Шоню Пьер

Во что я верую

Глава I Веровать и знать

Мне очень хотелось написать эту книгу. Когда Франсуаза Верни попросила меня об этом, я не стал колебаться ни секунды. Найдётся ли в нашем деле человек, кого, с наступлением сумерек жизни, не посещала бы тайная мечта о том, чтобы ему доверили такую ответственную задачу? Признаюсь в этом без ложного стыда. Такая честь велика. Но смущает меня не это. Сегодня, сидя в эту досужую летнюю пору перед чистой страницей, я, пожалуй, впервые ощущаю тревожный страх перед процессом писания. И, по правде говоря, я знаю — почему. Правила я люблю. Меня они не стесняют. Они служат опорой моей свободе. Но мне вдруг стало не хватать их. Разрабатывая какую-либо тему, я люблю, накидывая одну за другой петли своего вязания, пропускать через них кое-что из того, что бередит мне душу. Здесь же правило состоит в том, что никакой такой темы у меня нет, и правило только одно: «Делай, что хочешь». Ни тебе петли, ни канвы, ни опоры, в тени которой можно было бы укрыться. Настало время излить то, что в эту жизненную пору и впрямь накипело у тебя на сердце.

Вы скажете мне, что исповедание веры — часть христианской традиции. Есть у Церкви свои символы. В конце своего потрясающего «Во что я верую» Морис Клавель[1] использовал прекраснейший, величайший, наиболее всеобъемлющий из символов всех христианских Церквей, единых по своей сути, невзирая на их внешний разлад: тот самый, что объединенная Церковь, сперва в Никее (325 г.), а затем в Константинополе (381 г.), в то время как под сокрушительными ударами готов трещала Империя, сотворила на красивейшем из наречий, когда-либо слетавших с уст человеческих, на греческом языке любомудров, который стал до того разумным и складным, что многие поколения переводчиков изнемогли в попытках передать его. Никео-константинопольский символ создан для совместного произнесения; он — лучшее словесное выражение веры, индивидуальной и коллективной. К тому же, он не создался сам собой изначально: это — завершение долгого пути, подобного истории Церкви. Между Пятидесятницей и соборностью чтения Символа вслух в Константинополе протекли три с половиной века, пролилась кровь мучеников.

Этот символ — не единственный. В истории Церкви их было немало, из ее памяти изгладились почти все. Но среди не забытых есть один, который меня волнует. Написал его Мартин Лютер. В нем сопоставлены три пункта Малого катехизиса. Он не создан для совместного произнесения; это, скорее, индивидуальная молитва, ответ на три вопроса. Три респонсория: «Верую, что Господь сотворил меня […], что Иисус Христос — владыка мой […], что Дух Святой взывает ко мне через Евангелие». И, по завершении каждого из ответов, звучат — трижды — слова: «Верую в это неуклонно».

* * *

Верую в это неуклонно.

Вполне естественно, необходимым образом, «веровать» влечет за собой это «неуклонно». Литтре[2] дает первое значение: «быть убежденным в истинности, подлинности чего-либо». «Веровать» противополагается «знать». Истинная противоположность «веровать» — не «сомневаться», а «знать». «Знать», — говорит Литтре, — это «иметь знание о». «Веровать» и «знать» располагаются на разных уровнях познания. Я знаю, что сегодня у нас суббота, что битва при Бувине состоялась 27 июля 1214 года[3], что формула воды Н^2О;а знаю все это, как и многое другое из того, что мы знаем все вместе. Знание нейтрально, им можно делиться, его можно распространять. Оно ни к чему не обязывает. Знание скользит… «Веровать» въедается мне в плоть… Это — моя плоть и кровь. Сразу же после «быть убежденным в истинности, подлинности чего-либо» Литтре отмечает еще одно значение: «верить (веровать), подчиняться, слушаться совета». Слово «верить (веровать)» в этом действии соотнесено с человеком. В наименьшем случае — с самим собой, а шире — с кем-то другим. То, во что я верю (верую), накладывает обязательство на меня и на всё мое существо. То, во что я верю (верую), идет у меня прямо из сердца и связывает меня с тем, кому я верю, в кого я верю, кому я оказываю доверие, кому я доверяю, с кем связана моя вера.

В Евангелии от Иоанна (Ин 11: 23) Иисус говорит Марфе, чей брат только что умер: «Воскреснет брат твой». — «Марфа сказала Ему: знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день. Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь […]. Веришь ли ты сему? Она говорит Ему: так, Господи! я верую, что Ты Христос Сын Божий, грядущий в мир». Марфа знала про воскресение, ей оставалось уверовать в него. Марфа знала про воскресение: это было частью религиозного воспитания в Палестине, среди фарисеев. Христос спросил ее: «Веришь ли сему?» На утверждение: «Верующий в Меня, если и умрет, оживет» — она отвечает: «Верую, что Ты еси». «Знать про воскресение» превратилось в «Верую, что Ты еси воскресение». Расстояние между двумя этими мгновениями отделяет Лазаря мертвого от Лазаря воскресшего, это — расстояние между двумя нерасторжимыми элементами — смертью и жизнью. Еще одно слово: нам всем ведомо, что мы умрем. Иван Ильич[4] знал, что люди, как, без сомненья, и я, смертны, что он умрет… вплоть до того дня, когда один на своем одре он открывает, он знает, нет, отныне он верит, что ему предстоит умереть, что он уже умирает.

Да, между знанием и верой различие — не просто в степени, оно в природе, расстояние между «знать» и «верить» отделяет жизнь от смерти.

* * *

Велико ли на деле расстояние между я знаю и я верю? В евангельском рассказе между я знаю Марфы и ее же я верую протекло, самое большее, пять-десять секунд (секунд наших хронометров — тогда ведь считали вдохами или биениями сердца); еще меньше времени проходит между тем мгновением, когда Иван Ильич знал, что умрет, полагая, что будет жить, — и тем, уже, как Вечность, бескрайним мигом, когда он узнал, что жизнь — это то, что случается с другими, а смерть — то, что происходит с ним, Иваном Ильичом, когда он узнал, — но не поверил по-настоящему, — что умрет. Начиная с этого мига, отделенного от всех прочих мгновений, когда-либо пережитых во вселенной, Иван Ильич пережил некое знание. Верить — это еще и пережить некое знание. Припомните: в своем определении Литтре выделил истинное, подлинное. Верить — это знать истинно, доподлинно, это знать hic et nunc, здесь и теперь.

Это различение пережили поистине все жившие люди. Оно экзистенциально, связано с ходом существования, как бы пришито к нему. Оно неотвязно. Мирча Элиаде[5], размышлявший о колыбели, из которой мы восстаём, о времени между 200000 и 40000 гг. до н. э., когда последнему из приматов, предшествовавших появлению человека, было дано стать человеком возле сознательно устроенной могилы, зная, что и ему тоже, по-настоящему и доподлинно, предстоит умереть, — Мирча Элиаде усмотрел корень этого различения между знанием и верой в психологическом опыте, общем для 300 миллиардов человек, переживших поистине вселенский опыт осознания священного начала. Мы видим, как на пороге человечества зарождается священное начало, то есть опыт бытия, значения, истины: «Трудно вообразить, — отмечает Элиаде, — как мог бы действовать человеческий ум, не будучи убежденным в том, что в мире есть нечто бесповоротно истинное; невозможно вообразить, как могло бы появиться сознание, не придавая какого-то значения побуждениям и опыту пережитого, накопленному человеком. Что касается опыта осознания священного начала, человеческий ум постиг различие между тем, что проявляется как подлинное, могучее, богатое и наделенное значением, — и тем, что лишено этих качеств, то есть беспорядочным и опасным потоком вещей, их случайными и бессмысленными появлениями и сочетаниями». «В конечном счете, священное начало [и у меня возникает искушение добавить: и различение между знать и верить] — это составная часть в структуре сознания, а не этап в истории этого сознания».

Есть некая современная форма мысли, опровергаемая опытом, здравым смыслом и повседневным поведением тех, кто ее излагает: она отрицает положение, в соответствии с которым основополагающее различение между «знать» и «верить» — всего лишь пройденный этап в истории сознания. Алену Безансону принадлежит изящное определение: «Ленин верил, что знает; он не знал, что верит». Сегодня в словах — если не в делах — противостоят друг другу две группы: те, кто верит, что знает, — и те, кто знает, что верит. Я из тех, кто знает, что верит.

С тех пор как возникла философия, философские системы делятся на две группы — на монистов, которым всё мнится совершенно простым, и на дуалистов, принимающих дуализм, диктуемый опытом. Монисты по необходимости отвергают различение между «знать» и «верить», и им, стало быть, случается, поскольку жизнь — это жизнь, соскальзывать незаметным образом от знания к вере. Верования, которые и не подозревают о том, что являются таковыми, всегда приводят к гонениям на неверующих. Ни Ленин, ни Жак Моно не проявляли особой терпимости.

Разумеется, недостаточно знать, что «знать» отличается от «верить», если вы хотите уметь отличать одно от другого. Когда вместе с объединившейся Церковью я читаю вслух «Верую», то мне случается путать солому знания с зерном веры. Поистине, достаточно, чтобы в это самое мгновение во мне был достаточный запас «веры», если вместе с отцом бесноватого отрока я хочу сказать: «Верую […]! Помоги моему неверию» (Мк 9: 24).

Верить — и, уж точно, нам следует верить — это еще и знать о моей неспособности верить воистину, верить достаточно, чтобы существовать доподлинно; верить — это, стало быть, еще и знать, насколько «медлителен я в деле понимания и веры» в том, что касается всего того, что находится в глубине тварного и вещного. Верить — это стоять у дверей, насторожив слух, чтобы внять тому, кто в следующий миг окажется по ту сторону, чтобы постучаться в нее, неназойливо и негромко.

* * *

Как не отдать себе отчет в том, что не все в моем сознании находится на одном и том же уровне? Что в том, что я есмь, в том, что я думаю, есть солома и зерно, есть то, что несется, подобно грязному потоку, и то, что остается на дне сита, подобно самородкам искателя золота! Как не отдать себе в этом отчет? Должен ли я свой вопрос формулировать именно так? Не следует ли мне сказать наоборот: как отдать себе отчет в том, что существуют ступени познания? Так было бы честнее. То, что ныне представляется мне простым, в течение моего существования долго ускользало от меня. Стало быть, оно, вероятно, не было таким очевидным, как видится мне ныне. Какой был бы толк от этих дней и часов, если бы все сразу же выглядело самоочевидным? Какая, таким образом, была бы нужда в этих сменяющих друг друга мгновениях, в чередовании которых сохраняется моя сущность, сознание моего бытия во времени, убивающем меня под взглядом смерти, — если бы смысл оказывался немедленно постижимым в любой изначальный миг, если бы можно было полностью охватить его, отбарабанив без запинки безгрешное исповедание веры, либо пробормотав весь набор общих мест о Боге-Случайности?

* * *

С этим обязательным для моего разума — в силу заголовка данной книги — различением между двумя способами познания, нейтрально-безличным и мощным воздействием того, что сливается с моим «я», мы будем сталкиваться на всех последующих страницах. Оно — часть той основополагающей системы двух противоположных начал, которая возникает через сакральное в сферах обществ-предшественников: тех, что существовали до информатики, до машины, до письменности. Такое различение, которое проводит Мирча Элиаде, рассматривая вопрос о первых могилах в первобытных обществах, становится особенно явным в пространственной структуре с ее камнями-вехами, источниками, деревьями, позволяющими ориентироваться на местности, — то есть в моментах встречи людей с какими-то местами этого пространства, где моменты и места особенно западают в память. Зернистость, шероховатость сферы сознания и сферы реальности, с ее мощными вдохами и выдохами, с её уплотнениями и никогда не всплывающими в памяти текучестями, образующими то безвозвратно укрытое, из чего сотворены мы все, — такое различение составляет одно из приобретений моего опыта — и, как мне хочется верить, любого опыта, стоит только дать себе труд вглядеться в сферу своего сознания.

Ведомо ли вам несчастье? Кому не случалось хоть раз в жизни столкнуться с несчастьем? Несчастьем могут, к примеру, стать полученные как-то летом результаты анализа, затребованного врачом оттого, что после чудесного путешествия ваш ребенок выглядит беспричинно утомленным. Затребованного на всякий случай. Вот каким может выглядеть несчастье. Может выглядеть оно и по-другому. Но так ли это важно, если оно взрывается внутри вас в долю секунды, и этот взрыв — мощнее любой атомной бомбы? Вам никогда его не забыть. Ничто уже никогда не будет таким, как прежде. Есть происшедшее до этого. Есть то, что произойдет после этого. Ещё наступит вечер, утро, но это уже будет другой день. После того как вы узнали несчастье, — а вам не удастся прожить, не узнав его хотя бы раз, — вам по опыту станет известно, что время, измеряемое часовыми устройствами, — это только скорость, только пространство, что временная протяженность — это нечто другое, что арифметикой времени измеряется только видимость, представляющая собой удобное — разумеется, необходимое — условное понятие. Как есть, во временной протяженности, две крайних точки — и бесконечное множество промежуточных ступеней, так есть, в таинственном поле познания, бесконечное множество мазков, располагающихся между крайними точками в виде «знать» и «верить».

Если «я верю» лишь с трудом может быть сообщено другому лицу, стоит ли говорить об этом? Стоило ли мне пытаться привлечь ваше внимание, тогда как сферы общения завалило больше сообщений, чем мы с вами сумеем когда-либо воспринять, — сообщений, которые доносят те пятьдесят тысяч слов, что ежедневно обрушиваются на вполне усредненного горожанина через посредство иллюстрированных еженедельников и радио: пятьдесят тысяч кодированных сообщений с насыщенной эмоциональной нагрузкой, тщетно пытающихся до нас добраться? Сознание наших предков было полем с куда меньшим количеством завалов. Каждое слово, каждое сообщение оставляло на нем отчетливые следы, подобные тем, что на свежевыпавшем снегу остаются от человеческих шагов. На какой успех может рассчитывать мое непритязательное сообщение, пытаясь пробраться через проход, забитый, точно шоссе, по которому в летние выходные дни тянутся на юг бесчисленные автомобили, когда никому нет дела до нефтяного кризиса и до лицемерных рассуждений об охране окружающей среды, — уже загроможденный таким изобилием сообщений, куда более привлекательных и рассчитано соблазнительных, чем то, что пытаюсь вам передать я?

Выбор — за издателем. Его профессия прекрасна и полна очарования; письменное изложение мыслей — элемент могучего воздействия в исходной части цепи направленной речи — той, что изливается единым потоком, а не брызжет в разные стороны. Направленная речь — составной элемент власти, которой наделена культура. Эта власть — важнейшая из всех, важнее политической и экономической властей, даже если она не является полностью независимой ни от той, ни от другой. Нам мало что о ней известно, если не считать того, что вообще-то она не слишком восприимчива к сообщениям, близким по своей природе к тому, которое мне хочется вам доверить.

При мысли о тех, кто уже поднимался на эту трибуну, я чувствую себя удрученным и встревоженным. Я приветствую выдающиеся таланты, имея при этом в виду Мориса Клавеля с его пламенным стилем и душой; меня восхищают такие чтимые во всем мире ученые, как Робер Дебре[8]; мне приходят на память виднейшие политические деятели и представители средств массовой информации, члены прославленных академий, лауреаты Нобелевских премий и, уж во всяком случае, те, на чью долю выпало то свойственное нашему времени признание, которое выражается сотнями тысяч проданных экземпляров книг.

Будучи профессиональным историком, работником высшей школы, я сделал попытку ввести в оборот такую историю, которая говорит языком цифр, расчетов, измерений, — мы называем это количественным методом в истории, а, точнее говоря, серийным методом в истории, — ввести её в поле анализа настоящего времени.

Я нашел себе место на стыке нескольких дисциплин. Я получил признание своих коллег в рамках того, что принято называть международным научным сообществом, и я горжусь тем, что, возложив на меня председательство в чрезвычайно многочисленных случаях, они доверили мне кое-какие ответственные обязанности, которые я пытаюсь выполнять по мере своих сил.

Моим уделом стала счастливая семейная жизнь, и если горе и стучалось в мои двери, то против этого я, как и другие, оставался бессильным.

Подобно всем историкам, я — человек, опирающийся на память; при этом меня страстно волнует настоящее. И как раз стремление постигнуть его и предугадать будущее побудило меня в ранней молодости устремиться на поиски прошлого, сделавшего нас такими, какие мы есть. Мне хотелось бы быть автором следующей фразы. Она принадлежит Бергсону[9], и я готов под ней подписаться: «Временная протяженность — это непрерывное поступательное движение прошлого, грызущего будущее и увеличивающегося в объеме по мере своего продвижения вперед. Коль скоро прошлое беспрерывно возрастает, ему присуща и бесконечная самосохраняемость».

Память сильнейшим образом притягивает меня; она представляется мне драгоценным достоянием — и непрочным заслоном от смерти. Я — историк именно оттого, что мне присуще это бергсоновское видение временной протяженности. Будучи человеком страсти, но страсти душевной, загнанной внутрь, я долгое время полагал, что мои профессиональные обязанности, мое положение воспитателя, научного работника, смиренного труженика на ниве движущихся наощупь, оступающимися, неверными шагами исследований в сфере гуманитарных наук, обрекают меня на молчание. Будучи работником высшей школы, а значит — «человеком Короля и Церкви», я верил, что мой долг — сдержанность в выражении своих мыслей. Я думал так до тех пор, пока не уяснил, что порвалась основа бытия, что совершен грех, которому предстоит вызвать распад того, что скрепляет общественное устройство, умалить значение жизни и культуры — жизни и всего того, что придает ей ценность; что под угрозой оказывается достоинство бытия. Тогда, и только тогда, я сделал попытку нарушить молчание и заставить, без всякой надежды на успех, услышать свой протестующий голос. Меня извиняет, при моей последовательности в отстаивании своих идей, то, что я вступаю в бой только за дела, обреченные на поражение, когда насмешки и презрение — это все, чего можно ожидать. Я верю в свободу, в уважение к жизни с того самого момента, когда она зарождается в материнском лоне, — и вплоть до ее возможных дальнейших проявлений во времени и за его пределами; я верю, что породившей нас цивилизации есть еще что дать миру. Я верю, что земля и воздух этой страны, нашей «милой Франции», наделены особым ароматом. Я родился поблизости от Вердена, получил воспитание в Меце, с молодых лет был в контакте с Африканской армией; в моей крови — Юг и Север моей родины; мои предки — крестьяне, которые выращивали рожь и каштаны, пшеницу и виноградники; я жил во Франции и за границей; я люблю свою семью и эту страну и, через посредство этой моей родины, — страны, которые являются родными для всех прочих людей. Моя всеобщность — крестьянского толка, точная и конкретная.

Будучи человеком веры, — она ниспослана мне благодатью, — я верю, что у жизни есть смысл, что смысл есть и у мира, что этот смысл достался нам через сохраняемую и передающуюся память, что этот смысл есть Слово, что он есть Лицо, что это — смысл какой-то одной жизни в условиях жизни вообще, что он есть некая индивидуальная история в рамках Истории, чья-то жизнь и чья-то индивидуальная история, придающие смысл Жизни, Истории и Миру. Эту веру я разделяю вместе с миллионами людей в цепи той временной протяженности, которая движется вперед, растет в объеме и, по мере своего продвижения, не перестает хранить себя от гибели.

Подобно тому как опыт какого-то индивидуального человеческого существования до определенной степени является общим для всех человеческих жизней, — вера, ничего не стоющим свидетелем которой я выступаю, является общей для сотен миллионов жизней. И, тем самым, она неповторима, как неповторимы клетки моего тела и каждая присущая мне молекула, которая входит в их состав. Я выстроил их на основании моего генетического кода. И так обстоит дело в это самое мгновение с постоянно обновляющимися тридцатью миллиардами клеток моего тела, каждую молекулу которых невозможно спутать ни с какой другой молекулой ни одной из клеток никакого другого тела. И так же обстоит дело с тремястами миллиардами существ, которых вполне можно назвать людьми и которые, по крайней мере, за сорок пять тысяч, возможно — пятьдесят тысяч лет узнали ту истину, которая делает их воистину людьми: то, что им предстоит умереть, да еще — в самом скором времени.

* * *

Для того, чтобы доверить, таким образом, «рядовому» пера написание книги в серии «Во что я верую», требовались бесстрашие и немалая толика безрассудства. Написано мною, разумеется, много. Двадцать пять тысяч страниц, сорок пять книг, несколько сот объемистых научных статей. Дело в том, что эта научная дисциплина только еще нащупывает дорогу. В то время когда я включился в разработку количественного метода в истории, делавшего свои первые шаги, — под чем следует понимать историю, которая, не довольствуясь повествованием и описанием, выстраивает серии, созидая, таким образом, статистику обществ прошлого, демографию, экономику, антропологию, социологию утраченных нами миров, — требовалось множество слов для выражения того, что успехи нашей дисциплины делают отныне возможным передать посредством минимума средств. Но со всеми этими подсчетами и суммируя и тиражи, я не выхожу за пределы трехсот пятидесяти миллионов печатных страниц, а принимая во внимание и переводы — четырехсот миллионов. Не правы те, кто упрекает меня за мои двадцать пять тысяч печатных страниц, девяносто миллионов букв, которые я нанизал за тридцать три года труда, — ставя мне в вину мое многословие. Моим четыремстам миллионам печатных страниц потребовалось меньше бумаги, чем одному-единственному бестселлеру для летнего чтения. А еще большим успехом пользуется на пляжах Нострадамус[10]. А потому — потише там! Индустриальное общество поневоле обрекает на скромность людей моего толка.

На скромность — но не на обязательное молчание.

«Наша временная протяженность — это не какое-то мгновение, замещающее любое другое мгновение». Бергсон сравнивает ее с движущимся потоком лавы. В Библии говорится, что патриархи уходили из мира насыщенные днями. Это относится и к Иову, на чью долю выпало столько же горя, сколько и радостей. «И умер Иов в старости — насыщенный днями» (Иов 42:17). Так завершается этот пророческий портрет человека, познавшего страдания. А между тем, эта временная протяженность оставляет нас неудовлетворенными. «Мы теряем лета наши, как звук. Дней лет наших — семьдесят лет; и самая лучшая пора их — труды и болезни…» Так гласит псалом 89[11], по традиции приписываемый Моисею. Время сгущается, «наша временная протяженность необратима», наше прошлое склоняется над каждым мигом нашего настоящего.

Накануне моего 58-го дня рождения — он уже позади, когда я перечитываю эти строки, — над моим настоящим склоняется куда больше прошлого, чем будущего.

И если мне есть что сказать, то попытаться это сделать следует именно теперь. То, что мне хотелось бы передать, принадлежит мне не полностью. Я немногого жду для себя. Надежда в душе едва теплится. Нам было завещано не слишком долго обдумывать то, что мы собираемся сказать, и вот как это переводится: «Не заботьтесь и не тревожьтесь о том, что собираетесь поведать нам». Я собираюсь последовать этому евангельскому призыву. Раз уж мне задан вопрос, надо приложить все силы, чтобы ответить на него.

В это я верую неуклонно.

