Андрей Ерпылев

Кровь и честь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ

Сподобился б Господь наш мир перевернуть!

Причем — сегодня же, чтоб я успел взглянуть,

Как Он решил со мной: иль имя зачеркнуть,

Иль дать ничтожному — в величие шагнуть.

Омар Хайям[1]

1

— Куда собрался, шнурок?

Старший сержант Перепелица проявился из темноты, как призрак, и чувствительно ткнул Вадика кулаком в плечо, заставив парнишку боязливо втянуть голову в плечи. Затурканный первогодок боялся «дедушку» как огня, больше, чем молоденького — года на два старше него самого — лейтенанта-взводного. Да, пожалуй, больше, чем страшных «духов», видеть которых воочию ему еще не доводилось ни разу.

Вадим Максимов был призван в ряды «несокрушимой и легендарной» по весне, а сюда, выполнять интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан, прибыл с последним пополнением. Там, в Союзе, он только-только начал обвыкаться с непривычной армейской жизнью, втягиваться, так сказать, а тут… Нет, на гражданке, в кругу друзей, студент Максимов, выпив пивка, нередко сокрушался, что вот где-то «там» пацаны воюют, подвиги совершают разные, гибнут даже, а они тут, в тылу, сдают зачеты, сбегают с пар, кадрят девчонок — вот бы, мол, тоже… Недаром говорят: Бог исполняет любое желание. Правда, в этот раз посредником выступил неуступчивый преподаватель деталей машин… И, поди ж ты: вместо какого-нибудь стройбата повезло угодить прямо сюда, в Афган.

— Шо, язык проглотил?

— Я… это…

— До ветру, шо ли? — зевнул сержант. — Тогда иди… Только не сразу за бруствером сидай, душара! Подальше отойди, а то засрали все вокруг — не продохнуть.

— А это…

— Не ссы! Мин нет, — ухмыльнулся Перепелица. — На тропке, в смысле. В сторону — ни-ни, а по тропке можно. Автомат где?

— Да я на минутку…

Сержант молча намотал на кулак ворот Вадикова мятого «хабэ» и, дыша табачным перегаром, приблизил свое лицо к лицу отшатнувшегося солдата.

— Ты шо, душара, охренел? Без ствола не то что до ветру нельзя — спать с ним надо, как с телкой. В обнимку. И тискать при этом, как кралю. Мухой слетал за автоматом, шнурок!

Пинок растоптанной кроссовкой в поджарый зад лишь придал бойцу ускорение…

Глотая слезы, парень спускался по скользким камням к руслу высохшего ручья. Очередная обида от своего же ровесника, может быть, даже младше на несколько месяцев — Вадика сорвали с третьего курса политеха. А сколько их еще впереди? Ведь ему только предстоит стать «молодым», потом «черпаком» и лишь через год — «стариком». Как прожить этот год?

Хотя и в расстроенных чувствах, рядовой не забывал смотреть под ноги, благо до рассвета оставалось совсем чуть-чуть и видимость уже была приличной. Слишком уж памятна была судьба ефрейтора из их взвода — Вадик так и не узнал его фамилии, — зацепившего ногой растяжку и отправленного «вертушкой» в тыл с оторванной по колено ногой и так нашпигованной осколками другой, что ребята шептались: «Безногим останется…» А уж чего-чего, а возвращаться домой калекой или вообще запаянным в цинковый ящик Максимову не хотелось — слишком мало он пожил на свете…

Вадик так живо представил себе эту картину, что едва не поскользнулся на большом плоском валуне и не сверзился с кручи на дно ущелья, до которого оставалось еще солидно.

«Блин! Так шею бы и сломал, козел!.. — ругнулся он про себя. — Смотри в оба, чудило…»

Максимов глянул через плечо и увидел сержанта, внимательно наблюдавшего за ним сверху.

«Он что, так и будет смотреть? — досадливо подумал солдат. — Тоже мне — нашел кино…»

Парень за месяцы, проведенные в армии, успел избавиться от многих гражданских предрассудков, но стыдливости, привитой интеллигентными родителями, так и не смог преодолеть. Одно дело — справлять малую нужду одновременно с двумя десятками мужчин, а совсем другое — сверкать голым задом на глазах у кого-то. Поворачиваться же спиной к темному ущелью, куда еще не успел добраться рассвет, хотелось еще меньше. Мало ли что может таиться там, в предрассветной темноте?

Застава располагалась в абсолютно пустынном месте — над дорогой близ необитаемого кишлака. Кого тут можно было опасаться, оставалось тайной, но стоило посмотреть в бинокль на закопченные развалины, уже кое-где поросшие колючей травкой, обгорелые остовы сгоревших дотла бензовозов-наливняков и ржавую громаду танка, бессильно уронившего хобот орудия на каменистый склон, как предосторожность далекого командования переставала казаться излишней. Когда-то здесь шел жаркий бой… Да и высотка, господствующая над ущельем, была очень и очень удобна — сама просилась: «Займи меня, служивый». С нее простреливался большой кусок дороги, а сама она, в свою очередь, была недосягаема с других вершин. Разве что из орудий. Душманы, видимо, все это знали великолепно, поэтому никакого беспокойства с их стороны взвод не ощущал.

«Может быть, тут…» — неуверенно огляделся Вадик и сразу же увидел местечко, где можно было не опасаться ни зоркого ока сержанта, ни удара в спину: укромную расселину, скрытую от посторонних глаз кустиком, напоминающим пучок колючей проволоки, застрявшей в камнях.

За ним и устроился солдат, наколов на один из длинных шипов тщательно сберегаемую для таких случаев газетку.

Странное дело: пока спускался по склону, казалось, что еще один шаг — и случится конфуз, а тут — как ножом обрезало. А все — питание всухомятку, сказала бы бабушка, пользующаяся в семье Максимовых непререкаемым авторитетом, и, наверное, была бы права. К тому же из глубины расселины чувствительно дуло и как раз в то место, о котором не принято упоминать в приличном обществе.

«Что там, — недовольно подумал солдат, застегивая штаны. — Вентилятор, что ли? Несет, как из морозильника…»

Держа автомат наготове, он крикнул вполголоса в темноту, на всякий случай:

— Есть тут кто? Отзовись!

Тьма молчала, и Вадик несколько осмелел.

— Гранату кину! — пообещал он, но темнота и к этой угрозе осталась безучастна. Наверное, знала, что никаких гранат у парня с собой нет.

«А вдруг там подземный ход? — подумал Максимов. — А выходит почти к нашей заставе. Ночью „духи“ подкрадутся и нас всех тепленькими перережут… Надо взводному доложить…»

Но только он собрался вскарабкаться наверх, как родилась новая мысль:

«А если там нет ничего? Просто выемка в скале и тупик. Вот смеху-то будет… И Перепелица, гад, больше всех изгаляться станет… Нет, надо самому проверить. Хотя бы возле входа…»

С этой мыслью Вадик протиснулся мимо колючего куста и оказался в полной темноте.

«Подсветить бы чем…»

Осторожно нащупывая ногами, куда наступить, солдат продвигался все дальше и дальше от входа, стараясь не отрывать от неровной стены локтя — он где-то читал, что из любого лабиринта можно выйти, если держаться одной рукой за стену. Увы, руки сжимали автомат…

Вадим так и не понял, что произошло: земля ушла из-под ног, сердце пропустило удар — и скованный ужасом парень кубарем полетел в темноту…

* * *

Солнце клонилось к западу, уже касаясь нижним краем синей гребенки леса на противоположной стороне протоки. Саша сидел тихонько, как мышка, уставившись на поплавки, замершие, словно впаянные в крохотный пятачок чистой воды между листьями кувшинок. Он боялся лишь одного. Что папа сейчас докурит сигарету, затушит окурок в сырой траве и скажет, как обычно: «Ну что, сынок — десятком килограммов больше, десятком — меньше… Давай-ка будем до дому собираться…» Такая уж у него была присказка, пусть в проволочном садке плавал всего лишь пяток тощеньких окуньков или плотвичек.

Но папа пока никуда не торопился, и можно было надеяться, что вожделенная рыбалка продолжится до самой темноты, когда уже невозможно будет различить поплавки на воде. Разве важен улов, если можно вот так посидеть рядом с отцом, которого офицерский сын видел очень и очень редко, рос, по словам бабушки, «безотцовщиной при живом отце»? Почти не говоря друг с другом, мужчина и мальчик, тем не менее, проводили весь день в общении…

Павел Георгиевич плавным движением положил руку на комель удилища, и Саша вообще превратился в камень. Клюет…

Мягкая потяжка на себя, и гибкий бамбук сгибается дугой, только натянувшаяся струной леска зигзагами режет спокойную, вроде бы даже густую на вид воду.

— Саша… — одними губами произносит отец, мальчик срывается с места, хватает большой подсачек и несется с ним обратно: раз уж папа позвал, значит, чувствует, что там, на другом конце лески, ходит не самая мелкая в этих местах рыбка.

— Только осторожно!..

Затаив дыхание, мальчик заводит сетчатый мешок в самую гущу травы и осторожно поднимает… Вот оно! В переплетении скользких плетей и листьев отчаянно бьется слитком червонного золота рыбина…

— Товарищ лейтенант!.. — папа легонько теребит замершего в восхищении Сашу за плечо. — Товарищ лейтенант!..

«Почему он так меня называет? Ведь это он лейтенант, а не я… Да, старший лейтенант Бежецкий, Павел Георгиевич… А я школьник. Только что закончил шестой класс…»

— Пап, ты чего? — оборачивается Саша к отцу.

Но тот уже каким-то непостижимым образом преобразился в молодого веснушчатого парня, совершенно незнакомого… Почему незнакомого? Это же старший сержант Перепелица, «комод» его взвода…

Саша сел и огляделся. Куда подевалась заросшая камышом и кувшинками протока? Один унылый камень вокруг. А вместо черенка подсачека в руках — знакомый в мелочах «АКМС» с вытертым до белизны воронением.

— Товарищ лейтенант!..

— Чего тебе, Перепелица? — с силой потер лицо ладонью Александр, прогоняя остатки сна: солнце уже светило вовсю, хотя и не набрало еще всей своей прожекторной мощи, и все равно скоро нужно было вставать.

— Э-э-э… — замялся солдат.

— Не мямли!

— Максимов пропав…

Сон мигом слетел с офицера.

— Как пропал? Что ты мелешь?

— Пропав, — чуть не плакал сержант. — До ветру пийшов и зник, нибы чорты його забралы, — окончательно перешел он на родную «мову».

— По-русски говори, — буркнул сквозь зубы лейтенант, лихорадочно соображая, что делать: такое ЧП с ним случалось впервые. — Пошли, покажешь…

— Вин туда он спустився, — показал грязным пальцем сержант вниз, на жиденький кустик, прилепившийся к отвесной скале близ пересохшего русла ручья: откуда он брал воду, одному Богу было известно. — Я ему кажу: «Сидай тут, за бруствером», а он: «Стесня-я-яюсь!..» — противным тонким голоском, совсем непохоже, сымитировал он речь Максимова.

«Врет! — подумал Бежецкий. — Врет, паразит! Будто не слышал я своими ушами, как он материл солдат, загадивших весь склон! Ишь, чистоплюй хохлацкий! Ну, надраишься ты у меня сортиров, когда в расположение вернемся!..»

Ему вдруг так захотелось врезать кулаком в эту противную конопатую харю с бесцветными, как у поросенка, ресницами, что только усилием воли он пересилил это желание. Но в глазах, видимо, что-то мелькнуло все-таки, потому что солдат как-то съежился, испуганно глядя на офицера своими белесыми, как у мороженого судака, глазками.

— Смотри, Перепелица! Если не дай бог… — Он не договорил и полез через выложенный из плоских камней бруствер.

— Вы куда?

— На кудыкину гору! Топай за мной, Маша-растеряша!.. Стоп! Разбуди Киндеева — будет за старшего!

— А я?

— А ты — со мной! И моли Бога, чтобы Максимов просто заблудился…

— Та де там заблукаты!

— Слушай, Перепелица! Не зли меня… А ну — вперед!

Солдат и офицер осторожно, чтобы не вляпаться в следы жизнедеятельности взвода, обильно усеивающие склон (Саша и сам не раз тут отметился — что поделать, если отдельных офицерских ватерклозетов не обеспечили), спустились вниз.

— Ну и куда он делся? — спросил офицер сникшего сержанта: между скалами имелся проход — узкая щель, вероятно, проточенная когда-то бежавшим здесь водным потоком, но протиснуться в нее не удалось бы и кошке, не то что человеку.

— Я ж кажу: наче на небо ангелы виднеслы!

— Ты уж определись, Перепелица, ангелы или черти, — буркнул лейтенант. — И вообще: нечего тут разводить поповщину! Комсомолец ведь, мать твою…

Он снял с одного из шипов, обильно, будто и впрямь колючую проволоку, усеивающих кустарник, клочок бумаги.

— «…ния двадцать шестого съезда КПСС…» — прочел он. — Наша газета. Максимов тут был, точно.

Рискуя уколоться, Александр отвел одну из ветвей и разглядел глубоко уходящую в тело скалы расселину.

— А это что такое?

— Нимаэ там ничого, — пожал плечами Перепелица. — Глухый кут.

— Чего-чего?

— Ну, это… тупик.

— Какой такой тупик?

— Ну, два-три повороту крутых и стинка.

— Стинка… Дал бы я тебе стинку!

«Все ясно, — с горечью подумал он. — Достал „дед“ салагу, тот и не выдержал. Забился в эту нору, ствол под челюсть…»

Перед глазами так ясно предстал скорчившийся в темном закутке труп солдата под широко обрызганной черной запекшейся кровью скалой, что Саша помотал головой, чтобы отогнать видение. Нечто подобное он видел еще там, за речкой, в Союзе, когда их, зеленых «лейтех», замполит водил показывать покончившего с собой «молодого», затурканного «стариками», грозя карами небесными, если будут потворствовать дедовщине. Неужто и тут то же самое? Максимов, бывший студент, как нельзя более подходил в качестве мишени для таких вот «стариков», как Перепелица.

— Стой здесь! — приказал он сержанту, с отвращением глядя в его бегающие глаза. — Я сам схожу, посмотрю что почем.

Но тусклый луч фонарика не натыкался в глубине ни на что, заслуживающее внимания. Офицер уже удалился по извилистому, овальному в сечении ходу метров на десять от входа, миновав не три, а целых пять поворотов, а тупика все не было и не было. Проглядеть ответвление было невозможно: глаза быстро привыкли к рассеянному свету, струящемуся из устья пещеры, и в фонаре, собственно, уже не было нужды. Везде гладкий, словно отшлифованный камень, лишь на самом дне хода, в покатом желобе скопилось чуть-чуть камешков и песка.

— Иди сюда! — крикнул вполголоса Александр, не рискуя чересчур повышать голос: кто знает, на чем держатся эти стены.

— Навищо?.. Зачем, то есть? — послышался голос сержанта.

— Иди сюда, кому говорят!

Бормоча что-то про себя, то и дело чиркая прикладом автомата о стены, Перепелица приблизился, опасливо поглядывая на потолок. Он явно трусил.

— Ну и где твой тупик? — указал ему фонариком офицер в темный зев хода. — Врал ведь, признайся?

— Був глухый кут, — стоял на своем упрямый хохол, прячущийся за свою «мову», как за крепостную стену. — Може трохы дали?

— Дали, дали… Дал бы я тебе! А сквозняк откуда, если там тупик?

Из хода действительно дул ровный ветерок.

— Не можу знаты. Був глухый кут!

— Тьфу ты, пропасть! — в сердцах плюнул себе под ноги лейтенант и прошел дальше, светя себе под ноги фонариком: чем дальше от входа, тем темнее становилось вокруг. В спину ему, едва не наступая на пятки, сопел сержант.

— Е… — вырвалось у Бежецкого, когда на очередном шаге желтый крут канул куда-то вниз и пропал. — Вот ни хрена себе!..

Он стоял на краю резко уходящего вниз склона.

— Был тут этот скат, а? — спросил он через плечо.

— Ни… Тупик був, а скату николы не було…

Опершись о стену и переведя фонарик на самый дальний свет, офицер долго шарил размытым лучом по крутому склону, пока метрах в пятнадцати не различил что-то непохожее на камень.

— Глянь, Перепелица, что это там?

Тот долго вглядывался и наконец неуверенно произнес:

— Тряпка, мабуть…

— Мабуть, мабуть… — передразнил его Бежецкий. — Шапка это максимовская, вот что! — Он для наглядности похлопал ладонью по «афганке» на стриженой голове сержанта. — Там он, внизу…

— Может, живой еще, — разом забыл про «мову» взволнованный Перепелица. — Спуститься бы…

Лейтенант в затруднении почесал в затылке…

* * *

Вадик лежал в кромешной темноте, боясь пошевелиться. Прежде всего, потому, что если бы вдруг выяснилось, что сломано что-то важное — рука, нога, не говоря уже о позвоночнике, то… Было бы очень грустно. Болело во множестве мест: голова, плечи, локти, колени, даже пятая точка, но, к робкой радости, не очень сильно. Вернее — вполне терпимо. Максимов никогда в своей жизни не ломал себе ничего, но, в его представлении, боль от перелома была чем-то ужасным. Таким, от чего можно лишиться чувств. Чувства же пока оставались при нем, и это вселяло определенную надежду.

Самое странное, что, кувыркнувшись с высоты, много раз по пути с этой «горки» ударившись всеми частями тела о равнодушный камень, сознания он так и не потерял. И теперь с запоздалым страхом вспоминал, как ушла из-под ног земная твердь… Легко ведь мог оказаться на месте крутого, но все-таки склона бездонный провал…

Лежать на голом холодном камне было неудобно, и солдат, готовый в любой момент замереть, осторожно пошевелил пальцами. Шевелятся! Руки… ноги… Слава богу, все оказалось целым. Бок, правда, под «лифчиком» с запасными магазинами к «Калашникову» ломило не по-детски, и вполне могло оказаться сломанным ребро или два, но в медицине Вадик разбирался плохо, а посему решил на этой боли не зацикливаться. Главное — цел позвоночник. И голова, пусть и с огромной шишкой на затылке.

«Шапку потерял, — констатировал непреложный факт Вадик, ощупывая здоровенную „гулю“ под колким ежиком отрастающих волос. — Блин, Перепелица опять взъестся… Стоп! А автомат где?»

Автомата рядом не было, и Максимов сразу же погрустнел. Оружие — это не шапка какая-то, за его утерю по головке не погладят… В расстроенных чувствах он, больше не обращая внимания на боль, сел и пригорюнился.

Надо было, конечно, поискать вокруг, но что найдешь в кромешной темноте? Парень, положив голову на сцепленные на коленях руки, вздохнул, жалея, что так и не пристрастился к курению: так к месту оказалась бы сейчас зажигалка или хотя бы коробок спичек. Даже одна-единственная спичка.

«Интересно, — думал Вадик, — далеко отсюда от того места, где я сорвался? Смогу сам выкарабкаться или придется ждать, когда там, наверху, спохватятся и пойдут искать? Лучше бы, конечно, самому…»

Увы, ровная площадка буквально в пяти шагах резко поднималась вверх, и вскарабкаться по ней, судорожно пытаясь зацепиться за что-нибудь пальцами рук и подошвами сапог, удавалось метра на два. После чего, проклиная старика Ньютона с его законом всемирного тяготения, Вадик позорно сползал вниз.

«А чего я теряю, — подумал он после пятой или шестой попытки, морщась от боли в содранных до крови о наждачно-шершавый камень пальцах. — Сквозняк никуда не делся. Может быть, в той стороне есть выход на воздух? Выберусь с другой стороны горы, обойду поверху… Не может же этот ход уводить далеко от заставы? Максимум к заброшенному кишлаку».

Он встал на ноги и, придерживаясь за стену, направился в ту сторону, откуда дул ровный ветерок, казалось, даже доносящий запах каких-то цветов. Не успел он сделать и десятка шагов, как едва не полетел носом, запнувшись обо что-то, металлически загромыхавшее по камню.

«Автомат! — чуть не плача от радости, ощупывал он потерянное было и вновь обретенное оружие. — Миленький ты мой! Ну, это знак! Значит, я на верном пути…»

Вооруженный и вдохновленный удачей, он осторожно двинулся вперед по извилистому ходу, с радостью отмечая, как вокруг становится все светлее и светлее. Различимы уже были и стены, и пол, и собственные ноги в разорванном на ссаженных до крови коленях «хабэ».

«Выберусь! — ликовал паренек. — Ей-ей выберусь!..»

2

Скорпион высунулся из щели между саманными кирпичами и замер.

«Принесло тебя на мою голову, — подумал Саша. — Мстить за своих замученных родственников пришел, что ли?»

Воистину прогневал он Господа, когда сравнивал училищную гауптвахту с кабульской гарнизонной. На фоне тех «хором», где он сейчас находился, различие между ними казалось не столь уж разительным. И обе они отличались от здешней «кутузки», как гостиничные номера (разных классов, конечно) — от бедняцкой лачуги. Там хоть двери были! Настоящие, а не эта протертая до дыр циновка, когда-то, видимо, лежавшая на полу, но за ветхостью теперь загораживающая дверной проем. И постоялец сего «отеля» мог бы запросто взять и уйти, если бы не веревки, стягивающие его руки и ноги.

Как попал в плен, Александр не помнил. Свою очередь по туземному гранатометчику помнил, вырвавшийся из ствола его «пушки» язык пламени помнил, а дальше… Солнечный день тут же сменился душной ночью и немилосердной тряской. Мысли в голове ворочались чрезвычайно туго, будто заржавленные шестерни, и лишь через некоторое время удалось сообразить, что он лежит в кузове автомобиля, катившего куда-то не то по разбитой дороге, не то вообще по бездорожью. А непроглядная ночь вокруг царила, потому что на голову был надет какой-то нестерпимо вонючий мешок. Вдобавок к туго стянутым рукам и ногам. Осознание того факта, что он, поручик Бежецкий, находится в плену у бунтовщиков, пришло еще позднее…

Сдернули с головы пыльную, пропахшую псиной тряпку лишь здесь — в «темнице». И тут уже все остатки сомнений улетучились без следа. Сумрачные бородачи в долгополых халатах и с чалпаками на головах, как две капли воды походящие на давешних декхан, только вооруженные с ног до головы, перепоясанные пулеметными лентами — они смахивали на кого угодно, только не на людей, знакомых со словами «сострадание», «милосердие» и «военнопленный».

Остаток дня Бежецкий чувствовал себя диковинным зверем, угодившим в зоопарк: в «камере», где он был «заперт» (хотя, строго говоря, запереть ее было невозможно в принципе), перебывало, наверное, все население этого немаленького, по прикидкам офицера, кишлака. Вооруженные мужчины и закутанные до самых глаз женщины, седобородые старики, напоминающие египетских мумий, и полуголые карапузы — все считали своим долгом прийти посмотреть на пленника, потыкать его ногой или палкой, словно желая убедиться, что он не кусается, или кинуть издали камень. К вечеру на Сашином теле уже не было живого места, а поток «посетителей» все не стихал.

Завершилось все это лишь поздно ночью.

Пленник думал, что его так и оставят связанным, и всерьез побаивался, как бы застой крови в туго стянутых запястьях и лодыжках не привел к серьезным последствиям, но сразу после того, как «камеру» покинул последний зевака, туземцы продемонстрировали заботу о своем трофее.

Под прицелом автомата ему сперва развязали ноги, заменив туго стягивающую щиколотки веревку на свободные путы вроде лошадиных — двигаться мелкими шажками можно, а бежать — нет, а затем и руки. Теперь они были связаны спереди, и вскоре, после того как перед пленным поставили щербатую глиняную миску с какой-то размазней, стало понятно зачем. Некоторая гуманность, видимо, не чужда и дикарям…

«Интересно, — думал Саша, пристально наблюдая за перемещениями скорпиона по земляному полу: ему совсем не хотелось, чтобы эта членистая тварь забралась на него и принялась разгуливать по телу, — как долго меня будут тут держать и как скоро радушным хозяевам надоест пленника кормить?»

Скорпион, шустро перебирая лапками, приблизился было к ноге, но тут же, словно прочитав мысли «гиганта», прянул в сторону: быть раздавленным великанским, по сравнению с ним, ботинком явно не входило в его планы. Поэтому он решил зайти с тылу…

«Э-э!.. — запаниковал Александр: ему уже довелось испытать на себе действие скорпионьего яда и повторять совсем не хотелось. — Чего пристал, черт хвостатый? Сижу здесь спокойно, тебя не трогаю… Пшел вон!»

Увы, телепатическими способностями ядовитый абориген не отличался…

Поручик уже совсем было собрался попытаться подняться на ноги — стреноженным, со связанными руками это было не так просто, как скорпион настороженно замер, покачивая жалом на конце хвоста. А еще через миг кинулся к стене и нырнул в свою норку.

«Уф-ф-ф… пронесло, кажется, — откинулся молодой человек спиной на стену, пытаясь утереть связанными руками пот с лица. — Боится, зараза, русского офицера!..»

Но испугалось зловредное существо, как оказалось, вовсе не пленника…

* * *

В хижину вошли еще два посетителя. Один точно был мужчиной: борода лопатой, шерстяной чалпак на голове, туго перепоясывающая бесформенный халат новенькая портупея…

«Не мой ли „Федоров“! — зацепился Саша взглядом за кобуру, казалось, только что вынутую из упаковки. — Да вряд ли… Мало ли оружия в руки инсургентов попало?»

Второй «зевака», судя по фигуре, вроде бы тоже был мужчиной, но лицо его заматывала какая-то тряпка, похожая на паранджу туземок. С чего бы это вдруг?

Владелец «Федорова» чиркнул кресалом и затеплил глиняный светильник, напоминающий соусник с длинным носиком. До этого Бежецкий вполне обходился светом костра, просачивающимся внутрь сквозь прорехи, в обилии украшающие «дверь» (да и сама она была сплетена настолько редко, что больше походила на рыболовную сеть, просвечивающую насквозь), но «ночник» показался привыкшим к полутьме глазам таким ярким, что пришлось зажмуриться.

Это естественное действие почему-то вызвало у вооруженного такой приступ хохота, что он едва не выронил светильник, успокоившись лишь после того, как закутанный шикнул на него, продемонстрировав, кто в парочке за главного.

Знаком велев поставить лампу на земляной пол так, чтобы свет не падал на лицо пленника, закутанный присел на корточки и долго изучал связанного офицера, будто энтомолог, только что отловивший редкостного жука или на диво уродливую гусеницу. На этот образчик живой природы связанный по рукам и ногам Александр сейчас походил больше всего.

«А ведь это европеец, — внезапно подумал Саша, отметив про себя, что любопытствующему субъекту явно неудобна поза, которую азиаты, все до единого, полагают простой и естественной. — Ишь, егозит…»

Ночной гость едва заметно переносил тяжесть тела то на пятки, то на носки.

— Хватит прикидываться, — буркнул он по-французски. — Или встаньте уж, или сядьте по-человечески… Зачем ноги зря калечить?

Закутанный хмыкнул и поднялся на ноги, с видимым облегчением прекратив самоистязание.

— А у вас наметанный взгляд, — похвалил он молодого человека. — В русской армии хорошие офицеры.

По-французски он говорил чисто, но чувствовался акцент.

«Немец? — попытался определить его национальность Александр. — Англичанин? Может быть, может быть… Но точно не русский! Земляка я бы определил легко…»

Европеец обронил несколько гортанных слов, и его телохранитель опрометью кинулся наружу, едва не сорвав циновку окончательно. Вернулся он минуты через две с большой — размером с ведро, наверное — жестяной банкой. Установив жестянку на манер табурета в трех шагах от пленника, он подобострастно смахнул широким рукавом пыль с ржавого донышка и вытянулся у входа. Но европеец явно не нуждался в его присутствии и отослал прочь небрежным жестом руки.

Когда занавесь перестала колыхаться, «гость» прошелся по «камере», зачем-то ковырнув ногтем кирпичи то в одном месте, то в другом, изучил кровлю и только потом, брезгливо застелив «кресло» обширным платком в синюю клетку, вынутым из кармана, уселся, положив ногу на ногу.

— Пыль, — констатировал он. — Всюду пыль… Боже, как мне надоела эта пыль!..

Он отцепил край покрывала, скрывающего его лицо, и небрежно забросил его за спину, решив, видимо, что раз пленник сразу определил в нем европейца — играть в прятки не имеет смысла.

Незнакомец оказался мужчиной в годах — возможно, ему было за пятьдесят, а возможно — только казалось: злое горное солнце и сухой воздух способны состарить лет на десять за несколько месяцев. По крайней мере, двадцатидвухлетнему офицеру он показался настоящим стариком.

Сухощавый, носатый, с лицом, изборожденным глубокими, похожими на шрамы, складками, он живо напомнил юноше Вольтера с известного скульптурного портрета. Еще больше усиливала сходство с философом играющая на тонких губах пришельца улыбка. Только не язвительная, как у прототипа, а вполне располагающая. «Посмотри, какой я славный парень! — будто бы говорила она. — Разве можно мне не доверять?»

И Александр, конечно, поддался бы обаянию «гостя», если бы не стягивающие щиколотки и запястья веревки. Это обстоятельство как-то не способствовало доверию.

— Я не буду спрашивать ваше имя, чин, номер и расположение части, — покивал сам себе «Вольтер». — Все это, во-первых, мне совершенно без разницы, а во-вторых, это можно установить из ваших документов, которые мои молодцы взяли на вашем бесчувственном теле. Да-да, именно в этом кармане, — улыбнулся он еще шире в ответ на попытку Александра дотянуться связанными руками до нагрудного кармана: там, завернутые в несколько слоев полиэтиленовой пленки, лежали его документы. Когда-то…

— Я даже не буду спрашивать вашего, Александр Павлович, — в его устах отчество прозвучало как «Павловитш», — согласия на небольшую прогулку… Я просто пришел взглянуть на человека, столь молодого годами, но сумевшего успешно возглавить оборону против многократно превосходящих сил противника. Да-да, против вас, мой друг, сражалось более двух сотен лучших бойцов Хамидулло. Вы слышали о «тиграх»?

— Не доводилось, — разжал губы Бежецкий.

— А совершенно зря! Это лучшие бойцы из лучших, выдрессированные — не побоюсь этого слова — лучшими инструкторами Его Величества. И они оказались сущими котятами по сравнению с вами и вашими солдатами. Сколько у вас было человек?.. Да ладно, ладно! Это большой тайны не составляет. Мои люди все равно это узнают. Неделей раньше, неделей позже… Вы, русские — странный народ. Другой бы гордился, а вы стесняетесь.

Англичанин — а Саша давно уже опознал акцент, который собеседник не слишком-то и скрывал, пожевал сухими губами и продолжил:

— Такой человек — и все еще поручик. У нас вы бы могли подняться до капитана. Или даже до майора. Если бы у вашего отца, — улыбнулся он, — хватило денег для покупки патента.[2]

— А у вашего хватило? — в упор спросил Саша.

— Увы, увы… — Собеседник погрустнел. — Потому-то я и вынужден был покинуть армию, в свое время… Зато теперь в той службе, что я представляю, мое личное состояние не играет никакой роли. А оно весьма и весьма увеличилось за последние пятнадцать лет, — похвастался он. — Вы бы тоже могли…

— Я не тороплюсь, — перебил его поручик. — Как-нибудь своим ходом доберусь и до ротмистра, и до полковника.

— Ротмистра? Ах, да — вы же кавалерист! Странный вы народ, русские: кавалерия у вас — на вертолетах… То ли дело — Империя… Я имею в виду Британскую, — счел он нужным пояснить. — Вся кавалерия — на танках. И уланы, как вы, и драгуны…

Саша хотел было сказать, что часть российской кавалерии тоже относится к бронетанковым войскам, но прикусил язык: небольшая тайна, но к чему распинаться перед врагом?

— И все равно вам придется прогуляться с нами, — сожалеюще вздохнул англичанин. — Я бы, конечно, отпустил вас — видит Бог! Но к чему демаскировать это укромное местечко? — обвел он рукой убогую халупу. — Уютно, не правда ли?

— Меня все равно найдут, — без особенной уверенности заявил молодой человек. — Наше командование, должно быть, уже подняло по тревоге все возможные силы и прочесывает сейчас…

— Прочесывает! Будьте уверены! Не поверите — генерал Мещеряков сделал невозможное, оголил несколько направлений, и вас теперь ищет целая армия. Вас и вашего товарища. Только не найдет.

— Почему?

— А вы разве не поняли? Ведь вся заварушка вокруг ваших вертолетов была всего лишь отвлекающим маневром! Мещеряков хороший вояка и оперативно закрыл границу, да так успешно, что прогулка моего дорогого гостя могла осложниться…

— Железнодорожного чиновника?

— Его самого. А держать привыкшего к комфорту столичного человека в таком вот дворце может оказаться вредным для его здоровья. Вот я и сделал шахматный ход. Пожертвовал несколькими пешками, но выиграл партию.

— Хороши пешки. — Саша представил, сколько туземцев осталось лежать вокруг той высотки. — Да и партию вы еще не выиграли.

— Выиграл, — самодовольству англичанина не было предела. — Пока русские войска переворачивают каждый камешек в трехстах милях отсюда, мы тихо-мирно перейдем демаркационную линию… И всех четверых я доставлю к своему начальству целехонькими.

— Каких четверых?

— Не важно, — тут же «спрятал рожки» собеседник, поняв, что наговорил лишнего. — От вас, мой друг, требуется лишь одно — вести себя тихо и мирно. Иначе придется привезти в Индию лишь троих…

В голосе англичанина впервые за весь разговор скрежетнул металл, и Бежецкий понял, что он совсем не шутит…

* * *

Посетитель давно ушел, забрав с собой светильник, но Саша все никак не мог успокоиться.

«Вот попал я в передрягу так попал, — думал он, следя за перемещениями скорпиона, выбравшегося из своего укрытия, как только угроза, по его мнению, миновала: света, падающего сквозь дырявую занавеску, было как раз достаточно, чтобы наблюдать за маневрами ядовитого существа, таскающего за собой длинную угольно-черную тень. — Опять мешок на голову и — вперед. И ничего не поделаешь… Ни ножа, ни гвоздя какого, чтобы от веревок освободиться…»

Скорпион опять пошел в наступление и нацелился взобраться на Сашину ногу.

«Ну, погоди! — отвлекся он наконец от своих тягостных дум. — Подберешься на верный удар — пришпилю я тебя… Как там Герман показывал: каблуком вот так…»

Александр замер с отвисшей челюстью, разом выбросив из головы настырное существо: как он мог позабыть про клинки, скрывающиеся в подошвах чудо-ботинок? А ведь столько времени потратил, тренируясь выбрасывать из ботинка лезвие одним движением, наносить удары воображаемому противнику…

«А если заклинило? — забеспокоился он. — Камешек попал или песок набился? Когда я в последний раз проверял-то?»

Слава Всевышнему, шедевр заморской техники работал исправно. Как часы.

Клинок с тихим щелчком вылетел из подошвы, и осталось лишь подтянуть к нему связанные руки, благо фигурой молодой человек обладал спортивной, а несколько килограммов мускулатуры, приобретенной уже здесь, в Афганистане, совсем не влияли на его гибкость.

Мгновение — и руки свободны! С ногами пришлось туже — снять высокий ботинок из-за стягивающей щиколотки веревки было трудновато. Чуть ли не полчаса прошло в бесплодных попытках. Мокрый от пота поручик уже было собирался пожертвовать одним из ножей, сломав его у основания, но хитрая обувь, будто испугавшись подобного «членовредительства», поддалась…

«А что дальше?»

Нападать на часового — шаркающие шаги снаружи слышались отчетливо — с ботинком в одной руке казалось комичным. Да и можно ли нанести серьезную рану таким способом? Лучше уж, как тренировался раньше — футбольным ударом ноги…

Притаившись сбоку от двери и несколько раз прорепетировав, как будет бить, Саша издал сдавленный стон и вжался в сухую, осыпающуюся глину стены. Нет результата. Еще раз, громче… И еще, и еще… Поручик настолько вошел в роль умирающего, что едва не пропустил момент, когда занавеска отлетела в сторону и в халупу, выставив вперед оружие, просунулся охранник.

«Ну, пока он со свету ничего не видит!..»

— Да шай дэй?[3] — напряженно вглядываясь в темноту, спросил часовой, судя по голосу, совсем молодой, почти мальчишка.

И тут Александр ударил…

Удар получился не слишком удачным — клинок наткнулся на металл и со скрежетом скользнул вдоль него, врезаясь, словно в дерево: Сашу передернуло от того, что он понял, что это за дерево…

— Да-а-ард!.. — хрипло простонал афганец, присев, но Бежецкий уже зажал ему рот, не позволяя больше произнести ни звука, а другой рукой подхватил автомат и вырвал его из рук раненого.

Часовой извивался в руках офицера, как кошка, но весовые категории были не равны. К тому же туземец был серьезно ранен и силы его таяли. Высвободив одну руку, он зашарил по поясу, но ладонь Александра наткнулась на рукоять ножа первой. Короткий взмах, и отточенная сталь — молодой человек был хорошо знаком с местными ножами, всегда острыми, как бритва — вонзилась в чужое горло. Горячая струя брызнула прямо в лицо поручику, едва не заставив его выпустить из рук агонизирующего врага, но усилием воли он преодолел отвращение и держал трепыхающееся все реже и реже тело до тех пор, пока оно не обмякло окончательно.

— Спокойно, спокойно, — неизвестно почему приговаривал офицер шепотом, аккуратно укладывая только что зарезанного собственной рукой часового на пол. — Незачем шуметь…

Голова кружилась от прилива адреналина, в висках колотила целая тысяча мягких молоточков, а во рту ощущался металлический привкус крови — чужой крови. Ему приходилось на охоте по крупному зверю перерезать горло бьющемуся в агонии лосю или косуле — дедушка считал, что будущий военный не должен быть хлюпиком, — но то были обычные животные…

«Соберись! — приказал себе Саша. — Соберись, тряпка! Подумаешь — кровью обрызгало… Не девица, поди, сдюжишь!»

Не теряя времени, бывший пленник попытался разобраться с оружием, свалившимся ему в руки: длинноствольный автомат с высокой мушкой и плавно изогнутым, вместительным, судя по всему, магазином.

«Немецкий? — спросил себя офицер, припоминая, что нечто похожее им показывали на занятиях в училище: штурмовая винтовка „Штурмгэвер“, состоящая на вооружении некоторых специальных частей Германского Рейхсвера. — Почему бы и нет?.. — Он отщелкнул и поставил на место складной металлический приклад, поискал защелку и снял магазин, блеснувший остроконечными, похожими на „федоровские“ патронами. — Калибр маловат… Да ничего — за неимением гербовой — пишем на простой…»

Никто снаружи более не появлялся, и Александр, осмелев, обыскал труп.

На груди убитого поверх халата было напялено что-то вроде матерчатого жилета, в вертикальных кармашках которого удобно располагалось еще три магазина. Нельзя сказать, что это открытие не обрадовало поручика: судя по длине, в магазины входило по двадцать пять-тридцать патронов, и за свою огневую мощь он теперь был спокоен. Видимо, эти подсумки сыграли роль бронежилета, и клинок, скользнув по одному из них, врезался в щель между. А вполне мог и сломаться, наткнувшись на металл… Еще несколько кармашков поменьше по бокам были пусты, а в одном лежали дешевые четки.

Бежецкий нацепил «обновку», разобрался с незнакомым механизмом оружия: длинный реечный предохранитель был для него внове, но он не мог не оценить по достоинству задумку неизвестного конструктора: перевести оружие с одиночного на автоматический огонь можно было одним движением.

«Интересная вещь, — подумал он. — Вот бы донести до своих, разобраться, что к чему…»

И горько улыбнулся: даже сотня патронов в самой гуще врага — более чем призрачная надежда на успех…

Надо было бы снять с убитого халат, чалпак и преобразиться в туземца окончательно, но преодолеть брезгливость Александр не смог — ему и прикасаться-то к обильно залитой кровью одежде было противно.

Он осторожно выглянул наружу и поблагодарил про себя Бога: часовой был не один, но его напарник, всецело полагаясь на товарища, уже беседующего в данный момент с Аллахом, надо полагать, дрых без задних ног, завернувшись с головой в какую-то рваную тряпку. Между ним и Сашей был костер, и к тому же нерадивый сторож лежал спиной к поручику, так что опасаться было нечего.

«И что с ним делать? — офицер подкрался к спящему и теперь держал его на мушке. — Стрелять? Переполошу всех…»

Он неуверенно положил руку на рукоять трофейного ножа, которым только что лишил жизни туземца…

«Да тебе, Саша, мясником работать, — невесело подумал он, вытирая тусклое от крови лезвие об одежду трупа. — Навострился уже: чик — и в дамках!»

Афганец, наверное, даже не проснулся, приняв легкую смерть во сне. Лишь потянулся всем телом, когда острый клинок с размаху вонзился ему под левую лопатку. И остался недвижим…

Зато арсенал поручика обогатился хорошо знакомым ему автоматическим карабином Федорова, правда, с гораздо меньшим боезапасом — всего один запасной магазин и пригоршня патронов россыпью в карманах халата. И двумя ручными гранатами английского производства. «Ананасками», как их прозвали из-за сходства с тропическим фруктом.

«Вот это дело! — обрадовался Александр, рассовывая богатство по карманам одежды и удачно подвернувшегося „передника“. — Теперь я им тут устрою Бородино пополам с Ватерлоо!»

Жаль было расставаться с трофеем, но идти в бой, увешанным с ног до головы оружием — безрассудно, а как ни крути, знакомый до мелочей «федоров» в бою выгоднее непривычного «Штурмгэвера». И поручик аккуратно прислонил автомат к мертвому телу, оставив магазины как дополнительную защиту.

Вот теперь, когда он был вооружен, можно было и оглядеться, и оценить обстановку…

Сначала Саша не понял, что вокруг не так, но поднял голову вверх — и все встало на свои места: он находился в пещере. Была ли эта подземная пустота делом человеческих рук или природным образованием (а может, и тем, и другим — человек просто доделал то, что было начато за миллионы лет до него), оставалось только догадываться. Но лучшего места для узилища и придумать было нельзя: почти круглый зал по одной стороне был обнесен невысокой кирпичной стеной — свод нависал на высоте чуть более человеческого роста — с дюжиной занавешенных циновками дверей. Точно такими же, как та, что закрывала вход в его персональную «камеру». В центре пещеры в «кровле» зияло неровное отверстие, в которое уходил дым разведенного прямо под ним костра. Все входы просматривались великолепно, и если бы караульщики не понадеялись на прочность веревок, спутывающих русского офицера, или второй часовой страдал бессонницей — предприятие Бежецкого было бы обречено на провал с самого начала. Выскочив из темного помещения на свет, он тут же попал бы под огонь того, кого даже сразу и не различил бы за пламенем костра.

«Хорошо придумано, — оценил сметливость туземцев Александр. — Это явно не случайное место. Похоже, что я попал в самое логово неуловимого Хамидулло. Вот бы вызвать подмогу! Хорошенько бы проутюжить с воздуха это паучье гнездо…»

Но предаваться бесплодным мечтаниям было некогда — в любой момент в пещеру «на огонек» могли заглянуть товарищи убиенных поручиком инсургентов,[4] что совсем не входило в его планы. Надо было уходить отсюда поскорее.

В противоположной от камер стороне подземного зала зиял чернотой проем, из которого ощутимо тянул сквознячок. Он так и просился, чтобы Саша выбрал его для отступления. Офицер даже сделал шаг по направлению к нему, но вовремя одумался: не исключено, что на выходе находился еще один пост, причем не настолько беспечный, как этот. А могло быть еще хуже: коридор легко мог вливаться в целый лабиринт подземных ходов, выбраться из которых без посторонней помощи не стоило и мечтать. Молодой человек в недавнем своем отрочестве прочел немало авантюрных романов, в которых герои попадали в подобные катакомбы, полные коварных ловушек и зловредных сюрпризов. Правда, книжным персонажам всегда удавалось найти выход, но поручик уже не был ребенком и понимал, что везение не может быть бесконечным.

«А если наверх?..»

Жестяная банка, служившая табуретом недавнему Сашиному собеседнику, стояла тут же, у костра, и подставить ее под край отдушины в потолке было делом нескольких секунд. Теперь, встав на цыпочки, офицер вполне мог дотянуться до каменного карниза. Небольшое усилие…

Бежецкий высунул голову из провала и осторожно огляделся. Ночь и тишина, нарушаемая лишь стрекотом каких-то насекомых да далеким собачьим перебрехом. Наверняка где-то рядом был кишлак.

«Стоп, — подумал бывший пленник, вися на руках. — А остальные-то камеры я не проверил! Вдруг там кто-нибудь есть? Что-то там англичанин говорил?..»

Сказано — сделано.

Первый закуток оказался пустым, второй — тоже. Следующая за третьей — Сашиной — камера опять пустовала. Но стоило ему только заглянуть в пятую, как в неровном свете, падающем в дверной проем, он разглядел чьи-то ноги, спутанные веревкой…

3

Как водится сплошь и рядом, проблемы начались сразу же, как только приступили к исполнению задуманного.

Первым и главным препоном оказалось отсутствие в должном количестве веревок. Какой-то запас — горы все-таки — был, плюс ремни амуниции и разнообразный подсобный материал, до использования которого так охоч русский солдат, но на сооружение пятидесятиметровой двойной «сбруи» ушло больше четырех часов. Все это время специально оставленный в пещере боец надрывал глотку, безуспешно пытаясь докричаться до Максимова, предположительно лежащего внизу в беспомощном состоянии. В самое худшее верить не хотелось, и лейтенант приказал всем, желающим развивать данную тему, заткнуться или держать свои домыслы при себе. У него самого на душе скребли кошки, но даже думать о печальном исходе он себе запретил категорически. Первая потеря подчиненного и вот так — по глупости… Нет, пока не убедился в обратном, нужно считать бедолагу живым. «Трехсотый» по-любому лучше «двухсотого»…

Вторая сложность оказалась еще более досадной — зацепить «слепленную из того, что было» веревку непосредственно возле склона было просто не за что: на гладких, когда-то давным-давно проточенных водным потоком стенах не то что выступа подходящего не было — щели, чтобы вбить туда что-нибудь. Можно было, конечно, выстроить бойцов гуськом и велеть им держать «трос», будто играя в перетягивание каната, но… Геркулесов в его взводе не было и в помине, к тому же стоило кому-нибудь поскользнуться на покатом, гладком, как зеркало, полу… Нет, об этом тоже думать не стоило.

Не доверяя никому столь важного дела, лейтенант Бежецкий самолично придирчиво изучил все стены хода и нашел-таки расселину, в которую можно было всунуть запасной ствол к «Утесу»[5] — десятикилограммовую железяку, способную выдержать и больший вес, чем два человека не самой плотной комплекции. Беда была лишь в том, что трещина эта находилась чуть ли не в тридцати метрах от склона, и сооруженной с огромным трудом веревки в таком случае не хватило бы и на половину спуска…

Зверея на глазах, лейтенант велел распаковать и распустить на ремни брезентовую палатку, ставить которую на каменистом пятачке, занимаемом взводом, все равно было негде, да и незачем — дождей в этих сухих местах не было и не предвиделось, а ночи еще стояли достаточно теплые. Александр бы и не взял ее нипочем, если бы пришлось тащить лишний груз на себе, но забрасывали их сюда «вертушкой», так что он поступил в соответствии со старой пословицей про запас, ничего особенно страшного с человеком не делающий. И, как выяснилось, не зря: лучше уж потом отчитываться за порчу (а лучше уж сразу за утерю) казенного имущества, чем за пропавшего бойца.

За сооружением довеска к веревке взвод застала темнота, падающая в здешних широтах внезапно, почти без сумерек. Соваться в пещеру ночью было рискованно во всех отношениях — одному Богу известно, что там внизу, и лейтенант скрепя сердце отложил спасательную операцию до утра.

А утром его ждал такой сюрприз, которого он никак не ожидал…

* * *

Рядовой Максимов наконец выбрался на свет божий и огляделся.

Как он и предполагал, подземный ход пронзал всю гору насквозь и выходил прямехонько на заброшенный кишлак, набивший оскомину за время дежурства на заставе. До него отсюда было самое большее — пара километров.

«Так, — сориентировался Вадик. — Значит, наше „гнездо“ вон там… Ну, это ерунда: спущусь в долину — по склонам этим лазать — себе дороже, обойду пару-тройку километров, а там и наши…»

Определившись, он забросил на плечо ремень автомата и начал рискованный спуск по склону, то и дело обмирая, когда подошва скользила по «смазке» из песка и мелких камушков, предательски скрывающей голый камень. Несколько раз пришлось проехаться, где на животе, где — на пятой точке, но катастрофы не случилось — всякий раз удавалось зацепиться за что-нибудь и снова встать на ноги. Окончательно превратив штаны в малопристойное решето, боец добрался до середины пути, отделяющего его от вожделенной равнины, и уселся на гладком округлом валуне, нагретом солнцем, отдохнуть.

Солнце, почти поднявшееся в зенит, припекало, пот разъедал глаза, саднили сбитые в кровь колени и пальцы, очень хотелось пить. Но фляга с водой осталась наверху, и о питье оставалось лишь мечтать. Чтобы отвлечься от телесных мук, Вадик принялся разглядывать расстилающуюся перед ним мирную картину: тесно скучившиеся за высокими дувалами глинобитные домишки, то тут, то там перемежающиеся пыльной зеленью какой-то растительности, заброшенные, побуревшие от солнца поля неподалеку…

«Интересно, — подумал он. — Что они тут выращивали? Просо какое-нибудь, наверное… Вряд ли пшеницу. А деревья-то наверняка плодовые. Осень начинается, урожай созрел… Нарвать бы сейчас яблок каких-нибудь… А ведь тут и абрикосы должны расти, и вообще…»

Он вспомнил, как несколько лет назад гостил на Кубани, сколько съел там разных вкусностей, в изобилии произрастающих в бабушкином саду… Рот сразу наполнился слюной.

«А что мне мешает сделать крюк да зайти туда? Нарву фруктов — и дальше. Никто и не узнает. Главное — под ноги смотреть, чтобы на мину не напороться. Это дело тут запросто…»

Предвкушение пира вызвало такой прилив сил, что солдат тут же вскочил на ноги и продолжил спуск, как будто даже ставший менее предательским. А может быть, просто приноровился и стал делать меньше ошибок.

И все равно, ощутив под ногами относительно ровную твердь, он не поверил сам себе. Отсюда, снизу едва различимая выемка в скале, означающая горловину хода, казалась далекой, будто обратная сторона Луны.

«Эдак альпинистом станешь! — почесал стриженый затылок Вадик. — Будет что ребятам рассказать, когда домой вернусь!»

Он взял в руки автомат, передернул на всякий случай затвор и медленно, внимательно смотря под ноги, двинулся в сторону кишлака. Пока под ногами был щебень, реденько поросший жесткой травкой, не наступить на мину казалось несложно, но вот началось поле…

Максимов остановился перед высокими, выше пояса зарослями какого-то бурьяна, успевшего уже пожухнуть под яростными лучами солнца. До ближайших домов было рукой подать, но почему-то не хотелось идти вперед, сквозь сплошное море жестких стеблей, увенчанных круглыми головками. Так и виделось солдату, как под ногой, неосторожно поставленной на невидимую сквозь растительность землю, звонко щелкает спусковой механизм взрывателя, словно в замедленной съемке, взмывает вверх фонтаном земля и его — Вадика Максимова — окровавленное тело отбрасывает взрывной волной в сторону, на равнодушный камень…

Вадим потряс головой, чтобы отогнать жуткое видение, и вслушался. Только сейчас он понял, что его окружает негромкий, но несмолкаемый, накатывающийся мерными волнами шелест, похожий на тот, что производит сухой песок, сыплющийся на лист плотной бумаги.

«Что за ерунда такая?..»

Вадик протянул руку и сорвал, вернее, отломил от верхушки ближайшего сухого стебля круглую жесткую коробочку с похожим на корону венчиком. На заскорузлую ладонь выкатилась кучка черных круглых зернышек…

«Да это же мак! — не сразу опознал растение горожанин. — Точно, мак! Но сколько же его тут?..»

Слизывая с ладони маковые зернышки, вытрясаемые из новых и новых коробочек, он побрел вдоль кромки поля, надеясь найти если не тропинку, то хотя бы место, где растения стояли бы не так густо.

Сначала он не понял, что слышит человеческий голос, обернулся, вскинув автомат, и едва не расхохотался: по грудь в зарослях мака стоял черный, как цыганенок, мальчишка лет семи на вид и, сердито насупив густые брови, целился в него из огромного — ствол так и гулял в слабых ручонках — ружья.

— Убери пушку-то, вояка, — улыбнулся он. — Не ровен час…

Договорить он не успел: земля внезапно ушла у него из-под ног, что-то тяжелое, утробно рычащее, навалилось на грудь… Вадик попытался высвободить прижатый к телу автомат, но прямо перед глазами увидел страшные оскаленные клыки, и руки предательски ослабли…

* * *

— Свят, свят, свят!..

— Заткнись, Перепелица! — прорычал лейтенант. — Заткнись, мать твою!..

Не веря собственным глазам, Александр ощупывал руками огромную каменную глыбу, перегораживающую проход.

«Неужели ночью случилось землетрясение, — думал он в отчаянии. — Как такая вот глыба могла упасть совершенно бесшумно? В любом случае кто-нибудь что-то да почувствовал бы…»

Каменный монолит стоял нерушимо, словно находился здесь целую вечность. Даже малейшей щели не было между ним и стенами, даже ничтожной надежды, что удастся каким-нибудь образом отвалить этот валун в сторону, освободить проход. И камень на глазах превращался в могильный… В сердцах Бежецкий саданул в равнодушную твердь кулаком, и боль в разбитых костяшках несколько его отрезвила.

«Врешь, не возьмешь! — зло подумал он, массируя ноющую кисть. — Не из таких ситуаций выходили!..»

— Перепелица! — приказал он. — Бери троих бойцов и топай вокруг этой горы.

— Не можно… — сразу заныл хитрый хохол.

— Еще как можно! — поднес к его носу окровавленный кулак лейтенант. — Спуститесь вниз слева от поста — там тропка удобная серпантином.

— А мины-ы?..

— Нет там никаких мин! — отрезал Александр: старлей, которого он сменял, рассказал, что его бойцы от скуки разминировали тропку, чтобы мотаться в кишлак за абрикосами и яблоками, но не советовал делиться информацией со своими подчиненными — с непривычной фруктовой диеты солдат прошибал такой понос… — Обойдете и посмотрите с той стороны — нельзя ли подобраться снизу. Понял, сержант? Выполняй!

Можно было, конечно, связаться с командованием, доложить о случившемся, мужественно выслушать все матюги начальства, дождаться помощи, но… Молоденький лейтенант в Советской Армии и без того — скотинка бесправная. А стоит лишь дать повод — и любой, у кого на погонах хотя бы на звездочку больше, будет готов вытереть об тебя ноги. «Это тот, у которого солдат потерялся?» — будут говорить все встречные и поперечные, и от позорного клейма не отделаешься до самой пенсии. Нет, пока оставался хотя бы призрак шанса, что проклятого первогодка Максимова удастся спасти, Бежецкий готов был цепляться за него, как утопающий за соломинку.

Мокрый, как мышь, Перепелица возвратился, когда солнце чуть-чуть не касалось далекой горной гряды на западе. Стоило посмотреть на лицо, по которому изможденный солдат размазывал кашу из пота и красноватой пыли, как становилось понятно, что хитрец на этот раз не манкировал приказом, отсиживаясь где-то неподалеку, а добросовестно сделал все, как было велено.

«Поделом тебе, — мстительно подумал Александр. — Заречешься после такого над пацанами измываться. Меня-то вряд ли в „мамлеи“[6] разжалуют, а вот чтобы у тебя „соплю“-другую с погона сгребли, я уж постараюсь! Младшим сержантом на дембель поедешь на ридну нэньку Украйну! Ато и ефрейтором…»

— Нет там николы… — доложил тем временем сержант. — Шукали, шукали…

— Значит, там он, — поднялся на ноги лейтенант. — За камнем этим. Если весь коридор не обвалился… Кликни мне Киндеева, и пусть тащит сюда пластит. Не хрен без толку пропадать!

— Чего вы задумали, товарищ лейтенант? — струхнул украинец, снова, как всегда в минуты волнения, переходя на «москальску мову». — Это ж горы! Вдруг обвал…

— Выполнять! — прикрикнул Александр через плечо, спускаясь по хорошо известному уже маршруту. — Я эту гору к такой-то матери разворочу, а Максимова добуду. Хоть живого, хоть мертвого!..

Но когда пятнадцатью минутами позже прапорщик ПГВ[7] Киндеев, приданный взводу Бежецкого только на этот выход, а посему — лицо как бы постороннее, на пару с Перепелицей притащили к зеву пещеры тяжелый ящик со взрывчаткой, они застали командира задумчиво сидящим перед ходом.

Открытым ходом. Каменной глыбы, наглухо запирающей коридор, не было и в помине…

— Товарищ лейтенант! — кинулся на колени перед лейтенантом Перепелица: прапор, много повидавший на своем армейском веку без малого сорокалетний мужик, лишь молча чесал в затылке могучей пятерней. — Давайте уйдем отсюда! Нечисто тут! Чертовщина какая-то деется! Не было хода — появился, был — снова пропал… Теперь вот…

— Чертовщина, говоришь? — повернул к солдату необычно спокойное лицо офицер. — Вижу, что чертовщина. Только что делать-то? Спасать надо товарища.

— Правильно, лейтенант! — бухнул молчун-прапорщик. — Своих бросать — последнее дело.

— Значит, так, — перешел на деловой тон лейтенант. — Перепелица! Берешь Емельянова, Карневича, Барсукова и Ленькова. Полная выкладка. Пять минут вам на сборы.

— Товарищ лейтенант…

— Зассал, Перепелица? Выполнять приказ!

— Вы, товарищ прапорщик, — повернулся Саша к Киндееву, даже не глядя вслед унесшемуся сержанту: лентяй и хитрован, тот, видимо, понял, что игры кончились и шутить лейтенант более не намерен. — Остаетесь за старшего. Если я не вернусь до утра или эта… — он запнулся на мгновение, — штука опять закроется — ждите сутки и сообщите по начальству. Поняли?

— Точно так, — степенно ответил Киндеев.

— Самому никаких действий не предпринимать. Не рискуйте зря бойцами, прапорщик, — сбавил тон Бежецкий. — Ни к чему это…

— Понятно.

— И еще, — лейтенант провел каблуком кроссовки черту на полу. — Вот за эту линию никого не пускайте. Поставьте здесь бойца, и пусть бдит. Чтобы ни-ни. Чем черт ни шутит…

— Когда Бог спит, — закончил прапорщик и похлопал Александра по плечу. — Не переживай, лейтенант: все, что от меня зависит, я сделаю. Не первый, чай, день в рядах несокрушимой и легендарной, — подмигнул он. — А ты тоже, это… На рожон-то не лезь. Не все в человеческих силах, понимаешь?

— Понимаю, — согласился Саша.

Ему вдруг стало легко и просто, как бывает, когда примешь важное решение и знаешь, что с пути не свернешь…

Ни за что.

4

— Кто такой?

Саша напряженно вглядывался в лицо жмурящегося от непривычного света расхристанного парнишки с обширной ссадиной на скуле. Одежда его была похожа на военную форму, только вот темно-зеленые эмблемки на уголках воротника он идентифицировать никак не мог. И сбивала с толку обувь: несерьезные какие-то, похожие на спортивные шнурованные тапочки на резиновой подошве. Не вязались они с пусть и мешковатой, но явно военной одеждой защитной окраски.

— Рядовой Максимов, — проскулил солдатик, наконец проморгавшись. — А номер части не скажу! Хоть на куски режьте!

— Русский?

— Да-а… А вы кто?

Подобного обмундирования в Российской армии Бежецкий припомнить что-то не мог, но и не верить мальчишке не было резона. Мало ли какие фасоны могут быть в ходу в армии в том же Туркестанском крае? Или это бухарец?[8] Хотя по-русски говорит чисто, по-московски «акает».

— Повернись, — Александр разрезал веревку, стягивающую еще по-мальчишески тонкие запястья. — Бежецкий, — представился он. — Поручик Бежецкий.

— Товарищ лейтенант?! — подскочил на месте солдатик, забыв про все еще связанные ноги. — Александр Павлович?! Вы за мной пришли? Я знал!.. Простите, не признал сразу!..

— Не лейтенант, а поручик, — поправил его офицер, перерезая веревки на ногах. — Ты что — флотский?..[9] — И тут до него дошло, что пленник только что назвал его по имени-отчеству. Правильно назвал. — Ты меня знаешь? Откуда?

— Вы что — шутите, товарищ лейтенант? — чуть не плакал солдат. — Это же я, Максимов! Из вашего взвода!

— Прекрати меня называть лейтенантом! — одернул его Александр. — И не было у меня во взводе никогда никаких Максимовых. Ты что-то путаешь, солдат!

«А вдруг это тот англичанин задумал? — обожгла шальная мысль. — Подсунуть мне этого вот липового матросика, проверить, тот ли я, за кого себя выдаю… Паранойя! — оборвал он сам себя. — Велика шишка — поручик Бежецкий, чтобы ради него разыгрывать такой спектакль! Да еще жертвовать двумя туземцами…» Да, убил он двоих афганцев отнюдь не понарошку… Саша вспомнил солоноватый привкус чужой крови во рту, и его передернуло. Мучительно заломило виски…

«А если мне все это кажется? Вдруг это все — последствия контузии? ВСЕ последствие контузии: и бой на горе, и сам поиск, и „подвиги“ при дворе неудачливого наследника?.. Понятна тогда вся нелогичность происходящего сейчас…»

Он окинул диким взглядом помещение и успокоил себя:

«Нет, не может быть все так правдоподобно… Наверное, парнишка просто спятил. Такое, говорят, нередко бывает с попавшими в плен…»

— А кто еще у меня во взводе? — спросил он «матросика» (вон и тельняшка в расстегнутом воротнике виднеется).

— Кто? — опешил паренек. — Емельянов, Коньков, Чертков… Это все рядовые. Сержант Перепелица…

— Вот вы и выдали себя, сэр! — обличающее уставил на пленника палец Александр. — В Российской армии нет сержантского чина! Равно как и перечисленных вами лиц — в моем взводе! — он взял съежившегося от страха паренька на прицел. — Живо отвечать…

И тут оба услышали глухие удары в стену…

* * *

Вадик, обливаясь потом, тащил на плече тяжеленного, как ему казалось, едва перебирающего ногами раненого, стараясь не отставать от так чудесно явившегося за ним командира. Тот тоже почти волок на себе человека, но, в отличие от Вадикова «товарища», вполне могущего идти самостоятельно. Могущего, но не желающего ни в какую.

Паренек вообще не знал, что подумать. События развивались настолько быстро, что у него, вчерашнего студента и сугубо мирного человека, голова шла крутом.

А все началось с того, чего он боялся с самого начала пребывания на чужой земле, — он попал в плен.

Да-да, плена он, как и многие его товарищи, боялся больше опасности остаться калекой, даже больше самой смерти. Что такое смерть для молодого человека, только-только вступившего на тропу жизни? Мгновенная болезненная неприятность — не более! Выросший в обычной советской семье, атеизм он впитал с младых ногтей — вместе с карикатурами в газетах и журналах на бородатого старичка с нимбом над головой, вместе с разоблачениями всяких церковных чудес по телевизору, вместе со знаменитым: «Гагарин в космос летал, а Бога там не видал!» На пионерском сборе однажды бойко выступал с обвинениями в адрес двоих соучеников, замеченных в Пасху на кладбище, став комсомольцем, рисовал в стенгазете смешных старичков и старушек, стучащих лбом в пол, и попа в огромном клобуке возле церкви… А не веря в Бога, разве можно верить в рай или ад?

А вот плен — это действительно страшно. Тут и фильмы про войну с изможденными узниками за колючей проволокой, и клеймо «предатель»… И самое ужасное — то, что узнал уже здесь, вдалеке от мирного и благополучного Союза, где такое показалось бы страшной сказкой из разряда «руки мертвеца» или «красного пятна», рассказываемых в пионерском лагере после отбоя. То, что шепотком передавали друг другу товарищи по казарме, что, как клялся сержант Перепелица, он видел самолично: издевательства и мучения, которым подвергают пленных «шурави» проклятые душманы. Отрезанные половые органы, выколотые глаза, вспоротые животы… А сколько еще дорисовывало с детства чересчур живое воображение!

И потому Вадик твердо знал одно: в плен никогда не сдастся! Или автоматный ствол в рот, чтобы последней пулей — остальные, разумеется, будут выпущены по врагу — разнести себе череп, или граната с выдернутой чекой в руке, как в тех же военных фильмах. Чтобы потом вспоминали как героя, чтобы даже гад Перепелица смахнул непрошеную слезу, когда узнает…

Но получилось все до обидного просто и обыденно: его даже не душман — головорез, увешанный с ног до бороды оружием, взял в плен, а простой местный мальчишка с дедовским ружьем. И собакой. Вернее, собака и взяла.

Вадик вспомнил придавившую его лохматую тушу, с перепугу показавшуюся огромной, как медведь, разинутую прямо перед лицом вонючую пасть, капающую с огромных клыков слюну… А ведь обиднее всего, что собака-то оказалась вовсе не великанской! Когда на крики мальчишки прибежали взрослые — обычные местные мужики, вооруженные кто чем — от автомата незнакомой марки до обычной дубины и мотыги, а солдата, предварительно обезоружив, обыскав и крепко держа за руки, поставили на ноги — его «пленитель» непонятным образом превратился в обычную дворнягу. Крупную, правда, но ничем особенным не примечательную. Типичный дворовый кабыздох, в крови которого перемешались все образчики собачьего роду-племени от великана-дога до безобидной болонки. Встреть этого «пса Баскервилей» студент Максимов где-нибудь в московском дворе — даже головы бы не повернул в его сторону, а вздумай тот тявкнуть — так шуганул бы…

Оживленно переговариваясь, афганцы вели связанного его же ремнем безоружного солдата в кишлак, даже не смотря под ноги, по хрустящему под подошвами маковому бурьяну (никаких мин, видимо, и в помине не было), а у пленника из глаз градом катились слезы обиды. Проклятый пес, весело крутя хвостом, забегал вперед и будто смеялся над своим пленником, вывалив едва ли не до земли красный язык, а мальчонка бежал сзади, то и дело швыряя в спину Максимову комья земли и камни.

В расстроенных чувствах, он даже сразу не обратил внимания на то, что кишлак-то вовсе не заброшен: узкие улочки, по которым с триумфом провели пленника, были запружены бородатыми мужиками и женщинами с закрытыми лицами. Он пытался собраться с силами, чтобы встретить неминуемую мучительную казнь, как подобает комсомольцу, и был даже несколько разочарован, когда его — правда, изрядно поколотив по дороге — целехонького водворили в тесную клетушку. И все. Только постоянно сменяющиеся зрители, щипки, тумаки, брошенные камни, комки сухой глины и прочие знаки внимания любопытствующих, которым непременно хотелось, чтобы объект их внимания не оставался к ним безучастным.

