, вышел на Ленинградский проспект, дождался троллейбуса, а когда вошел в следственный отдел, то увидел, что возле двери с табличкой «И.И. Анпилогов» сидят Михась и Алик.

Оба в наручниках.

Напротив них стоял конвоир с коротким автоматом.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Епихин и постучал в табличку.

– Открыто! – раздался из-за двери веселый голос.

Епихин вошел.

И первое, что увидел, – неестественно белые острые зубы следователя, точно такие же он видел сегодня у старухи, которая выглядывала из гроба.

– Там у вас в коридоре ребята в наручниках сидят, – зачем-то сказал Епихин.

– А! – небрежно махнул рукой Анпилогов. – Они каждый день приходят. Посидят-посидят и исчезают.

– Как? – не понял Епихин. – Сами по себе исчезают?

– И появляются, и исчезают сами по себе... Все хотят какие-то чистосердечные показания дать...

– Дают?

– Говорю же – исчезают.

Епихин некоторое время молча, исподлобья смотрел на следователя, потом подошел к двери и выглянул наружу – коридор был пуст. Не было и конвоира. Он снова вернулся и сел у стола.

– Исчезли? – весело спросил Анпилогов.

– Исчезли.

– Вот так каждый день.

– Но ведь это как-то должно объясняться, – неуверенно проговорил Епихин.

– Нет этому объяснения, – уверенно сказал Анпилогов. – Нет, и все тут. В мире много необъяснимого, но чтобы не будоражить народы, правительства не публикуют этих сведений. И правильно. Зачем, когда есть жилищная проблема, загрязнения среды, беспризорность... Какие покойники, какие кладбища... Пусть они там сами решают свои проблемы, хватает забот и без них.

– Кто решает? Где – там? – оцепенело спросил Епихин.

– Ладно, оставим это. У нас есть о чем поговорить. Как вы, наверно, догадываетесь, убит ваш директор...

– Почему догадываюсь? – Епихин нервно передернул плечами. – Я знаю об этом.

– Тем более! – с подъемом воскликнул Анпилогов. – Тем более!

– Что – тем более?

– Я же говорю – нам с вами есть о чем поговорить.

– Я не был в это время в городе... Отсутствовал... Отпуск.

– Знаю, все знаю. Катя, вдова убиенного, дала показания. И все про вас рассказала.

– А что она обо мне могла рассказать?

– Позвонила и сказала, что, оказывается, вы не просто вернулись из отпуска, а, можно сказать, вернулись хозяином и полноправным владельцем мебельной фабрики. Насколько мне известно, весьма прибыльного предприятия, как сейчас говорят, востребованного. Это так?

– Не совсем... Но где-то близко.

– Значит, убийство Долгова для вас оказалось чрезвычайно выгодным?

– Все документы были оформлены еще при жизни Долгова, – осторожно произнес Епихин.

– Да, я знаю. Катя принесла мне копии документов... Вы сами ей вручили их несколько дней назад. Вручили?

– Вручил, – Епихин не мог избавиться от гадливого чувства, что, произнеся слово «вручил», он уже чуть ли не в убийстве признался. Эту тональность, видимо, уловил и Анпилогов и тут же подхватил словечко.

– Вот и я говорю, что вручил. И сами вы только что это подтвердили. Можно сказать, дали чистосердечные признания.

– В чем? – не сдержавшись, закричал Епихин.

– В том, что вручили вдове покойного бывшего директора фабрики Долгова Николая Петровича некие бумаги, которые якобы подтверждают.

– Что подтверждают?

– Что после смерти Долгова вы стали полноправным и единственным владельцем фабрики. Более того, фабрику эту по доброй воле в твердой памяти и здравом рассудке вам передал именно Долгов Николай Петрович. Ведь вы не будете этого отрицать?

– Не буду, – Епихин был сбит с толку – следователь так объяснял его слова, что он все время чувствовал если и не наручники на своих запястьях, то решетку на окнах кабинета следователя уж точно.

– Возникает вопрос... Как понимать, что Екатерина Долгова, являясь главным бухгалтером предприятия, ничего не знала об этих бумагах, – Анпилогов похлопал ладонью по тоненькой папочке, в которой, видимо, документы, врученные Епихиным Кате, и хранились. – Как это могло случиться?

– Их дела, семейные, – махнул рукой Епихин, спокойно махнул, даже с легким пренебрежением – этот вопрос он уже не один раз прокрутил в преступной своей голове и был к нему готов.

– Ну ладно, это все мелочи, это мы уточним у Долгова... – продолжал бормотать Анпилогов, перелистывая епихинские бумаги.

– У какого Долгова?

– Николая Петровича, – ответил вполголоса Анпилогов, не отрываясь от бумаг.

– Какого Николая Петровича? – медленно, с трудом выговаривая каждое слово, спросил Епихин.