Книга Первая Я — это некая свобода

Глава II Я — это некая свобода

Я верую неуклонно в то, что я есмь. Я вижу, что я есмь в тот самый миг, когда гляжу на себя: самосознание — страдальческое, от ран, наносимых протекающим временем, которое одновременно делает меня тем, каков я есмь. Да, я верю в то, что я есмь, я неуклонно верую в то, что я есмь в то самое мгновение, которое я сейчас переживаю. Я верую также в то вчерашнее мгновение и во все мгновения, пережитые мной и живые в моей памяти; я верую, что я есмь та самая временная протяженность, которую я вижу, ошущаю и за протеканием которой в моем существе в сторону того мига, который мне, быть может, придется пережить уже завтра, я наблюдаю; я верую в то мгновение, которое еще находится передо мной, предваряя то настоящее и то подталкивающее меня прошлое, которое и в дальнейшем станет меня подталкивать от одного мгновения к другому, от часа к часу, как оно это делает уже более полувека и будет делать, пока я смогу выговаривать слово «сегодня…» Одним словом, я верую неуклонно в то, что я — это то, что я есмь, вопреки всему тому, что давит, и терзает, и толкает меня — свободного. Таким образом, я — это свобода, сознающая себя таковой, созерцающая себя в рамках временной протяженности под взглядом близящейся смерти.

* * *

Так ли уж было необходимо, господин историк, разыгрывать из себя философа? В нашей французской традиции, — и мы не будем забираться вглубь веков, вплоть до магистров схоластики, под которыми следует разуметь христианских сыновей Аристотеля, схоластических вероучителей Средневековья, которых если еще и читают, то одни только отцы-доминиканцы, о чем остается лишь скорбеть, ибо философы схоластического толка могли бы еще научить нас многому из того, что ныне улетучивается из нашей памяти, — Декарт и Бергсон, если ограничиться величайшими ее представителями, высказались на эту тему невпример ярче и талантливее. И, конечно, уж если говорить о Декарте, то, согласен с вами, он сделал это куда лаконичнее: «…И тотчас же после этого я взял в соображение, что уж если я, посему, мыслю, что все — неверно, то мне, который мыслит таким образом, следует по необходимости быть чем-то. Заметив, что эта истина: я мыслю, значит, я существую [I] — столь неуклонна и столь достоверна, что поколебать ее не способны самые невероятные домыслы маловеров, — я счел, что без угрызений совести могу принять ее в качестве первого начала философии, отысканием коей я занимался». — Много было высказано глупостей, основанием которых делали это Cogito[12] и его место в декартовской мысли. Но какое это имеет значение, если в данном случае оказывается четко изложенным принцип очевидности самосознания, непреложной исходной данности в виде мыслящего «я»! Эта очевидность уложилась в одно предложение, делающее ненужными дальнейшие разглагольствования. Эта истина: я мыслю, значит, я существую — столь неуклонна и столь обоснованна, что поколебать её не в состоянии самые невероятные домыслы маловеров. Эту мысль можно выразить еще проще: я думаю, я есмъ; эта истина столь очевидна, что, вместе с подлинностью перекладин на моей детской кроватке, которую я обнаруживаю, углубившись в свою память, она оказывается старейшим воспоминанием, которое мне удается из нее извлечь; подлинность сознания моего бытия оказывается, наряду с подлинностью окружающего меня мира, основополагающей данностью того существа, каким я являюсь. Декарт не прав, не установив достаточно прочной связи между мыслящим «я» и находящимся передо мной объектом, с одной стороны, — и окружающим меня миром, с другой. Декарт, который, ведь, усвоил главное из урока, преподанного античной Грецией и нашими общими учителями, великими схоластами Средневековья во всей его славе, от которых он всячески открещивается, в то время как мы притязаем на родство с их помыслами, — несет ответственность за ту шизофреническую раздвоенность, на излечение от которой нам надлежит обратить все наши силы. Да, я полагаю, что «я у мира, в мире» если и не предшествует принципу «я есмь, я мыслю, я существую», то сопутствует ему, и этот кусок дерева, который не естья, эта перекладина детской кроватки, об которую я стукаюсь, которая сопротивляется мне и делает мне больно, не есть я.

Я есмь, я мыслю и я есмь причина чего-то, я могу делать, действовать, стукаться, делать себе больно, я могу даже заехать по физиономии кулаком тому болвану, который вчера еще упорно отрицал свободу. Артур Кёстлер[13] — ведь есть ещё среди нас несколько приверженцев здравого смысла — со смехом передаёт омоложенный вариант старого «argumentum bacculanum» [ «палочного аргумента» — лат.], привычного в средневековом диспуте: «За почетным столом в одном оксфордском колледже [звучит следующий диалог между] старым профессором-детерминистом строгого толка и юным, пылким австралийским гостем: "Если вы и дальше станете отрицать, что я свободен в своих решениях, я вам морду набью!" — восклицает австралиец. Старик багровеет: "Позор! Это недопустимо!" — "Извините меня, я погорячился". — "Вам следовало бы владеть собой…" — "Спасибо, опыт оказался удачным"»[II].

В самом деле, «недопустимо», «вам следовало бы», «владеть собой» — всё это выражения, предполагающие, что поведение австралийца не определяется его хромосомами и полученным воспитанием и что он свободен в своем выборе между вежливостью и грубостью. И Кёстлер дополняет свою апологию следующим очевидным выводом: «Человек, каковы бы ни были его философские убеждения, не может в повседневной жизни действовать, не опираясь на предполагаемую веру в личную свободу».

Таково, как мне представляется, простое правило истинного здравого смысла. Невозможно класть в основу какой-либо системы мысли утверждение, которому противоречит всё: жизнь, инстинкт, речь, социальное поведение, этика. Раз уж профессиональные философы пренебрегают всем сущностным, поневоле за дело приходится браться любителям. Любитель, по этимологическому смыслу, — это тот, кто любит.

Гениальный любитель, Артур Кёстлер употребляет целую книгу[III] — да ещё с аппетитом, который вызывает у меня радость, — на то, чтобы расправиться с тем, что целые полстолетия выступало в качестве господствующей философии почти всех англосаксонских университетов. В своё время классическая психология уступила место бихевиоризму: сложнейшие формы мысли стали разрезаться на ломтики вроде колбасных и низводиться до поведения подопытной крысы. Артур Кёстлер изящно называет такой подход философским крысоподобничеством. Уотсон[14] и его преемники уподобились в своих деяниях Прокрусту. Но если этот легендарный негодяй довольствовался тем, что растягивал — или укорачивал — тех, кто становился его жертвами, по мерке своего ложа, то бихевиоризм сначала стал отрезать голову пациенту, а затем крошить его на «дольки поведения по схеме стимула и ответа». Мне нравится этот прекрасный гнев нашего прославленного биолога, Пьера Поля ГрассеIV15, набрасывающегося на последнее (или на предпоследнее) воплощение философского крысоподобничества, представляемое Эдуардом Оливером Уилсоном. Мне нравится и здравый смысл моего друга Реми Шовена, нашего выдающегося специалиста в области этологии, который не счёл себя вправе проследовать без всякого перехода от пчёл к человеку; как и нескольким другим прихожанам моего прихода, ему как-то удалось, столкнувшись с вышеописанным убожеством, напомнить во всеуслышание об азах классической психологии, иначе говоря — той, что изучает не крыс, а людей. «Более или менее изложив свои представления о науке, — говорит нам Реми Шовен[V], — я в конце концов выделил несколько принципов, которые едва ли оригинальны». Шовен, разумеется, прав, но оригинальными являются и вторичное открытие, и провозглашение какой-то жизненно важной истины, сущностной в этимологическом смысле слова, если принимать здесь вполне ясное значение связанности с самой сущностью вещей. «Вначале понятие о том, что человек свободен, но не совсем. Точнее говоря, он не будет выступать в поддержку (искренне, от всего сердца, конкретно, делая их частью своей жизни) каких бы то ни было идей — и при этом продолжать жить. Например, он, поистине, не может верить всей душой, что мир и жизнь лишены смысла, — и продолжать жить […]. Он не свободен […] выступать в поддержку некоторых идей и продолжать рассуждать […]. Нельзя допускать возможность быть просто игрушкой некоторых обусловленностей генетики и окружающей среды и продолжать обсуждать и рассуждать…».

Неведомо для себя мы и впрямь представляем собой на деле кучку собравшихся с разных сторон приверженцев одной и той же невидимой церкви, — но всё же ученых и профессионалов, — что-то потихоньку мастерящих каждый в своем углу и однажды осознавших необходимость пройти, при всей своей неотёсанности, тернистым путём простейших философских истин — раз уж нам хотелось продолжать со спокойной душой трудиться своим руками, по-любительски, не желая осрамиться, как и положено тем, кто испытывает необоримую любовь и тягу к сущностной очевидности.

Я — это некая свобода и до какой-то степени — свобода, ответственная за свои мысли и дела. Значит, я — причина чего-то в цепи причин, и в центре той причины, которой я являюсь и не перестаю быть, укореняется в этом сознании память о той временной протяженности, которая движется вперед; одним словом, «я» пускает во мне корни и созидается. Я выстраиваю себя, и моё прошлое, т. е. моя вчерашняя свобода, есть более непреложная данность, единственная непреложная данность той среды, которая окружает меня ныне. Претерпеваемые мной стеснения я создаю себе сам.

Ни одна система цивилизации не была больше, чем наша, основана на очевидности свободы. В нашей семье свободу мы всосали ещё с колыбели. Отцами наших мыслей были марафонские гоплиты, опрокинувшие в море наемников великого Царя, и Сократ был облачен в тяжелые доспехи афинских пехотинцев; ими были бедуины в пустыне, где им слышались голоса, призывавшие их — и в том числе нашего праотца Авраама — устремиться в путь, сняться с насиженных мест. И едва воцарялся добытый оружием мир, как возникала необходимость покинуть Ур Халдейский, Харран, а позднее и сняться с насиженных мест в Египте. У истоков этого странного латинско-христианского сообщества, которое породило Европу, я обнаруживаю сельского труженика, раба, ставшего крестьянином на своём наделе, моего предка, вынужденного по утрам и вечерам определять, обхватив голову руками, свой дневной урок. Уже нет никого, кто мог бы повелевать им, и в этом причина его достоинства и тревоги. За несколько веков нам удалось превратить миллионы людей в хозяев своего промысла, в микропредпринимателей, в работников хозяйства, горестно сознающих убожество своей лачуги и своего клочка земли. И вот почему мы открыли дорогу всем свободам; мы вынудили себя быть главным — если не единственным — лицом, несущим за нас ответственность; мы стали самыми сильными, самыми богатыми, возможно — самыми разумными и наверняка самыми действенными, и вполне естественно, что именно в этом мире, целиком и полностью построенном на бурном высвобождении и распространении свободы, создались эти странные системы, отрицающие нагляднейший психологический опыт человека, знающего, с какой мучительной тревогой ему придется, стоя на распутье, вечно сталкиваться с необходимостью выбора, обрекая себя подчас на полное истощение. Вот и сейчас, занеся перо над бумагой, я знаю, что мне точно так же предстоит совершить выбор слов в попытке выразить возникающую мысль, стараясь убедить вас, мой читатель.

Нет ничего понятнее, чем искушение отрицать очевидность. Можно ли не хотеть отрицать стесняющее меня препятствие? Можно ли быть свободным от искушения отрицать очевидность свободы, которая гнездится во мне и охватывает меня? Не ГУЛАГ — родина философии, отрицающей свободу, а, почти естественно, то общество, для которого использование свободы есть простой хлеб насущный. Отрицание свободы, вполне естественно, возникает из её претворения в жизнь, связанного с такой мучительной тревогой. Отрицать свободу не значит поддаваться искушению, прельщающему раба. Как наркомания — один из способов бежать от ежесекундной обязанности создавать себя и распадаться, так и отрицание свободы творит ещё больше зла, чем обременительное приятие выпавшей на мою долю непрестанной обязанности самосозидания.

В одном из уголков памяти у меня хранится мучительное воспоминание, которое жжет меня ещё и сорок пять лет спустя. Оно — из времен моего учения в третьем классе[16] лицея в Меце. Его источник — неудачный разбор нескольких изречений Ларошфуко[17]. В тексте, право же, не было ничего примечательного, разбор был невыразительный и бесцветный. Мысль Ларошфуко, вся суть которой — злосчастный опыт ущемленного честолюбия, прослеживает самое низменное в жизни общества. С редким талантом выражения и беспощадной жестокостью он разбирает механизм Двора. В искусстве разобрать механизм честолюбия и расчета никому не сравняться с неудачливым политиком. Ни Макиавелли, ни Андре Зигфрид[18] ничего не добились для себя в той области, которую они так хорошо объяснили. Как бы то ни было, мной завладела мысль о полном отсутствии эстетической ценности у наших мыслей и деяний. Дело было в отрицании не свободы, а какой бы то ни было возможности по-настоящему бескорыстных действий, поступков, мыслей и деяний. Я дни и ночи боролся против этой безысходности. Ход моих рассуждений безжалостно приводил к одному и тому же выводу: я действую и мыслю только как эгоист, в полной зависимости от собственного «эго». Нельзя сказать, чтобы во мне утратилась сама основа моих действий; но значимость этих мыслей и действий оказалась запачканной. Совершенно достоверно, что эта мысль загнала меня в страшный тупик, в состояние, которое теперь назвали бы депрессивным. Я оказался, таким образом, запертым в самом себе, пленником собственного «я», своих хитроумных расчетов, застрявшим в моей прежней личности, неспособным на то, чтобы когда-либо вырваться вон из того «я», которое я ненавидел за то, что оно прочно держало меня в своей ловушке, ненавидел, потому что оно не собиралось отпускать меня на волю, надежды на которую мне неоткуда было ждать. Потребовалось по меньшей мере двадцать, а то и двадцать пять лет, пока я уверился в том, что обрел истинный выход из этого лабиринта. Под воздействием злополучного течения моих мыслей моему обращенному на себя взгляду каждодневно открывалось поистине неоспоримое присутствие во мне этого корня моих помыслов и деяний. Усилия, предпринятые мною во имя освобожденния, в конце концов приоткрыли передо мной в качестве какой-то его возможности некую внешнюю причинность, которой предстояло извлечь меня из пут того сомнения, в которое мечтания 14-летнего подростка погрузили самый корень моих помыслов и деяний. Одним словом, это было то самое computo[19] некоего интереса, которому поистине предстояло вырвать меня из этой смерти, из этого замыкания в самом себе.

Прошло некоторое время, пока я не понял, что есть такая точка, за пределы которой лучше не забираться, тогда как ее самое следует воспринимать как данность того существа, которым я являюсь.

Поистине, всё зло проистекает оттого, что мы членим то, что представляет собой поток, вспышку, струю. Перечитайте Декарта: «заметив, что эта истина: я мыслю, значит, я существую, — столь неуклонна и столь достоверна…» Каждый миг моей жизни — это выбор, вытекающий из сути, из моего тайного «я». Я — не только некая свобода, но, более того, с экзистенциальной точки зрения, свобода, которая сама себя выстраивает. Я — и опыт свободы, я — и опыт моей ответственности отлиты из одного металла, того, что образует временную протяженность.

Составляющая нас материя — это время. «Нет, впрочем, материя прочнее и вещественнее. Ведь наша временная протяженность — это не одно мгновение, замещающее какое-то другое мгновение. Будь это так, существовало бы одно только настоящее. Временная протяженность — это непрерывное продвижение вперед прошлого, грызущего будущее»[VI]. Я — это временная протяженность в становлении. И в немалой степени я несу ответственность за то, чем я являюсь.

Но такая свобода — не есть нечто отвлеченное, она — это то многоликое существо, каким я являюсь, с его желаниями, поползновениями, сознанием, а зачастую и беспомощностью и двойственностью. Эту психологическую истину просто и веско выражает св. Павел: «Доброго, которого хочу, не делаю, а зло, которого не хочу, делаю […], когда хочу делать доброе, прилежит мне злое […], в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий маня пленником закона греховного, находящегося в членах моих». И в заключение он восклицает: «Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?» (Рим 7: 19–24). Во 2-ом послании к Коринфянам тот же св. Павел поминает «жало в плоти» (2 Кор 12: 7). Я — это то существо, что сражается, терзается, чья свобода — ни легка, ни полна, и кому не всегда удается вырвать из себя то, что велит ему вырвать закон ума его. Вот и получается, что временная протяженность, создавая меня в рамках настоящего, которое есть не что иное как прошлое, грызущее будущее, является не той, какая была бы мне желательна, а такой, какую я воплощаю, какую я сотворил своими деяниями и мечтами, истинной и неизменно слабейшей по отношению к тому, на что я мог только надеяться. Я — это надежда, обманутая в своей надежде, но — надежда непрестанно оживающая, надежда вписанная во время, сохраняющаяся вопреки времени и смерти, истощающей мои силы, но не способной взять верх над моей надеждой.

* * *

Каким же образом классическая философия ушла в тень под напором того, что Кёстлер так мило называет «философским крысоподобничеством»? Не могу сказать, чтобы меня занимал этот вопрос. За свою жизнь мнетаки довелось принять участие в борьбе по этому поводу, и теперь пусть другие задают взбучку слабоумным потрошителям мозгов, ничтожествам, помешанным на стимуле. Ответы в виде бодрящей порки то и дело обрушиваются на приверженцев биосоциологии. Не могу вам сказать, чтобы сколько-нибудь горевал из-за этого. Признаюсь, что не испытываю ни малейшего сострадания к патентованным специалистам в деле смотрения в перевернутый бинокль, выступавшим на последнем или предпоследнем съезде, посвященном психологии поведения; и всё же мне кажется, что это уподобление змее, которая сама жалит себя в хвост, выглядит как часть куда более общего процесса, одной из тех распространенных опасностей, которым подвергается мысль. На память приходит еще и общепризнанный пример здания, под тяжестью которого рушится сам его фундамент.

На деле всё началось — и кто же этого не помнит? — с той изумительной догадки, которая в начале XVII века стала опорой для взлёта механистической философии и, под именем позитивной науки, в конце концов завладела всем пространством знания.

Посредством техники наука привела нас на луну и даже чуть дальше. Возникла же она в начале XVII века из благородной догадки: «Природа записывается языком математики». Автор высказывания, тотчас же подхваченного Декартом, Галилей, говорил «языком геометрии». Всё побуждало к этому несложному упрощению. Путь был свободен; математика, с тех пор как алгебра, упорядоченная Виетой (ум. в 1603 году), освоила территорию геометрии, породив анализ, стала новым и соблазнительным орудием (сам выдающийся математик, Декарт говорит о ней с вожделением Скупого[20], помышляющего о своей милой шкатулке); у всех перед глазами были чудесные машины, плод человеческой сноровки: астрономические часы, гидравлические машины Ломбардии, насосы в шахтах Штирии… До чего же волнующей была возможность мыслить природу по образу и подобию этих артефактов, действующих под давлением и напором через посредство своих шестеренок! Ведь нам, тогдашним честным богословам, исходившим из ошибочных намерений, плохо осведомленным в тайне творения, злосчастным образом ревновавшим, однако, о славе Божьей, представлялось, что вселенная-машина выражает больше послушания Богу, нежели живое мироздание, образ которого последнее поколение алхимической науки на исходе XVI века было склонно заимствовать у возрождающегося античного мировоззрения. Вселенная-машина давала также возможность уберечь статус сотворенного космоса от пантеистических посягательств, самого страшного из искушений, испытанных XVI веком. Менее чем за полвека механистическая философия добилась головокружительных успехов. Если подумать, что одна только человеческая жизнь отделяет первый научный закон — закон Кеплера[21] (1609 г.) от вычисления скорости света (22 ноября 1675 г.), произведенного Олаусом Рёмером[22], и от первой всеобщей математической формулы мироздания (1686 г.) — выведенного Ньютоном закона всемирного тяготения, — то понятны и извинительны головокружение, испытанное несколькими сотнями умов, и гипнотическое воздействие, в плену у которого находились посвященные в эти перемены.

Эта машина, благодаря которой порядок и приличия бывали столь часто соблюдены при условии, что на свалку оказывались выброшенными колоритность и бесконечное структурное разнообразие живых существ и вещей, не могла не вскружить головы и не опьянить незаурядные умы, придумавшие ее. Высшей своей точки эти бредовые идеи о недвижном и ограниченном порядке достигают в естествознании между концом XVIII века и 1870–1880 годами. Никто не превзошёл Лапласа[23], торжественно твердившего, что демон, у которого хватит сноровки для того, чтобы «в некий данный момент обозреть всю вселенную, да ещё зная её законы, мог бы воссоздать все происшедшие в ней события и предсказать те, что произойдут в ней в будущем»[VII], — вплоть до ниток, из которых сплетён кружевной воротник самого прославленного академика, а также количества крупинок соли, которой заправлен его овощной суп.

Раз уж природа, видимо, находилась в подчинении у весьма успокоительной механики; раз уж всё было взаимосвязано, как при взаимодействии колеса и ремня, приводящих в движение ось; раз уж время больше не существовало, коль скоро оно сводилось к сфере повторения раз и навсегда установленных движений этой огромной машины; и если, для понимания всего этого — но каким образом? впрочем, кому бы пришло в голову спохватываться об этом? — наш ум содержал в себе, благодаря учености математиков, код, ключ и инструкцию (хотя Александр Койре[24] и объяснил — благодаря какой уловке инструкция никогда не заставляет задумываться о самом механике); и раз уж мы сами находимся в природе, — то почему бы не применить инструкцию о пользовании этой здоровенной штуковиной к нам самим? Ведь мы представляем собой колесико в этой огромной машине, наш ум — это крошечный часовой механизм, свернувшийся клубочком где-то внутри здоровенной штуковины. Дорогу стимулу! Локк[25], например, — да и Кондийяк[26] — исходил из представлений о единичном, об атоме, об ощущении. Воззвав к ощущению (вариант XVIII века) или к стимулу (вариант XIX–XX веков), воссоздать ум составит для вас не больше труда, чем для сапожника смастерить при помощи кожи и гвоздей новую подмётку. А случись вам по ходу дела запамятовать, что механику эту сварганили вы сами, а сфабрикованный вами мир и своё всячески упрощённое отражение, которое вы усмотрели в зеркале, — это всего лишь очередное воплощение тех пыхтящих и сочащихся влагой машин, которыми мы так прежде гордились, — этого теперь никто уже не заметит.

Бихевиоризм, который так возмущает Артура Кёстлера, крысоподобничество профессоров в сюртуках или в свитерах, вызывающее справедливый гнев моих друзей Пьера Поля Грассе и Реми Шовена, — это всего лишь последнее по времени воплощение начавшегося в первые годы XVII века процесса упрощения — полезного и, в течение времени t, необходимого для развития познания; одним словом, налицо — приведение к простейшему виду, упрощение, в ходе которого материя сводится до пространства, что дало возможность приспособить разработанную на этом первоначальном этапе физику кажущейся действительности к тому простому математическому инструментарию, который мы получаем в своё распоряжение с появлением математического анализа.

Декарту были нужны животные-машины, ибо животная жизнь была для него помехой. Ум он поместил по одну сторону, а материю, которую он свёл к пространству, — по другую. Французский XVII век создал понятие «общества-машины», и этот добрейший г-н Ламеттри[27], скончавшийся у короля Пруссии от расстройства пищеварения, вызванного дыней, выдвинул мысль о человекемашине. Поистине, целая программа. Ламеттри — шут гороховый, по утверждению Вольтера, вызывавший смех; но Жак Моно, трагическим образом попадающий в ряд тех, кто сводит всё к механистической стороне дела, вызывает желание заплакать.