Один из аборигенов, видимо, оказался на редкость метким, и Максимов пришел в себя в одиночестве, в абсолютной темноте. И совсем упал бы духом, если бы не чудесное явление командира — лейтенанта Бежецкого — с автоматом наперевес и головешкой (в первый момент показавшейся факелом Прометея) в руке.

Жаль только, что славный молодой взводный, вполне симпатичный Вадику по службе, резко и безнадежно спятил. То ли от его, Вадиковой, пропажи, то ли от чего еще, но возомнил он себя почему-то белогвардейским офицером, нацепил незнакомую форму и наотрез отказался узнавать спасенного им солдата. Разве можно это считать признаком здравого рассудка?

— Стоп! — оторвал паренька от горестных размышлений голос командира. — Ну, похоже, ты был прав — мин на этом поле действительно нет. Иначе мы бы об этом узнали, — пошутил он, вселив некоторую надежду в солдата, — первыми! Куда теперь?

— Давайте к нашим, това… — Максимов благоразумно проглотил «товарища» и «лейтенанта» заодно: кто знает, как отреагирует на это спятивший «белогвардеец». — Господин поручик! Вон туда — за ту гору. Там застава…

— Застава, застава, — передразнил Бежецкий. — Эх, не верю я тебе, солдат. Чтобы застава, да в двух шагах от бандитского логова? Что-то ты темнишь. Про мины не соврал, хвалю. Тревогу не поднял, поручика, вон, тащишь… Кстати, барон, как вы там?

— Благодарю, поручик, — прохрипел с видимым трудом раненый, которому помогал идти Вадик. — Вашими молитвами…

«Еще один сумасшедший, — обреченно подумал молодой человек. — Мало того, что тоже поручик, да еще и барон в придачу! Ох, чует мое сердце: загремлю я с этими чудиками в дурничку… Если повезет выбраться, конечно…»

— А вы, случаем, не знаете, куда идти, поручик? — снова спросил Бежецкий. — Вы же потомок викингов, должны хорошо уметь ориентироваться по звездам.

— Путаете вы, поручик, — ответил барон, тяжело обвисая на плече солдата. — Я, хоть и вырос близ моря, в звездах и прочих морских хитростях ни черта не смыслю. К тому же мои предки к викингам имели столько же отношения, сколь и ваши, Бежецкий. Спросите лучше нашего матроса, может, их там во флоте учат всяким навигаторским штукам?

— Да не матрос я, — буркнул Вадик. — С чего вы взяли?

— А тельняшка тогда зачем?

— Затем…

«Сборище чокнутых! Сейчас этот третий каким-нибудь марсианином окажется, — подумал Максимов. — Или Наполеоном…»

И почти не ошибся.

— Хотя я и принужден к бегству силой, — сердито вырвал руку у Бежецкого высокий дородный человек, которого лейтенант тащил вперед почтительно, но непреклонно, — но скажу вам, невеждам, как нужно ориентироваться по звездам. Это вам подскажет любой, кто хоть понаслышке знаком с геодезией. Вон там, господин поручик, — ткнул он в черный небосвод, усыпанный огромными, мохнатыми звездами, — к вашему сведению, расположена Полярная звезда. А вон там, — рука опустилась ниже, — Сириус. Если учесть, что мы находимся на востоке Афганистана, то Кабул — вон там.

— Браво, ваше превосходительство, — склонился в поклоне Бежецкий. — Благодарю вас за ценные сведения. Вот туда мы и двинемся.

— Вы с ума сошли, — устало ответил тот, кого назвали «превосходительством». — Нас догонят и прирежут, как баранов. Вы бы видели, что они сделали с инженером Лисицыным и маркшейдером Крессом!

— А про рабочих вы, стало быть, не помните? — спросил лейтенант, и Вадик в очередной раз с тоской понял, что этих сумасшедших, бредящих о чем-то своем, будто заранее согласованном, ему никогда не понять. — То-то… Вот, чтобы нас с вами не прирезали, мы и бежим.

— Никто бы нас не прирезал, — брезгливо ответил высокий. — Перевезли бы через границу в Индию, да и все. Мне мистер Реджинальд говорил…

— А я бы не стал ни о чем разговаривать с англичанином! — резко оборвал его офицер. — Ни с вашим Реджинальдом, ни с самим королем Георгом. И прирезать вас я никому не дам. Пристрелю, если догонят, своей рукой, но резать не дам. Вы под охраной Российской Императорской армии, господин Линевич, — зарубите себе это на носу… И вообще, пора заканчивать этот бивуак, господа! Как вы там, барон, можете идти?

— С помощью моего юного друга, — подал голос раненый.

— Отлично! Тогда давайте трогаться. Вашу руку, господин Линевич! Да не жеманьтесь вы! Представьте на миг, что я барышня…

«Превосходительство» что-то буркнул.

— А вот ругаться не стоит, — сцапал его под локоть Бежецкий. — Вы дворянин, и я дворянин… Я ведь могу обидеться и вызвать вас, сударь. А друзья наши выступят секундантами…

— На автоматах? — фыркнул Линевич, но руки не отнял. — Моветон!

— А почему бы и нет? Ну ладно, ладно, не будем ссориться. Поспешим, господа, пока наши добрые хозяева не спохватились…

«Плюнь, а то сглазишь…» — тоскливо подумал Вадик.

В этот момент в покинутом кишлаке истошно взвыла собака — возможно, та самая, ударил выстрел, еще несколько.

Беглецы бросились вперед, и подгонять их более не было нужды…

* * *

Небо начало зеленеть на востоке, когда Александру стало окончательно понятно, что от преследования маленькой группке беглецов, к тому же отягощенных раненым, не уйти. Погоня была уже довольно близко, и если бы не предрассветная темнота, мешающая верному прицелу, их давно бы прижали к земле огнем, не позволяя сделать дальше ни шагу. Пока же пули бесполезно посвистывали далеко в стороне и поверх голов, не причиняя никакого вреда — ночной оптикой, видимо, туземцы были не богаты. И все бы ничего, да относительно ровная долина, как назло, заканчивалась и уверенно забирала вверх, еще более снижая скорость движения. По всему выходило, что, когда окончательно рассветет, беглецы окажутся в сверхневыгодном положении на голом склоне, видимые отовсюду. Нужно было принимать бой и погибнуть с честью или…

Бежецкий остановился у высившегося чуть в стороне от выбранного пути скального обнажения. Огромные, похожие на исполинские коренные зубы, глыбы, выдавленные из рыхлого каменного крошева какой-то титанической силой, были идеальной позицией, и, скрываясь за ними, хорошо вооруженный человек мог бы держать на расстоянии целый взвод столько времени, на сколько хватило бы патронов. Эх, если бы кто-нибудь из солдат его взвода был рядом… Поручик остался бы прикрывать отход сам, если была бы надежда, что остальные смогут уйти. Но далеко ли уйдут чиновник, спящий и видящий, как бы сдаться своим похитителям снова — лишь бы сберечь свою шкуру, раненый, едва могущий передвигаться офицер да приблудный полусумасшедший солдат-матрос…

«Стоп! — остановил сам себя Саша. — А ведь это может сработать!»

— Эй, как там тебя… Максимов!

— Да? — Парень прислонил свою ношу к камню и стоял, упершись ладонями в колени и пытаясь отдышаться — бока под мешковатой одежонкой, мокрой насквозь от пота, ходили, как у запаленной лошади.

— Подойди сюда!

Солдат, пошатываясь, приблизился.

— Слушай, Максимов, — шепотом сказал ему офицер. — Ты понимаешь, что мы обречены?

— Да, наверное… — отвел глаза паренек.

— Если мы будем продолжать двигаться тем же темпом, — проговорил Бежецкий, — нас догонят очень быстро. Догонят и перестреляют всех. Или попытаются взять живьем. Я, допустим, сдаваться не собираюсь…

— Что нужно сделать? — посмотрел ему в глаза солдат, и Саша догадался, что тот все понял, но оттягивал до последнего страшные для себя слова «командира».

— Кто-то должен задержать погоню, — сказал он, выдержав тоскливый взгляд Максимова. — Задержать настолько, насколько сможет. Подумай, кто это может сделать? Нас всего четверо: ты, я, раненый да сугубо гражданский человек, который никогда, наверное, не брал в руки оружия. Думай, я тебя не тороплю.

Солдат трудно сглотнул и отвернулся.

— Вы хотите, чтобы я…

— Я могу приказать тебе, Максимов, но не приказываю, а прошу…

— Я не смогу…

— Сможешь! Ты же солдат, черт возьми!.. Пойми. — сменил офицер тон. — Нам только нужно перевалить вон ту высоту, — указал он на почти невидимый в темноте — светлело небо совсем в другой стороне — гребень. — И все. Я отправлю чиновника и фон Миндена вниз, а сам вернусь к тебе. В два автомата мы их…

Он лгал и ненавидел себя за эту ложь. И отлично понимал, что обреченный солдат видит эту ложь насквозь. Но, убей, не мог хладнокровно оставить этого нескладного мальчишку на верную смерть, не мог приказать ему лечь здесь, на этом самом месте, и умереть. Наверное, он еще не совсем был готов к тому, чтобы распоряжаться живыми людьми, как пешками… И оставалось только лгать. Лгать неуклюже и неубедительно, понимая, что тебе не верят…

— Хорошо, — просто ответил солдат, и поручик был всем сердцем благодарен ему за это. — Только автомат мой отдайте. И патроны, — он кивнул на барона, с плеча которого свисал тот самый странноватый автомат, отобранный у убитого часового.

Саша предпочел бы отдать свой «Федоров» — не верил он, что такой вот «вояка» может продержаться долго, а сотня патронов все-таки лучше шести десятков, если придется самому принять бой, — но не смог отказать человеку, решившемуся принять смертный жребий.

— Забирай, — кивнул он. — И автомат, и патроны… И гранату, вот, возьми, — протянул он одну из двух трофейных «ананасок». — Хорошо стреляешь хоть?

Максимов неопределенно пожал плечами, и поручик отметил про себя, что двигаться нужно как можно быстрее — надежд на долгую задержку погони у камней становилось все меньше…

— А штыка моего нет, случайно? — крикнул вслед уходящим солдат, устраиваясь за камнем, и Александр вспомнил несуразно широкий, блестящий нож с пластиковой рукоятью, обнаруженный у убитого часового. Повертев его тогда в руках, он решил не брать это смахивающее на латиноамериканское мачете страшилище. А вот теперь припоминалось крепление на рукояти, для мачете бывшее совсем ни к чему…

— Нет, не было! — Зачем зря расстраивать бедолагу: все равно — нож это или штык — он сейчас недосягаем.

— Жаль, — донеслось от камней. — Ну, прощайте!

— Прощай, — вполголоса ответил офицер и, не оборачиваясь, зашагал в гору, таща вяло передвигающего ноги фон Миндена и подгоняя поминутно озирающегося Линевича, ставшего вдруг чрезвычайно шустрым.

Не обернулся он даже тогда, когда за спиной ударили первые выстрелы…

* * *

«Вот и все, Вадька, — думал Вадим, обустраивая позицию и не забывая при этом время от времени бросать взгляд вниз, откуда, пока еще крошечные, приближались фигурки преследователей. — Вот и все…»

Он разложил поудобнее рожки к своему «АКСМу», полученную напоследок от спятившего лейтенанта гранату — марка была незнакома, но от хорошо известной еще по школьному «энвэпэ» «лимонки» «Ф-1» эта «дура» отличалась мало, разве что была потяжелее. Про штык-нож он вспомнил чисто автоматически — вряд ли дело дошло бы до штыкового боя, — просто жутко не хотелось оставаться одному, и он старался затянуть прощание подольше.

Ему еще ни разу не доводилось стрелять в живых людей, и он старался себя убедить, что постепенно укрупняющиеся фигурки, видимые все четче и четче, не более чем мишени, по которым он научился сносно, «на троечку» попадать еще в учебке. Тогда ему сильно помогло воображение: несложно было представить, что мишень — старший сержант Лызогуб, за подхалимаж перед начальством прозванный Лизогузом, гроза и ужас всех первогодков, достойный предшественник Перепелицы.

«Неужели все украинцы такие, как эти двое? — подумал Вадик. — Нет, есть же среди них хорошие, достойные люди… И много, наверное…»

А преследователи казались уже не муравьями, а тараканами… Скоро, уже скоро.

Тоскливо заныло в животе, и Максимов ни к селу ни к городу вспомнил, что позабыл оправиться: бывалые солдаты говорили, что это перед боем — первое дело. Не дай бог, пуля попадет в живот… Но не вылезать же из облюбованного укрытия на глазах противника, демаскируя себя при этом?

«Ничего! — зло подумал Вадик. — Начнут над головой пули свистеть — и по большому, и по малому схожу разом. Прямо в штаны, как в детстве…»

Никаких таких детских грехов он за собой не помнил — рос аккуратным мальчиком, но надо же взбодрить себя! Хотя бы непристойностью.

«Чуть не забыл!..»

Вадик суетливо выколупнул из одного магазина патрон и сунул в нагрудный карман. Последний, для себя. Нет, разумом он все равно не верил, что все это взаправду и что придется когда-нибудь достать этот патрон, вставить в опустевший магазин, передернуть затвор… Он видел такое в старом фильме про войну. Действие это будило в душе надежду: в том фильме последний патрон бойцу так и не понадобился — подоспела помощь.

«Размечтался! — решительно отогнал надежду прочь солдат. — Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете… Сказки!..»

Он вздохнул, слился, как учил инструктор в учебке, в единое целое с оружием и поймал ближайшую фигурку в прицел…

5

Шапка и в самом деле оказалась максимовской — а откуда здесь могла взяться иная? Вон, и фамилия вытравлена хлорочкой на подкладке: «Максимов В. Н., в/ч…» Аккуратный парнишка — буковка к буковке, не то что у других — вкривь-вкось, тяп-ляп… И как это он не попадал до сих пор в поле пристального взгляда взводного? И образование опять же… Не деревня какая-нибудь… Эх, надо было раньше приметить, может, и не случилось бы всего этого…

Александр, держась одной рукой за самодельную веревку — он шел первым, как и подобает в таких случаях, — сунул «афганку» за ремень и сполз чуть-чуть вниз, не забывая шарить в непроглядной черноте под собой лучом фонарика.

— Спускаться, товарищ лейтенант?

Перепелица все никак не мог отклеиться от относительно ровной поверхности. Наверное, рассчитывал на то, что командир махнет рукой и заявит: «Да ладно там, пустое! Черт с этим Максимовым!..» Размечтался!

— Давай, Перепелица, помаленьку! И страхуй тех, кто над тобой. Но все хором не лезьте — трос может не выдержать. Я спущусь вниз, дерну, ты передашь следующему. Чтобы больше двух человек разом на весу не было! Понял?

— Понял…

Осторожно пропуская через ладонь веревку (лихо соскользнуть вниз и не получилось бы — узел на узле), офицер сползал по крутому гладкому склону до тех пор, пока подошвы не наткнулись на преграду, а свет фонаря не позволил убедиться в том, что это не какой-то каменный выступ, а вожделенное дно. А заодно и в том, что здесь не валяется бездыханное тело хозяина только что подобранной шапки.

«А парень-то в рубашке родился! — лейтенант обшарил лучом все вокруг. — Живой, чертяка! Здоровый или нет — еще вопрос, но то, что самостоятельно убраться отсюда смог — уже вселяет надежду. Здоровый, конечно: куда бы он делся со сломанной рукой или ногой? Сидел бы тут да скулил. Нет, он выход отправился искать — молодец!»

Бежецкий дернул за веревку, и пару минут спустя, чуть ли не ему на голову, раскорякой сполз Перепелица.

Вся группа собралась внизу через десять минут. Бойцы сопели, перешептывались — большинству было впервой такое экстремальное действо. Александр мимолетно пожалел, что прихватил с собой снайпера Емельянова с его «СВД» — толку от этого оружия в пещере не было никакого, но, подумав, махнул рукой. Слава богу, гранатомет не сподобился захватить!

— Вводная такая… — Направив луч фонаря вверх, чтобы он, отражаясь от свода пещеры, создавал рассеянное освещение, офицер собрал бойцов вокруг себя: в косых отсветах их лица казались застывшими масками. — Максимов скорее всего при падении не пострадал… Или пострадал, но не критично, — опередил он возможные вопросы и догадки. — Двигаться может самостоятельно. Предположительно, он отправился искать выход отсюда, чтобы выйти к заставе снаружи…

— А почему тогда не вышел? — не выдержал один из бойцов.

— Неизвестно, — отрезал лейтенант. — Может быть, ход уходит дальше, в глубь горы, или не имеет выхода на поверхность вообще…

Он тут же пожалел, что так сказал: солдаты начали обеспокоенно переглядываться.

— А может быть, — как ни в чем не бывало продолжил Александр, — выход всего лишь расположен где-нибудь в отдалении. Честно говоря, — добавил он, — я уверен, что эта штольня проточена водой. А куда может деться водяной поток? Только наружу!

Этот вывод не имел ровно никакого обоснования: мало ли подземных рек текло, не выходя на поверхность! Но своей цели лейтенант достиг — бойцы несколько взбодрились от того, что карабкаться на кручу по веревке не понадобится.

А немного погодя он и сам убедился в правоте своих слов — навстречу дул ровный прохладный ветерок…

— Не понял… — Бежецкий посмотрел на свои «Командирские» часы, потряс их, приложил к уху: нет, надежный механизм, еще ни разу не подводивший владельца (на задней крышке, под ремешком имелась гравировка, сделанная два года назад: «Будущему генералу от майора» — часы подарил в день выпуска из училища отец), тикал исправно.

Но обе стрелки почти слились на цифре «один», а из округлого туннеля за плавным поворотом струился мягкий предутренний свет!

— Перепелица! Сколько на твоих?

Сержант подвернул рукав и, продемонстрировав щегольские электронные «Сейко» на металлическом браслете (клялся-божился, что никаким мародерством тут и не пахнет, а часы честно куплены в кабульском духане, но лейтенант ему не верил — брезгливостью хохол не особенно отличался), объявил:

— Час ноль семь.

— Что там, прожектор светит, что ли? — пробормотал офицер, ничего не понимая, и осторожно выглянул наружу.

Над горами занималась заря, и через всю долину к кишлаку протянулись длинные синие тени.

Но изумляться необъяснимому чуду природы было некогда: где-то вдалеке бухнул выстрел, ему ответил другой, и поднялась канонада, дробящаяся и множащаяся эхом в тишине утра.

— Это Максимов, — вычленил опытным ухом из мешанины выстрелов короткие «калашниковские» очереди лейтенант. — Отделение, слушай мою команду!..

* * *

Боек звонко клацнул впустую, и Вадик торопливо передернул затвор, чтобы выбросить давший осечку патрон. Увы, магазин был пуст. Надеясь на чудо, боец перебрал по очереди все четыре, но ни в одном не было видно оливково-зеленого тельца с медной остроконечной головкой. Боеприпасы закончились.

«Гадство какое. — Максимов перевернулся на бок и левой рукой выскреб из нагрудного кармана последний, припасенный на всякий случай патрон: правое плечо, отбитое отдачей, ныло тупой ломящей болью, острыми уколами отдавая по всей руке до кисти — столько стрелять, да еще в таком темпе, солдату не доводилось даже в учебке. — Я думал, дольше удастся продержаться…». Часов у него не было — не положено «салаге» такого богатства по неписаным армейским законам, но с того времени, когда он с радостью увидел, что от его первого одиночного выстрела мешком завалился на бок первый бородач, минуло никак не меньше полутора часов. Вон и солнце успело выкатиться на небосвод, било в глаза так, что больно было смотреть.

Скольких душманов удалось уничтожить, Вадим не знал. Агрессивные поначалу, они быстро умерили свой пыл и на рожон больше не лезли, предпочитая расползтись, как тараканы, по укрытиям, и оттуда постреливать в сторону неуступчивого русского, выжидая, когда у того закончатся патроны. И азиатское терпение их не подвело…

— Руси, садавайса! — в сотый, наверное, раз выкрикнул чей-то высокий надрывный голос из-за небольшой россыпи камней метрах в пятидесяти от Вадикова укрытия: даже удивительно, как за ними удавалось скрыться человеку, а пряталось там, как минимум, трое — это Максимов знал точно.

— Хрен вам, — пробормотал солдат, вставляя патрон в «рожок» и примыкая последний к автомату. Действовать приходилось левой рукой, потому что правая, нывшая от плеча до пальцев, окончательно отказалась слушаться. — Русские не сдаются…

«Синяк, наверное, во все плечо», — подумал он и сам удивился: тут последний патрон остался, а он о синяке каком-то размышляет.

Теперь он лежал, удобно опираясь на камень затылком, и перед ним открывался весь склон, до самой вершины. Сощурив глаза, Максимов различил далеко-далеко нескольких букашек и даже ощутил некоторую гордость: он выполнил приказ лейтенанта и прикрыл его отход насколько смог. До вершины беглецам оставалось всего ничего, и душманам, даже если они очень захотят этого, их уже не догнать. И обойти Вадикову позицию им тоже не удалось — несколько тел пыльными мешками валялось там, где их настигли пули верного «АКМСа».

Наверное, от злости на не желающего отдаться им в руки живым русского солдата афганцы вдруг подняли беспорядочную стрельбу, но ему на это было уже наплевать.

Вадик поднял глаза вверх и посмотрел в бескрайнюю синь над собой. В высоте лениво кружились на широко распластанных крыльях две птицы — может быть, орлы или ястребы, а может быть — какие-нибудь грифы, ждущие, когда внизу закончится заварушка и можно будет спуститься, чтобы спокойно позавтракать еще теплым мясом.

«Не торопитесь, — подумал паренек, укладывая автомат на живот, чтобы обрез ствола был под самым подбородком. — Никуда от вас пожива не денется…»

Палец лег на гладкий, вытертый до белизны металл спускового крючка. Скосив глаз, юноша заглянул в черный зрачок ствола, как в колодец. Он еще до конца не верил, что сейчас оттуда на огромной скорости вынесется кусочек металла, которому суждено оборвать его, Вадика Максимова, короткую жизнь.

«Может, плюнуть на все и сдаться? Поднять руки, выйти из-за камней… Может быть, пощадят?»

И сам знал, что нет, не пощадят. Сразу бы сдался — может быть, и пощадили бы, а теперь… Нет уж: пусть кромсают на куски уже мертвое, бесчувственное тело.

«Интересно, как это будет? Больно или сразу — бах, и нет меня? — независимо от воли шевелились в мозгу странно медленные мысли. — Чернота и безмолвие, как пишут в книгах. А может быть, не врут попы и там действительно что-то есть?..»

Больше всего ему сейчас хотелось спать. Закрыть бы сейчас глаза и забыться сном без сновидений — целую вечность уже без сна. Только попавшей в сеть мухой зудело, беспокоило какое-то не доведенное до конца дело…

— Максимов! Максимов, ты живой?

Что же это за дело-то? Маленькое какое-то, легкое…

— Максимов!!!

Ах, да! Надо нажать пальцем на спусковой крючок. Всего-то…

Но автомат, едва не сломав палец, вырвался из рук и исчез. Обидно. Такого маленького дельца и не сделал… Вадик проваливался в сон все глубже и глубже, как-то отстраненно ощущая, что его вроде бы бьют по лицу. Зачем? Ему так хорошо дремлется, тело наполняется покоем…

— Очнись, Максимов, мать твою!

Вадик с трудом разлепил налитые свинцом веки и увидел над собой знакомое лицо.

— Товарищ лейтенант… — счастливо улыбнулся он. — Вы вернулись…

И окончательно провалился в черноту, подхватившую его невесомое, как пушинка, тело, завертевшую в диком водовороте, колотя о камни, и потащившую куда-то вдаль…

* * *

Отряду Бежецкого удалось подобраться к расстреливающим груду камней душманам очень удачно. Увлеченные боем, те даже не подумали обернуться, вероятно, считали, что с тылу им ничего не угрожает. Непривычная беспечность дорого стоила бородачам. Емельянов принялся «лущить» их по одному из своей «СВД» еще на подходе, с большой дистанции, так что пока они поняли, что внезапно оказались меж двух огней, и принялись неуклюже (попробуйте это сделать, находясь на довольно крутом склоне!) разворачиваться — их песенка уже была спета: в дело вступили автоматы… Двое или трое афганцев попытались было сдаться в плен, но разгоряченные марш-броском парни и не подумали этого заметить, а лейтенант не стал их останавливать. Ему было не до пленных сейчас…

Убедившись, что сопротивление сломлено, Александр в несколько прыжков пересек отделявшее его от исклеванных пулями камней расстояние.

— Максимов! — крикнул он на всякий случай: не хватало еще получить очередь в живот от своего же солдата.

Но камни молчали, и, перемахнув преграду, лейтенант сразу увидел его.

— Максимов, ты живой?

Максимов, бледный в синеву, лежал на спине, положив голову на камень, а все вокруг было усыпано стреляными гильзами. Но не на них сейчас смотрел офицер: на груди парнишки, утыкаясь стволом в худой подбородок, лежал автомат, а левая рука солдата касалась спускового крючка.

«Опоздал!»

Нет, крови ни на камне, ни на лице лежащего не наблюдалось, лишь слезы струились из-под опущенных век, промывая на грязных щеках две чистые дорожки.

— Максимов!!!

Рухнув на колени перед солдатом, Александр вырвал из его рук автомат и передернул затвор: единственный патрон, сверкнув обмедненной головкой на солнце, вылетел в подставленную ладонь. И все. Магазин был пуст.

«Все до последнего расстрелял…»

Паренек лежал молча, не открывая глаз, и только по лениво шевелящейся жилке на тощей длинной шее было видно, что он жив.

— Максимов, — похлопал его Саша по мокрой щеке, с досадой пытаясь вспомнить совершенно вылетевшее из головы имя бойца. — Максимов, очнись!

Но голова лишь безвольно моталась по камню под становящимися все увесистее и увесистее оплеухами, длинные, как у девушки, ресницы дрожали, но солдат упорно не открывал глаз.

— В шоке он, — раздалось за спиной: младший сержант Линьков, взводный санинструктор, стоял, опираясь на автомат, рядом. — Укол надо.

— Так коли! — взъярился неизвестно отчего лейтенант. — Медик ты у нас или как?

Но сделанный прямо через штанину укол не помог. Приходить в себя Максимов не желал. И у Бежецкого сдали нервы: потерять таким чудом обретенную пропажу никак не входило в его планы.

— Очнись, Максимов, мать твою! — затряс он за плечи парня, мотающегося у него в руках, как тряпичная кукла.

И это помогло.

Веки паренька дрогнули, сперва показав полоски белков, но потом в эти щелки медленно вплыли расширенные зрачки.

— Товарищ лейтенант… — прошелестел Максимов, мучительно кривя губы. — Вы вернулись…

Глаза опять уплыли под лоб, и Бежецкий снова встряхнул податливое тело. И выронил, ощутив под пальцами теплое и липкое…

— Он ранен, товарищ лейтенант!

Пуля пробила бойцу правое плечо, войдя над ключицей, и скользнула дальше, выйдя под лопаткой. Вся спина парнишки была в крови, но сухой щебень жадно глотал ее, не давая распространиться, и можно было лишь гадать, сколько крови потерял раненый.

— В госпиталь ему надо. — Линьков, едва ли не бледнее раненого, сделал перевязку, но кровь упрямо проступала сквозь бинты. — Тут ничего не сделаешь…

— Быстро сделали носилки, — вскочил на ноги Саша. — Перепелица! Карневич! Хватит у покойников по карманам шарить! Под трибунал у меня пойдете! Живо соорудили носилки.

— Из чего?

— Из… — матюгнулся лейтенант. — Проявите смекалку!

— Там еще трое на вершине, — бесстрастно сообщил снайпер Емельянов, изучая что-то на склоне в прицел винтовки.

— А ну, дай! — отобрал у него «СВД» Бежецкий.

На самом гребне подъема, едва-едва различимые даже в мощную оптику, копошились три человека. Один шел налегке, а другой, вооруженный, тащил, закинув его руку себе на плечо, третьего, судя по всему, раненого. И на аборигенов эта троица не походила совсем: двое в пятнистой форме.

«Наши? — подумал лейтенант, подводя указатель к тому, что тащил раненого. — Непохоже… Нет у наших такого камуфляжа… Разве что у спецназа. Но те бы своего нипочем не бросили. Неужели американцы?»

Ему почему-то хотелось, чтобы тот, плечи которого лежали на остром зубчике целеуказателя, обернулся хоть на мгновение, хотя на таком расстоянии черт лица было бы все равно не разобрать. И тот будто услышал мысли Александра. Голова начала поворачиваться…

— Все равно не попадете.

От неожиданности офицер дрогнул, и троица метнулась из поля зрения. А когда снова навел на цель — никого на вершине уже не было: беглецы скрылись за перевалом.

— Далеко, говорю, — пояснил снайпер, мягко, но непреклонно отнимая винтовку. — Не попасть нипочем. Да и патронов у меня осталось всего ничего…

— Носилки готовы, товарищ лейтенант! — доложил Линьков.

— Тогда — рысью, — скомандовал Бежецкий, нервно озираясь на опустевший склон.

— А оружие собрать? — недовольно заявил Перепелица.

— Никуда оно не денется, — отрезал лейтенант. — Отнесем раненого и вернемся назад. А сейчас время дорого.

— Что, опять в эту дыру полезем?

— Еще чего! Обогнем гору, и ребята с заставы подсобят.

Но судьба внесла свои коррективы. Когда отряд поравнялся с тем местом, откуда спустился, зоркий Емельянов заметил целую толпу, движущуюся от кишлака наперерез. Да и само селение внезапно ожило: сразу из нескольких труб в утреннее небо тянулись дымы, блеяли овцы, лаяли собаки…

— Не успеем! — с досадой остановил бойцов Бежецкий. — Что они там, на заставе, спят, что ли? У них же весь кишлак как на ладони! Из «Утеса» проутюжить… Но невидимая снизу застава молчала, будто ее и не было.

— Лезем к туннелю, — принял решение Александр. — Устье за выступом, огнем не достанут. А пока доберутся сюда, мы уже будем недосягаемы.

Выбиваясь из последних сил, бойцы затащили раненого наверх и скрылись под защитой скал. И вовремя: первые пули ударили в камни как раз тогда, когда Бежецкий, прикрывавший отход, нырнул в зев туннеля.

— Перепелица, Емельянов! — распорядился офицер, занимая позицию у входа. — Живо наверх! Потом втаскиваете Максимова и ждете нас…

Уложились быстро. Идя последним, Саша куском проволоки, выдернутой из ненужного больше «троса», связал две гранаты и в два счета сделал растяжку поперек хода. А сам устремился за бойцами.

Когда они уже были снаружи, на склоне, ведущем к заставе, земля под ногами дрогнула и из туннеля лениво выползло огромное пыльное облако: «сюрприз» сработал, как ему и полагалось, четко.

— Вот ни фига себе бабахнуло! — выразился Перепелица, конечно, круче. — Вы что, товарищ лейтенант, — противотанковую мину там зарядили?

— Да нет, пару гранат всего… — озадаченно изучал Бежецкий пыльного дракона, лениво выползающего из недр горы. — Хотел еще пластиту добавить, да… Наверное, кровля обрушилась от сотрясения…

Но не обрушенный за собой ход занимал его: давно вступившее по ту сторону туннеля в свои права утро здесь только-только разгоралось. Чертовщина, начавшаяся возникающим и пропадающим без следа камнем-заслонкой, продолжалась.

— Удачно, лейтенант? — подбежал к задумчивому товарищу прапорщик Киндеев. — Поздравляю!

— «Поздравляю»! — передразнил его Александр. — Мы там бой ведем, а вы тут дрыхнете без задних ног!

— Какой бой? — опешил прапорщик. — Ты ничего не путаешь, лейтенант?

— Какой бой? — рассвирепел лейтенант. — Да мои бойцы две трети боекомплекта спалили — вот какой бой! Скажи еще, что вы тут стрельбы не слышали!

— Не слышали… — покачал головой Киндеев. — Слышь, лейтенант, а вы там, случаем, не того, — он выразительно щелкнул пальцем по шее. — Не перегрелись?

— Перегрелись? У меня ствол чуть не перегрелся! — Бежецкий выдернул из «лифчика» пустой магазин и сунул под нос прапорщику вместе с остро пахнувшим сгоревшим порохом автоматом. — Что это, по-твоему?

— Что? — прапор аккуратно отстранил ствол, опасно маячивший у лица. — Скажу, что оружие надо чистить, товарищ лейтенант. И магазины перед выходом патронами не забывать набивать.

— А ну пойдем! — Саша за плечо потащил «Фому неверующего» к краю площадки, откуда открывался вид на кишлак. — Это кто там внизу, по-твоему?

Но никаких афганцев внизу не было. И только что живой кишлак снова вымер, угрюмо глядя на непрошеных гостей пустыми провалами окон.

— Где? — невозмутимо спросил Киндеев, освобождаясь из ослабевшего захвата офицера.

— Ничего не понимаю… Только что целая толпа…

— А тут и понимать нечего, лейтенант, — прапорщик понизил голос, чтобы не слышали солдаты. — Нервы у всех на пределе, понятное дело, но с чарсом[10] перебарщивать не стоит. Так и до греха недолго. Бывало, понимаешь, всякое…

6

— Вперед, вперед…

Беглецы уже давно выбились из сил — столь затяжной подъем преодолевать в таком ритме не приходилось никому из них, но темпа старались не сбавлять. Да и не давала этого сделать раздающаяся позади стрельба, подхлестывающая лучше любого кнута. Не раз и не два над головой свистели и шелестели на излете шальные пули, и каждый раз путеец падал лицом в колючий щебень.

— Прекратите кланяться каждой пуле, — бросил ему наконец Александр, сам едва не валившийся с ног — последние сотни метров ему приходилось тащить фон Миндена, окончательно лишившегося сил, волоком. — Не знаете, что ли, что, если пулю слышно, она мимо пролетела?.. Свою вы никогда не услышите. Почувствуете, если повезет, а скорее всего — нет.

— Мне об этом как-то забыли сообщить, — огрызнулся Линевич, поднимаясь на ноги и пытаясь отряхнуть безнадежно испорченный костюм. — Боже мой! Зачем, ну зачем вы меня потащили с собой? Англичанин утверждал…

— Врал все ваш англичанин, — рявкнул на него Саша. — Можно подумать, красную ковровую дорожку вам выложили бы до самой Индии! Еще похлеще, чем нам сейчас, приходилось бы. Вы перевалы видели? Не такой, как этот, а настоящие?

— Не имел чести.

— А я имел… Причем, случись что — наши обложили бы ваш караван — пристрелили бы вас за милую душу. Или — ножом по горлу. Как свинью…

— Вы лжете! Это цивилизованные люди…

— С чего вы взяли? В подобного рода операциях о любой цивилизации обычно забывают. Как забыли, расправившись с вашими коллегами.

— Но я представляю определенную ценность, — даже приосанился чиновник.

— Относительную, — парировал Бежецкий. — Когда своей шкуре ничего не угрожает.

— Но…

— Молчать!

Усилившаяся было канонада за спиной оборвалась, и Саша обернулся. Видно против восходящего солнца было плохо, к тому же внизу скапливался туман, пусть и не такой плотный, как в более влажных и низменных местностях, но офицер обладал острым зрением: между камнями, где он оставил странного солдата, копошилось несколько крошечных человеческих фигурок.

«Вот и все, — отрешенно подумал поручик. — Паренек выполнил свой долг до конца. Упокой Господи его душу…»

Он обнажил бы голову, как подобает моменту, но она и без того была не покрыта. Александр с раскаяньем подумал, что так и не выяснил у солдата, кто он и откуда. Осталась лишь фамилия — Максимов. А Максимовых на Руси — десятки тысяч, если не сотни…

— Что там? — с беспокойством вытягивал рядом шею господин Линевич, Сашиным зрением не обладавший. — Что вы там увидели?

— Ничего, — огрызнулся офицер. — Нашим преследователям больше ничего не мешает. Сейчас они передохнут немного и вновь займутся нами.

— Так чего же мы тут стоим? — всполошился путеец. — Бежим быстрее!

И даже без просьбы поручика, подхватив со своей стороны безвольного барона, потащил обоих своих товарищей к близкому уже перевалу. Откуда только силы взялись у рыхлого красавца…

Миновав высшую точку подъема на последних крупицах сил, они повалились, как по команде, едва только склон под ногами сменился относительно ровной площадкой.

— Десять минут отдыха, — прохрипел поручик и с автоматом в дрожащих руках занял позицию, с которой можно было держать под прицелом весь проделанный только что маршрут. Бедняга Максимов погиб, но геройской смертью своей выиграл для беглецов изрядную фору.

«Он, безусловно, заслужил награду, — думал Александр, пользуясь передышкой, чтобы проверить оружие — не хватало еще, чтобы в нужный момент заклинило затвор или приключилась какая-нибудь иная напасть. — Георгиевский крест солдатику положен. Но как же найти его? Ничего, не иголка. Наших войск здесь немного, а Максимовых в них… Найдем…»

Минуты шли, а туземцы не собирались возобновлять погоню.

«Неужели он их так сильно потрепал?..»

* * *

Пуля ударилась о камень и с визгом ушла в сторону, заставив куропаток сорваться с места и скрыться в кустарнике. Саша уронил голову на приклад автомата и затих.

«Нет, „федоров“ все-таки плохой заменитель дробовика, — с отчаяньем подумал он. — Если бы козел какой-нибудь или горный баран подвернулся, я бы, конечно, не сплоховал, но это же даже не куропатки — цыплята какие-то! Воробьи…»

Оторвавшись от погони, тройка беглецов блуждала в горах уже четвертые сутки. Без еды и воды. Источниками эта местность, похоже, была бедна, и рассчитывать приходилось только на скудную росу, выпадающую под утро на камнях. Увы, манна небесная попутно не выпадала, и голод утолить было решительно нечем — хоть траву жуй, похожую на ворс сапожной щетки — такая же жесткая и несъедобная. Охота же с трехлинейным автоматическим карабином была непродуктивна — ничего крупнее местного тощего суслика или тех же перепелок-недоростков не встречалось.

А фон Миндену становилось все хуже и хуже.

Несмотря на вялое сопротивление барона, Бежецкий тщательно осмотрел его раны, как только представился случай — помочь чем-то более реальным он был не в состоянии. Несколько мелких осколочных ранений головы, плеч и спины особых тревог не вызывали — глубокие, возможно с сидящими в них крошечными осколками, они воспалились, но жизни не угрожали. Беспокоил поручика огромный кровоподтек на уровне лопаток и жалобы фон Миндена на отнимающиеся время от времени ноги. Очень походило на ушиб позвоночника, если не хуже. Александр из нескольких веток и разорванной на ленты куртки соорудил некое подобие корсета, но в любом случае это было мизером по сравнению с той помощью, что требовалась раненому. Но тут уже он был бессилен…

С Линевичем тоже не все было в порядке. Когда стало ясно, что от погони они оторвались, столичный чиновник резко изменился, повеселел, сыпал комплиментами Саше, строил планы насчет своего триумфального возвращения в Кабул…

— Я буду ходатайствовать о награждении вас, Александр Павлович! — вещал он. — Вы настоящий герой! Никто на вашем месте не способен на такой подвиг! Не только сбежать из плена смогли, но и вывели нас с поручиком! Я преклоняюсь перед вами, господин Бежецкий!

А бедняги Максимова, пожертвовавшего своей жизнью, чтобы они трое могли спастись, для него как будто уже и не существовало…

И так же резко сменилось его настроение буквально через пару часов. Чиновник стал раздражительным, кричал на офицеров, порывался повернуть назад… Подобные смены настроения повторялись с тех пор регулярно, и поручику стало понятно, что мозги путейца не выдержали встряски… Позапрошлой ночью он вообще исчез, и Александру удалось разыскать его лишь после долгих поисков — чиновник метрах в двухстах от «лагеря» сидел под скалой, обхватив колени руками, и плакал навзрыд, словно малый ребенок. После этого Бежецкому приходилось, невзирая на бурные протесты отбивающегося руками и ногами (даже кусаться пытался) чиновника, связывать его на ночь и во время привалов.

Вот и сейчас, стреноженный, он лежал рядом с безмолвным фон Минденом, бледностью и неподвижностью походившим на мертвеца, понося своего спасителя на чем свет стоит.

— Палач!.. Убийца!.. Освободите меня сейчас же, мерзавец! — Господин Линевич уже охрип от долгих криков, и проклятия его походили на сиплое карканье. — Вам удалось добыть что-нибудь съестное? — тут же, без перехода, деловито осведомился он. — Я умираю с голода!

— Нет, впустую, — устало ответил Саша, аккуратно ставя автомат к камню и опускаясь рядом.

— Бездарь!.. Подонок!.. — снова заголосил кликуша, ворочаясь на своем жестком ложе.

«Может, развязать его к чертям собачьим? — подумал офицер, отворачиваясь. — Пусть идет себе на все четыре стороны! Доберусь, в конце концов, и с одним фон Минденом. А там скажу, что путеец сбежал ночью, когда я спал…»

Но, думая об этом, Саша уже знал, что никогда так не поступит. Даже если придется тащить на себе сразу двоих: все более теряющего подвижность барона и связанного чиновника.

— Заткнитесь, Линевич, — не открывая глаз, внятно проговорил фон Минден, которого Саша полагал пребывающим без сознания. — Надоели уже своей бездарной имитацией бреда хуже горькой редьки.

Путеец мгновенно замолчал, чего Александр совсем не ожидал от него. Лежал и молча сопел в траву.

— Вы не могли бы, поручик, помочь мне перебраться подальше от этого симулянта? — попросил немец, неуклюже пытаясь сесть: ноги у него, похоже, совсем уже не двигались. — До смерти надоел своим скулежом сей господин!

Под злобное бормотание связанного Бежецкий оттащил поручика на несколько метров и прислонил спиной к огромному валуну, нагретому солнцем.

— Хорошо-то как, — блаженно зажмурился барон, подставляя бледное лицо, оттененное огненно-рыжей щетиной, уже претендующей на звание бороды, ласковому солнышку. — Сидел бы так и сидел…

— Зачем вы вообще с нами потащились? — спросил Саша, устраиваясь рядом. — За версту ведь видно, что вы офицер, извините за прямоту, не боевой. Сидели бы в своей конторе, перекладывали бы с место на место реестры да ведомости. К чему этот каприз? Зачем вы вообще здесь, в Афганистане?

— А вы? — улыбнулся, не поднимая век, поручик.

— Ну… — смешался Александр. — Я — другое дело…

— Я слышал о вашей истории, — последовал ответ.

— Ну, знаете ли!.. — ощетинился молодой человек, которого утомили уже пересуды насчет его бегства из гвардии.

— Вот и я тоже романтик, — вздохнул фон Минден. — Что мне светило в Империи? Медленный рост до следующего чина, те же конторы и реестры… Захотелось вот чего-то нового, решительно отличающегося от привычного жизненного уклада… Ну, и дядюшка мне помог.

— И кто у нас дядюшка? — хмыкнул Бежецкий. — Кто-нибудь из придворных шаркунов?

— Ошибаетесь, Саша… Вы позволите вас так называть?

— Конечно, барон. А вас как звать-величать?

— Владимиром Федоровичем, — ответил поручик. — Вы можете — просто Владимиром. Или Володей. Так меня маменька звала в детстве.

— Я думал, что вы какой-нибудь Вильгельм.

— Зря думали. Я с младенчества крещен в православие. Батюшка мой, знаете ли, совершенно равнодушен в вопросе религии и легко согласился бы даже на обрезание наследника, — усмехнулся барон. — По магометанскому канону или по иудейскому — без разницы. Ему, мотающемуся по Европе из одного казино в другое, на все, кроме рулетки и «фараона»,[11] было наплевать.

— Почему же он остановился на православии?

— Потому что матушка моя — православной веры, — вздохнул фон Минден. — Елизавета Никитична. В девичестве — Мещерякова…

— Да вы что! — подскочил на месте Бежецкий. — Так вы?..

— Да, я — племянник генерала. Увы, то, что я почитал везением, обернулось той же рутиной, что и в Империи. Правда, выслуга в чин здесь идет быстрее, — саркастически улыбнулся Владимир. — И больше вероятность гибели от шальной пули. В собственном клозете, например.

Саша помолчал, переваривая услышанное, никак не желавшее укладываться в голове. Еще совсем недавно он считал фон Миндена никчемным армейским бюрократом, высиживающим чин и орденок в относительной безопасности, потом — британским шпионом (в свете последних событий его подозрения уже казались поручику откровенным бредом), а на самом-то деле он оказался совсем не таким…

— И что же вас, поручик, подвигло на столь резкие перемены в своей жизни?

— Страсть, — пожал плечами барон. — Пагубная страсть… Я игрок, сударь! — с вызовом заявил он. — Папенькины гены, вероятно. Без его удачливости, правда… А еще — скука.

— И вы проиграли казенные суммы?

— Нет… До такого не дошло. Но я влез в долги, в большие долги, Бежецкий. Вы даже не представляете, сколько я должен.

— Многим людям? — Саша честно попытался припомнить, говорил ли ему кто-нибудь о больших долгах фон Миндена, и никак не мог, что само по себе было странно: Кабул — городок маленький, все про всех все знают…

— Одному, — посмотрел ему прямо в глаза барон расширенными зрачками страдающего от нестерпимой боли человека…

* * *

«А ведь все сходится. — Саша все никак не мог заснуть, ворочаясь на своем жестком ложе под оглушительный храп господина Линевича, умудряющегося сладко почивать даже спутанным по рукам и ногам: вероятно, свою роль играл изрядный слой жира, покрывающий его грузное тело. — Как же я, дурачок, сразу не догадался? Шерлок Холмс выискался…»

Он в сотый раз прокручивал и прокручивал в мозгу то, что ему поведал фон Минден, и не уставал корить себя за легкомыслие и ограниченность. Вот уж доподлинно: хочешь спрятать древесный лист — прячь его в лесу. Так вроде бы выражаются ушлые на такие вот поговорки британцы?

«А ведь что за человек! Никто бы никогда не подумал на него — всем готов помочь, любому — услужить. Меня вот выручил… Хамелеон! Одно слово — хамелеон! А кем он еще должен быть?.. Хитрым и изворотливым хамелеоном…»

Более всего Александра сейчас мучило то, что он никак не может сообщить в Кабул о своих догадках. Что, пока он тут лежит, шпион, может быть, затевает новую каверзу, из-за которой лишатся жизни новые и новые русские солдаты и офицеры.

Он пытался восстановить в памяти карту Восточного Афганистана, но она, казавшаяся четкой и ясной в первый момент, блекла и расплывалась, стоило «приблизить» ее. И, опять же, не было достоверно известно, в каком именно месте этой обширной территории затеряны три беглеца.

В конце концов, поручик решил последовать совету полковника Теслера, преподававшего в училище тактику.

— Мозг человека — удивительный инструмент, — словно воочию услышал Саша глуховатый голос Георгия Карловича. — Орган совершенно неизученный, но демонстрирующий исследователям такие чудеса, что не снились никаким электронным машинам. Согласно уверениям некоторых ученых, один раз увиденное, услышанное или прочитанное намертво запечатлевается в том комке нервов и соединительной ткани, что находится у каждого из нас вот здесь, — желтоватый от никотина палец офицера прикасается к высокому, с залысинами лбу. — Впрочем, возможно, я и ошибаюсь, — походя, с улыбкой, отнимает он листок бумаги с начерченными на нем полями для «морского боя» у покрасневшего до корней волос Ардабьева. — И мозг за черепной костью наличествует не у всех…

Для того чтобы вспомнить нечто, кажущееся давно и прочно забытым, следует лишь постараться, — переждав смех, продолжает сутуловатый пожилой офицер, прохаживаясь между рядами, заложив руки за спину: на локтях его видавший виды мундир аккуратно — сразу и не заметишь — заштопан. — Мой учитель, например, предлагал отрешиться от всего сущего. Как бы отгородиться от него стеной, отключить зрение, слух, осязание, обоняние… На Востоке такое состояние называют медитацией. И постепенно требуемое всплывет перед вами само…

Закрыв глаза, Александр попытался сделать все, как говорил полковник, но получалось плохо. Ну как, скажите на милость, отключить слух, когда в уши так и ввинчиваются рулады чиновничьего храпа? Что делать с обонянием, если оно, обострившееся от голода донельзя, как у дикого хищника, против воли, выискивает в окружающем воздухе ароматы отсутствующего съестного?

Но если постараться — все получается.

Немного погодя Бежецкому уже стало казаться, что он не лежит на жесткой «постели», а парит над землей, не касаясь ее ни одной частью тела, а все звуки как бы отступили, по-прежнему оставаясь слышимыми, но не раздражающими слух…

Осторожно, чтобы не спугнуть свое «подвешенное» состояние, он попытался снова представить себе карту, и неожиданно это вышло очень легко и просто. Он, как будто наяву, оказался в кабинете Грум-Гржимайло (самого полковника на месте почему-то не было) и подошел к висящей за его столом огромной — во всю стену — карте Королевства.

Коричневые и красноватые пятна гор, бурые возвышенности, зеленые ниточки долин… С изумлением поручик читал названия населенных пунктов, о которых никогда и не подозревал: Джангузай, Хусейнхейль, Гургимайдан… Почему-то взгляд его привлекал именно этот район.

А потом глаза сами собой переместились на запад и уткнулись в реку Логар, вдоль которой шла прокладка участка Транс-Афганской железной дороги, с которой и был похищен Линевич…

— Саша… — услышал он и обернулся.

Позади, в дверях полковничьего кабинета, стояла она…

Такая же, как тогда, ночью, когда Александр видел ее в последний раз. Прекрасная, взволнованная, зовущая.

— Настя, — Бежецкий шагнул к ней. — Откуда ты здесь? Ты приехала, чтобы увидеть меня?

Но девушка не отвечала, отступая назад и загадочно улыбаясь…

— Поручик! Проснитесь! — тряс взволнованный фон Минден Сашу за плечо. — Проснитесь, Бежецкий!

— Что? — протер глаза молодой человек, с изумлением понимая, что ночь вокруг сменилась поздним утром. — Что случилось?

— Слышите?

— Что я должен услышать?

— Вертолет!!!

Александр вскочил на ноги и, вытянув шею, принялся оглядывать горизонт. Где-то на пределе слышимости действительно стрекотал вертолетный двигатель. Минутой спустя звук стих, но поручик успел засечь направление, откуда он доносился. На северо-запад.

— Нас ищут? — фон Минден пытался сесть, но слабые руки соскальзывали.

— Сомневаюсь, — покачал головой Бежецкий. — Но думаю, что нам следует двигаться в ту сторону.

Про свой сон (а теперь он не был уверен, что карта ему не приснилась, как и Настя) он предпочел не рассказывать…

* * *

«Все, похоже, что это конец, — думал Саша, лежа с закрытыми глазами. — Дальше и шага не смогу сделать…»

У него даже не было сил скинуть с плеча безвольно висевшую руку фон Миндена, проверить — жив он или нет. Обессиленный поручик плавал на грани яви и забытья, не в силах отличить, что происходит на самом деле, а что — лишь кажется иссушенному жаждой мозгу. И в этом бреду ему казалось, что чиновник прохаживается рядом, слегка пинает его в бок, чтобы убедиться, что Саша без памяти, а потом из-под руки выскальзывает ремень автомата…

— А ну, брось ружжо! — раздался неподалеку чей-то незнакомый голос. — Брось, говорю, пока лишнюю дырку в башке не сделал!

— Да что с ним гуторить, дядь Митяй! — вторил более молодой, высокий. — Грохнуть заразу, чтоб неповадно было наших баранов тырить!

— Остынь, Егорка. Не видишь — не туземец это. Ты кто будешь, мил человек? Положи, положи ружьишко… Во, молодец!.. Русский или как?

— Русский, — путейцу тоже было трудно говорить, и голос его был почти неузнаваем. — Статский советник… Линевич…

— Ого! — по голосу незнакомца чувствовалось, что инженеру не поверили. — Целый генерал! С чегой-то вдруг?

— Врет! — безапелляционно заявил молодой. — Смотри, дядь Митяй: лохмотья одни, черный, как головешка… Бродяга какой-то. Да и что енералу делать-то у нас?

— Постой… Вдруг не врет? На прошлой неделе был я в городе — все рядили, что шишку какую-то башибузуки с «афганки» украли. Не он ли?

«Афганкой» в просторечии назвали строящуюся железную дорогу. Аббревиатура ТАЖД[12] плохо ложилась на язык простых людей…

— Да, да! — зачастил путеец. — Я это! Это меня ищут!

— Да ну! Как же тебе удалось от туземцев-то сбежать? Они, чай, не сосунки — дело свое знают туго, — незнакомец постарше был недоверчив. — Да с ружжом еще!

— Удалось вот…

— Ну да ладно, — по-мужицки трезво рассудил незнакомец. — В околотке разберутся, кто ты такой… Ты один?

— Один, один!..

Александр слышал все это отлично, но не было сил поднять голову, не то что подать голос.

«Нас с поручиком оставят здесь, — отрешенно думал он. — Скотина Линевич — отомстить мне решил за все… А может, и правда считает, что мы с поручиком мертвы…»

— Егорка, — услышал он, но даже не смог обрадоваться. — Езжай-ка, племяш, по следам этого вот… Да посмотри, как там. Не нравится мне чтой-то этот енерал…

Бежецкий услышал дробный стук, никак не похожий на звук шагов, а еще через пару минут что-то жесткое потыкало его в спину между лопаток.

— Дядь Митяй! — голос звучал прямо над головой, но высоко-высоко, будто с неба. — Тут еще двое! Служивые вроде! Мертвые оба — в обнимку лежат, как братья родные!

— Точно мертвые?

«Живой я, живой!» — хотел крикнуть Саша, но рука фон Миндена давила на спину, как стальной рельс, и воздуха в легких не было.

«Нас же так и бросят здесь!..»

Медленно, как прорастающий сквозь асфальт росток, он поднял голову: одному Господу было известно, каких усилий требовали эти миллиметры… Перед глазами в какой-то странной дымке маячило лошадиное копыто.

— Я живой… — шепотом сообщил он этому копыту и вновь уронил голову.

И настоящим чудом оказалось то, что всадник все-таки услышал этот шелест, не более громкий, чем шорох бумажного листа…

7

— Так вы утверждаете, товарищ рядовой, — лысоватый врач в «горбачевских» очках с тонкой золотой оправой внимательно разглядывал лежащего в постели худого, стриженного наголо паренька с лихорадочно блестящими на осунувшемся желтоватом лице глубоко запавшими глазами, — что ваш командир взвода непонятным образом раздвоился?

— Нет, — больной облизнул сухие губы, — я этого не утверждаю. Но как иначе объяснить, что он так быстро пришел ко мне на помощь? Я только-только видел его наверху горы, а потом он бац — и рядом. И форму успел поменять.

— Может быть, скатился вниз? — улыбнулся одними губами врач. — Помните, у Маяковского? «Хочешь убедиться, что земля поката? Сядь на собственные ягодицы и катись», — процитировал он.

— Ну, это вы сказали, — недоверчиво улыбнулся солдат, следя глазами за молоточком, которым медик, будто невзначай, водил перед его лицом туда-сюда. — Скатился… Там километра два уже было, наверное. Он, пока катился, стерся бы о камни… Как в том анекдоте про кота.

— Про кота? — расхохотался врач. — Как же — помню, помню… Там еще хозяин на пол наждачную бумагу постелил, а мелкой не нашел… Ну, чувство юмора у вас сохранилось, больной, — это хороший знак. А больше ничего странного вы за своим командиром не заметили?

— Странного?.. — задумался солдат. — Понимаете, я сперва не обратил внимания — в горячке был…

— В горячке?

— Ну, это так говорится… Я ж в плену был, думал, что на куски меня резать будут, а тут — он. Я, как его узнал, чуть с ума не сошел от радости. Ну, думаю, товарищ лейтенант меня вытащит!

— Это хорошо. Но вы сказали «сперва». А что потом?

— Странным мне показалось, что одет он как-то не так был. Форма военная, но я такой раньше не видел — в разводах каких-то цветных.

— Грязная?

— Нет, там ткань такая. Маскировочная будто.

— Маскхалат?

— Нет, те я тоже видел. У разведчиков. Там только два цвета — зеленый и белый. А тут и желтый был, и коричневый… Как в кино, у американцев.

— В кино? Вы видели такой фильм?

— Ну да! Только названия не помню. Мы с другом на видеомагнитофоне смотрели, у него дома. Там про войну во Вьетнаме, и один бывший солдат…

— Ну хорошо, — перебил больного медик. — А еще что?

— Они с другим, в такой же форме, все называли друг друга поручиками.

— Так он не один был?

— Я же говорил! В плену, оказывается, было три человека: я, тот второй военный, что раненый был, и гражданский. Александр Павлович его еще статским советником называл.

— А что это значит — статский советник?

— Откуда я знаю, — пожал здоровым плечом раненый. — Это что-то из дореволюционной жизни. В книге какой-то было. У Чехова, кажется.

— Логично, — покивал головой врач. — фильм, книга… Ну, товарищ рядовой, не буду вас больше отвлекать. Выздоравливайте.

Врач поднялся со стула, спрятал свой молоточек в нагрудный карман и вышел из палаты, прикрыв за собой дверь.

— Ну что? — спросил его другой врач — заведующий хирургическим отделением Ашхабадского военного госпиталя подполковник Вахтеев, ожидающий снаружи. — Симуляция исключена?

— Можно сказать однозначно, — подтвердил майор Голобородько, коллега Вахтеева, но заведующий психиатрическим отделением. — Посттравматический синдром в чистом виде. Съехала у рядового крыша набекрень. Сложный бред, навеянный отрывочными воспоминаниями о прочитанных книгах и виденных фильмах. Думаю, семь-бэ ему гарантирована.

— А может, не будем мальчишке жизнь портить? — осторожно спросил подполковник. — Ему ведь так и так инвалидность светит. Раздроблены правая лопатка и несколько ребер, поражена плевральная полость… Легкое удалось спасти, но дышать какое-то время ему будет тяжеловато. Опять же — обширная кровопотеря.

— Ну, не знаю… — задумался майор, человек не злой, в общем-то.

— Ведь в остальном-то он вполне вменяем, — почувствовал слабину Вахтеев. — Я с ним беседовал — вполне здраво рассуждает. Про детство рассказывает, про учебу в институте… Он ведь в Политехническом учился, выпустился бы лейтенантом запаса, да по «устиновскому приказу» — загремел. Демобилизуется, придет восстанавливаться, а ему там — от ворот поворот. Мол, чокнутых нам не надо. Клеймо в военном билете на всю жизнь. Виталий Евгеньевич, у вас же у самого сын!

— Даже не знаю, что сказать… Ярко выраженный бред… Кстати, а на наркотики его проверяли? Мальчишки там, за речкой, сатанеют — водки-то наш «минеральный секретарь» их лишил. И курят всякую дрянь… А то и колются…

— Абсолютно в этом плане чист, — заверил подполковник. — Даже не курит. Я думаю, парнишка просто чересчур впечатлительный, воображение у него живое. Вот в экстремальной ситуации и отреагировал его организм неадекватно. Мне такое встречалось в специальной литературе.

— Да-да, вы правы. — Психиатр задумчиво вынул из нагрудного кармана молоточек и почесал кончик носа. — Особенно во времена вьетнамской войны такое отмечалось за американскими солдатами. Я читал монографию Джейсона Вудса, так у него прямо сказано… — Майор недоуменно посмотрел на молоточек и спрятал его за спину. — В общем, как знаете, Юрий Викторович. Если вы считаете, что этот факт отражать не следует — я не против. Рядовой Максимов, кроме своей мании, никаких отклонений в психиатрическом плане не имеет. Так и запишем.

— Лучше без мании.

— Можно и без мании. Ну, товарищ подполковник, я вам больше не нужен?

— Бог с вами, Виталий Евгеньевич! До свидания. В субботу жду вас в гости на торжество. С супругой!

— Непременно буду, Юрий Викторович.

Медики церемонно раскланялись, и Вахтеев долго смотрел вслед удаляющемуся психиатру, похоже, продолжающему беседу в одиночестве: разводящему руками, крутящему головой…

«Эх, Виталий Евгеньевич, Виталий Евгеньевич… — подумал хирург. — Вам самому семь-бэ смело ставить можно… Впрочем, какой психиатр без отклонений?»

Он открыл дверь и вошел в палату.

— Не помешаю, Вадим? — присел он на стул у кровати. — Лежи, лежи… — жестом удержал он завозившегося пациента. — Ну, как самочувствие?

— Нормально… — с сомнением произнес раненый, скосив глаза на закованную в гипс руку, слитую в одно целое с гипсовым же корсетом, охватывающим грудь. — Уже почти не болит…

— Ну и чудненько! Недельку еще тут полежишь, и будем переводить тебя в общую палату, к выздоравливающим… Да не бойся ты, — успокоил врач помрачневшего разом рядового. — Полежишь немного, рука и ребра заживут, и будем тебя комиссовать. Домой поедешь. Родителям-то пишешь?

— Нет, — покраснел Максимов. — Пальцы пока не слушаются…

— Это зря! — подполковник выудил из кармана красный резиновый мячик размером с апельсин и протянул солдату. — Вот, разминай пальцы, восстанавливай подвижность. Ты ж не хочешь инвалидом остаться?

— Не-е…

— Молодец. Вернешься домой, восстановишься в институте. Хвостов-то не было?

Паренек не ответил, потупив глаза.

— Й-йэх! — крякнул врач. — Драть тебя некому!.. Ничего, наверстаешь. Тут, главное, не расхолаживаться, а то потом не соберешься. По себе знаю… Ну, давай, выздоравливай… Скоро ужин, — бросил медик взгляд на часы. — Кстати, — посмотрел он в глаза Вадику после паузы. — Не советовал бы я тебе распространяться о том своем приключении… Верю, верю! — Жестом остановил он открывшего уже рот солдата. — Я — верю. А другие вот могут не поверить. Еще в сумасшедшие запишут. Оно тебе надо? Вот то-то. Так что подумай, боец…

Подполковник Вахтеев вышел, оставив рядового Максимова глубоко задумавшимся. Красный мячик, лежащий рядом с его безвольной рукой, на белоснежной простыне казался пятном крови…

* * *

Полковник Селиванов долго молчал, лишь раздувая свои пышные, будто у моржа или германского канцлера Бисмарка, усищи.

— Ты что, лейтенант, — начал он негромко, но постепенно повышая тон до командного рыка. — Дурака тут из меня строишь?! Что это такое? — швырнул он на стол бумагу. — Что это за хрень, я тебя спрашиваю?!

— Наградной лист, — смотрел выше пышной седоватой шевелюры командира Бежецкий. — На бойца моего взвода рядового Максимова.

— А что так жидко-то — за отвагу? — язвительно склонил голову набок полковник. — Требовал бы уж сразу Красную Звезду! Да что мелочиться-то? Героя Советского Союза, во! Ни больше, ни меньше! С вручением ордена Ленина! И себе заодно! Будут у меня наконец-то в полку свои герои! Да сразу два! Ни гроша, ни гроша, да вдруг — алтын!.. За какие такие подвиги, Бежецкий?

— Там все сказано, — старался говорить ровным голосом лейтенант, хотя изнутри его горячей волной поднималась ярость: видел бы «полкан» раненого Максимова, лежащего среди рассыпанных стреляных гильз, готовясь пустить себе в голову последнюю пулю! Такое не забывается…

— Что там сказано? — Полковник сгреб листок обратно, приложил, не надевая, к глазам очки в треснутой, аккуратно смотанной синей изолентой оправе и торжественно прочел: — В одиночку отражал атаку многократно превосходящих по количеству мятежников до подхода основных сил… Прямо Александр Матросов какой-то! — снова отбросил он документ. — Капитан Гастелло!.. А вот у меня есть сведения, что рядовой Максимов, наоборот, самовольно оставил расположение части. Так, Бежецкий?

«Ну и сука этот Перепелица! — подумал Александр. — Жаль, в том бою его, собаку, не клюнуло… По идее, ему в госпитале-то надо валяться…»

— Да, оставил, но не самовольно…

— Брось крутить, лейтенант. То-то я не знаю! Деды послали салажонка в кишлак за чарсом или шаропом, а ты, взводный, проморгал. А потом чуть весь взвод не положил, засранца этого сопливого, маменькина сынка вытаскивая, который за себя постоять не может. Прав я?

Лейтенант не отвечал.

— Молчишь… Вот и молчи. Бумажку твою я использую, как она того заслуживает, — здоровенная пятерня старого вояки скомкала злосчастный лист, заодно прихватив еще пару каких-то бумажек, в хрустящий ком и отправила в мусорную корзину — приспособленную для этого латунную гильзу от снаряда калибра сто двадцать два миллиметра. — А ты иди и служи. Хорошо служи, понял? На тебя из-за этой твоей выходки и так косо смотрят. Виданное дело! — всплеснул полковник руками. — Вызвал «вертушки» пустой кишлак утюжить! Слава богу, не «грачей»![13] Был у нас в полку капитан Ефремов — тот все с перепою батальон норовил в ружье поднять да на Исламабад идти! Суворов хренов! Скобелев пополам с маршалом Жуковым! Слава богу, отделались от него — желтуху подцепил. В Союз сплавили… А ты вот с заброшенными кишлаками воюешь. С призраками!.. Все, пошел вон! Утомил ты меня, Бежецкий…

Александр вышел из штабного модуля с пунцовыми от стыда щеками. Высмеяли! Натыкали носом в дерьмо, как щенка! Нет, прав был Киндеев, когда не советовал никому рассказывать о том, что случилось. Прав бывалый вояка на все сто! Но ведь был же бой, был!

Лейтенант сунул руку в карман и вытащил теплую монетку…

* * *

Саша корпел над бумагами, продираясь сквозь дебри армейских канцеляризмов, когда в дверь его комнатки в офицерском модуле, которую он делил со старшим лейтенантом Флеровым, кто-то поскребся. Как обычно, свободными вечерами старлей отсутствовал на пару не то с Амуром, не то с Бахусом (падок был ротный до этих двух античных божеств), и Бежецкий хотел воспользоваться одиночеством, чтобы разделаться с накопившимися долгами. Но не довелось…

— Войдите! — рявкнул лейтенант, весь еще во власти заковыристых оборотов, на которые сегодня, как никогда ранее, был плодовит его мозг.

— Можно, товарищ лейтенант? — просунулся в комнату сержант Барабанов, ротный писарь и человек насквозь гражданский.

— Заходи, Барабанов, — вздохнул Александр, откладывая в сторону изгрызенную в творческих потугах шариковую ручку: как и большинство офицеров и прапорщиков полка, он устал бороться с этим «гражданином», ни в какую не признающим воинского этикета. — Присаживайся.

Писарь плюхнулся на жалобно взвизгнувший табурет (и как он умудрялся сохранять такие телеса при весьма скромной «перестроечной» кормежке?) и со стуком выложил на стол перед лейтенантом монету.

— Ну и что это ты мне приволок? — Саша, ни черта в коллекционировании не понимающий, даже не попытался взять тускло-белесую «серебрушку» в руки. — Похвастаться больше не перед кем своими трофеями?