– Бывшего директора фабрики, – Анпилогов поднял на Епихина глаза, словно удивляясь его непониманию. – Он бывает здесь иногда, – Анпилогов продолжал перечитывать бумаги, иногда что-то подчеркивал в них карандашом, возвращался к уже просмотренным. – Скажите, Епихин, у вас есть какое-то объяснение тому, что произошло? Может, были конфликты с конкурентами, может, что-то личное, не побоимся этого слова, интимное? Может, кроме вас, еще кому-то была выгодна смерть Долгова? – Анпилогов улыбнулся потрясающей своей улыбкой, обнажив белые зубы, и Епихин опять вспомнил существо, улыбающееся ему из-под крышки гроба.

– Мы с вами нигде раньше не встречались? – спросил он у следователя.

– Вполне возможно, – беззаботно ответил тот. – В одном городе живем, по одним улицам ходим. А почему вы спросили?

– Да так, почему-то подумалось...

– У меня тоже такое ощущение, что мы с вами виделись, причем совсем недавно, сегодня утром, – Анпилогов в упор посмотрел на Епихина. – Могу сказать больше – мы будем видеться с вами все чаще.

– Вы в этом уверены?

– Зачем спрашиваете, Епихин... Вы и сами знаете.

– Мне и в голову не приходило...

– Не валяйте дурака... Приходило. Последние полгода вы постоянно общались со мной... Мысленно. И я в меру сил отвечал на ваши вопросы, сомнения, колебания. Слышите? – Анпилогов поднял указательный палец, как бы предлагая прислушаться. Из коридора действительно донесся невнятный шум. – Опять пришли.

– Кто?

– Ну эти... Вы их видели... Ребята в наручниках, иногда они приходят в наручниках, но с пивом. Оставляют бутылки, пустые, разумеется, и уходят. А недавно забыли в коридоре вот эту штуковину, – Анпилогов выдвинул ящик стола, вынул пистолет, да, тот самый, который Епихин передал Михасю через камеру хранения, и с грохотом положил его на стол. – Как вы думаете, где они могли его раздобыть?

– Откуда мне знать...

– Вы сейчас живете с женщиной по имени Жанна?

– Живу, – опешил Епихин и побледнел. – Если это можно назвать жизнью...

– Вы ею недовольны?

– Почему... Доволен.

– А она вами?

– Надеюсь...

В этот момент раскрылась дверь кабинета и вошел человек в черном костюме. Причем не просто в черном костюме – на нем все было черное: рубашка, галстук, туфли, носки. Он был бледен, причем бледность была как бы припудренной, так бывает у актеров и покойников. Человек молча подошел к следователю и протянул черный лист бумаги. Анпилогов взял, всмотрелся, вчитался в невидимые строки, легко расписался в нижней части листа, поставил печать и, не глядя, протянул бумагу черному человеку. Тот взял лист и так же бесшумно удалился, осторожно прикрыв за собой дверь.

– Продолжим, – беззаботно сказал Анпилогов, повернувшись к Епихину.

Тот сидел совершенно белый. Только когда за странным посетителем закрылась дверь, он понял, что это был Долгов. Да, Николай Петрович Долгов, застреленный в Немчиновке около месяца назад. Епихин рванулся следом, распахнул дверь и увидел, что коридор пуст – не было ни черного человека, ни Михася с Аликом. Только у стула стояли две пустые пивные бутылки. Из-под «Невского светлого», между прочим.

Епихин вернулся в кабинет, приставил свой стул к столу и твердо посмотрел на Анпилогова.

– Я хочу сделать заявление, – сказал он.

– Очень хорошо! – подхватил Анпилогов. – Вот вам бумага, вот ручка... Прошу.

Епихин взял ручку, придвинул к себе бумагу и задумался, склонившись над столом.

– Не знаете, как начать? – заботливо спросил Анпилогов. – Начните так... «Явка с повинной». Простите, в каждой конторе своя терминология... У нас подобные заявления называются именно так.

– Хорошие слова, – кивнул Епихин. – Правильные... И осторожно вывел в верхней части страницы два слова.

– Пишите, я сейчас вернусь, – Анпилогов поднялся из-за стола и уже шагнул было к двери, но его остановил умоляющий голос Епихина. Тот смотрел на следователя почти с ужасом.

– Не уходите, пожалуйста... Останьтесь.

– Вы чего-то опасаетесь? Вашей жизни кто-то угрожает?

– Не знаю... Я боюсь... Вдруг он опять придет.

– Кто?

– Ну, этот, в черном...

– Николай Петрович? Он сейчас безобидный... Можете не обращать на него внимания.

– Останьтесь, пожалуйста, прошу, вас!

– Хорошо! – охотно согласился Анпилогов и снова сел за стол. Он, не торопясь, рассматривал какие-то бумаги, вчитывался, подписывал, ставил печати, предварительно жарко на нее дохнув, время от времени поглядывал на Епихина – тот писал, не останавливаясь. Закончив первую страницу, перевернул лист и с такой же скоростью исписал вторую, поставил дату, расписался и обессиленно откинулся на спинку стула.

– Все, – сказал он. – Теперь все.