Новорожденной науке — ее подлинное рождение относится к XVII веку — на первых порах потребовалось фантастически сильное умение упрощать, которым были наделены Декарт и Галилей, эти — да-да! — великие богословские умы, каким был и величайший среди них Ньютон, в высшей степени ученый и богослов; возникла же наука из ложных (и частично верных) гипотез, и механистические догадки обеспечили ее продвижение гигантскими шагами в течение двух с половиной веков.

Двигаясь путем, который проложило естествознание, горстка не ведающих покоя фокусников и армия зевак применили эту систему к уму. Никому не приходило в голову, что буквальное понимание их идей приводит к гибели науки и сознательной жизни, отбрасывая человечество далеко назад по сравнению с возникшей за три миллиарда триста миллионов лет до того синей водорослью, сложность которой намного превосходит, как нам начинает открываться, самый действенный из компьютеров, разработанных фирмой Control Data. Намного превзойденным оказывается «передвижение на четырех конечностях», которым Вольтер иронически грозил зевакам, бежавшим за «женевским гражданином»[28]. Впрочем, такая опасность была невелика: ведь в течение долгого времени эти светские забавы всерьез не принимал никто. Неизменно злоязычный Вольтер утверждает, что Мопертюи[29] регулярно молился; да и супруга Литтре — которому не пристало бы жаловаться на это — была набожной христианкой. Тогда как полностью механистический подход к уму становился предметом преподавания, люди, как показывает Кёстлер в своей притче, продолжали действовать в соответствии с требованиями классической психологии и начальной философии ума.

В последней четверти XIX века — от первых предположений Больцмана[30] и Гиббса[31], от гениальных догадок Планка[32] и Эйнштейна и до великого принципа неопределенности, открытого Вернером Гейзенбергом[33], — вся эта прекрасная система рушится[VIII]. На уровне элементарных частиц природа непредсказуема. У Кёстлера, с его здравым смыслом и философской жилкой, я заимствую следующую цитату из Гейзенберга: «То, что мы называем дополнительностью, вполне согласуется с картезианским дуализмом духа природы»[IX]. 3–4 стихи Главы i Книги Бытия гласят: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош…»

Актом творения Бог дал действительно всё: бытие. судьбу, свободу. Первая песчинка неразумия всплывает вместе с теми безумными частицами, которые взрываются в начале мира — если довериться странному космогоническому видению, которое предлагают нам лауреаты Нобелевской премии, разработавшие модель (называемую стандартной, ибо отныне она — общепринятая) космогенеза, восходящего к нулевому времени абсолютного начала[X]. Природа — в непредсказуемости подробностей, ибо время существует на самом деле. Оно не есть место порядка; время — это трагическое измерение мироздания. Временная протяженность — таково измерение моего ума. Я — это та свобода, которая предаётся мучительным воспоминаниям.

Глава III Я — свобода, предающаяся воспоминаниям

Меня всегда неудержимо притягивала к себе память. Память — это цемент ума Память — хранилище нашей самобытности, память обрекает нас на головокружение, вызываемое бытием и временем. У меня, как и у вас, друг-читатель, всегда, с самого раннего детства, возникали кое-какие сложности со временем. С тех пор как первый человек плакал над первой могилой, — а погребальный обряд, с его удивительной сложностью, предполагающей некую исходную философию, возвещающую философию классическую, насчитывает 40–45 тысяч лет, — у людей возникают кое-какие сложности со временем. Других — с тех пор как мы научились охотиться — у нас на деле не возникало.

Эти единственные сложности связаны со смертью. Нам известно, что время — назовём его временной протяженностью — течет только в одном направлении… невозможно подняться вверх по течению времени, в памяти сохраняется бледное отражение пережитого мига, который я силюсь воскресить в своём сознании. Воскресить прежний миг я могу, да и то лишь в какой-то степени, только пытаясь приглушить мгновение, переживаемое мною сейчас. Вот, поистине, ключ к скрытой ненависти, которую память питает к прошлому, парадоксальным образом оказывающемуся смертоносным для настоящего и для будущего. Странную драму переживает тот человек, который может вернуть жизнь отцу и матери, только отняв дыхание у собственного ребёнка. Возможно, именно наша изменчивость заставляет нас так трагически переживать одномерность времени. В пространстве мы располагаем определённой свободой, которую мы разделяем даже с нашими отдалёнными предками, за десять миллионов лет научившимися двигаться стоя в многомерном пространстве: назад, вперёд, налево, направо, вверх, вниз, — повторяя эти движения, ошибаясь и поправляясь, имея возможность идти и возвращаться. Пространство — вид памяти. К тому же, искусства памяти, знакомые по античной риторике, придавали памяти пространственную организацию. Людей учили располагать слова и понятия, нужду в которых можно было при желании удовлетворять немедленно, в воображаемых рамках некоего архитектурного пространства, где колоннам, стенам, камням и углам следовало вызывать в памяти слова и синтаксические группы, чья взаимосвязь должна была улавливаться благодаря широкому обзору местности, общие очертания которой были бы предварительно запечатлены в сознании.

Таким образом, запросто обращаться с пространством — дело для нас всё более привычное с самых давних пор. На борьбу с ним мы призвали свою технологию. К 1522 году восходит, в физическом, конкретном смысле, наше первое путешествие вокруг нашего шарика, а 22 июля 1969 года мы временно преисполнились всяческой гордыни благодаря блошиному прыжку на расстояние 400 тысяч километров, давшему нам возможность прогуляться по Луне. Испытав немалое разочарование от увиденного там, мы с тех пор вновь на Земле. Поистине пространство оставило нам совсем немного места — и чем дальше, тем меньше, с тех пор как благодаря средствам, которыми мы обзавелись для его преодоления, нам всё яснее становится бесконечность всего остального, его неизменная недостижимость, — нам всё яснее то, что пространство не является независимым от времени.

Ещё совсем недавно, в конце XIX века, в пору торжества хронометров, этих машин для круговращения времени, и физики чистого порядка, механики обратимого движения, нам показалось, что мы — у цели, сведя временное измерение к измерению более успокоительному, пространственному; ныне же нам известно, что нет ни одной частицы пространства, которая не была бы прежде всего временной. 22 ноября 1675 года Олаус Рёмер из наблюдений над медицейскими планетами — спутниками Юпитера, в переводе на современный язык — извлёк странную цифру — расстояние, пробегаемое светом за одну нашу секунду. «Сколько-то световых лет» стало вскоре после этого исключительной единицей измерения космического пространства. Если в понятии «пространство-время» пространство утратило свою самостоятельность, то не стоит больше тешить себя иллюзиями: необходимо осознать, что в присутствии времени пространство мало что значит. Как мы увидим, мечта ученых свести очевидным образом время к пространству потерпела столетие назад явный крах. Кто это заметил? С тех пор обратная тенденция ушла далеко вперед. В «пространстве-времени» едва ли есть что-то иное, кроме времени.

Да, поистине, мои сложности — это еще и ваши. Подобно мне, вы тоже являете собой мучительное, тревожное сознание, ведущее безжалостную борьбу со своими воспоминаниями.

* * *

Зачем нужна память? Долгое время я полагал, что она служит для того, чтобы вспоминать. Охотно соглашусь с вами, что главным образом она служит для того, чтобы забывать.

Нам еще плохо известно, как работает мозг. Он дан нам более 40 тысяч лет назад. С тех пор он, кажется, не изменился. Мы едва приближаемся к постижению его возможностей. Складывается впечатление, что наша машинная цивилизация направлена на усовершенствование ортопедических приставок к мозгу. Мы используем счетные устройства, разные виды искусственной памяти, но оставляем нетронутыми некие, вероятно, реальные возможности двигаться путями, проложенными когда-то в других местах, а ныне забытыми вследствие нашей беспечности.

Одним словом, не ждите пока многого от нейрохимии мозга. Она едва начинается. И так как ученые, осваивающие эту супергалактику (10[15] синапсов; в Млечном же пути — 10[11] звезд), — люди серьезные, а значит, и скромные, то они остерегаются трубить о своих победах. Никаких следов, hic et nunc[34], философского крысоподобничества. Как и в случае физики частиц или исследований галактик южного полушария, мозг — этот сад, который успешно возделывает Шарль Ференбах, — не прибавляет непременно ума, но делает скромным. Читайте, стало быть, для памяти Бергсона: «Я учу урок и, чтобы вызубрить его наизусть, сперва читаю его вслух, скандируя каждый стих […] При каждом очередном чтении достигается какой-то успех […] Я пытаюсь выяснить, каким образом урок был выучен. Каждое последующее чтение всплывает в моей памяти с присущим только ему своеобразием…»[XI].

«Если довести это основополагающее различение до крайности, можно было бы вообразить две теоретически независимых друг от друга памяти». Одна запечатлевает всё в виде образа-воспоминания; именно она восстанавливает укрытый фрагмент прошлого у Пруста посредством вкусового ощущения от мадлены[35]; другая же отбирает, выстраивает и сортирует. Именно это заставляет Бергсона сказать, что мы запечатлеваем всё и что мы где-то храним всю совокупность нашего развертывания во временной протяженности. Но наша истинная, разумная память остаётся при этом на страже… С этой точки зрения наша память — это то, что подавляет, загоняет вглубь прошлое, но дает нам при этом возможность продолжать быть. Согласен с вами, что отбор, производимый этим прихотливым демоном — более лукавым, чем демон Максвелла[36], — не всегда выполняет свою работу удовлетворительно. «Мне помнится, что я забыл», — пишет в «Исповеди» блаженный Августин. Признаюсь, что это воспоминание о моей забывчивости стало со времени моего детства главной мукой моей жизни. Я знаю, что вынужден забывать, но я не могу смириться с тем, что забываю, и я умираю от этой забывчивости, без которой мне было бы невозможно жить.

Признаюсь, что восхищаюсь Бергсоном, и присоединяюсь к оценке, данной Реми Шовеном: «единственный философ, которого может читать биолог». Ведь Бергсон — это человек, с которым связаны сами понятия памяти и времени, — а, между тем, моя жизнь не протекает под знаком умиротворенного отношения между человеком и памятью, о котором поведала нам эта страница «Творческой эволюции». Да, Бергсон прав, но я далек от его безмятежного спокойствия и переживаю на куда более трагический лад, испытывая душевные страдания, ведущийся памятью бой — это главное условие любого «упорства в деле существования». «Неизменное заблуждение ассоциационизма[37], — пишет он в 1896 году, — состоит в том, что непрерывность становления, в которую отливается живая деятельность, он подменяет лишенным сплошного развития многообразием различных и случайно соседствующих друг с другом элементов». Припомните эту чарующую меня длинную, прекрасную фразу из введения к «Творческой эволюции».

Время — прочная, сущностная материя, из которой состоим мы, а значит, и наша временная протяженность. «Ведь наша временная протяженность [ведь мы] — это не какое-то мгновение, заменяющее какое-то другое мгновение». При таком положении дел не было бы ничего, кроме настоящего… но мы-то представляем собой то настоящее, что целиком состоит из прошлого, и это настоящее наступает, кусает и теснит будущее. Этому настоящему нужно всё это теснящее нас прошлое, которое мешает мне пребывать в настоящем, но требуется мне, если я хочу понять, куда я иду, — прошлое, чей напор мне приходится всячески сдерживать, если я, как и прежде, хочу в это самое мгновение полностью оставаться самим собой.

Всё это у Бергсона описано так, что видно, что пора бурь давно миновала. «В действительности прошлое сохраняется само собой. Оно неотступно гонится за нами, со всеми нашими мыслями, чувствами и желаниями, пережитыми с самого раннего детства и отбрасывающими свою тень на столь близкое настоящее, толпясь у порога сознания, которое противится их напору.

Механизм мозга устроен как раз так, чтобы почти без изъятия отбрасывать прошлое в бессознательное, впуская в сознание только то, что может пролить свет на нынешнее положение дел, помочь задуманному действию, произвести, наконец, полезную работу».

Мне неизвестно, как работает механизм мозга на службе у моего ума; я знаю, что петельные крюки ставня плохо смазаны и что его неудовлетворительное действие часто вызывает тревогу. Мне редко случается страдать от нахлынувших воспоминаний. Я живу в постоянной тревоге оттого, что могу потерять (потерять предметы), не припомнить именно тогда, когда они могут мне потребоваться, имя, предмет, книгу, бумагу, воспоминание… Мне страшно оттого, что какая-то часть моего «я» может остаться забытой на придорожной обочине, и, возможно, именно поэтому я ненавижу путешествия — а я много путешествовал, тогда как я терпеть не могу перебираться из одного места в другое, потому что эти ненавистные поездки вносят смуту в потребность держать при себе в любое мгновение всю сокрытую и недоступную часть моего «я».

Я знаю, откуда у меня эта черта характера, сделавшая меня историком. Встревоженный недостижимостью прошлого и, еще ребенком, встревоженный тем, что всё забывается, — чувство, порождаемое смертью, — я, вполне естественно, стал ощущать прошлое других людей как свое собственное. Носитель какой-то части прошлого всех людей, я несу и самого себя, неизменно прижимая уток к основе ткани, образующей мое собственное «я», чтобы связать прошлое и настоящее в тревожных поисках будущего. Ясно, что это несколько обостренное отношение к памяти о прошлом напрямую восходит к самым сокровенным уголкам моего детства.

Я родился в 1923 году в доме, заново поднявшемся из развалин, неподалеку от возвышенности Мёзы, в трех километрах от того места, до которого докатился фронт в 1916 году, на подступах к опаснейшему участку битвы, на земле, ни одну пядь которой не пощадили шрапнель и снаряды. В памяти у меня по-прежнему теснятся высокие обугленные деревья, открывавшиеся моему взгляду от Меца до Вердена, когда пыхтящий автомобильчик Не без труда перебирался с Вуаврской равнины туда, где состоялась схватка.

Моё раннее детство счастливо протекало среди взрослых в уже преклонных годах. Потеряв мать, когда мне было девять месяцев, я нашел прибежище у бездетных супругов: сестра моей матери, намного старше ее, была замужем за человеком, у которого не получил выхода изумительный дар отцовского чувства. Этот дядюшка, чей отец был родом из Пиренеев, а мать— из Лотарингии, и которого я потерял, когда мне было девять лет (моё первое страшное горе), — был для меня больше, чем отцом. Он был для меня товарищем — как я для него. Во время наших бесконечных прогулок по мозельским косогорам он говорил со мной обо всём. Два неразлучных спутника, мы целые часы напролет бродили, держась за руку. Дядя прошел карьеру офицера. Мы жили поблизости от Меца. Я часто наезжал в свой родной дом в окрестностях Вердена, у поля битвы. Случалось, нас навещали дед и бабка. В трауре. Они не примирились со смертью моей матери. Бабушка потихоньку всё дальше отходила от мира живых. Дед был резким, хмурым, молчаливым. Со смертью моей матери жизнь для него остановилась. Я служил ему жестоким напоминанием об умершей.

Мы рассматривали фотографии, изображавшие одно и то же: Верден, возвышенность Мёзы, всё тот же Верден во время сражения. Разрушенные дома, обезображенные деревья. Всё это казалось мне вполне обычным. Я жалел, что не участвовал в этих событиях, о которых беседовали взрослые. Что же это было такое близкое и волнующее, общее для всех нас и недостижимое для меня? На снимках я узнавал всех. Этот мужчина — мой отец, он приезжает к нам в гости, и для меня его появление — большая радость. Я встречаю его с восторгом. Несколько часов подряд царят лихорадочная суета и натужное веселье. На этих снимках — высокая, красивая, светловолосая, немного печальная женщина. Я настойчиво — но всегда тщетно — допытываюсь: кто это? Взрослые отводят глаза, чтобы скрыть набежавшую слезу. Где-то в глубине души решено, что мне знать ни к чему. Они, верно, боятся причинить мне боль. Я должен оставаться в неведении, я — сын покойницы. В Бельвиле деревенские говорят: «Сын Элоизы».

О неведомая матушка! Нам не узнать друг друга. Неужели было необходимо уничтожить даже возможность воспоминания? Мне это понятно. Именно из-за тебя забвение и поныне внушает мне страх.

Я безутешен, забывая какое-то имя, лицо, образ, даже знакомый предмет. Хорошо бы знать наверняка, что мне еще представится возможность обнаружить эти фрагменты живых существ и вещей, увидеть и осязать которые мне было дано на миг, ставший частью моего бытия во временной протяженности. Именно из-за тебя, о матушка, я и поныне лелею бессмысленную мечту об остановленном времени, которое всецело оказалось бы в моей — в нашей — власти. Именно из-за этого усилия, направленного на то, чтобы вырвать тебя из пут моей памяти, я так давно уже питаю вполне здравую надежду на ставшее вечным настоящее, отсечь от которого нельзя уже будет ничего и никогда.

* * *

В жизни важен только период самого раннего детства. Но еще важнее — таинство жизни, предшествующей ему, проходящей в материнском лоне. Я знаю об этом интуитивно, я узнал об этом инстинктивно, еще до того, как прочитанное снабдило меня объективными основаниями для такого вывода; первые образы, первые поступки — вот что, в глубине бытия, лепит нас, неотступно следуя в самых потайных уголках нашего существа за теми густыми переплетениями, на основе которых и в соответствии с осевыми линиями складывается всё; направление осевых рисунков можно изменять, но невозможно придать им новый общий рисунок.

Итак, в очень раннем возрасте я пережил личный опыт истории и смерти. Что до смерти, то я знаю, что она — везде: в такой же, по самым скромным меркам, степени до, как и после; она гнездится внутри нас, покушаясь отнять у меня каждое из моих мгновений и даже стремясь изгнать их у меня из памяти, чему я противлюсь изо всех сил. Но она ждет, когда я зазеваюсь. Если данное мгновение я переживаю со всей полнотой, то мне грозит опасность забыть то прежнее мгновение, памятью о котором я дорожил. Я сражаюсь с тенями, пытаюсь удерживать песок, который сыпется у меня между пальцев. Так, видно, идут дела с тех пор, как cogito берет верх над computo[38], a размышление силится возобладать над действием. Сколько тысячелетий длится наш бой с подлежащей сохранению памятью о прошедшем времени? Времени моей самобытности, самобытности группы.

Мне, стало быть, отведена обязанность Терии, рассказчика-хранителя саги из «Незапамятных» Виктора Сегалана[39]. Но сагу, прежде чем встанет вопрос о том, чтобы ее сберечь, надо еще сложить.

Как и всё внутри нас, память может стать чем-то лучшим — и чем-то сквернейшим. Она — это либо несгибаемая ось нашего разума, либо то, что внутри нас подменяет действие мечтой. Еще два высказывания Бергсона: «Человек, промечтавший свое существование вместо того, чтобы прожить его, наверняка во всякое мгновение держал бы под своим взглядом всё бесконечное множество событий своей прошлой истории». — «Необыкновенное развитие самопроявляющейся памяти у большинства детей объясняется как раз тем, что они еще не увязали своей памяти со своим поведением»[XII]. Прошло около двух миллионов лет с тех пор, как один из тех наших отдаленных предков, что внесли свой вклад в наше телесное становление, связал свой ограниченный запас памяти со своим поведением и впервые сознательно расколол камень на куски. После того как в течение миллионов лет он собирал камни с режущими краями, в нем блеснула вспышка действенной памяти, первая вспышка сознания времени, вызвав к жизни, будучи сама ее порождением, первую производственную деятельность. Насколько нам известно, это случилось 1, 8 млн. лет назад, в долине Омо, в Восточной Африке.

Память — это дар, но довольствоваться этим не следует. Для того, чтобы по ее вине от нас не остался утаенный миг, в котором мы пребываем, желательно влиять на ее формирование. Мы, стало быть, будем делать ставку на цивилизованную, а не на стихийно сложившуюся память. В течение двух тысяч лет античная риторика служила для нас образцом воспитания, выступая в качестве одного из искусств памяти, способа дисциплинировать эту силу нашего ума. Уступаю слово Френсис Э. Йейтс:

«На пиру, устроенном одним знатным фессалийцем по имени Скопас, — пишет она[XIII] в начале своего увлекательного эссе, — поэт Симонид Кейский поёт лирическое стихотворение, сложенное в честь хозяина, но включающее и прославление Кастора и Поллукса[40]. Скаредность побуждает Скопаса сказать поэту, что за панегирик тот получит только половину условленной платы; остальное же он должен потребовать у божественных близнецов, которым он посвятил половину стихотворения. Немного погодя Симонида предупреждают, что снаружи его ждут двое пришедших к нему юношей. Покинув пир, он вышел, но никого не нашел. В его отсутствие крыша пиршественного покоя обрушилась, погребя под обломками Скопаса и всех гостей; их тела были настолько изуродованы, что их не смогли опознать даже пришедшие за ними родичи, собиравшиеся предать их земле. Но Симонид помнил, где кто сидел, и смог, таким образом, вывести пришедших из затруднения». Известно, какую первостепенную важность античное мышление придавало точному соблюдению погребальных обрядов для того, чтобы обеспечить покой загробному «двойнику» умершего — а также лишенное тревог существование оставшимся в живых. «Кастор и Поллукс в своё время щедро рассчитались за свою долю панегирика… И всё происшедшее наводит поэта на мысль об основах изобретенного им искусства памяти. Он понял, что главное — это упорядоченное расположение», что память о местах сохраняется лучше и что слова и, добавлю от себя, время, надлежит сочетать с пространством, чтобы добиться той дисциплины памяти,

которая отливается в воспоминание о прошлом, когда оно — результат отбора, сортировки, когда оно включено в распорядок бесконечно развертывающейся мысли, представляющей собой, подобно всему моему бытию, нерасчленимую непрерывность становления, — мысли, которую я могу созерцать посредством раздвоенности моей личности и моего мыслящего «я»: созерцать, замедлять, но не останавливать.

Ещё задолго до того как я узнал о существовании этой античной риторики, я пускал в ход ее искусство. От Меца до Вердена я выстроил для себя историческое пространство там, где прошли мои детские годы. В этом пространстве — и у меня в памяти — находилась война, 1914–1918 годы были повсюду. Между краем подступов к возвышенности Мёзы и Верденом моему взору открывалось огромное поле битвы с его самой страшной частью, с его высокими мёртвыми деревьями, с развалинами стен, с зияющими проломами в соборе. Не столь явными были следы, оставленные 1870 годом: Марс-ля-Тур, Гравлот. Двигаясь от Меца к Вердену, я проходил через войну 1870 года (которую не любил, потому что мы ее проиграли: «Эта свинья Базен!»[41]), — и, прежде чем погрузиться в войну 1914–1918 годов, я пересекал прежнюю, стертую, но всё еще существовавшую невидимо и неназойливо границу, обозначенную на отторгнутом склоне архитектурой времен Вильгельма[42]. При возвращении из Вердена в Мец классическая хронология шла в обратном порядке. Но меня это не смущало. История не исчерпывалась 1914–1918 и 1870 годами. Были еще и римляне. Об их присутствии наглядно свидетельствовали развалины акведука в Жуи-оз-Арш. К римлянам я испытывал гнетущее почтение. Они представляли собой время ноль, начало истории. Меня неотступно притягивали камни Жуи-оз-Арш, с их знаменитым красным цементом, рельефно выделявшим выступы и щербины на разъеденной временем кладке. Отличные каменотесы, эти римляне! — отмечали мои дядюшки. Какой ребенок не месил глину, чтобы попытаться возвести стену? Моему восхищению позднее нанесли урон злоключения Верцингеторикса[43]. Галлы, от которых для моего взгляда не осталось ничего, скрывались в густой тени. Главными вехами моей пространственной хронологии оставались 1914–1918, 1870 годы и римляне. А в промежутке — Людовик XIV, из-за учебного плаца (и Версаля, восхищавшего мою тётю), и Средние века (из-за собора в Меце); но сперва требовалось определить их официальный статус.