Всему полку было известно, что сержант умудряется даже здесь, в Афганистане, отдавать дань своему хобби — нумизматике. Кто-то смеялся, кто-то крутил пальцем у виска, но большинство признавало право солдата на «гражданские заморочки». В конце концов — вполне безобидная степень сумасшествия. Не анашу втихаря покуривать или за самогоном под колючей проволокой ползать по минному полю. Некоторые даже помогали писарю, притаскивая с боевых, то одну старинную монетку, то целую пригоршню. Бежецкий тоже как-то пополнил коллекцию сержанта парой не то иранских, не то пакистанских — «арабских» одним словом — монет, заслужив тем самым горячую благодарность великовозрастного дитяти.

— Да это вы мне скажите, что это такое, товарищ лейтенант, — негодующе блеснул очочками Барабанов.

Пришлось брать монету в руки, рассматривать со всех сторон.

— Ну, двадцать копеек… Царские, — Бежецкий перевернул монету. — Тысяча девятьсот шестьдесят девятый год… Стоп.

— Вот именно! — писарь торжествовал. — Какой царь в шестьдесят девятом? Его же на пятьдесят два года раньше свергли!

— Ну и замечательно. Мне-то какое дело до этого?

— Да ведь мне Перепелица этот двугривенный сменял! За две пачки «Примы».

— И что? Отобрать обратно? Он их уже скурил, наверное… Постой, — начало понемногу доходить до лейтенанта. — Когда сменял?

— Да вчера!

Александр задумался.

— Вот что, Барабанов, — он убрал монету в карман. — Позови-ка ты мне этого Перепелицу.

— А монета?

— Была и нету! — пошутил Бежецкий. — Было ваше, стало наше. Иди, иди, Барабанов…

Как ни крути, а добро, которое солдаты натырили тогда по карманам у убитых «духов», могло стать единственным доказательством того, что он, лейтенант Бежецкий, ничего не придумал. Ведь когда раненого Максимова «вертушкой» отправили в Кабул, на всякий случай долбанув пару-тройку раз «нурсами» по мертвому селению (по просьбе лейтенанта, конечно), он с солдатами таки спустился к кишлаку и обшарил там все. Увы, никаких следов боевиков обнаружить не удалось. Даже между камнями, где шел бой, не то что трупа — гильзы найти не удалось. Словно подмел все кто-то, да так аккуратно, что ни единой не оставил.

И камни заодно от пулевых выбоин «залечил».

— Слушай, Перепелица, — нахмурил лейтенант брови, когда сержант предстал перед ним. — Я тебя предупреждал про мародерство?

— Та чого? — прикинулся дурачком хитрец, опять кося под «щирого украинца». — Якое мародерство?

— Лопнуло мое терпение! Вместо дембеля в дисбат пойдешь, Перепелица.

— Та вы що? — переменился в лице сержант. — Який дисбат?

— По-русски говори, — грохнул кулаком по столу Александр, вспомнив к месту полковника Селиванова, и бросил весело звякнувший о столешницу «двадцатник». — Где вот это взял?

— Барабан настучал… — понимающе скривился сержант. — Ну, я его…

— Где взял, говорю?

— Да по карманам у «духов» прошлись маленько, — отвел глаза в сторону солдат. — А шо — нельзя?

— Это мародерство, Перепелица. Понял? В следующий раз повторять не буду. Что еще у трупов было?

— Та грошей було трохи…

— Где они?

— Та фалыпыви те гроши оказались. Мы их с Емелей в духан, а нас — в кулаки. Валите, гуторят, отсюда со своей липой… Мы их и выкинули.

— Фальшивые?

— А черт их разберет, товарищ лейтенант! Я бачив — вроде настоящие. И на просвет настоящие, и вообще… А местные не беруть, и все. Мы и решили, что фалыпыви те гроши…

— Что еще было?

— Да мало чего… Бусы ихние…

— Четки?

— Мабуть, да. А мабуть, и ни. Бусы.

— Еще.

— Патроны и все такое. Емеля еще ствол прихамил.

— Веди его сюда…

Ствол оказался пистолетом системы «браунинг». Стареньким, потертым, ничем особенным не примечательным. Бежецкий, конечно, изъял «нетабельное» оружие у солдат, но куда его девать? Патроны лишь в обойме, а подходящих — днем с огнем не найти. Так и валялся пистолет в общем сейфе рядом с бутылкой спирта и прочими «материальными ценностями», пока кто-то из коллег-офицеров не догадался впарить занятную вещицу очередному проверяющему из округа в виде сувенира.

Монетка тоже затерялась куда-то. Честно говоря, Александр за делами совсем забыл о ее существовании. И не жалел — она служила лишним напоминанием о том самом конфузе.

Вновь увидел он деньги с двуглавыми орлами через пять лет, уже капитаном, и в Союзе. Вернее, в той обкорнанной демократами, некогда могучей стране, что не звалась более СССР. Да и орлы на металлических «десятках» и «двадцатках» мало чем напоминали гордую коронованную птицу с той самой монетки. Примерно как мороженая курица из магазина — того же самого живого орла…

А слух о тех событиях все же прошел. Передавался из уст в уста, обрастал подробностями и высосанными из пальца фактами, как водится, пока не превратился в байку, одну из тех, которые любят травить друг другу солдаты на привале или офицеры за «рюмкой чая». Обычную байку той, далекой уже войны. Не лучше и не хуже других…

8

— Ну, ваше благородие, — покачал круглой, большой, как арбуз, чубатой головой казак. — Рассказал ты мне тут роман! Читал я как-то француза Дюма, пацаненком сопливым еще — так тот слабак по сравнению с тобой!

— Вы мне не верите? — Саша и сам бы не поверил, расскажи ему кто-нибудь еще пару недель назад такое.

— Почему не верю? В Расее и не такое бывает…

Беглецов привезли в небольшую станицу, стоящую над рекой, под вечер. Поглядеть на спасенных собралось все без исключения население маленького казачьего поселения — женщины, дети, старики, свободные от службы мужчины. Все, кто не был занят дежурством на воздвигнутых вокруг этого «форта» укреплениях или в таких же, как Митяй и Егор Коренных, разъездах. В тысячах верст от Родины казаки привычно несли свою службу, начинавшуюся с рождением и завершавшуюся лишь смертью…

Российские власти, осваивающие новый для себя край, не оригинальничали, поступая по привычной, проверенной столетиями схеме: первыми на новых землях Империи селились природные воины и первопроходцы — казаки. Так было в шестнадцатом столетии, когда Россия впервые шагнула за Каменный Пояс — Урал, в необъятную Сибирь, так было в семнадцатом и восемнадцатом, когда покорялись Империи оренбургские и киргизские степи, в девятнадцатом, когда под крыло двуглавого орла легли Кавказ, Туркестан и далекие Маньчжурия и Америка… Сейчас, на исходе двадцатого, линии казачьих крепостей протянулись уже по южноафриканской саванне и индийским джунглям, надежными цепями приковывая к Империи новые земли. Казаки всюду приходили первыми, чтобы остаться навсегда. А уж за ними шли хлебопашцы и лесорубы, врачи и учителя, чиновники и полицейские, чтобы новая провинция ничем не отличалась от любой российской губернии. И если когда-нибудь и предстоит Империи уйти с этих земель, то казаки уйдут последними.

Гостей встретили радушно, разместили в лучшей хате, накормили до отвала, напоили, напарили в баньке, стоящей над высоким берегом Логара, словно над каким-нибудь Тереком или Уссури… Нашелся и медик — фельдшер Лемехов, оказавший первую помощь бедняге фон Миндену. Единственное, чем не мог помочь поручику станичный атаман Шуров, так это — связью с Кабулом.

— Понимаешь, ваше благородие, — чесал в стриженном ежиком седоватом затылке пятидесятилетний мужик: на его погонах с одним просветом не было звезд,[14] но вышел он явно из нижних чинов. — Линию телефонную протянули — чин чинарем, как полагается, да местные вот…

— Перерезали?

— Какой там перерезали! Вообще провода сняли в двух местах! Сразу версты по две. Да вместе со столбами, понимаешь? Дерево у них тут, вишь, на вес золота! А столбы наши — как манна небесная. Где мне напастись столько? Опять же, спецов вызывать надо из Кабула, чтобы все, как полагается, врыли да навесили… А к каждому столбу казака не приставишь, чтобы нагайкой эту шелупонь отгонял, понятное дело. Посоветовали мне в Кабуле умные головы заминировать подходы к линии, да нешто ж мы изверги какие? Не по-христиански это — души людские из-за проволочек да деревяшек в распыл пускать. Вот и живем по неделе-другой без связи.

— А радиостанция?

— Радиостанция… Тоже что-то с ней случилось. Не то лампа какая сгорела, не то проводок какой отошел. Я вот тебя хотел спросить: не рубишь, часом, в этой хреновине электрической? Увы, радиотехника и для Саши была темным лесом…

— Но мне просто необходимо быть в Кабуле! — горячился он. — Дело государственной важности!

— Тут все — государственной, — опять чесал затылок казак. — Да не переживай ты: завтра снаряжу я тебе конвой до Кабула. Как барин, с ветерком покатишь! Тут делов-то — сорок верст вдоль речки.

— На конях?

— А ты что, драгун, — прищурился казак, — верхами-то не умеешь?

— Почему не умею… Я кавалерист. Николаевское заканчивал.

— Молодцом! Наш человек! Только без коняшек обойдемся в этот раз. Митяя Коренных брательник вернется из дозора — заряжу я тебе конвой, как полагается — на вездеходе. Домчитесь с ветерком под броней. А то зверьки что-то зашевелились — далеко от станицы не отойдешь. У соседей вон из Лазаревской на той неделе отару угнали, у нас — тоже покушались, да спугнули мазуриков пастухи.

— Откуда, — вздохнул атаман. — Наши местные у дальних воруют, а их местные — у нас. Восток, понимаешь. У соседа красть Аллах запрещает, а не у соседа, если он неверный — можно. И рук за это не рубят. Наши с нами «вась-вась» зубы скалят, в сакли свои зовут плов-кишмиш кушать, шароп хлебать. Знают, что если что — камня на камне от их кишлаков не оставим, боятся.

— Приходилось?

— Поначалу было дело… Пошалили, помнится, тут, двоих у нас порезали… Вот и пришлось показать нехристям что к чему. По-нашему, по-казачьи. Вмиг присмирели, прислали своих старцев на переговоры, пощады запросили. И вышел промеж нами договор: они к нам не суются, и мы их не трогаем. Вот, третий год соблюдают. Да и нельзя уже — родня.

— Как так? — опешил Саша.

— А вот так! — блеснул лукавым глазом есаул. — Казаков много холостых приехало. А у них тут — девок куча. Всех замуж не выдать — мужиков не хватает, даже если по четырех на одного, как у магометан водится. Сперва один местную засватал — вон их кишлак, через речку, — указал атаман в окно. — Посудили, порядили, да и окрутил их поп наш, отец Геннадий. Конечно, первой молодую, как водится, окрестить пришлось — Аксиньей…

— Разве можно?

— Да им-то без разницы! Лишь бы лишний рот спихнуть. Пришлось, разумеется, всем обществом скинуться на калым отцу Аксиньиному. Тут с этим строго. Десять баранов пришлось отдать да мануфактуры разной, того, сего… Торгуются эти горцы, как черти! Оружие с патронами клянчили, но я сразу сказал: нет, голубчики, не получите, и не просите. Чтобы нас и из нашего же тульского выцеливали? Нельзя… А там пошло — только поспевай самогон на свадьбах трескать. Так что, почитай, треть станичных баб — из местных. А и что? Они чернявенькие, да и у наших тоже гнедую или сивую поискать еще. Казачки, одним словом.

— А как же обычаи?

— Какие такие обычаи? Ты про паранджи, что ль? Ерунда! По первости дичились, правда, а потом — глядя на наших, поснимали одна за другой. И не зря, скажу! Красавицы, как на подбор! Не прогадали ребята! Мой младшенький тоже за речку заглядывается. Ох, чую, внучки у меня будут смуглые да вороные!

— А девушки как же?

— А вот с девушками — ша, — прихлопнул ладонью по столешнице есаул. — Тут без баловства. Казачки только за казачков замуж идут. Ну, или за русаков вроде тебя, если приглянется. Нам свой род казачий распылять нельзя.

— Но ведь дети афганских девушек…

— Тоже казаками будут. Настоящими казаками. Православными.

Видя, как посуровел казак, Саша понял, что задел собеседника за живое, и предпочел сменить тему:

— А чем вы здесь занимаетесь?

— В смысле? — опешил собеседник, настроенный, видимо, отстаивать свою точку зрения до конца и уже подобравший необходимые аргументы.

— Ну… В России казаки в основном занимаются крестьянским трудом… земледелием, то есть…

— И мы хлебопашествуем, — степенно кивнул атаман. — Как и пращуры наши.

— Здесь?

— А что? Конечно, пшеничка здесь не очень родит… Как в Оренбуржье примерно. Но вот кукуруза — прямо сама прет. Солнышко ей здесь пользительнее, чем у нас, говорят. И на корм, и на зерно пускаем. Превосходная, скажу я, культура!

Бежецкий чувствовал себя не слишком подкованным в агрономии и предпочел отшутиться:

— Ну, слава богу, не конопля.

— Да и для конопли здесь — рай, — откликнулся простодушный казак, но тут же поправился: — Это в смысле масла и рогожи. Законы мы блюдем. Неукоснительно. Нельзя — значит нельзя. И соседям намекнули, на всякий случай. А то они такие, понимаешь… Это уж нам совсем ни к чему.

— Но ведь с водой здесь плохо! Туземцы бедствуют.

— Это потому что по старинке у них все. В мечети своей помолятся и ну тяпкой — кетменем по-ихнему — землицу ковырять. А то — на волах. Прямо как при царе Горохе! И поливают как? Арыки отводят от реки, а воды в них — кот наплакал. Грязная, мутная, с песком… И пьют ее же. А мы что?

— Что?

— Сразу же выписали инженера, — удовлетворенно откинулся на спинку венского стула, жалобно хрустнувшего под ним, есаул. — Да не из Кабула — таких тут и нет совсем, — а из самого Туркестана. И он нам тут пробурил две скважины. Глубиной метров на триста каждая. Водица течет, — он причмокнул, — чистый нарзан! Батя мой легкими скорбен был (покури тютюну — табак здесь тоже, кстати, родится еще тот! — с его лет полсотни), а тут враз выздоровел. С водички да воздуха здешнего!.. Да ты, ваше благородие, спишь совсем! — заметил наконец патриот новой родины, что собеседник его совсем клюет носом. — Ну, утро вечера мудренее. Женка моя, Прасковья Африкановна, тебе в горнице постелила…

* * *

Ревя мощным двигателем, вездеход шустро катился по довольно неплохой для этих мест грунтовке, оставляя за собой в шлейфе кирпичной пыли километры пройденного пути. Катился бы и по бездорожью — проходимость его, благодаря четырем парам могучих колес, была великолепной. Происшествий с момента отъезда из Логаровской не случалось, и пассажир с командиром броневика — молодым казаком в чине урядника — выбрались на броню. Зачем без нужды париться в раскаленном, провонявшем резиной и прочими, не слишком приятными ароматами, стальном нутре боевой машины?

— А вездеход-то, смотрю, наш, путиловский, — заметил Саша, сидя на бухте троса и цепко держась за приваренную к корпусу скобу.

— Конечно, наш, — невозмутимо ответил казак, умудрявшийся на полном ходу смолить огромную самокрутку, спрятавшись от бьющего в лицо ветра за маленькой башенкой с крупнокалиберным пулеметом. Она время от времени поворачивалась из стороны в сторону, когда по ходу движения то слева, то справа появлялись жиденькие заросли кустарника или развалины — стрелок знал свое дело туго. — Других не держим.

— А как же международные договоры? — удивился поручик. — В Кабуле вон сплошь немецкая да французская техника.

— Нам эти договоры неведомы, — выпустил клуб сизого дыма станичник. — В Кабуле, может быть, и немецкими драндулетами балуются, а нам тут это ни к чему.

«Смотри, какие молодцы, — растроганно подумал Александр, сам не одобрявший перестраховщиков из командования. — Начхали на запреты и живут, в ус не дуют. Нет, право, казаки — молодцы! Почему только во всех остальных нет их сметки и презрения к опасности?..»

Атмосфера Кабульского «фронтира» здесь, после того как он увидел настоящий «фронтир», авангард Державы, уже не казалась ему такой уж восхитительной. Вольница, либерализм — да, но все равно какой-то выхолощенный, скованный по рукам и ногам запретами, кому-то в далеком Санкт-Петербурге кажущимися необходимыми… Бежецкий сейчас остро завидовал лихому парню, может быть, его ровеснику, не боявшемуся в этой жизни ни Бога, ни черта, разве что атамана своего, да и то — самую малость, как велят традиции. Именно такие сорвиголовы чаще всего спасали честь Империи в войнах прошлого, выручали в тех случаях, когда вымуштрованная и подготовленная по европейскому образцу российская военная машина давала сбой.

— Заодно в мастерские, кстати, заскочу, — как ни в чем не бывало продолжил урядник. — Батя велел без починенной радиостанции домой не возвращаться. «Семь шкур, говорит, спущу, коли не найдешь спеца, чтобы трещалку эту в божеский вид привел!» Так что буду искать, где эту хреновину отремонтировать. Вы, вашбродь, часом не присоветуете, где мне такого спеца найти?

Все восторги поручика развеялись, как дым: никакого особого почета, стало быть, ему оказано не было. Старый хитрован просто воспользовался случаем, чтобы обделать попутно свои делишки.

«Еще ведь и заправит под эту дудку вездеход свой, — с досадой подумал он. — Привез, мол, вашего офицера — извольте! Да, практичности этой братии не занимать…»

— Заодно и машину заправлю, — простодушно подтвердил его сомнения казак, вынимая из кармана вышитый кисет и сложенную вчетверо газету. — В баке солярки осталось всего ничего, а жрет этот паразит ненасытный уйму целую. Вы уж, вашбродь, распорядитесь, чтобы мне плеснули в бак от щедрот казенных.

— Попробую, — буркнул Саша, отворачиваясь: облик истинного рыцаря степей, было выкристаллизовавшийся в его воображении, заметно скукожился: меркантильность спутника в возвышенной душе юноши никак не уживалась с благородством.

— Это дело! — обрадовано вернулся казачок к своему занятию, рачительно следя, чтобы ветер не выдул из газеты крупно нарезанную махорку. — Батя соляру бережет, как зеницу ока. Только по нужде и выдает, да в обрез. А налево смотаться — ни-ни. Мол, верхами скачи, коли приспичило! Верхами! — презрительно фыркнул он. — Двадцатый век на исходе, а мы, как дураки, верхами!..

Пулемет прервал его речь, басовито ругнувшись короткой очередью куда-то вправо, в сторону возникшей из-за невысокого холма «зеленки» — довольно густой, хотя и не отличающейся яркой, зеленью, полосы растительности, в которой как по собственному опыту знал Бежецкий, легко можно было укрыть хоть батальон.

— Пардону просим, вашбродь! — суетливо запихал кисет за пазуху камуфляжной куртки урядник, сползая под прикрытие борта. — Давайте сюда!

Оба молодых человека висели, держась за скобы, над мчащейся под колесами щебенкой несколько минут, но продолжения не было. То ли померещилось чего стрелку, то ли со скуки пальнул в белый свет, как в копеечку… Саша собрался было выбраться обратно на броню, но казак отрицательно помотал головой:

— Не суйтесь, барин! Федьку я хорошо знаю: он просто так патроны жечь не станет…

И в этот самый момент по броне загрохотали пули…

* * *

Вездеход промчался по сонным улицам полуденного Кабула, распугивая испуганно жмущиеся к обочинам и стенам домов «бурбухайки», оставляя позади опешивших от невиданного зрелища столичных полицейских, разодетых как павлины, и замер возле мастерских.

— Ну что ты будешь делать! — огорченно хлопнул себя по ляжкам урядник Ильинских, изучая правый борт своего стального чудовища, словно автомобилист — поцарапанное в дорожно-транспортном происшествии сверкающее авто. — Опять всю краску попортили! — с досадой провел он ладонью по пулевым выщербинам, обильно украшающим правую «скулу» вездехода: защитного цвета краска там была содрана до сизого металла. — Снова крась! Ох, мазурики!

«Была бы тебе краска, — подумал Саша, тоже спрыгивая на пыльный асфальт. — Если бы с гранатомета зарядили! Догорали бы сейчас возле той „зеленки“ без связи — и весь сказ! Тут радоваться надо…»

Но казак и не думал радоваться, матеря на чем свет стоит неведомых туземцев. Видимо, краску атаман тоже отпускал весьма экономно.

«Укачало, что ли? — Александр с удивлением ощутил, что земля ощутимо покачивается под ногами. — С чего бы это вдруг?»

Перемещаться на вездеходе в таком экстремальном режиме — вися за бортом, как клещ, уцепившись руками в скобу, а ногами — в борт в опасной близости от бешено вращающихся великанских колес — ему еще не доводилось. Но такие последствия… Голова кружилась, во рту ощущался противный привкус железа, в глаза словно песку насыпали…

«Что-то ты совсем расклеился, — подумал он, расстегивая кобуру с одолженным у казаков пистолетом — на этот раз без затей — видавшим виды германским „люггером“, еще более внушительным на вид, чем „федоров“. — Просквозило, что ли, на броне?»

Сейчас ему было на руку, что он — один. Раненого фон Миндена — казачий медикус определил у поручика травму позвоночника — нельзя было трогать с места, а Линевич, добравшись до относительно спокойного местечка, наотрез отказался двигаться дальше без подобающей его статусу охраны и комфорта. Так что, избавленный от необходимости доставлять своих подопечных до места, Бежецкий мог быть спокоен — шпиона он не спугнет. А если все-таки ошибается (он не допускал, правда, подобного ни на миг) — большой огласки это не получит.

«Разберусь с этим, и можно будет заняться собой…»

— Вы не подстрахуете меня, урядник? — спросил он, передергивая затвор «люггера» и пряча его в кобуру.

— А чего? — вылупил бесстыжие глаза казак, отряхивая измазанные зеленой красочной шелухой ладони. — Тут тоже стреляют?

— Обычно — нет. Но если вы все же услышите стрельбу…

— Не извольте беспокоиться, вашбродь! — выудил из люка автомат Ильинских. — Прикроем в лучшем виде!

— Надеюсь на вас… — вздохнул поручик.

— Может, с вами пойти?

— Нет, не стоит…

Саша пересек знакомый до мелочей двор, пустынный по причине полуденного зноя, и толкнул незапертую дверь. Под крышей было не так жарко, как снаружи: где-то лениво урчал вентилятор, прогоняя по помещениям волны относительно прохладного воздуха, насыщенного ароматами металла, машинного масла и краски. Помещения тоже были пустынны — ремонтники, пользуясь «сиестой», должно быть, набились в оснащенную кондиционером бытовку и резались там в «козла» или просто дремали в холодке, предвкушая скорый обед. Но тот, кто был нужен поручику, конечно же, был на своем месте — издалека доносилось металлическое побрякивание.

Он не обернулся даже тогда, когда Александр остановился в дверях: прямая, как доска, спина, широкие сутуловатые плечи…

— Добрый день, — сказал Саша, кладя ладонь на рукоять пистолета.

Спина не дрогнула, лишь голова, сидящая на короткой шее, начала медленно поворачиваться, будто танковая башня…

9

Вадик вернулся в палату, чувствуя себя выжатым, как лимон.

Не замечая любопытных взглядов товарищей по палате (его уже три недели как перевели из реанимации в просторную, двенадцатиместную, правда, заполненную лишь наполовину палату), он, не раздеваясь, прямо в пижаме, улегся на койку и отвернулся к стене. Теперь, когда гипс был снят и осталась лишь повязка, это можно было сделать без посторонней помощи.

— Слышь, Максимов, — тронул его за плечо ефрейтор Скоробогатов, сосед по койке. — Зачем вызывали-то?

Тот не ответил, лишь свернулся калачиком, спрятав ладони под мышки и подогнув колени: его почему-то знобило.

— Отстань ты от него, Скорик! — добродушно пробасил со своей койки старшина Ляхов. — Видишь, нездоровится человеку?

Старшина был негласным лидером палаты: и из-за возраста (служил сверхсрочную), и из-за авторитета, выражавшегося в огромных кулаках — дыньках. Последним «аргументом» он, правда, пользовался лишь раз, когда из тумбочки тихони Орехова пропали остатки посылки, полученной из дома: сгущенка, печенье, конфеты. Бледный, похожий на тень парнишка, ковыляющий с «аппаратом Елизарова» на плохо срастающейся ноге, оказался не жадным и сразу поделился гостинцами с товарищами по палате, но справедливый «Лях», отделив треть, велел остальное «жрать самому», поскольку «тощий как вобла». И разделил эту треть поровну, между всеми ребятами. Но наутро тумбочка опустела. Уличен был один из выздоравливающих — чернявый пронырливый молдаванин Слива, отпиравшийся даже тогда, когда при обыске часть стыренного была обнаружена у него под матрасом. Припадая на короткую ногу (старшина тоже потаскал в свое время конструкцию из сверкающих стальных прутьев и трубок, но она ему мало помогла), Ляхов увел «качающего права» Сливу в процедурную. Что там происходило, так и осталось тайной — дело было поздно вечером, дежурная сестра, заперев дверь блока, отправилась куда-то по своим молодым делам, а звуков в палату не доносилось никаких. Но вернулся Слива притихшим. И пропал пару дней спустя бесследно. Поговаривали, что покаялся перед завотделением в злостной симуляции и был выписан в часть.

— Нездоровится так нездоровится, — пожал плечами Скоробогатов, перебираясь к игравшим в шахматы Гуссейнову и Михайлову — местным интеллектуалам — поболеть, неважно за кого.

А Вадим все никак не мог отделаться от чувства, будто его только что разъяли на составные части, каждую изучили чуть не на просвет и аккуратно собрали заново. Забыв поставить на место лишь одну деталь — незаметную, но чуть ли не самую важную…

— Отметьте, пожалуйста, — негромкий голос незнакомца в штатском навевал сон, — на этом плане, где вы находились… Отлично… А где находились нападающие на вас?.. Чудесно… Сколько их, кстати, было?.. Не помните? А вы постарайтесь…

И Максимов, словно находясь под гипнозом, вспоминал, помечал на карте, рисовал планы… Поднатужившись, он довольно похоже изобразил эмблемы, красовавшиеся на воротнике Бежецкого-оборотня, автомат, который видел у него в руках. Вспоминалось легко, черные, бездонные глаза собеседника словно вынимали душу, заставляя беспрекословно слушаться его команд, поданных негромким бесцветным голосом… Паренек даже представить себе не мог, сколько информации скрывается в его мозгу.

А человек в штатском внимательно слушал, записывал, прятал после тщательного изучения в папку все изображенное Вадиком, пару раз сменил кассету в маленьком, никогда ранее не виденном Максимовым магнитофоне.

— Я вам советую, — так же негромко сказал он юноше после двухчасовой беседы. — Никогда и никому не рассказывать обо всем, что только что мне поведали. Даже о службе в ДРА. Подпишите, пожалуйста, вот здесь…

Из бездонной папки явился и лег на стол перед Вадиком серый лист бумаги с аккуратно набранным на пишущей машинке текстом.

«Я, нижеподписавшийся… Обязуюсь никому не разглашать только что изложенное…»

— Что это? — оторвался он от чтения.

— Подписка о неразглашении, — улыбнулся одними губами «собеседник». — Пока — на десять лет.

— Десять лет?!!

— Вот именно. И надеюсь, что если вы не желаете провести эти десять лет за решеткой, то будете следовать моему совету. Неукоснительно. Подписывайте.

Паренек повиновался, чувствуя, как дрожит в пальцах шариковая ручка. Он понял, что беседовал сейчас с ним вовсе не очередной врач, как показалось вначале. От невыразительной фигуры напротив веяло таким холодом, что стыли пальцы так и не разработавшейся до конца руки…

* * *

— Видите, майор, — все сходится…

Два человека в офицерских бушлатах и глубоко надвинутых шапках стояли на краю площадки, продуваемой насквозь ледяным ветром. Немногочисленные солдаты (десантников на заставе давно сменил мотострелковый взвод), нахохлившись, как воробьи зимой, сидели плечом к плечу у крошечного костерка, бросая на «гостей» взгляды искоса. Их командир, лейтенант, было предложил свою помощь прилетевшим из самого Кабула «чинам», но ее вежливо и непреклонно отвергли.

В сопровождении своих «телохранителей» — явных спецназовцев — «пришельцы» облазили весь склон и кишлак под горой, заглядывали зачем-то в пещерку — скорее даже нишу, зияющую в скале чуть ниже заставы. Лейтенанту было стыдно за это особенно: солдаты превратили короткий ход, оканчивающийся тупиком, в отхожее место. А проверяющие — кем еще могла быть столь представительная делегация — все тщательно фотографировали, зарисовывали и даже снимали компактной кинокамерой.

«Придется, понимаешь, — печально думал лейтенант Зайцев, прихлебывая из алюминиевой кружки кипяток, чуть-чуть сдобренный бледной заваркой, — отписываться потом. Скажут: „Развел, Зайцев, антисанитарию в расположении! На очко решил взвод усадить?“ А что делать-то? Сортир отдельный сооружать, как предписано правилами? Кто их писал, эти правила? И где, главное? Да в этих скалах яму выкопать — грузовик пластита нужен! Курам на смех… И чем, спрашивается, тот закуток под горой хуже?..»

Но лейтенант отлично знал, что виноват ты — не виноват, а будет так, как решит начальство. Виноватыми у нас, как известно, назначают. Так уж издавна повелось на Руси.

— Что вы собираетесь предпринять? — тем временем совещались меж собой проверяющие.

— Ума не приложу. Ход перекрыт завалом скальной породы. Помните, что показывал тот лейтенант, десантник?

— Ну да, завал в результате подрыва самодельного взрывного устройства.

— Растяжка?

— Вполне может быть — осыпь свежая. Если судить по не успевшей окислиться поверхности сколов, — счел нужным уточнить «эксперт». — Я не имею геологических данных по данной местности, но обвал в результате взрыва гранаты вполне вероятен.

— Самое интересное, что слова рядового Максимова подтверждаются.

— Каким образом?

— В кишлаке обнаружен зиндан. Вернее, его остатки. Естественного скорее всего происхождения пещера обрушилась от фугасного взрыва. Только, по словам Максимова, он видел этот зиндан вполне функционирующим, а там обвал произошёл несколько лет назад. Должно быть, после зачистки кишлака в результате этого, — названный «майором» (никаких знаков различия на бушлате не было) указал рукой на остовы сгоревших «наливняков», — инцидента.

— Почему же он не отражен в отчете?

— Не нашли, скорее всего, — развел майор руками. — Бой здесь был жаркий: мятежники стояли насмерть буквально за каждый дом, поэтому «двухсотых» и «трехсотых» с нашей стороны было более полусотни. А уж «зеленых»…[15]

— А местных?

— Никто не считал, — пожал плечами «майор». — По кишлаку работала авиация, потом подключилась артиллерия… Могу сказать, что выжило немного. Зиндан расположен в стороне от кишлака, его разрушило прямым попаданием — под завалами обнаружено несколько мумифицированных трупов.

— Наши?

— Кто же еще? Вероятно, несколько дел по пропавшим без вести теперь можно будет закрыть. Тела вполне поддаются опознанию — климат здешний способствует. Конечно, родных пропавших это не обрадует…

— Война, — пожал плечами второй собеседник, явно старший по званию.

— А разве не исполнение интернационального долга?

— Бросьте ерничать, Каблуков! Вы отлично знаете ответ сами.

— Дальнейшие действия? — Тон «майора» стал деловым.

— Во-первых, снимаем заставу — ей тут делать совершенно нечего. Во-вторых, надо бы попробовать вскрыть завал…

— В данных условиях это невозможно.

— Сам знаю… Значит, только первое.

Так лейтенанту Зайцеву и его подразделению неожиданно улыбнулась удача…

* * *

— Ничем не могу вам помочь, Максимов, — мордастый военком в звании капитана состроил постную мину, что при его обширных щеках, грозящих в ближайшем будущем улечься на погоны поверх звезд, было весьма сложно. — Никаких льгот для вас не предусмотрено.

— Почему?

— Вы не ликвидатор чернобыльской аварии, — принялся загибать похожие на сардельки пальцы капитан. — Не ветеран войны… Даже интернациональный долг не исполняли.

— Как «не исполнял»? Я же был в Афганистане! Почитайте мое личное дело!..

— Читал, — перебил молодого человека военком, и пухлая ладонь легла на тонкую папочку в картонной обложке. — Потому и говорю.

— Я был ранен, — упавшим голосом закончил Вадим.

— Лечились в госпитале — да. По поводу полученной во время прохождения службы травмы. И были комиссованы, не прослужив и года.

— Хотите, я вам покажу? — принялся расстегивать ворот рубашки Максимов.

— Прекратите стриптиз, — брезгливо скривился военком. — Я не врач, чтобы в ваших болячках разбираться!

Вадим замер с полурасстегнутой рубашкой, поняв, как нелепо выглядит со стороны. Действительно: что скажет неспециалисту комковатый белесый шрам на плече?

— И вообще, — продолжил капитан, убирая Вадимово дело в стол. — Чего вы ждали столько лет? Когда вас, по вашим словам, ранили?

— В восемьдесят седьмом…

— А на дворе — девяносто второй! Пять лет прошло.

— Я давал подписку о неразглашении…

— Ну да, о неразглашении, — толстые губы сложились в куриную гузку. — Кому? ФБР? «Секретных материалов» насмотрелись?

— КГБ…

— Ну, конечно же! — всплеснул руками военком. — КГБ! А теперь КГБ нет и можно не бояться?

— Ну да…

— А я вам скажу, дорогой, почему вы раньше не обращались. Союз распался, Туркмения, где вы лечились… да и служили, кстати, — отделилась. Решили, что проверить ничего нельзя и ваша легенда может прокатить? Не вышло. Все, Максимов, свободны. Чего вам нужно? С воинского учета вы сняты еще в том же восемьдесят седьмом. Льготы? Не смешите меня: какие льготы? У нас фронтовики годами ходят, чтобы свои копейки получить. Идите себе и не морочьте людей.

Капитан поднялся и, втянув живот, насколько мог, с трудом застегнул китель. Аудиенция была закончена.

— И все равно я был в Афганистане, — упрямо сказал Вадик, взявшись за дверную ручку.

— Я вас туда не посылал, — равнодушно ответил капитан и водрузил на голову фуражку с высоченной, как у эсэсовцев в кино про войну или карикатурного Пиночета, тульей, украшенной золотым двуглавым орлом…

* * *

— Вадик, а что это? — Легкие девичьи пальчики осторожно касались пересекавшего мужскую спину шрама, четко выделяющегося нездоровой белизной на загорелой коже. — Это откуда у тебя?

— За гвоздь в детстве зацепился, — буркнул молодой человек, не отрывая лица от подушки.

Ему было сейчас так хорошо, приятно и покойно, как бывает лишь после главного в жизни человеческого существа момента, вокруг которого, собственно, и вращается все и вся. Рядом была любимая девушка, все между ними свершилось — зачем портить момент воспоминаниями о том, что хотелось забыть навсегда, стереть из памяти, запереть под замок, а ключ забросить далеко-далеко? Он, даже принимая душ, избегал прикасаться к этому вечному напоминанию. А какой мукой было загорать, чувствуя на своей спине прожигающие до костей чужие взгляды!

— Не ври… — не поверила Катюша, продолжая исследовать шрам: пальчики прогулялись вдоль глубокой борозды, некогда оставленной хирургическим скальпелем, задержались на глубокой выемке под лопаткой. — От гвоздя так не бывает. И на плече еще… Тебя что — на войне ранили?

— Выдумала тоже! Говорю же, — басня была давным-давно, — в детстве с мальчишками на горке во дворе играли, я скатился неудачно, и спиной — прямо на гвоздь. Кровищи было!

— Ага, — девушка рассмеялась. — А гвоздь этот был длиной в полметра! Не ври, Максимов, если не умеешь.

— Целый метр! — Разговор окончательно прогнал дремоту, молодой человек вдруг понял, что ему совсем не хочется вот так бездарно терять драгоценные минуты близости с любимой, и перевернулся на спину. — Вот такой! — развел он в стороны руки. — Полбольницы сбежалось поглядеть, как из меня этого монстра извлекали! Ржавый, кривой!..

— Ты сам монстр, Максимов! — надула губки девушка. — Я с ним серьезно, а он сказки мне детские рассказывает! Ну тебя!

— Не обижайся, — Вадик заключил девушку в объятья, их губы соприкоснулись…

— А ты мне когда-нибудь про это расскажешь? — шепнула Катя. — Только правду.

— Когда-нибудь — обязательно, — заверил ее Вадим…

* * *

— Знаете, молодой человек…

Лысоватый мужчина посмотрел поверх очков на сидящего перед ним не такого уж молодого человека — далеко за тридцать, может быть — под сорок.

— Конечно, ваша вещица не лишена занятности, — толстая пачка отпечатанных на принтере листов легла на край стола. — Но, понимаете ли… Читателю сейчас неинтересен Афганистан, окопная правда и все такое…

— Почему? — шевельнулся в кресле посетитель.

— Да неинтересно, и все. Кто только на этой теме ни оттоптался, знаете ли. И Проханов, и остальные… Вы, как я понимаю, сам «афганец»?

— Некоторым образом.

— Вот видите! Вам, «афганцам», конечно, и близок весь этот антураж — горы, пули, афганские моджахеды…

— Душманы.

— Что вы сказали?

— Мы их называли душманами. По-афгански это значит — «враги».

— В самом деле? Что вы говорите? — поднял куцые бровки редактор. — Очень, очень занятно… Но, понимаете ли — мы печатаем литературу в основном для подростковой аудитории. — Он указал на шкаф, на полках которого теснились однообразно яркие глянцевые корешки. — А Афганистан для них, извините — седая древность. Неформат-с…

— Понятно, — посетитель взял со стола рукопись и принялся неловко запихивать ее в видавший виды кожаный портфель.

— Вот если напишете что-нибудь в нашем ключе: колдовство, вампиры, оборотни… Ну, в общем, фэнтези — милости прошу, рассмотрим. Можно славянскую, можно — городскую…

— Хорошо, попробую написать про вампиров, — поднялся на ноги мужчина. — Или про оборотней. До свидания.

— Куда же вы торопитесь? — всплеснул руками редактор. — Может быть, по коньячку?

— Извините, не пью.

— Ранение? — понимающе покивал человек за столом. — Или контузия?

— Отчасти, — улыбнулся посетитель и взялся за ручку двери.

Минутой позже он неторопливо спускался по лестнице, задумчиво вертя в пальцах подписанный пропуск.

«Максимов В. Н.» — было вписано от руки в типографский бланк, отпечатанный на плохой серой бумаге. Такой же, как тот, с подпиской о неразглашении.

Десятилетний срок «неразглашения» миновал полтора года назад, и никто не озаботился эту подписку продлить. Наверное, дела давно минувших дней действительно никого больше не интересовали…

10

— А, это вы, — спокойно ответил прапорщик Деревянко, продолжая лязгать чем-то металлическим на заваленном деталями верстаке: на оружие это «что-то» совсем не походило, и Саша несколько расслабился, хотя руку предпочитал держать поближе к кобуре. — Вы живы?

— Вашими молитвами, — буркнул поручик, пытаясь понять: играет прапорщик или он, Александр, в очередной раз ошибся.

— Совершенно напрасно вы иронизируете. — Матвей Опанасович повернулся к Бежецкому лицом и куском какой-то ветоши вытирал теперь руки, перемазанные по локоть машинным маслом. — Весь сеттлмент вас оплакивал, поверьте. Мне было искренне жаль, когда я услышал о вашей гибели. Так же искренне радуюсь сейчас, когда вижу вас живым и невредимым.

Вид его, одетого в синий на плечах, но совершенно потерявший цвет от груди и ниже ремонтный комбинезон, был настолько будничен, настолько спокойны и безмятежны были кроличьи глаза, опушенные белесыми ресницами, что молодой человек заколебался.

«Я наверняка попал пальцем в небо, — думал он, чувствуя себя совсем плохо: голова уже не кружилась, а раскалывалась от болезненной пульсации под черепом. — И Матвей Опанасович ничего общего со злодеем не имеет… На что я опираюсь в своих умозаключениях? На слова раненого фон Миндена? А может, он таким образом отводил подозрения от себя? Хотя признание в передаче секретных сведений какому-то прапорщику-технику — штука довольно серьезная. Да и не будет лгать человек, одним глазом заглядывающий в бездну… Прапорщик ссужал его деньгами? Почему бы и нет? Он человек холостой, живет скромно… Мог накопить достаточно крупную сумму, вот и ссужал поручика под процент… Нет, о проценте фон Минден не упоминал… Неужели я ошибся?»

— Матвей Опанасович, — выпалил он неожиданно для себя, пожирая глазами невозмутимое лицо прапорщика, — вы шпион?

— Шпион? — искренне удивился тот. — А как вы догадались?

— То есть… — поперхнулся от изумления Александр: он-то ждал горячей отповеди, заверений в своей честности, негодования… Вызова на дуэль, может быть, но не такого олимпийского спокойствия. — То есть вы не отрицаете?

— С чего бы? — удивился тот. — Да, я резидент британской разведки в Королевстве Афганистан.

«Этого не может быть. — Сашины мысли заметались, как испуганные зверьки. — Этого просто не может быть! Чтобы человек вот так просто взял да и признался? Неужели за время моего отсутствия что-то изменилось и Британия — уже не враг нам? Да я брежу!.. Или он шутит… Конечно, шутит! Сейчас рассмеется и скажет: „Да я разыграл вас, Саша! Никакой я не шпион!“ Вот сейчас…»

Но время шло, пауза затягивалась, а прапорщик вовсе не собирался опровергать свои слова и обращать все в шутку. Он положил грязную ветошь на верстак, внимательно изучил ладони и, поморщившись, ногтями вытащил из пальца металлическую занозу. Все это начинало действовать на нервы молодому человеку.

— Вы даже не запираетесь?

— А зачем? — последовал спокойный ответ. — Вы меня раскусили, я признаю вашу правоту. Чего вы хотите? Чтобы я упал вам в ноги и принялся умолять о прощении? Извольте.

Деревянко тут же повалился на колени перед опешившим офицером и надрывно заголосил, ломая руки:

— Пощадите меня, господин граф! Не выдавайте меня властям! Это страшный позор, и я готов искупить его своей кровью!..

Александр мог поклясться, что по щекам лицедействующего прапорщика бегут настоящие слезы!

— Прекратите паясничать! — с гадливостью отшатнулся он от Деревянко, но тот суетливо подполз к нему и уцепился за штанину.

— Христом-Богом прошу дать мне покаяться! Отпустите душу грешную на покаяние!

Саша сбросил его руку — ощущение было таким, что по одежде ползет скорпион.

— Зачем вы юродствуете, прапорщик? Или как вас там?

Мерзавец замер с опущенной головой, и когда заговорил, голос его звучал глухо:

— Вам, такому молодому и благополучному, меня не понять… Я устал. Устал жить двойной жизнью и предавать, предавать, предавать, — с каким-то внутренним надрывом сказал он. — Ни друзей, ни человека, которому я мог бы довериться. Увы, такова доля разведчика…

— Шпиона?

— Нет, разведчика, — покачал головой прапорщик. — Думаете, Россия не внедряет своих разведчиков в Соединенное Королевство и колонии? Еще как. Но их вы почему-то считаете героями, а меня — исчадием ада.

— Да не считаю я так… — Александру действительно было не по себе: совсем не так представлял он себе разоблачение шпиона — погоня, перестрелка, наконец, но не такой вот фарс.

— Я устал. Поверьте, я даже рад, что вы меня разоблачили, поручик. Если бы не вы, я бы, наверное, застрелился сам. Не верите? Я и сейчас, на ваших глазах, готов свести счеты с жизнью.

— Вы что, серьезно верите, что я дам вам в руки свой пистолет? — недоверчиво взглянул на него Бежецкий. — Вы в своем уме?

— Почему же ваш? Вон, возьмите в ящике мой, — пожал плечами поручик, кивнув при этом на высокий металлический шкафчик. — Ключ в замке.

Держа Деревянко, стоящего все в той же покорной позе, в поле зрения, Саша попятился к шкафчику. Ключ повернулся со второй попытки, и поручик сразу увидел ремень с кобурой, лежащий поверх аккуратно сложенной формы. Табельный «Токарев» лег в руку, как влитой. Техник содержал оружие в идеальном порядке, затвор отошел легко, и золотистый «масленок» скользнул в ствол.

«Ну что он, в конце концов, сделает с одним патроном? — подумал поручик, выщелкивая из рукояти магазин и опуская его в карман вместе с другим, вынутым из кармашка кобуры. — Будет прорываться мимо броневика с пулеметом? Абсурд. В конце концов — мне-то какая разница: будет он повешен по приговору трибунала как вражеский шпион или примет благородную смерть разоблаченного разведчика? Я что: нанимался помогать господам в лазоревых мундирах?»

— Вот, кладу на стол, — положил он оружие среди непонятных деталей и вынул из кобуры свой «люггер». — Предупреждаю: одно лишнее движение — и я стреляю!

— Какое движение, — горько улыбнулся Деревянко. — Разве что это… — он поднес руку, сложенную «пистолетом» к виску. — Пафф!..

— В любом случае, я вас предупредил.

Прапорщик поднялся, отряхнул колени, и без того черные от технической грязи, и подошел к верстаку.

— Может быть, вы выйдете на минутку, — нерешительно пробормотал он, не прикасаясь к оружию. — Интимное дело ведь, что ни говори… Куда я денусь? Туда только, — указал он пальцем в потолок.

— А не туда? — указал пальцем в пол Александр. — Или вы непременно в рай надеетесь попасть?

— Ну, это спорный вопрос… Так мне прямо при вас мозги выпускать?

— Ладно. — Поручик отвернулся. — Я выйду. Но буду недалеко и в случае чего…

— Я вас не задержу. — Прапорщик осторожно, будто ядовитую гадину, взял пистолет.

Бежецкий вышел, а вслед ему донеслось:

— Вы настоящий человек, Александр Павлович…

* * *

«И что я буду объяснять Кавелину, — думал Саша, покачиваясь с пятки на носок перед какой-то механической громадиной, больше всего похожей на поставленный на попа автомобильный двигатель размером с сам автомобиль. — Мол, довел человека до самоубийства. А по какой причине? Может быть, надо было заставить его признание написать?.. Полноте! — оборвал он сам себя. — Кому и чего я должен объяснять? Что какой-то прапорщик выстрелил себе в висок?»

Роковой выстрел запаздывал.

«Может, действительно решил признание написать? Облегчить, так сказать, душу напоследок…»

Время шло, но ничего не происходило. В мастерских царила тишина, лишь где-то далеко-далеко мерно капала вода из неплотно прикрытого крана — в здешних местах едва ли не преступление. Поручик начал терять терпение.

«Ну что он тянет? Струсил в последний момент?»

В мозгу всплыли его собственные метания в тот момент, когда он, тогдашний блестящий гвардеец и неудачливый любовник, решил свести счеты с жизнью. И он решил не торопить прапорщика: что ни говори, а такое решение любой принимает лишь раз в жизни и, чтобы довести дело до конца, нужно немалое мужество…

Он присел на ящик с какой-то технической белибердой, выбрав при этом наименее масляный, и положил раскалывающуюся голову на ладони. Больше всего он сейчас хотел бы оказаться в чистой постели, и чтобы никуда-никуда не нужно было спешить…

— Просыпайтесь, поручик, — услышал он над собой.

Бежецкий с трудом поднял тяжелую голову, усилием воли сфокусировал взгляд на расплывчатой человеческой фигуре с белым пятном вместо лица.

— Вы передумали…

Рука вяло скользнула по пустой кобуре, и это совсем не удивило Сашу. Его вообще ничего уже не удивляло.

— Э-э! Погодите падать в обморок! — удержал его за плечо Деревянко. — Что же это вы совсем расклеились, милый мой охотник на шпионов? Нас, негодяев, нужно брать бодро, молодецки, с огоньком в глазах! Вы что, фильмов Нахалкова не смотрели? По крышам за нами побегать, по канализационным трубам полазать… А вы? Даже не интересно. Пришли, предъявили обвинение… Оружие в руки дали.

— Вы подлец…

— Думаете, обидели? Если бы у нас была хоть толика благородства, то шпионаж сам собой прекратился бы. Исчез как явление. Ишь чего удумали: поверить в благородство шпиона! Ну, вот что мне с вами теперь делать?

— Верните пистолет, — кривовато улыбнулся Саша.

— Ну да! Дуэль тут с вами устроить? Нашли дурака. Нет, меня больше волнует, что с вашим бренным телом делать.

— В дробилку его, — раздался хриплый голос, и Александр повернул голову.

Оказывается, кроме него и прапорщика в мастерской появились еще два персонажа. Говоривший был смутно знаком. Где-то они уже сталкивались…

— Узнали, ваше благородие? — осклабился мастеровой. — А мы вот по вашей милости тогда всю работу переделывали. За бесплатно, между прочим.

Бежецкий узнал обоих: сварщики, что запаивали тогда покойников в цинковые ящики в госпитальном морге. Неужели и Иннокентий Порфирьевич как-то связан с этими подонками?

— Нет, не верю, — вслух произнес Саша.

— Во что не верите? — не понял шпион. — В свою близкую смерть? Придется поверить… Что ж, Никифоров, — мысль верная. Добавим побольше песка, щебенки — и через пару часов никто не разберется, что там за каша. Вас ведь никто искать не станет, поручик, — доверительно сообщил он Бежецкому. — Для всех вы пропали без вести там, в горах. И так одному Господу известно, каким образом вам удалось выбраться.

Александр хотел было сказать про казаков, ожидающих его во дворе, но прикусил язык: не хватало еще, чтобы хорошие русские парни пострадали из-за него — самонадеянного идиота. Виданное ли дело: сунуться в одиночку прямо в пасть хитрому, коварному и безжалостному зверю! Тоже выискался граф Монте-Кристо. Д’Артаньян недоделанный…

— Так что хватятся вас нескоро, если хватятся вообще.

— Закавыка, барин, — сообщил второй сварщик, до сих пор безымянный. — Я видел — хлыщ энтот на броневике приехал. Казачьем. Как бы не хватились его скорее, чем думаете.

— Он правду говорит? — быстро наклонился Деревянко к Саше. — По глазам вижу, что правду… Ну что же: придется и им тоже, следом за вами… Колодун, поставь-ка мне этого героя на ноги!

— Чего вам, барин, ручки зря марать? — угодливо хихикнул подручный. — Мы по-простому, не по бла-ародному! Держи его, Никишка!

Второй сварщик навалился на плечи поручику, в руках Колодуна блеснула проволока…

«Задушат! — мелькнула мысль. — Как крысу… Нет уж! Лучше пуля прапорщика!..»

Он напрягся, словно пытаясь выпрямиться и заставляя мастерового налечь всем телом, а потом резко сломался в пояснице, принимая убийцу на хребет. Этому его научил в училище инструктор, в прошлом прошедший школу пластунских рот. И действовал этот прием безотказно, особенно с неподготовленным противником.

Мгновение — и сварщик со сдавленным криком полетел на пол кувырком, а в глазах прапорщика Саша прочел удивление. Вежливое удивление лощеного европейского палача, увидевшего, что жертва, уже уложенная на плаху, осмелилась выражать несогласие с приговором. Пистолет в его руке начал медленно подниматься.

«Будь что будет! — Молодой человек чиркнул ребром ботинка по замусоренному полу, приводя в действие клинок, спрятанный в подошве. — Поиграем?»

Он успел перекатиться в сторону, и пуля выбила облачко бетонной пули возле его плеча, а в следующий момент резко выбросил ногу.

Да, тот, кого он знал как прапорщика Деревянко, был профессионалом. Он легко уклонился от удара, пропустив носок ботинка в нескольких миллиметрах от своего тела. Этакий небрежный финт виртуоза своего дела: могу, мол, и в десяти сантиметрах, но несколько миллиметров — самое то. Погляди, какой я мастер!

Но лезвия он в расчет не принял…

Торжествующая улыбка на лице шпиона сменилась искренним изумлением. Не веря себе, он опустил глаза на разошедшийся прямым разрезом комбинезон, откуда мгновением спустя хлынул кровавый поток и комком вывалилось что-то серовато-белесо-розовое, трепещущее.

— Что это? — прошептал стремительно бледнеющий прапорщик одними губами…

* * *

Ротмистр Кавелин предавался сиесте.

В последнее время он находил, что южные народы не настолько уж глупы и ленивы, как кажется обитателям северных, суетливых и деловитых стран. Зачем укорачивать себе жизнь, стараясь поддержать привычный твоему организму ритм в совершенно чуждой для него среде? Не проще ли подстроиться под него и сделать его своим союзником вместо врага. Разве не приятнее перед телевизором с приглушенным звуком потягивать в благословенной тени холодный напиток через соломинку, наслаждаясь покоем и негой, чем носиться по городу, рискуя заработать инфаркт или инсульт, а то и обе прелести сразу? А дань заботам отдавать ранним утром или вечерком, в прохладе…

И как мерзко в такую минуту слышать телефонный зуммер!

— Господин ротмистр, — послышался в мембране искаженный помехами (да, связь в Кабуле не выдерживает никакой критики) голос поручика Нейварта. — Ситуация «А». В мастерских.

— Черт побери! — Стакан с лимонадом полетел на пол…

Кортеж автомобилей влетел во двор мастерских, плавящийся под солнцем, и уперся в перегораживающий вход внутрь броневик с намалеванной на борту оскаленной лошадиной мордой. Не без знания дела, надо сказать, намалеванной, хотя далеко не Леонардо да Винчи.

— Чегой это? — вскочил на ноги дремлющий на броне станичник в пятнистом комбинезоне танкиста и лихо заломленной на ухо бескозырке с оранжевым околышем. — Кто такие?

Башенка вездехода крутанулась и уставилась на жандармские автомобили черным зрачком пулеметного ствола. Повисла гнетущая пауза: одно неловкое движение — и сонная одурь сменится яростным выплеском перестрелки.

— Стоп-стоп-стоп! — Ротмистр Кавелин вышел вперед, выставив вперед пустые ладони. — Предлагаю успокоиться, господа, и не делать глупостей!

— Кто таков будешь? — казак уже успел вооружиться поднятым с брони коротким автоматом.

— В погонах не разбираетесь, урядник? — гаркнул жандарм, поняв, что опасный миг миновал и инициатива уже у него в руках. — Одичали совсем на своей линии? А ну, представиться по чину, казак!

— Урядник Ильинских, ваше благородие! — вытянулся станичник. — Станица Логарская! Сопровождаю поручика Бежецкого!

— Бежецкого? — изменился в лице Кавелин. — Что ж ты… молчал? За мной!

Отряд ворвался в мастерские.

— Туда! — махнул рукой ротмистр, сориентировавшись на чей-то полустон-полукрик, тянущий на одной ноте: «О-о! О-о! О-о!..»

Весь пол был залит красным, и опередивший ротмистра жандарм едва не разъехался в огромной, лаково блестящей луже. А еще по полу протянулись какие-то белесые щупальца…

— Нашли время! — оттолкнул согнувшегося пополам в приступе рвоты подручного ротмистр. — Кисейная барышня!

Ему самому давненько не приходилось бывать на бойне, но не показывать же слабость перед подчиненными! Осторожно ступая по липкой крови, он подошел к скрутившемуся в тугой узел человеку в синем комбинезоне и прикоснулся ладонью к его шее.

— Он жив, — услышал жандарм знакомый голос. — Только что вопил, как резаный.

— Поручик? — обернулся Кавелин к Александру, сидящему на ящике с пистолетом в опущенной руке. — Опять вы на моем пути? Я же предупреждал вас!.. Что с вами? — обратил он наконец внимание на бледность молодого офицера и его скованную позу. — Вы ранены?

— Вроде бы нет… — слова давались поручику с трудом, глаза блуждали. — Но что-то мне не по себе…

— Еще бы, — кивнул ротмистр на стонущего Деревянко, над которым склонились сразу трое жандармов. — Это вы его так разделали? Я вас недооценивал, Бежецкий!.. Э! Э! Ну-ка взбодритесь!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НАД ПРОПАСТЬЮ

Ты, покорив меня, не многого достиг.

И от грехов моих убыток не велик.

Вручать и отбирать не утруждайся больше:

Вручаешь поздно Ты, а отбираешь вмиг.

Омар Хайям[16]

11

Волоча на плечах неподъемный груз, Александр брел и брел по раскаленной каменистой пустыне, едва передвигая ноги.

Невозможно шагать, когда на каждой ноге висит, вцепившись клыками в ботинок и плотоядно урча, по огромному зверю. На правой висел белый и пушистый, похожий на кота Маркиза, некогда — Сашиного любимца. Так бы и погладил, почесал за ушком, если бы не яростный взгляд налитых кровью, совсем человеческих глаз… Того, что волочился за левой, погладить не решился бы и самый бесстрашный в мире укротитель — короткошерстный, почти голый, поджарый, угольно-черный зверь кротко глядел на свою жертву серо-голубыми, тоже человеческими глазами…

Хотя пейзаж вокруг был знаком до мелочей, нес на плечах поручик вовсе не раненого фон Миндена: его пригибала к земле огромная каменная глыба — выщербленная пулями и окрашенная кровью. Одна из тех, меж которых он, чтобы спасти свою жизнь, оставил умирать безвестного солдатика. Покорную пешку в игре, придуманной вовсе не им.

Вот он, бредет чуть поодаль, опустив голову. Он тоже несет камень, правда, куда меньше. И не в странноватую свою мешковатую униформу одет, а в просторный белый балахон. Кровь стекает по короткому ежику волос, странным образом не пятная его белоснежных риз…

Все они здесь: и Еланцев, и Селейко, и Ратников, и Таманцев… Облаченные в белое помощники несут и несут каждый свою ношу, не ропща и не задавая вопросов. Но Бежецкий точно знает, что попутчики — не навсегда. Впереди распахнулась во всю ширь бездна, и оттуда веет жаром, будто из печного поддувала. И на краю ее все, кроме него, должны будут сложить с плеч свой груз. Пусть она совсем не приближается, с каждым шагом отдаляясь на такой же шаг: у каждого пути должен быть свой финал…

Смертельно хотелось пить. Вода была рядом — только руку протяни. Необъяснимым образом она колыхалась неподалеку — не струилась по земле, не текла с неба, не была налита в какой-нибудь сосуд. Время от времени она подплывала к самому пылающему лицу, едва не касаясь губ. От нее веяло умиротворением и прохладой, нужно было лишь чуть приоткрыть рот, чтобы влага чудесным потоком влилась в страдающее от нестерпимой жажды нутро… Но Александр лишь упрямо стискивал зубы, и она укоризненно — хотя как может излучать укоризну обычная вода — удалялась.

Иногда клыки зверей пропарывали прочную кожу ботинок и вонзались в плоть. И страдалец чувствовал отзвуки укусов во всем теле — от головы до пят. Яростные, скручивающие тело в тугой узел боли. До крика, до хруста в размалываемых в пыль зубах… Но палачи вновь ослабляли захват, стремясь продлить пытку, и боль отступала. Не уходила совсем — вон она бредет чуть в стороне: красивая стройная женщина с рассыпавшимися по обнаженным плечам иссиня-черными волосами. И улыбается, не разжимая губ… Обнаженная красавица, против его, Сашиной, воли вызывающая в молодом теле горячую волну желания, перед которым тускнеют все мучения…

«Я в аду, — думал молодой мужчина, и мысли его текли плавно, как мутная река, вздувшаяся в половодье. — Все это — ад. Весь Афганистан — ад. За что мне все это? Зачем я здесь?..»

А сверху, с черного неба, тяжкими гирями падали непонятные слова, никак не желающие складываться во что-то осмысленное…

* * *

Бескрайнее белое пространство наискось пересекала прихотливо извивающаяся темная черта. Такую оставляет карандаш, если не глядя вести им по листу бумаги в раскачивающемся на стыках рельсов железнодорожном вагоне. Или в учащемся по бездорожью автомобиле. Она одновременно казалась расположенной далеко-далеко — на другом конце Вселенной (и тогда должна быть исполинской), и совсем рядом — перед глазами.

Саша вел взглядом вдоль этой черты и размышлял, что бы она значила. Неужели из пылающего ада он угодил в ад ледяной? Нет, температура вокруг была довольно комфортной — не слишком холодно, но и совсем не жарко… Что же это за наваждение? Уж не получил ли он на самом краю геенны огненной неожиданную амнистию, чтобы вознестись в чертоги ангельские? За какие такие заслуги?..

Зрение вдруг сфокусировалось — и молодой человек понял, что странная черта — тонкая трещина, пересекающая белую плоскую поверхность. И до нее — вовсе не бесконечность. Метра два-три — не больше. И тогда это…

«Да это же потолок! — простая мысль показалась гениальным озарением. — Я лежу на спине и смотрю в потолок. А на потолке — трещина».

Он попытался повернуть голову, но ее удерживали на месте какие-то мягкие, но прочные тиски, и удалось лишь чуть-чуть скосить в сторону глаза. И увидеть краешек оконной ниши, с крошечным проблеском чего-то ярко-голубого в уголке… Движение это вызвало яростный взрыв боли, заставивший сцепить зубы, чтобы не застонать.

Но застонал, тонко и мучительно, кто-то другой, совсем рядом.

«Мучается, бедняга, — сочувственно подумал Александр, пережидая, пока перед глазами калейдоскопом перестанут мельтешить красные и зеленые пятна и сквозь них проступит знакомая трещина, за которую можно зацепиться, будто за спасительный якорь, — тело попало в плавный водоворот, выворачивающий душу наизнанку. — Почище моего, видать, ему приходится…»

— Очнулся, касатик!

Мамин голос. Нет, бабушкин. Но бабушка ведь умерла? Да, давным-давно, когда Саше было… Сколько же ему было лет, когда умерла бабушка — нестарая еще, удивительно красивая женщина, страдавшая ужасным недугом? Десять лет? Двенадцать? Кажется, двенадцать… Хотя какое сейчас это имеет значение — она же рядом…

В поле зрения появилось какое-то странное, перевернутое лицо — сначала шел подбородок, потом губы, нос и уж в последнюю очередь — глаза. Так в жизни не бывает, и Саша неожиданно развеселился.

Видимо, его попытки сдержать смех не понравились хозяину странного лица, и тот исчез, пошевелив напоследок бровями.

«Привидится же такое? — думал Бежецкий. — Никогда не думал, что бывают такие лица…»

А глаза сами собой тянулись к окну, несмотря на мучительную боль, тупыми шурупами ввинчивающуюся в мозг. И спустя немного он уже мог убедиться, что это — действительно окно, а за ним — чистое безоблачное небо.

— Ожил, гвардеец!

Этот голос ему тоже был очень знаком. Только вспомнить бы, кому принадлежал…

— Молодец! А то я уже думал, что придется тебя в Россию таким и отправлять. Хотя это и небезопасно…

«Иннокентий Порфирьевич!..»

* * *

— Где тут наш страдалец? — раздался где-то вдалеке раскатистый бас, и подпоручик Стебельков, ворвавшись в палату, прежде чем подскочить к своей койке, сделал страшные глаза и изобразил руками что-то огромное.

— Что за пантомима, право, подпоручик? — оторвался от книги капитан Хлебников, старший по чину в шестиместной палате для выздоравливающих: Александра не так давно перевели сюда со второго этажа, из вотчины невропатологов. — Скажите словами, а то мим из вас, признаться, никакой…

Но сообщить бедняга ничего не успел: дверь распахнулась, и на пороге воздвигся генерал Мещеряков в накинутом на плечи так, чтобы не скрывать парадного мундира, белом халате. За его плечами виднелись еще чьи-то головы.

— Лежите-лежите, господа! — замахал генерал руками на зашевелившихся (впрочем, не слишком активно) офицеров. — Вы не при мундирах, да и у меня чина не видать, — с улыбкой коснулся он плеча, где под тонкой тканью халата топорщился эполет. — Я тут по-простому, по-свойски…

— Чем обязаны, Василий Никитович? — нахально заявил Хлебников, который и не собирался вставать — костыли, приставленные к изголовью его «привилегированной» — у самого окна — койки, и толстая от бинтов нога говорили сами за себя.

— Увы, не к вам, Павел Тихонович, — развел руками Мещеряков. — Вы уже свое получили-с… Где же у нас Бежецкий? — Генерал близоруко осмотрелся и только сейчас заметил бледного, похудевшего поручика, сидящего на своей койке в углу. — Ах, вот вы где спрятались!

Громыхая по полу сапогами (следующий в толпе свиты полковник Седых лишь воздел очи горе), генерал прошел к Сашиной койке.

— Поздравляю вас, поручик, кавалером ордена Святой Анны! — торжественно провозгласил Василий Никитович, вынимая из кармана халата красную картонную коробочку. — За храбрость, проявленную в бою с инсургентами, — словно в пояснение обвел он палату взглядом. — Так что можете прикрепить на саблю.

Александр принял из генеральских рук «клюкву»[17] и с трудом удержался, чтобы сейчас же, сию минуту не открыть коробочку со своей первой наградой.

«Прямо как ребенок с рождественским подарком, — недовольно подумал он. — Стыдно…»

— А сабля-то у вас есть? — улыбнулся генерал.

— Не успел обзавестись, — потупил глаза поручик, действительно совсем позабывший в здешней суматошной жизни о почти бесполезном на современной войне оружии.

— Й-й-эх! — крякнул Мещеряков. — Как же это вы так?.. Ну ничего, дело наживное! Была бы «клюква», а куда ее привинтить — найдется. Правильно я говорю?

— Пусть к кобуре своего «Федорова» привинтит, — пробасил от дверей прапорщик Храмов. — Я слышал, наш поручик любит тяжелым оружием пофорсить.

Ответом ему был дружный смех: смеялись и выздоравливающие офицеры и многочисленная свита командира. Не до смеха было одному лишь Бежецкому.

— Но это еще не все, — добавил, когда утихли последние смешки, генерал. — Вы, поручик, проявили храбрость в бою и за храбрость сию достойно награждены. Но храбростью на поле боя ваши подвиги, Александр Павлович, не исчерпываются.

Василий Никитович сделал театральную паузу, и все притихли, ожидая продолжения.

— За доблесть, проявленную при освобождении из вражеского плена статского советника Линевича, вы, поручик, награждаетесь орденом Святого Станислава с мечами.

Из генеральского кармана явилась вторая красная коробочка — побольше размером. Саша просто не верил собственным глазам: Дед Мороз в лице генерала Мещерякова проявлял чудеса щедрости! И уж вторая награда была встречена одобрительным гудением. Станислав с мечами хоть и невелик по статусу, да не нюхнувшему пороху его не иметь никогда!

— Поздравляю, поручик, — протянул руку генерал. — Да вы поставьте, поставьте коробки на тумбочку! Не пропадут, чай!

Палата вновь вздрогнула от хохота.

— А это вот, — принял Мещеряков у адъютанта увесистый пакет. — От одной дамы… В благодарность за спасение еще одного человека, — подмигнул он поручику. — Не орден, конечно, а жаль! Но, думаю, вам он будет к месту.

— Василий Никитович! — подал голос полковник Седых. — Вообще-то, у меня в госпитале строгий режим…

— А что такое? — сделал невинное лицо генерал. — Разве я чего-то нарушил, Иннокентий Порфирьевич?