– Очень хорошо, – Анпилогов ловко подхватил епихинский лист бумаги, остро взглянул, все ли правильно оформлено и улыбнулся, показав на секунду потрясающие свои зубы.

– А как вы узнали про Жанну? – спросил Епихин.

– Вас только это заинтересовало?

– Еще старуха в гробу...

– А это был я! – горделиво сказал Анпилогов.

– Да уж догадался...

– Как?!

– У вас незабываемая улыбка.

– Вот тут вы правы, улыбаюсь я действительно незабываемо. А что касается Жанны... Мы охватили круг ваших знакомств... У нее оказалось яркое криминальное прошлое. С бывшими своими друзьям она порвала, но не совсем. Иногда помогает им, иногда они ее выручают. Я встретился с некоторыми из них, и они согласились для пользы следствия недолго побыть разговорчивыми. Так я узнал, откуда возникла эта штуковина, – Анпилогов взял пистолет и с таким же грохотом бросил его в ящик стола.

– А мне казалось, что я все проделал неплохо, – Епихин вопросительно посмотрел на Анпилогова, как бы удивляясь собственному невезению. А может быть, собственной глупости.

– Как знать, как знать, – Анпилогов аккуратно поместил исписанный Епихиным листик в сейф и закрыл его на два оборота ключа. – Я допускаю, что мысль вас посетила неплохая... Но вы не учли одно важное обстоятельство...

– Какое?

– Человеческий фактор. Убить человека – это очень тяжелая работа, далеко не каждому по плечу. Вы насмотрелись глупых фильмов, начитались пошлых книг, в которых вас убеждают, как легко и безопасно это можно проделать – убить человека. Даже если кто-то пьет пиво в сомнительной забегаловке, даже если он предпочитает нигде не работать и не стремится повышать свой образовательный уровень, это вовсе не значит, что он выпустит три пули в незнакомого ему человека. Для этого нужна смещенная психика, озлобленность на весь белый свет, нужен хороший такой налет идиотизма... А у Михася, у Алика ничего этого не оказалось. Дрогнули ребята. Или лучше сказать наоборот – не дрогнули.

– Значит, на них я подзалетел, – Епихин горестно покачал головой.

– Нет, дело не в них... У вас не было шансов. Никаких. Вы выдали себя и поддельными документами. Это была затея для полных дураков. И за красавицей Жанной тянулся тонкий след в прошлое... Опять же Михась и Алик узнали вас на долговских снимках.

– Долгов жив?

– И прекрасно себя чувствует! – радостно воскликнул Анпилогов.

– Ну хоть что-то утешительное, – пробормотал Епихин. – Вы меня задержите?

– Надо, Федя, надо, – Анпилогов извиняюще развел руки в стороны.

– Жанну не обижайте, ладно?

– Только вы можете ей помочь, от ваших показаний многое зависит.

– Помогу, – кивнул Епихин и протянул руки для наручников. И почувствовал, что какая-то непосильная тяжесть свалилась с его плеч. Уже не имело значения, убит ли Долгов, похоронен ли, поднимается ли он из могилы, чтобы поприсутствовать на празднике в Парке имени Горького, бродит ли его тень по калужской деревне или это только кому-то кажется, моргает ли он глазками, лежа в гробу, или ведет себя, как и положено приличному покойнику, – все это отшатнулось и растворилось в воздухе анпилоговского кабинета. На Епихина, как снежная лавина, как цунами, порожденные подводными землетрясениями, все сминая, поглощая и обесценивая, шла волна разоблачений. И собственная судьба не имела столь уж большого значения, она стала ему попросту неинтересна, более того – неприятна.

Это чувство он осознал вдруг ясно и отчетливо – неинтересна и неприятна.

Единственное, что мелькнуло перед его угасающим взором чем-то обнадеживающим, что может иметь продолжение или даже спасение – это две вымазанные в целебную грязь, две неподвижно сидящие в красных лучах закатного солнца, две черные фигурки на берегу зеленого от тины Азовского лимана Алтагир...

И все.

И ничего больше вспоминать ему не хотелось.

Все, что произошло за полгода, все, что произошло за последнюю неделю, казалось каким-то сатанинским наваждением.

– Мне плохо, – пробормотал Епихин, теряя сознание и соскальзывая со стула на пол.

– А кому сейчас хорошо, – развел руками следователь Анпилогов Иван Иванович, обладатель мистического имени, человек увлекающийся, но справедливый.

P.S. Ха! Епихину плохо.

Думаете, автору лучше? Ничуть.

Одна разница – Епихина утешило воспоминание о двух черных фигурках на берегу Азовского лимана, а автора – точно такое же воспоминание о двух горестных фигурках на берегу Коктебельского залива. И не меньше было в них любви и опустошенности. И полной безнадеги, ребята, полной безнадеги. До слез, до стона, до потери сознания. Было, ребята, было.

Немчиновка – Коктебель

2006

Content

Виктор Пронин
Человеческий фактор

Часть первая О том, как все начиналось

Часть вторая О том, как все закончилось