Истинная хронология связывалась с войной. В Меце всё напоминало о ее основных этапах. Мой дядя был рыбаком. Мы ходили вверх по течению Мозели до мостов железной дороги. Даже они говорили о войне. Первый, построенный до 1870 года, заброшенный, чем-то притягивающий меня, с метками, по которым можно было проследить распространение трещин. И следующий, построенный до 1914 года. В Меце было два вокзала: один — возведенный до 1870 года, невзрачный, невыразительный, — и другой, колоссальный, сооруженный по приказу императора[44], за те самые пять миллиардов (пять миллиардов Сары Бернар[45]).[46]

Да, война воистину была повсюду. Взрослые между собой говорили только об этом. Случалось, что речь заходила обо мне, о том, чего мне знать не полагалось; тогда они понижали голос. Война, таким образом, была временем близким и недоступным, тайной, откуда начиналось все. Война была этой белой дамой, Элоизой Шарль, моей матерью, умершей в расцвете лет, умершей вскоре после моего рождения.

История начиналась по ту сторону близко пролегающей черты, за которой все путается, переворачивается, теряется. История— это порядок, то «больше света»[47], что люди вышвыривают за пределы смерти. Ведь в начале — смерть, шум, ссора Мишеля Серра[48], а история — это что-то по ту сторону смерти. Я вижу, каким тяжким грузом лёг этот разрыв на уровне моего самого раннего детства на бессознательное начало в моем «я». Рассказы о былом были моей страстью. Подобно Геродоту, я пытался, при помощи своих меток и своего пространства, шероховатого от зарубок, напоминающих следы участия любой сверхъестественной силы[49], упорядочить поле всего того, что не пережил сам и что продолжало жить вокруг меня. Я испытывал потребность проследить до самого ее зарождения находящуюся внутри нас непрерывность становления, продлевая ее при этом за пределы зоны молчания, исходной точки. Я, к примеру, испытывал потребность придать большую протяженность настоящему и завладеть памятью каких-то других людей. Именно оттого, что в детстве, в самом начале жизни, я трагическим, таинственным, экзистенциальным образом повстречался с тем, что приходится называть смертью, во мне зародилась та бессознательная потребность в истории, с которой вновь я столкнулся уже много позже.

* * *

Выстраивать время — не значит вспоминать; выстраивать время — значит переживать ту непрерывность становления, что образует самую материю бытия. Выстраивать время — значит пытаться освободить его от той напряженности, которая остается укрытой в лоне временной протяженности, выстраивать время — значит в той или иной степени рассматривать его как пространство, стараясь, следовательно, хотя бы частично лишить его присущей ему специфичности: непрерывного продвижения вперед прошлого, когда поистине ничто не в состоянии помешать ему грызть будущее, которое неравномерными, но не поддающимися сравнению шагами беспрестанно отступает в неизменно одном и том же направлении. Рассматривать время как пространство — вот к чему, со времён Симонида Кейского, сводится усилие риторики, а с начала XVII века — и механистической философии: усилие, чью бесплодность пришлось констатировать новому научному духу.

Нет, мы не можем вырвать у времени временную протяженность в ее психологическом аспекте. Временная протяженность, опыт, здравый смысл, еще и поныне, и чуть больше, чем прежде, отражают течение времени. И цивилизованная память, та, что придает всему пространственный характер, память полезная, память историков (перечитайте Мишле![50]) нуждается в памяти самопроявляющейся — я предпочитаю сказать: в памяти стихийно сложившейся, в той, что доводит нас до самых крайних, порождающих тревогу пределов всякого начала, где как бы сплетаются вместе жизнь и смерть. И коль скоро такова память детей, то я не испытываю сожаления, чего бы мне это ни стоило, по поводу того, что по сей день сохранил этот дух детства.

Согласен с тем, что есть большая разница между пережитым, ощущением и воспоминанием. Она — не в степени, а в природе. Именно воспоминание, куда больше, чем ощущение, делает нас человеком, поскольку воспоминанию мы обязаны своим знанием смерти, тогда как животное переживает только ощущение того, что можно называть смертью лишь посредством неправомерно расширительного словоупотребления, неверного истолкования смысла.

Поистине человеком нас делает воспоминание. И, еще прежде чем сделать нас человеком, воспоминание делает нас ребенком. Воспоминания, полученные в детстве, неразлучны с нами. И каким бы ни было усилие по разумному упорядочению цивилизованной памяти, в которую отливается наша жизнь человека, мне кажется, что всегда следует тщательно сберегать дикорастущий сад самопроявляющейся памяти, дебри той нашей памяти, что сложилась стихийно.

Ведь именно посредством этой стихийно сложившейся памяти, памяти, присущей детству, памяти тонущего и умирающего, той, наличие которой подтверждают д-р Муди и все проводившие научную работу в узкой пограничной области, охватывающей клиническую смерть; ведь именно через её посредство мы вновь можем обрести интуитивное ощущение вечного настоящего, настолько расширившегося, что ему удалось помешать прошлому грызть будущее, и что оно стало одновременно и прошлым, и настоящим. Мне кажется, что не тронутая культурой память, данная Богом каждому человеку, несёт в себе свидетельство о чем-то, чего мы не можем по-настоящему постигнуть ни через чувство, ни через разум, — и что придёт к нам из совершенно иной области; это что-то заставит нас вечно алкать Чего-то другого, Потустороннего, Того, чьи Слова поистине придают смысл. Благодаря сохранившемуся воспоминанию о детской памяти, мы, через посредство естественного откровения об этом всеобщем, неоспоримом стремлении к области, располагающейся по ту сторону временной протяженности, получаем то сбивчивое, в чем-то бескрасочное приближение к тому, что христианское Писание обозначает как Вечную жизнь.

Если стремление к Вечному, ощутимому в настоящем, соответствует естественному праву, то путь, открывающий доступ к вечной жизни, пролегает через Нечто, находящееся в потусторонности. Достигнуть его не даёт возможности никакое усилие. Доступ к нему не открывают никакие заслуги. Да и нужно ли всё это? Одни только взыскующие духа, только утомленные и усталые соглашаются принимать это единственное и ничем не оплаченное. Достаточно принять это подаяние, не противясь тому прикосновению к вашему плечу, которое указует путь к пиршественному покою.

«Господин сказал рабу: пойди… и убеди придти» (Лк 14: 23).

Глава IV Свобода hic et nunc[51] — Прежде и в иной действительности

Я — это свобода вспоминающая и не ведающая усталости в своей воспоминающей деятельности: непрерывность становления не угасила не тронутой культурой памяти, присущей детству.

У меня такое чувство, будто происшедшее со мной произошло в какой-то степени и со всеми людьми. Будучи неповторимым и неподвластным законам взаимозаменяемости, состоящим из только мне присущих молекул тех тридцати миллиардов быстро обновляющихся клеток, что образуют моё тело, я, тем не менее, представляю собой местонахождение памяти, смыкающейся с памятью всего рода человеческого, а, через посредство внутриматочной фазы моего существования (когда три месяца подытоживают шестьсот миллионов лет эволюции[52]), — и с памятью, свойственной жизни. На деле у нас две родословных. Есть история, «до-история», а за ней — скрытое от глаз врастание в глубинную материю сотворения.

История людей, осознавших смерть, — это краткая родословная, длиной в триста миллиардов судеб, начиная с первой сознательно вырытой могилы, означающей, как мы видели, что где-то 40–45 тысяч лет назад завершилось формирование человека, людей, которые, подобно, стало быть, первому из них — Адаму, а также мне и всем людям, стали осознавать себя живущими — и для которых настоящее никогда не является воистину настоящим, поскольку до самого последнего мгновения, за две систолы до остановки сердца, они пытаются провидеть свою судьбу в будущем, изнашивающемся до полной ветхости под воздействием моего прошлого.

Есть и родословная длинная, намного более длинная; не знаю — важнее она или нет. Это — история человека до человека: 40–45 тысяч лет по одну сторону — и 3-10 миллионов лет по другую.

Когда я склоняюсь над зияющей пропастью моего начала и выпускаю на волю не тронутую культурой память, присущую моему детству, то всплывают какие-то частицы всемирной эпопеи, в которой получает свое выражение та не тронутая культурой история, предшествующая всякой истории вообще, когда в Эдемском саду Бог месил глину, из которой сотворена наша плоть.

Именно они, эти незавершенные существа, жившие до «дыхания жизни» и до приобретения способности к жизни за пределами временной протяженности, смогли приобрести опыт существования в сообществе, узнали, что такое крик, знаки, огонь, и начали осваиваться со временем в достаточной мере для того, чтобы дробить кремень; именно они долго склонялись над моей колыбелью, и первые, неловкие движения ребенка, каким мы были, воспроизводят их долгое ученичество. Не тронутая культурой память моего детства связывает меня с вами, о мои отдаленные, уродливые родичи — предки, еще не ставшие людьми, чьи тяжелые, медленно выпрямляющиеся тела содержат обещание стать такими, какими мы являемся ныне.

Эти незавершенные люди, — мне приходится делать над собой усилие, чтобы включить их в свою генеалогию, — эти пра-люди в стадии становления, тайну которых мне выдала земля; эта человеческая глина, которой еще не хватает завершающего прикосновения мастера и жгучего дыхания, — вызывали отвращение у наших дедов и прадедов. Нам теперь нелегко вообразить себе это отвращение, вызванное открытием звена, связывающего нас с жизнью и природой. В западно-латинском христианском сообществе, превратившемся в Европу-завоевательницу, горстка людей в черных рединготах, в жестких пристегивающихся воротничках, в очках научилась разгадывать тайну подписи, которую в песках, в глине, в известняках наших сложенных из осадочных пород бассейнов оставили кости этих далеких, непрезентабельных родичей, всякая общность с которыми представлялась столь позорной. Нашим дедам они внушали прямо-таки невообразимый страх, — едва ли, как мне кажется, христианский, — ибо они лишали нас присвоенного нами господствующего положения. Самым первым откликом стала попытка отрицать очевидное, засунув, подобно страусу, голову в песок, туда, где так тепло. В последние два десятилетия XIX века этот неудовлетворенный ответ на выпад, совершенный Дарвином, еще заполнял страницы ученейшего и почтеннейшего «Обозрения исторических вопросов». Несколько фундаменталистских церквей американского Запада и поныне продолжают вести в этом направлении вызывающую сочувствие борьбу, щедро пуская в ход свои небогатые возможности. Мне вовсе не хочется иронизировать по поводу этой явно неуклюжей попытки выступить в защиту определенной основополагающей части нашего своеобразия — имея в виду ту доподлинную пропасть, то происшедшее в природе преобразование, которое отдаляет вполне сложившегося человека от тех полу-предков из нашей «до-истории». Такое неприятие какой бы то ни было преемственности — а не только здравые и вполне очевидные богословские доводы — послужило источником бьющего мимо цели осуждения, с которым выступил Пьер Тейяр де Шарден[53], что затруднило распространение его взглядов именно тогда, то есть в тот урочный час, когда от этих взглядов могло бы быть еще больше прока, чем вреда. По миновании же этого часа такое неприятие едва ли пригодится на что-нибудь кроме потворства недобросовестным толкованиям, неприемлемым, ввиду нашей приверженности истине и здравому смыслу, равно для меня и для моих друзей.

Каковы были причины этого неприятия? Не стану долго на них задерживаться. В общем, это причины двоякого рода. Одна связана с весьма жалкой экзегетикой книги Бытия, другая же — с определенным влиянием философской мысли. На деле первое место следует отвести экзегетике, но движет ею философия.

Декарт и начало XVII века. Гений Декарта — в упрощении: с одной стороны, он свел внешний мир к пространству с тем, чтобы открыть широкий выход на поле математического анализа; с другой, он обозначил коренное своеобразие мыслящего «я». Философия схоластики, т. е., как вы помните, философия христианских сыновей Аристотеля, схоластов, была не такой уж упрощенной. Она лучше выделяла промежуточные ступени, разделявшие природу и дух. Но, запутавшись в липкой паутине слов, она, обследовав свое поле, оставила его открытым для искушения пантеизмом, которое вновь отчетливо заявило о себе в конце XVI века. Самое устрашающее упрощение картезианства затронуло область антропологии. На место подчиненной троичному ритму библейской антропологии («…и ваш дух и душа и тело во всей целости да сохранится без порока», — говорит ап. Павел, 1 Фес 5: 23) Декарт подставляет дихотомию: «душа — тело», «cogito — протяженность», не оставляя никакой надежды на мостик, который связал бы cogito и протяженность. В этой манихейской вселенной не остается места для жизни, особенно — для жизни организованной. Отсюда — понятие «животного-машины». Схоластика и хранители устоев увидели эту опасность и осудили Декарта. Но в конце XVII века христианская мысль втихомолку помирилась с Декартом. Если учесть, что схоласты, в ходе старого неразрешимого спора о бессмертии души попались в ловушку, расставленную Помпонацци и Аверроэсом[54] и его сторонниками, то Декарт оказал поддержку, за которую ему следует простить всё остальное. В Средние века христианские философы из числа схоластов совершили два промаха, последствия которых оказались неисчислимыми: христианскую надежду на существование после смерти они ограничили частично неадекватной формулировкой «бессмертия души»; они же не противились утверждению, согласно которому очевидность бессмертия души соответствует доводам разума и принадлежит не самой сути откровения (особого откровения, заповеданного Господом людям), а откровению естественному, постижимому для всех на основе естественного порядка, вытекающего, таким образом, из обычного пользования чувствами и разумом. Для человека, который дал завлечь себя в ловушку, необходимым оказывается признать, что мысль — это нечто единое, полностью отделенное от тела, принадлежащего пространству, так что нестерпимой и порождающей соблазн становится мысль о какой бы то ни было включенности человека в природный континуум. Желание препоручить человеческую душу Богу обрекает нас, таким образом, на то, чтобы сделать душу и природу добычей Дьявола. Всякая включенность человека в долгую память природы и жизни порождает страдание, ибо высвечивается тупик, в который, как в ловушку, вследствие пренебрежения существенной гранью подхода, опирающегося на природу, рассматриваемую как данность, и на откровение, постепенно дала себя завлечь христианская мысль.[XIV]

Но необходимо четко уяснить себе, что между христианскими истоками мысли и спиритуалистическим идеализмом, представляющим собой избегающее крайностей крыло идеологии Просвещения, было подписано нечто вроде перемирия. Именно этот с трудом восстановленный порядок нарушают… ископаемые останки людей, которые обнаружили Буше де Перт[55] и аббаты, проводившие раскопки в пещерах Центрального французского массива.

На пути у включения этих нарушителей порядка в безбурную сферу познания встает еще одна трудность: сбивающее с толку креационистское толкование первых восьмидесяти стихов книги Бытия.

Для того чтобы провозглашать превосходство креационистской интерпретации книги Бытия, требуется немалая толика упрямства и предрассудков. Мне кажется, что на примере, скажем, «Комментария» Кальвина я показал[XV], что для этого надо пренебречь частью текста.

Первые стихи «масоретского» извода, который и евреи, и христиане признают за боговдохновенный, — не только предполагают поэтапность сотворения мира, возникновение всего сущего из нулевой точки времени («Веreshith bara Elohim», «В начале сотворил Бог»), но и всеохватность этого процесса, этот дар всего, предполагающий энергичную семикратность[56] провозглашения акта принесения в дар бытия, свободы и судьбы. Но кроме того, — и в такой же степени — начиная с изначального проявления необработанной данности бытия, это повествование называет сотворение мира непрерывным, сопровождающим (символическим образом в течение шести дней из семи). Сотворение требует времени; следовательно, сотворение во времени, скажем мы на более современном языке, — это проявление дополнительной информации в ходе всей временной протяженности мироздания.

Двойственным оказывается повествование и применительно к человеку. Представляется вероятным, что в нем сопрягаются две традиции. Важным является написанное. Но в написанном всё ясно. Первое повествование в окончательной (видимо — самой недавней) редакции недвусмысленно гласит, что о человеке проявлена особая забота. Только о человеке сказано, что он создан по «образу и подобию Своему», «по образу Божьему», и только ему предписано «владычествовать». Но второе повествование возвращается вспять, объясняя и уточняя. Человек, называемый человеком, обладает даром речи, дает имена всякой твари, обладает признаками пола, объединен в очень ярко выраженной взаимосвязанности ish и isha[57], он — это мужчина и женщина; ему дано различать добро и зло; но, прежде чем он обретает дар слова в человеческом состоянии, сказано, что он был сотворен из «праха земного». Таким образом, текст гласит, что еще до завершения разразившейся в саду Эдемском драмы трагического, экзистенциального выбора в связи со стремлением к самопознанию (предложение Змея) — или к смиренному приятию своей судьбы (предложение Бога), повелеванию или подчинению — Бог создавал из праха (непрерывность в природе) и что он «вдунул дыхание жизни, и стал человек душою живою». Но тут речь идет не о той жизни, что у зверей, ибо только у него — у человека — есть одновременно дыхание и жизнь, только он наделен способностью к такой форме жизни, которая никак не отождествляется с computo любой другой живой клетки. Всё это, следовательно, побуждает нас рассматривать медленное формирование человека как длительный формообразующий процесс; и всё подсказывает, что судьбу человека в собственном смысле этого слова надлежит связывать с мгновением и местом внезапного осознания смерти и судьбы; и с исторической точки зрения это происходит во времени — и там, где это взаправду и произошло: 40–50 тысячелетий тому назад, когда появляются, сразу во всей своей полноте, подобно Венере, выходящей из пены морской, вполне оформленные и завершенные погребения, задуманные как таковые.

Наконец, на длительное бездействие экзегетики наслаивается неодарвинизм с его дискуссией о случайности и необходимости[XVI]: «Сочетая данные генетики (Т. Морган[58]) с количественными оценками естественного отбора (Фишер, Сьюэлл, Райт) и проводя параллель между динамикой демографического развития и каким-то этапом эволюции (Фишер, Форд), дарвинисты назвали эту сборную картину синтетической теорией эволюции. Книга, которую посвятил ей Дж. Хаксли[59] (1942 г.), стала «Библией неодарвинизма»[XVII]. Так выражается Пьер Поль Грассе в 1980 году, но обобщающая теория, которую во Франции популяризировал Жак Моно, — это всего лишь последнее по времени воплощение дарвинизма. Однако именно вызванная дарвинизмом полемика сосредоточила на себе в XIX веке все критические усилия христианской мысли. Положения, с которыми выступали Дарвин, а тем более — неодарвинисты, представляют собой возможное объяснение, гипотезу философского порядка: мироздание выстраивается на основе считающегося вечным материала, путем чистой игры произвольной мутации, не прибегая ни к смыслу, ни к осмыслению, ни к замыслу[XVIII]. Дарвина с его хитроумной гипотезой можно еще было как-то извинить; на это уже не могут рассчитывать его позднейшие последователи. В 60-е годы XIX века Дарвин не мог принимать во внимание выводы из только что сформулированного второго принципа термодинамики (1850 год). Ему были неведомы неумолимые последствия квантовой физики, касающиеся quantum-времени[60], — а также то, что скорость света, эта временная протяженность вселенной, не бесконечна. Quantum-время составляет пятнадцать миллиардов лет в рамках почти повсеместно признанной стандартной модели космогенеза. А ведь прямо-таки бросаются в глаза несообразности[XIX] положения о случайности, определяющей становление порядка, этой негэнтропии жизни, при возникновении временной протяженности, и отрезок, измеряемый 3, 3 миллиардами лет, представляет собой бесконечно малую частицу времени в деле становления жизни, а особенно жизни в ее наиболее сложных проявлениях, если ей было нечего ожидать, кроме этого продвижения, осуществлявшегося совершенно вслепую, наощупь. Достаточно припомнить, что при трех миллиардах лет на жизнь, пятнадцати миллиардах лет на космическую временную протяженность (10[10] лет для вселенной), но при 10[30] лет, потребных дня распада протона и нейтрона, что означает 10[20] лет, составляющие временную протяженность вселенной, временная протяженность протона в 10 миллиардов раз превосходит соответствующую величину для вселенной (15 миллиардов лет); становление же человека, с тех пор как он спустился с деревьев в Кении и до Нобелевского лауреата в области физики Стивена Уайнберга, длится не более фотовспышки: 3, 5 миллионов лет, то есть в 10[24] раза меньше, чем временная протяженность протона[XX].

Нет, эволюция не может быть порождением случайности. Ни один биолог теперь не осмелится повторить точку зрения Моно, ставшую лебединой песней полностью ушедшего в прошлое этапа в деле познания; как прекрасно пишет другой Нобелевский лауреат, ПригожинXXI61: «Так была подведена черта под положением дел в биологии в условиях классической физики[62]», — и эта страница была перевернута в конце xix века.

Нет, эволюция не может осуществляться по воле случайности за долю секунды, если считать в космических масштабах. Эволюция — явление дискретное: жизнь выписывает себя и толстыми, и тонкими черточками; ей случается замирать, предаваться вольготному безделью, на что как будто бы намекают, со своей стороны, интонации текста книги Бытия; — замирать, как бы желая придать хотя бы ничтожную степень достоверности смехотворному положению о том, что эволюцией, якобы, движет и в самом деле случайность, характерная для исключительно произвольного хода мутации; но движению жизни случается принимать и скачкообразный характер, как в ходе молниеносного процесса формирования человека (в 10[24] раза короче временной протяженности протона). Значит ли это, что зарождение жизни в качестве направляющего стимула всего движения столь же случайно-произвольно, как того хотел Моно, как хотел бы этого Жакоб[63] и как этого требует неодарвинизм, коротко обозначаемый как обобщающая теория? Послушаем Пьера Поля Грассе:

«Мы поместим бактерии вместе с человекообразными (моими далекими и близкими предками той поры, когда Бог месил глину в саду Эдемском). У человека или у его ближайших предков одно поколение длится 25 лет, у бактерий — полчаса (20 минут при температуре 37 °C)»[XXII]. Иначе говоря, размножение с одной стороны идет в 400 раз быстрее, чем с другой. От древнейших австралопитеков нас отделяют 3, 5 миллиона лет: «В этот период, достаточно долгий, чтобы проявилась длительная эволюция, эволюционные феномены имели место как у бактерий, так и у человекообразных. По данным бактериологов (Станье и его сотрудники, 1966 год), в популяциях бактерий содержится один мутант на 10[9] особей, претерпевающих деление. «Такое соотношение, — замечает Пьер Поль Грассе, — представляется удовлетворительным по сравнению с тем, что наблюдается у клеточных; предполагается, что у ряда естественных популяций бактерий оно является более значительным. Каким бы ни было это соотношение, невероятная многочисленность популяций такова, что огромной оказывается и численность в них мутантов. За 3, 5 миллионов лет она превзошла миллиарды миллиардов. За то же время в малочисленных популяциях человекообразных наберется от силы несколько миллионов мутантов. При темпе в 17520 богатых мутациями поколений в год, распространяющихся в самых различных средах, у бактерий не произошло никаких изменений ни в структуре, ни в образе жизни, с тех пор как их предки перерабатывали в лагунах соли окиси железа». Случайность так же глупа, как и те, кто приписывает ей построение вселенной; в лучшем случае она хорошо сохраняет формы. В течение всего лишь 3, 5 млн. лет, то есть за время в 10[24] раз меньшее, чем долговечность протона, «человекообразные продолжали свою быструю эволюцию, завершили формирование своего мозга, стали вполне двуногими и перешли к прямохождению» — да еще стали пытаться объяснять, «что — к чему». Какими бы многочисленными ни были мутации, они совершенно не в состоянии ввести хоть какой-то элемент эволюции. Не отмечено ни одного случая, когда описки в формуле ADN у отдаленных шизофитов вызвали бы к жизни обитателей Лемурии, крепко сбитых австралопитеков, умерших, не оставив нам потомства, борцов за охрану окружающей среды, авторов стандартной модели, а то и просто водителя автобуса.