— Знаю я ваши подарки от неизвестных дам… — махнул рукой врач. — Будто не слышно было, как этот «подарок» булькает!

— Да бросьте вы, полковник! Мы вот сейчас пойдем чревоугодничать, а имениннику что — постной кашей давиться? Он, думаю, и с товарищами поделится.

— Поступайте как знаете, — махнул рукой Седых, демонстративно отворачиваясь.

— Видите, Бежецкий: медицина дала добро. Ну, не буду вас отвлекать, господа офицеры, — лукаво оглядел больных генерал. — Сам был молодым — все понимаю… Пойдемте, господа!

Гости, сохраняя субординацию, покинули палату. В дверях задержался лишь полковник Грум-Гржимайло и, нахмурив брови, погрозил вконец засмущавшемуся Саше кулаком, пряча в густых усах усмешку. Как суровый, но справедливый отец, командир был рад за своего питомца…

Едва дождавшись, пока шаги стихнут, выздоравливающие окружили пунцового от смущения Александра. Даже капитан приковылял с костылем: не спеша тянуться перед начальством, он рад был поздравить младшего товарища.

— Это моветон, господа, — остановил он насмешников Рихтера и Сапунова, «штаб-близнецов», как звали их в палате — штабс-капитан артиллерии и драгунский штаб-ротмистр действительно весьма походили внешне: сейчас один прикалывал Станислава на грудь поручиковой пижамы, тогда как второй пытался привинтить «клюкву» куда-то на боковой карман. — Негоже так поступать с боевыми наградами — не цацки. Давайте лучше посмотрим, что прислала Сашеньке прекрасная дама…

В коробке обнаружились две объемистые бутыли «Шустовского» и множество съестного, при сытной, но весьма однообразной кормежке показавшегося офицерам истинными деликатесами.

— А дама-то знает, чем угодить! — пробубнил, откусывая от огромного бутерброда с консервированной лососиной, подпоручик Стебельков. — Право, господа — я не отказался бы заиметь подобную пассию! Поделитесь, поручик — где вам удалось познакомиться?

— Да так… — опустил голову Александр.

Он-то понимал, что ни о какой «даме» речи идти не может: вряд ли матушка бедняги фон Миндена способна была сейчас думать о чем-нибудь, кроме сына. Полковник Седых поведал Саше, что поручика в тяжелейшем состоянии отправили в Империю: риск риском, но из двух зол выбирают меньшее. Поврежденный позвоночник грозил навсегда оставить офицера недвижимым. А значит, подарок — дело рук самого генерала: как же ему иначе поблагодарить спасителя родного племянника?

«Думаю, что и к Станиславу моему, — погладил Бежецкий алую эмаль на золотистом крестике, — он руку приложил. Линевич, конечно, наоборот, гадостей всяких наплел про меня…»

— Помолчите, подпоручик, — оборвал Стебелькова проницательный капитан. — Вам таких дам, как Бежецкому, не видать. Статью не вышли. И вообще — прекратите закусывать, не выпив. Что за плебейские замашки?

— Это точно, — прогудел прапорщик, наливая в «рюмки» благородную жидкость. — Нос не дорос у тебя, Стебельков. Вот когда «стасика» с мечами отхватишь — тогда и будешь ерничать.

Настоящих рюмок, естественно, не нашлось, и в ход пошло все подходящее — от мензурок для лекарств до граненых стаканов. Рихтер с Сапуновым на полном серьезе даже предлагали «утку» — идеально чистая стеклянная посудина по назначению в ходячей палате никогда не использовалась, разве что в качестве пепельницы, но не встретили понимания. Александру как виновнику торжества досталась вазочка для цветов, объемом чуть более пивного бокала.

— Согласно традиции, — подмигнул капитан, ловко отцепляя орден от банта. — Смотрите, не проглотите от волнения.

Крест со скрещенными мечами булькнул в янтарную жидкость.

— А то весьма сложно выходит, знаете ли, — не преминул вставить Рихтер. — Разлапист-с!

Странное дело — Сапунов почему-то его не поддержал…

Саша, волнуясь, взял в руки наполненный на четверть «бокал» — дешевенькую безделицу какой-то провинциальной российской фабрички, кажущуюся ему сейчас драгоценным богемским хрусталем, и поднес к губам. Награда золотым паучком притаилась на дне, алая эмаль сквозь коньяк казалась темно-кровавой…

— Хоть тост скажите. — Глаза Хлебникова смотрели серьезно.

Поручик медленно поднялся на ноги, с бокалом в руке: крест тихонько звякнул о стекло, словно желая поддержать.

«Что же сказать? — бестолковыми воробьями метались мысли в Сашином мозгу. — За Государя Императора?.. К месту ли? За Отечество?.. Чересчур напыщенно…»

— За боевое братство, — медленно и четко выговорил он, решительно опрокинул в рот вазочку и выплюнул на ладонь сверкающий орден.

Хороший коньяк проворной змейкой скользнул по пищеводу, согрел желудок и теплой волной поднялся в голову.

— Хорошо сказал, — одобрительно пробасил прапорщик, наливая по второй. — Будет толк из парнишки, а, капитан?

— Правильно сказал, — капитан поднял мензурку. — За вас, поручик!..

12

Пирушкой визит генерала не закончился.

Едва подвыпившие (именно подвыпившие, а не пьяные — что такое для шестерых здоровых военных литр с небольшим коньяка?) офицеры успели убрать со стола и разблокировать палату — вынуть из дверных ручек вставленную туда ножку табурета, адъютант Мещерякова, сопя и отдуваясь, втащил еще один подарок. Портативный телевизор.

— Вот, Василий Никитович приказали, — вытер пот со лба поручик. — Чтобы героям не скучно было выздоравливать.

— Передайте господину Мещерякову нашу благодарность. — Хлебников опять возлежал на своем ложе в позе римского патриция. — Теперь выздоровление будет идти в два раза быстрее.

— Если бы он еще о девочках распорядился, — фыркнул со своей койки Рихтер. — То сразу в четыре!

— К чему вам кордебалет, штабс-капитан? — лениво буркнул Сапунов. — Вы и так храпите, словно симфонический оркестр.

— Рад мнению ценителя…

Установил и настроил чудо техники двадцатого века прапорщик. Увы, ловила комнатная антенна-рогатка всего четыре канала. И ни одного русского. Но и это для Саши, забывшего, когда он в последний раз видел телепередачу, было роскошью.

Истинно демократическим способом — голосованием, всеобщим и явным — выбрали программу. Если быть честным, выбора-то особенного и не было — ни дари, ни пушту в достаточном объеме никто не знал, а смотреть два выступления и некое подобие телеспектакля без перевода — занятие малопривлекательное. Четвертый, Тегеранский канал, правда, транслировал тоже что-то вроде новостей. Носатый брюнет, в черном, под горлышко, одеянии («Вылитый раввин из нашего местечка! — заявил Рихтер, взявшийся переводить. — Только пейсов и кипы не хватает!») излишне, на взгляд Александра, гнусавя и грассируя, читал по-французски с бумажки что-то длинное и невразумительное.

Штабс-капитан, на взгляд Бежецкого, язык знал вполне прилично. По крайней мере, Хлебников, Стебельков и Храмов слушали его беглый перевод, обильно пересыпаемый шуточками и комментариями, с неподдельным интересом. Трое, потому что Сапунов, отговорившись нелюбовью к политике, сразу же попросил сделать «это бла-бла-бла» потише и отвернулся к окну с хлебниковской книжкой в руках.

— Его величество Махмуд-Шах Второй, — гнусаво вещал тем временем артиллерист, подражая интонации персидского диктора, — принял сегодня послов иностранных держав… Ха! Мы вот тоже приняли, хоть и не иностранных!.. Почтение королю засвидетельствовали посол Российской империи, посол Французской Республики, чрезвычайный и полномочный посол Соединенного Королевства…

— А что англичане-то тут делают? — бухнул, как обухом, Храмов. — Будто не натерпелись от них туземцы по самое некуда!

— Вот то и делают, — развел руками Рихтер. — Миссия их сокращена до минимума, но полностью выдворить их из Королевства — кишка тонка у афганцев. Это, дорогой мой, объявление войны, и тут уж никакие страны-гаранты не помогут… Вот интересно! Король заявил послам, что Афганистан будет расширять связи со всем мировым сообществом, не отдавая предпочтения никому в отдельности…

— Видал?! — подскочил на койке прапорщик. — Мы тут, значит, кровь льем, чтобы этих… защитить, а они!..

— Допустим, защищаем мы тут свои интересы, — буркнул, не оборачиваясь, Сапунов. — А вовсе не афганские.

— Какие такие свои? Нет у меня тут никаких интересов! И у Павла Тихоновича нет, и у Костика, и у Саши. У вас, случайно, нет, Михал Матвеич? — повернулся прапорщик к переводчику, благоразумно промолчавшему. — Вот и у артиллериста нашего нет. Только у вас одного!

— Бросьте прикидываться, Иван Иванович. — Сапунова проняло, и он захлопнул книгу. — Вы отлично понимаете, что речь идет об интересах Империи, а не отдельно взятых людей.

— А-а-а… Империи… — широко улыбнулся прапорщик, действительно, похоже, валявший дурака. — Так и говорили бы. Империи мы, батенька, присягу давали, и защищать ее будем везде, где ступает сапог российского солдата. А уж те, кто на той землице волею Божьей обитает, стало быть, тоже у нас под защитой обретаются.

— И докуда же, позвольте спросить, дойдет тот сапог? — прищурился Сапунов. — До Африки — дошли, до Америки — тоже… Что там осталось? Австралия? Антарктида? Интересы пингвинов отстаивать будем?

— Понадобится — отстоим! — рубанул Храмов. — И пингвинов, и марсиан, буде такие найдутся!

— Ну, что тут можно сказать… — развел руками штаб-ротмистр, обращаясь почему-то к Саше. — Какие можно привести аргументы против такой упертости? Будем защищать императорских пингвинов на Земле Аделаиды, а люди разумные, императорские подданные в российской глубинке — пусть подождут. Пока руки до них не дойдут.

Видимо, спор тут шел давний, и оба играли «на публику», то есть на него, свежего в тесном палатном обществе человека. Увы, Саша сразу принял точку зрения Храмова, простую и верную, как штык, рассуждения же Сапунова, которого невзлюбил сразу за язвительность, его возмущали.

— Почему не дойдут? — прапорщик покачал тяжелой головой. — Вы, Илья Модестович, в деревне сами-то хоть раз бывали? В глубинке нашей посконной? Видали своими глазами, как мужички-то живут-поживают? Или все по сочинениям литературных классиков наших судите, при царе Горохе написанных, да по газетенкам, прости господи, левым?

— Это к теме никакого отношения не имеет.

— А вот и имеет, дорогой вы мой! Вы с младых ногтей по пансионам да по гимназиям, до двадцати лет, поди, считали, что картошка на деревьях растет, а молоко из землицы, как нефть, добывают?..

— А он и сейчас так считает, — улыбнулся Хлебников. — Господин Сапунов у нас истый горожанин. Урбанист и социалист…

— Вот именно! — Иван Иванович продемонстрировал широкие мужицкие ладони-лопаты. — А я вот с малолетства, этими вот руками…

Спор явно переходил в горячую фазу, и этому немало способствовали коньячные пары, будоражащие застоявшуюся кровь. Но разгореться окончательно ему было не суждено.

— А я слышал, что англичане свою миссию в Кабуле увеличили, — тихо сказал со своей койки Стебельков. — И в Герат их понаехало много…

— А вы откуда знаете? — повернулся к нему Сапунов. — Кто вам об этом сказал?

— Да так… — пожал тот плечами.

— Ты это… — поддержал оппонента Храмов. — Раз начал — договаривай. Слово-то, оно не воробей…

— Я же при штабе служу, — пожал плечами подпоручик, краснея, как девушка. — При нашем, Джелалабадском. Ну и прочел как-то в бумагах.

— На какую разведку работаете? — сурово нахмурился Рихтер. — Английскую? Японскую? Германскую? Отвечать! Смотреть в глаза! — и прыснул, не выдержав взятого тона киношного контрразведчика.

— Да я одним глазком, — принялся оправдываться длинношеий, похожий на гусенка, подпоручик. — Интересно стало…

— Не обращайте на него внимания, — прервал оправдания юноши Хлебников. — Господин артиллерист неудачно пошутил. Так что вы там прочли? Не бойтесь: из этих стен ничего не выйдет.

— Да я, собственно… — пожал плечами молодой человек. — В общем, там табличка такая была, и в ней цифры по городам. За точность не поручусь, но по Кабулу, кажется, восемьдесят с чем-то человек, по Газни — тридцать пять — это я точно помню. А в Герате аж около двухсот…

— Врешь! — ахнул прапорщик. — Что же это получается?..

— То, что афганцы занялись иезуитской политикой, — тихо проговорил Сапунов. — И нашим, и вашим.

— Опять как в Китае получится! — взъярился прапорщик. — В семидесятые! Мы к китаезам, как к людям, — под протекторат их взяли, армию вооружили, а они — нож нам в спину: самостоятельности, мол, хотим!

— Это их право, как любой суверенной нации…

— Да хрен бы с ним, если бы суверенной! Они, как лярвы подзаборные, от нас — бочком-бочком, а к британцам со всем ихним удовольствием!..

«Не надо было столько пить, — подумал Саша, чувствуя, как в виски колотят мягкие, но упорные молоточки, а подзабытые уже сверла врезаются в изнанку глазных яблок. — Что-то я погорячился, похоже…»

— Саша, что с вами? — всполошился Хлебников, заметив, как побледнел свежеиспеченный орденский кавалер. — Вам плохо? Сестра! Сестру сюда! Стебельков, мать вашу, не сидите разинув рот — бегом за сестрой!..

* * *

Осень, даже в этих южных широтах, уже вступала в свои права.

Кабульской осени было далеко до российской Золотой Поры, воспетой десятками поэтов и запечатленной сотнями живописцев — слишком мало зелени, да и та — далеко от «каменных джунглей» городского центра. Полковник Седых не раз жаловался, что все его попытки озеленить хотя бы территорию вокруг госпиталя разбиваются о вороватость окрестных жителей, проявляющих чудеса воображения, чтобы разжиться дровами за счет беспечных «руси». Так что о смене времени года обитателям «медицинского царства» говорили лишь ночные заморозки да заметно посвежевшие дни. Но солнышко светило по-прежнему, став гораздо ласковее летнего, и выздоравливающие пользовались любым случаем, чтобы выбраться из палат и подышать свежим воздухом, блаженно подставляя светилу отвыкшие лица.

Не стал исключением и Саша. После «орденского» кризиса, чуть было не уложившего его на госпитальную койку всерьез и надолго, он быстро выздоравливал — молодость брала свое — и постепенно приходил в норму. Не проходило дня, чтобы он не гулял на госпитальном дворе, украдкой, несмотря ни на какие запреты врачей, занимался гимнастикой, укрепляя несколько одрябшие мышцы, и подумывал о том, чтобы по примеру некоторых коллег (тех же Храмова, Рихтера и Сапунова) просто-напросто сбежать из-под врачебной опеки к реальным делам.

— Добрый день, — раздалось у него за спиной, когда он, как обычно, предавался китайским и индийским членовредительским упражнениям, уединившись в непросматриваемом из начальственных окон углу двора, у самого забора — «мертвое пространство» подсказали ему завзятые курильщики, прячущиеся тут от зоркого взора полковника Седых. — Чем это вы заняты?

— Здравствуйте. — Александр узнал жандармского ротмистра и неприязненно подумал: «Какой черт принес этого сатрапа на мою голову?»

— И все-таки?

— Да ничего особенного, — пожал плечами поручик. — Вот решил размяться немного…

— А мне показалось, что я узнал тхеквандо.

— Вполне возможно, я не слишком силен в этой премудрости. Так, усвоил несколько упражнений между делом.

— И довольно профессионально, я бы сказал, — хмыкнул ротмистр. — Хотя вот это делается так…

Не чинясь и не беспокоясь за целостность мундира, жандарм тут же изобразил нечто азиатское, и Бежецкому осталось лишь признать, что у него то же движение вышло гораздо грубее.

— А вы где этому научились? — тяжело дыша, поинтересовался молодой человек, когда под руководством самозваного инструктора у него стало получаться гораздо лучше.

— Да было дело… — уклончиво ответил Кавелин, вытирая платочком, извлеченным из кармана, пот, обильно струящийся по лицу. — Примерно в ваши годы, юноша.

Саша прикинул, и вышло, что «его годы» ротмистра, тогда, понятное дело, будущего, пришлись как раз на разгар конфликта, вылившегося в конце концов в знаменитое «Южно-Китайское противостояние».

«А жандарм-то, оказывается, боевой, — с некоторым уважением подумал он. — А ведь так и не скажешь…»

Первоначальная неприязнь как-то сама собой забылась, да и ротмистр оказался неожиданно интересным собеседником… Короче говоря, через полчаса, когда Кавелин, спохватившись, засобирался восвояси, Александру даже жаль было расставаться с гостем.

— Приходите еще, Кирилл Сергеевич, — совершенно искренне провожал он жандарма, совсем позабыв про свою неприязнь к его статусу, сейчас проявлявшемуся разве что в эмблемах на воротнике камуфляжа — ни одной голубой нитки его суровую простоту не нарушало.

— Непременно, непременно, Александр Павлович… Забегу на днях.

Но, уже распрощавшись, ротмистр вдруг остановился, звонко хлопнул себя по лбу и рассмеялся:

— Вот голова садовая! Забыл, зачем приходил! Извините, Александр Павлович, — Кавелин снова подошел к поручику и заговорщически приблизил свое лицо к его лицу. — А как вы смотрите на то, чтобы… Как бы это выразиться… Побыть немного в роли экскурсовода?..

— Я вас не понимаю, — искренне удивился поручик. — В каком смысле?

— Ну, вы же прилично знаете Кабул, — пожал плечами ротмистр.

— Не сказал бы…

— Да не скромничайте! Вот и дворец королевский посещали. Хотя и с черного хода.

— Королевский? Вы ошибаетесь, наверное, — криво улыбнулся Бежецкий, внезапно вспомнив, кто перед ним. — Или осведомители ваши что-то перепутали.

— Да полно вам! Какие еще осведомители? — добродушно расхохотался жандарм. — Пол Кабула тогда судачило про ваш тайный визит к принцу.

— Да, но это и был дворец принца Махмуда!

— А вы… Черт, — Кавелин хлопнул себя по бокам. — Я же забыл, что самое интересное вы пропустили! Махмуд-Шах — настоящий затворник! Он и не думал переселяться в королевский дворец после смерти дядюшки! Заявил, что желает оставить все как есть, но злые языки утверждают, что он просто боится сторонников Ибрагима и предпочитает знакомое до мелочей жилище официальной роскоши. Так что Большой дворец — только для приемов.

— И что, его опасения не беспочвенны? — Александр вспомнил жалкого, затерявшегося среди подушек Ибрагима. — Сторонники неудачливого принца так сильны?

— Да боже упаси! Разбежались, как крысы, стоило Махмуду нацепить золотую саблю и взять в руки скипетр. Да и в народе не слишком любят неудачников… Тем более что армию он в своем первом и единственном походе положил вполне успешно. Да что я вам, Александр Павлович, рассказываю! Вы же сами при этом присутствовали.

Ротмистр помолчал.

— Я слышал, что вы не в большом восторге, поручик, от действий нового короля.

— А кто может этим восторгаться? — вскипел молодой человек. — Да он же просто-напросто предает Россию! Еще чуть-чуть, — и нас отсюда попросят! Да я бы…

Кавелин слушал Сашу и задумчиво кивал, не говоря ни слова.

— Так вот почему вы здесь, — внезапно понял Бежецкий, оборвав себя на полуслове. — Вы хотите, чтобы я…

— Вы очень догадливы, Александр Павлович…

— Но я же… Как я смогу вам помочь? Я же был во дворце всего один раз!

— А большего и не нужно. Да не переживайте вы! Те, кого вы проведете, отлично знают свое дело. Ваша забота лишь в том, чтобы они не заблудились. Там ведь весьма сложный маршрут, не правда ли?

— Ну да… Только смогу ли я?

— У вас великолепная зрительная память. Полковник Седых мне рассказывал, что вы в бреду говорили, будто вспомнили карту.

— Но ведь это было бредом!

— Не скажите… В бреду или нет, но вы со своими спутниками вышли точно на казачью заставу. А ведь заблудиться в горах и Прилогарской степи — проще простого. Стоило вам отклониться на пару верст в сторону… Но не будем о плохом. У вас дар, юноша.

— А как же я выйду отсюда? — Саше была приятна похвала, и он боялся, что предательски раскрасневшиеся щеки его выдадут.

— Ну, это несложно…

* * *

— Знаете, Саша, — Иннокентий Порфирьевич поджал губы, — я бы на вашем месте не торопился. Не знаю, конечно, для чего вы понадобились жандарму…

— Я же уже совсем здоров!

— Я бы этого не сказал… По совести говоря, вам еще месяц-другой стоило бы побыть под присмотром врачей. Последствия контузии, дорогой мой, так быстро не проходят. Порой она напоминает о себе даже спустя годы…

— Вы собираетесь держать меня под замком годы?

— Да что вы! Вот документы о вашей выписке. — Медик прихлопнул ладонью тоненькую картонную папочку. — Все подписано и проштамповано. Вы можете быть свободны хоть сейчас.

— За чем же дело стало? — протянул поручик руку за папкой.

— Саша, — проникновенно сказал полковник. — Я еще раз хочу сказать вам: эта война не для вас. Вам повезло остаться в живых тогда, под Гератом. Вы уцелели в бойне, устроенной принцем Ибрагимом. Наконец, вы отделались контузией там, где сложило головы множество людей. Про чудесное ваше бегство из плена я и не говорю. Может быть, довольно искушать Господа?

— Вы предлагаете мне бежать отсюда?

— Почему «бежать»? Вам положен отпуск по ранению, поручик. До полного выздоровления. Езжайте домой, подлечитесь…

— Я подумаю над вашим предложением, — Александр прикоснулся к папке нетерпеливыми пальцами, — Иннокентий Порфирьевич.

— Подумайте, Саша, подумайте… — Седых со вздохом отпустил папку. — И серьезно подумайте…

13

Родная квартира встретила поручика, отсутствовавшего дома почти два месяца, пылью и запустением.

Нет, никого за время его отсутствия тут, похоже, не было — пыль везде лежала ровным слоем. И хотя все тут было знакомо и привычно, Саша чувствовал себя так, будто оказался в этой тесной каморке впервые. Слишком многое уложилось в относительно небольшой промежуток времени с того момента, когда он, торопясь и кидая как попало вещи, собирался в тот самый поиск. Тогда думалось, что на несколько дней… Да и действительно: что это за срок — два месяца? А ведь в эти два месяца уложилось больше, чем у иных — в целую жизнь…

Оставляя в пыли четкие, как на лунной поверхности, следы рубчатого протектора, молодой офицер прошелся по комнате, бесцельно прикасаясь к вещам, корешкам книг… Надо было бы прибраться здесь, но желания не возникало. Чужое, временное пристанище…

«Как-нибудь переночую, — решил он, сдергивая на пол покрывало, исторгшее целое облако пыли с постели, и присаживаясь на простыню. — А завтра все равно встречать кавелинских „туристов“».

Документы о выписке были помечены следующей неделей, и, значит, поручик на несколько дней как бы не принадлежал никому — ни госпиталю, ни полку. Увы, эфемерная свобода не радовала Бежецкого.

Он встал, нехотя переоделся в «домашнее» (почти с отвращением — казалось, что вещи эти принадлежат совсем чужому человеку) и вышел в коридор. Надо было хотя бы помыться, перед тем как валиться в постель.

Соседская комната была заперта и крест-накрест заклеена бумажными полосами, скрепленными красными сургучными печатями с эмблемой Корпуса — значит, жилище бедняги Деревянко еще никто не занял.

«Почему бедняги? — поймал себя на мысли поручик. — Этот лже-Деревянко — враг! Еще, кстати, неизвестно, как этот сэр или мистер стал тем самым Деревянко. Быть может, настоящего и в живых-то уже нет…» Но, как ни старался, Александр не мог вызвать в себе ненависти к поверженному врагу. Почему-то вспоминалось усталое лицо техника, его руки мастерового с въевшейся в них навечно металлической пылью. Да, он помнил, что британский шпион вредил русским, как мог, но помнил также и то, что этот враг в ту, первую для него, Саши, ночь в Кабуле спас его от неминуемой пули снайпера. Так что праведная ненависть, сполна напоенная вражеской кровью (не забыть спросить у Кавелина — остался тогда жив лже-Деревянко или нет), как-то съежилась и потускнела. Бежецкому даже несколько жаль было резидента, попавшегося на простой, как штыковая лопата, трюк такому зеленому мальчишке. Вряд ли его готовили к такому в британской разведывательной школе.

Но вода из душа опять сочилась тонкой, охрянно-ржавой, пронзительно отдававшей хлоркой струйкой, и все высокие мысли мгновенно вылетели у поручика из головы…

* * *

«Туристы» прибыли под вечер.

Не самолетом, как можно было ожидать, и даже не с очередным караваном. Саша, маявшийся в их ожидании в раскаленном салоне вездехода — с утра его сильно мутило, кружилась голова, мучила мигрень, готов был плюнуть на все, в том числе и на просьбу ротмистра, и отправиться домой, где, по крайней мере, было относительно прохладно.

«Прав был Иннокентий Порфирьевич, — корил он себя. — Надо было еще недельку в госпитале отлежаться… Нет же, понесло перед жандармом выслуживаться! Теперь вот терпи, подвижник!..»

Солдат-водитель откровенно дрых на своем месте, опустив стриженную «под ноль» голову на сложенные на руле руки, и ему было абсолютно наплевать на юного бледного офицерика, ежеминутно прикладывающегося к пластиковой бутылке. Нет, сперва он заинтересованно вел каждый раз носом, но, так и не уловив запаха спиртного, охладел к пассажиру — вода, она вода и есть: водой пьян не будешь.

Чувствуя, что еще полчаса в духовке кабины он не выдержит, Бежецкий уже собирался разбудить засоню и приказать возвращаться, как рядом с их «Фельдвагеном», борт в борт, остановился явно туземный микроавтобус с настолько пыльными стеклами, что они казались серой фанерой, прибитой к мятому, раскрашенному в местной дикой манере кузову. Самое удивительное, что и лобовое стекло, начисто лишенное дворников, мало чем отличалось от боковых: каким образом неведомый седок видел сквозь его пыльную завесу дорогу, оставалось тайной. Не иначе вел машину по приборам, словно пилот-ас.

«Какого черта!.. Неужели не видит, что это армейская машина? Опять, поди, что-нибудь клянчить будут, попрошайки…»

Водитель тоже встрепенулся и повернул к поручику заспанное недовольное лицо с багровым рубчатым оттиском баранки на лбу:

— Разрешите, вашбродь, пугнуть этих голодранцев? Совсем житья не стало! Коли не воруют, то побираются, черно…

Здоровенная мужицкая пятерня уже тянула из-под сиденья что-то железное — не то монтировку, не то обрезок трубы, но Саша с сожалением вынужден был отказать солдату: затевать здесь, в туземном квартале, свару совсем не входило в его планы.

— Отставить, фельдфебель!

— Слушаюсь, вашбродь… — буркнул водитель и сердито, с лязгом, не враз запихнул свое орудие обратно. — Только стянут чего — я не виноват. У Савушкина, штабного, вон давеча запаску с багажника свинтили, пока на перекрестке стоял — даже не заметил, бедняга. А с него за утерю аж четыре рублика с четвертаком из жалованья удержали. Даром, что покрышка вся лысая была — заплатил, как за новую! А у кума моего…

— Отставить! — оборвал его излияния поручик, напряженно вглядываясь в замерший рядом автомобиль: поговаривали, что в Герате недели три назад такой же вот драндулет, остановившийся рядом с армейской колонной, внезапно взорвался, разметав грузовики, будто игрушечные. Погибло тогда семь русских солдат и сопровождающий колонну офицер, а уж раненых и перебитых туземцев вообще никто не считал. Правда, вряд ли кто станет взрывать себя с каким-то поручиком — не генерал или какая-нибудь иная шишка, но кто их знает, эти темные местные мозги?..

Словно подслушав Сашины мысли, фельдфебель снова запустил руку под сиденье и положил на колени уже не какую-то невразумительную железяку, а короткий пистолет-пулемет, мимоходом передернув затвор.

«Ну что же, это не лишнее», — мысленно одобрил его действия Бежецкий, борясь с желанием расстегнуть кобуру: что дозволено солдату, понимаете ли…

Боковое стекло «соседа» наконец опустилось на два пальца, и из темноты салона на Сашу глянули чьи-то глаза.

— Поручик Бежецкий? — негромко послышалось оттуда, и Саша расслабился: ни малейшего акцента не улавливалось, а следовательно, говоривший мог быть кем угодно, только не афганцем. Да и откуда туземцу знать его по фамилии?

— Да… То есть так точно.

— Замечательно. Поезжайте вперед, поручик, и не обращайте на нас внимания.

Стекло вновь встало на место, опять превратив легкомысленный желто-розовый микроавтобус в некое подобие бронетранспортера.

«Не обращать так не обращать», — подумал Саша и приказал водителю:

— Все, едем домой.

Желтый «броневик» тронулся с места, лишь когда вездеход почти скрылся за углом…

* * *

«Туристами» оказались одиннадцать крепких мужчин от тридцати до пятидесяти. Несмотря на отлично сидящую на них гражданскую одежду, сразу было видно, что привыкли они носить совсем другой фасон.

Выгрузились и «всосались» в отведенный для их проживания дом они настолько быстро, что Саша даже не успел выйти из автомобиля. Радушный хозяин вынужден был входить в дом после гостей.

«Черт знает что! — рассердился поручик, слыша, как „гости“ бодро осваиваются в новой для себя обстановке, перебрасываясь короткими фразами и двигая мебель: казалось, что на него они вообще не обращают внимания. — Знал бы, что они такие самостоятельные, — ни за что не согласился бы… Зачем я вообще нужен? Дорогу могли и по карте найти…»

Но долго топтаться в прихожей ему не дали: из глубины дома появился похожий на медведя «турист» с коротко стриженным полуседым «ежиком» на голове и скупо улыбнулся Бежецкому:

— Пройдите, пожалуйста, к старшему, поручик. Третья дверь по коридору.

И, не говоря больше ни слова, плюхнулся на табурет прямо перед дверью, вынул из кармана крошечные маникюрные ножнички и занялся ногтями на пальцах, больше смахивающих на сосиски. Мускулистые такие сосиски.

«Черт-те что!» — в несчетный раз ругнулся про себя Александр, направляясь по указанному адресу.

Судя по голосу, старший оказался именно тем, с кем «беседовал» Бежецкий в машине. Причем старший явно не по возрасту — среди «туристов», как приметил поручик, были и постарше. Стройный мужчина лет тридцати, не больше, облаченный в щегольский темно-синий костюм и обычную для местных деловых людей белоснежную «водолазку» под горло, на туземца не походил совершенно, хотя волосы и глаза его были темны, а лицо загорело до шоколадного оттенка. Вообще, все «туристы» щеголяли отличным загаром, как будто прибыли не из зимней России, а откуда-то совсем с иной стороны. Да и блондинов с шатенами среди них заметно не было.

— Проходите, поручик, устраивайтесь поудобнее, — радушно указал старший на диван, к которому был придвинут низкий столик. — У нас будет долгий разговор…

— А разве?.. — не понял Саша, полагавший, что его миссия уже исполнена и, по крайней мере, до завтра он может быть свободен.

— Увы, увы, — деланно погрустнел мужчина. — Разве Кирилл Сергеевич вам не говорил, что вы поступаете в мое распоряжение на все время нашей… экскурсии?

— Да, но…

— Вы себе не так это представляли? Вынужден разочаровать. Так что занимайте любую свободную комнату — на ближайшие дни о своей квартире вам придется забыть. Или у вас имеются какие-то личные причины?

— Нет, никаких.

— Вот и чудно. А пока не сочтите за труд пояснить мне кое-что…

На столик, с избытком покрыв всю его поверхность, лег подробнейший план Кабула…

* * *

Трястись в крытом тентом грузовике пришлось не так уж и долго: попетляв по узким улочкам, машина наконец остановилась бок о бок с тремя такими же. Сашу с самого вечера не отпускала нервная дрожь: одно дело — со своими солдатами ехать на задание и совсем другое — вот так, в чужой форме, ночью, неизвестно куда, неизвестно с кем…

За прошедшие два дня познакомиться поближе с «туристами» как-то не получилось. Да и не было свободного времени у Александра: то его пытал малопонятными вопросами до сих пор остававшийся безымянным «старший», то другой неулыбчивый «турист», скупо роняя слова, объяснял, как пользоваться невиданным ранее автоматом с глушителем, то приходилось подгонять по фигуре форму королевского гвардейца… Последнее как раз было понятно: чернявые «туристы», афганская форма…

«Эх, ввязался ты, поручик, не в свое дело… — время от времени всплывала в голове невеселая мысль. — Случись чего — и взятки будут гладки: ничего, мол, не знаем, самовольно, раньше срока, покинул госпиталь, затеял какую-то авантюру… Думать надо было».

И вот теперь они были совсем рядом от того места, куда давным-давно, в прошлой жизни, привез Бежецкого Фархад Али Джафар. Он смутно узнавал окружающие их дома — видимо, зрительная память у него действительно была неплоха.

— Нас будет больше? — спросил он «старшего».

— Нет, только одиннадцать человек. С вами — двенадцать.

— А это?

— Это — страховка, — блеснул в темноте зубами «турист». — На всякий случай. Вдруг пойдет не по плану? А задание должно быть выполнено. Любой ценой.

Саша представил себе, сколько бойцов может скрываться под глухими тентами, и поежился: если все они — такие же, как эти одиннадцать, то гвардейцам Али Джафара придется туго.

— Боитесь? — тут же спросил «старший»: в темноте он, похоже, видел, как кошка.

— С чего вы взяли?

— Правильно, — одобрил собеседник. — Чего тут бояться? Все сделаем и уйдем по-тихому. Кстати, нам пора…

Сашино место оказалось в самом хвосте цепочки, которой «туристы» двинулись вперед. За его плечами тихо посапывал тот самый громила, что учил его обращению с «эфой», как на своем жаргоне спецназовцы (а кем же они могли быть иначе) именовали свое бесшумное, но смертоносное, как эта коварная змея, оружие. Видимо, «старший» решил приставить к нему опекуна с самого начала…

У последних перед воротами дворца домов цепочка замерла. Александру, сердце которого готово было выпрыгнуть из груди, было видно, как от головы «колонны» отделились три силуэта и бесшумно, сливаясь с глубокой тенью, отбрасываемой стенами, скользнули вперед. А через минуту от ворот моргнул один раз тусклый огонек фонарика.

— Вперед, — прошелестел командир: у бойцов Бежецкий приметил микрофоны портативных раций, закрепленные у щеки, но ему переговорное устройство дать посчитали лишним. А может быть, имелись они в ограниченном количестве.

Отряд втянулся в темные ворота быстро, и Александр только мельком увидел торчащие из тени рядом со сторожкой ноги в сверкающих при свете луны сапогах, безвольно раскинутых носами друг от друга.

Да, «туристы» свое дело знали…

Видимо, тройка, предназначенная расчищать дорогу, со своим делом справлялась неплохо, поскольку стремительно движущийся вперед отряд никто не пытался остановить. И он несколько сократился: один из «туристов» остался у будки охранников, тут же принявшись распаковывать объемистый тюк, что тащил с собой.

Два или три раза у развилок «старший» поворачивал к Саше смутно белеющее в темноте лицо, будто спрашивая направление, и он, как во сне, указывал рукой в ту сторону, куда, по его мнению, следовало идти. Командир кивал, и восьмерка послушно поворачивала в указанном направлении.

«А если я ошибусь?» — билась в голове поручика мысль, но он снова и снова указывал путь и пока, похоже, не ошибался.

Вдруг «нянька» придержал Бежецкого за плечо.

— В чем дело?

— Мы останемся здесь, — последовал ответ. — Можете расслабиться: ваше дело сделано.

— А они там справятся вдевятером?

— Справились бы и впятером, — донесся тихий ответ.

Потянулись томительные минуты. Прижавшись к кирпичной стене, постаравшись слиться с ней, поручик с его «опекуном» напряженно вглядывались в освещенный луной прямоугольник двора перед воротами. Вернее, вглядывался Саша, а чем занимается его напарник, под опущенным забралом шлема было не разглядеть. Может быть, даже дремал.

Он и сам едва не задремал: бывает, что перевозбужденное сознание выкидывает и не такие фортеля, когда в глухом шлеме «няньки» что-то хрипнуло, и он глухо пробормотал:

— Так точно… А этот? — в сторону поручика обернулось слепое «око» забрала.

«Обо мне, что ли?»

— Конец связи… Слушайте, поручик, — теперь уже «турист» обращался явно к нему. — Я тут отлучусь, а вы никуда с места не двигайтесь. Если никто из нас не появится через тридцать минут — осторожно двигайтесь к выходу. Только не попадите под огонь — в этом случае тут будет жарко. Да! Держите под прицелом ворота и любого, кто появится, если только это будет не наш… — спецназовец сделал короткий выразительный жест. — Поняли?

— Так точно.

— И еще запомните — тут вам не игрушки. Все предельно серьезно.

— Я понял…

— Отлично. Тогда — удачи.

Напарник растворился во тьме, и Саша остался совсем один. Сначала он бросал взгляды на светящийся циферблат наручных часов ежесекундно, но стрелки будто приклеились к одному месту, и он заставил себя отвлечься.

«Все будет нормально… Все будет нормально… — твердил он сам себе с равномерностью метронома. — Все будет нормально…»

Где-то далеко и глухо треснул выстрел. Еще и еще раз. Александр напрягся и снял автомат с предохранителя. Похоже, что что-то действительно пошло не по плану — до сих пор стрельба велась исключительно из бесшумного оружия.

Еще два выстрела ударили совсем рядом. И из темноты на освещенное место — освещенный луной прямоугольник казался привыкшему глазу ярким, как в солнечный день — спиной вперед вылетел человек в белом, вскинул руку и еще три раза выстрелил в темноту.

«Любого, кто появится… — подумал Бежецкий, поднимая автомат: в висках опять начали стучать молоточки, во рту появился противный металлический вкус. — Любого, кто появится… Но не в спину же!»

Он шагнул из тени на свет, беря на прицел незнакомца с большим пистолетом в тонких, похожих на женские, руках, видневшихся из рукавов широкого одеяния. Подковка на ботинке громко чиркнула по булыжнику, и беглец резко обернулся, вскидывая пистолет.

— Махмуд-Хан?..

Курок несколько раз звонко щелкнул вхолостую — магазин пистолета был пуст — и король замер, лишь тяжелый бесполезный пистолет медленно опускался в слабых руках изнеженного аристократа, влекомый силой земного притяжения.

— Лейтенант Бежецкий?..

На превращенном косыми лучами ночного светила в маску лице — глубокие провалы глазниц и рта на белом — нельзя было различить выражения, но Саше показалось, что король горько усмехнулся. Еще бы — перед ним с направленным на него автоматом стоял тот, кого он когда-то назвал другом…

«Стрелять? — поручик замер в замешательстве. — Как можно?.. Но он же стрелял в тебя?.. Нет, я не смогу…»

«Эфа» сама собой опустилась в его руках, и Александр, сам не понимая, что делает, едва заметно качнул головой в сторону. Как ни ничтожно было это движение, король различил его, кивнул и сначала медленно, не спуская глаз с Бежецкого, будто ожидая выстрела в спину, двинулся в сторону. А потом обернулся и скрылся за безликими коробками зданий.

«Я не вправе распоряжаться жизнью помазанника Божьего… — подумал Александр. — Это — не мое…»

А минуту спустя из ворот появился «турист» с автоматом на изготовку…

14

— Что же ты?.. — почти кричал в лицо бледному понурившемуся Саше «опекун».

За окнами с опущенными жалюзи занимался рассвет. Отряд вернулся на базу без потерь полчаса назад, и теперь в кабинете «старшего» шел тяжелый разговор.

— Почему вы приказали мне оставить этого… этого сопляка одного? — кипел квадратный от амуниции (он снял лишь свой глухой шлем с забралом) спецназовец. — Он же сорвал всю операцию!

— Точно, — неприязненно посмотрел на Александра другой «турист». — Главного упустил.

— Да что вы набросились на мальца? — добродушно гудел из своего угла седоватый краснолицый здоровяк. — Ну, ушел и ушел этот Махмуд. Что с того? Задание-то выполнено!

— Ты что, Федотов? Не понимаешь ничего? — кипел «нянька».

— Без имен, — быстро предупредил худой, похожий на цыгана брюнет, разбирающий, пользуясь минутой, свой автомат: в комнате остро воняло сгоревшим порохом.

Один лишь командир не участвовал в «разборе полетов». Покусывая зубочистку, он удобно расположился у окна и лишь переводил взгляд с одного лица на другое.

— Выполнено! Помяни мое слово: месяца не пройдет, как соберет этот Махмуд свою банду, и тогда уж мало никому не покажется! Такое надо давить в зародыше! Помнишь?..

— Отставить базар, — негромко сказал «старший», и все послушно замолчали, продолжая сверлить друг друга и Бежецкого яростными взглядами. — Задание считаю выполненным. Не совсем чисто, но выполненным. Вы можете быть свободны, поручик. Я сам свяжусь с Кавелиным. Быстренько переоденьтесь, и мой человек подбросит вас до дому.

Когда Саша вышел во двор, давешний микроавтобус ждал его с распахнутой дверцей.

— Сидайте, поручик, — весело улыбнулся ему из кабины давешний «защитник». — С ветерком докачу!

Бежецкий не заставил себя упрашивать: ему было не по себе рядом с этим «змеиным гнездом».

— Неужели вы рассчитывали только на свои силы? — выдавил он, когда авто отъехало довольно далеко от «базы». — А если бы там, во дворце, успели поднять тревогу и на помощь примчались бы войска?

— Не примчались бы, — улыбнулся водитель. — По какому-то стечению обстоятельств места их дислокации этой ночью были блокированы. Наглухо. А теперь их уже разоружают…

— Зачем?

— Ну, мало ли… Вдруг не захотят присягать новому королю? Хотя — вряд ли. Азиаты — народ покладистый. Раз проспали прежнего — ничего не попишешь. Присягнут, как миленькие. Хотя и не все…

— А кто будет новым королем?

— Кто? Ибрагим Второй — больше тут вроде некому. Наверное, уже и корону напялил, торопыга! Или что тут у них полагается? Представляете, поручик? Будят его среди ночи и объявляют: трон освободился, поспешите, если не желаете остаться при пиковом интересе. Ну, он ноги в руки…

Спецназовец был спокоен и весел, как пахарь, завершивший тяжелую, но важную работу, и Александр вдруг вспомнил, что многих людей, окружающих свергнутого короля, он знал в лицо. Может быть, они уже мертвы…

— Остановите, пожалуйста, — попросил он. — Я пешком пройдусь.

Кабул уже входил в свой привычный утренний ритм: улицы с тянущимися по ним вереницами автомобилей и повозок заполнялись шумной, крикливой толпой, в воздухе чувствовался запах дыма, готовящихся к завтраку нехитрых кушаний и свежего навоза. Все, как обычно. Город даже не подозревал, что этой ночью поменял одного властелина на другого. Вернее, ему поменяли.

— Ну, воля ваша. Бывайте! — «Турист» крепко пожал Саше руку и укатил, а он остановился в раздумье. Идти домой и завалиться спать? На душе было гадостно. Что, если…

«Клуб» как раз находился неподалеку. Естественно, в такое время он был еще закрыт, но кого и когда такое останавливало?

— Открывай, — забарабанил в дверь поручик, заставив неприязненно покоситься в свою сторону двух стариков в чалпаках и теплых — утро выдалось свежим — халатах: вольно гяуру[18] так шуметь в столь благословенное утро.

Не открывали долго. Наконец дверь приоткрылась, и в щели показалась заспанная ряшка полового Василия, за то время, что молодой человек его не видел, ставшая еще шире. И сонное выражение в заплывших глазках мгновенно сменилось суеверным страхом.

— Свят-свят-свят! — мелко закрестился холуй, пытаясь захлопнуть дверь перед носом у офицера, но тот был начеку и успел просунуть в щель ботинок.

— Ты чего так перепугался, Василий? — прищурился Александр. — Сухой закон с сегодняшнего утра объявили, что ли?

— Так вы живой, Сан Палыч? — немного очухался половой, инстинктивно продолжая дергать на себя неподдающуюся дверь: видимо, движениями у него, как и у динозавра, управлял другой нервный центр, расположенный не в голове.

— А что — сомневаешься? — начал закипать офицер. — Куда тянешь ручонки? В рыло захотел? — почему-то совсем непохоже на себя вскипел он. — Живой я, живой! Не видишь?

Наконец Василий пришел в себя достаточно, чтобы пропустить поручика в пустующее по ранней поре помещение.

— Да ведь болтали, что убили вас, вашбродь, — плаксиво протянул из-за стойки мужик, на всякий случай воздвигнув между собой и посетителем преграду попрочнее. — Зарезали в горах туземцы и косточек не оставили. Я уж со счету сбился, сколь раз дружки ваши за упокой вашей душеньки стопки опрокидывали.

— Врут твои болтуны, — буркнул Бежецкий, оглядываясь: лентяй еще и не думал прибираться в замусоренном с ночи «клубе», воздух в котором все еще был мутноват от табачного дыма. Поэтому и желания оставаться тут надолго не возникло. — Жив я, как видишь. Подавились туземцы моими косточками.

— Ну, слава богу! — деланно обрадовался Василий, даже не подумав, что на простой рязанской физиономии ясно читается: «Шли бы вы подобру-поздорову, ваше благородие…» — А я-то невесть что подумал… Собаки, понимаешь, всю ночь выли, — поделился он с офицером. — Не спалось совсем… Что вашему благородию будет угодно?

— Казенная есть, Василий? — Саша вытащил из кармана ком мятых купюр, силясь вспомнить, сколько «афонек» стоила в последний раз бутылка водки.

— Откуда, батюшка? — сделал холуй постное лицо. — Один шароп, табуретовка…

— Ох, не ври! Будто я не знаю, что всегда держишь запас!

— Помилуйте!..

— Слушай, Василий, — облокотился Александр на стойку. — Я всю ночь не спал сегодня… Злой, как собака. Думаешь, просто так собаки ночью-то выли? Ох, не к добру, Василий, не к добру…

Мужик помолчал, шаря глазками по лицу поручика, и пробормотал, отведя взгляд в сторону:

— Да есть в заначке пара бутылочек…

— Тащи обе. И закусить что-нибудь, — распорядился Бежецкий. — Заверни во что-нибудь, чтобы не напоказ по городу нести…

Пять минут спустя он вышел из харчевни с объемистым бумажным свертком под мышкой. Наличности у него почти не осталось — цену живоглот заломил поистине людоедскую, но и его можно было понять: покупал офицер «на вынос», что, в общем-то, в магометанском городе было строжайше запрещено.

«Ерунда! — легкомысленно подумал поручик, настроение которого несколько поднялось. — До жалованья дотяну. В крайнем случае перехвачу у кого-нибудь десятку. Я же не Зебницкий — мне в долг дадут, наверное. Да, вот у Зебницкого и займу — не век же мне ему одалживать?»

Он покачался под цепкими взглядами стариков (до скончания века они тут обосновались, что ли?) с каблука на пятку, прислушиваясь к бульканью, доносившемуся из пакета, и решение пришло само собой.

«А не закатиться ли вам, поручик…»

* * *

Александр лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Рядом, разбросав по подушке волосы, крепко спала утомленная пьяно-любовным марафоном женщина. Не Варвара, увы…

Ноги, сперва сами несшие поручика в знакомом направлении, постепенно замедлили ход. У нее он не бывал с того самого памятного дня, когда на его глазах умер бедняга Еланцев. Не мог перебороть себя — все казалось, что стоит между ними мертвый поручик, улыбаясь кровоточащими губами… Встретились в городе как-то раз. Бежецкий, пресекая встречное движение женщины, сухо раскланялся тогда, она не настаивала… И вот теперь, когда Саша решился, оказалось, что права старая мудрость. Нельзя в одну реку войти дважды…

— А нет ее, — беспечно ответила открывшая дверь молодая, но уже довольно потасканная особа, изучив поручика с ног до головы цепким, оценивающим взглядом представительницы древнейшей профессии.

Все в ней: и то, как она жевала — смолку, вероятно, и вульгарный наряд, и неряшливая прическа, — отталкивало Бежецкого.

— Где же она? — спросил он как можно ровнее, стараясь ничем не показать своего к этой «жрице любви» отношения. — Когда будет?

— А вы разве не знаете? — вылупила глаза девица.

— Чего не знаю?

— Да нет ее! Вообще нет. Теперь я тут живу.

— Уехала? — Сашино сердце сбилось с ритма.

— Ага! Уехала! — ухмыльнулась шалава, продемонстрировав золотую зубную коронку. — В ящике! Убили ее.

— Как это произошло? — Молодой человек сам удивился, что его голос звучит почти безразлично.

— А я знаю? — пожала острыми плечиками девица. — Говорят, во время обстрела накрыло. Я там не была… А не угостите барышню сигареткой, ваше благородие? — игриво подмигнула она, плотоядно глядя на пакет под мышкой у поручика. — А то столько не пила, что до сих пор голодная…

— Извините, не курю, — сухо кивнул молодой человек, поворачиваясь.

Известие о смерти первой его женщины не то чтобы выбило его из колеи — все под Богом ходим — но навеяло грусть, еще больше усугубив неважное настроение.

Но разве одна знакомая девушка у бравого офицера, бывшего гвардейца, в городе? Ха!..

Поручик осторожно, чтобы не разбудить спящую, встал и босиком, поджимая пальцы от уколов разлохматившейся циновки — не такой непотребной, как у него, но тоже далеко не новой, прошлепал к столу, заваленному объедками. Бутылка, на треть полная, занимала почетное место, но Александру мерзко было даже представить отвратительный сивушный вкус пойла, там содержащегося. «Монополька», вынесенная из «клуба», закончилась удивительно быстро, и в ход пошло все, что могло нести опьянение. Да и не первая это была «станция», где останавливался поручик на своем пути к нынешнему свинскому состоянию: в памяти мелькали смазанные лица собутыльников и собутыльниц, ни одна из которых даже близко не походила на спящую — женщину лет тридцати с миловидным, правда, лицом, которое язык не поворачивался назвать красивым. Может быть, из-за неряшливо наложенной и изрядно размазанной косметики?

Бежецкий подошел к мутноватому зеркалу, украшающему одну из стен, и вгляделся в его глубину. Туда, где стоял молодой мужчина в костюме Адама, исподлобья, тяжелым взглядом, смотрящий прямо в глаза ему, Саше.

«Неужели это я? — ошеломленно подумал молодой человек. — До чего же я дошел?..»

Тому, зазеркальному, Саше, действительно трудно было дать двадцать два года. Всклокоченные, изрядно отросшие волосы, ввалившиеся щеки, резко обозначившиеся складки у рта, небритый подбородок, синева под глазами.

«Прочь, прочь отсюда! — Он с гадливостью оглядел убогое жилище, не вызывающую симпатий женщину, с которой делил ночь и постель. — Но для начала — привести себя в порядок!..»

Он долго плескался под рычащим и фыркающим душем, с наслаждением впитывая тепловатую воду, уносящую усталость, последствия неумеренного возлияния и непонятное раздражение. К концу процедуры молодой человек чувствовал себя совсем другим. А уж когда растерся докрасна махровым полотенцем, ощутил такой прилив сил, что воспоминание о соседке по постели уже не вызывало такого отвращения, как вначале.

«Жизнь продолжается… — думал он. — С чего это я взял, что все на свете так плохо?..»

Молодой желудок требовал пищи, на ум пришел некий веселый мотивчик, и поручик не сразу понял, что в запертую дверь крошечной душевой давно уже стучат.

— Я сейчас! — весело крикнул он, выдавливая на палец зубную пасту (ну не мог он преодолеть брезгливости и воспользоваться чужой щеткой!) и остро сожалея при этом об отсутствии бритвенных принадлежностей: с двухдневной щетиной, как какой-нибудь бродяга… Фу, моветон! — Одну минуту!

Он распахнул дверь и заключил бледную хрупкую женщину (косметику она уже успела стереть или, наоборот, поправить) в объятья, мучительно пытаясь вспомнить, как же ее зовут — Лиза, Галя, Тая?..

— Сашенька, мне страшно! — прижавшись к его груди, бормотала женщина. — Что это, Сашенька?

— О чем ты, милая? — нашел офицер нейтральный выход из ситуации с алкогольным склерозом. — Чего ты?

— Разве ты не слышишь? — истерично выкрикнула ночная подруга. — Что это?!

И только теперь он понял, что мощный рык не стих даже тогда, когда он выключил воду. Давящий звук несся с улицы, из-за закрывающих окно занавесок.

«Землетрясение, что ли?..»

Одним прыжком Александр оказался у окна и распахнул шторы, не думая о, возможно, обрадованном его движением снайпере, скучающем на соседней крыше. И оторопел…

Окно квартиры безымянной до сих пор подруги выходило на проспект Бабура. Но не это волновало сейчас мужчину.

По непривычно вымершей улице, ревя моторами так, что дребезжали в окне стекла, сплошным потоком шла бронетехника: приземистые, длинноствольные громады танков, угловатые самоходные гаубицы с орудиями в походном состоянии, словно вырубленные одним топором броневездеходы, увенчанные крошечными по сравнению с массивными корпусами башенками… Все это перемежалось бесконечными колоннами крытых армейских грузовиков, и снова шли танки… Опытному взгляду не нужны были опознавательные знаки, неразличимые, кстати, под толстым слоем пыли — вся эта техника могла принадлежать только одной державе…

— Что это? — вывел его из прострации женский голос, и Саша понял, что созерцает грозную мощь уже чуть ли не четверть часа. — Не молчи! Что это? Это война?

— Это Россия, — ответил он. — Это — Российская империя…

* * *

— Не могу знать. — Часовой у ворот в расположение полка был сама непреклонность. — Не велено никого пускать!

Да и сам солдат в каске, бронежилете, с автоматом, с примкнутым штыком выглядел необычно. И не только своей довольно странной для «мирного» Кабула амуницией. Такая могла бы выглядеть привычно где-нибудь в горах, в Кандагаре, но никак не в столице, представить прорыв в которую сколько бы то ни было значительных сил врага нельзя было даже в горячечном сне. Но страннее всего выглядело пунцовое от свежего загара лицо солдатика — точно такое же, как было у самого Саши в первые дни его пребывания на афганской земле.

«Чертов новичок! — в сердцах чертыхнулся про себя офицер. — Выслуживается…»

— Вызови кого-нибудь из офицеров, орясина! — вспылил он. — Не видишь, что перед тобой офицер?

— Не могу знать, — упрямо твердил новобранец.

«Ну что ты будешь делать…»

Выручил Бежецкого офицер, выбравшийся из подкатившего к воротам армейского вездехода: тоже в толком необмятой еще полевой форме. Слава богу, не в каске, а в обычном кепи. Но весь перепоясанный ремнями. А на поясе его Саша разглядел знакомый до боли «федоров».

— С кем имею честь? — спросил поручик, когда офицеры обменялись положенными приветствиями, с ног до головы изучая одетого не совсем по уставу незнакомца.

— Поручик Бежецкий, — представился Александр, демонстрируя папку. — Выписан из госпиталя и следую в свою часть. Которая располагается здесь.

— Вы ошибаетесь, — покачал головой офицер. — Здесь располагается моя часть — Восемнадцатый Екатеринбургский пехотный полк, а всех наших офицеров я знаю в лицо.

— А где же драгуны?

— Понятия не имею, — пожал плечами поручик. — Вероятно, вам это могут сообщить в штабе. А мне позвольте откланяться — служба-с…

Бежецкий остался снова один на один со злорадно ухмыляющимся часовым.

«Черт те что! — поручик тяжело переживал свое бессилие. — В штаб? Позорище… Собственную часть потерял…»

И Саша зашагал в сторону «сеттльмента»: он хорошо знал, где живет Грум-Гржимайло…

* * *

— А-а-а, поручик! Проходите, проходите… Кстати, поможете…

Квартира полковника, ранее выглядевшая островком России посреди азиатчины, теперь напоминала поле боя. Вся заставленная коробками, свертками, заваленная мятой бумагой, рулонами клейкой ленты и прочими упаковочными материалами, она походила на что угодно, только не на жилище российского офицера.

— Берите вот эти вазы и обматывайте бумагой. — В руки Бежецкого лег огромный рулон бумажных полотенец. — Не дай бог поколются в дороге — Люсенька мне этого не простит!

— А где ваша хозяюшка? — поинтересовался Саша, стараясь наматывать бумагу как можно аккуратнее, хотя получалось неважно: она плохо держалась на гладкой поверхности фарфора.

— В России голубушка моя, — вздохнул полковник, запихивая последний комок бумаги в большой фанерный ящик и водружая на него крышку. — Вчера звонила. Верите — нет, Саша, а я вот жду не дождусь, когда снова с ней увижусь. Тридцать лет прожили душа в душу, последние пятнадцать — неразлучно. Тут и день врозь вечностью покажется…

— Отчего же она вас покинула, Петр Михайлович? Неужели здоровье?

— Типун вам на язык! — Полковник размашисто перекрестился. — Здорова моя ненаглядная и вам того же желает. Просто отправил я ее вперед, а сам вот задержался, чтобы вещи к отправке подготовить. Можно было, конечно, и поручить кому-нибудь, да разве будешь спокоен? А вещичек за четыре года здешнего нашего жилья поднакопилось изрядно…

— Погодите, Петр Михайлович… Вы в отпуск?

— Нет, поручик, — Грум-Гржимайло старался не смотреть на своего подчиненного. — Насовсем.

— Переводитесь?

— Нет… Да вы что — ничего не знаете?

— Я только что из госпиталя… Вот, снова в полк.

— Нет полка, Саша. Нет, он есть, конечно же, но… Полк отводится в Туркестан на переформирование. Будет дополнен до штатного состава, а затем… А что затем — не знаю. Возможно, в Туркестане и останется, возможно — вернется сюда. Да мне это, собственно говоря, уже безразлично.

— Почему?

— Я подал в отставку, Саша. И отставка уже принята.

— Почему?!

— По причине несогласия моего с нынешней политикой в Афганском вопросе. И личного несогласия с новым командующим.

— А разве?..

— Да, командует теперь Особым Запамирским корпусом другой человек. Генерал-лейтенант Юсупов. А Василий Никитович отозван в Санкт-Петербург.

— Как же мне быть?

— Как быть? — Полковник отобрал у Александра папочку с документами, которую тот продолжал держать под мышкой, и бегло пролистал. — Вы, дорогой мой, имеете право на отпуск по ранению. Вот тут черным по белому написано. Выправляйте недополученное жалованье… Помнится, месяца за три казна вам должна… И — домой. Поскольку вся полковая канцелярия уже в Ашгабате, можно оформить проезд в штабе корпуса.

— Но я бы хотел…

— А вот догонять полк не советую, — покачал головой Петр Михайлович. — Переформирование — гиблое дело. Уж поверьте моему опыту. Тем более что Ашгабат — такая дыра, даже по сравнению с Кабулом, что рады вы не будете. Лучше уж проведите пару месяцев дома, отдохните, наберитесь сил… А там, может быть, что-нибудь вам кто-нибудь посоветует… Например, вернуться в гвардию, — подмигнул полковник, отставляя ящик в сторону.

— Я хотел бы продолжить службу, — сказал Саша.

— Воля ваша, — вздохнул полковник. — Но я уже ничем вам помочь не могу. Штаб расположен на прежнем месте… А, принесли! — обрадовано вскричал он, бросаясь навстречу двум солдатам, тащившим пустые ящики. — За смертью вас только посылать!..

15

Пустоватый ранее штаб корпуса было не узнать: снующие туда-сюда озабоченные офицеры, писаря с толстенными папками и кипами бумаг в руках, барышни, выбивающие на клавиатурах машинок пулеметные трели… И такие же, как Бежецкий, бедолаги, пытающиеся разобраться в этой круговерти.

Хлыщеватый, отутюженный штабс-капитан с серебристым адъютантским аксельбантом соизволил заметить поручика лишь спустя двадцать минут. Еще минут пять он с некоторой брезгливостью изучал изжелта-бледное лицо визитера в пятнах прикипевшего надолго загара, смотрящегося теперь неумелым гримом, вероятно, перебирая в уме причины такой окраски: природная аномалия, беспробудное пьянство, заразная болезнь… Его-то цвету лица мог позавидовать любой рекламный персонаж.

— По какому вопросу… э-э-э… поручик?

— Представление командующему.

— Фамилия?

— Поручик Бежецкий.

Адъютант склонил напомаженный безупречный пробор к толстенному гроссбуху, открытому на одной из первых страничек, и провел холеным пальцем с аккуратным («Не иначе маникюр!») ногтем вниз по списку.

— Да, есть такой. Увы, Роман Сергеевич принять вас никак не сможет. Пожалуйте к генералу Коротевичу, его заместителю. Михаил Дионисиевич вас ждет. — Штабс-капитан поднялся из-за стола и приоткрыл дверь. — Прошу.

— А, Бежецкий! — Пехотный генерал-майор лет сорока пяти оторвался от разложенных перед ним на столе бумаг. — Ждал, ждал… Проходите, присаживайтесь…

Александр пожал плечами больше про себя, чем напоказ, и присел на новенький раскладной стул защитной окраски — венские стулья и прочее «цивильное барахло» исчезло из бывшего кабинета Мещерского, словно по мановению волшебной палочки, сменившись подчеркнуто-армейскими атрибутами: раскладной мебелью из гнутого дюраля и брезента, полевой рацией на углу стола… Даже электрический калорифер, ранее стоявший в дальнем углу, теперь заменяла, похоже, не растопленная еще ни разу жестяная печурка с девственно чистой защитного цвета эмалью на блестящих боках. Да и сам хозяин кабинета, как бы это половчее выразиться, производил впечатление новенького, только что вынутого из коробки оловянного солдатика. Форма с иголочки, разве что не похрустывающая крахмальными складками, лаковый ремень портупеи, туго перетягивающий камуфляжную грудь с тремя сиротливыми наградными колодками — поручик не особенно приглядывался, но, кажется, что-то юбилейное, сияющие будто новенькие империалы звезды на матерчатых погончиках. Некоторое нарушение полевой формы, однако заместителя свежеиспеченного командующего Особым Запамирским корпусом можно было понять: золотые погоны на камуфляже — моветон; повседневный, тем более парадный мундир такому «боевому» генералу не к лицу, а зеленые эмалевые звездочки на того же колера полосках ткани не всякий и разглядит…

«Петух столичный, — нарушил, хотя бы и в мыслях, субординацию Саша. — Фазан. Распустил перья… Перед кем собрался красоваться? Курочки тут достоинства петухов определяют с первого взгляда…»

Но тут же ощутил раскаяние: давно ли сам был таким же петушком, красующимся новенькими «перышками». Даже не петушком, а цыпленком…

Увы, раскаяние тут же испарилось без следа, стоило перехватить взгляд командующего, с неприкрытой завистью разглядывающего «Станиславскую» колодку на Сашиной груди — алую, окаймленную белым и перечеркнутую серебряным крестиком мечей эмалевую полоску. На таком же новеньком, как и у генерала, камуфляже она смотрелась очень эффектно, и поручику это было хорошо известно.

«Падок до наград генерал, падок…»

— Наслышан, наслышан, — почти в тон Сашиным мыслям нарушил затянувшуюся паузу генерал. — И не могу не поздравить. В таком нежном, я бы сказал, возрасте, в таком чине… Поздравляю, поручик, поздравляю.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Слышал, что у вас… — генерал тут же поправился, — у нас тут с этим делом просто?

— С каким, ваше превосходительство? — сделал вид, что не понял, поручик.

— Ну… С орденами, с чинами…

— О да! — без улыбки кивнул головой Бежецкий. — Весьма просто. Очень даже просто. Как за водой сходить.

И тут же перед мысленным взором встали бурые голые скалы с дрожащим над ними воздухом. Неестественно — у живого так не получится — вывернутые «по третьей позиции» рубчатые подошвы горных ботинок, торчащие из-за плоского камня в нескольких десятках метров от укрытия, простреленная фляга, по боку которой бесполезно сползает на раскаленный камень прозрачная капля. И сверкает в солнечном луче, как бесценный бриллиант…

— Вот и я говорю! — обрадовался, не уловив в словах офицера и тени иронии, генерал. — Будут у нас еще и ордена, и чины… У меня к вам предложение, Александр Павлович, — внезапно сменил он тон на сугубо деловой. — Переходите-ка ко мне в штаб.

«Надо же, — усмехнулся про себя Саша. — Почти слово в слово… Чем это я командирам так нравлюсь? Нос себе сломать, что ли…»

— А что? — не унимался генерал. — Часть ваша, — он презрительно хмыкнул, — расформирована.

— Переформирована, — вставил поручик.

— Ну, небольшая разница! Куда там вас, Бежецкий, еще отправят — одному Господу известно. А тут реальное предложение. И местечко, скажу я вам, — он игриво подмигнул, — непыльное. Какая вам разница: пехота-матушка или кавалерия? Месячишка через два-три гарантирую вам штабс-капитана. До вашего-то штаб-ротмистра вам еще служить и служить…

— Я подумаю, — перебил словоизлияние Александр, которому чем дольше, тем душнее становилось в хорошо проветренном просторном кабинете.

— Вот-вот, подумайте, — не заметил непочтительности генерал. — А как надумаете — приходите.

— Я могу быть свободен?

— Конечно, конечно! — Генерал перегнулся через стол, развалив объемистым животиком, туго перетянутым лаковой портупеей («К чему ему тут табельное оружие? — невольно подумал Саша. — Тараканов отстреливать?»), высокую пачку бумаг. — Отдохните, не торопитесь…

Александру совсем не хотелось касаться пухлой генеральской ладони, но он пересилил себя и осторожно пожал вялую, холодную и влажную, похожую на дохлую жабу, руку «отца-командира».

— И вообще, — разливался соловьем Коротевич. — После службы, в цивильной, так сказать, обстановке милости прошу к нашему шалашу. Забегайте по-простому, по-дружески. Познакомитесь с новыми товарищами, распишем пулечку… Ну и это самое, — плутовски улыбаясь, генерал выразительно щелкнул пальцем по горлу. — Забыли, поди, в этой дыре, поручик, вкус настоящего французского коньяка, а? — Он закатил глаза и плотоядно причмокнул блестящими губами. — О, Пари, мон ами… Кстати, Александр Павлович, а как тут с женщинами?

— С женщинами тут полный порядок, — заверил генерала Бежецкий, берясь за ручку двери. — Женщины тут замечательные. Азия-с…

* * *

— Саша! — услышал Александр, спускаясь по лестнице. — Бежецкий!

Голос вроде бы был незнаком, и поручик удивленно остановился.

— Вы ко мне обращаетесь? — спросил он высокого пехотного подпоручика, сбегающего по ступеням следом за ним, расталкивая встречных писарей.