Мы напрасно краснеем за своих предков. Я без всякого стыда могу смотреть им в лицо и присоединить к галерее своих семейных портретов всех этих рамапитеков, австралопитеков, «людей искусных, людей прямоходящих» (homines habiles, homines recti), вписавших свои латинские наименования в приходский реестрик, всех этих архантропов[64], вплоть до их двоюродных братьев — sapiens sapiens и sapiens neanderthalensis, одновременно оплакивающих того первого покойника в истории; с которого начинается ее столь непродолжительный человеческий эпизод. Я знаю, что в некое, еще не фиксируемое с точностью мгновение произошел какой-то взрыв. Что-то порвалось, открыв путь неведомо как подготовленным явлениям. Continuum, объединяющий нас с жизнью и природой, членится наподобие гекзаметра у латинского поэта. В какой-то момент временной протяженности происходит, как это уже случилось и с моими предками, и мое появление из общей для всех нас зияющей пропасти предшествования, и ко мне протягивается чья-то рука.

Рука эта нужна мне, ибо я — голый. Более голый, чем все те предки из «до-истории», которых мы только что поместили в своей галерее семейных портретов, ибо пока мой объемистый мозг с его 10[15] синапсами, этими потенциальными связями, принимал свой окончательный вид благодаря оформлению пар нейтронов, обуславливающих появление речи, я утратил свои последние врожденные, диктуемые инстинктами поведенческие навыки. Вследствие чего мне пришлось учиться всему и получать всё от этой руки, от рта, склонившегося над моей колыбелью. Таким образом, у меня на деле две памяти: одна — биологическая, сделавшая, благодаря волоконцу в генетическом коде яйца, построившего мое тело и продолжающее делать его чем-то отдельным от вселенной, всё, вплоть до этого объемистого мозга, бесконечно превосходящего по сложности галактику с ее 10[11] звезд, — и память культурная, благодаря которой за три года я прошел всё то, чему за 10 миллионов лет выучились мои предки из предыдущей эпохи — мои несовершенные предки с их первобытными орудиями, охотой и огнем.

Я научился отличать себя от своей постели, от своей матери, от своей пищи, я научился выпрямляться и ходить, и при ходьбе я постиг и другую исходную данность понимающего разума — пространство, которое оказывается таким простым, после того как стало возможным передвигаться по нему на двух конечностях, — таким успокоительным по сравнению с временной протяженностью, которую я пытаюсь осмыслить; я научился говорить, считать, отвлеченно мыслить и сделал своим достоянием то, что было написано до меня в книгах, уцелевших после того как сгорело столько библиотек.

Вот почему я люблю предаваться раздумьям по поводу не тронутой культурой памяти, свойственной детству: она сообщила мне, что я — это то, что я есть; что я вышел из глубин земных, а значит, — и небесных, из глубины жизни, а значит — и из Провидения, из нежности людской, а значит — и из Любви. Я обладаю памятью, свойственной детству. Надо быть повнимательнее, и тогда она, возможно, научит меня тому, что смерть — не впереди, а позади, и что родиться — это уже значит воскреснуть.

Книга Вторая Я — свобода в мире истинном

Глава V Мир истинный

Да, я — это вспоминающая свобода, это настоящее время, рвущееся из плена, в котором его держит воспоминание о прошлом, воспоминание, пришедшее из прошлого, которое стремится найти себе место в том прошлом-настоящем, что подталкивает, грызёт и теснит моё будущее; и я — это свобода, внимание которой сосредоточено на зияющей пропасти — этой прародине, на воспоминаниях, пришедших из всего того, что теряется за пределами памяти и свойственно как особи, так и виду, донося до меня весть о тех, кого любил я или о тех, кто был любим кем бы то ни было еще, всех этих alter ego[65], сосуществующих во временной протяженности в ожидании второго пришествия.

Но моим alter ego и мне самому, мне и моим сотоварищам пришлось вырваться из плена, в котором нас держит суровая и бодрящая действительность мироздания. Ведь мир — какая сенсация! — существует взаправду; более того, он есть — есть поистине. И это мне тоже известно, и в это я тоже верую неуклонно. Да и как бы я мог знать, что я — это то, что я есть, — не будь столь же истинным, что я сам, тот мир, который меня стесняет, подавляет и подстерегает!

* * *

Я верю, что воистину нахожусь в суровом, истинном, доподлинном мире — не менее доподлинном, чем перекладина моей детской кроватки, в которой я начинал постигать законы физики.

Res[66] — вещь, вещественно то, что есть, — подобно вещи, предмету, данному мне в самом надежном из всех пяти чувств — осязании. Вещественное — это то, что есть на самом деле, как на самом деле существую и я. Оно противопоставляется воспоминанию, воображению, мечте[67], тем образам, что рождаются у меня в уме. Вещественному основополагающим образом противостоят мечта, химера, воображаемое. Именно это: способность — или неспособность — отделять восприятие от воспоминания, восприятие — от мечты (сновидения) — выявляет умственное здоровье, переход от здоровья к патологии психики.

Если верно то, что в первые годы детства мы заново пробегаем историю истоков, развитие всего рода человеческого во времени, то столь же верно и то, что очень рано мы познаем пределы возможностей нашего тела и мира, пределы бодрствующего сознания и сновидений. И основополагающим в этой суровой школе вещественности оказываются два обстоятельства: одно — это переход к прямохождению, другое же — совместная охота. «Достаточно напомнить, — лаконично отмечает Мирча Элиаде, — что прямохождение уже означает переход к этапу, более высокому, чем состояние приматов. Прямохождение возможно только при бодрствовании»[XXIII]. Наряду с трехмерным пространством, именно прямохождение дает осознание места, locus'a, который занимает мир, внешний по отношению к нам. «Именно прямохождение (насчитывающее три миллиона лет) организует пространство в структуру, непостижимую для до-человекообразных существ и включающую в себя четыре горизонтальных направления, если принимать за исходный этап центральную ось "верх" — "низ". Иными словами, пространство поддается организации вокруг человеческого тела как нечто простирающееся впереди, сзади, справа, слева, сверху и снизу. Этот изначальный опыт — ощущение своей "брошенности" посредине кажущегося безграничным пространства, этой таящей угрозу неизвестности — и служит основой для выработки всех способов определения своего местонахождения; ведь невозможно долго жить в состоянии головокружения, вызванного отсутствием такого определения». Особенно тогда, когда двуногому малышу с ничем не покрытой кожей грозит опасность, что его употребит в пищу какой-нибудь огромный, зубастый и когтистый хищник.

Из усилия, направленного на прямохождение, возникает отчетливое осознание действительности, а с ним — и возможность восполнить отсутствие когтей при помощи орудия, которое прежде всего представляет собой оружие: подобранный камень с острыми краями, предшествующий камню с краями заточенными, что происходит 1, 8 млн. лет назад… Маленькое существо, на которого охотятся, быстро приобретает навыки совместной охоты[XXIV]; в соответствии с остроумным заголовком Эдгара Морена[68], «дичь становится дикарем»[XXV]. И при воссоздании его пути по земле, содержащем воспоминание об опыте обогащающих контактов с действительностью, я уже на самых ранних этапах обнаруживаю совокупность проявлений священного начала, которые мы называем иерофаниями[69], выступающим в качестве проявлений некоей высшей стороны действительности. Как не согласиться с прекрасными словами Мирчи Элиаде[XXVI]: «Посредством опыта соприкосновения со священным началом человеческий ум постиг различие между тем, что проявляется в качестве действительного, могущественного, богатого и значащего, — и тем, что лишено этих качеств, то есть беспорядочным и полным опасностей потоком вещей»! И далее: «Невозможно вообразить, как могло бы возникнуть сознание, не наделяя каким-то значением побуждения и данные опыта, получаемого человеком». Да, первой из всехданностей опыта оказывается, разумеется, опыт реальности вещей; да, сознание реального и значащего мира теснейшим образом связано с открытием священного начала». То есть: опыт прямохождения и охоты подкрепляется диалогом с чем-то потусторонним по отношению к видимой стороне вещей, наличие которого подтверждается здравым смыслом.

Я верю в действительность вещей и мира: я верую в ценность показания чувств. И это не просто тавтология. Существует склонность разувериться в их значимости. Нет ни одной системы цивилизации, которой в такой же степени, как нашей, было бы свойственно искушение отвергать ценность этих показаний, исходящих от того, что претендует на существование за пределами нашего разума.

В центре иудео-христианской традиции существовала защита от одной из наиболее тонко замаскированных опасностей, ставящих под угрозу, по мере нашего духовного развития, само равновесие жизни, общества и вторичной памяти — памяти культурной; эта защита — дыхание разума, осеняющего нашу колыбель благодаря приобретению дара речи и образованию пар нейтронов, что и делает нас человеком. Такую уверенность давала нам Книга[70]. Всё содержится в трех главах, в восьмидесяти первых стихах книги Бытия. Мир является истинным, потому что его создал Бог; истинны и показания чувств и разума, потому что Бог создал человека по образу и подобию Своему. Таков, поистине, единственный довод, который может служить обоснованием надежной теории познания. Чувства не могут лгать, потому что их, как и всё наше тело, Бог сформировал из праха земного и «вдунул в лице его [человека] дыхание жизни».

С другой стороны, иудео-христианская традиция всегда остерегала от сновидений. Со всей силой она провозглашает, что истинной и ужасной является смерть, что страдание — это страдание. «Не должен находиться у тебя… прорицатель, гадатель, … воплощающий мертвых. Ибо мерзок перед Господом всякий, делающий это…» (Втор 18: 10–12). Единственное кажущееся исключение из этого правила содержится в его подтверждении a contrario.[71] Когда, преступив непреложное повеление Господа, царь Саул, оказавшись в крайности, потребовал от Аэндорской колдуньи, чтобы она вывела из обители мертвых дух Самуилов, то Самуил напомнил ему о том, о чем возвещал еще будучи живым (I Цар 28: 4-19). Надо доверять показаниям чувств, всех чувств. И осязание — наименее подверженное галлюцинации из всех чувств. Прикосновением руки удостоверился Фома в воскресении Христа: «Подай перст свой сюда, и посмотри руки мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои» (Ин 20: 27). Бог подтверждает свое присутствие через свидетельство чувств. Невозможно выразить сильнее то, что свидетельство чувств подтверждает верховным Словом Творца.

Поставленные перед необходимостью остерегаться снов, опирающиеся главным образом на показания чувств — вот в каких условиях мы пребываем. Что же в ходе истории оказалось в состоянии поколебать эти прочные устои настолько, что им грозит полное разрушение?

Свидетельство чувств. Без него мы бессильны. Не впадая в заблуждение сенсуализма XVIII века, который явился законной реакцией на картезианский схематизм, следует всё же признать, что без чувств мы и бессильны, и несведущи. Вот отчего Иов, признавая правоту Господа, взывает к благороднейшему, если и не самому недежному из всех чувств, стремясь подчеркнуть свою безоговорочную убежденность:

«Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в страхе и пепле» (Иов 42: 5–6).

Чувства не создают разум. Без разума они — ничто. Без сигналов, которые они мне посылают, а мой мозг обрабатывает, ум — ничто.

«Я — это я и мои обстоятельства», — говаривал Ортега-и-Гассет[72]. Я — это я, а также тот кусок мира, что отражается во мне через посредство чувств и памяти.

Разум бесконечно балансирует между тем, чем мои ощущения обязаны мне, и тем, чем они обязаны действительности вещей. Нам давно уже приходится остерегаться чрезмерной доверчивости, простодушного легковерия; вот уже несколько веков, как важнее было бы стоять неотступно на страже здравого смысла.

Мои чувства и чувства других людей. Мои чувства могут меня обманывать; мы можем обманывать коллективно, но наша возможность обмануться не столь велика, когда нас много и несколько разных чувств посылают нам согласные друг с другом сигналы. Тогда велики шансы на истинность у действительности, у сущности, скрытой за оболочкой, за корой, за видимостью, за феноменом. Невозможно отвергать показания моих чувств и чувств других людей, живых, — как и показания, получаемые и сохраняемые памятью: показания чувств умерших.

Именно здесь проходит древнейшее противоборство, древнейший в истории выпад против доверия показаниям чувств: в противопоставлении прошлого настоящему, живых — мертвым.

Да, под воздействием Писания, через его посредство, благодаря ему наличествует некое скрытое противоборство между живыми и мертвыми. Появление письменности стало величайшим шагом вперед; сделанный 10 тысяч лет назад, он, вкупе с земледельчески-пастушеской деятельностью времен неолита, стал единственным, который можно сопоставить с основополагающим потрясением истории — с тем процессом, вследствие которого нас стало насчитываться уже не четыре-пять, а 50-250 миллионов, когда возникли сгустки численностью в несколько сот тысяч человек, достаточно близких между собой, чтобы вступить во взаимное общение; я назвал этот феномен разумом миллионов. Но письменность, как и земледельческо-пастушеский уклад, как и любое значительное событие в истории, должна рассматриваться не как точка во времени, а как процесс внутри временной протяженности.

Земледельческо-пастушеской эпохе потребовалось три тысячи лет для того, чтобы от сбора каких-то определенных растений в полях, от простейшего иждивенчества за счет окружающей среды наши предки перешли к обустройству этой среды во имя своих нужд[XXVII]. Три тысячелетия — с 3500 года до 500 года до Р.Х. — потребовались и для перехода от письменности, запечатлевающей память о вещах, к письменности теперешней[73]. В Персии времен Ахеменидского царства этот поворотный пункт датируется поистине точным образом. Ахеменидское царство, занимавшее при Дарий и Ксерксе 3, 5 млн. кв. км., возникло в результате наложения арамейского языка в качестве средства межнационального общения и системы алфавитной транскрипции — на трудно читаемую клинопись на глиняных табличках. Естественно, что эта разновидность кобола[74], этот способ общения на значительных расстояниях в условиях использования легкой, гибкой, непрочной основы — кожи, папируса (глиняные таблички накапливались и сохранялись в курганах, где они терпеливо, в течение четырех тысячелетий, дожидались, пока до них доберется кирка археолога) — не сразу вывел из употребления прежние языки, равно как и их клинописную передачу на глиняной основе.

Одновременно, примерно в VI столетии, весь Средний Восток и Греция вступают во второй этап развития письменности — на свитках; известны свитки, запечатлевшие гомеровские поэмы, Закон[75] и Пророков, когда тексты фиксировались на письме после того, как в течение долгого времени они хранились в памяти, в ритмизованном виде. Так начинается вторая стадия развития письменности, которая обслуживала мнемотехнические искусства и сопровождала деятельность ритора. Бумага получила распространение поздно (появилась в XIV веке, стала повсеместно использоваться в XVI–XVII веках[76]); но до этого письменная фиксация идет бок о бок с заучиванием наизусть. Дело по-прежнему обстоит так и после маленькой технической революции, относящейся к поздней античности, даже после вторичных перемен, происшедших в IV–V веках, с их переходом от свитка, volumen, к codex'y — книге, в знакомом нам виде, состоящей из сшитых тетрадей и высвободившей руку, что дает возможность одновременно читать и писать, вещь невозможная в условиях античности. Нельзя однако и недооценивать важности этой маленькой революции, совершившейся в пору поздней античности.

Таким образом, тысячелетие между VI–V веками до Р.Х. и V веком после Р.Х. представляет собой, пожалуй, пору, когда письменность оказывала наиболее гипнотическое, прямо-таки ошеломляющее воздействие на общество и культуру. Именно тогда происходит распадение языков. С одной стороны, письменность риторов, письменный текст, заучиваемый наизусть с помощью мнемотехники. С другой — язык повседневного общения. Усилия, потребные для переписывания текстов на volumen, необходимость запоминать написанное (ведь при чтении невозможно делать заметки, поскольку для того, чтобы развертывать volumen, требуются обе руки) приводят к глубокому расколу в рамках языков культуры.

Можно полагать, что во II веке до Р.Х., при Плавте, между латынью бытовой и письменной этот разрыв становится особенно заметным. Одновременно, не смешиваясь по-настоящему друг с другом, существуют два языка: бытовая, народная латынь — и латынь «цицероновская», с длинными, ритмичными фразами: язык «volumenes» и ораторских искусств. Расстояние между ними не настолько велико, чтобы образованный человекне мог без всяких усилий переходить от ораторской латыни к латыни возниц и служанок на постоялых дворах.

Напротив, усилие, внимание, напряжение, необходимые для письменного выражения мысли, его точность, контрастирующая с расплывчатостью устной традиции, ощущение надежности, исходящее от написанного, когда его читают вслух (язык письменности предназначен для запоминания, для заучивания наизусть) … — всё соответствует условиям, при которых свидетельство письменного текста приобретает ценность и престиж, которые в наши дни нелегко себе вообразить.

Добавьте — и это нам тоже будет трудно себе представить, — что в отсутствие возникших в начале XVII века средств, усиливающих восприятие через чувства и с тех пор становящихся благодаря технике всё более совершенными, чувства живых не превосходят ни по точности, ни по надежности чувства мертвых.

Эту очевидную истину мне приходилось излагать многократно: я говорил, что любое познание дается нам природой через посредство чувств, а также свидетельств, заключенных в письменных источниках, и через размышление над этими данными. Поскольку чувственное восприятие не становится острее, поле наблюдения не изменяется, а звезд на небе Среднего Востока в царствование Александра насчитывалось не больше, чем в старину, при Хаммурапи, то люди склонны всё больше отдавать предпочтение не непосредственному наблюдению, не личному изучению того, что показывают чувства, а свидетельству чувств в том виде, в каком оно запечатлено в древних текстах. CV века до Р.Х. и по II век после Р.Х. поле наблюдения природы всё больше уступает по своей важности усилиям, связанным со всё более углубленным пониманием древних текстов. На место референта в лице природы и данного через чувства, приходит, таким образом, референт в виде письменного текста, а размышление незаметно превращается в комментирование (lectio). В дальнейшем lectio становится relectio[77]. Письменный текст в качестве референта, неизменно оказывающийся древним текстом, читается сквозь призму предварительно составленных комментариев. Можно сказать, что такая система, риторическая до того как стать схоластической, и содержащая не только дефекты, незаметно укоренилась между II и III веками после Р.Х.; она полностью действует в пору поздней античности, в IV–V веках, оказывает сопротивление упадку письменности и по-настоящему ставится под сомнение лишь в XVII веке. Радикальная переоценка ценностей, которой занялись гуманисты в XV–XVI веках, не выходит за рамки самой этой системы. Эта переоценка имеет своим объектом способ чтения, а не первенствующую роль этого последнего как главного референта; налицо — стремление облегчить аппарат комментариев; я назвал этот фактор стоп-краном; он был пущен в ход во имя возвращения в пространство непосредственно филологического чтения античного референта.

Неверно было бы сказать, будто под вопросом оказывалась верность показания чувств; просто этим показаниям, их изучению уделялось куда меньше внимания. Вместе с тем, письменный текст, возможно, привел к усилению воздействия со стороны прошлого: память о культурах, сохраняющихся в устной передаче, недолговечна; память же о цивилизации, основанной на письменности, хранится долго и обладает куда более широким воздействием. Письменность, следовательно, делает более непроницаемой перегородку между миром и сознанием. Восприятие мира становится более ограниченным; в конце концов, он воспринимается через чтение. Между закатом солнца и моим взглядом встают все закаты, описанные в литературе; это не значит, что они помешают мне видеть. К тому же, референт античной письменности не ставит под сомнение доподлинность мироздания. Мир существует, мне об этом известно, и об этом я прочел в книге.

* * *

Космология — второй фактор, дестабилизирующий очевидность показания чувств. Зародившийся в Греции гелиоцентризм входит в научный оборот лишь в XVII веке. Разумеется, он был открыт в Греции. Нам неизвестно, удалось ли Гераклиту Понтийскому, учившемуся под руководством Платона, а, возможно, и Аристотеля, дойти до мысли о вращении всех планет, включая и Землю, или же он только подготовил путь Аристарху Самосскому (род. в 310 году до Р.Х.), подлинному отцу коперниковой системы. Достоверно, во всяком случае, одно: гелиоцентризм слишком противоречил видимости вещей, банальному здравому смыслу, чтобы проложить себе дорогу. Память об Аристархе среди ученых сохранялась как о мастере интеллектуальных фокусов; в дальнейшем они, все как один, встали на сторону Птолемея с его замысловатой механикой кругов.

Вот отчего Коперник (1473–1543), сколько бы он ни колебался, ни осторожничал, ни тянул, оказывается доподлинным отцом системы, открытой Аристархом в Александрии около 270 года до Р.Х., — даже если заслуга создания новой астрономии принадлежит Кеплеру и Галилею. И не важно, что для боязливого каноника слишком велика честь быть отцом коперниковой революции[XXVIII]. Начать с того, что он только переоткрыл открытое. Он не дал никаких доказательств, у него не хватило смелости ни ни что; да он ничего бы и не опубликовал, если бы не настояния Ретикуса[78]. Что до книги «Об обращении небесных сфер», выпущенной в 1543 году, в самый год смерти Коперника, то она была завершена еще лет за тридцать до того; первый тираж в 1000 экземпляров так и не разошелся, а переизданий было только четыре. А ведь все великие умы грядущего века: Кеплер, Галилей, Декарт, даже «очень минимальный» отец Мерсенн[79] — сознательно числят себя, считают себя приверженцами Коперника. Удача этого последнего состоит в том, что после его смерти получил развитие математический аппарат; что подлинным гением оказался Кеплер (1567–1633) — отец первого научного закона, базирующегося на математике; что Галилей (1564–1642) был мастером по части поддержания полезных знакомств.

Нет сомнения в том, что то, что неверно, но непреложно называется системой Коперника, стало одним из главных факторов, дестабилизирующих сознание.

Хотя новая астрономия всего лишь более успешно использует показания чувств, создается впечатление, что она с насмешкой взирает на тот образ мира, что возникает на основе этих показаний в отсутствие какой бы то ни было коррекции. Разумеется, чувства добились реванша[XXIX] благодаря путешествию вокруг Земли, которое в 1522 году доподлинно завершилось. Им руководили Магеллан и Пигафетта. Когда после длившегося три с половиной года кругосветного мореплавания судно возвращается в порт, то простое осязание, здравый смысл могут торжествовать. Что Земля — шарик, это еще куда ни шло… но что это шарик, заброшенный в космическое пространство, — это уже совсем другое дело. Между старой геометрией охотника, землемера, где на амплуа ориентиров подвизаются древние иерофании, — и этими странными утверждениями, между показаниями чувств и их истолкованием лежит пропасть, которая отныне постоянно углубляется, — идет ли речь о небесах или о сокровенных тайнах бесконечно малого. Следовательно, Коперник посмертно вполне подтверждает свою роль нарушителя душевного спокойствия. Ведь картина всё усложняется. Земля оказывается на задворках Солнца (1609–1610), Солнце же — на задворках галактики (Томас Райт[80], 1750), галактика — на периферии нескольких миллионов миллиардов галактик (в каждой из которых в среднем по 10[11] звезд; но все звезды, взятые вместе, которые представляют собой лишь сотую часть массы вселенной, по-прежнему пребывающей в газообразном состоянии, — мысль, высказанная в 1930 году), галактик, о которых начиная с 1960 г. известно, что их населяют всё более причудливые объекты: нейтронные звезды, черные дыры, квазары, пульсары. Опять-таки с 1930 года redshift — устремлённость звездных спектров к красному, открытая Хабблом[81], погружает нас во вселенную, вот уже 15 миллиардов лет подряд взрывающуюся в беге, скорость которого всё больше приближается к скорости света, впервые рассчитанной, как мы уже успели убедиться, в XVII веке Олаусом Рёмером (22 ноября 1675 года).

* * *

Справедливо будет заметить, что эта дестабилизирующая операция проводилась при помощи все более ошарашивающих приспособлений: от первого телескопа-рефрактора (1660 год) — до радиотелескопов (1960 год).

Телескопы-рефракторы — плод соединения технологии и размышления. Какие-то этапы пройдены уже в Средние века: на помощь старческой дальнозоркости фламандских или итальянских художников приходят очки на носу, увеличительное стекло на столе… Но вплоть до «Magia naturalis» неаполитанца Делла Порта, проявляющего интерес к этим предметам (2-ое издание — в 1569 году), очки — это привилегия немногих; позднее станут вспоминать об искусных венецианских и голландских мастерах по выделке стекла; на дело их рук с почтением взирают ученые мужи. Подобное взрыву появление телескопа-рефрактора происходит на стыке XVI и XVII веков: «В 1590 году изготовлена первая подзорная труба с рассеивающим окуляром; с 1604 года производство подобных инструментов развивается преимущественно в Голландии»[XXX]. За безвестными ремесленниками следуют знаменитости: Галилей, с его умением пускать пыль в глаза, привлекает внимание к возможностям подзорной трубы с рассеивающим окуляром и с ее помощью открывает спутники Юпитера, о которых никто и не слыхивал. Небо — не единственный объект, попадающий под стекло. Первые микроскопы отмечены около 1615 года. Однако бесконечно малое предъявляет куда большие требования, чем бесконечно большое… Не ранее 1660–1665 годов искусным шлифовальщикам стекла удается получить достаточно чистую линзу, свободную от хроматической аберрации, делавшей не слишком надежными первые инструменты. Обращенные вверх или вниз, эти голландские устройства становятся источником тревожных загадок: открывается ли благодаря этим дьявольским штукам подлинность воистину существующего мира — или же это ловушка, расставленная нашей гордыней?

Результаты, полученные Галилеем при помощи подзорной трубы в 1610 году, ставились под сомнение в силу использования этого непривычного инструмента. Доверие восторжествовало благодаря помощи и ясности ума Кеплера. Начиная с 1611 года его «Dioptrice» считает обоснованными астрономические наблюдения Галилея, и Кеплер в общих чертах набрасывает «геометрическую оптику линз, подзорной трубы Галилея и телеобъектива»[XXXI]. Никому, кроме Кеплера, не удалось больше и лучше покончить с подозрительностью, которая становилась помехой на пути использования линз. Так была выиграна битва за сверхудаленное. Что до близкого, недоступного ввиду недостаточной разделительной способности глаза, то пришлось ждать, пока в 60-х годах XVII века Гук, Сваммердам, Мальпиги и Гюйгенс[82] не помогли преодолеть — и успешно преодолеть — эту преграду.

Мой отдаленный предок освоился с тем, что на расстоянии вытянутой руки, в кисти этой руки у него оказался источник всё расширяющихся возможностей в виде подобранного кремня, а затем и кремня расколотого, положившего начало тому набору средств, который незаметно дошел до термоядерных ракет с разделяющимися боеголовками или с усиленным излучением; точно так же и мы осваиваемся с усилением восприимчивости наших чувств благодаря подзорной трубе (1610), микроскопу (1650), телескопу, давшему после столетия поисков эффективные результаты при Уильяме Гершеле[83], который обнаружил Уран (1781) и приоткрыл дверь в астрономию звезд, — а также благодаря электронным микроскопам, линейному ускорителю частиц и радиотелескопам.

Показания чувств всё чаще требуют вмешательства со стороны ума; с начала 1965 года с его знаменитым опытом Пензиаса и Уилсона[84], выявившим космическое происхождение радиоизлучения, нам удалось «услыхать» шум, вызываемый переходом от непрозрачности к прозрачности: по прошествии миллиона лет от начала всех начал излучение получает свободу. До нас, наконец, долетело эхо изначального космического события, происшедшего пятнадцать миллиардов лет назад. 1965 год — это точка отсчета экспериментальной астрономии. Как не рассматривать это обстоятельство в ряду тех, что последовали за кругосветным мореплаванием Пигафетты в 1522 году?

* * *

Вот мы и вновь в начале XVII века. Одновременно с первыми средствами, усиливающими восприимчивость наших чувств, математическому аппарату, включающемуся в исследование вселенной, предстоит стать еще одним важным дестабилизирующим обстоятельством внутри внешнего мира.

Между миром, познание которого ребенок осуществляет при помощи рук, а охотник — расставляя ориентиры и обходя, — и завещанным греками представлением о космосе, которого наука XVI — начала XVII веков придерживается до тех пор, пока не наступают великие потрясения, развитие идет непрерывно. Роберт Ленобль когда-то заметил, что в 1638 году, незадолго до смерти, отец Марен Мерсенн, наиболее успешно содействовавший распространению взглядов «механицистов» и сторонников Коперника, полагал, что Солнце отстоит от Земли на 1142 земных радиуса (что казалось ошеломляющим, почти невероятным), то есть на 6, 5 млн. км. (тогда как точное расстояние составляет 148 млн. км.); что неподвижная сфера, terminus mundi[85], что бы там ни толковали гелиоцентристы, отстоит на 14 тысяч земных радиусов, то есть на пять световых минут (половина истинного расстояния между Землей и Солнцем). Эти пять минут следует сопоставить с 15 млрд. световых лет, составляющих радиус вселенной, о чем с 1960 года толкует стандартная модель. «Вечное молчание этих бескрайних пространств пугает меня». Всем памятен этот тревожный возглас Паскаля. Поистине, в потусторонности открывается полностью отторгнутый от показаний чувств мир, настолько огромный и неподвластный чарам, что можно и в самом деле задаться вопросом о его подлинности.

Мир, неподвластный чарам, — это выражение я заимствую у Ильи Пригожина[XXXII]. «Вот уже более столетия сфера научной деятельности получает такое развитие внутри культурного пространства, что создается впечатление, будто она подменила всю культуру вообще». Высказывание исходит от ЮНЕСКО (1974 год). Жак Моно находил удовольствие в том, чтобы пребывать в одиночестве, на которое его обрекало своеобразие его взглядов. Человеку «теперь известно, что, подобно цыгану, он находится на обочине Вселенной, в которой ему приходится жить. Вселенной, которая глуха к его музыке, безразлична к его чаяниям, равно как и к его страданиям и преступлениям». Если бы Моно не ошибался, можно было бы и в самом деле усомниться в показаниях чувств. Мир, свидетельство о котором было им, якобы, получено, не существует. Можно почти извинить Мартина Хайдеггера за его яростный, говорящий о его бессилии, выпад против «скрытого насилия, содержащегося в любом позитивном и доступном передаче знании». На суд, устраиваемый над классической математической наукой ввиду разочарования в ней, Пригожин вызывает Бержье и Повельса, авторов-неразлучников «Утра колдунов», а также Ремона Рюйе.

На деле, утрата иллюзий, этот отвод судьям, даваемый ввиду законного сомнения в беспристрастности, вытекают в своей основе из картезианского упрощенчества, примитивного понимания материи, то есть, поистине, из презрения ко всему доподлинному миру, окружающему меня, а также к моему собственному телу, сводимому к пространственной протяженности. Упрощать вместе с Декартом — значит отказываться от цвета, вкуса, запаха, всей многосложности вещей, красоты, наслаждения, всего того, что питает мое очарование миром.

«Я решил заняться поисками других истин, избрав для рассмотрения предмет, изучаемый геометрами, который я мыслил как сплошное тело или как пространство, бесконечно протянувшееся в длину, ширину и высоту или глубину и могущее делиться на различные части, способные принимать разные очертания и размеры…»[XXXIII]

Принесенная жертва была полезной, а бережливость, как я уже говорил, — плодотворной. Но налицо и логическое следствие вытекающей отсюда утраты вещественности окружающего мира. Радикальный идеализм — вот что завершает такой подход. Esse est percipere aut percipi: быть — значит воспринимать или быть воспринимаемым. Так провозглашает Беркли. Внешний мир больше не существует — вот чем завершается подобный подход.

Бергсон уловил, как именно произошел этот распад, как наступил разрыв связей. Со времени огромного абстрагирующего усилия, которое нам пришлось предпринять, с тех пор как чувства утратили право на все то, что представляет собой трепет подлинного бытия, существующего помимо нас, с тех пор как мы бросили взгляд в дырочку подзорной трубы, обнаружили бестелесные знаки, идущие от истоков вселенной в ухо этих больших радаров, прислушивающихся к галактикам, и приняли всерьез это предостережение, согласно которому не следует попадаться в ловушку здравого смысла, побуждавшего нас верить, что показания чувств сохраняют что-то от подлинного бытия мира; короче говоря, начиная с XVII века мы всегда испытывали искушение усомниться во вселенной, а стало быть, и в нас самих.

Вернемся к разрушительному радикализму Беркли: «Суть английского идеализма состоит в том, что он рассматривает пространственную протяженность как одно из свойств ощущений, даваемых в осязании. Поскольку в доступных ощущению качествах он усматривает только ощущения, а в этих последних — только настроения»[XXXIV], то, следовательно, не существует поистине ничего такого, что мы могли бы познать за пределами самих себя.

«Но в свою очередь атомистический реализм [я имею в виду теорию познания у Ленина], который помещает движения в пространство, а ощущения — в сознание, не может обнаружить ничего общего между изменениями или феноменами пространственной протяженности — и ответными ощущениями». Или ничто не существует за пределами восприятия того, кто воспринимает, — или ум распадается, я больше не существую, существует одна только механика мира, а я — всего лишь его порождение.

С одной стороны, запутанную реальность мира я принес в жертву моей собственной очевидности; с другой, свою собственную очевидность я растворил в простодушной и горделивой иллюзии мира, который мне заблагорассудилось вообразить подобным большой, бессмысленной машине.

* * *

Непросто выбраться из этих противоречий, избежать того, чтобы очевидность осознания не поглотила мир, столь отвлеченный, столь несоизмеримый с нами самими, что теряется возможность уверовать в него; того, чтобы удобная логика всемирной механики не сводила нас к ней и чтобы предмет, рассматриваемый нашим разумом, не поглотил творческий ум и не преуспел, при нашем соучастии, в том, чтобы низвести нас до вещи, короче говоря — чтобы он «овеществил» нас, как было модно говорить во времена владычества Сартра над СенЖермен-де-Пре[86].

Предоставляю философам найти золотую середину. Если бы я испытывал потребность в связной теории познания, принимающей во внимание и меня, и доподлинность вещей и достаточно близкой здравому смыслу для того, чтобы избежать ловушек простодушного реализма, который есть не что иное как злокачественная опухоль на теле отвлеченного мышления, — то я вновь обратился бы к последним, неизменно удовлетворяющим меня страницам «Материи и памяти» Бергсона.

Что до меня, в быту я обхожусь без профессиональных философов. Я верю, что мир существует, потому что Голос, о котором мы побеседуем с вами позже, говорит мне, что Бог создал меня и что Тот, кто наделил меня бытием, которое не содержится во мне, как Мир не содержит бытия в себе, — наделил меня чувствами, которые не обманывают.

Более того, эти чувства не обязаны говорить мне всё. Приспособления, которыми мы обзавелись, учат меня, что я не воспринимаю и миллионной доли всей совокупности корпускулярных излучений и пучков волн, пробегающих по вселенной. Вот почему я заранее не возражаю против того, что кому-то достался более широкий набор возможностей чувственного восприятия, чем тот, что стал моим уделом. Мне хватает здравого смысла. Хватает полностью.

Я не мог бы верить в то, что я — это то, что я есть, не будь у меня веры и в окружающий мир. Достаточно того, что я знаю, что он есть, — как есть и я. Что до его пространственной протяженности, сложности, разумности, его головокружительной целостности, необъятности и его величия — превосходящих мою способность восприятия, понимания, воображения, — величия успокоительного, подавляющего и не дающего удовлетворения, — то я сомневаюсь во всем этом не больше, чем в самом себе.

Знать — недостаточно; от нас требуется, чтобы мы веровали. Мои предки — художники из Ласко[87].

Я верую воистину, верую спокойно, без излишней восторженности, в существование сопротивляющейся мне вселенной, в то, что это сопротивление исходит не только от меня, но и от нее. Вспоминается древняя молитва:

«Небеса проповедуют славу Божию,

и о делах рук Его вещает твердь» (Пс 18:2).

Я с любопытством жду того, что принесут нам наши прекрасные устройства для улавливания сигналов. Я внимаю работе разума над информацией, ее успехам, ее промахам. Историку, каким я являюсь, ведомо, как шагает вперед познание: от одной описки до другой; ведомо, насколько нечетким становится звук, когда к нему слишком прислушиваются, — и насколько благозвучно пение, когда его слушают, стоя поодаль.

Я не верю в восприятие, утратившее целостность. Мне достаточно знать. Я не верю в бессмысленные, противоречивые и поспешные попытки применить к одним вопросам обобщения, полученные в результате исследования областей, не имеющих с ним ничего общего. Я верю, что существует вселенная там, где есть и я. Я верую без излишней восторженности, но в это я тоже верую неуклонно.

Глава VI Этот истинный мир, в котором я пребываю: семья как материнское лоно

Важность какой-либо проблемы не измеряется количеством страниц, посвященных ей в учебнике истории философии. Подобно Жаку Моно, не верившему в повседневном течении своей мужественной, наполненной активной борьбой жизни, в придуманную им систему, — ни Беркли, ни многочисленная семья мыслителей XIX века, идеалистов или материалистов, так и не усомнились, в ходе будничной смены дней, в реальности мира или в неповторимости сознания, складывающегося под влиянием текущего момента, воспоминаний и устремлений в будущее.

Удавалось ли вам когда-либо вырваться из материнского лона? Пожалуй, весь мой жизненный опыт подтверждает, что это лоно остается прибежищем, истоком, средоточием любой тоски по прошлому. Мир, в который я верю, окружает меня, а истинное мироздание, в котором я пребываю, выстраивается, если брать за основу ту полость, в которой я свернулся клубочком. Человечество шаг за шагом стало для меня этой семьей, этим домом, этим кварталом, этим церковным приходом, этой страной и т. п.; точно так же в мире, в котором я пребываю, содержится окружающий меня мир, родной и надежный.

Я не перескакиваю от общего к частному, я не верю в системы, которые выводят опыт моего самосознания и ощутимого мира, в котором я пребываю, из какой-то системы истолкования мира. Для меня предпочтителен путь в обратном направлении: от частного к общему, от достоверности к неуверенности. Индукция представляется мне способом более надежным, чем дедукция, и я никогда не променяю ястреба на кукушку.

Как и все живые существа, я привязан к своей берлоге. Я люблю свою семью, свой дом, люблю без всякого на то принуждения тех, с кем обычно встречаюсь; я не могу пресытиться ни людьми, ни вещами. Чем больше я их узнаю и имею с ними дело, тем дороже они мне становятся. Я неохотно расстаюсь с воспоминаниями, точно так же как по своей природе я склонен оставаться там, где нахожусь. А будучи историком, я по своей природе подвержен искушению оправдывать эту склонность своего характера прошлым всего рода человеческого.

У этого вкуса к домашнему очагу — очень далекие истоки, куда более древние, чем сам человек. У наиболее сложных животных есть свои ареалы обитания. У всех охотников есть привычные места охоты, где у них — своя «берлога»: «дичь, ставшая дикарем», научилась охотиться, да еще сообща, что усовершенствовало ее навыки: так, потребность в собственном логове коренится в той части нашего существа, которая восходит к временам намного более ранним, чем первая могила, к «до-истории», протекавшей миллионы лет назад.

Эта черта вполне сложившегося человека не слабеет. Более того, всё ее усиливает. Прежде всего, незащищенность беременной женщины. Стоит ли напоминать о том, как наш объемистый мозг бросил вызов рождению: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей», — гласит книга Бытия (3: 16). Объемистый мозг подвергает тазовый пояс конечностей женщины опасному испытанию: ведь у новорожденного объем черепа — ограниченный: лишь 23 % от этого объема у взрослого; а у обезьян он составляет 60 %. Иначе говоря, тесно сжатые нейроны человеческого мозга должны получать более свободное развитие в три первые года жизни, образующие за пределами материнского чрева как бы продолжение «внутриматочной жизни», когда овладение речью приводит к образованию пар нейронов. В этом — одна из причин сказочных успехов, достигнутых в эпоху неолита; всё, что относится к корням человека, охраняет и обогащает его. Биологической необходимостью становится защита женщины и ребенка от бесприютности при рождении. Биоантропологи, изучавшие наши истоки, отметили необычность почти постоянной способности женщины к зачатию, равно как и присущего только человеку фронтального коитуса. «Это животное пьет, не испытывая жажды, и занимается любовью во всякую пору», говаривал всеведущий Вольтер, легкомысленная усмешка которого плохо скрывает тревогу. Тяжкое бремя воспитания, всё возрастающее давление культурной памяти, прохождение этапа культуры, когда все наши усилия уходят, в конечном итоге, на программирование и на перепрограммирование, карают за бесприютность.

Нужда обрекает нас на оседлость. Привязанность к своему жизненному пространству ощущается у крестьян, получающих больше от природы, на которую оказывается удачное воздействие, еще сильнее, чем у охотников. Всё происходит так, как если бы по мере своего сужения пространство сосредотачивало в себе всё больший эмоциональный заряд. Обработанная земля — не дар природы; крестьянин привязан к плодам рук своих; то же можно сказать и о его предшественниках, память о которых он хранит, и эта память, благодаря устной традиции, охватывает целый век.

Я вышел из крестьянского рода с двойной основой. С одной стороны, это граниты и гнейсы Лимузена, одной из земель, заселенных с самых давних пор. Родные места семьи моего отца — неподалеку от Ла Ша пелль-о-Сен[88] с ее могилой, вырытой примерно 45 тысяч лет назад — одной из пяти древнейших могил, официально зарегистрированных как таковые. С другой — это иная Галлия, Галлия open fields — открытых полей, привычных для народов, пришедших с Дуная по крайней мере 6–7 тысяч лет назад и обладавших более совершенными приемами обработки земли. У края возвышенности Мёзы я нахожу виноделов, для которых оседлость особенно характерна; ведь нужны века, чтобы развести виноградник. В краю виноградарей воздействие человеческой руки особенно заметно. Больше других крестьян привязаны они к земле: ведь они всю её в буквальном смысле притаскивали на своих спинах, особенно вечерами после грозы, когда земля сваливается с холма, на который ее приходится таскать обратно целыми мешками.

Разумеется, эта история не вписана в наши хромосомы, поскольку наша биологическая память чрезвычайно ограничена: мы умеем формировать свое тело, мы умеем вырывать у внешнего мира свою сущность, то есть то, чем мы непрерывно становимся. Мы умеем делать это, не штампуя безликие копии. «…Еле заметные изменения преобразуют природу и строение аминокислот, из которых состоят протеины нашего тела…»[XXXV]. Не существует двух полностью подобных гемоглобинов. Подпись на картине моего тела поставили очертания моего носа, контур ушной раковины, узоры на коже пальцев, используемые в судебной практике при установлении личности. Все 10[11] нейронов моего мозга отличаются от 10[11] нейронов вашего мозга, а в основе всего этого — мой собственный генетический код, неповторимый, как и я сам. Уж не эта ли химия, накладывающая свою метку на мое существо в самых потайных его основах в знак моей неповторимости — такой, что Бог, которому не под силу утратить меня, сохраняет меня, «мои обстоятельства» и мою временную протяженность, что превращает мое будущее в прошлое, внутри вечной своей памяти, — уж не эта ли химия порождает во мне гипертрофированное, неистребимое чувство «берлоги»? — Возможно. Но гораздо больше к этому приводит пресловутая передача «из руки в руку», присущая культурной памяти, памяти о мраке времен, завещанной мне той, что склонялась над моей колыбелью. Именно посредством воспитания, речи, поступков первых лет жизни передаются таким образом из поколения в поколение следы и наваждения первобытных эпох.

Все люди любят родные места, дома, семейную обстановку. Я из тех, кому это чувство особенно близко, оно стало как бы моей второй натурой. У меня есть корни, и мне кажется, что это черта людей из моих краев.

* * *

Если нас так волнуют места, то это оттого, что с ними связываются присутствие и воспоминание, эта разновидность присутствия тех, кого мы любили. Подумайте и о могиле. Я родом из того мира — так хорошо описанного Филиппом Арьесом[89] — где царил культ кладбищ. Незадолго до 1930 года, когда предстояло открытие усыпальницы в Дуомоне[90], Верден сыграл роль Сантьяго-де-Компостелы[91] для внецерковных христиан, роль центра республиканского культа кладбищ. Возможно, именно из духа противоречия я почти не испытываю потребности предаваться размышлению над чьей-то могилой, но я вполне понимаю это чувство у других людей. Оно мне, стало быть, понятно, и я чту его и уважаю как выражение духовного здоровья, искренности, стремления к порядку и сплоченности.

Могила: эту присущую нам потребность в каком-то месте, в клочке земли, который достоверно хранит останки того, что было телом, эту присущую нам потребность, чуждую мне, я ощущал у ряда любимых и почитаемых мной людей. Их потребность и ее выражение научили меня любить те действия, с которыми в таком множестве я сталкивался в детстве. Могила, невозможность посетить захоронение близких — со всем этим мне самому довелось иметь дело самым непосредственным образом, когда я оказался среди французов, репатриированных из Северной Африки. Поистине, утрата этого добра было и остается единственным, что делает их безутешными в полном смысле слова. Им был нужен этот клочок земли. И на наши кладбища из Северной Африки доставляли полные лопаты земли, над которыми воздвигались простые, смиренные, бередящие душу памятники умершим родным. Моей соседкой была крестьянка из округи Ож. В 1962 году ее сын — священник-католик — погиб от несчастного случая. Больше у нее не оставалось никого. В течение всех своих последних пятнадцати лет жизни эта набожная женщина высокой души и нравственности (которая в своей вере могла бы почерпнуть куда более красноречивое успокоение, чем то, что она и так носила в своем сердце), каждодневно приходила молиться и ухаживать за цветами на место захоронения останков сына.

Крестьянская привязанность к местам сродни, привязанности к могиле; места — читайте Френсис Э. Йейтс — это сопутствующие им воспоминания, и в этом — тайна великого искусства античной риторики. Не знаю ничего более мучительного, чем постепенно тускнеющий в памяти облик близкого вам человека, которого уже нет в живых. Вы чувствуете себя предателем.