— Конечно же, к вам! — Новенькая форма, румянец во всю щеку — издалека видно вновь прибывшего. — Вы меня не узнаете?

— Не имею чести… — честно постарался вспомнить Саша и не смог.

— Ну же! — улыбался во весь рот подпоручик. — Восемьдесят пятый год… Вспоминайте! Соревнования…

И тут Александр вспомнил все: и традиционные летние соревнования между Николаевским кавалерийским училищем и его вечным соперником — Гатчинским пехотным, короткая схватка под кольцом в финале, случайно разбитый локтем нос настырного защитника «гатчинцев»… Если припомнить, кстати, не совсем уж и случайно…

— Алексей? М-м-м… Кижеватов! — просиял поручик.

— Кужеватов, — поправил пехотинец. — Но это неважно. Вспомнили, значит?

— Конечно, — улыбнулся Саша. — Меня же тогда ваши чуть не убили.

— Ну, это громко сказано, — протянул ладонь подпоручик. — Но нос вы мне попортили изрядно! Вон, до сих пор набок!

— Незаметно совсем, — сердечно пожал руку бывшему противнику Александр, с удивлением думая, что совсем недавнее прошлое кажется далеким-далеким. Надо же — всего каких-то два года прошло, а кажется — целая жизнь…

— Вы мне льстите! Всех дам своим косым румпелем распугиваю, — прикоснулся подпоручик к своему действительно выдающемуся «украшению».

— Здешних не распугаете. Пуганые.

— А вы давно здесь? — Алексей чуть отстранился и оглядел Сашу с ног до головы. — О! Два ордена! Да вы герой!

— Без малого — год, — пожал плечами поручик, несколько смущенный восторгом, прозвучавшим в голосе старого знакомца.

— И уже два ордена!

— Положим, «клюква» — не совсем орден…

— Да не прибедняйтесь вы! А «Станислава» с мечами за что получили?

— Было дело…

Еще один молодой офицер подошел к друзьям.

— Вот, Савранский, — прошу любить и жаловать! Поручик Бежецкий, — представил Кужеватов Александра пехотному поручику. — Мой старый друг, здешний старожил и настоящий герой.

— Полно вам, — покраснел Саша.

Разговор как-то не клеился — поручик не спускал глаз с колодок на груди «старожила», и Алексей вдруг предложил:

— А не отметить ли нам, господа, знакомство? Вы, Саша, должно быть, знаете, где тут и что? Так просветите новых соратников!

— Охотно… — пожал плечами Бежецкий…

* * *

— Ничего не выйдет, барин, — половой Василий лишь уныло покачал головой. — Закрываемся мы…

— Как так? Столько офицеров прибыло… Неужто Силантий Фокич такой барыш упустит?

— Эх, прибыло-то оно прибыло, — на обширном лице была написана вселенская скорбь. — Да вот новый командующий приказ издал — закрыть все распивочные заведения. Дабы не было морального разложения войск. Так что теперь ни у нас здесь, ни в других местах, — злорадно закончил холуй, — водочки не купите, барин. Попомните еще нас с Силантием Фокичем!

— И что, даже бутылочки не найдется?

— Ни капли, — отрезал Василий. — Все уже упаковано и отправлено в Туркестан. Так что никак.

Офицеры обескуражено топтались на месте. Пирушка по поводу встречи сорвалась, и это не могло радовать. Существовали, конечно, варианты, но их еще следовало обдумать…

— А куда это народ спешит, любезный? — осведомился Алексей у полового, кивая на торопящихся куда-то поодиночке и группами туземцев. — Базарный день сегодня, что ли?

— В точку, ваше благородие, — щербато улыбнулся Василий: еще по весне разбушевавшийся ни с того ни с сего гусар выбил холую два зуба. — На базар они спешат. Только не торговать.

— А зачем тогда?

— Головы там опять рубить будут сегодня. Нехристи, прости меня Господи, — перекрестился мужик. — Нехристи они и есть.

— Да не может быть! — переглянулись оба пехотинца. — Посмотрим, поручик?

— Что там смотреть? — нехотя ответил Бежецкий. — Кровавое варварское зрелище.

Перед глазами у него, как наяву, встали содрогающиеся на земле обезглавленные тела, дымящаяся на морозе кровь, недоуменно моргающая глазами отсеченная голова в руках палача…

— Посмотрим! У нас, в России, такого не увидишь! — тянули его за собой новые знакомые. — Будет что рассказать, когда вернемся!

— Боюсь, — пробормотал Александр, с неохотой подчиняясь, — что вам будет что рассказать и без этого…

* * *

Лобное место встретило троих друзей разноголосым гомоном. Перед старым дворцом яблоку негде было упасть, а предложить место, как в прошлый раз, было некому, поэтому офицерам удалось протолкаться лишь до половины отделявшей их от места казни толпы. Но и отсюда им должно было быть видно все — то ли новый король решил внести нечто прогрессивное в столь традиционное для его страны дело, то ли перемены давно уже назревали, то ли преступникам была оказана небывалая честь, но перед дворцом был сколочен невысокий деревянный (деревянный!) помост, по которому неторопливо прохаживался палач.

— А где же плаха? — возбужденно теребил Бежецкого за рукав подпоручик. — Плаха-то где?

— Зачем?

— Ну, мужик же тот говорил, что преступникам головы отрубят! А тут ни топора, ни плахи.

— Наверное, гильотину готовят, — скривил в улыбке губы новый Сашин знакомец — поручик Савранский. — По примеру наших французских союзничков.

— Вы оба неправы, — неохотно ответил Александр: тема разговора его не слишком вдохновляла, но нельзя же было старожилу не объяснить все новичкам! — Да, головы действительно отрубят, но при этом обойдутся и без гильотины, и без топора с плахой. Видите на поясе у палача саблю?

— Саблей? — ахнул Кужеватов. — Не может быть!

— Может, — вздохнул Саша. — Еще как может. Это дамасский клинок — почище иной бритвы будет.

— И все равно, — не верили пехотинцы. — Перерубить позвоночник…

— Увидите сами…

По углам помоста, с винтовками на плече, стояли солдаты в никогда еще не виданной Александром форме: темно-зеленые мундиры с многочисленными золотыми пуговицами на груди, снежно-белые ремни амуниции, синие шаровары с алыми лампасами, сверкающие сапоги. А главное — каракулевые шапки с красным верхом и огромной сияющей кокардой. Новые королевские гвардейцы будто сошли с иллюстраций из книг по истории русской армии XIX века.

«Что ж, — подумал поручик. — Похвально. Все-таки не куцые мышиные мундирчики от щедрот его величества кайзера Германского!»

Еще более удивился он, когда королевский глашатай, перестав тараторить по бумажке на местном наречии, уступил место вальяжному господину в европейском платье, начавшему зачитывать приговор снова, но уже по-русски.

— Это что же получается? — обернулся Саша к товарищам. — Король сделал русский язык одним из государственных?

— Почему бы нет? Раз Афганистан сейчас вассал Российской империи, то и статус языка должен быть повышен, — солидно заметил Савранский. — Я вот слышал, что в Бухаре…

И в этот момент на помост вывели под руки пятерых приговоренных. Вернее, вели, даже волокли, лишь четверых, а пятый — высокий худощавый человек — шел сам, гордо неся голову. Что-то знакомое показалось Саше в его фигуре, посадке головы…

«Да ведь это же Али Джафар! — обмер он. — Он-то почему здесь? Зачем?..»

Но слова «русского» глашатая уже падали каменными глыбами в притихшую толпу:

— …за государственную измену и попытку убийства нашего брата Махмуд-Шаха приговариваются к смертной казни через четвертование!

Чтец остановился и обвел безмолвствующее людское скопление взглядом.

— Но, памятуя о гуманизме, бытующем среди цивилизованных держав, его величество милостиво изволил заменить преступникам четвертование отсечением головы!

«Будто это что-то меняет, — думал поручик. — Все одно — смерть. Гуманист наш, понимаешь, цивилизатор… Смотришь, действительно гильотину введет из чистого гуманизма. А то и виселицу — по российскому образцу. А скорее всего — все сразу. Слишком, видно, его величество в детстве любил жукам лапки отрывать да кошек вешать…»

Подручные палача тем временем швырнули на колени одного из приговоренных — старика лет семидесяти, к счастью, Саше совсем не знакомого. Великан в красном плавно извлек из ножен свою «дамасскую смерть»…

— Ба, да вам дурно, Алексей! — Савранский подхватил под локоть отвернувшегося от помоста Кужеватова: и не мудрено было отвернуться — брызги крови, хлынувшей на взревевшую от восторга толпу из перерубленной шеи казненного, не долетели до друзей какие-то метры. — С такой нежной психикой вам не в армии — в Смольном институте подвизаться! Правду я говорю, поручик?

Александр не ответил. Вид крови давно не вызывал у него дурноты, но он сейчас всей душой сочувствовал подпоручику и сам многое бы дал, чтобы оказаться подальше от переполненной площади. В особенности из-за взгляда опального гвардейца, казалось, нашедшего сейчас его, Сашу, в многотысячной толпе.

А на колени ставили вторую жертву — здешнему правосудию были чужды европейские проволочки…

— Саша! — отчаянно выкрикнул Кужеватов за Сашиной спиной.

— Да, да, — словно в гипнозе, поручик не мог отвести глаз от конвульсивно бьющегося на помосте обезглавленного тела. — Мы сейчас уйдем, Алексей…

— Саша!..

Бежецкий обернулся и увидел, что уже не Савранский держит бледного, как полотно, друга, а тот сам старается удержать на весу безвольного поручика.

«Сомлел наш герой!»

Но рука, которой он хотел обхватить офицера, внезапно коснулась чего-то влажного и горячего…

— А-ах!..

Толпа качнулась в стороны, образовав вокруг двух офицеров, старающихся удержать на ногах третьего, свободное пространство. Ей уже дела не было до расстающегося с жизнью на помосте преступника, когда рядом такое.

— Кто? — с перекошенным бледным лицом, Алексей судорожно шарил рукой по кобуре, пытаясь нащупать застежку. — Кто посмел?

— Не стреляйте! — Саша бережно опустил еще теплое и податливое, но, увы, бездыханное тело (кровь обильно струилась из раны под левой лопаткой) на землю и тоже обнажил оружие. — Разве что в воздух! Иначе разорвут!

Толпа, угрожающе гудя, напирала со всех сторон. В разных местах, среди моря воздетых к небу кулаков, виднелись уже палки и камни.

«Будь что будет, — решил Бежецкий. — Если будет нужно — стану стрелять на поражение. Но это — в самый последний момент! Только бы нервы у Кужеватова не сдали!..»

Где-то рядом рванул воздух выстрел. Гулкий, винтовочный. Саша бросил взгляд туда и увидел гвардейцев, пробивающихся к русским офицерам с винтовками наперевес. Толпа, разочарованно ворча, как бродячий пес, у которого отняли кость, медленно раздавалась в стороны от сверкающих на солнце штыков. «Спасены, — перевел он дух. — Но еще бы чуть-чуть…»

— Успокойтесь, подпоручик, — тронул он за рукав Кужеватова, в глазах которого стояли злые слезы, а в руках крупно подрагивал наведенный на толпу пистолет. — Обошлось. Для нас с вами…

Но толпа опять взорвалась криками, и Александр успел увидеть, как только что безучастно стоящий на помосте Али Джафар, вооруженный саблей, отнятой у палача, скрывается среди вопящих людей. Один из гвардейцев попытался выцелить беглеца поверх голов, но сразу несколько рук задрало ствол винтовки вверх, и выстрел лишь снова спугнул успокоившихся было голубей на кровле дворца…

* * *

«А ведь могли и мне ножик в спину сунуть, — Думал Саша, стоя у темного окна, за которым где-то далеко-далеко слышалась перестрелка. — И очень даже легко… Повезло?..»

Не успев понюхать пороху, поручик Савранский сложил голову за Империю. И сколько еще будет таких вот Савранских?

«Это я во всем виноват… Стоило тогда разрядить автомат в принца, и все проблемы были бы решены. Друг он мне или не друг — сейчас он возглавляет настроенных против Ибрагим-Шаха людей. Хамидулло по сравнению с таким знаменем — жалкая тень. И это знамя новым инсургентам дал я. Своей нерешительностью. Королевство расколото пополам, и между двумя его половинами, как между молотом и наковальней — русская армия…»

Александр неумело выколупнул из помятой пачки сигарету и сунул в рот.

Он впервые закурил сегодня, когда они с Кужеватовым на попутной «бурбухайке» доставили в госпиталь тело поручика и увидели, что обычно пустынный госпитальный двор заполнен автомобилями и людьми. Только за один день в разных районах города было убито восемь солдат и офицеров, а ранено — втрое больше. И это — лишь в городе! Прямо на глазах Бежецкого и Кужеватова на спешно расчищенную площадку приземлился размалеванный камуфляжными узорами, диковинно выглядевший после «Майбахов» и «Алуеттов» десантный «Байкал» с трехцветной розеткой Российских Императорских ВВС на фюзеляже, из которого прямо на потрескавшийся асфальт принялись выгружать носилки и запакованные в черные транспортные мешки несуразно длинные свертки…

— Конвой расстреляли под Пули-Чархи… — сказал кто-то рядом.

И тогда поручик, не глядя, взял протянутую кем-то из окружающих сигарету…

Сейчас никотиновый яд, раздирая по пути легкие, вливался в кровь, и голова от него странным образом просветлялась, разрозненные мысли сливались и делались четче.

«Эта война не для меня. — Александр слепо глядел на родившуюся где-то за крышами строчку оранжевых трассеров, пытающуюся пришить небо к земле: не небо, конечно, а невидимые в темноте горы. — Прав был Герман, прав был Иннокентий Порфирьевич, прав полковник Грум-Гржимайло… Все они были правы…»

Крыша соседнего дома рельефно обрисовалась на фоне белесого дрожащего пятна, и лишь несколько секунд спустя пришел тяжкий, рокочущий гул, от которого вздрогнул пол под ногами и жалобно зазвенели стекла в окне. Сияние погасло, чтобы тут же смениться болезненно-багровым заревом, разлившимся на половину неба.

«Арсенал? — безразлично подумал поручик. — Нет, арсенал в другой стороне. Склад, наверное, какой-нибудь временный…»

Зарево светлело, будто из-за горизонта в неурочный час и в несвойственном месте пыталось взойти солнце, и не хотелось думать о яростном жаре, царящем сейчас там. Жаре, от которого сворачиваются в спираль рельсы, а жестяные листы мгновенно сгорают, как бумажные. Человеческая же плоть просто испаряется, как капля воды, упавшая на раскаленную плиту.

«Домой… Решено…»

16

Бежецкий сидел на том же походном стуле и терпеливо ждал, пока Коротевич ознакомится с написанным от руки документом. Чего уж тут торопиться, когда пришлось полдня отстоять в длинных очередях — войска прибывали и прибывали, и в штабе уже было просто не протолкнуться. А до этого — добираться от дома пешком. Оказалось, что Ибрагим-Шах, торопыга этакий, уже успел провести в стране очередную денежную реформу, как всегда неожиданно поменяв одни «фантики», отпечатанные еще берлинской типографией фон Герике, на другие, выпущенные уже Экспедицией по заготовлению государственных бумаг в Санкт-Петербурге. Так что та небольшая сумма в афгани, что имелась у поручика, разом превратилась в ничто. Старые деньги очень походили на новые, но все как один «бурбухайщики» лишь крутили головами и смеялись, возвращая разрисованную бумагу, потерявшую ценность, обратно. Завалялся, правда, в карманах рубль с мелочью серебром, но их уж офицер решил беречь до последнего. И в самом деле: что здоровому молодому человеку несколько километров по утреннему холодку пешочком?

— Ну, такого я от вас, поручик, не ожидал. — Генерал с кислым видом оторвался от чтения рапорта.

— Почему? Я был ранен, имею право на отпуск для поправления здоровья…

— Почему же вы не воспользовались этим правом… ну… сразу?

— У меня были на то причины, — пристально посмотрел Александр в глаза генералу, и тот сразу отвел взгляд.

— Хорошо… Нет проблем… — Коротевич быстро подмахнул прошение, проездные документы и еще несколько необходимых бумаг и рывком подвинул всю кипу Бежецкому. — Печати поставите в канцелярии… Но вы хотя бы вернетесь?

Саша пожал плечами:

— Все будет зависеть от лечения. Вдруг врачи вообще запретят мне воинскую службу?

Генерал поглядел в окно и забарабанил короткими толстыми пальцами по столу, потеряв к собеседнику всякий интерес.

— Я могу быть свободен?

— Да, поручик, — вы свободны. Но я просил бы вас поторопиться — на аэродроме готовится к вылету «Пересвет» — с… ну, вы понимаете.

— Хорошо, — просто ответил Бежецкий, поднимаясь со стула, аккуратно складывая бумаги и засовывая их в нагрудный карман. — Вещей у меня немного. Только забегу в казначейство получить остаток жалованья…

— Э-э-э… — безнадежно махнул рукой генерал, запуская руку в открытый несгораемый шкаф за креслом и доставая оттуда узенькую темно-коричневую книжицу, наподобие чековой. — Забежать не получится. Эти чинуши-интенданты развели в своей епархии такой бардак, что вы и за две недели не расхлебаете… Сколько вам должна казна?

Александр назвал сумму, и генерал тут же, на бланке полевого казначейства выписал ему требование. Даже накинул несколько рублей до ровного счета.

— Вот: получите и распишитесь вот тут… Сможете получить данную сумму в любом банке Российской империи. Без процента и комиссии.

Поверх подписи лег лиловый оттиск печати.

— Видите, — криво улыбнулся генерал. — Приходится и за кассира, и за казначея… Только так и можно с этими тыловыми крысами. И распишитесь вот тут, что получили жалованье сполна… Отлично!

«Что-то он такой добренький?..»

— У меня к вам, Александр… э-э-э… Павлович, только одна просьба. Не откажите уж…

— Слушаю вас, ваше превосходительство.

— Не согласились бы вы сопроводить до Москвы один из… э-э-э… грузов. Ну, вы понимаете… Конечно, для вас, столичного жителя, это крюк… Тем более что это не совсем груз. Это… как бы деликатнее выразиться, один из ваших знакомых… Бывших уже, разумеется… В общем, гроб с телом.

— Да, конечно, — ответил Саша, лихорадочно перебирая в памяти всех еще остававшихся здесь «старых афганцев»: «Нефедов, Загоруйко, Жербицкий?.. Нет, Жербицкий вроде бы уже с полмесяца, как отбыл… Кавсевич?..»

— Ну, желаю вам успешного лечения, — генерал привстал, протягивая Саше свою вялую холодную ладонь. — Документы на груз получите у самолета. Он уже должен быть погружен. Прошу не опаздывать — ждать вас одного не будут…

* * *

— Поручик Бежецкий! — Саша выпрыгнул из автомобиля, остановившегося у самого шасси прогревающего двигатели «Пересвета», и кинул ладонь к козырьку форменного кепи.

Все его небольшие «капиталы» ушли на «бурбухайку» до дома. Туземные водители просто озверели, быстро обнаглев на сыплющемся им на голову денежном дожде — вновь прибывшие совсем не разбирались в местных ценах и соотношении серебра к бумаге, но в «сеттлменте» удалось удачно поймать попутный армейский вездеход до самого аэродрома. Ну а голому собраться, как говорят в народе, — только подпоясаться. Большую часть нехитрого багажа офицера занял пресловутый «чилим» — не мог же он бросить здесь память о покойном Еланцеве?

— Где вас носит, поручик? — недовольно буркнул руководящий погрузкой пожилой капитан, мельком заглянув в протянутые Бежецким бумаги. — Вы что: полагаете себя на Царицыном Лугу? Ручаюсь, что вас и там не стали бы ждать…

Старый вояка оценивающим взглядом мазнул по нездоровому румянцу на лице запыхавшегося «юнца» и сменил гнев на милость:

— После госпиталя? Сильно зацепило?

— Да так, терпимо.

— Ничего, до свадьбы заживет. В общем, полезайте в фюзеляж, там прапорщик укажет вам ваше место. Ну и ваш «багаж» заодно. Мертвецов не боитесь, поручик?

— Бог миловал.

— Добро. В этой летающей покойницкой многим становится не по себе… Привет Первопрестольной! Куда прешь, дурень?!.

Это уже относилось не к Александру.

Капитан отвлекся на солдатика, зазевавшегося чуть ли не под работающим на холостом ходу двигателем, и напрочь позабыл про Сашу. Тому ничего не оставалось, как, махнув водителю: мол, свободен, забраться по рубчатому настилу грузовой аппарели в огромное гулкое брюхо транспортного левиафана.

Почти все видимое пространство было заставлено длинными, тяжелыми даже на вид ящиками из оцинкованного железа. По инструкции требовалось обшивать гробы досками, но здесь, в горной безлесной стране, где дерево ценилось почти на вес золота, это было трудновыполнимо. Особенно в таких количествах. И имена скорбных «путешественников» с помощью трафарета наносили прямо на тускло-серый металл…

«Сколько же их тут? — ахнул Саша, пробираясь по узкому проходу между домовинами и мельком выхватывая взглядом: „рядовой вольноопределяющийся Селиверстов…“, „поручик Лейгаупт…“, „фельдфебель…“. — Господи! В какую же мясорубку мы втягиваемся?..»

И Господь услышал его.

Оказалось, что гробов в грузовом отделении не так-то уж и много — не более двух десятков, а то, что поручик принял в неверном освещении за новые ряды цинковых ящиков, оказалось чем-то другим: штабелями не похожих ни по размеру, ни по форме на гробы пластиковых контейнеров, фанерных кофров, металлических емкостей… Свято место, даже такое жутковатое, пусто не бывает, и скупердяи-интенданты, видимо, приспособили «похоронные» рейсы, благо пока полупустые, под свои специфические нужды. Одному Богу известно, что они вывозили отсюда, из нищей страны, но факт оставался фактом…

— Давайте сюда! — донесся из-за спаянной тросами в единое целое пирамиды ребристых канистр, в которых плескалось что-то жидкое, ломкий юношеский басок. — Вы Бежецкий?

— Точно так. С кем имею честь?

— Прапорщик Делонгвиль, — представился долговязый очкарик в камуфляже, хлопая ладонью по жесткой скамье рядом с собой. — Будем знакомы, поручик.

Попутчики пожали друг другу руки.

— Не обращайте внимания на мою фамилию, поручик, — улыбнулся прапор. — Поколений семь моих предков живет в России…

— Настолько долго, что дворянская приставка срослась с фамилией? — тоже улыбнулся Бежецкий.

— В точку! А вы весельчак, поручик! Думаю, что нам с вами не будет скучно среди наших молчаливых друзей.

— Я тоже. — Саша хлопнул ладонью по карману своего дорожного баула, с готовностью отозвавшемуся солидным бульканьем. — И у меня даже есть, чем этот путь скрасить.

— У меня тоже!..

Молодые люди определенно понравились друг другу.

— Кстати, а где мой подопечный? — спохватился Бежецкий, оглядываясь на едва различимые из-за остального груза «цинки». — Тот, кого я должен препроводить до Москвы?

— Не извольте беспокоиться, — беспечно хохотнул весельчак Делонгвиль, гулко хлопая ладонью по ящику, приткнувшемуся совсем рядом со скамьей. — Вот он — его вместе с остальными в Ашгабате не сгрузят. Проследует с нами прямо до Третьего Рима.

Саша наклонился над длинным серым параллелепипедом и прочел на крышке небрежную, местами смазанную из-за протекавшей под картон краски, трафаретную надпись:

«Полковник медицинской службы Седых И. П…»

Сердце ухнуло куда-то вниз, и все вокруг заволокло ватной тишиной…

* * *

Двое унылых нестроевых в сидящих колом серых шинелях с металлическим грохотом сволокли гроб за приделанные по краям ручки в промозглую сырость поздней московской осени. Саша шагал следом за ними, стараясь не глядеть, как подпрыгивает длинный серый ящик на неровностях аппарели.

С гробами так не обращаются. Их нужно нести бережно, будто они до краев полны драгоценным содержимым, которое нельзя расплескать. Но то — солидные цивильные гробы из полированного дерева, с серебряными кистями и золочеными ручками… Или попроще — обитые черным глазетом. Или еще проще — дощатые некрашеные — для бедноты. Но не безликий, неряшливо запаянный железный ящик, никак не стыкующийся с понятием «вечность»…

Одинокую женскую фигурку, застывшую на мокром бетоне взлетной полосы, он разглядел еще из самолета. И сразу узнал, хотя на тех фотографиях, что Иннокентий Порфирьевич с гордостью ему демонстрировал, эта женщина была моложе. Много моложе. Лет на тридцать. Или на пятьдесят… Или на одну жизнь.

И чем ближе он подходил к ней, тем все более замедлял шаг…

— Добрый день, — очень знакомо улыбнулась ему вдова, избавив от тягостного начала. — Вы Саша? Саша Бежецкий, да?

— Да… — У Бежецкого перехватило горло, и он вынужден был откашляться. — Да, это я, сударыня. Добрый день, — запоздало поздоровался он.

— Иннокентий много о вас говорил. Вы были очень дружны?

— Да…

Госпожа Седых не смотрела на стоящий в метре от нее гроб, будто его не было совсем, щебеча, словно на светском рауте. Лишь покрасневшие глаза и тщательно припудренные пунцовые пятна на скулах выдавали ее.

— Скажите, Саша, — внезапно перебила она сама себя на полуслове. — Как он… умер?

Промолчать было невозможно.

— В тот вечер было спокойно. Иннокентий Порфирьевич закончил сложную операцию и вышел покурить. Он, вообще-то, курил редко… — Невыносимо было повторять страшный рассказ прапорщика, но обманывать эту славную женщину Александр не мог. — Но в этот вечер…

— Я всегда говорила, что курение его убьет, — весело улыбаясь, хотя на глазах ее дрожали слезы, всплеснула руками Ольга Алексеевна. — Как видите — не ошиблась…

Она внезапно сделала несколько суетливых мелких шажков и, не стесняясь переминавшихся с ноги на ногу солдат и Бежецкого, опустилась на колени перед гробом. Сухие, морщинистые, но все равно очень красивые руки нежно гладили покрытый ледяной испариной металл, губы беззвучно шевелились, а по лицу текли слезы.

— Он успел докурить папиросу лишь до половины, — хотел и не мог остановиться Саша. Чужие мертвые слова, твердея на глазах, текли у него с языка и свинцовыми кругляшами, похожими на старинные пули, падали наземь. — Снайпер. Сидел на крыше соседнего дома. Всего один выстрел. В голову. Он умер мгновенно, еще стоя на ногах…

Ольга Алексеевна рухнула на гроб и зарыдала, прижимаясь к ледяному металлу всем телом…

* * *

— Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему, благодаряще Бога…

Осенний ветер рвал и трепал одеяние юного священника, читающего последнюю молитву над гробом — уже не цинковым безликим ящиком, а вполне пристойной домовиной, присущей тому обществу, которому принадлежал при жизни покойный: черное полированное дерево, строгие серебряные украшения по углам… Казалось, что над его хрупкой фигурой реют мятежные черные крылья, а молитвенник с рвущимися на волю страницами слуга Божий был вынужден держать обеими руками.

Погода с утра не задалась: то начинался снег, колючий и сухой, как мелкие хлебные крошки, то проглядывало солнце, чтобы, ужаснувшись, закутаться в тяжелые серые тучи, пылящие снежной крупой, как пожилой чиновник — перхотью.

Проводить Иннокентия Порфирьевича в последний путь пришло множество людей, но Александр чувствовал себя в густой толпе так одиноко, словно вокруг расстилалась выжженная свирепым горным солнцем Логарская степь. В своей серой армейской шинели он казался белой вороной среди солидных, одетых по последней моде мужчин и закутанных в меха и бархат (упаси Господи — исключительно строгих траурных тонов!) дам. Ольга Алексеевна как могла старалась помочь, но теперь, увы, ей было не до него…

Вдову поддерживал под локоть высокий полный молодой человек с очень знакомым лицом.

«Это же сын Иннокентия Порфирьевича! — вдруг понял Саша. — А та молодая дама, — с кружевным платочком в руке? Его жена? Нет, рядом с ней другой мужчина… Дочь?»

Полковник Седых никогда не рассказывал ему о своих детях…

«Его дети старше меня, — никак не укладывалось в мозгу. — Но он же был мне другом! Или не был? Может быть, это просто опека старшего над младшим…»

Видимо, процедура подходила к концу — молодой человек никогда не был на похоронах такого калибра. Люди — так и хотелось назвать их «гостями» — поочередно подходили к гробу, прикасались к крышке, которую так и не подняли, а затем сразу переходили к безутешной вдове. Все это — спокойно, деловито, не забывая придерживать цилиндры и котелки, шляпки и вуали, которые так и норовил сорвать беснующийся декабрьский ветер.

«Наверняка половина из них — медики. Привыкли к виду смерти настолько, что она стала для них рутиной…»

Настала и Сашина очередь. Он ждал этого и боялся. Хотелось попрощаться с другом не так сухо, как остальные, но проявление чувств боевым офицером выглядело бы нелепым, и он, как и все, прикоснулся к гладкому ледяному дереву подушечками пальцев, мимолетно ощутив, как оно словно бы на мгновение потеплело. Будто Иннокентий Порфирьевич дарил ему последнее рукопожатие…

Наверное, гроб был установлен на каком-то механическом приспособлении — кладбище, где предстояло упокоиться полковнику, принадлежало к числу лучших в Первопрестольной, — поэтому его не опускали в зев могилы вручную. Он плавно поплыл вниз, будто океанский лайнер, отходящий от причала… Несколько секунд — и вот он уже скрылся из глаз, и лишь слышен стук глиняных комьев, которые, по традиции, бросали в могилу прощающиеся, прежде чем за дело возьмутся профессионалы лопаты.

Охряный комок, отправившийся следом за остальными, был ледяным, просто обжигал ладонь, но Саша не чувствовал холода.

В сердце зияла пустота…

17

Саша сошел на перрон Николаевского вокзала и огляделся.

Санкт-Петербург встретил его обычной вокзальной суетой. Бежали куда-то, сталкиваясь плечами, многочисленными баулами и переругиваясь, пассажиры и носильщики, шныряли в толпе подозрительные личности, ледоколами раздвигали людское скопление важные городовые в алых фуражках и блестящих от дождя форменных плащах… Столица жила, не обращая внимания на крошечную деталь — одну из многочисленных шестеренок ее гигантского механизма, соскочившую с оси и теперь беспомощно болтающуюся в мешанине точно таких же, исправно вращающихся каждая в свою сторону со строго заданной скоростью. Колеблющуюся в неустойчивом равновесии, прежде чем окончательно упасть на самое дно, чтобы затихнуть там, в завалах ржавой коросты и сотен товарок-неудачниц, сбившихся с ритма раньше.

Невыносимо было трястись в поезде восемь часов, но он физически не смог вернуться в нутро летающего морга, который, как ему казалось, пропах мертвечиной насквозь. И не было никакой разницы, что это был совсем не тот «Пересвет», который доставил свой скорбный груз в Ашгабат. И даже не тот его близнец, что донес двух пассажиров — живого и мертвого, затерявшихся среди тонн груза, до Москвы. Александру и пассажирский самолет казался сейчас ладьей Харона, поэтому он предпочел более медленный, но меньше напоминающий о Вечности транспорт.

За всю дорогу он не сомкнул глаз, и сейчас смутное желание, которое двигало им в Кабуле, выкристаллизировалось в твердое намерение. Он решил расстаться с военной карьерой окончательно и, имея на то самые веские основания, не желал откладывать дело в долгий ящик.

«Дома подождут немного, — думал он про себя, направляясь к знакомой стоянке такси на углу Литейного. — Сначала — дело. Заеду в штаб, напишу прошение… Много времени это не займет. А уж потом — в родные пенаты. Хоть и не со щитом, но и не на щите… Живут же сотни миллионов человек в Империи мирным трудом? Ну не вышло из меня ее защитника, так что же — пулю в лоб? В петлю лезть?.. Отец и дед, конечно, будут против, но матушка поймет… А что? Поступлю будущим летом в университет, посватаюсь к Матильде фон Штильдорф — знаю, что чуть ли не с пеленок в меня влюблена… Буду служить где-нибудь по путейской части или учить детишек географии, растить собственных отпрысков, как две капли воды похожих на рыжую Мотьку в детстве, вспоминать на досуге о приключениях молодости… Глядишь — мемуары настрочу да и тисну в каком-нибудь издательстве за хорошие деньги. Прославлюсь даже, может быть, на старости лет…»

Суета и толкотня перрона осталась позади, и теперь он шел по залу ожидания — сонному царству, населенному терпеливо ожидавшими своего поезда людьми. Чемоданы и сумки, шляпные коробки и баулы здесь были перемешаны с рогожными мешками и закутанными рваной полиэтиленовой пленкой тюками, а аромат французских духов и гаванских сигар мирно соседствовал с ядреной вонью полгода не стиранных портянок и свирепого самосада, способного выбить слезу даже у привычного ко всем на свете «амбре» золотаря. Попадая в зону отчуждения, люди самого разного чина и состояния становились братьями, далекими от сословных предрассудков и условностей. Пятилетняя дочурка спешащего за тридевять земель за лучшей долей хлебопашца здесь играла на грязном полу с опрятным сыночком чиновника, дремлющего на скамейке бок о бок с закутанным в полосатый халат азиатом, а православный батюшка в теплом пальто поверх дорожной рясы беседовал о чем-то далеком от возвышенных материй с типичным местечковым ребе с длинными пейсами, свисающими из-под широкополой фетровой шляпы на густо присыпанный перхотью воротник… И укоризненно глядел на весь остальной мир молодой безногий нищий с огромными небесно-голубыми глазами на строгом иконописном лице.

Александр споткнулся взглядом о новенький Георгиевский крестик, сияющий на груди инвалида, и принялся шарить по карманам в поисках мелочи. Шарить безнадежно, с раскаяньем понимая, что за всеми треволнениями своего отнюдь не триумфального возвращения так и не успел обменять генеральский чек на наличные, имеющие хождение на территории Российской империи. Те же несколько завалявшихся в карманах афганских монет и пара мелких купюр, к тому же вышедших из обращения, согласно указу его величества Ибрагим-Шаха, совсем не обрадуют бывшего солдата. Такого же бывшего, как и он сам…

А солдат грустно следил за молоденьким, болезненного вида офицером и ни на что не рассчитывал, отлично понимая, откуда сейчас, посреди царящего в Империи мира, возвращаются такие вот офицеры и солдаты с нерусским загаром на лицах, зябко кутающиеся в ставшие непривычными под чужим солнцем шинели. С крестами и медалями на груди и карманами, в которых гуляет ветер…

— Прости, брат, — только и смог ответить Саша на этот взгляд и, втянув голову в плечи, словно в спину ему вот-вот должен был грянуть выстрел, поспешил дальше.

До двери на улицу оставалась всего лишь пара шагов, как кто-то бесцеремонно толкнул его в бок.

— Обронили что-то, ваше благородие, — буркнул краснолицый, похожий на мастерового парень лет тридцати, суя в руку недоумевающему поручику какой-то бумажный сверток. — Негоже в таком месте ворон-то ловить…

Недоумевающий офицер автоматически принял предмет.

— Позвольте, но я ничего…

Но неведомый доброхот уже скрылся за спинами бесцельно блуждающих по залу, словно привидения, сонных пассажиров и растворился без следа. Ничего не оставалось, как развернуть плотную желтоватую бумагу, скрывающую внутри какой-то твердый, хрупкий на ощупь комочек.

«Что это за…»

Бумага оказалась запиской. Всего несколько строк, написанных по-русски красивым, непривычным почерком, в котором согласные были крупны и четки, а гласные — напротив — словно просяные зернышки, мелки и невнятны. В целом письмо живо напомнило Александру вычурную арабскую вязь, еще вчера виденную на каждом шагу. От волнения он поначалу не смог вникнуть в смысл, но быстро справился с собой:

«Уважаемый Александр!

Не корите себя ни за что, ибо таков Ваш рок. Ни я, ни моя страна не считают Вас своим врагом. Вы просто выполняли свой долг, как подобает слуге своей страны. В знак благодарности за то, что сохранили мне жизнь, не откажитесь принять сей скромный дар дружбы.

Навеки Ваш друг…»

И ажурная подпись-тутра, знак правителя, как на восточной монете или купюре.

Содержал же сверток крошечный мешочек темно-красного, будто запекшаяся кровь, бархата, завязанный золотой тесьмой, а в нем — изумительной красоты золотой перстень с крупным, больше воробьиного яичка, прозрачным, как слеза, камнем, колющим глаз острыми радужными бликами даже при неверном освещении хмурого петербургского утра.

«Господи! Ценность-то какая! Ведь это же бриллиант, настоящий бриллиант…»

Боясь даже представить себе, сколько может стоить эта вещица, Саша воровато оглянулся, не видел ли кто, какая удача свалилась на нищего офицера, но никто даже не смотрел в его сторону. Наверняка где-то здесь орудовали карманники, но ни один из них и не подумал заинтересоваться юношей в серой шинели, замершим посреди зала.

А в голове Бежецкого уже разворачивались умопомрачительные картины ожидающего его будущего: роскошных автомобилей, собственного дома в центре столицы, лета в Париже, о котором мечтал столько раз… И, конечно же, Настя, бросающая ради такого завидного жениха своего нувориша…

Вдруг на Александра, плавающего в теплой розовой водичке радужных мечтаний, словно ушат ледяной воды пролился:

«Этот посланец свергнутого эмира передал мне его подарок. А ведь „подарком“ вполне мог быть и удар кинжалом в спину! Это же Восток, черт побери!..»

Живое воображение юноши тут же сменило направление грез, и перед его мысленным взором возник молодой офицер, корчившийся на затоптанном полу в луже крови, среди обступивших его сердобольных зевак… Словно восточная женщина, только что ласкавшая взор танцем гибкого тела под полупрозрачным покрывалом, вдруг откинула паранджу и улыбнулась щербатым ртом.

И уже проступали сквозь коченеющее окровавленное тело ряды цинковых гробов в дребезжащем нутре воздушной «покойницкой», волокли от вертолета тяжелые, пропитанные кровью носилки четверо солдат в касках, вставали безмолвные огненные столбы ночного обстрела над кабульским «сеттлментом», закатывал глаз умирающий Еланцев… И перекрывал все безногий солдатик с лицом юного Спасителя, сидящий над миской с горсткой серебра и меди. А сколько еще таких вот юношей станут за ним, пока не иссякнет дикий напор горцев, пока не смирятся они, как многие перед ними, с властью Белого Царя, пока не осядут на земле и не превратятся в законопослушных верноподданных Империи! Война на Кавказе длилась почти сто лет…

И Саша вновь взглянул на лежащий у него на ладони бриллиант с гадливостью, словно на вырванный змеиный глаз в запекшейся крови. И показались ему все только что промелькнувшие видения такими детскими, мелкими и суетными, что стыд и ненависть к себе скрутили душу в жгут, будто комок сырого белья.

«Париж, говоришь… — криво улыбнулся он и сжал кулак так, что побелели костяшки, а камень уже не змеиным глазом, а змеиным зубом впился в ладонь. — Дом в центре…»

Он вернулся обратно и приблизился к сидящему на прежнем месте нищему.

— Где ноги потерял, братец?

— Под Хайбером-горой, ваше благородие! — разом преобразился тот, даже на несуществующие ноги подняться попытался, видно, не привык еще к убожеству своему. — Накрыли горцы нашу роту с минометов — только клочья полетели! Семерых сразу убило, а уж поранило — ужасть! Мне вон обе ноги — в кашу. Больно — жуть! Думал: сразу помру, ан нет — не идет Костлявая. Ну, я автомат чей-то подгреб — мой-то осколками покорежило да пару пальцев при этом снесло — во, глянь! — инвалид продемонстрировал левую кисть, и вправду напоминающую рачью клешню. — И давай супостата поливать. Загнусь, грю, да чучмеков этих с собой хоть парочку, да заберу… А дальше не помню. Очнулся вон уж в госпитале, на койке. Хвать ноги, а их нету… Ну все, думаю: п… прощения просим, ваше благородие… Конец, в общем, тебе, Васятка — и отвоевался ты, и землю-матушку отпахал… А уж потом енерал какой-то припожаловал с цельной свитой, крест мне на грудь пришпилил, стакан водки поднес да речь сказал. Что герой я, мол, что царь-государь мной гордится…

— А сам-то откуда? — перебил Александр словоохотливого инвалида: как-то неловко ему было рядом с ним, безногим, целому и здоровому… почти. А про то дело на Хайберском перевале он помнил: еще Еланцев рассказывал.

— Откуда? — округлил и без того большие глаза солдат. — Так ведь пскопские мы! Аккурат из-под Гдова! Домой добрался, а родня…

— Почти земляк.

— А вы откель будете, ваше благородие?

— Новгородский я, солдат.

— Во! И взаправду земляки! Ну, тесна Рассея-матушка!

— Держи, земляк. — Александр нагнулся и положил в нищенскую миску бархатный мешочек. — Справь себе протезы и не позорь награду.

— Так ведь, ваше благородие, — невесело рассмеялся инвалид, нагибаясь над миской, чтобы разглядеть, чем это его осчастливил офицер, и подгребая багровый комочек клешнявой рукой. — Народ говорит: от сумы да от тюрьмы — не зарекайся!.. А что это за цацка? Дорогая, чай?..

Но странного щедрого поручика рядом уже не было…

* * *

— Ну что за гад этот Коротевич!..

Саша стоял на ступенях «Невского Коммерческого Банка», вертя в руках так и эдак цветную бумажку, врученную ему генералом перед расставанием.

— Да вы что? — изумился банковский кассир (между прочим, третий по счету — первые два, один из которых, к слову сказать, был очень симпатичной девушкой, только хлопали глазами, изучая никогда не виданную доселе бумагу), выслушав версию генерала Коротевича в изложении поручика. — Это же чек ПОЛЕВОГО казначейства!

— Ну и что? — Бежецкий уже уверился, что денег ему не получить, но не желал сдаваться.

— А то, что он действует лишь в пределах театра боевых действий. Понимаете, эти чеки специально предназначаются для того, чтобы не держать наличные в непосредственной близости от фронта, где они могут попасть в руки врага.

Справедливости ради нужно заметить, что речь эту сутулый очкарик, наверняка близко не стоявший к воинской службе, держал перед офицером, лишь основательно покопавшись в толстенном справочнике, извлеченном из банковских глубин, и проведя ряд консультаций по телефону с кем-то невидимым, но, несомненно, очень компетентным. За это время томящийся перед конторкой поручик успел изучить все рекламные буклеты и изрисовать рожицами и виселицами с повешенными на них генералами целую стопку каких-то бланков.

— И?

— И получить по ним деньги можно лишь в пределах действия выписавшего их казначейства. А кроме того, ваш чек снабжен не казначейской печатью установленного образца, а всего лишь печатью какого-то ведомства. Сейчас… Тут смазано… — Кассир вооружился огромной лупой и прочел по складам: «Полевое интендантство…» непонятно… Да, «город Хорог». Вы служили в Хороге?

— Нет, несколько дальше… — буркнул Саша, забирая никчемный образчик чиновной жадности, которой конца и краю в России-матушке не предвиделось. — Честь имею…

Конечно, не так уж и велика была сумма на чеке, но и не мала. И вот теперь он стоял на ступенях банка без гроша в кармане, разрываясь между желанием скомкать чек и швырнуть его в мусорную урну или отнести в военную прокуратуру вместе с жалобой на произвол Коротевича. В битве злости и жажды справедливости победил сарказм: поручик аккуратно припрятал бумажку, пообещав себе повесить в рамочке на стенку своего будущего рабочего кабинета, дабы напоминал о юношеской глупости и доверчивости до седых волос.

Увы, факт оставался фактом: Саша вернулся домой, а в кармане у него не было и ломаного гроша. Можно было, правда, заглянуть в фамильный особняк Бежецких: дворецкий Иоганныч, знавший «младшего барина» с пеленок, конечно, без звука выдал бы требуемую сумму, но возвращаться домой вот так, нищим, тем более — начинать гражданскую жизнь с долгов, пусть и перед родителями, молодому человеку претило. Лучше уж до штаба добраться на трамвае зайцем (вряд ли кто потребует билет у офицера), а до дома потом — на перекладных: слава Всевышнему, дорожное предписание было подлинным и действовало пока без осечки…

— Ба-а-а! Кого я вижу! — раздалось рядом, и Саша, вздрогнув от неожиданности, завертел головой. — Сам блистательный покоритель Памира и Гиндукуша! Или уж сразу Гималаев? Сашка, черт тебя подери!

К поребрику тротуара приткнулась дорогая сверкающая машина, из открытой двери которой высовывалась знакомая физиономия.

— Фон Тальберг? — Поручик не верил собственным глазам. — Карлуша? Откуда? Ты же вроде бы должен…

— Да и ты, Бежецкий, тоже должен быть далеко! — выбрался наконец из-за руля барон, кидаясь в распростертые объятия старого приятеля. — Где-то там, на Востоке…

— Как я рад, Карлуша!

— А я-то как рад! Я не могу, Саша! Право, я сейчас зарыдаю!

— О-о! Да ты уже поручик, — отстранился Бежецкий, чтобы рассмотреть погоны товарища. — Как это тебе удалось?

— Долгая история, — смутился честный фон Тальберг, отводя глаза. — Родня подсуетилась, то да се… Словом, я теперь адъютант генерала… А ты-то как? — сменил он тему. — Какими судьбами в столице? Служба? А что это вид у тебя такой? Заморенный, что ли… Прости, если обидел ненароком.

— Это еще более долгая история, — рассмеялся наш герой. — Вот, вернулся…

И внезапно ему стало так стыдно, так невыносимо признаться товарищу по учебе, одному из тех, с которыми еще недавно строил наполеоновские планы, в своем решении оставить службу, что он смешался и принялся мямлить:

— Вот… понимаешь… за новым назначением… такое дело получается… Ты ведь за рулем? — нашелся он. — Не подбросишь меня?

— Мое авто к вашим услугам, мон женераль! — картинно распахнул дверь «Даймлера» барон. — Кстати, расстегнись — у меня в салоне жарко, как в Африке. Ты же помнишь, Бежецкий, какой я мерзляк? Немец-перец-колбаса, помнишь, а?

— Конечно! Карл у Клары украл кораллы…

— Ага! А толстяка Ардабьева помнишь?

— Он-то хоть в адъютанты не собрался?

— Да ты что! Делает карьеру в своем Екатеринбурге!

— А Володька?

— В Варшаве! Танцует мазурки с паненками и через день стреляется на дуэлях с панами.

— А помнишь?..

— Нет, а ты помнишь?..

Друзья, перебивая друг друга, вспоминали однокашников, хохотали над старыми, теперь казавшимися милыми до умопомрачения шутками, смаковали прозвища товарищей и преподавателей. Карл все время порывался зарыдать, тем не менее цепко держась за руль и педантично, по-немецки следуя всем тонкостям Дорожного Уложения. Казалось, что училище было давным-давно, лет двадцать назад, а они сами тогда, с высоты нынешних зрелых лет — совсем сопливыми мальчишками. А прошел-то всего лишь какой-то год с небольшим…

От хохота и действительно тропического климата, поддерживаемого теплолюбивым остзейцем в салоне, а более всего — от слабости, все еще не выпускавшей его из своих когтей, Саша вспотел и расстегнул на груди свою толком не обмятую еще шинель.

— О-о-о! — едва не врезался в фонарный столб от изумления фон Тальберг, забыв про дорогу, правила и руль заодно. — Да у тебя орден! Постой-постой… Станислав?! С мечами! Я не могу, господа! Право, я сейчас зарыдаю!.. Сейчас же расскажи, за что?

— Отстань, — слабо отбивался Александр от наседавшего с расспросами однокашника, лихорадочно думая, как объяснить восторженному тевтону свое решение. — За дело получил… Нет, не так… Да брось ты — за такое Георгий положен… Прекрати…

— Эх, Сашка… — отстал наконец барон от выпотрошенного приятеля, счастливо улыбаясь и вытирая свободной рукой обильно выступившие слезы. — Я всегда говорил, что тебя ждут великие свершения! Ты из нас был самым способным, самым благородным, самым… — Он порывисто перевел дух. — И первым повоевать успел, и орден первым заслужил… Я просто горжусь, что учился с тобой в одних стенах, Бежецкий! И надеюсь, что твое имя в свое время будет высечено на них золотом!..

Карл некоторое время моргал, давясь слезами гордости за друга, а потом спохватился:

— Слушай! А тебе в какой штаб? На Морскую, Гороховую или…

— Знаешь, Тальберг, — Александр от смущения не знал, куда девать глаза, — что-то я решил повременить со штабом… Что-то нездоровится мне. Отлежусь недельку дома, приду в себя…

— А ты разве не за новым назначением? Я думал, тебе предписано…

— Да нет, в отпуску я… По ранению.

— Тогда действительно — лучше прийти в себя, — покивал головой немец. — Значит, на Пушечную?

— Нет, я в имение… Слушай, Карл, ты не одолжишь мне рублей двадцать пять, а? Поиздержался в дороге…

— Какой разговор, друг! — полез за отворот шинели фон Тальберг. — Помочь другу — честь для меня…

18

Автобус с шипением закрыл дверцы и покатил себе дальше, а Саша, проводив его взглядом до поворота, подхватил с обочины тощий свой баул и зашагал, разбрызгивая грязь, по знакомому проселку, ответвлявшемуся от асфальтированной трассы.

В лесу уже лежал снег, рыхлый и темный, изъеденный мириадами пор, готовый впитаться в землю талой водой из-за неожиданной декабрьской оттепели, но упорно держащийся здесь, вдали от солнечных лучей и поддерживаемый ночными морозцами. Но недолго ему уже осталось хранить верность зиме, как бойцу в окружении. Приближался ее черед.

Солнце склонилось к западу и наконец под вечер, пробившись сквозь тучи, бросало на раскисшую дорогу косые, синие в оранжевых закатных лучах, тени, превращая грязь в расписанный геометрически правильным узором восточный ковер. Раскидистые ели тесно, будто молчаливые стражи, обступали проселок, и все вместе это создавало иллюзию мрачного великолепия какого-то невиданного дворца…

Расстояние, в салоне автомобиля всегда казавшееся плевым, на деле превратилось в довольно долгое путешествие. Лес расступился, когда над головой уже сияли первые звезды. Подмораживало, и грязь под ногами, распустившаяся за день, схватывалась в хрусткий монолит.

Завидев огни родного дома, Александр переложил баул в другую руку, подышал на озябшие на вечернем морозце пальцы и ускорил шаг. Больше всего он опасался, что в усадьбе никого, кроме слуг, не будет и придется объяснять по телефону, почему он не явился сразу в родовой особняк на Пушечной, а поперся на ночь глядя в такую даль, да еще на рейсовом автобусе и пешком. И уж тогда скрыть свои намерения вряд ли получилось бы. А Саша хотел все еще и еще раз обдумать, чтобы потом уже о своем решении не жалеть никогда. Теперь же, при виде ярко освещенных окон отчего дома — прислуга никогда не позволила бы себе такой роскоши — у него отлегло от сердца.

Отца, общения с которым он сейчас не хотел больше всего, застать здесь он не ожидал — капитан лейб-гвардии Семеновского полка Павел Георгиевич Бежецкий непременно был на службе, но матушка… Миновав роковой в жизни любой женщины, а особенно женщины светской, рубеж, Мария Николаевна, хотя и не чуралась общения, мало-помалу переходила в категорию «барыни», все чаще круговерти Санкт-Петербурга предпочитала тишину и уют усадьбы и покидала сей милый ее сердцу уголок все реже… По крайней мере сейчас, в зимне-осеннюю распутицу, на то, что она именно в имении, а не в столице, ее сын мог поставить все свои «капиталы» — так и не разменянную «катеньку»,[19] одолженную приятелю не по-немецки щедрым фон Тальбергом.

Был и еще один человек, совет которого был бы для него сейчас неоценим, — дедушка, Георгий Сергеевич. Вот уж кто точно не сдвинет сурово брови, не перейдет на ледяной тон, каким отчитывают провинившихся подчиненных, не оборвет на полуслове гневной тирадой. Старый вояка, проживший долгую жизнь и души не чаявший в продолжателе рода Бежецких — вот кто сейчас нужен был Саше даже больше, чем ласковая и добрая матушка, чем строгий, но справедливый отец…

Морозец здесь, на открытом пространстве, крепчал, заставляя кутаться в шинель плотнее. Пар от дыхания висел в безветренном воздухе частой кисеей, не желая рассеиваться, оседая тонким инеем на воротнике и щеках, а всплывшая из-за верхушек леса чуть ущербная луна пропитывала его своим колдовским зеленоватым сиянием…

Вот и ворота.

— Кого это несет в такую познеть? — послышался из сторожки ворчливый голос Трофимыча, старого дедова денщика, прошедшего с барином де одну победоносную кампанию, чтобы на склоне лет занять почетное и не слишком хлопотное в здешних тихих местах место привратника. Словно верному сторожевому псу, состарившемуся на цепи, ему не требовалось стука в дверь, чтобы отреагировать на появление пришельца — своих он узнавал по шагам, а чужих — и подавно. Тем более, когда они приближались с таким треском и звоном по спаянной морозом в стеклянистую массу слякоти. — Стой на месте и отвечай!

— Я это, Трофимыч, — улыбнулся Саша на суровый окрик: словно тот же старый беззубый пес, привратник был строг лишь на вид, а на самом деле — вполне безобиден. — Открывай ворота, недремлющий Цербер!

В окошке затеплился огонек, мелькнула тень, и вот уже сам Трофимыч вырос во весь свой гренадерский рост на пороге… Вырос, чтобы ойкнуть, перекреститься суетливо и юркнуть обратно в убежище.

— Свят-свят-свят!.. Господи, спаси, сохрани и помилуй!.. Отведи силу нечистую…

«Неужели я так сильно изменился? Да нет же — Карлуша вон сразу узнал, на шею бросился… Что-то тут и впрямь нечисто…»

— Трофимыч! Ты спятил, что ли, на старости лет? Не признал? Это ведь я! Открывай ворота, а то промерз я тут до костей…

Но ответом путнику, которого и впрямь колотила дрожь, будто в лихоманке, были новые, еще более истовые молитвы и причитания вперемешку с присказками от дурного глаза, икоты и почему-то зубной боли. Видимо, перепуганный сторож решил вывалить на гостя, которого упорно не хотел признавать, весь свой оккультный арсенал без остатка.

Поняв, что от внезапно спятившего Трофимыча толку мало, Александр просунул в хорошо известное ему потайное отверстие руку и дернул за веревочку, отпирающую щеколду. Калитка распахнулась, и пришелец наконец ступил под родные своды.

Но этого привратник стерпеть уже не мог и отважно прянул наперерез «супостату», сжимая в трясущихся руках не то самопал, не то простую дубину, коей в деревнях принято в целях пущей безопасности подпирать ворота и против которой ушлые домушники еще не исхитрились изобрести отмычку.

— Отзынь, нечисть!..

— Что ты, Трофимыч! — отступил на шаг озадаченный таким отпором Бежецкий. — Это же я, Саша!

— Молодой барин? — ахнул старик, опуская свое орудие и близоруко вглядываясь в Сашино лицо, неразличимое из-за ярко светящей в спину луны. — Ах, я старый дурак! Ах, не признал! Прости, батюшка! Прости дурня сиволапого! — сделал он попытку (впрочем, не совсем убедительную, учитывая плохо гнущиеся от застарелого артрита суставы) повалиться в ноги «молодому барину». — Точь-в-точь ведь старый барин! Вылитый Георгий Сергеич в младые годы! Ай, напугал старика! Ай, ошарашил!..

«Пьян, наверное! — решил про себя Саша, осторожно обходя рассыпающегося в извинениях и несущего бред старца и направляясь к освещенному дому, на высоком крыльце которого уже наблюдалось некое оживление, видимо, вызванное переполохом, поднятым свихнувшимся на старости лет привратником. — Разбаловал совсем дедушка своего боевого соратника…»

Сравнение с дедом в юности, конечно, льстило молодому человеку, всю жизнь старавшемуся походить на него, но совсем не оправдывало «цербера», бессвязно причитающего ему вслед:

— Явился ночью в сиянье неземном… Молод, рьян и ликом прекрасен… Точь-в-точь…

Но чудачества старого солдата тут же вылетели из головы поручика, стоило ему увидеть на ступенях дорогого до боли человека…

— Мама!..

* * *

Час спустя чисто вымытый, раскрасневшийся от тепла, всеобщего внимания и сытной еды (и поднесенной пузатенькой чарки дедовской наливки, естественно) Саша в неожиданно ставшей ему несколько тесной в плечах и весьма коротковатой домашней одежде восседал напротив умиленно подперевшей ладонью щеку матушки, завершая пересказ сокращенной и серьезно отредактированной версии своих приключений.

А вокруг них все никак не желал затихать круговорот, вызванный неожиданным, как снег на голову, появлением всеобщего любимца. Служанки и лакеи, повара и садовники, все желали поглазеть на внезапно появившегося, по слухам, из дальних стран, да еще с ба-а-а-льшущим орденом, Сашеньку, засвидетельствовать ему свою любовь и почтение, оказать услугу или просто окунуться в радостную суету встречи нежданного, но от того не менее дорогого гостя. Стол уже и так ломился от самых разнообразных яств, но их продолжали тащить и тащить из кухни, погребов и заклетов, не обращая внимания на протесты виновника торжества и ловя лишь мимолетное движение брови барыни, поощрявшей или отвергавшей очередное лакомство.

— Вот так я и добрался до Бежцов, — завершил свой рассказ Саша. — А тут Трофимыч как напустится на меня!.. Прямо за выходца с того света какого-то принял! А ведь я только потом понял: луна сзади светила, я от ходьбы весь в пару был, вот и сошел за привидение!.. За фамильного призрака, как в Англии!.. И чего это ему в голову пришло?..

— А что ж ты пешком-то, Сашенька? — спохватилась Мария Николаевна. — Неужто так спешил, что к нам, на Пушечную, не заглянул? Там бы папенька авто распорядился подать…

— Да я, это… — смешался «герой», покраснев. — Решил вот сюрприз вам сделать… Хотел сам машину арендовать, да денег не было… — и замолчал окончательно, поняв, что сболтнул лишнего.

— Как это не было? — всплеснула пухлыми ладошками матушка. — Как же тебя командир без денег-то отпустил? Такие версты… Или обокрали мазурики? А может, связался с дурными людьми да прокутил в дороге? В карты проиграл?

— Да не так все это было, мама…

А как? Неужели рассказать матери про генерала-вора, про перстень афганского эмира, про нищего калеку, про погибших друзей и то страшное, что случилось с ним самим в далекой горной стране? Про то, что сейчас кажется если и не сном, в котором сплелись воедино кошмар и сказка, ужас и радость, боль и наслаждение, то причудливой историей, сюжетом авантюрного романа. Нет! Все уже позади, и пусть романом и остается!

— А где дедушка? Почему он к столу не вышел? Нездоровится? Мне надо поговорить с ним…

Почему же матушка опустила взгляд? Зачем взялась старательно разглаживать ладонью крошечную складочку на скатерти, на которую в другое время и внимания бы не обратила? И почему по нестарому еще лицу сползает слезинка?..

— Мама!

— Мы не хотели сообщать тебе, Сашенька… Решили сообща, что так будет лучше… Пусть, мол, начинает службу без мрачных мыслей…

А у Александра словно пелена с глаз упала. Не веря, что такое может быть, он только сейчас заметил, что матушка одета как-то чересчур строго, в темное, что любимого дедушкиного кресла нет за столом, что исчезла куда-то со стены фривольного содержания картина, привезенная им некогда из дальнего похода, глядя на которую он, закручивая ус, мурлыкал всякий раз не самый грустный мотивчик. И все, включая перепуганного привратника, встало на свои места.

— Собирались написать, но потом…

— Когда?..

* * *

— …тогда и преставился раб Божий Георгий…

Отец Варсонофий, живший при домовой церкви Бежецких, ложился спать рано, но отказать Марии Николаевне не мог. Теперь же он, раздирая рот в зевоте, поминутно крестясь и путая ключи, пытался отпереть замок фамильного графского склепа, где покоились бренные останки всех пращуров Александра, начиная с генерал-аншефа Платона Михайловича, упокоившегося еще в царствование Великой Екатерины. Многие соседи любили пошутить над Бежецкими, называя их церковь «Петропавловским собором»,[20] но традиция соблюдалась неукоснительно уже скоро как четверть тысячелетия. А сам склеп теперь был самым старым строением в усадьбе, после того как «старый» графский дом вместе с первой церковью сгорел в одночасье в начале позапрошлого столетия, подожженный взбунтовавшимися в очередной раз крестьянами. В отличие от деревянных строений, каменный, упрятанный в земле «бункер» благополучно пережил и этот, нередкий в те времена, бессмысленный и беспощадный русский бунт, и нашествие Бонапарта, и множество других потрясений, включая черную страницу истории графской фамилии, когда один из проигравшихся в пух и прах предков вынужден был продать имение какому-то столичному нуворишу. Бежцы в течение без малого пяти лет тогда принадлежали совсем чужим людям и лишь по какой-то счастливой случайности не остались в их владении навечно.

Теперь в просторном церковном подвале совсем не оставалось места для новых могил. Каменные и чугунные плиты с именами, чинами и титулами членов многочисленной некогда семьи покрывали уже почти весь пол, и передвигаться приходилось по узким дорожкам между ними. Некрополь Бежецких уже однажды, в конце XIX столетия, расширялся, но теперь и новая «кирпичная» (в отличие от старой — выложенной природным камнем) зала была заполнена.

— Видимо, новый грот скоро придется рыть, — вздыхал ветхий батюшка, семеня впереди Саши с фонарем в руках (Мария Николаевна осталась наверху — как и многие женщины, она робела перед усопшими). — Совсем тесно покойничкам стало… Как Георгия Сергеевича предадим земле, так и вовсе некуда будет класть… Дядюшка ваш, Петр Георгиевич, предпоследнее место занял, а сам старый граф последнее займет… Ох, грехи наши тяжкие.

В склепе было прохладно даже в самый пик летней жары, а теперь стояла стужа почище, чем зимой на улице. И вскоре Саше стала понятна причина…

Гроб с телом дедушки стоял на возвышении, окруженном, как поначалу подумал молодой человек, стеклянными кубами. Лишь приблизившись, он понял, что то, что было принято им за стекло — гладкие, прозрачные параллелепипеды речного льда. Изо льда же был сложен и «постамент» для гроба. Потолок склепа искрился инеем, и дыхание ночных посетителей оседало на нем, добавляя мрачного великолепия графской усыпальнице.

— Батюшка ваш, Александр Павлович, распорядился все в таком виде оставить, чтобы вы, возвратившись, могли с дедушкой, искренне вас любившим, проститься. Очень уж он горевал перед смертью, что не дождется вас из дальнего похода, не простится перед тем, как навечно смежить вежды… А я и не возражал. Место это даже глубже чем на три аршина под землей лежит, так что покойный вроде как погребен по всем канонам…

— Как он умер, отец Варсонофий? — Саша остановился в двух метрах от гроба, не решаясь приблизиться, в то время как священник бодренько шаркал по всему помещению, зажигая расставленные по углам свечи, своим дрожащим светом превращающие лед и иней в россыпи сверкающих бриллиантов. — Вы ведь…

— Конечно, конечно… И соборовал дедушку вашего, и исповедовал, и отпевал потом… Легко умер Георгий Сергеевич. Не в тяжкой болести, не в страданиях… Всем бы нам так, прости Господи. Просто пришел его час, лег и не вставал больше кавалер наш. Все крутом скорбели, а он — нет. Лишь перед самой кончиной посетовал, что нет среди друзей и родни, окружившей его смертное ложе, внука его любимого… Вас, стало быть, Александр Павлович.

Отец Варсонофий закончил свои дела, подошел к Александру и постоял рядом с ним, сложив руки на объемистом чреве.

— Ну, не буду вам мешать, молодой человек. А вы подойдите, подойдите к дедушке. Проститесь. Не нужно его бояться — очень уж покойный любил вас… Подойдите…

Когда шарканье стариковских ног затихло, Саша сделал два шага вперед и остановился рядом с телом дорогого ему человека.

Еще направляясь сюда, он страшился увидеть тронутое разложением лицо мертвеца, ощутить тяжкий трупный смрад, почувствовать невольное отвращение к тому, что совсем недавно было его дедушкой — милым и любимым. Но… Полковник лежал в гробу в своем парадном мундире и сверкающих ботфортах, при анненской ленте и орденах, сжимая затянутыми в лайковые перчатки руками эфес палаша в ножнах, словно древний Рыцарь — меч. Спокойствием и величием веяло от этой позы спящего великана. Лицо же покойного было прикрыто батистовым платком, сквозь который смутно проступал заострившийся, знакомый молодому человеку до последней черточки, лик.

Саша вспомнил, что в летнюю жару, собираясь вздремнуть после обеда, дедушка точно так же накрывал платочком лицо. И шутил при этом, что привычка осталась у него от кампании в Южном Китае, когда спасенья не было от назойливых мух, норовящих забраться спящему в рот. Благодаря стараниям прислуги мух дома не было — разве что какая-нибудь самая отчаянная прорывалась сквозь все кордоны, но привычка оставалась. И нередко среди летних игр, забежав в дедушкины покои, маленький Саша заставал именно такую картину — отдыхающего после трудов дневных великана с накрытым невесомой тканью лицом… Только, увы, теперь платок оставался недвижим, не колеблемый не то что богатырским храпом старого кавалергарда, но и самым легким дыханием…

Молодой человек опустился на специально поставленную у гроба для такого случая скамеечку и молча сидел, глядя на тело Георгия Сергеевича. Он не следил за временем, да и не существовало его, суетного и торопливого, здесь, глубоко под землей. Здесь царила Вечность.

Она была во всем: в медленно оплывающих с чуть слышным треском свечах, в повисшем в ледяном воздухе клубами пару дыханья, в аромате ладана…

Постепенно Саше стало казаться, что за гробом дедушки кто-то стоит, и, приглядевшись, он различил Иннокентия Порфирьевича. Тот стоял молчаливо и неподвижно, скорбно склонив голову. А из-за его спины выступали поручик Еланцев, странный солдатик Максимов и многие-многие другие. Те, кого уже нет на белом свете.

«Зачем ты пришел сюда?» — обращение на «ты» от мертвеца не коробило.

«Проститься… И спросить…»

«Спросил?»

«Нет…»

«Почему?»

«Как можно спросить совета у мертвого?»

«Только от мертвых и можно получить ответ на все вопросы… Спроси…»

«Как?»

«Реши сам…»

Свечи оплывали, Вечность неслышно текла сквозь обитель мертвых, а молодой человек все не мог ни найти ответа на свой вопрос, ни даже сформулировать его…

* * *

Стрелки на часах давно перевалили за полночь, а Саша все не мог уснуть. Простыни казались раскаленными, воздух жег горло, мутил голову. Хотелось свежести, свободы, простора. Наконец он не выдержал и, откинув сбитое в комок одеяло, вскочил на ноги.