И в это мгновение меня охватывает ненависть к самому себе. Для стариков, с которыми я провел юность, для деда и отца (проводившего после утомительной недели две ночи в поезде ради десяти минут над могилой) могила моей матери была местом, где сосредотачивалась их память. Все прочее в их сознании существовало на основе этого места в пространстве и, скажу также, во времени. До открытия относительности нашему XIX веку, который стараниями неугомонных болванов ежевечерне предстает на телеэкране в подло обезображенном и гнусно окарикатуренном виде, удалось создать вокруг кладбищ вполне ощутимое пространство-время. Кладбища христианского сообщества лепились к церквям. На них находили пристанища те, кто не могли быть погребены в более достойном, священном пространстве самой церкви. Перелом во Франции произошел во время Консульства[92]. Кладбища были оттеснены на склоны холмов. Уделом умерших, а также живых, преданных культу воспоминания, стали прекрасные пейзажи. Могила становится центром пейзажа. Пейзажа, организующего пространство-время воспоминания. Своим отношением к могилам XIX век просто-напросто покончил с тем «лирическим отступлением», каким было широчайшее распространение христианской убежденности в обществе, и восстановил связи с неолитом. Местоположение кладбищ варваров, раскопки на которых проводят декан де Боюар и д-р Дастюг, приводят мне на ум пристрастия XIX века. Кладбище, определенное обществом как объединение храмин умерших, превращается в locus, в центр, в средоточие, в место, на котором зиждется гравитационное поле воспоминания. Разумеется, к местам нас привязывают дорогие и, никогда не устану повторять, любимые нами люди, которые, по излюбленному присловью Эдгара Морена, шагали, шагают и будут шагать бок о бок с нами. Места — это не что иное как места встречи живых с живыми и, чем дальше мы уходим по нашей временной протяженности, — встреч живых с воспоминаниями, места, где всё больше ощущается ласковое и бодрящее присутствие умерших.

Те, кто прибегает к сожжению трупов, находятся в меньшинстве (менее 1 % на протяжении истории). Таких больше всего среди населения, находящегося на достаточно высоком уровне развития: для него существует уголок неба, хранящий воспоминание о покойнике, участок на небесной карте, куда дым от погребального костра унес вместе с пламенем живой огонь душ тех, кто покинул пространство-время. У старейших крестьян, которых в раннем детстве я узнал на возвышенности Мёзы, кладбище находилось прямо посредине пространства-воспоминания; так в сердцевине переплетения наших привязанностей находится семья.

Мы — существа, наделенные разумом. Но в еще большей мере нам свойственны эмоциональные привязанности и желание. Недавно Рене Жирар добился бешеного успеха, дав понять средствам массовой информации, позаботившимся о повсеместном распространении этой долгожданной мысли, что все мы представляем собой преопаснейшее животное. Об этом вам напомнят при посещении лондонского зоопарка: да, вы весьма злобное животное; будучи сбившимся с пути истинного участником совместной охоты, вы предаетесь межвидовому насилию, что наблюдается только среди переживающих течку самцов, буйствующих вокруг охваченных любовным жаром самок в пору очень короткого периода спаривания. И так как вот уже десять миллионов лет вы подбираете камни и уже около двух миллионов лет совершенствуете свое оружие, то следует срочно поставить подпись под Стокгольмским воззванием и провести демонстрацию яростного протеста против применения нейтронной бомбы.

Рене Жирар осуществил талантливый — почти чересчур талантливый — анализ этой важнейшей проблемы. Выявив связь между священным началом и необходимостью вырваться из этого страшного заколдованного круга — разорвать взрывоопасную цепь насилия, которому человек предается против себе подобных, что мы и называем межвидовым насилием, — Рене Жирар обнаруживает почти, как ему представляется, единственную причину, остающуюся скрытой с тех пор, как возник мир. Он называет ее «мимесис», то есть подражанием. С того времени как две руки протянулись за одним и тем же бананом, мы пребываем в состоянии постоянной войны. Вам теперь об этом уже не забыть: слишком усердно вас об этом уведомляли.

Рене Жирар наделен не только талантом. И его книги — одни из немногих по-настоящему ценных. Но мне не верится, что дело обстоит именно так просто, как он дает понять.

В качестве историка я не раз изучал это насилие. Наши социальные системы, да и сама война, уменьшили численность потерь. Это мне достоверно известно. В пору племён, до становления древнейших государств в виде независимых объединений на основе общности религиозных и политических установлений, смертность от насилия, к которому прибегали люди, составляла 10 % от общей смертности. С 1744 до 1974 года мы, к счастью, снизили этот показатель до 0, 8 %: мы опираемся на явно несколько заниженные данные Бутуля и Каррера. Бесспорным представляется сокращение с 10 % до 1 %. Справедливым будет отметить, что всякое общественное устройство призвано поглощать насилие. Такое усилие обходится дорого, но затраты оказываются оправданными.

Ненависти в сердце у нас больше, чем способности мыслить здраво, но чрезмерно сосредотачиваться на этой оценке значило бы рассматривать историю в перевернутый бинокль. Прежде всего не будем забывать о другой стороне медали. Нам ведомо чувство ненависти, но у нас есть еще и любовь, дружба, нежность.

И главным местом проявления нежности является семья. Безусловно, существует круг, в котором чувство проявляется особенно сильно. Для большинства современников в этой стране — и ни во времени, ни в пространстве я не нахожу заметных исключений из этого правила — таким особым местом, где сосредотачивается любовь, что живет у нас в сердце, оказывается семья. После безумных нападок на семейную ячейку средства массовой информации, которые им потворствовали, удивляются данным опросов общественного мнения, согласно которым эта ячейка оказала должное сопротивление и по-прежнему владеет ключом к сердцам. Не все те, кого мы любим, будьте дорогие нам друзья или близкие, составляют часть узкой или расширительно понимаемой семьи. Главным конкурентом и поныне остается место нашей деятельности, производственный организм — и так происходит с тех пор, как место нашей профессиональной деятельности отдалилось от домашнего очага. Но за семейным кругом остается львиная доля привязанностей, и любая ячейка эмоциональной жизни выстраивается наподобие семейной, получая словесное выражение в терминах семьи.

Довольно любопытно, что Литтре, обычно находящий более удачные решения, исходит при определении слова «семья» из производного значения: «У римлян — совокупность слуг и рабов, принадлежащих одному и тому же человеку…», «В дальнейшем то же слово применяется ко всем лицам, родственникам или нет, хозяевам или слугам, проживающим под одной крышей», «Совокупность единокровных лиц», «Единокровные лица, проживающие под одной и той же крышей, а в особенности — отец, мать и дети». Таким образом, исходный смысл появляется только на четвертом месте. Заблуждение Литтре показательно и широко распространено в то время. Семья-ядро, приобретающая в XIX веке главенствующее значение повсюду, выступает как недавняя форма по сравнению с ее расширенными разновидностями, которые она постепенно вытесняет. Ле Пле и его школа, борющиеся за возвращение к разветвленной семье (famille-souche, stem family) — образцу всех античных добродетелей, также полагают, что семья, низводимая до супругов и их не порвавших с отчим кровом отпрысков, оказывается одним из следствий распада, связанного с городским укладом и развитием промышленности.

Опираясь на антропологию и на количественный метод в истории, мы можем утверждать, что ничего подобного не происходит, что супружеская ячейка и есть древнейшая и основополагающая форма. На деле она сосуществует с расширенными семьями, где в ходу обмен женами в узком кругу (эндогамия), что предполагает узкое понимание кровосмешения, или в широком (экзогамия) — с расширенным понимание кровосмешения. Это подтверждается и Библией как антропологическим свидетельством, в том повествовании книги Бытия, где сосуществуют узкая и расширенная семьи. Первой появляется узкая (теперешняя?) семья: «Вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей» (Быт. 2:23). В этом повествовании, где женщина предшествует мужчине после того как Адам нарек именами все тварное, выражение «вот, на этот раз это она»[93] четко отражает то обстоятельство, что все прочее в творении для человека ничего не значит; в это мгновение все прочее лишено ценности, важности: «Вот, это кость от кости моей и плоть от плоти моей». Женщина, возникшая из одной из форм семейного владения имуществом по отцовской линии и такой же — по женской, есть именно «кость от кости моей» мужчины, как мужчина есть «плоть от плоти моей» женщины. Выше (Быт 1: 27), в первом повествовании о сотворении мира, использована не менее сильная и лаконичная формулировка: «И сотворил Бог человека по образу Своему… мужчину и женщину сотворил…» (ish u isha). Двадцать три хромосомы с одной стороны, двадцать три с другой. Человек является таковым лишь в образе мужчины и женщины… А второе повествование (Быт 2: 23–24), гласящее: «Кость от костей моих, плоть от плоти моей! она будет называться isha (женою): ибо взята от мужа», — представляет собой объяснение на основе семантической деривации, которая сама выражает плотскую и эмоциональную взаимодополняемость. И текст заключает: «Поэтому оставит человек отца своего и мать свою; […] и будут одна плоть». Перемена места, captatio amoris[94], верховенство брака и перемещение мужчины к женщине — невозможно и помыслить о более полном, более совершенном и более немногословном определении верховенства брачного nucleus'a[95] в семейной иерархии, содержащемся в тексте, который возник три тысячелетия назад.

Верховенство брачной ячейки — это данность культуры, получившая практически всеобщее распространение. У нее благоприятная естественная основа: имеются в виду постоянный характер полового влечения (физиология пригодности самки к оплодотворению представляет собой наукообразное выражение вольтеровской готовности «заниматься любовью во всякую пору»), несамостоятельность и уязвимость женщины в конце беременности и полная несамостоятельность и уязвимость ребенка в течение, по крайней мере, первых десяти лет жизни, безоговорочная необходимость перестройки культурной программы. Американские антропологи, не без юмора, в котором обнаруживается истинно английское происхождение, отмечают, что не будь этой пригодности самки к оплодотворению, эти мужланы-самцы, щедро наделенные мышечной силой, никогда не дали бы заманить себя в ловушку, а род человеческий утратил бы жизнеспособность. Но дело-то в том, что самцы тоже готовы предаваться любви во всякую пору. В несовершенстве нашего словоупотребления (исключений в этом смысле в языках человечества немного) четко отражается еще одно последствие нашей природы. К «готовности к спариванию» наши друзья-антропологи добавили «совокупление лицом к лицу». Пожалуй, нет нужды прибегать к псевдонаучной, напичканной педантизмом стилистике, чтобы напомнить о том, что в «заниматься любовью» есть не только «заниматься», но и «любовь». Наш объемистый мозг уделил чрезмерное место страданию и удовольствию в процессе, обеспечивающем выживание рода человеческого, — а главное, вызвал прямо-таки взрыв воображения.

Каждая живая клетка — это сказочно сложный, замкнутый и обороняющийся мир. Мы представляем собой совокупность тридцати миллиардов (или больше) постоянно обновляющихся клеток, с бою добывающих нам жизнь у окружающей среды. Мы — это сознание нашего бытия, отражающее, начиная с какой-то точки в пространстве-времени, частицу мироздания с тем, чтобы попытаться сформулировать воспоминания. «Я» — в плену у индивидуальности; любить — значит разбить оковы, вырваться из тюрьмы, которую я сам себе сооружаю. Французский язык Средневековья настойчиво описывает «друзей во плоти». В Библии говорится: «кость от костей моих, плоть от плоти моей», «и будут плотью единой».

Ребенок — плоть от плоти моей. Кормилица извлекает пищу из себя, плотский контакт в половом акте — это контакт эпидерм, проникновение плоти. Но если весь этот контакт присутствует у животных (млекопитающих), он является всего-навсего точкой отсчета, педагогическим упражнением у человека.

В своем классическом труде «Элементарные структуры родства»[XXXVI] Клод Леви-Стросс[96] пишет: «Человек — это кровосмешение». Во всех человеческих обществах наличествует признание и осуждение кровосмешения. Жак Рюффье[XXXVII] даже усмотрел в общественном осуждении кровосмешения одну из причин объединения рода человеческого. Ибо подлинное кровосмешение произошло между Лотом и его дочерями, между отцом и его дочерями. Считается, что резко выраженные мутанты «до-истории», совокупляясь с женщинами своего племени, ускорили продвижение в сторону увеличения объема мозга. Пускай ответственность за это замечание ляжет на антропологов, исследующих наши отдаленные истоки. Сам я, напротив, вполне заодно с Клодом Леви-Стросеом и с тем, что он пишет о кровосмешении.

Полное кровосмешение — отцовское. Невзирая на Эдипа, жертву злосчастного стечения обстоятельств, кровосмешение между сыном и матерью менее вероятно. Если отвлечься от развитого человечества, создается впечатление, что у некоторых видов — в частности, у обезьян — уже существует преграда, возбраняющая сношения между матерью и ее взрослыми детенышами.

Признание факта отцовского кровосмешения предполагает наличие множества условий, выступающих как множество шагов вперед. Совокупляющаяся чета должна быть устойчивой, а отец включен в процесс продления рода. Требуется длительное совместное проживание; оно необходимо для перепрограммирования приобретенных культурных навыков и для работы культурной памяти — памяти чисто человеческой. Ведь ничто из приобретенного нами в ходе нашей жизни не в силах перешагнуть так называемый вейсмановский порог[97]. То, что откладывается в нашем мозгу за счет этих приобретений, по-видимому, не переходит от 46-хромосомных клеток к зачаточным клеткам, состоящим из 23 хромосом. Вот почему большую часть жизни мы используем для заучивания и обучения, что очевидным образом предполагает постоянное пребывание супружеской четы возле очага. Отцовство — первое приобретение человечества. Но оно осуществляется через женщину. До того как полюбить ребенка, отец любит ребенка любимой им женщины. Еще до того как стать плотью от плоти его, ребенок есть плоть этой женщины, Евы, о которой, согласно тексту книги Бытия, Адам говорит, что она есть «кость от костей моих» и «плоть от плоти моей».

Устойчивая супружеская семья, семья, основанная на браке, есть доподлинно естественный образец. В случае человека «естественный» всегда означает «культурный». И так как культурное начало недолговечно, то есть не может неоднократно преодолевать преграду в виде смерти путем противоречащего природе воспроизведения программы, то весь культурный «набор» никогда не выходит надолго за пределы естественного. Потребовалась вся роскошная пышность периода, последовавшего за неолитом, чтобы в чем-то не схожие системы смогли стать частью временной протяженности. Это относится к полигамии среди пастушеских лидеров и владык древнего Китая.

В результате полигамии, которая, в силу преобладания особей мужского пола при рождении (106 мужских особей на 100 женских[98]), может обеспечить выход из положения лишь в чрезвычайно ограниченном числе случаев, намечается ведущее место в обществе расширенной семьи — genos, gens. Возможная опасность насилия не столь велика между «друзьями во плоти», между теми, у кого сильнее звучит не ненависть из-за соперничества, а дружба, порождаемая общностью крови и по меньшей мере в такой же степени совместным проживанием детей в расширенных фратриях. Внутривидовому насилию нелегко сплошь и рядом проникать за охранительную ограду семьи — даже тогда, когда она расширенная. Зато уж если в ней поселилась ненависть, то, без всякого сомнения, она принимает окраску и размах, символом которых, с точки зрения окраски и размаха, стали Атриды. Но если любая великая литература с тяжеловесной настойчивостью описывает крупномасштабные проявления ненависти, сопоставимые с любовью, по отношению к которой они выглядят как негатив и индикатор, — то именно оттого, что с выражением средствами искусства этих опасных уклонений от нормы связываются надежды на то, что оно сыграет роль катарсиса, необходимого для дальнейшего существования общества.

Расширенная семья — поистине древнейшая ячейка общества. Это — клан, genos, gens; что до citй[99] древности, то это, первоначально, союз, конгломерат племен — genoi, gentes. Ho мир, в котором мы жили, — бесконечно опаснее того, в котором мы пребываем ныне. Круг «друзей во плоти» — это первый охранный круг, он дает жизнь, охраняет ее от враждебности природной среды и межчеловеческого, внутривидового насилия, сохраняет и передает сугубо личное содержание, отличное от общечеловеческой культурной памяти, завершающей наше становление в качестве людей в ту долгую пору, следующую за нашим рождением, когда наше существо еще поддается лепке.

Разумеется, мир эмоциональных привязанностей не сосредотачивается исключительно внутри ядерной или расширенной семьи; остаются товарищества, складывающиеся ради охоты, войны или труда. А какова доля таких проявлений за пределами этих двух кругов в рамках 300 миллиардов человеческих судеб пространства-времени? В этих кругах содержится более трех четвертей любви, которую вмещают наши израненные сердца. И во всем, что происходит за пределами этих кругов, в ходу — язык нежности, сложившийся в семейном ядре. О легионере скажут, что легион — его семья. В числе расширенных применений, говорящих о таком смысле, Литтре отмечает: единообразие, связанное с метрической системой, которое «приводит к образованию одной огромной семьи этих различных народов» (Лаплас), «великую человеческую семью, совокупность людей, все человечество». И о том же гласит братство на фронтоне Республики. Стоит нам воскресить в памяти пространство мира, теплоты, нежности, как в ней всплывают все те же слова, все тот же образ. Уроки, вытекающие из истории народонаселения, основанной на применении количественного метода в истории, говорят о том, что такая мудрость характерна для всех народов. И если когда-нибудь найдутся дураки, которые станут твердить вам об обратном, то знайте, во всяком случае, что это — круглые дураки.

* * *

В ходе истории семейная модель, вполне очевидным образом, частенько менялась. Ее формы изменчивы — как и сама жизнь. Всё зависит от Сириуса. Его колебания едва уловимы. Приметны лишь общее положение и направление. С близко расположенной от него планеты вам будет видно, насколько всё обстоит иначе.

Конечно, между XII–XIII веками, этим великим переломом во всей нашей истории, и XIX веком место и значение узкосемейной ячейки-ядра непрерывно росло[XXXVIII]. Усиление роли крестьянства, возделывающего парцеллы, определяющего ход своих дел в своих микроскопических масштабах, — а также более действенная зашита, предоставляемая государством, привели к тому, что расширенная семья стала сводиться к семье-ядру. Со сменой поколений маленькая ячейка стала понемногу вбирать в себя всё большую часть эмоциональности. Между тем, промышленная революция приводит, как зорко увидел Питер Ласлетт[XXXIX], к определенному откату. За вычетом привилегированного меньшинства, к которому, из-за некоторых своих занятий, принадлежу и я, эта революция нарушила единство места, семьи и производственного предприятия. Для лондонского хлебопека, о котором Питер Ласлетт говорит в начале «Утраченного нами мира», для виноделов и крестьян, сидящих на своих парцеллах, в рамках обоих направлений моих родных по восходящей линии, трудившихся на виноградниках, сеявших рожь и собиравших каштаны, как для домашнего врача в XIX веке и литератора, — привилегированность, впрочем, обоюдоострая, заключалась в том, что они работали у себя дома. Это единство места, прерванное технологией больших, пыхтящих и источавших влагу машин, вызванных к жизни промышленной революцией, может оказаться — стоит нам только захотеть — вновь к нашим услугам, к услугам нашей технологии. Важно сделать так, чтобы расчлененный производственный процесс вернулся вспять, к нашему домашнему очагу, то есть к месту нашего покоя и счастья.

Перед обществом лиц, занятых в сфере обслуживания в эпоху дистанционного управления, открывается возможность воскресить более гармоничные отношения между взрослыми, детьми, домашним очагом, природой. Но всё это еще нужно изобрести, для чего требуется воображение, а его-то нам, наряду с умом и трудолюбием, и не хватает самым прискорбным образом.

Глава VII Этот истинный мир моей жизни — труд

Обратное сближение человека с трудом после наступившей разобщенности означало бы постепенное изменение его природы. Для нас, жителей наиболее уютного из прибежищ — западного латино-христианского мира, превратившегося в безбрежную Европу, — это в немалой степени означало бы восстановление ценности труда.

Вместе с семьей он — средоточие нашего душевного мира. Мы работаем ради тех, кого любим.

Я верую, что пребываю в мире, истинно существующем, и труд, наряду с доподлинным присутствием моих любимых внутри этой моей родины, там, где жили мои отцы, выступает в моих глазах как наглядное доказательство истинности мира, а значит — и моей собственной. Без труда я был бы всего лишь тенью, сновидением, видимостью существования.

Подобно семье как узловому пункту нашего душевного мира, труд настолько в нас укоренился, что его присутствие обнаруживается еще до того, как завершилась окончательная стадия нашего становления.

Начальную точку промышленнной эры отделяют от нас 1 800 000 лет, и находится она в той самой долине Омо, в наносах которой мы обнаружили первое орудие, расколотый камень, служивший еще и оружием. Именно с его помощью мы и определяем, когда впервые было осознано время[XL]. Он дал нам возможность уяснить себе, когда впервые произошло осознание времени. Это случилось в рамках того, что было еще не человеческим сознанием, а обрывками сознания внутри предчеловеческого мозга. Для того, чтобы заточить камень, потребовалось вспомнить о случайно подобранном камне с режущим краем и предвидеть, на что он сможет пригодиться. Вместе с рукой, продолжением которой оно оказывается, орудие становится главной школой разума. Вместе с рукой орудие стало если не первой машиной времени, то, во всяком случае, первой машиной для осознания времени. Homo faber[100] — мы были им до того, как стать воистину человеком, и сидящий в нас мастер на все руки как раз и вылепил личность, способную философствовать. Вполне очевидным образом homo faber способствовал становлению homo religiosus et metaphysicus[101]. Своими руками он выстроил первый храм. После двух миллионов лет усилий по обработке камня предстояло появиться осознанию экзистенциальной тщетности этих усилий, ибо осознанным оказалось то, что завершением судьбы является смерть. Рука философствующего мастера на все руки выронила бы орудие бесполезного труда, не появись у него сознание того, что есть нечто, лежащее за пределами времени.

Труд развился вместе с эмоциональными узами. Стало быть, вполне естественно, что труд и эмоциональные узы, труд и семья в том средоточии семьи и разумного усилия, которое и составляет нашу родину, объединяются тесными и прочными связями. И как раз оттого, что я знаю, что этот узловой пункт моей жизни существует доподлинно, мне и становится известным то, что я доподлинно пребываю в том мгновении, которое ведет меня к смерти.

В это я тоже верую неуклонно: я верую в эту доподлинную данность mi circimstancia («Yo soy yo у mi circunstancia»[102], в соответствии с удачным, часто цитируемым афоризмом Ортеги-и-Гассета).

Слово можно анализировать. Слово «travail» (труд) во французском языке обеспечило себе, в конечном счете, главенствующее положение. Показательно, что оно вытеснило «labeur», содержащееся, в принципе, в латинском «labor» (труд). История слова «travail» заслуживает психоаналитического исследования. «Имя, данное, — говорит Литтре, — более или менее сложным устройствам, при помощи которых крупных животных обрекают на неподвижность либо для того, чтобы подковывать их, либо для того, чтобы подвергать их хирургическим операциям»[103]; расширительно — это все то, что стесняет, утомляет, утомительное усилие, предпринимаемое для того, чтобы сделать что-то. А Фюретьер[104] в 1690 году берет быка за рога, приводя первым значение, повседневное уже в XVII веке: «занятие, усердие при выполнении какого-либо упражнения, тяжкого, утомительного или требующего сноровки». Только во множественном числе[105] это слово приобретает возвышенное значение.[106]

Всякий раз, когда нам нужно добраться до сути, нам приходится исследовать начало всех начал. Тот узловой пункт, что сделал нас человеком посредством суровой школы, о которой повествует нам антропология, пытаясь раскрыть нам глаза на неловкие телодвижения персти земной в саду Эдемском. Проще еще раз вернуться к тексту о начале. Как бы вы его ни расценивали, вам придется признать, что за три тысячелетия никакой другой текст не наложил такого глубокого отпечатка на нашу культуру.