«Прочь, прочь отсюда! — пудовым молотом стучало в мозгу, пока он, путаясь и не попадая в рукава, лихорадочно одевался в темноте. — Если я сейчас не глотну свежего воздуха, то умру! Ну как можно спать в такой жаре? Это все матушкины предрассудки — так топить на ночь…»

Стараясь не скрипнуть ни единой ступенькой, он спустился вниз и выскользнул из дома.

— Вставай, засоня! — услышал конюх Евлампий, ночевавший с лошадьми (опять-таки по традиции, графы ставили присматривать за своей конюшней лишь холостяков или вдовцов), нетерпеливый молодой голос, сопровождающийся стуком в дверь. — Просыпайся, лодырь!

«Ну, дождались! — мужику никак не хотелось покидать теплое лежбище и выбираться в ночной холод. — Приехал молодой барин — и теперь начнется…»

— Иду, иду, батюшка! — вслух отозвался он, неторопливо выбираясь из облюбованных им в качестве спальни яслей с сеном. — Чтоб тебе пусто было! — добавил он в сердцах едва слышно.

— Седлай Горячего! — распорядился «молодой барин», ворвавшись в конюшню: глаза его лихорадочно блестели, взгляд перебегал с одного предмета на другой, не в силах остановиться, и конюху разом стало не по себе.

— Не могу, — попытался он сопротивляться. — Не велел барин зимой лошадей по морозу гонять…

— Какая зима? — хохотнул каким-то чужим голосом Бежецкий. — Не выдумывай! Весна на дворе! Теплынь какая!

«Не в себе барин, — решил Евлампий. — Оно и понятно: дорога дальняя, устал, а тут еще дед преставился… Однако сгоряча ведь и зашибить может…»

— Горячего не могу, — как мог хладнокровнее сообщил он. — Запальный он. Как по осени Пал Георгич на охоте загнать изволили, так и неможется ему. Могу Барыню заседлать.

— Барыню? Окстись, Евлампий! Это ж кобыла! Я тебе что — матушка?

— Могу Воронка.

Воронок был пожилым уже конем, тихо доживавшим свой век на графских хлебах, но породистым и достаточно еще резвым.

— Воронка? — поморщился Саша, прикидывая в уме. — Хорошо, седлай Воронка. Только быстро давай — раз-два и готово. А то я тебя, увальня, знаю!

— Не извольте сумлеваться, барин! — убежал конюх, в душе довольный, что уговорил Сашу ограничиться стариком — авось далеко не ускачет. Да и старый конь есть старый конь — «борозды не испортит» даже под самым горячим наездником.

Четвертью часа позже Александр уже скакал по темному лесу, с радостью чувствуя, как свежий ветер холодит разгоряченное лицо, уносит прочь остатки ночной одури, а легкие наполняются самым живительным на свете эликсиром…

Пришел в себя он лишь после того, как справа мелькнул столб, отмечающий предел владений Бежецких.

«Куда я скачу? — собрал он воедино расползающиеся, будто тараканы, мысли. — К Штильдорфам? Зачем? Время позднее, неприлично, да и Матильда скорее всего в Петербурге, в своем Смольном… Что-то меня совсем занесло… Прокачусь еще чуть-чуть и — домой…»

Подуставший уже Воронок, екая селезенкой, послушно свернул на проселок, бегущий вдоль границы двух имений, и, повинуясь седоку, взял легкий галоп. Ночная скачка снова втянула Сашу в свое гипнотическое действо, и он мчался в ночи, почти ни о чем не думая, радуясь самой жизни и движению.

«Решено!.. Бросаю все к черту и… К чему это мне… Я молод, силен, умен… Зачем хоронить себя заживо в казарме?.. Решено… Завтра еду в столицу и…»

Черный силуэт, похожий на человека с распростертыми руками, вырос на пути неожиданно. Воронок взвился на дыбы, но такому старому коню подобные кульбиты были уже не по возрасту… Саша почувствовал, что летит куда-то и…

Наступила плотная, непроглядная и беззвучная тьма.

19

В мундире и ботфортах, сжимая в затянутых в перчатки руках рукоять палаша, Саша лежал в гробу посреди отсвечивающего багрянцем зала. Точно так же, как покойный дедушка в родовом склепе. За одним только исключением — тот лежал на льду, и кругом царил мороз, а внука вместо арктической стужи окружала жара. Даже не тропическая, а адская. Жара, от которой ссыхается кожа, яростно сжимая череп с плавящимся в нем мозгом, трещат волосы на голове и закипают глаза. Металлическая рукоять палаша жгла ладони, ложе напоминало жаровню, а воздух накатывал раскаленными волнами…

«Я в аду?..»

— Почему же? Разве ты уже успел столько нагрешить? — раздался откуда-то сбоку насмешливый знакомый голос.

Саша скосил глаза (шея не поворачивалась, стиснутая намертво высоким старомодным воротником мундира с жестким и колючим золотым шитьем) и увидел сидящего на скамеечке деда. Все в том же мундире, с тем же платком на лице, чудесным образом не падающим вниз, словно приклеенным вертикально… Только палаш свой, для удобства, Георгий Сергеевич пристроил на коленях.

Странное дело: при словах покойника платок не двигался, словно произносил слова не сидящий, а кто-то иной. И в самом деле! Голос, оказывается, исходил с другой стороны гроба!

А сбоку стоял Иннокентий Порфирьевич.

— Что ты хотел у меня спросить? Совет? Спрашивай.

Александр напрягся, но гортань не слушалась его, будто рот и горло были доверху набиты раскаленным сухим песком. И с каждым движением языка острые, как миллионы крошечных бритв, песчинки глубоко врезались в растрескавшуюся от жары плоть.

— Ничего, ты подумаешь и решишь. А пока дай-ка я накрою тебе лицо. Тебе будет легче…

Дедушка привстал, снял с мертвого лица платок и понес его к лицу внука. От платка исходила ощутимая прохлада, он был влажен, прикоснуться к нему было бы наслаждением, но… Он только что касался мертвого лица, лица, к которому Саша так и не отважился прикоснуться тогда губами, пусть даже и через платок.

— Н-н-н-не-е-е-т!!! — выдавил он, и раскаленная струя песка хлынула дальше в легкие, сжигая их в пепел, как папиросную бумагу. — Н-н-н-не-е-е-т!!!

Он замотал головой, чувствуя, как шитье на воротнике вспарывает ему кожу на горле, как с треском отдираются от подушки примерзшие (примерзшие?!) волосы, как хрустят и лопаются окоченевшие позвонки, как голова отделяется от тела и медленно падает куда-то назад…

— Держи! — деловито скомандовал дедушка, и ладони полковника Седых подхватили Сашин череп, не давая голове отпасть окончательно. Ласковые, нежные ладони… Прохладные и добрые, как у мамы…

А на лицо, освежая и смягчая жар, уже опускался невесомый влажный батист…

* * *

— Очнулся, слава богу!

Свет так резанул по глазам, что Саша вынужден был снова зажмурить их.

— Ну и заставил же ты поволноваться нас, сынок…

— Гх-х-х… — попытался выдавить из себя Александр, но пересохший язык не слушался его. Просто пересохший, а не присыпанный раскаленным песком!

В губы осторожно, но все равно отозвавшись болью где-то в скулах, ткнулось нечто гладкое и прохладное, из чего в обожженный сухостью рот потекло что-то восхитительное, вкуса чего сразу было не различить.

Не пытаясь больше открыть глаза, молодой человек наслаждался питьем, стараясь подольше задержать живительную влагу во рту, не дать ей провалиться в желудок без толку. И только когда прорезался терпкий вкус холодного чая с лимоном, уступил жаждущему организму…

— Ну, все — хватит, хватит… — Питье отняли у Саши, и он, негодуя, потянулся за потерей, будто младенец за соской. — А то будешь, как тот грудничок в рекламе: пью и… это самое. Ты ведь не маленький мальчик, подгузнички тебе менять!

Мамин голос. А где же…

— Где я? — слова выговорились против ожидания легко и просто.

— Дома, в постели. Все в порядке. Уже в порядке…

— Что со мной?

— Где ты умудрился подцепить лихорадку?

О, это уже голос отца!

Открыть глаза было трудно, но в конце концов Саше это удалось.

— Здравствуй, папа…

— С добрым утром, сынок. — Павел Георгиевич был, как всегда, язвителен и сух. — Я не слышу ответа.

— Лихорадка?

— Да, одна из разновидностей малярии. Ты представляешь, чего нам с мамой стоило уломать врача не забирать тебя в инфекционную лечебницу?

— Ничего не понимаю…

— Какой идиот выпустил тебя из Афганистана без карантина? Как ты вообще умудрился въехать в Империю без соответствующей проверки?

— Прекрати, милый, — положила ладонь на рукав негодующего супруга мадам Бежецкая. — Ты же не санитарный инспектор! Вспомни, каким сам был в молодости. Забыл Гуаньчжоу? А Бенгальскую экспедицию?

— Оставь, Маша… — несколько смутился гвардии капитан. — Там было совсем другое дело…

Александр улыбнулся. Он был дома, и, как всегда, мама и папа спорили о его здоровье, учебе, карьере… В своей привычной манере. Он перевел взгляд на окно и обмер: за стеклом, на заснеженной ветке яблони покачивалась синичка, кося любопытным глазом в комнату. Но вовсе не она ввела его в ступор.

— Не может быть… — вслух произнес он.

— Чего не может? — прервали спор родители.

— Столько снега… — с трудом поднял дрожащую от слабости руку юноша. — Откуда?

— Чего же тут удивительного? — хмыкнул отец. — Конец декабря, Рождество на носу… Правда, зима в этом году выдалась снежная, спорить не буду. Метеорологи утверждают — впервые за пятьдесят лет. Но я им не верю. Помню, в году, приблизительно, одна тысяча девятьсот пятьдесят…

— Как конец декабря? — ахнул Саша. — Я же…

— Ну да, ты пролежал в горячке больше двух недель.

— Две недели?

— Ну да, — опять начал сердиться отец. — Ты ускакал куда-то среди ночи, и дворня сбилась с ног, тебя разыскивая. Хорошо, что Евлампий тут же кинулся к дворецкому и всполошил весь дом. Но отыскали тебя лишь под утро. Какой черт понес тебя на заброшенную просеку? Воронок сломал ногу и придавил тебя. Хорошо, что чуть-чуть, иначе ты погиб бы. Но своим телом он согревал тебя, и ты, хоть и без чувств, не замерз. Жаль, что пришлось пристрелить умное животное.

— Конечно, жаль! — перебила его мама, осуждающе глядя на супруга. — Он спас нашего сына.

— Но перелом был очень сложный, — сопротивлялся отец. — И к тому же Воронок был очень стар…

— Погодите! — вклинился в спор родителей Александр. — Мне же нужно было явиться…

Отец и мать замолчали и переглянулись.

— Оставь нас на минуту, Маша, — мягко попросил Павел Георгиевич, и Мария Николаевна, сердито поджав губы, поднялась.

— Ты обещал, Паша, — напомнила она, выходя из комнаты.

— Хорошо, хорошо…

Отец долго смотрел в окно. Казалось, сын его больше не интересует.

— Ты серьезно решил оставить службу? — наконец нарушил молчание Бежецкий-старший.

— Откуда ты знаешь?

— Ты много говорил в беспамятстве. Все требовал, чтобы покойный дедушка дал тебе совет. Ну и как? Получил тот ответ, который тебя удовлетворил?

— Нет…

— И вообще: что там случилось? За что ты отмечен орденом? Почему… Ну, об этом после.

И Саша рассказал. Рассказал без утайки. Почти все. Сначала это давалось ему трудно, но потом рассказ его увлек…

Замолчал он, лишь когда опустошил свою память до дна. Не окрепшее еще после болезни горло саднило, рот пересох. За долгое повествование Павел Георгиевич несколько раз поднимался на ноги, мерил шагами комнату, забывшись, доставал из кармана сигареты и снова прятал их — курить в комнате больного сына казалось ему кощунством. Ни разу он не перебил Сашу, дав ему без помех исповедоваться до конца. И лишь когда тот замолчал, позволил себе открыть рот:

— Да-а-а… Теперь мне многое понятно… Вот, прочти.

Граф извлек из внутреннего кармана домашней куртки конверт из плотной желтой бумаги, скрепленный сургучной гербовой печатью, и протянул выздоравливающему. Адресован был пакет поручику Бежецкому. Недоумевая, тот сломал печать, и на одеяло выпал сложенный вчетверо официальный бланк, отпечатанный на голубоватой хрустящей бумаге.

«Настоящим предписывается пребывающему в отпуску поручику Бежецкому явиться в Санкт-Петербургское отделение Корпуса…»

— Почему жандармы? — не понял Александр, поднимая глаза от бумаги. — Я не совершил ничего предосудительного.

— Понятно, что не совершил, — усмехнулся в усы гвардии капитан. — Иначе фельдъегерем господа жандармы не обошлись бы — взяли б тебя под белы рученьки — больного ли, здорового ли — и препроводили в надлежащее место. И уж ни я тут, ни кто иной помешать не смогли бы. Разве что Государь.

Молодой человек взглянул на дату — двенадцать дней назад.

— Но…

— За это не беспокойся. Я все объяснил по телефону. Но тянуть особо не стоит — терпением господа в лазоревых мундирах не отличаются.

— Но какова же причина?

— Кто знает… — пожал плечами Павел Георгиевич. — Ты что-то говорил об услуге, оказанной тамошнему жандарму… Как бишь его фамилия?

— Кавелин. Ротмистр Кавелин. Кирилл Сергеевич.

— Не имел чести. Хотя… Не из псковских ли Кавелиных? Вроде бы был у нас один в полку… Нет, давно это было — не помню… Так вот: не из-за той ли услуги тобой заинтересовались? Надеюсь, сие не связано с доносом или прочими штучками, на которые так падки господа из Корпуса?

— Папа! Что ты!

Отец пытливо взглянул в глаза сыну и отвел взгляд.

— Прости. Я не хотел тебя обидеть. Я верю, сын, что ты не способен на подлость.

— Тогда что?

— Не знаю. Остается лишь поехать самому и узнать.

20

— А, Александр Павлович! — жандарм, сверкнув погонами с вензелем Его Величества[21] Петра Алексеевича, вышел из-за огромного — в треть кабинета — стола и, подойдя к замершему едва ли не по стойке смирно Бежецкому, сердечно пожал ему руку. — Заждались мы вас, голубчик! Наслышан о вашей болезни. Как же это вас так угораздило?

— Не могу знать, ваше…

— Без чинов, без чинов, голубчик. Меня зовут Федором Михайловичем. Как классика нашего, ха-ха! Читали Достоевского?

— Нет… То есть да. — Саша совсем запутался в граде вопросов, ответы на которые жандарма, похоже, совсем не интересовали. — В юности…

— О, да-да, в юности. Надеюсь, до училища? Ведь Достоевский, кажется, не входит в число высочайше одобренных для учебных заведений Империи книг? Не так ли?

— Да, но…

— Но это не вина для ума пытливого, стремящегося к познанию. Как, кстати, ваше здоровье? — Не переставая говорить, полковник выдвинул из-за стола мягкое кресло и радушно указал на него поручику. — Присаживайтесь, присаживайтесь — в ногах, как говорится, правды нет, а разговор нам предстоит долгий…

Бежецкий, уже садящийся в кресло, вздрогнул: он, пребывавший в напряжении с самого отъезда из имения (а напряжение лишь возрастало, пока перед ним открывались охраняемые неподкупными «церберами» многочисленные двери, чтобы захлопнуться намертво за спиной), только-только успел чуть расслабиться, уговорить себя, что причина его вызова в мрачное здание на Якорной — пустяк, а тут строгое «разговор предстоит долгий». Не слишком располагающее к расслаблению начало.

— Что это вы? — искренне изумился жандарм, глядя на выпрямившегося в кресле, будто аршин проглотил, поручика. — Неужели наша епархия настолько страшна? Или я кажусь вам монстром?

— Нет, ваше…

— Федор Михайлович, — мягко перебил Сашу «монстр» (а именно им он юноше и казался). — Мы же с вами договорились: без чинов.

— Нет, Федор Михайлович.

— А вот напрасно! — построжал лицом полковник. — Как раз вам-то я и должен казаться монстром.

— Почему?

— А потому что дела ваши, Александр Павлович, не слишком хороши. Я бы сказал даже так: плохи ваши делишки, господин поручик. Или бывший поручик?

— Как это?.. — растерялся Бежецкий. — Почему плохи?..

— А как же иначе? Неужели вы считали, что за дезертирство вас погладят по головке? Да еще из действующей армии. Это, голубчик мой, трибунал. Военный трибунал. А дальше — по обстоятельствам. Найдутся смягчающие вашу вину — отделаетесь всего лишь лишением всех чинов, прав и состояния и ссылкой в каторжные работы. Лет на двадцать, как минимум. А уж если не найдутся, то боюсь, пахнет петлей. Казнью через повешенье, если непонятно.

Поручик, на протяжении всего этого монолог а только молча разевавший рот, словно рыба, выброшенная из воды, наконец обрел дар речи:

— Почему дезертирство?.. — Саша схватился за папку, где лежали все его документы — не таскать же все это по-армейски — в кармане? — и лихорадочно, ломая ногти, принялся открывать не к месту заевшую застежку. — Я нахожусь в отпуску, по ранению… Вот подпись генерала Коротевича…

— А вот Коротевич, — перебил его жандарм, даже не взглянув в бумагу, — все это отрицает. По его словам, вы самовольно покинули свою часть, хотя это вам было категорически запрещено. Мало того: вы обманом проникли на борт транспортного самолета, перевозящего гробы с останками православных воинов, чтобы миновать пограничные кордоны, где неминуемо были бы задержаны.

— Но вот же литер на беспрепятственный проезд по всей территории Империи!!!

— Липа. Ха, вы не представляете, какие фальшивые купюры навострились шлепать эти афганские умельцы! Куда там нашим фармазонам! Так что этой бумажке — грош цена. Ваше счастье, что истратили вы из казны всего ничего — за проезд поездом от Москвы до Петербурга. А то бы ко всем обвинениям добавилось бы еще и казнокрадство… Пардон, — заглянул в какую-то бумагу полковник. — Беру свои слова обратно. Таким же обманным путем вы выманили у доверчивого нашего Коротевича аж целых… Нет, Бежецкий — снисхождения вам не видать.

— И это тоже генерал сказал? — Саша чувствовал, как к его щекам, только что бледным от волнения, приливает кровь. — Он жулик, ваш Коротевич! Вор и мерзавец! Какая сумма? Да он вместо положенного мне за четыре месяца жалованья подсунул никчемную бумажку с липовой печатью! А расписаться заставил за якобы выданные наличные!

— Ну-ну! — живо заинтересовался Федор Михайлович. — Продолжайте.

— Я не хотел этого говорить, — сбавил тон молодой человек, запоздало сообразив, что такие речи, да еще перед жандармом, выглядят тривиальным доносительством. — Но вы меня вынудили…

— Я вынудил?! — изумился жандарм. — Извините, я вас ни к чему не принуждал. Вы сами разоткровенничались. И, кстати, не в первый раз, — он лукаво подмигнул, словно готовясь выдать смешной анекдот. — Проявили, так сказать, верноподданническое рвение и гражданский долг. Вот это вам зачтется, милостивый государь, ох как зачтется!

— Что?.. О чем вы?.. Я никогда…

— Ох, какой вы забывчивый, Александр Павлович. А то, что вы велели нам передать возвращающемуся на родину отставному рядовому Федюнину? Он ведь, как и подобает честному русскому солдату, сразу пришел в губернское жандармское управление и все, как на духу, рассказал.

— Я ничего не велел передавать вам! — снова вскинулся поручик. — Как вы смеете меня, русского офицера, голословно обвинять в доносе! Да я вас… я вас на дуэль…

— Не вызовете, — хладнокровно осадил его жандарм. — Во-первых, я вас не оскорблял, ни словом, ни действием, следовательно, и повода нет. Вы, конечно, можете мне швырнуть перчатку, но вызову ли я вас — бабушка надвое сказала. Нам ведь высочайше запрещено ввязываться в разрешение вопросов чести путем кровопролития. Освобождены-с. И это — во-вторых. А в-третьих… Почему же я вас голословно обвиняю? Я говорю чистую правду. А-а-а! Вы думали, что упомянутый рядовой Федюнин передаст ваше… ну, скажем, донесение, в полицию? А значит, у вас руки чисты будут — не замарал, мол, офицерской чести общением с жандармами. Да, так он и поступил. Как только отгулял возвращение, всех девок перещупал да весь самогон выпил — тут же явился к исправнику. А исправник то дело свое знает! — весело хлопнул по столу ладонью полковник. — Взял да и отправил парня под конвоем к нам.

— Почему?

— Экий вы непонятливый, — досадливо поморщился Федор Михайлович. — Право, разочаровываете меня с каждым словом… Да потому что употребление и распространение дурманящих средств под юрисдикцию министерства внутренних дел не попадает. Вот так-с! Выведено уж два года, как и передано Корпусу. Как особо опасное для устоев Империи и гражданской нравственности наряду с сектантством и прочим непотребством. Поговаривают, скажу вам по секрету, — жандарм заговорщически перегнулся через стол к Александру и, поднеся ладонь ко рту, прошептал, — что имеется решение… Да-да, на самом верху!.. Выделить всех, кто занят борьбой с распространением зелья, в особое отделение Его Величества личной канцелярии. И наделить особыми полномочиями… Только помните, милейший, что я вам ничего не говорил.

Полковник оглянулся с самым серьезным видом, словно кто-то мог подслушивать, указал Саше куда-то в угол, сделал страшные глаза и поднес к уху растопыренную пятерню.

«На подслушивающие устройства намекает, что ли? — не понял Бежецкий. — Нашел, чем удивить! Не удивлюсь, если нас тут десяток кинокамер снимает!..»

— Увы, только одна сила сейчас может вас защитить, — завершив свою пантомиму, снова погрустнел жандарм. — Так что делать нечего — придется вам, дорогой мой Александр Павлович, плюнуть на дворянский гонор, а заодно и на офицерскую честь, и начинать с нами сотрудничать. Да и коллега мой — ротмистр Кавелин — очень тепло о вас отзывается. Понятливый, говорит, малый, смышленый, инициативный. Не без заморочек, правда, разных — честь там, совесть… Но это дело поправимое. Мы, говорит, из него эту дурь мигом повыбьем. Сотворим опричника Государева — любо-дорого глянуть будет…

Полковник, видимо, принимал Сашино молчание за согласие, не замечая, как бледнеет лицо собеседника, как впиваются в ладони его ногти, как начинает подергиваться левая щека.

— Начало, конечно, положено, но этого мало, — продолжал разливаться соловьем «монстр», вынимая из стола и кладя перед собой чистый лист бумаги. — Придется еще потрудиться, батенька. А для начала перечислите-ка мне всех, с кем по прибытии в Россию общались, вели разговоры… Да просто здоровались хотя бы.

«Что же он, сволочь, — отрешенно подумал Саша, — думает, что подмял меня, сломал, растоптал? Что я вот так прямо возьму и выложу ему все про прапорщика Делонгвиля, про того беднягу — безногого георгиевского кавалера, про Карлушу фон Тальберга? Эх, нет под рукой пистолета: семь пуль всадил бы в эту гадину, прямо в харю его лоснящуюся… А восьмую — в висок…»

Но верный пистолет лежал сейчас за много тысяч верст отсюда…

Поручик, не слушая больше жандарма, поднялся на ноги, аккуратно задвинул кресло на место и заложил руки за спину.

— Вы мерзавец, сударь! — сообщил он тезке великого писателя неожиданно высоким, звенящим голосом. — Подлец, мразь и мерзавец. Это все. Больше я вам ничего не скажу. Прикажите позвать конвой, и пусть меня отведут, куда там полагается. Честь имею!

Саша с колотящимся, будто кузнечный молот, сердцем отвернулся и, задрав подбородок уставился на притолоку двери. В воображении его уже рисовались вламывающиеся в кабинет здоровенные жандармы, засучивающие на ходу рукава на волосатых обезьяньих лапах — именно такими их изображали в своих карикатурах либеральные газетенки, иногда попадавшиеся в руки, сбивающие его с ног…

«Интересно, — помимо воли крутилось в мозгу, которому сейчас надлежало хранить ледяное спокойствие и сосредоточенную отрешенность. — Можно мне сопротивляться или я должен буду гордо и стоически сносить побои? А если они ногами?.. Это ведь бесчестие? Нет, если дойдет до такого, я отвечу достойно…»

Увлеченный своими мыслями, будущий стоик и мученик чести не сразу понял, что это за звуки раздаются у него из-за спины. И только когда хрюканье и икание приняло прямо-таки непристойную окраску, обернулся.

Нет, пылающий справедливым гневом Господь вовсе не поразил Федора Михайловича молнией с небес. Не хватила его и кондрашка, именуемая обычно непонятно и велеречиво — апоплексическим ударом, а в медицинских кругах — еще суше и невразумительнее — инсультом или даже гемопарезом. И колпачком ручки, которой готовился записывать донос, не подавился сей достойный представитель семейства «лазоревомундирных».

Он просто смеялся.

Федор Михайлович хохотал, вытирая обширным платком синего «ведомственного» колера слезы, обильно струящиеся по щекам, булькал, сопел, прыскал, икал и производил еще бесчисленное множество разнообразных звуков, колотя свободной ладонью по столу с такой интенсивностью, что Саша — юноша по натуре незлой и отходчивый, даже хотел подойти и похлопать его по спине. Сильно так похлопать. Очень сильно.

— Ну, какой же вы смешной, Бежецкий! — наконец смог говорить членораздельно полковник. — Прямо карбонарий итальянский из романа этой… как ее… Не важно. Там еще название такое было… Что-то из энтомологии…[22] Не помните? Откуда же вам помнить: роман этот в Империи запрещен по категории «А». Вы ведь, поручик, самиздат не читаете? Нет? И слава богу! Да бросьте вы дуться! Неужели не понятно, что я пошутил?

— Вы можете шутить и издеваться, как хотите, но я… — гордо отвернулся Саша, но жандарм вдруг так хватил по столу кулаком, что он вздрогнул.

— А ну, прекратить! Мальчишка! Извольте сесть и слушать меня!

Александру ничего не оставалось, как повиноваться.

— Все, что сказано до сего момента, можете забыть, — совершенно серьезным тоном, без тени иронии, сказал Федор Михайлович. — Господин Кавелин действительно говорил мне о вас, и я просто хотел проверить ваше чувство юмора и умение соображать в меняющейся ситуации.

— Но…

— Экзамен вы провалили, сударь. И вообще: потрудитесь молчать и слушать, когда с вами разговаривает старший по чину. И по возрасту заодно. Уяснили?

— Так точно!

— Добро. Скажите-ка мне, поручик, знакома ли вам эта вещь?..

Полковник погремел под столом чем-то металлическим — должно быть, открыл встроенный сейф, достал оттуда пакетик из плотной бумаги, вытряхнул на столешницу что-то небольшое, но очень тяжелое и щелчком отправил к замершему Александру.

Даже не прикасаясь, тот сразу узнал этот предмет…

— Откуда это у вас? — Саша по-прежнему не решался протянуть руку к лучащемуся всеми цветами радуги на столе бриллианту. — Я ведь его…

— И совершенно опрометчиво, между прочим, — ворчливо заметил Федор Михайлович. — Отдать первому встречному нищему драгоценность, оцененную в десять миллионов рублей!

— Десять миллионов? — ахнул поручик. — Не может быть…

— Десять, десять… И это, заметьте, один лишь бриллиант! Сама оправа, по словам экспертов, не уступает камню. По их мнению, перстню этому — тысячи три лет. Или даже больше.

«Десять миллионов!.. — не мог осознать громадность этой суммы юноша. — Десять миллионов… Да мои мечты о Париже, собственном доме и прочей ерунде — детский лепет по сравнению с этой суммой… Десять миллионов…»

— И что же вы думаете? — иронически поднял бровь жандарм. — Честный русский солдат, потерявший ноги за Бога, Царя и Отечество, кинется в первый попавшийся кабак пропивать драгоценность, свалившуюся ему на голову? Эх, мало вы послужили с нашими солдатиками, мало их еще знаете…

— А вы? — не утерпел Саша, уязвленный тоном собеседника.

— А что я? Я-то как раз и знаю всю их подноготную. И слабости, и доблести. Как-никак без малого пятнадцать лет прослужил в армии, перед тем как перевестись в Корпус. И повоевать пришлось, и в гарнизонах посидеть. Не чета вам.

— Я тоже… ну…

— Воевали? А то я не знаю! Молодцом, труса не праздновали. И ведь наверняка не мямлили, как сегодня. Кресты ведь «за так» не дают? Верно?

Саша покраснел и попытался прикрыть свой красный эмалевый крестик с мечами и бантом. Он не хотел надевать даже колодку, но отец настоял на полноценной награде, прочитав сыну пространную нотацию о том, что не стоит стесняться орденов, честно заслуженных на службе Государю и Родине.

— Верно, верно, — за него ответил самому себе Федор Михайлович. — И бросаться крестами наверняка не станете, как этой наградой, — он указал глазами на перстень. — Не спорьте — наградой. И за что полученной, я тоже знаю.

Он встал и прошелся по комнате, чуть поскрипывая обувью и задумчиво качая головой. Молодой человек сидел, словно загипнотизированный, не в силах оторвать взгляд от мерцающего на столе перстня.

«Будто змеиный глаз, — в который раз подумал он: камень в самом деле был огранен так, что создавалась иллюзия узкого черного зрачка посредине камня. И, куда бы он ни поворачивал голову — зрачок словно поворачивался за тобой. — Глаз кобры…»

Тут же вспомнилась змея, виденная мельком в горах, свой страх, ледяными струями стекающий по спине…

— Вот ведь везунчик вы, Александр Павлович, — снова нарушил молчание полковник. — Служите без году неделя, а уже и от Отечества награда, и от врага… Ох, и наворочали вы там с господином Кавелиным…

— Я не мог.

— Что не мог?

— Не мог убить короля. Мы с ним были почти друзьями.

— А он ведь вас… чуть не смог.

— И он бы не смог. Если бы не тот проклятый мундир афганского гвардейца… Он узнал бы меня и тоже опустил бы оружие.

— Эх, романтизм, романтизм… — вздохнул Федор Михайлович. — Изрешетил бы он вас, молодой человек. Сито бы из вас сделал. Ходили бы и посвистывали, как дырявая грелка. Если бы ходили вообще.

— Я не верю в это.

— Значит, Восток, Александр Павлович, вас так ничему и не научил…

Оба помолчали.

— Я знаю, что виноват, — сказал Саша. — Из-за меня теперь там, в горах, гибнут русские солдаты…

— Из-за вас? — изумился жандарм. — Эк вы хватили, дорогой мой! Из-за вас… Да вы, извините меня покорно — пешка в этой игре. Даже не пешка, а букашка-таракашка. А все это, — он ткнул рукой в окно, вероятно, выходящее на восток, — из-за фигур покрупнее. Гораздо крупнее.

— Но я же не убил Махмуд-Шаха, а теперь он возглавил инсургентов, воюющих с Россией.

— И слава богу, что не убили! Вы, если хотите знать, наоборот, исправили ошибку, сделанную здесь, в Петербурге. Свержение Махмуд-Шаха и возведение на афганский престол Ибрагима Второго было абсолютно непродуманным ходом.

— Но ведь Ибрагим — пророссийский политик, — возразил Бежецкий. — Все в Кабуле об этом только и говорили, надеясь, что покойный Ахмад-Шах сделает выбор в пользу старшего племянника. Он, не скрываясь, заявлял, что приложит все усилия, чтобы теснее связать Афганистан с Империей.

— Вот именно, что заявлял, — хмыкнул полковник. — Это же Восток, Александр Павлович. Говорят «пять», а в уме держат «четыре». Или «шесть». Между прочим, этой своей болтовней он практически разрушил все усилия российской дипломатии в Королевстве.

— Как — разрушил? — не понял поручик. — Но ведь он теперь на троне! И первым заявлением его как нового афганского монарха была просьба к России о вассалитете. Разве не этого наши дипломаты добивались все последние годы? Ведь от вассальной клятвы один шаг до полноценного вхождения в состав Империи. Индийские княжества…

— Аналогия с Индийскими княжествами здесь не совсем уместна, молодой человек, — строго возразил Федор Михайлович, теперь напоминая университетского профессора на лекции. — Индийские княжества просто сменили ослабевшего суверена — Британию — на более сильного и близкого — Россию. Да и то — не все. Афганистан же долгие годы был не просто формально независимым государством, как большинство восточных эмиратов, княжеств и султанатов. Он, благодаря мудрости своих правителей и выгодному расположению, умудрялся лавировать между самыми разными центрами силы, ни к одному из них не приближаясь настолько, чтобы быть затянутым в его орбиту. На любого гиганта, появлявшегося на их горизонте, афганские монархи тут же находили противовес — ближний или дальний, который его уравновешивал. Так было, когда, фактически находясь в орбите Англии, предшественник покойного короля завязал отношения сразу с Россией и Германией, так было, когда, приблизившись к нам, Ахмад-Шах стал делать весьма прозрачные реверансы в сторону Персии… Так случилось бы и сейчас.

— Но этого ведь не произошло! На кабульском троне Ибрагим Второй — друг и вассал России!

— Не слишком умный и весьма недальновидный политик. Еще будучи наследным принцем, он настроил против себя покойного короля, добрую половину знати… Причем, я бы сказал, не самую плохую половину — пусть и прозападного толка — почти все учились в Берлине, Париже… И в Лондоне тоже — куда же без него. Но половину вполне цивилизованную, образованную и готовую к модернизации страны. С ними можно было бы договариваться — они легко шли на контакт… Причем большая часть из них — по-восточному жадна и по-западному прагматична. Их можно было просто-напросто купить. А что мы имеем сейчас? Вторую половину — полностью восточную. Вчерашних прихлебателей и лизоблюдов Ибрагима. Столичных бездельников, таскавшихся всюду за своим кумиром и ловивших каждое его слово, словно истину, провозглашенную самим Аллахом. Жадную, неумную, спесивую и, главное, по-восточному хитрую, двуличную. Вчера придворные «малого двора», сегодня они стали губернаторами провинций, поставленными новым монархом вместо смещенных старых, командующими полками, размещенными в крупных городах страны, министрами и чиновниками. Первые превращают свои уделы в полунезависимые от Кабула княжества, грызутся друг с другом из-за плодородных долин, караванных троп, маковых полей и пограничных кишлаков, вторые — продаются то одному, то другому, легко предавая и лелея мечту самим усесться вместо нынешнего «благодетеля», третьи — плетут интриги и разворовывают казну. И каждый создает свою частную армию, вооружает ее из разворовываемых складов и натравливает на соседей, соперников, вчерашних друзей. И требует, чтобы «русские друзья» ему в этой «священной войне» помогали. Что там какие-то инсургенты! Завтра мы получим страну, разорванную на части и продолжающую дробиться до бесконечности. Страну, каждый анклав которой будет сам за себя и все вместе — против Кабула. А значит, России придется там сражаться против всех — без флангов и тыла. И вот тогда-то крови прольется — море. И победить в такой войне — немыслимо.

Полковник прервался, налил себе из графина стакан воды, жадно осушил и снова повернулся к Саше, внимающему ему, разве что не открыв рот: кто мог подумать, что жандармский полковник, «душитель свободы», «опричник» и «сатрап», может быть настолько подкован в политике столь далекого от столицы рубежа Империи? Отношение к нему юноши, еще десять минут назад люто ненавидевшего и презиравшего его, менялось на глазах. Да и как оно могло не измениться, когда сквозь голубой мундир ограниченного служаки — одного из тех, кому народная молва помещает в голову органчик, диктующий действия и поступки, — проступал облик умного и знающего человека.

— Понимаете, поручик: в Афганистане неприменим тот подход, который был использован в девятнадцатом столетии при включении в Империю среднеазиатских ханств и эмиратов, не говоря уже о замирении бунтующего Кавказа. Точно так же не подходит политика всасывания Китая, осуществленная Алексеем Вторым, или переформатирования индийских княжеств. Здесь была нужна новая стратегия. Взявшая понемногу от каждой предыдущей, но коренным образом переработанная применительно именно к этому региону. Россия в Афганистане должна быть не тигром и уж совсем — не слоном, а ласковой кошкой, знающей, когда подластиться, а когда и показать когти. Но показать их — ювелирно точно. Один бросок, — полковник, с неожиданной для его комплекции грацией, выбросил правую руку так, что она скользнула в миллиметре от Сашиного носа, не задев его, и щелчком сбил пушинку с его мундира, — разящий удар, и снова все тихо-мирно… Кстати, Александр Павлович, а реакцию-то вам нужно тренировать… Но я отвлекся.

Мы в Афганистане должны были сделать так, чтобы сами афганцы, привыкнув к нам и считая чем-то обычным, в один прекрасный момент осознали бы себя неотделимыми от Империи. А ее отсутствие в каждом, без исключения, моменте своей жизни — катастрофичным. Для этого нельзя было жалеть ни сил, ни средств: строить школы, больницы, электростанции, дороги, каналы и водохранилища, убеждать представителей знати отправлять своих отпрысков на учебу в Санкт-Петербург, Москву, Варшаву, Киев и Казань, а детей из простых семей учить за счет государства, даровать местным феодалам титулы князей Империи и переманивать их в столицу — пусть наши грузинские, горские и татарские потеснятся… Да хотя бы скупать на корню весь урожай опия, чтобы и крестьянину было хорошо, и не попадала отрава в Россию! Только так мы могли превратить Афганистан из калитки, черного хода в Индию, в парадные ворота, проспект и магистраль. Увы, твердолобости нашим чинушам не занимать, и они, по китайской пословице, принялись снимать кошку с дерева тем же способом, что и вытаскивать из колодца… И превратили Афганистан из черного хода в лезвие меча над огненной пропастью…

— Но можно ли сейчас хоть что-нибудь сделать? — робко вставил слово Бежецкий.

— Можно. Если отмотать назад примерно полгода и все начать заново, — усмехнулся полковник. — Увы, это не в человеческих силах… Так я считал полмесяца назад и готов был опустить руки, — неожиданно закончил он. — Да вы не бойтесь, Александр Павлович, берите, берите перстень — он ведь ваш по праву.

Молодой человек нерешительно потянулся к драгоценности, но стоило ее коснуться, как ему показалось, что перстень раскален, и он стремительно отдернул пальцы.

— Ага! — Федор Михайлович заглянул Саше в глаза. — Вы тоже почувствовали? Не простой это перстень, ох не простой… Между прочим, один из наших специалистов вполне авторитетно утверждает, что некогда этот предмет принадлежал вашему тезке, Александру Великому.

— Не может быть… — прошептал юноша, заворожено смотря на «змеиный глаз». — Самому Александру…

— Да, ему, Александру Македонскому, или, как его называют на Востоке, Искандеру Двурогому. Он, знаете ли, носил шлем с бараньими рогами, — полковник для наглядности приставил пальцы ко лбу, сделав рожки. — И, вполне возможно, что, именно лишившись своего амулета, он потерял удачу. Возьмите его в руку — не укусит!

Действительно, металл был, как ему и подобает, холодным, лишь постепенно нагреваясь от тепла Сашиной руки.

— Признал вас за своего? То-то. Меня вот не признал, — полковник протянул руку, и Бежецкий ясно различил на широкой крепкой ладони след от ожога. — Мистика, а? А ведь приборы никаких изменений температуры не отмечают. Равно как радиации, электрической или химической активности и прочего. Так что перстень ваш, и носите его по праву. Вашему знакомцу с Николаевского вокзала он, кстати, тоже не подошел. Так что он не в обиде. Только не думайте, — погрозил жандарм пальцем, — что казна снова войдет в расход, чтобы возместить вам еще и жалованье за четыре месяца! Она уже и так выплатила сходную сумму тому молодому человеку в качестве вознаграждения.

— Но вы же говорили…

— А-а-а! — махнул рукой Федор Михайлович. — Шуток не понимаете, поручик. Генерал Коротевич ваш — вор и мерзавец. Кому только в голову пришла идея поставить этого паркетного шаркуна заместителем командующего. Ладно бы хоть — только в казну лапу загребущую запускал, каналья — у нас это зло привычно и неизбежно — сколько солдат и офицеров из-за его гешефтов полегло! И не поверите — легко снюхался с вашими тамошними неприятелями!

— Неужели тоже занялся контрабандой? И снова в гробах?

— Точно так. На ней голубчика и прихватили — не могли же мы просто так взять под микитки протеже самого… ну, это не важно. Так что и вы, мон шер, к этому благому делу руку приложили… Не скромничайте — чего уж тут!.. Зато теперь сидит голубь в крепости, ждет суда и строчит доносы на своих столичных и тамошних дружков, — удовлетворенно потер ладони жандарм. — Так что будьте уверены — многие головы полетят вскорости.

— А это? — кивнул Саша в тот угол, на который раньше указывал полковник.

— Что это? — не понял тот. — Ах, это!.. Не извольте беспокоиться, сударь мой. Все под контролем.

Он снова уселся в свое кресло и скрестил на столе руки:

— Вот мы и подошли, — несколько грустно, даже печально, проговорил он, — к самому главному…

21

Дверь, как оказалось, скрывавшаяся за портьерой в том самом углу, где Саша полагал подслушивающие устройства, распахнулась. В кабинет вошел высокий худощавый человек в темном, с лицом сухим и неприветливым, как у английских дворецких в плохих телепостановках.

— Сидите, — жестом приказал он не подниматься поручику, сделавшему движение поприветствовать новое лицо, судя по той бесцеремонности, с которой появилось, — высокого ранга. — Федор Михайлович, познакомьте нас наконец.

— Действительный статский советник, товарищ министра иностранных дел,[23] граф Аристарх Львович Дробужинский, — торжественно произнес жандарм, и чиновник величаво склонил голову. — Поручик Третьего Отдельного драгунского полка в составе Запамирского экспедиционного корпуса, граф Александр Павлович Бежецкий. Прошу любить и жаловать.

— Видите, — произнес дипломат, после крепкого рукопожатия тоже усевшийся в кресло, но не рядом или напротив Саши, а сбоку, заняв таким образом позицию между собеседниками. — Ваш полный титул длиннее моего, а по дворянской иерархии мы совсем рядом. Так что попрошу без чинов. Зовите меня просто Аристархом Львовичем, а я вас буду звать Александром Павловичем.

Покончив с представлением, товарищ министра сразу взял быка за рога:

— Федор Михайлович, как я вижу, уже ввел вас кратенько в курс дела. Поэтому я не буду тратить время на пространные отступления. На сегодняшний день, как вы понимаете, ситуация в Афганистане находится вне нашего контроля.

Полковник чуть поморщился — он, видимо, хотел бы избежать таких резких формулировок — но Дробужинский даже не подумал смутиться или поправиться. Напротив, он окинул жандарма таким ледяным взглядом, что тот предпочел принять самый отсутствующий вид.

— Повторяю, — надавил дипломат. — Положение в Афганском Королевстве больше не контролируется Российской империей. Запамирский корпус, находящийся там, играет роль пожарной команды, вынужденной малыми силами тушить пожар, охвативший одновременно весь город. И увеличение его численности за счет частей, расквартированных в Туркестане и Северо-Западной Индии, проблемы не решает. Дипломатические миссии и представители Иностранной коллегии министерства иностранных дел[24] прилагают титанические усилия, чтобы хотя бы частично восстановить «статус кво», но большая их часть пропадает втуне, поскольку в Королевстве царит полная анархия. Людей, облеченных формальной властью, — множество, но власть эта сплошь и рядом не выходит за пределы дворцов, охраняемых ордами вооруженных до зубов головорезов. А между этими дворцами — сотни верст кровавого вакуума власти, где автомат или нож — и суд, и власть, и закон в одном лице.

Лишь один человек на всю страну сейчас реально может повлиять на ситуацию. Свергнутый король Махмуд-Шах. Но он оскорблен, обижен и не желает вести никакого диалога. Ни с нынешней местной властью, ни с нашими эмиссарами, ни с международными посредниками, в коих, как выяснилось, недостатка нет. Еще пару недель назад положение казалось нам безвыходным. То есть выход, конечно, есть — выход есть всегда, и именно за него ратуют горячие головы в Генеральном штабе и ближнем окружении Императора: полномасштабная оккупация страны такими силами, которые потребуются, разделение страны на губернии, отстранение короля и местных феодалов от власти и замена их подданными Империи во главе с Наместником из числа великих князей… Словом, превращение Афганистана в очередную провинцию России, но по самому жесткому варианту. В активе — ликвидация так называемого «Памирского коридора», соединяющего Туркестан с индийскими владениями, в обмен на полноценные границы Империи вплоть до Индийского океана, прирастание Российской территории афганскими землями, а населения — еще двадцатью пятью миллионами подданных. Короче говоря — сиюминутное решение проблемы, на которую ранее отводились десятилетия.

— А в пассиве? — не удержался Александр.

— В пассиве, — благосклонно кивнул ему граф, — совершенно сейчас не нужная Империи, еще не совсем оправившейся от Южно-Китайского кризиса, малая война. Не конфликт, не замирение, а именно война, причем с перспективой растянуться на долгие годы. Уже сейчас, через какой-то месяц после ввода войск, потери измеряются сотнями…

— Не может быть, — ахнул поручик, вспомнивший ряды цинковых гробов в чреве «Пересвета». — Может быть, десятками? Я читал…

— Это информация не для печати, — отрезал дипломат. — Я мог бы назвать вам точную цифру, но, во-первых, не имею права разглашать эту информацию, а во-вторых, не могу физически — она постоянно изменяется. Каждый день гибнет на поле боя и умирает от ран в госпиталях множество ваших, поручик, товарищей. Во избежание панических настроений в Империи принято решение о цензуре данных о наших потерях. Но долго продолжаться это не может. Война в Афганистане, развязанная по глупости одних и из-за попустительства других — вас, Александр Павлович, я в виду под «другими» не имею, тут отчасти есть и моя вина, и Федора Михайловича, и множества других — становится слишком расточительной для России. Как в человеческом плане, так и в финансовом. А главное — политическом, поскольку играет на руку недоброжелателям Империи по всему миру… Но, — он поднял вверх худой узловатый палец, — повторяю, что выход есть.

— Какой? Вы же говорили, что свергнутый король не желает вступать ни в какие переговоры.

— Я бы не сказал, что ни в какие… — осторожно заметил Федор Михайлович, тут же награжденный за этот демарш яростным взглядом Дробужинского.

— Федор Михайлович прав, — снова повернулся он к Бежецкому. — Мы потерпели неудачу в подборе персоналий, с которыми Махмуд-Шах согласился бы вести переговоры, но сам он не считает их невозможными. Хотя и не горит желанием давать нам подсказку. Вы ведь хорошо знаете экс-короля по службе в Кабуле. Охарактеризуйте его, пожалуйста, в двух словах.

— В двух словах?.. — Как на экзамене, Саша поднял глаза к потолку, пошевелил губами… — В двух словах… Это очень умный, благородный и честолюбивый человек, — выпалил он. — И все эти качества замешаны в нем в равных долях, так что ни одно не может одержать верх.

«Экзаменаторы» переглянулись.

— Браво, пять баллов, — несколько раз свел вместе сухие ладони Аристарх Львович, имитируя аплодисменты. — Хотел бы я видеть вас в числе своих слушателей…

— Граф преподает в закрытом учебном заведении, совместно курируемом обоими нашими ведомствами, — поспешил пояснить жандарм. — И не без успеха, замечу.

— Оставьте, полковник, — отмахнулся Дробужинский, но было видно, что ему приятно это слышать. — Я весьма посредственный учитель. Прежде всего потому, что не могу посвятить этому достаточного времени. Боюсь, что мои студенты так и останутся недоучками, — соизволил граф пошутить.

— Как вы верно подметили, — продолжил он, — Махмуд-Шах честолюбив и умен. Поэтому он всегда стремился к трону Афганистана и стремится сейчас. Но отлично понимает, что, даже если ему удастся сплотить вокруг себя какое-то число верных сторонников, вернуть власть он не сможет. Самое большее, на что его гипотетическая армия способна — вылазки против российских войск и войск Ибрагима Второго, попытки склонить на свою сторону губернаторов провинций и прочая партизанщина. Даже если он воспользуется помощью Британии, Турции и Магрибинских султанатов, которая сейчас, уверен, ему предлагается весьма усиленно, то это лишь затянет кровавую междоусобицу. И ему не хуже всех нас понятно, что единственной силой, которая сможет вернуть ему корону, является именно та, что эту корону отняла — Российская империя. Но одновременно он человек благородный. Простить предательство ему трудно, да и сподвижники его, которые после переворота лишились постов, чинов и недвижимости, а многие — и близких, не поймут. Ну, и человеческое тут не на последнем месте — он просто боится западни, которую ему могут подстроить под предлогом переговоров. Ведь это не старый битый горный волк вроде Хамидулло, за которым гонялись и армия покойного короля, и наши спецслужбы… Да вы это знаете — зачем я вам рассказываю? — граф кивком указал на орден на груди Бежецкого. — Это вчерашний принц, изнеженный и непривычный к походам и конспирации. Ручаюсь, что ему плохо и трудно в горах, и он с радостью бы пообщался с парламентером, но никому не доверяет.

— За исключением одного человека, — вставил Федор Михайлович.

— Кого же? — машинально спросил Александр, загипнотизированный лекцией дипломата.

— Вас, — развел руками Аристарх Львович.

* * *

— Да вы с ума сошли! — опешил Саша. — Кто я такой? Обычный поручик, без году неделя в армии. И вообще… — Он чуть было не выпалил «собравшийся уйти в отставку», но вовремя прикусил язык. — Я же пешка, господа! Обычная пешка!

— Но пешки, если вы играете в шахматы, — заметил Дробужинский, — при ряде обстоятельств выходят в ферзи.

— Кстати, — полковник хлопнул себя по лбу и достал из стола лист бумаги, — совсем забыл, Александр Павлович! Вы уже и не поручик. Вот приказ о присвоении вам чина штаб-ротмистра. Вне очереди.

— Вот видите, — дипломат остро глянул на Бежецкого. — Пешка сократила путь до ферзя на целую клетку.

Саша заворожено переводил взгляд с перстня, к которому по-прежнему не решался прикоснуться, на приказ, придавленный крепкой пятерней жандарма, и не мог отделаться от мысли, что это сон, продолжение того самого кошмара. Сейчас он очнется в своей постели и даже не вспомнит всех подробностей этой фантасмагории. Драгоценность стоимостью десять миллионов рублей, вожделенный совсем недавно чин штаб-ротмистра… Решение уйти в отставку, какой-то час назад казавшееся подвигом, эпохальным свершением, коренным поворотом в судьбе, на фоне всего этого как-то съежилось, поблекло, потеряло значимость, выглядело уже не обдуманным мужским шагом, а желанием капризного малыша, вроде бессмертного: «Назло маме отморожу себе уши!»

Старшие собеседники смотрели на него и чего-то ждали.

— И все равно, господа… — усилием воли оттолкнул наваждение, окутывающее его теплой липкой пеленой, Александр. — Я…

— О-о-о!.. А я и забыл! — полковник пожал плечами и потянул бумагу обратно к себе. — Вы же, голубчик, подлежите суду за дезертирство! Как же я так? Точно стариковский склероз, не иначе.

— Дезертирство? — поднял редкие белесые бровки граф. — Ну-ка, ну-ка, расскажите, Федор Михайлович.

— Да вот, молодой человек решил прокатиться из действующей армии до дому, — охотно пояснил жандарм. — А документы в надлежащем порядке оформить позабыл. Да и причины на то не имел.

— Я был ранен, — буркнул поручик, понимающий, что вокруг него разыгрывается комедия, в которой ему самому отведена роль Пьеро. — Полковник Седых…

— Увы, — развел руками Федор Михайлович. — Покойный Иннокентий Порфирьевич то ли запамятовал, то ли засунул куда-то бумажку… А может быть, нерадивые сестры милосердия после его гибели пустили сами знаете на что.

Ситуация складывалась патовая: бумаги о ранении, конечно же, были оформлены надлежащим образом — Саша не верил в то, что покойный медик мог отнестись к судьбе своего друга наплевательски, но их появление на свет либо исчезновение без следа теперь зависело только от коварного жандарма. Бежецкого ставили в положение Буриданова осла,[25] но явно подталкивали в направлении той копны сена, которая была выгодна. Конечно же, не ему самому.

— Да-а-а. — Аристарх Львович задумался. — Очень некрасивая штука… Тут офицерским судом чести не отделаешься. Знавал я одного поручика лет двадцать тому, так он в подобном положении не придумал ничего лучшего, как пустить себе пулю в лоб. Сам не спасся, но хоть честь свою сохранил… Но ведь мы просто обязаны помочь молодому человеку, не правда ли, Федор Михайлович?

— Конечно! О чем речь! — приказ опять начал медленное движение по столу в сторону Александра. — Если, разумеется, молодой человек не будет капризным ребенком и примет решение, достойное взрослого человека и офицера Российской Императорской армии.

«Все равно меня заставят, — обреченно подумал Бежецкий. — Так есть ли смысл отправляться куда-то под конвоем и контролем, когда можно остаться свободным человеком? Относительно свободным… В конце концов — чего это я втемяшил себе в голову, что в цивильной жизни достигну каких-то успехов? Я ведь даже не выбрал стезю, по которой двинусь дальше. Все мирные профессии от меня одинаково далеки — медицина, педагогика, инженерное дело, наука, искусство… Оставаться на содержании родителей, представляясь знакомым отставным поручиком? Даже не гвардии поручиком… Ах, это… — взгляд его опять упал на „змеиный глаз“. — Да, это весомый аргумент. Но не потеряю ли я его, отказавшись от предложения? Потеряю наверняка. Так что выбора-то у меня особого нет…»

Заметив колебания молодого человека, Дробужинский быстро переглянулся с жандармом и извлек из внутреннего кармана сюртука небольшой угловатый предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся коробочкой, обтянутой темно-зеленым сафьяном.

— Я тоже кое-что забыл, Александр Павлович. — Он открыл коробочку, и внутри, утопленная в черный бархат, сверкнула полированным золотом восьмилучевая звезда. — Король Ибрагим Второй соизволил пожаловать вас, поручик, высокой наградой Королевства Афганского — Орденом Звезды,[26] или Нишан-и-Астур, основанной одним из его предшественников, Амиром Абдур-Рахманом, почти сто лет назад… Носится на красной муаровой ленте через плечо — вот она, — палец дипломата указал на свернутую в трубочку ленту в бархатном гнезде под орденом, — скрепляясь маленьким орденским знаком у левого бедра. Почти как яненская…

Александр нерешительно принял из рук «искусителя» коробочку и полюбовался игрой света, падающего из окна, — серый петербургский день близился к своему завершению: на золотых лучах и серебряном центральном медальоне с чеканным афганским гербом-мечетью. Федор Михайлович тут же включил настольную лампу на гибкой коленчатой опоре и направил яркий луч на награду, сразу вспыхнувшую острыми бликами.

— За что это мне? — отставил коробочку поручик, вдосталь налюбовавшись ее содержимым.

— За помощь, оказанную монарху при воцарении. Все, хм… ваши коллеги, так сказать, по славному делу, — Аристарх Львович иронически скривил губы, — награждены такими же. Естественно, неофициально. Дома, перед зеркалом, примерить можете, но на люди, тем более в торжественных случаях — ни-ни. Увы, такова специфика подобных наград… — развел он руками. — Так что для вас это не более чем значок, хотя в Афганистане дает право на многие блага, начиная от пожизненной пенсии, выражающейся весьма круглой суммой, до потомственного дворянства. Не слишком высокого ранга, но все-таки. Дающего право являться ко Двору в престольные праздники и так далее.

— Но у вас, сударь, есть шанс получить по завершении миссии — успешном, разумеется — нечто подобное и в России, — улыбнулся жандарм. — Скажем, Святую Анну. И не «клюкву» — она у вас уже есть — а третью степень, с мечами и бантом. А то и Святого Владимира…[27]

— Я не из-за наград и чинов служу Империи… — начал было молодой человек, рассерженный тем, что его считают алчным и недалеким «коллекционером», каких, по рассказам отца и деда, в армии, увы, всегда было не счесть. Да что далеко ходить — тот же Коротевич.

— Значит, вы согласны? — быстро перебил его Дробужинский.

— Мне нужно подумать… — попытался барахтаться еще Саша, поняв, что его уже обставили и он приближается вовсе не к той копне, что выбрал, а к той, что ему ВЫБРАЛИ. — Посоветоваться…

— Что тут советоваться? — бухнул полковник кулаком по столу. — Согласны или нет?!

— Да, — просто ответил Бежецкий…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ИМПЕРСКИЙ РУБЕЖ

В тетради юности закончились листы,

Весны единственной осыпались цветы.

О молодость моя, откликнись, птица счастья:

Ведь ты была со мной! Куда умчалась ты?

Омар Хайям

22

«А ведь мог сейчас сидеть дома, в тепле и уюте, — думал Бежецкий, скрючившись у чуть теплящегося очага в продуваемой всеми ветрами горной хижине, сложенной из неотесанного дикого камня, тяп-ляп скрепленной глиной и прилепившейся, как ласточкино гнездо, к стене ущелья, по дну которого бежал один из безымянных притоков Аргандаба. — Готовился бы к поступлению в университет и не помышлял о путешествиях…»

За прошедшие с памятной беседы месяцы он сильно изменился: похудел, загорел дочерна — гораздо больше, чем за всю предыдущую службу — здесь, высоко в горах, солнце палило нещадно, а привычной широкополой панамы не было и в помине, только пуштунский шерстяной чалпак, — оброс мягкой бородкой… Одним словом: стал точь-в-точь походить на крайне малочисленных местных жителей, которые уже не пялились на него, словно на невиданное чудо, как в первые дни. На вид такой же, а что до масти, так здесь, в древних индоевропейских землях, рыжих едва ли не больше, чем брюнетов, а уж все промежуточные оттенки представлены в обширном разнообразии.

Так что слиться с аборигенами Александру удалось на славу. Хуже обстояло дело с целью миссии.

Все оказалось очень просто лишь на карте, разложенной на столе в петербургском кабинете, где заоблачные горы казались веселенькими красно-коричневыми пятнышками, а долины и ущелья — зелеными запятыми и черточками. На самом же деле проводники, сменяя друг друга, таскали бедного «русики» от Герата до Заранджа, а оттуда — до Кандагара, но Махмуд-Шах оставался неуловим, а все, кто его видел, отвечали, что он «только что ушел». И проверить — правда это или традиционная азиатская ложь, не представлялось возможным… Эта бесконечная гонка уже начала поручику надоедать. Но неутомимым афганцам, похоже, нисколько.

Сколько раз приходилось Саше обмирать, пересекая ущелье по подвесному мосту, построенному, наверное, еще при Искандере Двурогом, над потоком, ревущим так далеко внизу, что до повисших на паутинке над ним путников доносился лишь глухой рокот! Сколько раз он прощался с жизнью, когда на узком карнизе, ограниченном с одной стороны отвесной скалой, а с другой — зияющей бездной, внезапно из-под стопы, обутой вовсе не в горный ботинок с надежными триконями,[28] а в обычный старый чувяк с тонкой и скользкой подошвой, предательски выворачивался камень, увлекающий вниз тонны своих собратьев. Сколько раз после ночевки под открытым небом на камнях, у костра, вытряхивал из одежды маленьких, но вредных скорпионов или более крупных их собратьев — сольпут. Благодаря при этом Всевышнего, что хоть в этот раз — не змею… И змея его кусала — хорошо хоть не смертельно ядовитая, и скорпионы жалили несчетно, оставляя болезненные, долго не заживающие ранки-язвочки, и непривычной пищей он травился, и провалялся однажды три дня в какой-то пещере, вывихнув при неудачном падении ногу. И обворован был одним из «надежных» проводников в самом начале пути… Опять же благодарение Богу, что до заветного перстня хапуга не добрался, а вскоре и сам сложил голову, поскользнувшись на предательском камне, так что почти весь материальный урон и часть морального путнику были возмещены.

Еще на тайной базе Иностранной коллегии в Туркестане Александр выучил магометанские молитвы и ритуалы, чтобы не подвести людей, вызвавшихся его вести к неуловимому экс-королю. Теперь, окажись рядом кто-нибудь чужой, он ничуть не хуже истинного правоверного мог прочесть «Ля иляха иль Алла…»,[29] обратившись в сторону Мекки, и, по завету Пророка, умыться песком за неимением воды. Этот грех для православного заранее был отпущен ему священником коллегии, как и многие другие. Так что для того, чтобы выявить немагометанское происхождение посланца, его, для начала, следовало раздеть (чего сам Саша поклялся себе не допустить ни при каких обстоятельствах). Правда, ему всерьез предлагали совершить некую «косметическую» операцию, но без особенного успеха…

И вот теперь, когда он начал подозревать, что придется совершить «кругоафганское» путешествие, окольцевав страну по всему безумно сложному ее периметру и возвратившись туда, откуда начались странствия, неприятность подкралась оттуда, откуда ее никто не ждал. То ли плохо залечил лихорадку семейный врач Бежецких, малознакомый с этим редким в средней полосе недугом, то ли укусил путешественника на одной из ночевок возле реки зловредный комар-переносчик, то ли просто промозглые горные ночи сыграли свою роль… Гадать можно сколько угодно, но посланец Санкт-Петербурга свалился здесь, в затерянной в скалах хижине, и трепала его болезнь с регулярностью почтового экспресса по три раза в сутки. Только регулярность эта выверялась Сумасшедшим Часовщиком из сказки англичанина Кэрролла…

Естественно, продолжать путь было невозможно — приступ всегда подкрадывался незаметно и скручивал страдальца в бараний рог без всяких «предварительных ласк» — свирепо и беспощадно, как какой-нибудь снежный барс своего земляка муфлона. Вот здорово бы было, случись подобный фокус где-нибудь посреди очередного моста или на краю пропасти! Тут бы марафон и окончился весьма печально для всех — и для его главного участника, и для болельщиков, терпеливо ожидавших в столице результата. А поскольку из лекарств под рукой присутствовал лишь черный порох из арсенала проводника, не расстающегося с кремневой фузеей эпохи первой англо-афганской войны (снабжать эмиссара европейскими медикаментами было признано нецелесообразным), да его же богатого набора амулетов и оберегов, то надеяться оставалось лишь на чудо.

«Куда он запропастился? — Саша опустил воспаленные веки, будто ширмой отгораживаясь от безрадостного окружения. — Сказал, собака, что на полчаса отлучился, а сам…»

Думать о том, что одноглазый пуштун-проводник бросил его здесь, в горах, умирать мучительной смертью, не хотелось. Равно как не хотелось подниматься на ноги и куда-то идти. Да и куда идти ему — чужаку в этих краях? Он даже приблизительно не представлял, в какую сторону следует направить стопы, чтобы, в конце концов, счастливо избежав многочисленных братьев-близнецов пресловутого Хамидулло, расплодившихся из посеянных и им в том числе зубов дракона, не забредя по ошибке к англичанам и не околев в горах от холода и голода, добраться до России. И вообще: существовало ли верное направление в этой горной стране, где наикратчайший путь, вопреки всякой логике и геометрии заодно, совсем не прямая линия?

Наверное, он опять впал в беспамятство, если, даже не поднимая век, отлично видел покойного дедушку, удобно расположившегося напротив — по другую сторону костра. На этот раз Георгий Сергеевич был не в парадном мундире, в котором внук видел его в последний раз. И верный свой кавалергардский палаш старый вояка оставил до лучшей поры. Облачен граф был по-походному: в видавший виды охотничий костюм и высокие сапоги.

— Ну что, внучек? — Глаза старого графа глядели лукаво. — Несладко приходится?

— Куда уж там… — вяло махнул рукой Саша.

— Не рано ли ты расклеился? Ты же был уже в подобной ситуации — соберись!

— Там было совсем другое, дедушка… Там от меня зависела жизнь людей, и я просто не мог сдаться…

— Двух человек.

— Да, двух… Сначала трех, но одним пришлось пожертвовать…

— Не горюй: ты — офицер, а наша профессия обязывает иногда жертвовать одним ради спасения остальных.

— Но теперь я один…

— И поэтому ты решил прекратить борьбу?

— Зачем это…

— А вот и врешь! — Бежецкий — старший грозно нахмурил брови. — Даже если бы ты был один, сдаваться без боя — позор для русского офицера. И уж тем более имея за плечами столько жизней, которые можно спасти.

— Я не смогу…

— Сможешь!

— Я умираю…

— Не рано ли собрались, господин поручик? — Голос дедушки неожиданно изменился, и Александр удивленно поднял веки.

Напротив него на дедушкином месте сидел еще один знакомец. Только в этом облачении Бежецкий его никогда не видел. В горчичном персидском френче, в пестром мундире королевского гвардейца, в сером рубище приговоренного к смерти, но не в мешковатом облачении горца. И без курчавой бородки, обрамляющей лицо…

«Еще один покойник. — Озноб наконец отпустил Сашу, и ему сделалось хорошо-хорошо, захотелось закрыть глаза и больше не открывать: что с того, что под боком не мягкая постель, а острые камни. — Что ж — неплохое соседство. Хотя дедушка был приятнее… Ничего, скоро появится еще кто-нибудь из покойных друзей. Иннокентий Порфирьевич или Герман…»

— Э-э-э, поручик… Да вы совсем больны!

* * *

Если рай и существует, то он обязательно должен выглядеть именно так…

Дворец, окруженный роскошным парком, притаился на дне укромной долины. Именно поэтому, наверное, здесь было необычно тепло для коварной горной весны. Воздух в котловине, надежно защищенной от ветров со всех сторон почти отвесными горами, хорошо прогревался лучами южного солнца, и если там — за заснеженными вершинами — весне еще только предстояло вступить в свои права, то здесь зеленела яркая листва, благоухали цветы, пели, прячась в кронах деревьев, птицы и журчали фонтаны.

Саша никак не мог опомниться уже третий день кряду. Бродил по тенистым аллеям меж стен аккуратно постриженной зелени, когда уставал — отдыхал в ажурных беседках, когда хотел пить или есть — наслаждался тонкими яствами и напитками, подаваемыми по первому его жесту бесшумными и безмолвными слугами, закутанными до самых глаз… Любое его желание, даже не выраженное словами, исполнялось мгновенно.

Он совершенно не помнил, как очутился здесь, как вышел из той укромной хижины, как миновал какие-нибудь ворота, отделяющие его от этого земного рая. Просто открыл глаза и вместо тлеющего очага увидел белоснежные стены из резного мрамора, роскошные ковры и льющийся сквозь ажурную оконную решетку дневной свет.

«Наверное, я все-таки умер, — думал поручик, сидя у бортика небольшого бассейна с кристально-чистой водой и следя, как в глубине медленно перемещаются золотистые пучеглазые рыбы, лениво шевелящие пурпурными плавниками-мантиями. — Не бывает такого покоя в нашем суетном мире…»

Смущало лишь то, что он, православный, угодил в рай, явно предназначавшийся для магометан: мавританский стиль чувствовался во всем — от причудливой арабской вязи, украшавшей стены и складывавшейся в прихотливые узоры, до ассортимента блюд. Да и с одеждой неведомые благодетели не стали оригинальничать — парчовому халату, шитым золотом шелковой рубахе и шароварам, а также мягким туфлям с загнутыми носами позавидовал бы Аладдин из восточных сказок. Лишь белоснежный тюрбан с павлиньим пером, скрепленным устрашающих размеров рубином, Бежецкий надеть не рискнул, и теперь солнце чувствительно припекало его стриженную ежиком голову.

Из прежнего скарба пропало без следа все, кроме «змеиного» перстня. К нему даже не прикоснулись, оставив в том же засаленном кожаном мешочке, что «лжедервиш» носил на теле. Видимо, не зря говорил Федор Михайлович о том, что далеко не каждый может дотронуться до непростой реликвии.

Александр выудил украшение из кармана, надел на средний палец правой руки — перстень странным образом всегда оказывался впору, надень его на мизинец или на большой палец, хотя никаких видимых изменений не претерпевал — и полюбовался игрой света в глубине камня, сейчас, на ярком свету не казавшегося ни коварным, ни отталкивающим.

«Будто глаз сытой змеи, — неожиданно родилось у него в мозгу сравнение: чем отличается взгляд сытой змеи от взгляда голодной, он не знал. — Доволен он, что ли?..»

Чем дольше поручик смотрел на свой талисман, тем больше чувствовал, что перстень — вовсе не мертв. В нем билась какая-то чуждая пониманию жизнь, невозможная по определению, но существующая. Камень то изменял свой цвет, становясь почти черным, будто кусок угля, лишь откуда-то из глубины исходил мрачный красный отсвет, то становился прозрачным, как стекло, и даже не преломлял свет, как было положено бриллианту. Оправа то леденила тело даже сквозь кожу футляра и одежду, то начинала вибрировать в странном, завораживающем ритме. Порой Александр просто боялся: никому не ведомо, какой фортель выкинет древняя безделушка в следующий раз.

«А что, если я сейчас кину его в этот колодец?..»

Вода в бассейне была прозрачна, но даже намека на дно через нее нельзя было различить — оно терялось в голубоватой опалесцирующей дымке. И лишь приглядевшись можно было понять, что все рыбы в этом «аквариуме» одинаковы по размеру, но те, что кажутся крошечными мальками — просто плавают очень и очень глубоко…

Словно во сне, молодой человек потянул кольцо, неожиданно ставшее неимоверно тугим и очень-очень горячим, с пальца и вздрогнул от раздавшегося сзади голоса:

— Не стоит этого делать — поверьте мне…

Саша, так и не сняв перстня, кажущегося теперь раскаленным докрасна, резко обернулся и увидел стоящую в двух шагах от него женщину в белоснежных восточных одеждах, но без ставшей привычной паранджи, закрывающей лицо. Очень знакомое и очень красивое лицо…

— Варвара?..

23

Александр, или, как его называли в здешних местах, Искандер Двурогий, угрюмо стоял над пропастью, в глубине которой курились облака, похожие отсюда, сверху, на колдовское зелье, закипающее в котле ведуньи. Там, далеко внизу, была дорога туда, куда он так стремился всю свою жизнь. И надо же было такому случиться, что на пути у него, великого завоевателя, сметающего все, смеющее встать на пути, так же легко, как ураган уносит палые листья, встало это досадное препятствие. Куча мусора, громко именующая себя крепостью.

В ухо тепло фыркнуло, и о плечо, тщательно выбрав место, не прикрытое металлом и тканью, потерлось что-то влажное и мягкое. Любимый конь почувствовал, что его хозяин недоволен, и, как мог, попытался поддержать человека в трудную минуту.

«Благородное животное, — растроганно подумал воитель, доставая из мешочка на поясе кусок сухой лепешки: здесь, в горной стране, было тяжело с фуражом, и сохранить удалось считанных лошадей. — Если бы и люди были такими же, я свернул бы горы…»

Конь благодарно хрумкал сухарем, а Александр все не мог оторвать взгляд от пропасти и от нависающего над ней неприступного утеса, на котором окопалась горстка туземцев, не пропускающая вперед его могучую армию. И плевать хотевшая на то, что числом в сотни раз уступает завоевателям.

Можно было, конечно, вернуться назад и попытаться обойти этот перевал стороной. Но кто скажет, сколько при этом будет потеряно людей, сорвавшихся в пропасть, груза, а главное — оружия? Оружия, которое привезли издалека и которое просто негде было взять здесь, в краю дикого камня и не менее диких людей. И вообще — отступать перед каким-то ласточкиным гнездом было не в его, Александра, правилах. Прорваться вперед, не считаясь с потерями? Тоже вариант — солдат, этот расходный материал войны — вместо погибших под стрелами и камнями, сыплющимися со стен, можно набрать в любом попутном селении. Горцы — народ крепкий, а за пару месяцев пути и постоянных стычек покрытые шрамами ветераны, которые следуют за ним с самой благословенной родины, сделают из них бойцов не хуже других. Но как оставить в тылу эту занозу? Дикари ведь не пропустят ни караван, ни гонца… Нет, проблему нужно решать сейчас, не откладывая на потом.

— О божественный… — услышал Александр знакомый голос и обернулся, недовольный тем, что его отрывают от размышлений.

— Чего тебе? — бросил он старшине телохранителей, от намотанных на себя плащей походившего на луковицу — теплолюбивая армия здесь, в горах, страдала от холода гораздо больше, чем от скудного рациона и вылазок горцев.

— Мои люди изловили дикаря, о божественный, — пал ниц охранник, почуявший в голосе повелителя раздражение.

— Так укоротите его на голову. Или сбросьте в пропасть. Мне что — учить вас, как поступать с врагом? — полководец рассердился по-настоящему.

— Ну… — замялся телохранитель. — Мы его не совсем поймали… Он сам пришел и требует провести его к тебе, о божественный.

— Требует? — Александр покачал головой. — Даже так? Ну что же — веди его сюда. Надеюсь, тебе хватит бойцов, чтобы усмирить этого требователя? Если нет — возьми солдат.

— Слушаюсь, о божественный…

Минуту спустя Александр уже разглядывал старика с выдубленной холодом и горным солнцем кожей, едва прикрытой ветхими лохмотьями. Порывы ветра трепали редкие седые волосы и бороденку.

«Наверняка здешний старейшина, — думал полководец, отмечая гордую осанку старца. — Пришел клянчить для своей деревни пощады и милости. Ну-ну, послушаем, что он скажет…»

Но старик молчал, глядя на воителя голубыми, удивительно молодыми глазами. И Александр не выдержал первым:

— Что тебе нужно от меня, старик?

— Ничего, — помолчав, ответил старец. — Это тебе что-то нужно от нас.

— Мне? От вас? Да я сотру вашу кучу камней с лица Земли! Ты знаешь, сколько царств и крепостей покорил я на своем пути, сколько народов склонилось передо мной?

— Нет, не знаю, — последовал спокойный ответ. — К чему мне это?

— Да я… — начал было полководец, поддавшись мгновенно подступившему гневу, но внезапно понял, что все, что он скажет, разобьется об эту непоколебимую уверенность, словно волна о камни.

— Вы готовы пропустить меня мимо вашей… крепости? — спросил он, решив забыть о трех с лишним десятках бойцов, уже сложивших под стенами «орлиного гнезда» свои головы в бесплодных попытках сломить сопротивление горцев.

— Мимо наших стен еще никогда не проходил враг, — ответил дикарь.

— Хочешь сказать, что мы тут первые? — хмыкнул Александр.

— Нет, далеко не первые. Враг либо оставался здесь навсегда, либо уходил восвояси. Врагу мимо нас не пройти.

— Вы так верно блюдете их интересы? — кивнул полководец в ту строну, где лежала цель его жизни. — За что такая верность? Чем вас купили? Золотом? Только скажи цену, и я дам вдесятеро больше.

— Нас нельзя купить, — покачал головой посланец. — А пройти мимо нас пытались и оттуда, и оттуда, откуда пришли вы. Мы очень давно тут живем.

— Но кто-то все равно проходит?

— Да, проходят, — последовал ответ. — И туда, и оттуда. Наши друзья. Стань и ты нашим другом, и ты пройдешь туда, куда захочешь.

Полководец только покрутил головой: каков нахал! Признать своим другом какое-то горное племя, когда он не посчитал равными даже гордых персов! Да за одно такое предложение следовало приказать изрубить этого наглеца на мелкие кусочки и скормить собакам!

Но взгляд Александра снова упал на сложенные в сторонке щиты и шлемы, сегодня оставшиеся без хозяев…

«А что я, в конце концов, теряю? — решил он. — Кто узнает, что я, Александр Великий, повелитель всего Подлунного мира, признал каких-то горцев своей ровней?..»

— Ты убедил меня, старик, — кинул он. — Мы будем вам друзьями…

* * *

Александр удовлетворенно оглянулся: армия, подобно огромной чешуйчатой змее, стекала по горной дороге вниз, в зеленую долину, спрятавшуюся между горных хребтов. Такие долины стали встречаться все чаще и чаще, больше и больше размером, а значит, великие горы, путь по которым казался бесконечным, подходят к концу. Скоро воспоминания о них покажутся страшным сном.

Полководец почувствовал, как перстень, надетый на безымянный палец его руки, чуть-чуть нагрелся, и поднес его к глазам. Прозрачный камень снова потемнел в середине, будто в его глубине открылся внимательный глаз. Глаз змеи…

Сразу накатили воспоминания: долгое празднество, на котором горцы, не жалея своих скудных запасов, принимали его изголодавшихся воинов, действительно как старых друзей, жаркие костры с исходящими на них жиром тушами быков и баранов, мягкие постели, на которых щедрые до любви горянки дарили себя давно не знавшим женской ласки чужеземцам… И темноволосая красавица, разделившая ложе с ним — Властелином Мира, а на прощанье подарившая этот вот камень.

От одной мысли о хозяйке гор сладко заныло внизу живота, затуманился взор, и Александр лишь усилием воли отогнал наваждение. Солдат не должен давать воли слабостям собственного тела, иначе из воина он превратится в нерешительного обывателя, больше всего ценящего покой. А время покоя еще не пришло…

Но больше вожделения его жгла память о том, как их, завоевателей, вежливо, но весьма непреклонно выставили вон по истечении двух недель. Снабдили на дорогу водой и продовольствием, указали дорогу дальше и… Отпустить в поход молодых воинов отказались наотрез, даже дать проводника. Будто не великого воина принимали в своем захолустье, а захудалого караванщика, везущего нехитрый товар.

«Не много ли чести этим дикарям? — со злобой подумал воитель. — То, что не удалось всем предыдущим, не удастся и этой… дикарке!»

— Эй, ты! — окликнул он почтительно ожидавшего распоряжений телохранителя.

— Внимаю, о божественный!

— Бери две… нет, три сотни и возвращайся к «орлиному гнезду».

— Ты что-то забыл там, о божественный?

— Перебей там всех от мала до велика, — последовал жесткий ответ. — И разрушь стены. Ничего не должно стоять на нашем пути, когда мы вернемся назад. А потому, когда будешь выбирать — бери лишь самых отъявленных головорезов. Из тех, что за грош собственную мать зарежут. Их командиры будут только рады.

— А…

— А голову их предводительницы привези мне, — улыбнулся Александр. — Только будь осторожен, не повреди ее — она очень красива. Убирайся!

Когда он снова взглянул на перстень, камень был совершенно черен. Но его это не заботило — впереди лежала вожделенная Индия. Рубеж Ойкумены…[30]

* * *

— Красивая сказка… — Саша медленно вел ладонью по нежной коже, наслаждаясь теплом и мягкостью женского тела.

— Это не сказка. — Варвара обратила на него смеющиеся глаза. — Все это было на самом деле. Это — история…

— И что было дальше?

— Ты же был лучшим учеником в своем училище. Неужели у вас так плохо преподавали историю?

— Да помню я, помню… — Молодой человек поднял взгляд к потолку и начал: — Весной триста двадцать шестого года до Рождества Христова Александр вторгся в индийские земли со стороны Бактрии через Хайберский проход, покорил ряд племен, перешел реку Инд и вступил во владение царя Абхи из Таксила…

— Браво! — Варвара хлопнула в ладоши. — Я всегда знала, что ты у меня самый умный, Сашенька!

— Да ладно тебе… — засмущался поручик.

— Значит, ты знаешь и то, что было дальше, — продолжила женщина. — Удача отвернулась от Александра. Он покорил вожделенную им страну, но был тяжело ранен в одном из сражений, и армия отказалась идти дальше с полководцем, лишившимся ореола божественности. Он вынужден был повернуть обратно. После пережитого горы страшили его, поэтому он повел армию вдоль берега океана. Это было еще большей ошибкой — безводная пустыня оказалась страшнее гор… Когда завоеватель с остатками армии добрался до Вавилона, его силы были на исходе. Удачу не смогла вернуть ни женитьба на дочери персидского царя, ни вновь собранная могучая армия… После его смерти осталось немало сокровищ, но этого перстня среди них не было. — Варвара кивнула на бриллиант, украшавший палец Бежецкого. — Он исчез бесследно, и никто не мог сказать о нем ничего.

— А как же телохранитель с отрядом? — вспомнил поручик. — Ему удалось истребить горцев?

— Нет, — улыбнулась Варвара. — Александр больше никогда не увидел ни своего верного пса, ни единого из его людей. Они растворились в горах бесследно. Быть может, погибли, быть может — остались в живых… Может быть, их кровь течет в моих жилах…

— Стой… — молодой человек впервые за прошедшие дни начал что-то понимать. — Так ты… Вы…

— Да, я обманула тебя, — грациозно повернулась на бок женщина, и ее тяжелая грудь призывно качнулась. — Я не Варвара. И не Лесникова. И не русская, — с легкой улыбкой упредила она Сашин вопрос. — И даже не православная. Вообще не христианка.

— А зачем же тогда все это? — обвел Александр взглядом роскошную спальню, мягко освещенную светом многочисленных ночников. — Разве…

— Ты не понял. — Смех женщины напоминал звук серебряного колокольчика. — Я не исповедую магометанство. Потому-то и смог мой отец отправить меня на учебу в Россию. Разве могла бы женщина, воспитанная в традициях ислама, получить образование? Да еще светское и в православной стране. Женщины в нашей семье привержены лишь одной религии — самой древней на Земле. Мы даем жизнь. Воинам и поэтам, политикам и полководцам… Беззаветным труженикам и жестоким сибаритам вроде моего кузена, — добавила она после паузы, горько усмехнувшись.

— Значит, вы — сестра Ибрагим-Шаха?

— Кузина, — кокетливо опустила ресницы Варвара. — Но почему это ты вдруг перешел на «вы»?

— Я… А Махмуд-Шах?

— Да, он мой родной брат. И уже не шах. Ты же сам, мой милый, участвовал в снятии с него короны. Разве позабыл?

— Нет, конечно… Но я затем и прибыл сюда, чтобы передать ему… Российские власти готовы вести с ним переговоры…

— Какой ты могущественный человек, Саша, — задумчиво проговорила женщина, полуприкрыв глаза. — Лишь немногим на Земле даровано право носить корону, но еще меньшему числу — снимать и возлагать короны. Ты так молод, а тебе уже довелось и лишить короны человека, и опять принести ее ему же… Это неспроста. И, поверь мне — я знаю, о чем говорю: он не последний на твоем пути…

Она встала, взяла трубку кальяна, затянулась ароматным дымком и протянула ее Саше. Тот взял ее и поднес к губам, против желания залюбовавшись стройным телом хозяйки — он никак не мог поверить, что они снова вместе. В одну реку, как оказалось, можно войти. И даже не дважды… Голова сладко кружилась, и понять, что тому виной, было непросто: дым драгоценного «чилима», великолепное вино, которое лилось рекой, или прекрасная женщина.

— Увы, я ничем не могу помочь тебе.

— Почему?

— Потому что Махмуд-Шаха больше нет.

— Он умер? — молодой человек опешил. — Когда?

— Ты не понял… Он здоров и полон сил. Но он уже не Махмуд-Шах. — Варвара вновь прилегла на постель, случайно или нет, раскинувшись во весьма фривольной позе. — Теперь он тот, кем мечтал быть все последние годы — парижский буржуа Мухаммед Кабули. У него там дом, не слишком большой, но достаточный счет в банке, жена, беременная его ребенком. Он счастлив.

— Но…

— Да, многие в Афганистане воюют сейчас под его знаменем, но самого знамени нет. Помнишь, как говорили во Франции? Король умер — да здравствует король.

— А ты… вы…

— Что я? Я слабая женщина. Не мое это дело — водить в бой людей. Это — ваше, мужское. Мы, женщины, должны сидеть дома и заниматься женскими делами. В том числе и этим, — узкая ладонь скользнула по Сашиной груди, животу… — Разве я тебе не нравлюсь?

— Погоди. — Поручик не был готов ответить на ласку. Морально не готов, не телесно. — Но ты могла бы сама стать королевой, — до последнего не сдавался он. — Ведь были же Екатерина Великая, Маргарет Датская, Елизавета Английская…

— Царица Савская, — с улыбкой подхватила Варвара, не оставляя своих попыток. — Увы, увы, мой милый — все это не для нашей страны. Скорее горы превратятся в море, чем на кабульский престол взойдет женщина. Да я и не стремлюсь к этому. Мое дело — родить будущего короля.

Саша хотел спросить еще что-то, но мягкая, пряно пахнущая ладонь накрыла его губы…

* * *

Александр открыл глаза и обвел ими убогую «обстановку» хижины. Огонь совсем погас, и холод пробирал скорчившегося у кострища человека до костей.

«Неужели мне все это только привиделось? — подумал поручик, зябко кутаясь в свои лохмотья. — Все эти недели, Варвара, которая совсем не Варвара… Где же этот проклятый проводник?»

Тот как будто ждал этого…

— Пора в путь, господин, — одноглазый пуштун выглядел озабоченным. — Если выйдем в путь сейчас, то к вечеру минуем перевал.

— Пойдем, — безразлично пробормотал Бежецкий, поднимаясь на ноги.

Это, к его удивлению, получилось легко и просто. Не было одышки, привычной в последние дни, рези в глазах…

«Так это не сон? Я действительно был у нее в гостях, и она вылечила меня? А все остальное?..»

— Куда мы идем? — спросил молодой человек, чтобы проверить себя.

— Куда? В Кабул, конечно…

* * *

Всадник на взмыленном коне нагнал бредущих по горной дороге путников на второй день пути.

— Отдай мне его! — Али Джафар соскочил наземь и требовательно протянул ладонь. — Отдай сам или я сниму его с твоего тела!

— Господин… — попытался вмешаться проводник, но Джафар лишь наотмашь хлестнул его плетью по лицу, заставив отшатнуться.

— Отдай! — Глаза вельможи сияли яростью. — Неужели ты не понимаешь, что не достоин ни ее, ни его? Кто ты такой вообще? Откуда пришел? Кто тебя звал? Я, потомок древнего рода, и то лишь в мечтах способен прикоснуться к подолу ее платья, а тебе, чужаку, она отдала все! За что? Почему?!..

— Может быть, лучше ты спросишь у нее? — улыбнулся Саша: он видел, что рука гвардейца дрожит на рукояти сабли, и знал, что он может с ним сделать этой саблей, но страха почему-то не было, и перстень грел сквозь кожу ладанки мягким успокаивающим теплом, отнюдь не яростным жаром пылающего угля.

— Замолчи-и-и!!!

Вне себя от ярости Али Джафар занес клинок для разящего удара.

«Наотмашь, — с отстраненным интересом, несвойственным для приговоренного к смерти, подумал Бежецкий. — От плеча до паха, как соломенный манекен… Интересно: я успею почувствовать боль или все кончится мгновенно?»

— Последний раз говорю тебе. — Придворный лишь силой воли удерживал руку, и внутренняя борьба была отражена на его лице. — Нашей бывшей дружбой заклинаю: отдай!!!

— На, — молодой человек вынул перстень и протянул его на ладони — безмятежно сияющий под ярким солнцем и пускающий радужные зайчики, — бери.

Драгоценность скатилась на ладонь Али Джафара, и тот замер, завороженный игрой света.

«Вот и все, — подумал Саша. — Я его отдал. Снял с плеч тяжкий груз. Пусть теперь Джафар его несет, а с меня хватит…»

А гвардеец все держал кольцо на ладони, не сжимая руку в кулак. На щеках его сквозь загар проступили пунцовые пятна, в глазах дрожали слезы, он добела закусил губу.

«Рад без памяти?..»

И вдруг Джафар, запрокинув голову, дико взвыл, судорожно стряхнул перстень на гальку, будто тот нестерпимо жег его ладонь, вскочил на коня и устремился прочь, только камешки пулями брызнули из-под копыт…

Поручик дождался, пока неудачливый соискатель скроется из глаз, нагнулся и подобрал с земли драгоценность. Она была ледяной, словно вокруг царил январский мороз.

«Ну не сердись, не сердись. Ты все еще у меня…»

И перстень чуть-чуть потеплел.

— Пойдем, нам надо успеть до темноты, — повернулся Саша к проводнику, зажимающему лицо окровавленной тряпицей, и бережно спрятал талисман. — А еще идти и идти…

24

Ржавая короста окалины легко крошилась под ладонью, стреляя колкими крошками и обнажая сизый от бушевавшего здесь когда-то пламени металл. Александр отряхнул руки от красно-бурой, словно запекшаяся кровь, шелухи и со вздохом спрыгнул на землю.

Танк, как огромный мертвый слон, уронил свой страшный хобот на гравий посреди узкого ущелья. За ним один на другом громоздились остовы сгоревших дотла бензовозов, грузовиков с тентами, бесследно исчезнувшими в бушевавшем здесь некогда адском пламени, вездеходов. Конца и краю колонне, черным страшным буреломом уходящей за поворот, не было видно.

— Как это случилось? — спросил Саша проводника, поднимая с обочины горсть стреляных гильз: здесь их было, как на стрельбище — и трехлинейных автоматных и крупнокалиберных пулеметных. Блестящие некогда, как елочные игрушки, они уже успели «загореть» — окислиться под горным солнцем с одного боку. — Давно?

— Меня здесь не было, — равнодушно пожал плечами горец, пользующийся передышкой, чтобы отдохнуть, присев на корточки. — Но я слышал об этом. Вести быстро разносятся по горам.

— Здесь много погибло наших… русских?

— Не знаю, — снова пожатие плечами. — Должно быть, немало… Мои соплеменники редко промахиваются.

«Да уж… Твои соплеменники редко мажут мимо цели…»

Рядом с камнем, на котором устроился проводник, лежал целый ворох обильно перепачканных засохшей кровью бинтов, но тот не обращал на них никакого внимания, будто это была обычная сорная трава.

— А если бы ты был здесь? — в упор спросил поручик. — Тоже стрелял бы?

— Конечно.

— Но ведь мы — друзья.

— Любой, кто приходит вот так, — кивок головой в сторону сгоревшего танка, — враг. И кто приходит с этим, — коричневая узловатая рука выловила из груды гильз один целый, вероятно, выщелкнутый из магазина в горячке боя, патрон. — Тоже враг. Все, кто приходили к нам незваными, заканчивали вот так же. Мы вас не звали, но вы пришли. К чему тогда вопросы?

Не рассчитывая на ответ, проводник снова нахохлился на своем камне, будто хищная птица.

Да и нечего было Александру сказать ему…

* * *

Саша лежал, прижимаясь заросшей щекой к гальке, и чувствовал, как металл, упирающийся ему между лопаток, давит все сильнее и сильнее. Еще немного — и штык проколет грубую одежду, войдет в живую плоть…

Ему повезло намного больше, чем проводнику: вон он — валяется у скалы, запрокинув бородатое лицо к равнодушному небу, прошитый в упор добрым десятком пуль. Такая же участь ждала бы и Александра, не насторожи туземцев все-таки несколько нездешние черты его лица и незагорелое тело, виднеющееся в прорехах растерзанного одеяния.

Сейчас трое афганских военных стояли в сторонке, переговариваясь о чем-то вполголоса, а молоденький солдатик караулил «пленного», едва не приколов его на манер бабочки к дороге.

Ибрагим Второй успел переодеть из прискучивших ему немецких обносков на новый лад не только гвардию, но и армейские части: ярко-зеленые, никак не маскирующие их владельцев мешковатые мундиры, каскетки — нечто среднее между кепи и шапкой-ушанкой с огромными кокардами… Видимо, за образец была все же взята русская форма, но то ли строчили ее по собственноручным эскизам правителя (а рисовать тот умел только цветными карандашами), то ли не желал кто-то, чтобы «эмирцы» в точности походили на «союзников»… Вышло аляповато. Если, конечно, это не частная армия какого-нибудь местного феодала, к Кабулу не питающего особенного пиетета.

«Ты с ума сошел, — перебил сам себя поручик. — У тебя жизнь на волоске висит, а ты о форме одежды туземной армии рассуждаешь! Пржевальский хренов!..»

Увы, больше заняться в таком положении было нечем…

Тем временем обсуждение его судьбы подошло к концу.

— Ты кто такой, — довольно чисто по-русски поинтересовался один из «зеленых», судя по кобуре на поясе — офицер, погоны которого, увы, в таком положении Бежецкий рассмотреть не мог. — Шпион? Англичанин? Говори, а то мы будем спрашивать по-другому.

Оба его товарища заржали, демонстрируя понимание «чужой мовы».

«Понимают по-нашему… И вооружены единообразно. Может быть, все-таки королевские войска? Тогда есть шанс…»

— Я русский, — ответил он.

— Русский? — не поверил афганец. — Почему же в нашей одежде? Русским незачем прятаться от друзей, они ходят открыто. Говори, кто ты такой!

— Я русский, — упрямо повторил поручик, чувствуя, что еще миг — и штык — слава Богу, не слишком острый — войдет меж ребер. — Выполняю особое задание.

— Ты врешь, — убежденно заявил туземец. — Что за особое задание? Тут крутом королевские земли, а русским нечего скрывать от нас, их союзников.

— Я не знал. Меня вел проводник.

— Он тоже русский?

— Нет, из местных… Пуштун.

— Пуштун? — присвистнул афганский офицер. — Какой же ты русский, если спутался с пуштунским отродьем? Да я вешаю каждого встречного пуштуна! Ты англичанин? Говори правду — и будешь жить.

— Я выполняю особое задание. — Саша цеплялся за последний шанс. — Его величество в курсе дела.

Ибрагима Второго в свои дела, да еще такие деликатные, разведка вряд ли сочла нужным посвятить, но это могло сойти.

— Его величество? — офицер расхохотался. — Ты еще скажи, собачье охвостье, что он тебя знает лично!

— Знает, — попытался кивнуть Александр, но лишь царапнул бородой о камни. — Еще по прошлогоднему походу.

— Я тоже был в том походе, — прищурился офицер. — А ты кого знаешь кроме его величества?

— Генерала Кайсара Али, джетурена Ахмада Ширвана… — начал перечислять имена известных ему туземных военачальников, чуть было не ляпнул про Али Джафара, но вовремя прикусил язык: не хватало еще афишировать знакомство с государственным преступником.

— Ха, кто их не знает! — хмыкнул афганец, но в голосе у него поубавилось уверенности. «Чем шайтан не шутит, — читалось в черных глазах, которыми он ощупывал лежащего перед ним „шпиона“. — Вдруг этот русский действительно важный чин?»

— Чем докажешь? — спросил офицер, знаком приказывая солдату убрать штык, и Александр тяжело поднялся с земли. — Какие-нибудь бумаги у тебя есть?

— Нет, никаких бумаг. Их опасно брать в дальний путь.

— Чем же ты докажешь, что ты не враг? — прищурился афганец. — Не лучше ли мне будет тебя пристрелить, а голову твою привезти в Кабул? Пусть там разбираются.

— Можно и так, — кивнул Бежецкий. — Но тогда твоя голова тоже будет лежать рядом с моей. Его величество скор на руку, не правда ли?

— А я могу и не возить никуда твою голову. — Улыбка офицера — теперь Саша видел, что это всего лишь бридман[31] — стала похожей на оскал, а рука потянулась к кобуре. — Эка невидаль — пропали двое бродяг в горах!

— И потеряешь награду, — улыбнулся ему Бежецкий разбитыми в кровь губами: перед тем как начать допрос, ему как следует намяли бока. — Или ты бессребреник, бридман?

— Все равно ты должен доказать… — Упрямец медленно расстегнул кобуру и вытащил на свет божий «люгер».

«Ногой с разворота, — подумал поручик. — Перехватить пистолет, прикрыться офицером… Нет, не успею — вон насторожились все. Да и сил вряд ли хватит — все тело болит, а руку, похоже, повредили изрядно…»

— У меня есть только это, — решился он и, морщась, левой рукой неловко полез за пазуху.

— Чуть дернешься — стреляю, — щелкнул предохранителем бридман, делая шаг назад: солдаты тоже заклацали затворами.

— Что это? — брезгливо спросил он несколько секунд спустя, не решаясь притронуться к протянутому ему Сашей мешочку — черному и пропитанному потом. Именно поэтому он уцелел при обыске, принятый солдатами за какой-то грошовый талисман.

— Открой — увидишь.

Офицер взял у солдата штык, с омерзением на лице расковырял грязную кожу и ахнул, жестом подзывая остальных.

«Ну вот, — подумал поручик, устало опускаясь на камни: его личный конвоир тут же забыл о своем подопечном. — Теперь только ждать, что возьмет верх — жадность или благоразумие…»

— Да, этот перстень, несомненно, королевский. — Бридман тщательно завернул драгоценность в платок и спрятал в нагрудный карман: странно, но камень воспринял все это пассивно, иначе «святотатец» уже прыгал бы, тряся обожженной рукой. — Тем более мне стоит взять его себе, а тебя… — загорелый до черноты палец выразительно чиркнул поперек кадыка. — Как думаешь, русский?

«Уже русский, — невесело подумал Саша. — Значит, чего-то я добился…»

— Думаю, что его величество наградит тебя втрое, если ты доставишь меня во дворец живым.

Бридман долго ничего не отвечал, меряя оборванного бродягу с ног до головы тяжелым взглядом…

* * *

— Ну вот, а мне еще советовали ввести в Афганистане гильотину по французскому образцу или виселицу, как у вас, у русских.

Саша не мог ответить. Он сидел, уставившись в стол мимо разнообразнейшей снеди и напитков, и думал лишь об одном: как удержать все, уже неосмотрительно съеденное ранее, в желудке. Лишь стискивал зубы до скрипа. Сейчас он многое дал бы, чтобы оказаться подальше отсюда. В горах, под обстрелом, даже в плену, но лишь бы не слышать звуков, доносящихся снаружи, даже через оконное стекло. Или заткнуть уши, замазать их, как гребцы Одиссея, воском, залить расплавленным оловом. Потому что услаждали его слух отнюдь не сладкоголосые сирены…

Вдоволь насладившись зрелищем, его величество эмир Афганский (увы, попросив вассалитета у российского императора, он добровольно отказывался от королевского титула и вставал в один ряд с эмиром Бухарским, ханом Кокандским, султаном Бахавалпурским и прочими владетелями) присел за стол и знаком подозвал одного из маячивших в отдалении, словно манекены, лакеев, роскошью ливрей могущих соперничать с одеяниями иных из многочисленных европейских монархов. Неслышно приблизившись, чернокожий виночерпий — эмир окружил себя не только роскошью, но и экзотикой — наполнил фужеры собеседников благоуханным коньяком из хрустального графина.

«„Шустовский“, — невольно отметил про себя Александр. — Совсем стал патриотом нового отечества государь афганский…»

— Да, я сменил поставщика, — небрежно бросил Ибрагим-Шах, любуясь игрой света в янтарном напитке. — Прежние, пользуясь предрассудками дядюшки, снабжали двор третьесортным французским пойлом. И были достойны наказаны. — Глаза эмира кровожадно блеснули.

Он сильно изменился за те несколько месяцев, что поручик его не видел. Пополнел — даже несколько обрюзг, если честно — приобрел еще более вальяжные манеры, чем ранее. От заикания вследствие контузии не осталось и следа, поврежденная рука двигалась свободно. Он производил бы вполне благостное впечатление, если бы…

— Вот они у меня где! — сжал пухлую, как у женщины, унизанную перстнями руку в кулак Ибрагим-Шах. — Я здорово приструнил всю эту вольницу, что расплодил вокруг двора покойный дядюшка… мир его праху, — поднял заплывшие глаза к потолку эмир, — и мой братец-неудачник. Палачам хватило работы, — похвастался он. — Не поверишь, мой друг, — заговорщически нагнулся он к собеседнику через стол. — Бывали дни, когда кровь переполняла водосточные канавы!

«Охотно верю, — подумал Саша, отводя глаза от вазочки с очищенным гранатом. — С тебя, живодера, станется…»

— Многие желали бы видеть на моем месте этого тихоню Махмуда, — откинулся на жалобно хрустнувшую спинку стула Ибрагим-Шах. — И ждут не дождутся, когда со мной что-нибудь случится. — Он подмигнул Саше, и тот снова отвел глаза. — Но я покончу со всякой неопределенностью! Я молод, полон сил — не то что покойный король. У меня четыре молодые красивые жены, — похвастался он. — И все четыре — беременны. Хоть одна, да родит мне наследника! Ибрагима Третьего… Или Ахмада Второго — я еще не решил. Но только не Махмуда!

Эмир расхохотался и собственноручно, позабыв про царственность, набулькал в свой фужер коньяку по золотой «марусин поясок».

«Если не сопьешься раньше. — Саша покорно дал налить и себе. — А то будет тебе наследник…»

— А если родятся девочки? — поинтересовался он вслух, пригубливая чуть-чуть: он не собирался гнаться за бездонной бочкой, сидящей напротив.

— Не беда! В гареме еще полсотни девиц дожидаются своей очереди! Кстати, Бежецкий, — Ибрагим-Шаха уже развезло основательно. — Любая из них на выбор — твоя! Или две, если хочешь. Ты справишься с двумя, полковник?

— Увы, я еще не совсем оправился от своего… гм-м… приключения, — сухо отказался Александр. — Боюсь, мне это будет не по силам… К тому же я не полковник, ваше величество, а всего лишь поручик.

— Все еще поручик! А ведь я давным-давно предлагал тебе… Знаешь что! Если ты по-прежнему не хочешь служить у меня — я награжу тебя! Эй, кто там? Орден сюда!

Александр пытался слабо протестовать, но минуту спустя перед ним уже сиял полированным золотом близнец того, оставшегося в Петербурге, знака.

— Носи с гордостью… — Язык эмира изрядно заплетался. — А вот тебе… — Ибрагим-Шах с усилием стащил с пальца массивный перстень. — Вот тебе еще… Просто так, на память… Нет, нет — обидишь. Что я — хуже своего братца? Да свет еще не видывал такого щедрого человека, как я!

Эмир поднялся из кресла и, пошатываясь, принял горделивую позу.

— Проси, чего хочешь! — нахмурив брови, потребовал он. — Все исполню!

— Вы не могли бы, ваше величество, — Саша тоже поднялся на ноги, — прекратить мучения этих… — Он кивнул в сторону окна, из-за которого все еще неслись стоны.

— Пойдем. — Эмир, пошатываясь, обошел стол, положил Бежецкому руку на плечо («Чтобы не упасть», — с горечью подумал поручик) и увлек к окну.

За окном, среди окутанных цветением фруктовых деревьев, высились три кола с насаженными на них мучениками — теми самыми офицером и солдатами, что доставили Александра во дворец. Солдаты уже почти не подавали признаков жизни — лишь судороги временами сотрясали их тела, но бридман еще боролся, хотя и без всякой надежды — слишком глубоко ушло в его внутренности орудие варварской казни. Поистине, его величество был несказанно щедр — действительно заплатил втройне…

* * *

— Странные вы люди, европейцы. — Ибрагим-Шах откровенно любовался кровавым зрелищем. — я достойно отомстил за те унижения, которым подвергли тебя эти собаки, а ты проявляешь к ним милосердие. Разве не наслаждение — видеть мучительную смерть врага?

— Я еще раз прошу ваше величество… — Саша едва удерживался от того, чтобы собственноручно не свернуть шею коронованному извергу. — Я готов отказаться от ваших наград, но…

— Ну, хорошо, хорошо, — надул губы, как капризный ребенок, у которого отняли игрушку, эмир. — Иди сюда! — не оборачиваясь, махнул он рукой расфуфыренному в пух и прах телохранителю, замершему манекеном у дверей.

Взяв из рук гвардейца пистолет — все тот же «люгер», Ибрагим-Шах протянул его Бежецкому.

— На. Пристрели их своей рукой.

Рубчатая рукоять была на расстоянии протянутой руки. Только положить на нее ладонь и нажать на спуск… И все проблемы решены — Махмуд снова на троне, как единственный наследник. Но можно ли потом отмыться от такого греха: убийства человека, разделившего с тобой кров и хлеб?.. Да что там — спасшего тебя. Каким бы чудовищем он при этом ни был…

— Я солдат, ваше величество, — твердо взглянул в глаза Ибрагим-Шаху Александр, — а не палач.

— Ну, как знаешь… — Эмир пожал плечами, сам взял пистолет, долго выцеливал — ствол ходил в нетвердой руке по странным траекториям — и опустил руку. — Совсем плохо стал видеть, — пожаловался он. — Наверное, надо заказывать очки. Давай ты, — сунул он оружие обратно гвардейцу, едва не прострелив тому живот.

Худощавый офицер хищно улыбнулся, вскинул «люгер» и три раза нажал на спуск, как в тире. Стоны смолкли мгновенно.

— Видал? — торжествующе обернулся эмир к Саше. — Вот у меня какие орлы! Уверен, что всех троих — точно в лоб! Пойдем взглянем?

— Увольте, ваше величество…

— Ну, ты какой-то вялый сегодня, мой друг. — Ибрагим-Шах не скрывал разочарования. — Стрелять не хочешь, смотреть не хочешь… Ладно, пойдем к столу, а то у меня что-то в горле пересохло… Как тебя звать, молодец? — вспомнил он о гвардейце, все еще стоящем с пистолетом в опущенной руке.

— Турэн Хэкматияр! — гаркнул тот, вытягиваясь во фрунт.

— Метко стреляешь, капитан, — изволил улыбнуться эмир. — Жалую тебя полковником!

Вне себя от радости, свежеиспеченный полковник рухнул на колени и попытался поцеловать расшитую золотом домашнюю туфлю повелителя.

— А вот этого не люблю, — нахмурился тот. — Убирайся, полковник!.. Ишь, развели азиатчину!

— Ну что — продолжим? — потер Ибрагим-Шах ладони, вновь оказавшись за столом. — Эй, кто там! Коньяку!..

Увы, продолжение было коротким: осушив еще один бокал, его величество устал и изволил прилечь тут же, лицом в тарелку, а его гость, пока слуги хлопотали над бесчувственным телом повелителя, поспешил откланяться.

— Извините, любезный, — оказавшись в коридоре, Александр поманил пальцем давешнего капитана, облагодетельствованного эмиром — с лица одуревшего от радости гвардейца не сходила идиотская улыбка. — Не подскажете, где тут у вас…

Золотая восьмиконечная звезда тяжело булькнула в ватерклозете и тут же скрылась из глаз. Поручик чуть было не бросил туда же второй подарок эмира, но вовремя удержал руку. Перстень, судя по всему, был самый обыкновенный — никаких признаков жизни, подобно своему собрату, не подавал, но стоил, наверное, тоже немало.

— В конце концов, — сказал сам себе Александр, любуясь игрой света в камне, — надо подумать и о дальнейшей гражданской жизни…

* * *

— Ба-а! Кого я вижу!

В отличие от Ибрагим-Шаха, ротмистр Кавелин совсем не изменился. За исключением того, что плечи его украшали погоны подполковника.

— Да, повысили в чине, — похвастался он. — И немудрено: работы-то прибавилось изрядно! А вы, смотрю, что-то сдали, Александр Павлович. Со здоровьем нелады?

— Да, есть маленько… — уклончиво ответил Бежецкий. — Вы, наверное, в курсе, почему я здесь?

— Да, есть маленько, — улыбнулся Кавелин. — А потому и вопросов не задаю. Государственные дела — понимаем, что к чему. И готовы оказывать всяческое содействие, как было велело. Что угодно-с?

— Угодно поскорее добраться до Санкт-Петербурга, Кирилл Сергеевич. — Саша не разделял игривого настроения жандарма. — И желательно, минуя всякие проверки, кордоны и карантины.

— Ну что же, — сразу посерьезнел подполковник. — Тогда ночку проведете здесь, а поутру мои люди доставят вас на аэродром. Отсутствие препонов гарантирую — мы все-таки весьма уважаемая в Империи гильдия.

Молодой человек вяло кивнул и направился было вслед за вызванным по телефону Кавелиным вахмистром, но в дверях остановился.

— Что-то еще?

— Господин подполковник, — Александр тщательно подбирал слова. — Вы наверняка знаете всех в русской колонии…

— Ноблес оближ.[32] — блеснул познаниями жандарм. — Это моя работа, так сказать. Кто именно вас интересует?

— Одна женщина. Варвара Лесникова.

— Лесникова… Лесникова…

Подполковник задумчиво потер указательным пальцем переносицу, подошел к шкафу с выдвижными ящиками, выдвинул один с картотекой и долго в нем копался. Потом задвинул этот, выдвинул другой и снова погрузился в поиски.

— Вот, — протянул он Бежецкому тонкую картонную папку, когда тот уже совсем отчаялся дождаться результата. — У нас все точно, как в Государственном банке. Только вынужден вас разочаровать, Александр Павлович: Лесникова Варвара Степановна, мещанка Хоревского уезда Оренбургской губернии, убита при обстреле еще в прошлом году, тело доставлено на родину и предано земле. Соболезную. Погибла ваша дама сердца, поручик.

— Вы и это знаете…

— А как же? Обязан по долгу службы. Тем более что сия барышня не раз попадала в поле нашего зрения.

— Не понял?

— Легкого поведения была покойница, прости Господи, — подполковник перекрестился на иконку в углу кабинета. — Возникали нюансы-с… Пардон, если ненароком задел ваши чувства.

— Нет, ничего, — поручик вернул документы жандарму. — Между нами давно все было кончено. Я просто хотел удостовериться…

Его действительно мало тронула смерть этой женщины. Тем более что с фотографии в деле смотрела довольно вульгарная, на его взгляд, крашеная блондинка с глупыми глазами и пикантной родинкой над верхней губой.

Совсем не его Варвара…

25

Александр стоял на верхней ступеньке облицованного карельским гранитом крыльца Управления и, подставив лицо северному ласковому солнышку, беспричинно улыбался. Какие-то люди заходили в здание и выходили из него, порой толкали его плечом, бормоча себе под нос не то извинения, не то проклятия в его адрес, и только он один был неподвижен среди людской суеты.

Чирикали, радуясь нечастому для Северной Пальмиры весеннему теплу, пичуги на еще только собирающихся одеться зеленым нарядом вязах и кленах в скверике напротив, сверкала отмытая ночным дождем мостовая, свежий, не успевший еще напитаться бензиновой гарью воздух казался лучшим нектаром на свете…

«Ну и слава богу, что все так завершилось, — весело думал Саша, вертя в руках так и не надетую на руку перчатку. — Зато теперь начинается новая жизнь…»

«Старшие товарищи» не скрывали, что разочарованы принесенными их посланцем вестями. Граф Дробужинский вообще встал и вышел, не прощаясь, не дослушав доклада и даже не бросив взгляда на поручика. Да и Федор Михайлович слушал невнимательно, то и дело отвлекался, будто все, о чем рассказывал Александр, было давно и хорошо ему известно.

— Ну что же, — глаза на «докладчика» он избегал поднимать, — отрицательный результат — тоже результат. Мы, правда, ожидали несколько иного… Вы можете быть свободны… Ах да! — спохватился он. — Я же забыл о награде!

Жандарм порылся в столе и выложил перед Сашей уже знакомый футляр с афганским орденом и красную коробочку с золотым имперским орлом на крышке.

— Как и договаривались, — буркнул он. — Орден Святой Анны третьей степени. Правда, без мечей. Можете прикрепить колодку рядом со станиславовской.

Тон, которым это было сказано, покоробил Александра.

«Будто два торгаша на базаре, — обожгла его мысль. — Один купил, второй продал. Как договаривались…»

— Простите. — Он изо всех сил старался, чтобы голос его не подвел. — Я не за ордена служу России…

— Извольте взять, — взгляд полковника стал ледяным. — Это не мой подарок вам, Бежецкий. Это награда Империи за верную службу. С афганской… — он замялся, — звездой можете поступить, как желаете. Хоть в сортир выбросить, а вот российский орден извольте принять. И носить с гордостью. Он вами заслужен.

Бежецкий смутился.

— Но эмир лично вручил мне такой же в Кабуле, — пробормотал он, вертя в руках футляр. — Зачем мне дубликат?

— И мне не нужен, — в глазах жандарма промелькнула усмешка. — Я не коллекционер, увы. Вы же, повторяю, вольны делать с этим знаком все, что пожелаете. Подарить кому-нибудь, продать, отдать детишкам… Только не носить — это единственное условие.

Полковник помолчал.

— И с производством в чин проблем не было. — Он побарабанил пальцами по столу. — Наше с графом прошение и не потребовалось бы. Так — год к старшинству. Вы уже штаб-ротмистр — осталось лишь дождаться вакансии в полку, принять роту и четыре года погонять служивых до ротмистра. Если, конечно, вы не пожелаете сменить цвет мундира…

— Это исключено, — перебил Саша змея-искусителя. — Зеленый цвет мне нравится гораздо больше синего. Тем более…

— Словом, это дело ваше. Когда окончательно оправитесь от ранения и нынешнего путешествия, в штабе уже будет готово новое назначение.

— В мой полк?

— Увы. Он уже давно укомплектован и расквартирован в Кандагаре. Я же говорил: новое назначение. Мне разъяснить вам значение этого слова?

— Куда-нибудь в глушь?

— Глуше не бывает. Можете быть свободны, штаб-ротмистр…

«Какого черта? — думал Александр, шагая по коридору и автоматически приветствуя встречных офицеров — ниже его по званию встретились всего двое, остальные — сплошь штаб-офицеры. — Я же уже принял решение! Подам прошение об отставке по состоянию здоровья — и забуду о воинской карьере. Подарок Ибрагим-Шаха позволит безбедно существовать несколько лет — по крайней мере, на время учебы в университете…»

И вот теперь, когда вся будущая жизнь лежала перед ним, как на ладони, на сердце вдруг стало так покойно, как бывает в детстве. Оставалось, правда, в четкой картинке несколько неясных, скрытых дымкой пятен. К примеру, он отлично видел себя в церкви во время венчания, слышал даже дребезжащий голос батюшки… Неразличимо было лишь лицо избранницы. Из-под кружевной фаты то проступали черты Матильды фон Штильдорф, то Варвары, но чаще всего — Настенькин милый облик…

«Интересно, — сменили направление мысли молодого человека. — Как она сейчас? Наверняка укатила со своим стариком-супругом в Европы, позабыла о том, что нас связывало…»

— Идиот, — сказал он вслух. — Я же все великолепно могу узнать у Мити! Гвардия же еще не выдвинулась в Гатчину! А я ведь так и не встретился с ним после возвращения!

— Шли бы вы куда, ваше благородие, — тронул его за рукав пожилой жандармский вахмистр, видимо, посланный кем-то из офицеров, недовольных торчащим на крыльце управления ротозеем из армейских. — Нельзя тут посторонним без дела…

* * *

Положительно ему везло сегодня — «князюшка наш Митенька» мало того, что оказался в такой час дома — встретил гостя так, как будто только его ему и не хватало все прошедшие месяцы.

— Саша! Живой! — тряс он руку приятеля, несколько смущенного таким горячим приемом. — Не сожрали вас дикие горцы, подавились! А поворотись-ка, сынку! — отстранился он, чтобы окинуть Сашу взглядом с головы до пят. — Да вы прямо герой! Загорели, возмужали!.. А плечи-то, плечи! И вырос — смотри-ка! На полголовы ведь обогнал меня, старика!

— Да ладно вам, Митя… — краснел молодой человек. — Просто отощал, вот и кажется… После госпиталя…

— Вы и ранены были? Не серьезно, надеюсь?.. Да вы проходите в дом! Праздновать будем!.. Евлампий! Где тебя нечистый носит?

— Туточки я, батюшка! — просунулась в дверь еще более раздавшаяся вширь физиономия вельяминовского лакея. — Господи! — по-бабьи сжал ладонями толстые щеки слуга. — Александр Павлович припожаловали! Никак с войны?..

— С войны, Евлашка, с войны, — оборвал его причитания барин. — А посему недосуг ему тебя слушать. Беги на кухню, распорядись накрывать.

— На двоих или боле, барин?

— Как, Саша? — повернулся к гостю, уже расстегнувшему шинель, хозяин.

— Да мне хотелось бы один на один…

— На двоих, в малой зале. Праздновать потом будем. А пока суд да дело — распорядись сервировать нам столик в кабинете. Ну, ты знаешь…

Слуга унесся исполнять приказ, а Дмитрий отобрал у друга шинель и собственноручно повесил на вешалку.

— Боже мой! — только сейчас он увидел орден. — Да вы герой на самом деле! За что удостоены, поручик?

— Было дело…

— Что же мы стоим? Пойдем, сядем рядком да поговорим толком! Как там у классика? Сдвинем чашу с чашей дружно!..

— Нынче пить еще досужно…[33] — с улыбкой подхватил Александр…

* * *

— Да-а-а… — задумчиво протянул князь, когда Саша завершил свою бесконечную сагу: даже с большими купюрами, повествование заняло несколько часов. — Ваших приключений на добрый роман хватит… А то и на два. Нам тут такого не видать — служба, караулы, разводы…

— Балы, вечеринки, дамы… — в тон ему продолжил поручик. — Там нам о таком оставалось лишь мечтать… Да что мы все обо мне да обо мне — ты-то как, Митя?

— Я? Что я? У меня все в порядке… — Вельяминов разлил по рюмкам водку, взял в руку свою и задумчиво повертел в руках, любуясь бликами на хрустальных гранях. — Прошлой зимой, под Рождество, произведен в штаб-ротмистры. Принял роту. На маневрах в честь тезоименитства Государя отмечен Высочайшим вниманием и награжден орденом Святого Равноапостольного Князя Владимира. Четвертой степени. С бантом. Без мечей, естественно.

— Поздравляю!

— С чем? — Дмитрий вяло чокнулся рюмкой о рюмку друга и опрокинул ее в рот. — Орденок к случаю…

— Но все равно… — Саша замялся. — А как на личном фронте? — сменил он неловкую тему. — Помнится, вы, сударь, были обручены с княжной Чернышевой…

— Пустое, — отмахнулся князь. — Помолвка наша расстроилась… Да и не жалею о том, Саша — пассия моя оказалась особой вздорной и препустейшей. Одно достоинство — богата, княжна, слов нет. Да и я ведь с сумой по миру не хожу.

— Она красавица, — заметил Бежецкий.

— Знаете, граф, как в народе говорят? С лица воды не пить. Так что я повременю на себя золотые кандалы надевать, Саша. Последую вашему примеру.

— Да, я как раз хотел вас спросить, Митя, — спохватился поручик. — Как там На… Анастасия Александровна?

— Настя? Головнина? — князь отвел глаза. — У нее все в порядке.

— Наследничком еще не обзавелись? — горько поинтересовался Саша и залпом осушил свою рюмку. — Времени-то уж прошло изрядно…

— Не знаю, не знаю… — заторопился Вельяминов. — Кстати, а когда, поручик, вы намерены отметить возвращение из новой провинции Империи в стольный град Петров? Ручаюсь, старые друзья будут рады вдрызг напиться в вашу честь? Если стеснены в средствах…

— Спасибо, князь, но у меня в деньгах недостатка нет, — поспешил заверить его поручик.

По пути он уже заходил в одну из ювелирных лавок на Литейном и был приятно удивлен суммой, предложенной там ему за эмирский бриллиант. Пока, разумеется, он с ним расставаться не собирался, но…

— Поистине Империя приобрела чудесную провинцию, — улыбнулся штаб-ротмистр. — Офицеры, подобно испанским конкистадорам из Америк, возвращаются оттуда увенчанные славой и отягощенные златом…

— Полноте, князь, — смутился Бежецкий, поняв, что перегнул палку. — Какое злато? Так, жалованье, то да се… Одним словом — кое-что в кармане есть.

— Не бросить ли и мне постылую столицу? — подмигнул Митя. — А что? Мой чин при переводе в армию…

— Не советую, — покачал головой Саша. — Афганистан, знаете ли, не столица…

— Но мы отвлеклись: что у нас с банкетом?

— В любой момент, — пожал плечами молодой человек. — Пока я совершенно свободен… Может быть, послезавтра?

— Увы, — князь покачал головой. — Как раз послезавтра я занят. Может быть, в субботу?

— Можно и в субботу… А чем вы заняты послезавтра?

— Стреляюсь, — спокойно ответил Вельяминов и вновь наполнил рюмки.

— Что?!! — Александр выронил из пальцев вилку. — На дуэли?

— Вы догадливы, граф. Послезавтра, поутру, у Пискаревки. С удовольствием бы пригласил вас секундантом, но, увы. Во-первых, у меня уже есть два секунданта, и отказать одному из них равносильно вызову на еще одну дуэль…

— Я их знаю? Может быть…

— Попытаетесь уговорить? Бесполезно. Первый секундант у меня — штаб-ротмистр Баргузин, а вы знаете, насколько этот незаурядный господин щепетилен в вопросах чести.

— М-мда… А второй? Уверен, что…

— Князь Лордкипанидзе, — ангельски улыбнулся Вельяминов, и Саша окончательно сник.

— Не грустите, Саша! — князь перегнулся через стол и похлопал поручика по плечу. — Вам никто не помешает присутствовать в качестве зрителя и болельщика. А упомянутые господа будут только рады увидеть вас в нашей компании.

— Но вы не сообщили второй причины, по которой я не могу секундировать вам! — спохватился Бежецкий.

— Она-то как раз и самая важная… Вы — заинтересованное лицо, мой друг.

— Как так? — опешил молодой человек. — Я возвратился несколько дней назад, отсутствовал почти полтора года…

— И тем не менее это так. Вам знаком некий Линевич, Саша?

Александр поперхнулся:

— Путеец?

— Ну, можно сказать и так. Новый товарищ железнодорожного министра.

— А как же отец… Головнин?

— В отставке. Сразу после…

— А почему вы меня спросили, знаю ли я этого господина? — спохватился Бежецкий, довольно невежливо перебив Дмитрия.

— Потому что именно с этим господином мы и стреляемся послезавтра поутру.

— С Линевичем? Из-за чего?

— Из-за кого, Саша, из-за кого.

— Так из-за кого?

— Из-за вас, — Вельяминов посмотрел на гостя сквозь рюмку. — Потому-то вы и не можете быть моим секундантом.

— Из-за меня???

— Ну да. Понимаете, мой друг, сей достойный господин вдруг воспылал страстью к печатному слову и настрочил некое эссе… Или, лучше сказать, путевые заметки, в которых описал свои странствия по Афганистану. Эта тема сейчас вызывает живейший интерес в обществе, поэтому «Русская нива» охотно печатала данные заметки в нескольких номерах с продолжением, а теперь вот, по слухам, издательство Штейглица подписало с автором контракт на издание «Афганских записок» отдельной книгой. Вероятно, не бесплатно.

— Рад за него. Это ведь не повод вызова на дуэль? Я-то тут при чем?

— А при том, что вам, Саша, сей землепроходец… или землепроходимец?.. дал такую характеристику, описал вас таким монстром… Словом, ознакомившись с творчеством статского советника и хорошо при этом зная вас, я счел возможным попросить у автора публичного опровержения клеветы. Дело было на званом обеде по одному достойному поводу, упоминать который я в данный момент не считаю нужным. Господин Линевич мою просьбу счел вздорной и не заслуживающей внимания. Пришлось нанести подлецу оскорбление действием, после чего ему уже ничего не оставалось…

— Он вас вызвал?

— В лучшем виде! На виду у стольких уважаемых людей он просто не мог не вызвать меня. А потому за мной, как за вызванным, выбор оружия.

— Но первый выстрел — за ним.

— Естественно. Но я, Саша, не верю, что этот цивильный хлыщ с сорока шагов способен попасть сюда, — князь согнутым пальцем постучал себя по лбу. — Я же, как вам известно, делаю это легко.

— А если жребий?

— Увы, нанесенное мной оскорбление этого не позволяет. Да и нужно же дать подлецу шанс?

— Вы собираетесь убить его?

— К чему? Мне еще рано в крепость. Прострелю вашему Линевичу ляжку, чтобы повалялся месячишко в постели, — и все. Думаю, этого будет достаточно, и он не будет настаивать на продолжении. Ну, а в субботу выпьем за его здоровье с друзьями.

— Он такой же мой, как и ваш, — буркнул поручик, которому затея друга не слишком нравилась: столь легкомысленно подставляться под пулю из-за чужой, в общем-то, проблемы…

— Нет, Саша, — улыбнулся Дмитрий. — Ваш. Именно ваш… Кстати, хотел бы я услышать из первых уст подробности этого вашего подвига. Ведь это за освобождение Линевича вы награждены Станиславом? Не правда ли?

Разве можно было что-либо скрыть от проницательного друга…

* * *

«…таким образом, теперь вам понятно, уважаемые читатели, сколь неприятно мне было общество этого солдафона, проявившего себя притом весьма неважно для человека, обязанного в силу вмененной ему Государем и Отечеством обязанности защищать российского подданного везде, где бы он ни находился».

Саша отбросил журнал и прошелся по комнате, заложив руки за спину.

«Какая все-таки мразь этот Линевич, — думал он, меряя комнату из утла в угол шагами. — Как гадюка. Выбрал время и ужалил. Да больно ужалил. И так, что любая моя попытка публично отстоять свое честное имя будет выглядеть смешно и глупо. Нет, тысячу раз прав Митя, что стреляется с этим негодяем!»

Он вспомнил свои переживания перед так и не состоявшейся дуэлью с Еланцевым.

«А вдруг Линевичу повезет?»

Александр прошел в библиотеку, где в шкафу, как он знал с детства, хранилась пара дуэльных пистолетов, переходящих в семье Бежецких по наследству от отца к сыну вот уже несколько поколений. Коробка из полированного красного дерева с потемневшим от времени серебряным гербом Бежецких на крышке была покрыта толстым слоем пыли, но сами пистолеты производили впечатление только вчера уложенных в гнезда, обитые черным бархатом. Вычурное изящество инкрустации, свойственное прошлому веку, потемневшая от времени сталь тульской выделки, ореховые рукояти… Поручик вынул из футляра один из не по-современному увесистых «лепажей» и поднял на вытянутой руке.

— Бах, — отчетливо произнес он, не тронув, разумеется, рифленой «собачки» спуска: игры с оружием остались в далеком детстве, пусть даже наверняка известно, что оно не заряжено.

«Нет, ерунда все это, — пистолет аккуратно улегся на свое место. — Попасть из такого монстра с сорока шагов непрофессиональный стрелок может лишь в одном случае из тысячи. Больше верится в то, что можно выиграть миллион рублей по случайно подобранному на улице трамвайному билетику…»

Но на душе молодого человека все равно скребли кошки…

26

— Вы можете говорить что угодно, — штаб-ротмистр Баргузин расстегнул тесный ворот мундира и повертел шеей, — а стреляться в такое утро — грех. Вы только посмотрите, господа, что за погода!

Утро действительно выдалось великолепным. Солнце едва-едва поднялось над частой гребенкой далекого леса, молодая травка была покрыта серебристой росой, могучая река в нескольких шагах бесшумно катила свои спокойные, будто политые маслом воды к морю. Ранние пичуги пробовали голоса в окутанных легкой дымкой прибрежных кустах, а из-за реки им вторили автомобильные клаксоны просыпающегося города.

— А по мне, так только в такое утро и стреляться, — заявил, как всегда безапелляционно, князь Лордкипанидзе, давно уже распахнувший на груди шинель, дабы все присутствующие могли полюбоваться новеньким анненским крестиком. — Отдать Богу душу посреди подобной благодати — это ли не счастье? Вы только представьте: дождь, слякоть, в двух шагах ни черта не видать, а вы, как дурак, с пистолетом… Или зимой, к примеру. Бр-р-р! Нет, что ни говорите, а нынешнее утро — самое благоприятственное…

— Чтобы получить свинцовый орех между глаз! — фыркнул штаб-ротмистр.

— Типун вам на язык! — яростно сверкнул глазами князь. — Накаркаете!

— Ну, я же не уточнил, кто именно получит пулю… — развел руками Баргузин. — А вы чего молчите, Бежецкий? — переключил он внимание на задумчивого Сашу.

— Помалкиваю, как и надлежит младшему в присутствии старших, — кротко ответил поручик. — По возрасту и по чину.

— Правильно! — хлопнул Александра по спине князь. — Это по-нашему! Вот что армия делает из зеленых юнцов!

— Отстаньте от него, поручик, — Баргузин поморщился. — Он и в гвардии был скромен и обходителен, не чета некоторым… Да вы расстегнитесь, расстегнитесь, Саша — тепло, как летом. Или вы там, на юге, отвыкли от скупых милостей нашей природы?

— Почему же, — поручик расстегнул шинель. — Там тоже не всегда лето. Особенно — в горах.

— В горах! — воскликнул Лордкипанидзе. — Какие там горы? Жалкие холмики! Вот у нас, на Кавказе!..

И осекся.

Нет, нужно отдать должное гвардейцам: челюсти у них не отпали, но то внимание, с которым они изучали Сашин мундир, стоило многого…

«А что, если бы я, для смеху, нацепил афганскую ленту через плечо? Да с золотой звездой вкупе?»

— И что самое интересное, — задумчиво пробормотал Баргузин, отрываясь от созерцания Сашиных наград, — до сих пор за это не выпито ни рюмки водки. Непорядок.

— Какой водки? — Горячий грузин обнял засмущавшегося Александра и поцеловал, уколов вечной щетиной. — Вина! Нашего, грузинского! И чтобы музыка!..

Он выпустил Сашу из объятий и прошел по лужку в горском танце, аккомпанируя сам себе гортанной песней.

— Кстати, — молодой человек вспомнил о разговоре с Вельяминовым, — завтра приглашаю вас и всех товарищей по полку — кто пожелает, конечно — в «Купца». Там уже заказан зал, музыка… Погуляем на славу.

— Браво! — Штаб-ротмистр похлопал. — Вы не устаете меня удивлять, поручик. Возвратились героем, сорите деньгами… Надеюсь, для банкета не придется закладывать родовое имение, как…

— А вот и виновник торжества! — прервал его довольно невежливо князь, указывая на бесшумно остановившийся рядом с их авто шикарный вельяминовский «Руссо-Балт». — Точен, как всегда!

Почти одновременно с Дмитрием появились секунданты Линевича — невысокий штатский с весьма военной выправкой и морской офицер.

— Ваш визави задерживается, — с кислой улыбкой заметил Баргузин, обменявшись с Дмитрием рукопожатием.

— Ничего, — блеснул тот безупречными зубами. — Главное, чтобы не струсил в последний момент. Все равно без медика начинать нельзя, а эскулап наш точностью не отличается.

Все, исключая Сашу, расхохотались. Видимо, с отсутствующим доктором был связан какой-то смешной случай, ему неизвестный.

— А не тяпнуть ли нам? — потер ладони князь Лордкипанидзе. — Пока суд да дело. У меня в машине на этот случай всегда припасено кое-что. Как вы, господа?

— Я не буду, — покачал головой Вельяминов. — Пить с утра не в моих обычаях, увы. Вот после комедии — не откажусь. И даже приглашаю вас всех ко мне завтракать. С шампанским, князь, — подмигнул он грузину, разочарованному отказом.

Линевич, прикативший на родном брате-близнеце Митиного авто, к группе офицеров не подошел, лишь поприветствовав их издали скупым кивком. На Саше его глаза задержались дольше, чем на остальных, и молодой человек готов был поклясться, что прочел в этом взгляде страх.

— Ха, трусит его превосходительство! — ухмыльнулся Лордкипанидзе. — Понимает штафирка, что мы его ни при каком раскладе не отпустим! Не знаю уж, что там у вас, Бежецкий, с ним приключилось, но если вдруг что — клянусь мамой, я его вызову! Да и вы, господа…

— Успокойтесь, поручик, — улыбнулся Дмитрий. — Все закончится сегодня и сейчас. Я уверен.

Доктор, рассыпаясь в извинениях, прибыл с огромным опозданием на такси, долго препирался с водителем, наотрез отказывающимся ждать до завершения дуэли… Одним словом, все было готово, когда солнце уже стояло высоко.

— Поздний завтрак получится, князь, — буркнул Лордкипанидзе, когда они с Баргузиным возвратились, разметив барьеры (саблями, естественно — как же иначе в гвардейской кавалерии?).

— Ничего, — беспечно ответил тот. — Заодно и пообедаем.

Поскольку о примирении не могло идти и речи, оба дуэлянта, не тратя лишних слов, разошлись по местам. Князь картинно сбросил на траву мундир, а Линевич остался в своем сюртуке, кутаясь, словно на дворе стояла зимняя стужа. И Саша, как ни неприятен ему он был, даже немного сочувствовал сейчас этому насквозь гражданскому человеку, волей случая вынужденному выйти на смертельный рубеж.

«С чего я взял, — вдруг подумал он, обожженный внезапной мыслью, — что здесь все мирно, спокойно и безопасно?»

Распорядителем выпало быть флотскому, оказавшемуся капитаном второго ранга, старшему тут по чину.

— Ваш выстрел, господин Линевич! — От зычного баса моряка, привыкшего, видимо, у себя на мостике обходиться без мегафона, пасущиеся неподалеку коровы разом вздрогнули и настороженно уставились на людей, до сих пор казавшихся им совершенно безобидными.

Саше было видно, что Митя, доселе стоявший скрестив руки на груди, опустил их и с улыбкой следил за чиновником, суетливо, двумя большими пальцами сразу, взводившим тугой курок старомодного оружия.

«Еще ногу себе прострелит, — брезгливо думал поручик. — Вот будет номер… А ты бы прикрылся пистолетом от греха, — мысленно обратился он к Вельяминову. — Раз в год, как говорится, и вилы стреляют!»

Увы, друг его не слышал. Да и вряд ли последовал бы совету…

Линевич тем временем справился с пистолетом, поднял его и надолго замер.

«Тоже неверно. Вон, как ствол в руке ходит. Сердчишко-то успокоить прежде надобно, ваше превосходительство. И дыхание заодно…»

Гулкий, как у охотничьего ружья, выстрел вновь заставил встрепенуться успокоившихся было коров. Легкий ветерок подхватил огромный клуб дыма и лениво повлек его в сторону от реки, будто лакей, убирающий занавесь.

«Пронесло, — обрадованно подумал Саша при виде того, как князь, даже не пошевельнувшийся после выстрела Линевича, медленно поднимает свой пистолет. — Вот и финита ля комедиа!..»

Что произошло дальше, никак не укладывалось в сознании: почти готовый к выстрелу пистолет вдруг клюнул вперед и выпал из руки Мити, а сам он мягко осел на разом подогнувшихся ногах в траву, далеко откинув в сторону руку.

— Чего вы смотрите, мать вашу! — взревел Лордкипанидзе, тряся за плечо ошеломленного доктора, и сам было бросился к упавшему, но его удержали на месте Баргузин и Саша.

— Пустите меня! — бился в руках друзей поручик, и слезы катились по его лицу. — Он жив! Ему нужно помочь!..

Лишь после того, как медик, долго колдовавший над телом, поднялся и отрицательно покачал головой, руки друзей разжались…

Не в силах смотреть на безжизненную куклу, еще несколько минут бывшую полным сил человеком, Александр отвернулся и пристально, словно это могло что-то изменить, уставился на бело-рыжих животинок, вернувшихся к своему мирному занятию. Им, бесконечно добрым и мудрым в своей простоте созданиям совсем не было дела до человеческих страстей.

«Финита ля комедиа… Финита ля комедиа… — как заезженная патефонная пластинка, крутилась в сознании одна и та же мысль. — Финита ля…»

* * *

Когда гроб опустили в могилу и все последние почести покойному были отданы, Александр решился наконец подойти к давно примеченному им Вельяминову-старшему.

Камергер был внешне спокоен и, как обычно, величав. Несмотря на годы, он сразу же понял, с кем ведет разговор, стоило Саше представиться.

— А-а, молодой Бежецкий, — улыбнулся Платон Сергеевич запавшим ртом, собрав миллион добрых морщинок вокруг выцветших глаз. — Митенькин дружок… Так вот за кого хлопотал он, добрая душа. Орел, орел… Как, впрочем, и все Бежецкие. Знавал я хорошо еще деда твоего, Георгия Сергеевича, Сашенька… Ох, бывало, в молодости… Как он, кстати?

— Скончался дедушка. В прошлом году.

— Помер? Й-й-эх, Георгий, Георгий… Он ведь помладше был. Я уж думал, что опережу его…

— Платон Сергеевич, — опустил голову поручик. — Каюсь…

— В чем, голубь? — искренне удивился старик.

— Это ведь из-за меня… Из-за меня Дмитрий стрелялся. Я виноват.

— Ты? — старый камергер покачал седой головой. — Нет, Сашенька… Ни в чем ты не виноват. Он такой был, племянничек мой — всем на свете помочь хотел, за всех хлопотал, за всех вступался… О себе не думал. Везучий, мол, я, всегда твердил. Но сколь такое везение длиться может? Терпел Господь, терпел да и прибрал душу ангельскую… Ему там, — узловатый палец указал в безмятежно-синие небеса, — ангелы ох как нужны.

Два человека, молодой и старый, помолчали, думая каждый о своем.

— Так что не кори себя, поручик, — твердо сказал князь. — Сам он свой путь выбрал. А ты живи. И за себя живи, и за него. И, главное, мстить не вздумай. Не наше это дело, не христианское — мстить… Месть — она, как ржа, душу разъедает. А душа у тебя, по глазам вижу, чистая. Как у Митеньки…

Старый князь резко повернулся и, не прощаясь, пошел, тяжело опираясь на палку, к нетерпеливо поджидающей его группе военных и штатских, столпившихся у сияющих лаком и никелем дорогих авто. Александру показалось, что в самый последний момент он заметил слезинку, пробирающуюся вниз по изборожденной морщинами щеке старца…

На поминки ехать совсем не хотелось, но молодой человек не мог отказать в последнем долге покойному другу. Помедлив, он подошел к одному из автобусов с траурными креповыми лентами вдоль бортов. Свободных мест оставалось не так уж и много, и Саша, вежливо извинившись за вторжение, присел на кресло рядом с никак не отреагировавшим на его появление ветхим старичком в вицмундире прошлого царствования. Реликт алексеевской эпохи мирно посапывал, опустив подбородок на руки, скрещенные на рукояти массивной трости, и поручик от нечего делать принялся исподтишка разглядывать соседей: сплошь дам и господ в возрасте.

Оно и понятно — не засвидетельствовать свое почтение, пусть и таким образом, влиятельной фамилии было недопустимо. Молодежь беспечна — где им думать о карьере за балами и вечеринками, а ну как кто-нибудь из вельмож приметит отсутствие за поминальным столом представителя клана каких-нибудь Таращеевых? И так-то небогаты и не обласканы, а тут еще…

Сие Саша узнал, уловив часть разговора пожилой пары, сидящей через проход. Вернее, монолога, который дородная матрона с усиками над верхней губой громким свистящим шепотом вела на ухо худому мужчине в полосатой тройке, обреченно замершему рядом, словно суслик перед удавом.

Поймав косой взгляд дамы, Александр смущенно улыбнулся, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, прикинувшись дремлющим, но тут же в уши вполз вкрадчивый шепот сзади:

— Представляете, Олимпиада Тихоновна? Этот плейбой Вельяминов…

— Господь с вами, Амалия Генриховна! Какой же он плебей? Род Вельяминовых от самого Рюрика происходит…

— Разве можно быть такой деревенщиной, дорогая! Плейбой, а не плебей. Слово такое английское.

— Английское?

— Тиш-ше!..

Позади замолчали, и Саша действительно начал задремывать — сказались волнения предыдущих дней, но старым сплетницам молчание, похоже, было хуже смерти.

— Не от Рюрика Вельяминовы род ведут, — сплетница оказалась хорошо подкованной в генеалогии. — А от королевича какого-то варяжского.[34]

— А разве Рюрик…

— Не о том речь, Олимпиада Тихоновна, — не стала углубляться рассказчица в корни родословного древа Вельяминовых. — Молодой князь, оказывается, весь в долгах, как в шелках был!

— Да не может быть!

— Может, Олимпиада Тихоновна, еще как может! Говаривала мне Наталья Петровна Горемыкина, а той — Елена Ксенофонтовна Чугуева, а той — экономка княжеская, что задолжал молодой Вельяминов барону Раушенбаху многие тыщи.

— В карты проиграл? — ахнула вторая сплетница. — Вот и Петенька мой, Амалия Генриховна…

— Вы в уме, Олимпиада Тихоновна? Кто ж в карты триста тыщ проигрывает?

— Триста тыщ?

— Кабы не боле! И особняк, говорят, заложен, и имение…

— Что ж за барон такой?

— Раушенбах? Парвеню,[35] милочка, обычный парвеню.

— Тоже аглицкое слово? — робко поинтересовалась Олимпиада Тихоновна.

— Как же! — фыркнула ее собеседница. — французское.

— А что означает?

— Из грязи в князи — вот что означает. Со свиным рылом — в калашный ряд. Дед этого Раушенбаха сивухой в придорожном шинке под Жмеринкой торговал, а этот — поди ж ты! Барон!

«Так Митя был должен крупные суммы? — взволновался Бежецкий. — Почему же он ничего не сказал мне?..»

— Извините, сударыни, — обернулся он назад. — Я случайно услышал, что мой друг, князь Вельяминов, был должен…

— Как не стыдно подслушивать чужие разговоры! — насупилась рыхлая бесцветная бабища в чепце: Саша опознал по голосу ту, что называли Олимпиада Тихоновна. — А еще офицер!

— Мы с незнакомыми мужчинами не разговариваем, — кокетливо поправила шляпку худенькая молодящаяся женщина — наверное, Амалия Генриховна.

— Поручик граф Бежецкий, — торопливо встал и неловко прищелкнул каблуками в тесном проходе Александр. — Простите за вторжение в вашу интимную беседу, сударыни, но покойный Дмитрий Аполлинарьевич действительно был моим близким другом и сослуживцем… в прошлом.

— Ах, вы служите в гвардии? — восторженно всплеснула сухонькими ручками стареющая кокетка. — Боже мой, как романтично!

— Служил, — несколько смутился молодой человек. — Переведен в армию.

— Наверняка роковая любовь? — Амалия Генриховна стрельнула глазом. — Только послушайте, Олимпиада Тихоновна, — толкнула она острым локтем свою дичащуюся до сих пор подругу. — Как интересно!

Автобус наконец тронулся с места, и Саша, извинившись, вынужден был присесть. Но симпатии двух подруг уже были на его стороне, и пока экипаж, следуя в недлинной колонне, неторопливо добирался до места, словоохотливые кумушки (вернее, одна) поведали ему всю грустную историю разорения молодого Вельяминова…

Но сюрпризы, на которые оказался щедр этот печальный день, для него не закончились…

* * *

— Саша…

Александр обернулся и замер: рядом, совсем близко, стояла та, о ком он грезил в горячечных снах. Та, что казалась ему ангелом небесным… И поступила так жестоко.

— Здравствуйте, Анастасия Александровна, — как мог сухо поприветствовал он девушку, хотя вся душа его рвалась сейчас к ней. — Великолепно выглядите сегодня, — ничего банальнее придумать было нельзя.

Действительно, Настя, не виденная им полтора года, расцвела. Она и раньше казалась ему эталоном красоты, но тогда он и не подозревал, что роза, бутон которой ему некогда повезло созерцать, превратится в прекрасный, ошеломительной прелести цветок.

«И этой богине ты, жалкий, намеревался стать парой? — с горечью подумал молодой человек. — Мечтатель! Ты и в подметки не годишься тому счастливцу, до которого она снизошла…»

— Я надеялась найти тебя здесь, Саша. — Настя словно не замечала впечатления, произведенного ею на некогда любимого человека.

— Разумеется, — пожал плечами офицер. — Покойный был моим другом. Если вы не забыли, Анастасия Александровна, именно он нас когда-то познакомил, — не удержался он от сарказма.

— Я ничего не забыла, Саша. — Девушка протянула руку, но не донесла до Сашиной нескольких миллиметров и опустила. — Я все помню…

Повисла неловкая тишина. На них уже начали оглядываться, деликатно перешептываясь, и Бежецкий, как мог беспечнее, постарался прервать паузу:

— Как поживает ваша матушка, Анастасия Александровна? Помогли ей карлсбадские воды?

Настя как-то диковато глянула на него широко открытыми глазами, а потом отвернулась.

— Мама умерла, — каким-то безжизненным, механическим голосом произнесла она. — Еще в ту осень. Сразу после нашей…

Плечи ее вздрогнули, и Саша понял, что девушка плачет.

Шепотки за их спинами стали громче, и тогда он мягко, но непреклонно взял ее под локоть — Настя не сопротивлялась — и вывел на улицу…

* * *

— Австрийские врачи говорили, — Настя, доверчиво положив руку ему на рукав, шла рядом с Александром: слезы, которые он ощущал на руках, неловко промокая ее мокрые щеки своим платком в укромном углу сада, словно сломали меж ними стену, еще несколько минут назад казавшуюся несокрушимой твердыней, — что она совсем не мучилась. Болей почти не было, она просто таяла, как свеча… Чтобы в один прекрасный день растаять совсем… Ее нашли мертвой утром в постели, с улыбкой на губах. Мне кажется, что она была счастлива в тот миг, когда обрела покой. Я тоже хотела бы умереть вот так — с улыбкой…

— О чем ты говоришь, Настя? — пытался спорить он: намерение оставаться с ней на «вы» давно растаяло без следа. — Какая смерть?

— Обычная, Саша, — грустно улыбалась девушка. — Та, которая придет за каждым из нас в свое время… Маму похоронили там, в Австрии, — продолжала она. — Она столько времени провела в Карлсбаде, так полюбила этот красивый уголок, что папа не счел возможным разлучать ее с теми местами, где она хоть ненадолго была счастлива. Разбирая ее вещи, мы нашли столько акварелей, написанных ее рукой… Когда-нибудь я покажу тебе их.

— Я не знал, — пробормотал он, отвернувшись. — В то время я только начинал службу на новом месте…

— Я писала тебе, — кивнула Настя. — Но все письма возвращались назад нераспечатанными. И я поняла, что ты забыл меня. Это немудрено: новые друзья, война, опасности… Говорят, ты был ранен?

— Ерунда. Скорее контузия, чем ранение.

— Ты обманываешь меня, — еще одна грустная улыбка. — Разве за ерунду награждают орденами? Я не особенно разбираюсь в наградах, как и любая женщина, но все-таки знаю, что такой вот крест с мечами, как у тебя, — очень высокая награда.

— Ты преувеличиваешь, — смутился поручик и попытался сменить тему. — А что твой суженый?

— Кто? — искренне удивилась девушка.

— Барон Раушенбах. Вы, помнится, с ним должны были быть помолвлены в тот день… — Он чуть было не ляпнул: «Когда я чуть было не застрелился», но вовремя спохватился: — Когда я принял решение о переводе в армию.

— Помолвка не состоялась, — пожала плечиками Настя. — Да и не до того мне было. Нам с папой сообщили о смерти мамы за два дня до намеченного срока, мы в спешке вылетели в Прагу первым же рейсом… А по возвращении… В общем, у папы был с ним разговор один на один, и Раушенбах взял свое предложение руки и сердца обратно. — В словах девушки сквозила неприкрытая ирония. — Хотя это далось ему нелегко.

— И ты… — Сердце молодого человека билось часто и неровно, будто у бегуна, завершающего марафон.

— Я писала тебе. Папа даже пытался как-то связаться с тобой через военное министерство, но его тоже подвело здоровье. Сердечный приступ. Он уже в порядке, но врачи запрещают ему чрезмерные нагрузки, и он подал в отставку этой осенью. Сейчас он все время проводит в нашем имении, решил взяться наконец за хозяйство, уволил лентяя управляющего… У нас ведь по-прежнему дела не так хороши — мамина болезнь сильно подкосила финансы нашей семьи… Говорят, — она с улыбкой приблизила свое лицо к его лицу, хотя никто не мог их услышать здесь, в пустынной алее, и он замер, почувствовав ее дыхание на своей щеке, — им интересуются все окрестные вдовушки и мамаши девиц на выданье…

Она щебетала что-то беспечное, а он все никак не мог решиться и задать вопрос, волнующий его сейчас больше всего на свете. Наверное, шагнуть из укрытия под шквальный огонь и то было бы легче.

— Настя, — с огромным трудом выдавил он наконец, вожделея и одновременно страшась ответа. — Ты свободна сейчас?

«Да! — мечтал услышать он. — Да, я свободна, Саша! Я ждала тебя все это время, и теперь, когда между нами никого и ничего не стоит, давай начнем все сначала!..»

Ему даже казалось, что он уже слышит эти слова воочию, но…

— Нет, Саша, — спокойно, даже чересчур спокойно, ответила Настя, не отводя глаз. — Ты опоздал. Я помолвлена.

Мир, минуту назад казавшийся молодому человеку незыблемым и прекрасным, дал трещину и осыпался уродливыми обломками…

27

Кустистые брови старого, должно быть, еще отлично помнящего живым ветхозаветного Моисея, ювелира шевелились, как рыбьи плавники, высокий лоб мыслителя то морщился пустынным барханом, то младенчески разглаживался. Напряженная работа, идущая там, в глубине, была видна невооруженным взглядом. Если бы Александр не был сейчас занят серьезным делом, то непременно развеселился бы от комичных ужимок старца, изучающего в огромную лупу награду Ибрагим-Шаха.

— Да-а-а, это вещь… — оторвался наконец господин Гольдшмидт от созерцания драгоценности. — Нас, ювелиров, обычно считают записными жуликами и проходимцами, молодой человек… Мол, самый цимес для уважающего себя ювелира — обмануть простачка. Так вот слушайте, что я вам скажу, молодой человек. — Соломон Давыдович сдвинул на лоб часовую лупу на ремешке, которой пользовался совместно с обычной, и потер натруженную глазницу. — Так поступают вовсе не уважающие себя ювелиры. Соломон Гольдшмидт за всю свою жизнь — а прожил он долго, очень долго — никогда не обманывал ни покупателей, ни людей, желающих избавиться от надоевших им безделиц. Да-да! И не улыбайтесь!

— Я не улыбаюсь, — возразил Саша, которому действительно сейчас было не до улыбок.

— И даже не думайте! Соломон Гольдшмидт всю жизнь был честен и надеется таким же честным покинуть этот мир. Не так скоро, конечно, как многие ожидают.

Ювелир аккуратно спрятал лупу в обитый бархатом футляр — она сама по себе была антиквариатом — и отодвинул от себя коробочку с перстнем.

— Сколько вы хотите за это колечко, молодой человек? — надменно поинтересовался он.

— Назовите вашу цену, — ответил поручик.

Господин Гольдшмидт долго молча смотрел на него и наконец разжал губы.

— Ну, хорошо. Я бы дал… — старый еврей поднял водянистые глаза к потолку, пошевелил морщинистыми губами, будто читая видимые ему одному строки, и изрек: — Девятьсот тысяч рублей. — Взгляд его быстро опустился и беспокойно зашарил по лицу «продавца», ясно давая понять, что утверждения о кристальной честности — самореклама, не более того.

— Это хорошая цена, — кивнул Бежецкий. — Но вся закавыка в том, что деньги нужны мне сразу и без какой-либо волокиты, милейший.

— О, это невозможно! — всплеснул мосластыми руками ювелир. — Я должен заказать эту сумму в банке, заполнить массу бумаг… Кстати, по законам Российской империи, я должен сообщить, на какие цели мне требуется такая огромная сумма, — пытливо заглянул он в глаза безмятежному офицеру, стремясь прочесть в них что-то чрезвычайно ему важное.

— Вот ведь напасть, — молодой человек состроил скорбную мину. — А мне через несколько дней следует отбыть по новому месту службы… Придется, видимо, обратиться к вашему коллеге Слуцкеру…

— И не думайте! — не дал ему договорить ювелир. — Слуцкер вас непременно обманет! Он вас продаст и купит. И снова продаст, но уже дороже. Ха! Вы еще не знаете Слуцкера! Я такого бы вам мог порассказать об этом шлемазле, молодой человек!

Тут он был несколько не прав: Слуцкер был в числе тех ювелиров, что Александр уже посетил, составив для себя представление об истинной цене сокровища (хотя бы приблизительно). А заодно — целую палитру типажей этих выдающихся представителей человечества, обладающих одновременно повадками лисиц и акул. И упомянутый Слуцкер оставил у него примерно то же впечатление, что пытался сейчас внушить Соломон Давыдович. Не особенно, кстати, от всех предыдущих отличающийся.

— Раз такое дело, то я могу пойти вам навстречу, — принялся юлить Гольдшмидт. — Например, я мог бы дать вам девятьсот двадцать пять тысяч или… Гулять так гулять — девятьсот пятьдесят!

— Восемьсот, — не повышая голоса сказал Саша, глядя старику прямо в бегающие глазки.

— Что? — опешил тот. — Я вас не совсем понял…

— Восемьсот тысяч, — повторил поручик. — Но деньги сейчас и без ваших… — он покрутил в воздухе кистью, — формальностей. Я — человек военный, и формальности мне совсем ни к чему.

— Но… — попытался барахтаться Соломон Давыдович, но по всему было видно, что он уже сдался, сраженный щедростью (или глупостью) своего визави.

— Значит, восемьсот, наличными и сегодня, — подытожил Александр, поднимаясь из кресла и забирая коробочку с перстнем. — До семнадцати часов деньги должны быть в моем особняке. Иначе эта безделица окажется у…

— По рукам, — оскалился Гольдшмидт. — Деньги будут у вас в шестнадцать пятьдесят.

Точность действительно была его кредо: приказчик ювелира с чемоданчиком, полным наличных, прибыл в особняк Бежецких в шестнадцать пятьдесят две…

* * *

— Это опять вы? — Лицо банкира Раушенбаха при виде поручика стало кислым, будто он только что раскусил гнилой орех. — Никак не успокоитесь? Опять собрались лишать меня жизни? Полноте — это уже напоминает дурной водедиль! Да и не за что, вроде ваша пассия так и не стала моей женой, да и вообще…

— Нет, я по другому поводу. — Саша поставил на ковер принесенный с собой чемоданчик и принялся стягивать перчатку.

— Ну, слава богу! — всплеснул руками Михаил Семенович. — А то я уж испугался! В прошлый раз вы заявились с «браунингом», оттягивающим карман, а сейчас притащили целый чемодан. Что у вас там? Базука? Пулемет с полным магазином? Целый арсенал? Боюсь даже представить…

— Нет, — развел руками офицер. — Всего лишь деньги. Банковские билеты, выпущенные Государственным банком Российской империи. В достаточном количестве.

— В достаточном для чего? — Барон не скрывал своей озадаченности. — Вы, если мне не изменяет память, мне ничего не должны…

— Я не должен, — кивнул Бежецкий. — К счастью. Для вас. Должен один из моих друзей.

— Почему же он сам…

— Увы, он не может сам.

— Болен? Я не зверь, мог бы…

— Убит. На дуэли.

— А-а-а! — Лицо банкира прояснилось. — Кажется, я начинаю понимать, о чем идет речь…

— О ком, — мягко поправил Саша.

— Благородство, благородство… — пропел, цветя, как майская роза, Михаил Семенович. — Как люблю я это слово!.. Что же мы стоим? — всполошился он. — Присаживайтесь к столу, мой друг! Эй, кто там! — нажал он на вделанную в стол кнопку. — Распорядитесь…

— Не стоит, право, — Саша сел в кресло и поставил чемоданчик перед собой. — Я ненадолго и сыт к тому же.

Кусок не полез бы ему в горло в этом доме…

— Ну что же… — Раушенбах уселся напротив и сцепил пальцы рук. — Если вы ничего не хотите, давайте покончим с этим делом прямо сейчас.

— Охотно, — кивнул Александр, расстегивая шинель, и с удовольствием отметил, как впились глаза барона в ордена на его груди — особенно в сияющую золотом афганскую звезду, которую поручик никому бы не показал, кроме него.

— Вы… э-э-э… Вы в курсе, — с некоторым трудом справился с собой Михаил Семенович, — сколько именно должен мне… м-м-м… Дмитрий Аполлинарьевич? У вас там хватит? — кивнул он на чемоданчик.

— С избытком, — заверил его Бежецкий. — Триста пятьдесят тысяч рублей, если не ошибаюсь?

— М-м-м-м… Почти что так, — принял бесстрастный вид банкир. — Четыреста. Изволите выдать?

— Изволю. А вы, сударь, извольте выдать закладные, векселя или что там у вас.

— Непременно. — Барон суетливо выбрался из-за стола. — Позвольте отлучиться на минуточку?

Отсутствовал он минут пятнадцать. За это время скучающий молодой офицер успел изучить обстановку кабинета, пролистать лежащий на краю стола толстый экономический журнал, содержимое которого уже с первых страниц навеяло на него несказанную тоску. Исчиркать и изрисовать рожицами пару-тройку листов бумаги…

— Не скучаете? — Барон с лучезарной улыбкой Деда Мороза выложил перед ним на стол тоненькую пачку красивых, похожих на ассигнации бумажных листов, щедро украшенных российскими двуглавыми орлами и радужными печатями в золотистых медальонах. — Тут все — копеечка в копеечку. Все четыреста тысяч целковых. Вот это — закладная на особняк… — принялся он листать бумаги. — Это вот — вексель на двадцать пять тысяч…

— Не трудитесь. — Саша равнодушно посмотрел вексель на свет, бросил обратно на стол и отщелкнул замки своего «сейфа» — ювелир расщедрился на действительно неплохой чемоданчик: из какого-то легкого, но прочного сплава, по словам приказчика, в огне не горящий и в воде не тонущий. И не поддающийся взлому.

Перед Раушенбахом одна за другой улеглись на зеленое, словно у карточного стола, сукно восемь аккуратных, перехваченных крест-накрест бумажными бандерольками, пачек.

— Можете не пересчитывать.

— А вот тут не вам меня учить, молодой человек, — огрызнулся банкир, нервно разорвал одну из бумажных полосок и молниеносно, как карточную колоду, пролистнул веер пятисотрублевок — только портреты Петра Великого промелькнули.

Поручик просто залюбовался мастерством, оказавшим бы честь любому иллюзионисту-престидижитатору. Но выступление длилось недолго — на пересчитывание купюр у Михаила Семеновича ушли считанные минуты.

— У вас все? — смахнул он деньги в ящик стола и поднял глаза на посетителя — приветливость его испарилась вместе с деньгами. — Если так, то не смею вас задерживать.

— Расписочку позвольте, — толкнул к нему несколько листов чистой бумаги Саша, покоробленный резкой сменой тона. — Я, такой-то и такой-то, получив от такого-то сумму в таком-то размере, не имею к покойному князю Вельяминову Д. А., равно как к его наследникам, никаких финансовых претензий…

— Да знаю, знаю! — Барон быстро набросал несколько строк и снова тронул кнопку вызова. — Афиноген? Быстро нотариуса ко мне!.. Придется подождать, — елейно улыбнулся он, снова становясь радушным хозяином. — Может быть, все же рюмочку коньяка?

— Благодарю, — буркнул поручик. — Кстати, наши дела еще не закончены.

— Да-а? И что же еще? Неужели опять «браунинг»?

— Нет. Помнится, вам задолжал еще один из моих добрых знакомых.

— Кто же? — сыграл непонимание барон. — Среди должников моего банка… Банка, акционером которого я являюсь, естественно… Так вот, он — кредитор множества гвардейских офицеров. В том числе и улан. Конкретнее, пожалуйста, ваше сиятельство. За кого еще вы желаете рассчитаться?

— Нет, ваш должник не из гвардейцев. Вам должен отец Насти. Анастасии Александровны Головниной, — поправился офицер.

— Насти?.. — Раушенбах отвел глаза. — Так я и знал. Все-таки любовь. Неразделенная, — ядовито улыбнулся он. — Но вас ведь сейчас это должно мало волновать, не правда ли?

— И все равно. Господин Головнин должен вам, сударь, деньги. Сколько?

— Триста пятьдесят тысяч, — улыбаясь неизвестно чему, ответил банкир. — Копеечка в копеечку. Желаете заплатить и эту сумму? Право, я велю написать слово «благородство» на своем гербе!

— Вы этого девиза недостойны. Напишите лучше «алчность».

— Ну, хорошо, хорошо, — покладисто согласился барон. — Напишем «готовность к взаимовыручке». Так я прав?

— Правы.

Александр открыл чемоданчик и выгрузил еще семь пачек. Брови Раушенбаха с появлением каждой поднимались все выше и выше. Но придвигать их к себе он не спешил, почему-то колебался, и это было написано у него на лице.

— Документы, пожалуйста.

— Понимаете, Александр Павлович… — Барон задумчиво почесал кончик носа. — Расписки Головнина хранятся в банке. Сегодня суббота, банк уже закрыт… Давайте, я пришлю все бумаги в понедельник, с курьерской почтой. Или зайдите за ними в банк сами. А расписку я вам напишу уже сейчас. Да-да, я помню: я, такой-то и такой-то, получив от такого-то сумму в таком-то размере, не имею… И все такое. Сейчас подойдет нотариус — он обе бумаги и заверит. Ну, как?

— Думаю, можно… — Александру самому претили эти бумажные вопросы. — Только бумаги отошлите не ко мне — зачем мне это? — а сразу Головниным.

— Подарок? — кривая ухмылка обнажила сахарно-белый клык.

«Как у волка, — подумал офицер неприязненно. — Нет, не волка — пса. Наглого дворового шелудивого пса…»

— Да, подарок, — с вызовом ответил он.

— Похвально, похвально… Кстати, — спохватился банкир. — Поскольку вы вносите сумму наличными, я сделаю вам скидку. Семь процентов вам хватит? Скажем, пятьдесят тысяч.

— Оставьте их себе.

— Ну уж нет! Благородство не только ваша — столбовых дворян — привилегия. Нам, мелкой сошке, оно тоже не чуждо. И я вам это докажу, граф! Получите! — одна из нераспечатанных пачек шлепнулась перед поручиком. — И распишитесь, кстати!

Если бы барон не потребовал расписки, Александр бы ни за что не взял деньги назад. Но простейшая бюрократическая процедура словно сломала какой-то предохранитель.

«И куда ты сунешься, такой хороший, без гроша за душой? — явственно услышал он чей-то знакомый голос. — Ты ведь решил уйти со службы. А сто тысяч — пятьдесят этих и пятьдесят, оставшихся от продажи перстня, — приличные деньги на первое время. Кому-то этой суммы хватает на всю жизнь… Тем более — они все твои. Все восемьсот тысяч. Эти пятьдесят — в любом случае. Твое благородство удовлетворено полностью. Не на паперть же идти из-за него?..»

И рука сама собой протянулась к тугой пачке тускло-коричневых купюр…

* * *

— Кому?! — округлила глаза симпатичная девица-приемщица, вертя в руках объемистый пакет, перечеркнутый широкой синей полосой. — Вы не ошиблись, господин офицер?

— Нет, не ошибся. — Александр аккуратно надел на ручку колпачок и спрятал ее в карман. — Именно князю Вельяминову. Товарищу министра двора его величества. Лично в руки.

— Тут наверняка важное донесение. — От улыбки на щеках сотрудницы «Экспресс-почты» появились симпатичные ямочки. — Не лучше ли фельдъегерской почтой?

— Да нет, — поручик улыбнулся в ответ. — До фельдъегерской я пока не дорос. Вы уж отправьте обычной, но чтобы обязательно — в руки и под роспись. Вы все поняли, мадам?

— Поняла, мой капитан!

— Всего лишь поручик, — развел руками Саша.

— А я — мадемуазель, — кокетливо опустила длинные ресницы девица. — Все сделаем в лучшем виде!

«Хороший признак, — Бежецкий вышел на улицу и жестом остановил проезжающее такси. — Я снова начал обращать внимание на симпатичных девиц. Все бежит, все меняется… Старые раны затягиваются, как говорил когда-то покойный Герман…»

Можно было отослать вторую расписку тоже почтой, но молодой человек не мог не встретиться с Настенькой еще раз. Последний, безнадежный раз, ничего не решающий и от того особенно притягательный… К тому же оставалось еще одно дело. Формальность, не более, но, увы, без нее было не обойтись.

— На Серафимовскую, — бросил он водителю, усаживаясь на заднее сиденье видавшей виды, но вполне приличной «Двины». Место рядом с водительским предполагает контакт с шофером, пусть даже молчаливый, а Саша сейчас хотел побыть наедине со своими мыслями. — Дом номер восемнадцать.

— Будет исполнено! — сверкнул улыбкой парень, чем-то похожий на Федюнина. — Домчим с ветерком, ваше благородие!

Увы, с ветерком не получилось — по обеденной поре центральные улицы столицы были запружены автомобилями, и «Двина» передвигалась с черепашьей скоростью под невнятное бормотанье водителя, костерившего на чем свет стоит городские власти, ничего не делающие для облегчения транспортной проблемы. Слушать его было неинтересно, и Александр, откинувшись на удобную спинку кресла, прикрыл глаза…

* * *

— Нет, Саша, — спокойно, даже чересчур спокойно, ответила Настя, не отводя глаз. — Ты опоздал. Я помолвлена.

Мир, минуту назад казавшийся молодому человеку незыблемым и прекрасным, дал трещину и осыпался уродливыми обломками. Текли секунды, казавшиеся часами, и ему не верилось, что все вокруг осталось по-прежнему — деревья, дома, гравий дорожки под ногами… Только девушка рядом в мгновение ока стала еще дальше, чем была. Он все так же держал ее под руку, ощущал тепло ее тела, но теперь она была бы ближе, если бы находилась на Луне, Марсе или далекой звезде. Между ними легла пропасть…

— И кто же… — голос едва не предал Александра, но он справился с собой, — этот счастливец? Я его знаю?

— Да, ты его знаешь, Саша. — Настя не смотрела ему в глаза. — И даже очень хорошо. Не знаю, что между вами произошло…

— Мне все-таки хотелось бы знать имя твоего избранника, — перебил девушку Бежецкий. — Если это не государственная тайна, конечно, — попытался он пошутить, хотя на душе скребли кошки.

— Нет, это не тайна. Его фамилия — Линевич. — Настя подняла глаза, и поручик мгновенно понял, что она не шутит.

Линевич?! Он вообще отказывался что-либо понимать. Каким образом этот… этот…

— Ты не ожидал? — спросила спутница.

— Нет… конечно… да… — Саша смешался. — Да, я понимаю…

— Мы познакомились на одном званом ужине. — Настя видела, что он потрясен, и хотела, видимо, объяснить все, но каждое ее слово лишь углубляло пропасть между ними, если ее можно было углубить сверх тех пределов, что уже были. — Он был очень мил, много рассказывал об Афганистане. А когда я спросила про тебя… Честное слово, Саша, — он ни разу не говорил мне о вашей размолвке! Так хорошо о тебе отзывался… Если бы мне в руки не попал тот журнал… Теперь я все понимаю и прошу тебя простить его.

— Я не понимаю, за что должен прощать господина Линевича, — сухо обронил Александр: Настина рука просто жгла его, и девушка, видимо, поняв это, мягко, но настойчиво освободилась. — Он решил прославиться, если не делом, то словом… Это его выбор.

— Саша! Из-за этой глупой статьи уже погиб один человек… Митя…

На прекрасных глазах выступили слезы, и это было невыносимо для поручика.

— Это печально. — Слова выскользнули помимо Сашиной воли, и он просто не смог удержать их. — Но в чем виноват я? Ведь не я вызвал на дуэль твоего… этого Линевича.

— Но только ты можешь положить этому конец!

— Каким образом? Насколько я понимаю, господин Линевич пребывает под следствием. Я не прокурор…

— Ах, это!.. — махнула рукой Настя. — У него влиятельная родня, и самое страшное, что ему грозит — церковное покаяние. Но его уже вызвали на дуэль друзья Мити. Князь Лордкипанидзе, поручик…

— Мне ничего не известно об этом.

— Теперь известно. От меня. Колю обязательно убьют. Ведь это счастливая случайность, что…

Настя поняла, что сболтнула лишнее, и осеклась. Действительно: что за счастье, что ее возлюбленный спасся ценой жизни ее же близкого родственника и Сашиного друга?

«Он уже и Коля, — невесело усмехнулся Бежецкий. — Эх, девичье сердце…»

— Увы, сударыня, — пожал он плечами. — Вызов на дуэль — дело чести, и вряд ли я смогу что-нибудь сделать в этом случае…

— Я беременна, Саша, — краска залила лицо Настеньки. — Неужели ты захочешь оставить моего ребенка сиротой из-за какой-то статьи? Я же вижу, по глазам вижу, что ты все еще любишь меня! Сделай для меня это! Хотя бы во имя нашей ушедшей любви.

Что мог ответить на это Александр?..

* * *

— Приехали, ваше благородие! — Голос таксиста вырвал Бежецкого из забытья. — Серафимовская, восемнадцать, как велели. Прикажете подождать?

— Подожди, голубчик, если не сложно. — Александр протянул парню десятирублевую купюру. — Я не обижу.

— С нашим удовольствием, барин! — хрустящая новенькая десятка испарилась без следа, едва коснувшись пальцев. — Хоть до ночи ждать готов!

— Ну, до ночи и не понадобится, — улыбнулся поручик, направляясь к мраморному крыльцу аляповатого, в купеческом стиле начала века, особняка. — Думаю, полчасика — не больше.

— Будет исполнено, ваше сиятельство!

Чувствовалось, что щедрость седока высоко подняла его в глазах «ваньки» и задержись он еще немного — почувствовал бы себя генералом, если не выше.

— Как прикажете представить, сударь? — чопорный дворецкий, словно сошедший со страниц романа запрещенного англичанина Диккенса, напротив, смотрел на «сопливого офицерика» свысока, обращался вежливо, но с заметной снисходительностью.

— Передайте господину Линевичу, — сухо ответил поручик, — что его желает видеть поручик граф Бежецкий.

— Вы знакомы, ваше сиятельство? — Тон лакея при звуках магического «граф» заметно изменился.

— Да, он должен меня помнить.

Путеец, конечно же, помнил…

— Вы тоже явились вызвать меня на дуэль, сударь? — кисло улыбнулся статский советник при виде старого знакомца. — Напрасный труд. Если я не ошибаюсь, то вы, Бежецкий, в очереди стоите пятым или шестым… Я не верю в чудеса, поэтому думаю, что вам удастся лишь плюнуть на мою могилу. Как и почти всем остальным соискателям. Вы будете этим удовлетворены, конечно же, да?

Александр не отвечал, изучая изжелта-бледное, некогда блиставшее интересной полнотой, а теперь попросту одутловатое лицо штатского генерала, отмечал синеватые мешочки, набрякшие под глазами, горькие складки, залегшие в уголках губ, плохо выбритые щеки, неряшливую «домашнюю» одежду… Ко всему прочему, несмотря даже на солидное расстояние между ними, до офицера доносилось тяжелое алкогольное «амбре». Перед Бежецким стоял живой труп. Живительные соки еще совершали циркуляцию в организме данного индивидуума, согласно предписанным им Господом и природой путям, но сам он давно смирился со своей скорой и неизбежной кончиной. Кроме коньячного перегара от Линевича веяло иным ароматом. Запахом отверстой могилы.

— Что же вы стоите, граф? — Голос статского советника тоже был неживым и напоминал шорох долго лежавшего на солнцепеке газетного листа. — Ударьте меня, швырните перчатку… Можете даже харкнуть в лицо, как некий экспрессивный сын гор до вас… Мне, право, все равно, поверьте.

Самое страшное, что он говорил чистую правду: ему действительно было уже все равно…

— Отнюдь, — Саша наконец открыл рот. — Я пришел сообщить вам, сударь, что ни один из вызвавших вас офицеров больше не настаивает на дуэли. Конечно, если вы непременно желаете стреляться, то тут я уже не волен.

— Что-о-о? — Физиономия только что распадавшегося на глазах человека преобразилась. — Если вы желаете таким образом пошутить, то заверяю вас — эта шутка дурного свойства…

— Я лишь могу сказать то, что сказал, — твердо посмотрел молодой человек в шарящие по его лицу глаза, полные надежды. — Ни один из моих друзей не настаивает на сатисфакции. Извольте прислать своих секундантов к каждому из них ради соблюдения формальностей.

— Я не верю вам… — На Линевича было жалко смотреть. — Вы… А вы сами? — спохватился он, видя, что Александр собирается уходить. — Разве вы не в обиде на меня из-за…

— Из-за вашего пасквиля? — не дал чиновнику договорить фразу и оскорбить себя еще раз, уже непоправимо, Бежецкий. — Нет. Теперь уже нет.

Совершенно ни к чему было в этом доме лишний раз поминать Настенькино имя…

На только что стоявшего на краю эшафота и теперь неожиданно помилованного человека было жалко смотреть, и зрелище это было для офицера невыносимо. Он повернулся и пошел к дверям.

— Простите меня, — услышал он сдавленный голос за спиной. — За все простите…

— Бог простит, — не оборачиваясь, бросил он через плечо…

* * *

— Я выполнил вашу просьбу, сударыня. — Александр старался, чтобы голос его звучал ровно. — Все мои друзья согласны простить вашего избранника. Ради меня и покойного Мити.

— Как тебя благодарить, Саша? — Настя бросилась к поручику, но была остановлена его взглядом, словно налетела на каменную стену.

— Не стоит благодарности. — Саша вспомнил, сколько тяжелых разговоров с друзьями ему пришлось вынести, и горькая улыбка тронула его губы: иногда приходится жертвовать дружбой ради любви, даже бывшей. — Поблагодарите лучше людей чести, нашедших в себе силы переступить через себя и отказаться от сатисфакции.

— Саша…

— Да, и еще… — Он сунул руку за отворот шинели и извлек пакет. — Я на данный момент располагаю некоторыми средствами и решил сделать вам и вашему суженому, Анастасия Александровна, небольшой свадебный подарок. Ваш отец некогда говорил мне, что ваши дом и имение заложены. Вот здесь — расписка господина Раушенбаха в получении вашего долга сполна.

— Я, нижеподписавшийся… — растерянно прочла Настя вслух, автоматически приняв пакет из рук Бежецкого и открыв его. — Но что это?

— Расписка. Ни ваш папенька, ни вы, Анастасия Александровна, ничего более барону не должны.

— Я не о том! Мы и так давно уже ничего не должны Раушенбаху!

— Я не понял вас…

— Наш долг барону выкупил покойный Митя! Еще позапрошлой осенью. Разве он вам этого не говорил?..

«Какая же каналья все-таки этот Раушенбах! — В мыслях Саша не стеснялся в выражениях, спускаясь к ожидавшему его автомобилю. — И как все обставил, подлец! Попробуй подкопайся, поищи правду — самому дороже встанет! Как же — утаенный от налогов доход и все такое… Нет, учиться вам еще, Саша, и учиться жизни — прав был покойный Еланцев!..»

— Куда везти, ваше благородие? — с готовностью спросил «ванька», когда офицер плюхнулся на сиденье «Двины».

— Домой… — вздохнул молодой человек, но тут же спохватился: — Постой! Есть тут поблизости приличный кабак? С мамзельками и все такое…

— Организуем! — весело тряхнул таксист чубом. — В лучшем виде! Разве ж мы не понимаем? Не извольте сомневаться, барин!..

28

«Не лучше Линевича выглядите, граф! — подумал Александр, поправляя перед зеркалом мундир. — Пора кончать с разгульным образом жизни — офицерствовать вам, мой друг, осталось всего ничего…»

Погода в Северной Пальмире наконец установилась по-настоящему весенняя, даже несколько летняя, поэтому все встречные — особенно барышни — не отрывали глаз от молодого подтянутого офицера с двумя орденами на груди и с интересной бледностью на лице. Знали бы романтические красотки, что приобретена она отнюдь не на госпитальной койке, а в весьма злачных местах Санкт-Петербурга, путем неумеренных возлияний и иных излишеств плоти. И самое главное — что на груди бравый поручик хранит аккуратно составленное прошение об отставке по состоянию здоровья.

В штабе в этот полуденный час царили пустота и благостный покой. Редкие нижние чины, попадавшиеся по пути, тянулись в отдании чести, посетители постарше чином, обмениваясь с поручиком приветствием, уважительно косились на сияющие мечи ордена…

— Бежецкий… Бежецкий… — Пожилой подполковник в писарских очках долго водил пальцем с прокуренным ногтем по страницам огромного гроссбуха, выискивая требуемую графу, пока Александр стоял перед столом. — Да, есть. Штаб-ротмистр Бежецкий Александр Павлович. Все точно. Прибыли за новым назначением, говорите? — поднял он на Сашу глаза, донельзя увеличенные сильными линзами.

— Так точно, но…

— И Афганистан, как понимаю, — подполковник скривил в улыбке тонкие губы под седой щеточкой усов, — не предлагать? Правильно?

— Ну почему же… — Ирония штабного несколько покоробила Александра, еще несколько минут назад пребывавшего в решительности раз и навсегда покончить с военной карьерой. — Я, наоборот, хотел бы…

— Увы, мой друг, — развел руками подполковник. — Я бы тоже много чего хотел, однако в отношении вас имею четкие и недвусмысленные распоряжения… Кстати, а почему вы до сих пор не сменили погоны поручика на штаб-ротмистровские? Не удосужились проковырять дырочки для еще одной звездочки? Непорядок-с! Вот я в ваши годы…

Молодой человек собирался было объявить чиновнику о своем решении, как вздрогнул: из дубовых стенных панелей за спиной подполковника внезапно проступил дедушкин образ. Старый кавалергард сурово хмурил брови, колюче глядя на внука, и тяжкие слова вот-вот должны были сорваться с его губ. Саша растерянно моргнул, и дедушкино лицо тут же растворилось в прихотливых узорах полированного дерева. Зато чуть правее такие же разводы сложились в печальное лицо Германа, словно пытающееся сказать: «Ну, брат…» А за ним, как по команде, одно за другим начали проступать другие лица, и от их взглядов поручику становилось не по себе, мороз бежал по коже, и бумага за пазухой казалась раскаленным углем, прожигавшим кожу. В довершение всего реальным, а вовсе не кажущимся пламенем загорелся в кармане перстень. Будто и он был категорически против избранного офицером пути.

— Да вы меня совсем не слушаете, штаб-ротмистр! — рассердился подполковник. — Экая молодежь пошла! Вот в наше время…

— Прошу прощения, господин подполковник, — покраснел Александр. — Я задумался…

— Задумался он! — кипел штабной. — Попались бы вы мне, молодой человек, лет пятнадцать тому — я бы вас быстро отучил задумываться! Вот, получите! — толкнул, почти швырнул он к Бежецкому стопку бумаг. — Ознакомьтесь и подпишите. И начинайте собираться — вам предписано явиться на место не позднее двухнедельного срока.

Он ядовито улыбнулся.

— А полковник Волков, мой друг, не любит разгильдяев. Строг Алексей Алексеевич, весьма строг. Уж поверьте старику на слово, Бежецкий, — моя школа. Вы свободны.

Сжимая в руках документы, уложенные в пластиковую прозрачную папочку, Александр и не помнил, как очутился на штабном крыльце.

«Почему я не отдал прошение? — думал он растерянно, вертя в руках бумаги так и этак. — Ведь был же твердо намерен!..»

В нагрудном кармане зашуршало, и он сунул руку за пазуху.

Бумага, извлеченная оттуда, рассыпалась в пальцах, будто опаленная пламенем или побывавшая в кислоте. Четкие чернильные строчки казались написанными сто лет назад и исчезали на глазах…

«Чертовщина какая-то… — подумал Бежецкий, отряхивая руки от бумажного праха. — Неужели это все он?»

И перстень тут же ответил своему владельцу чувствительным уколом…

* * *

Петля замкнулась.

Благодаря неизвестной прихоти судьбы Александр вновь очутился в том же аэропорту, что и полтора года назад. Хотя, откинувшись в удобном кресле лайнера, отрывающегося от земли в Пулкове, не думал ступить на его грешную землю. Увы. Человек предполагает, а Бог, как известно, располагает. Погодные условия заставили прервать полет на неопределенное время.

Примостившись в кресле зала ожидания — он намеренно выбрал то самое, штаб-ротмистр лениво листал забытый кем-то до него растрепанный журнал трехмесячной давности, изредка поглядывая на стеклянную стену. Стекло заливало снаружи такой Ниагарой дождевой воды, что все товарищи по несчастью, запертые в тесной коробочке из стекла и бетона, казались обитателями некого аквариума наоборот. А сполохи молний, преломляемые струями воды, придавали окружающему еще более сюрреалистический колорит.

— Извините, у вас не занято?

Бежецкий оторвал взгляд от демонстрирующих последние новинки кружевного белья красоток и посмотрел на полноватого господина с какой-то смазанной, незапоминающейся внешностью, облаченного в мешковатый серенький костюм.

— Не занято. Присаживайтесь, — ответил он, с досадой подумав: «Дежавю какое-то, право!»

— Куда направляетесь, если не секрет? — прожурчал с соседнего кресла вкрадчивый голосок. — Уж не в Афганское ли королевство, часом?

Молодой человек отложил журнал и вгляделся в соседа уже внимательнее.

Нет, это, конечно же, был не тот «скнипа» — постарше, круглее лицом, да и не похож совсем, но было в нем что-то роднившее с тем, полуторагодовалой давности, как близнеца. Гадостность какая-то, скользкость, вызывающая омерзение. Словно выполз откуда-то мерзкий червяк, и отвращение подкатывает к горлу, стоит представить прикосновение его липкой лоснящейся плоти…

— А вас почему это заботит? — в упор спросил он, отодвигаясь подальше от человека-выползка.

— Как же не заботит-то?! — запричитал человечек. — Гонят вашего брата, молодой человек, на убой не за грош. Туда — молодых и здоровых, кровь с молоком, а обратно — если и не в ящике железном, то о трех ногах. Если вообще с ногами…

В руках с обгрызенными ногтями уже маячила знакомая книженция, и Саша не стал ждать продолжения.

Он пружинисто поднялся, одним рывком выдернул из кресла соседа, неожиданно легкого, будто мышиный костюмчик распирали не откормленные телеса, а перепревшая прошлогодняя солома, увидел в бесцветных глазках плеснувшийся ужас и залепил «скнипе» звонкую оплеуху.

Он не любил бить людей, тем более по лицу. Более того — ему омерзительно было прикасаться к бледной, холодной и влажной, как у покойника, коже этого упыря-оборотня, но удержаться он не мог. Перед глазами стояли все, кто пал или был покалечен, исполняя свой долг перед Империей… Гражданские и военные, нижние чины и офицеры, мужчины и женщины… Он хлестал вяло дергающегося, объятого ужасом человечка по рыхлым щекам, но вместо его вылезающих из орбит глаз видел иконописный лик безногого солдатика на полу Петербургского вокзала, ряды цинковых гробов в чреве транспортного самолета, простреленную флягу со стекающей по мятому дюралю каплей драгоценной воды. Поэтому не мог остановиться…

— Хватит с него, штаб-ротмистр! Оставьте! — Кто-то вырвал из рук Александра ополоумевшего, с залитым кровью лицом, скнипу и отшвырнул прочь. — Убьете еще мерзавца, не дай Господь!

— А ты — пшел отсюда, скнипа барачная! — рыкнул кто-то рядом удивительно знакомым голосом, и избитый, хлюпая разбитым носом, по-заячьи прянул к раздвижным стеклянным дверям, споткнулся о выставленную в проход ногу, но удержал равновесие и под хохот, свист и улюлюканье офицеров, заполняющих зал, исчез из виду.

— Ба-а! Знакомое лицо!

Молодой человек тоже узнал ротмистра… Нет, уже штаб-ротмистра Морошевича. Да тот не слишком-то изменился за прошедшие полтора года. Разве что стал потасканнее как-то, что ли… А в остальном он был все тот же: Станислав в петлице расстегнутого на несвежей сорочке мундира, сизый подбородок, неистребимый запах перегара, который запах дешевого парфюма лишь подчеркивал…

— Здравствуйте, штаб-ротмистр. — Саша сделал вид, что не заметил протянутой руки. — Если мне не изменяет память, в тот раз вы были ротмистром, господин Морошевич?

— Да и вы были всего лишь корнетишкой… Пардон-с, поручиком, — криво улыбнулся шулер. — А теперь и не узнать — возмужал, ордена, штаб-ротмистр… Похоже, ухватили старушку-фортуну за хвост, а?

— Точно так. Фортуну и именно за хвост.

— А где же ваша нянька, штаб-ротмистр? — оглянулся Морошевич, шутовски приставив ко лбу ладонь. — В прошлый раз вы, помнится, были с верной дуэньей!

— Вы имеете в виду полковника Седых, штаб-ротмистр? — Шулер явно нарывался на драку, но ярость, охватившая Бежецкого при виде «скнипы», давно уже выветрилась, вполне удовлетворенная пролитой кровью. — Он погиб полгода назад. Пал как герой за Веру, Царя и Отечество. Подобно многим другим моим товарищам из тех, кто предпочитает вражеские пули крапленым картам.

— Пардон, — несколько сник Морошевич. — Право, я не знал этого, штаб-ротмистр…

— Ничего страшного. Так вы раздосадованы тем, что полковник тогда отнял у вас деньги, обманом выманенные у доверчивого юнца?

— Честно выигранные, — ощерился шулер в погонах, как крыса, загнанная в угол. — Попрошу не передергивать, штаб-ротмистр! Так и по мордасам…

— Вы считаете? — выпрямился Александр, задумчиво изучая ладонь, все еще перемазанную чужой кровью.

— Ладно, — отодвинулся на безопасное расстояние драгун. — Дело прошлое. Надеюсь, мои денежки были потрачены вами, сударь, с пользой.

— Конечно, — заверил его молодой человек. — Но я собираюсь вернуть вам долг. Прямо сейчас.

— Да неужто? — Морошевич бросил на офицера оценивающий взгляд. — Вы получили наследство?

— Что-то вроде того. Сколько я вам должен?

Штаб-ротмистр задумался на минуту и выдал сумму. На взгляд Саши, он приврал на пару-тройку червонцев, но это его не смутило. Под жадным взглядом шулера он извлек бумажник и отсчитал купюры, с иронией отметив, как сверкнули у того глаза при виде набитого деньгами портмоне.

— Э, нет! — придержал он руку, жадно протянувшуюся к десяткам и четвертным. — Деньги я вам отдам, сударь, но мы с вами сыграем. Наверняка ведь неподалеку опять заседает теплая компания, а? Времени у меня достаточно, — кивнул штаб-ротмистр на дождевые потоки, заливающие окно — дождь, казалось, только усиливался, если это было возможно в принципе. — У вас, думаю, тоже…

Он не понимал, откуда у него взялась уверенность, что он сможет обыграть прожженного жулика, но остановиться уже не мог.

— Сыграть? — Драгун смотрел на купюры, как кот на сметану. — Это пожалуйста! Это завсегда пожалуйста, мой друг!..

* * *

В гробовой тишине Александр вскрыл карты и буднично, словно салфетку за обедом, придвинул к себе ворох разноцветных купюр, среди которых поблескивало несколько золотых. Морошевич проводил их тоскливым взглядом.

— Вы обязаны дать мне отыграться, — каким-то неживым, картонным голосом пробормотал он, не отрывая глаз от того места на столе, где только что растаяли, как дым, все его надежды.

— Охотно. — Саша лениво сортировал деньги по номиналам. — Делайте ставку.

— Вы же видите, что я проиграл все! — взорвался штаб-ротмистр, грохнув кулаками по столу. — Давайте я напишу расписку!

— На нет и суда нет. Что я буду делать с вашей распиской?

— Прекратите, Морошевич, — прогудел из-за Сашиной спины артиллерийский капитан с пышными «бисмарковскими» усами. — Сегодня не ваш день. Видите ведь, что карта прет не вам!

— Я бы пасанул давно. — Изящный гусарский поручик брезгливо скривил губы.

— Так то вы, Клепачев…

— Прошу вас, Бежецкий. — Глаза у штаб-ротмистра были, как у больной собаки. — Я проиграл казенные суммы… С меня и так за прошлый конфуз сняли звездочку… Побойтесь Бога, Бежецкий!

— Извините, я благотворительностью не занимаюсь, — отрезал Александр, пряча деньги. — Желаете играть — займите у кого-нибудь.

Он сам не понимал, отчего ему сегодня везло. В карты он, вообще-то, играл весьма посредственно, да и азартным игроком себя не считал. Ну да, проиграть пару червонцев — еще куда ни шло. А уж выиграть… Но сегодня откуда что взялось. Карта сама шла ему в руки, и многочисленные поначалу партнеры один за другим прекращали игру, переходя в стан болельщиков. Ко второму часу игры они с Морошевичем остались один на один, а ставки возросли до «катеньки» на кон. И вот теперь игра завершилась сама собой.

— У вас сердца нет, штаб-ротмистр! — Морошевич оттолкнулся от стола и, тяжело покачнувшись, поднялся на ноги. — Я к вам во сне буду являться.

Александр не ответил, и его соперник, помолчав немного, громко скрипнул зубами и вышел из превращенного в казино буфета.

— Стреляться пошел, — равнодушно бросил артиллерист, присаживаясь на его место и жестом подзывая полового, забывшего о своих прямых обязанностях. — А вы молодец, штаб-ротмистр. Я уж было думал, что сдадитесь и позволите ему играть в долг. Хвалю. Где служили?

— Далеко, — ответил Бежецкий, тоже поднимаясь из-за стола. — Угощаю всех! — бросил он на стол пятьдесят рублей.

— Вот это по-нашему! — Гусар потер небольшие жилистые руки. — По-гусарски!

— Я улан. — Штаб-ротмистр вышел из помещения, не обращая внимания на звонко хлопающие за его спиной пробки.

Морошевича он нашел в туалете.

Штаб-ротмистр, застегнутый на все пуговицы, сидел на стульчаке, сжимая в руке табельный «Федоров» и опустив голову. Сначала Саше даже показалось, что он опоздал, но крови нигде не было, а пистолет мелко подрагивал в руке потенциального самоубийцы.

— Так слово «честь» и вам знакомо, штаб-ротмистр? — Александр открыл воду и принялся мыть руки. — Не ожидал.

— Что вы знаете о чести, мальчишка? — буркнул офицер, не поднимая головы.

— Да слышал кое-что. А вы?

— Зачем вы вообще сюда пришли, Бежецкий? Желаете насладиться унижением русского офицера?

— Разве не вы сами в этом виноваты?

— Виноват, не виноват… Какая разница? Ну не шла мне сегодня в руки карта, и все!

— Кто же вас принуждал ставить казенные деньги?

— Кто, кто… Вам этого не понять.

Штаб-ротмистр посмотрел на пистолет, зажатый в руке, так, будто видел его впервые, и нерешительно поднес ствол к виску.

— Вы бы вышли, Бежецкий, — тоскливо произнес он, глядя мимо Александра. — Или полюбоваться невтерпеж, как я мозгами кафель измажу? Ни разу не видали? Насмотритесь еще…

— Не валяйте дурака, Морошевич. — Александр подошел к сидящему и без труда отобрал пистолет. — Сколько казенных денег вы проиграли?

— Двенадцать тысяч рублей, — глухо ответил тот.

— И ради этого вы готовы вышибить себе мозги?

— Вам не понять. — Морошевич по-прежнему не смотрел на удачливого соперника. — Я и без того у начальства на карандаше за прошлые грешки. Если я не верну эти деньги, меня отдадут под суд, и спрос будет не только за эти двенадцать тысяч. Верните пистолет, Бежецкий.

— Я его у вас покупаю, — ответил штаб-ротмистр и вынул разбухший донельзя бумажник. — Двенадцати тысяч будет достаточно?

— Вы мне вернете эти деньги? — Во взгляде офицера сквозило недоверие. — Вы что — ангел небесный?

— Ну да, — пожал плечами Саша. — Выходит, что ангел… Только поклянитесь мне, Морошевич, что бросите играть. До добра это не доведет…

Он вышел из туалета и вернулся в буфет, где вовсю разворачивалось веселье.

— Вам можно доверять, капитан? — обратился он к «Бисмарку».

— Обижаете, штаб-ротмистр!

— Вот, — протянул Саша ему пистолет Морошевича. — Отдадите штаб-ротмистру, когда очухается.

— Нет, — покачал головой артиллерист. — Он все равно застрелится. Приперло его, штаб-ротмистр, понимаете? Я в такой ситуации тоже бывал, да Господь миловал… А Морошевич точно пулю в лоб пустит.

— Не пустит. Его тоже сегодня Господь миловал. — Александр положил оружие на стол и вышел.

Как раз объявили посадку, а солнце вовсю заливало здание аэропорта сквозь вымытые дождем окна…

* * *

— Не желаете свежую газету? — У Сашиного кресла остановила тележку симпатичная бортпроводница.

— Охотно. — Штаб-ротмистр взял несколько газет и углубился в чтение.

Сюрприз ждал его уже на второй странице.

«Из Парижа сообщают, — прочел он под большой, чуть ли не на всю полосу статьей о положении в Запамирском крае, с которой ознакомился с большим интересом. — Вчера, в своем особняке на рю де Винагриер, убит экс-король Афганистана Махмуд-Шах, проживавший там под именем Мухаммеда Кабули. Вместе с бывшим монархом погибли его гражданская супруга баронесса Дювильи и дитя мужеска полу, полагаемое незаконнорожденным отпрыском Махмуд-Шаха. Полиция подозревает бывших подданных экс-короля, наводнивших Париж после его свержения. Уже арестовано несколько десятков афганских эмигрантов, и аресты продолжаются. Мы будем держать наших читателей в курсе этой криминальной истории с политическим подтекстом».

Александр опустил газету. Заметка не сопровождалась фото убиенного, но ему и не было в нем нужды. Махмуд-Шах, будто живой, встал перед ним. Не таким, каким довелось видеть его в последний раз — растрепанным, с пистолетом в руках, а тем печальным «принцем Гамлетом Афганского королевства», принимавшим русского гостя в своем дворце.

«От судьбы не уйдешь, — грустно подумал штаб-ротмистр. — Монарх должен править или умереть… Третьего не дано. Корона снимается лишь с головой…»

Оставался вопрос, кто именно помог Махмуду уйти со сцены окончательно — головорезы более удачливого кузена или его, Сашины, благодетели? Но получать на него ответ у молодого офицера не было никакого желания. Он не так долго жил на белом свете, но отлично понимал, что перед желающим заглянуть за ширму может разверзнуться такая бездна, что возврата из нее уже не будет. Зачем будить призраков? Мосты в прошлое были сожжены без остатка, и перед ним открывалась новая страница его жизни. Какой она будет? Черной? Белой? Время покажет…

Но судьба снова напомнила ему о себе.

На восьмой полосе «Петербургских ведомостей», там, где обычно публиковались реклама и некрологи, глаз сразу зацепился за небольшое, скромно украшенное православным крестиком объявление в траурной рамке:

«В среду, восемнадцатого мая, в Крестовоздвиженской церкви состоится отпевание безвременно почившего статского советника Н. И. Линевича. Безутешная вдова покойного, его родные и друзья будут рады всем желающим присоединиться к ним в их бесконечной скорби».

«Что-о-о?!!»

Молодой человек выхватил из стопки «Петропольского смехача», славившегося своей до предела скандальной, но удивительно точной криминальной хроникой, и принялся лихорадочно листать сероватые, плохой бумаги страницы. Искомое нашлось скоро.

«Петербургский обыватель был потрясен гибелью на дуэли молодого, подающего большие надежды чиновника железнодорожного ведомства Н. И. Линевича, не так давно пожалованного чином статского советника за выдающиеся успехи при строительстве дороги в новоприобретенной провинции Империи — Запамирском крае. Ситуация предстает еще более пикантной в том свете, что упомянутый чиновник буквально только что — менее месяца назад — сам застрелил на дуэли весьма видную фигуру столичного высшего общества: известного всем Дмитрия Вельяминова — блестящего гвардейца и светского франта. Невольно задаешься вопросом: какие распри могли возникнуть между столичным чиновником и его убийцей — никому доселе не известным отставным поручиком фон Минденом? Пока обыватель теряется в догадках, ваш покорный слуга рискнет предположить, что поводом для этой растянутой во времени двойной дуэли с двумя жертвами могла быть банальная любовная интрижка. Вероятно, ни князь, ни остзейский барон не смогли простить счастливому сопернику женитьбы на одной из первых красавиц Санкт-Петербурга Анастасии Головниной…»

Строки смешались перед глазами штаб-ротмистра.

Вот это удар! Кто же мог ожидать от хладнокровного и прагматичного немца поступка такого поистине русского размаха? Ах, фон Минден, фон Минден… Александр с раскаяньем вспомнил, что, возвратившись домой, он ни на минуту не обеспокоился тем, жив ли его товарищ по плену и скитаниям, и вообще — что с ним стало. За своими заботами и волнениями он совсем позабыл невзрачного поручика. А тот, выходит, не позабыл своего спасителя…

«Что же Настя? — опомнился Бежецкий. — Ведь она сейчас возненавидит меня до смерти! Меня, клятвенно пообещавшего, что с головы ее милого не упадет и волоса… Но кто мог подумать?»

Он даже встал было из кресла, чтобы срочно бежать, ехать, лететь к ней и попытаться все объяснить, но за стеклом иллюминатора далеко внизу уже проплывали похожие на айсберги облака…

А еще сложились вместе слова: «безутешная вдова покойного» и «женитьба на Анастасии Головниной». Он опять опоздал…

— Вам плохо? — заботливо склонилась к нему милая, словно ангел, бортпроводница.

— Нет, сударыня, — вымученно улыбнулся офицер. — У меня все в порядке…

Да, у него теперь действительно все было в порядке. Сожженные мосты отрезали путь назад, будто тому, древнему Александру. И путь лежал только вперед, в неизвестность…__

Примечания

1

Перевод И. Голубева.

2

В Британской армии долгое время действовал старинный принцип: офицер не производился в следующий чин, если, во-первых, этот чин был занят в полку, а во-вторых, даже если образовывалась вакансия, он должен был оплатить из личных денег патент на право получения этого чина. Поэтому небогатые офицеры могли проходить в невысоких чинах очень долго, а имеющие достаточное состояние производились в высокие даже несмотря на молодость.

3

Что такое? (пушту)

4

Инсургент (устар.) — от латинского «insurgens» — «поднимающийся» — повстанец.

5

Крупнокалиберный (12,7 мм) пулемет «НСВ» «Утес».

6

Жаргонное название младшего лейтенанта.

7

ПГВ — пулеметно-гранатометный взвод.

8

Бухарский эмират, входящий в Туркестанский край Российской империи, имел собственную армию, созданную по российскому образцу.

9

Звание лейтенанта, соответствующее пехотному и кавалерийскому поручику, существовало в Российском Императорском флоте.

10

Чарс — наркотик.

11

Разновидность азартной карточной игры.

12

Транс-Афганская железная дорог а (ТАЖД) — по аналогии с Китайско-Восточной железной дорогой (КВЖД).

13

«Грач» — жаргонное название штурмовика «Су-25»

14

Казачий чин есаула соответствовал ротмистру армейской кавалерии или капитану в пехоте.

15

«Зеленые» — жаргонное название «царандоя», сил безопасности ДРА. Происходит от цвета обмундирования.

16

Перевод И. Голубева.

17

«Клюквой» в армии называли орден Святой Анны 4-й степени, знак которого носился прикрепленным к эфесу холодного оружия.

18

Гяур — неверный, не мусульманин.

19

Банкнота в 100 рублей с портретом императрицы Екатерины II.

20

В склепе Петропавловского собора в Санкт-Петербурге, по традиции, хоронили Императоров и представителей Царствующего Дома.

21

Полковничий погон в Императорской Российской армии не имел звездочек, указывающих чин, только два продольных «просвета». Офицеры Свиты носили на погонах вензель царствующего Императора, а сам Император, являющийся, по традиции, полковником лейб-гвардии Преображенского полка — вензель предшествующего ему Императора, к свите которого принадлежал, будучи наследником престола.

22

Энтомология — наука, изучающая насекомых. Имеется в виду роман Этель Лилиан Войнич «Овод» о борьбе итальянских революционеров.

23

Товарищем министра в Императорской России назывался его заместитель.

24

Организация, выполнявшая функции нынешней Службы внешней разведки в Российской Федерации.

25

«Буриданов осел» — философский парадокс, иллюстрирующий свободу и рациональность выбора.

26

Амир Абдур-Рахман (Amir Abdur Rahman) (1841–1901) — эмир Афганистана с 1880 по 1901 год. С 1867 по 1880 год скрывался на территории Российской империи, в Самарканде, получая от казны содержание 25 тысяч рублей в год. Став эмиром, значительно расширил территорию страны, но, попытавшись захватить земли, контролируемые Россией, в марте 1885-го был разбит генералом Комаровым в районе Кушки. При нем была окончательно определена граница Афганистана и России.

27

Орден Святой Анны по статусу был выше ордена Святого Станислава, но ниже ордена Святого Владимира. Четвертую степень ордена — круглый медальон с красным крестиком на золотом поле — крепили к эфесу наградного оружия, к которому также полагался темляк красного цвета с круглым помпоном на конце. Из-за этого темляка орден был прозван в армии «клюквой».

28

Трикони — металлические пластины, вделанные в подошву альпинистских ботинок для лучшего сцепления с грунтом.

29

«Нет бога, кроме Аллаха (и Мухаммед — пророк его)…» (арабск.).

30

Ойкумена (от древнегреч. «населяю, обитаю») освоенная человечеством часть мира.

31

Бридман — поручик, лейтенант.

32

Положение обязывает.

33

Стихи Дениса Давыдова.

34

Вельяминовы — дворянский род, происходящий по легенде от сказочного князя Шимона Африкановича, выехавшего будто бы из Норвегии в 1027 году в Киев к Ярославу.

35

Парвеню (от фр. parvenu) — человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своем поведении, манерах, выскочка.

Content

Андрей Ерпылев
Кровь и честь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ НАД ПРОПАСТЬЮ

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ИМПЕРСКИЙ РУБЕЖ

22

23

24

25

26

27

28

Примечания