Сразу после четырех первых стихов о сотворении мира важнейшим местом является начало главы 3-ей книги Бытия. Мы попытаемся прочесть его и на современный, и на традиционный лад. По меньшей мере дважды труд появляется в повествовании о метафизическом узловом пункте индивидуальной человеческой жизни: при описании восторга, охватившего существо, которое полагает, что достигло более высокого положения, — и при описании трагичности падения и схождения с пути истинного как следствия того, что оно преступило закон и оказалось обреченным на крах.

Первое появление труда совпадает с признанием нарушения завета, что следует понимать как злоупотребление свободой, выразившееся в ожидании чрезмерной награды за усилие. Суждено ли этому усилию, направленному на то, чтобы сорвать и съесть плод от древа познания, привести — как намекает злокозненный собеседник, имя которому Змей, о котором изящно сказано, что он был «хитрее всех зверей полевых», — к какому-то высшему счастью, к чему-то, превосходящему человека: «вы будете, как боги», — или к простому признанию злосчастия, присущего жизни «существа, обреченного на смерть»?

Но после того, как запрет преступлен, что — должен ли я напоминать об этом? — выглядит как испытание свободой: коль скоро Адам и Ева преступают этот запрет, то — не потому ли, что ish и isha — человек, ставший мужчиной и женщиной, — обладают высшей ценностью в виде возможности выбора? — Бог возвещает два побочных последствия завершившегося становления человека. Одно — это наличие объемистого мозга, и относится оно к женщине; другое — и речь опять-таки идет о труде — сопряжено, по-видимому, с предшествующими и последующими условиями существования: неолитом (тридцать тысячелетий после первой могилы). Но, вне всякого синения, эта эпоха — позади, ибо долгая погоня за добычей, удел охотящихся сообща при палеолите, собирание растений, производимое в согбенном положении, изготовление орудия-оружия не исключают мышечной усталости. Так вот, сразу же после основополагающего осознания своей наготы — символа судьбы во времени того, кому отныне ведомо, что векторная ось временной протяженности устремлена в сторону могилы, смерти, — оказывается, что две антропологические данности — половое чувство человека и его же производственная деятельность — представлены в обратном порядке. Преступая запрет, человек, таким образом, начинает глубже ощущать муки деторождения и страдание, вызываемое усилием, иначе говоря — трудом.

Мы уже познакомились с первым страданием, «с трудом» (слово-символ, слово-наваждение) родовых мук[107]. Далее идет страдание, которого требуют от нас любое продолжительное усилие, любая работа. Следовательно, «умножу скорбь твою в беременности твоей» (Быт. 3: 16) соседствует с тяжестью труда: «Проклята земля за тебя; со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей. Тернии и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и во прах возвратишься» (Быт. 3: 18–20).

Тяжкий труд может стать и карой. Как ни плоха по своей сути свобода, как по сути своей передача жизни не есть предмет мучительных усилий, так тяжкий труд вплетен в ткань жизни. Труд, разумное усилие, формирует наш разум и дает возможность обеспечить расцвет жизни мужлана-кочевника в совместном поселении накануне и во время неолита (когда, видимо, и живет Адам после сада Эдемского): какой шаг вперед! Но какой ценой!

Не станем сводить труд к тяжкому усилию. Связанное с трудом, такое усилие, несомненно, оказывается как раз тем, с которым мы миримся наиболее охотно. Это подтверждается и древним текстом, ибо важно, что сам Бог ставит пределы трудовому рвению человека; десять заповедей вменяют отдых седьмого дня в обязанность. Значит, есть необходимость в том, чтобы некий моральный закон, некая этическая предосторожность прерывали замкнутый круг трудовой ярости человека. Нам известно, что sabbath[108] (что ставит под вопрос нашу современную систему) есть право на главнейшее, на время для молитвы, на размышления, на помышление о судьбе: «Помни день субботний, чтобы святить его» (Исх. 20: 8-11). Это отдых, предназначенный для того, чтобы святить. «Шесть дней работай, и делай всякие дела твои», ибо свойство работы — возникать снова и снова. Надо разорвать замкнутый круг: «А день седьмый — суббота Господу Богу твоему: не делай в оный никакого дела». И к этому заповедь присовокупляет мудрую предосторожность, направленную против искушения переложить свои дела на других, перепоручив им их выполнение: «…ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя…» В запрет включены и животные. Это напоминает о том, насколько жизнь человека сопряжена с жизнью жизни, с жизнью природы: «…ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих». Закон об отдыхе, призванный расчленить время труда, вменяющий в обязанность и определяющий как акт мудрости необходимость прерывать круговращение труда, способного стать столь же опасным, что и спираль насилия, относится не к религиозному, а к естественному праву, ибо применим и к чужаку-пришельцу, и, еще более символическим образом, к скоту, то есть ко всякой жизни, какая только есть в природе и над которой человеку вверены обязанности и власть (подчинять, господствовать, плодиться и размножаться).

Этот закон разрыва спирали труда настолько важен, что он — единственный, требующий обоснования в космическом масштабе, своими корнями непосредственно уходящего в порядок Творения: «Ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в нем; а в день седьмый почил. Посему благословил Господь день субботний и освятил его» (Исх. 20: 11). Есть две заповеди, которые предполагают повеление и награду: выполнение долга по отношению к родителям, вознаграждаемое долголетием, и соблюдение субботы; вторая же сулит вознаграждение за соответствие деянию Господа в природе.

Итак, налицо ценность и двойственность труда. Как и все, что воистину касается сути, в нем есть и лучшее, и худшее. Мы неявно признаем эту ценность труда, определяя временные рамки нашей до-истории и нашей пред-истории через посредство плодов нашей производственной деятельности, под которой следует разуметь наш труд. Так идет развитие: от обломка камня — к камню обточенному и от камня — к металлам.

Поистине, в труде есть два плюса. По крайней мере — два. И это — не рука и мозг; ибо рука и мозг находятся по одну сторону. Это — творческий полюс. Рука — рука с большим пальцем, способным захватывать, — в гораздо большей степени способствовала формированию мозга, нежели мозг — формированию руки. Метафизика времени родилась 1, 8 млн. лет назад из руки и зачаточной мысли человека, дробившего кремний. А еще есть мышечный полюс, полюс двигателя, давления, которое он заставляет нас оказывать в нашем телесном мире. Жак Рюффье[XLI], ссылаясь на положение, сложившееся лет десять назад (около 1970 года), писал: «Если наш палеолитический предок потреблял 2500–3000 калорий в день, то современный человек в Европе потребляет 150 000 калорий, а в США — более 230 000 калорий[109]».

Непосредственно перед нефтяным кризисом, в ходе «тридцати славных лет»[110], считалось, что потребление энергии удваивается каждые десять лет и что это совершенно естественно.

Да, человеческая мышца — посредственный двигатель. Рука — чрезмерно точный прибор, чтобы применяться для выполнения задач, требующих затраты сил и механически повторяющихся движений. Замена таких повторений машиной, а мышцы — мотором — вот, в целом, главное изобретение, осуществленное в Европе в переломную пору XVIII–XIX веков.

Промышленная революция — не творческий акт, а ускорение. Творчество — это или расколотый примерно два миллиона лет назад кремень, либо сознательно посаженное около 10 тысяч лет назад зерно злака, либо генная инженерия ближайшего будущего, которой, возможно, и суждено стать подобной революцией, в ходе которой должны возникать биологические роботы, бактерии, претерпевающие непосредственное воздействие на уровне генетического кода: живой артефакт, наделенный умением устранять свои повреждения, в тысячу раз более действенный, чем самая действенная машина. Вот вам картина великих перемен в области труда.

История начинается два миллиона лет назад; первый перелом (за 10-8 тысяч лет до н. э.) — наступление неолита. Второй перелом — XII–XIII века, технический перелом Средневековья — знаменуется более успешным применением для хозяйственных нужд мышц животных и силы текущей воды, любопытным образом перекликающимся, невзирая на полное отсутствие контактов, с великим переломом, наступившим в китайской биотехнологии благодаря использованию раннеспелых семян, что дало возможность, начиная с XII–XIII веков н. э., собирать на китайских рисовых плантациях по два урожая в год. В этом китайском открытии было бы, однако, чрезмерным усматривать прообраз биоинженерии, с которой, как мы уже видели, связываются надежды на единственную истинную технологическую революцию ближайшего будущего.

Начиная с XIII века перемены стремительно ускоряются. С 1789 года в Европе начинается эпоха ортеза[111] руки, получающей импульс от искусственного, безмышечного двигателя; перелом, начавшийся около 1960 года, ознаменован появлением ортеза мозга, выполняющего его простейшие функции. Компьютер лишен разума, но он действует со скоростью электрического тока, в миллионы раз быстрее нашего мозга. Этот ортез мозга в высшей степени нарушает сложившееся равновесие. Мы вскоре вступим в пору обновляемых источников энергии. Нам предстоит грызть (термо)ядерное яблоко и сосать солнечный апельсин[112]. И наверняка уже завтра появятся истинные роботы — микробиологические. События, видимо, развиваются быстрее, чем это можно было предвидеть еще вчера.

События, видимо, развиваются быстрее и по зигзагообразной траектории. Ошибочно предполагать, будто использование всё более совершенных орудий, артефактов и ортезов вызовет постоянное перемещение труда от полюса утомительной повторяемости к полюсу интеллектуальной творческой деятельности. В течение всех двух миллионов лет труда, осуществлявшегося пред-людьми и человеком, постоянно действовал регулятор, определявший развитие в соответствии с принципом: «шаг вперед — два назад» — принципом тактического возврата вспять, который биологи эволюции окрестили педоморфозом. Таким образом, можно говорить и о педоморфозе во время неолита: переход от сбора растений и охоты к пастушеско-земледельческому обществу отнюдь не всегда знаменуется немедленно наступающим прогрессом. Крупнейший скачок вперед привел даже к самому тягостному откату назад[XLII]. Искусство настенных росписей в Ласко в течение тысячелетий оставалось скрытым, неведомым, утраченным; охота, проводимая сообща, — это искусство, требующее находчивости, ума, понимания и обшения. Едва ли будет чрезмерным повторить, вслед за Робером Ардре (Robert Ardrey), что человек был создан охотой. Можно считать почти естественным, что мы одновременно утратили и охоту, и художников Ласко, что поразительные достижения земледелия пришлось оплачивать таким отходом назад. Именно этот этап истинной истории людей — но истории, которая бесконечно повторяется, — ярко описан и в строках книги Бытия. «Проклятая земля», земля, вовлеченная в сельскохозяйственный процесс, быстро становится проклятой, родит тернии и волчцы, доводит до изнеможения и пота, и то, что поначалу выглядело как дар, приходится прямо-таки вырывать у нее ценой повторяющегося, постылого труда. Можно понять вздох освободившегося от всех заблуждений Экклезиаста (но вернем ему его прежнее имя — Кохелет[113]): «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?» (Еккл 1:3). Прежде всего, земледельцу приходится тяжелее, чем охотнику. Когда в быт общества собирателей растений входит какой-то предземледельческий процесс, то это вначале — выигрыш, приводящий позже к отчуждению, прежде чем стать для пятидесятикратно выросшей массы людей источником досуга, который можно посвящать творчеству.

Так же чередуются этапы и в ходе промышленной революции. Кому бы пришло в голову, что машина и мотор, объективно освобождающие от механически повторяющихся, утомительных усилий, поначалу сделали, на первый взгляд, необходимыми по меньшей мере столько же усилий, сколько они теоретически должны были устранить? То, что Пьер Дени Будрио[XLIII] показал в связи с условиями труда, бывшими в ходу среди строительных рабочих в XVIII веке накануне технологического перелома, следует, однако, сопоставить с докладом Виллерме и теми известными докладами английского парламента, ссылки на которые непременно делаются при упоминании ужасов механизации.

Невозможно изгнать какой-то тяжкий труд, не создав другого, подобного ему.

С количественным методом в истории я освоился до того, как компьютер вошел в быт. Мы с женой провели часы, дни и годы за расчетами, которые компьютер сделал бы много точнее за несколько часов, и его работу тормозили бы только печатающие устройства. Я не уверен, что мои ученики, работающие на компьютере, — и у которых, благодаря Богу, работа спорится куда лучше, чем у меня, а получают они при этом решения задач, прежде совершенно неразрешимых для меня, — оказываются свободнее меня от наводящих скуку дел. Проверка распечаток для меня — ненамного увлекательнее, чем подсчеты на моей маленькой счетной, щелкающей машинке, когда появление результатов вызывало несомненную радость.

Нельзя, следовательно, полностью избавиться от всего того, что наводит скуку. Длительное продвижение вперед по прямой не спасает от кое-каких разочарований. По поводу кризиса 1980-х годов я во многом согласен с Орио Джарини[XLIV]; есть, по меньшей мере, один пункт, где мой анализ становится составной частью доказательства, предложенного этим блестящим экономистом. У меня перед глазами — о многом говорящая диаграмма рыбных промыслов[XLV]. Бывает, — и уже бывало, — что в морях, где ведется хищнический лов рыбы, рост численности и производительности траулеров приводит к общему сокращению объема улова. Наше время — время эпипалеолита в том, что касается использования океанских богатств. Следует в кратчайший срок перейти к рациональному использованию водоемов. В целом, мы дошли до эпипалеолита в связи с революцией, сопоставимой по меньшей мере с революцией неолита. Головокружительно быстрое развитие, наблюдавшееся в экономике в 1945–1975 годах, знаменует завершение явного прогресса этого рода, свое начало берущего за десять тысячелетий до того. Мы только что вступили в такую фазу истории, когда ценности традиционной цивилизации: воспроизводство человеческой жизни, воздух, вода, энергия — должны фигурировать в отдельных графах Большой книги бухгалтерского учета. Ведутся дискуссии по поводу энергии, воздуха и воды; пожалуй, только человека новые эксперты никак еще не решатся учитывать в своих расчетах[XLVI].

Прямолинейное развитие не может идти бесконечно. Орудие выстроило мозг, обращение с орудием побуждает к изобретательству.

Труд постепенно теряет статус единого целого. С той же неумолимостью он сосредотачивается на двух полюсах, расстояние между которыми, видимо, все время растет. Невозможно полностью избавиться от скучного однообразия. Подобно зыби, вновь и вновь разбегающейся за кормой корабля, постоянно воссоздаются томительно-однообразное и легкое. И это проклятие, звучащее из книги Бытия, оказывается, подобно проклятиям, исходящим от Бога, подлинным благословением.

Нам необходим отдых в виде наводящих скуку и безбурных трудов. Я уже упоминал компьютер. Благословенна будь необходимость считывать распечатки, набирать на клавиатуре цифровые данные! Ваш мозг не в состоянии непрерывно работать в режиме активного изобретательства. Руководство хорошо организованным производством не сулит вам ничего, кроме тягот. Когда всё полностью автоматизировано, вам остается иметь дело с неполадками механизма. Полное освобождение посредством машины, а затем и мозговых ортезов в виде машин для ускоренного и надежного выполнения несложных интеллектуальных операций приводит к тому, что мозг работает только в режиме максимального напряжения своих способностей.

Не будь легких, наводящих скуку задач, мы умерли бы. Мы обречены стремиться к тому, чтобы избавиться от них, но следует уповать на то, что сделать нам это никогда не удастся. Коала — чудесный зверек, отлично приспособленный к жизни: ведь у него на лапах есть крючки, которыми он успешно цепляется за кору эвкалиптов, листья которых — его единственная пища. Коала, символ торжествующего правоверия, представляет собой противоположность изощренному человеческому уму. Полный успех наших планов, полная удача, которой увенчалось бы наше стремление истребить автоматизм наводящего скуку однообразия действий, превратил бы нас в коала чистого размышления. Хорошо, что мы в этом никогда не преуспеем. Проклятие-благословение, о котором говорится в книге Бытия, пребудет с нами навеки во имя нашего спасения.

* * *

Случись вам воистину испытать «удрученность и душевную тяжесть», столкнуться с несчастьем — или случись несчастью по-настоящему натолкнуться на вас, — и вы почувствуете, каким великим благом является утомительная, легкая задача. Если же, не дай Бог, такой день настанет, то пусть у вас не будет недостатка в подлинном, утомительном, однообразном и легко выполнимом труде. Возможно, именно поэтому женщинам, у которых к тому же есть еще способность плакать, обычно легче, чем мужчинам, переживать подобные испытания. Дело в том, что женщины умеют — во всяком случае, долго умели — уходить с головой в будничный труд, в мелкие бытовые дела. Уход за цветами на могилах, устройство поминок, сложные погребальные обряды в традиционных обществах составляют часть мудрости, утраченной нами от избытка знания.

* * *

Прекраснейший труд — труд ремесленника и ваятеля, особенно такого, который работает по железу; и то же относится к тому, кто имеет дело со словами: есть, к счастью, в ходе подготовки книги пора, предшествующая написанию книги, и другая, сразу после этого последнего, когда всю работу можно делать дома; она не отрывает вас ни от родного очага, ни от соседей, ни от того места, которое вы избрали для себя в качестве родного очага и родины, места, где живут ваши друзья, а еще лучше — соседи, где вас окружают чувства нежной привязанности, где вы живете под сенью всей совокупности привычек, благодаря которым ваша жизнь течет без напрасных усилий, а вы сами ощущаете себя прочно стоящим на своем месте, — и когда мысль, свободная от всего ненужного, может идти своим путем, взвешивая и оценивая всё то, что определяет ее движение, находя опору в самой себе, подобно тому, как мои ноги находят опору на земле.

Я знаю, что такой труд — удел немногих, и это меньшинство сильно не властью или достатком. Я по-прежнему утверждаю, что ныне в наших силах расширить круг тех, на кого распространяется не всем доступная возможность вести подобный образ жизни и труда, включив в него более или менее всех тех, кто сделал бы соответствующий выбор.

Для этого потребовалась бы доподлинная революция. Ведь надо заново осознать, чем является труд — это ненавязчивое принуждение, которое воистину освобождает нас, а вместе с тем представляет собой право каждого. У любого человека до самой смерти есть право на труд, соответствующий его силам. То общество, которое выражает готовность обеспечить трудом молодежь, лишая этого права престарелых, доказывает, что у него не больше понимания труда, чем понимания жизни.

Я верую, что я — это та свобода, которая неприметно, при посредстве моих рук и моей мысли, формирует мир.

Нет более бодрящей мысли, чем мысль о том, что вы существуете в существующем мире. Труд, утомляющий мои мышцы и мой ум, создает, как мне представляется, будничную, повседневную основу моего сознания относительно доподлинности нашего истинного мира.

Глава VIII Этот мой истинный мир — родина

Я не могу по-настоящему верить в то, что я есмь, не веря также в то, что самым ощутимым образом я нахожусь в истинном мире; но окружающий меня мир («mi circunstancia»[114]) не является априорно абстрактной данностью. Вот почему, подвергнув проверке достоверность показаний наших чувств, мы рассмотрели один за другим все круги существования: чувства и привязанности нашего «я» и нашего ближайшего окружения, семью, повседневный опыт сопротивления со стороны вещей и лиц, труд; остается третий круг — круг чувств и привязанностей, соотнесенных с моим «я» и моим окружением в широком смысле этого слова — с моей родиной, короче говоря — с Францией.

Итак, вы сказали: семья, труд, а теперь еще и родина. Нетрудно догадаться, как неловко чувствует себя сейчас мой издатель. В памяти поневоле всплывают неудобные, опасные воспоминания[115]. Стоит ли уточнять, что я очень люблю свободу, равенство по отношению к любви, которую несет нам Бог, — и, в такой же мере, как и свободу, то братство, без которого нежизнеспособно никакое людское общество; впрочем, этот образ лишен смысла в обществе, где господствуют семьи с одним ребенком и где при воспитании навыков совместной жизни никак не использован незаменимый опыт, накопленный фратриями.

Не судите меня во имя девиза Республики[116]. Во всяком случае, вам следует признать, что мне удалось оставить на своем месте свободу, поставив ее во главу угла: я — это некая свобода, и в условиях любой свободы я представляю собой свободу в истинном мире, созидающемся от частного к общему, от ближнего к дальнему, от круга к кругу.

Родина — это общее в его конкретном воплощении. Согласно этимологии, родина (=отечество) — это земля отцов. В походной песне Рейнской армии, которую мы сделали своим национальным гимном[117], говорится о пахоте, о бороздах, о крови, о подругах, о сыновьях. Чреда поколений, тепло сердец тех, кого объединяют общность крови, очага, дум, первая улыбка, увиденная на лице, склонившемся над колыбелью, родные и близкие, их родные и близкие — все это и есть родина. Я — это свобода, но только среди других людей. Старейшим отечеством была ватага охотников, устремившихся на поиски пищи; его реальное воплощение — какие-то отдельно взятые genoi, gens[118], — а затем и расширенная семья, а позже и союз расширенных семей, вынужденных, как это явствует из легко расшифровывающегося мифа о сабинянках или из описания племени намбиквара, сделанного в 1938 году изучавшим его Клодом Леви-Строссом, договариваться об обмене женщинами.

Отечество — в понимании, которого мы пока еще придерживаемся, — появляется с пастушеско-земледельческим обществом. В наличии пашня, посаженные деревья, источники воды, дома.

Первым истинным отечеством стал античный полис. В 1864 году Фюстель де Куланж[119] разобрал его устройство. Его размеры по необходимости ограничены. От края Афин — этого чудовища — до агоры[120] можно пройти пешком от восхода до захода солнца. Если смотреть с Акрополя, край полиса очерчен линией горизонта. Заболевает полис — и рушится античный мир.

Двадцать пять веков назад полис занимал в душах людей огромное место. Речь идет о людях Средиземноморского бассейна. Полис был воистину всем. Содружество участников совместной охоты оказалось воссозданным в пехоте гоплитов. Сократ сражался при Платеях[121]. «Путник, пойди и скажи Спарте…»

Охотники и воины — это мы. Нет отечества без воинственных призвуков. Отечество распространяет на пространство общества сердечное тепло, а также чувство безопасности домашнего очага. Но в мире враждебной природы и вражды между людьми нет места прибежищу мира и покоя, если нет храбрости. Мир и покой не обретаются, когда нет убежденности в том, что ценность жизни такова, что прожить ее кое-как нельзя.

«…Слышите ли вы вопли жестоких солдат, готовых убить ваших подруг и сыновей даже в ваших объятиях?…»[122] Нет родины без призыва «К оружию, граждане!»[123] Оливковое дерево, борозда[124], копье гоплита — вы не можете представить себе, как живо всё это звучало в пору моего детства. Мне уже случалось припоминать моего двоюродного деда, ровесника III Республики[125], крестьянина, обрабатывавшего свой клочок земли и одинаково ненавидевшего как отдавать приказы, так и получать их[XLVII]. Вместе с военнослужащими запаса своего кантона он оказался среди сражавшихся на переднем крае: ведь линия фронта во время Верденской битвы прошла прямо по краю его полей. В этом человеке соединились гражданские и военные добродетели античного полиса. Он походил на легендарного легионера времен Августа, но только легенда в его случае стала былью. В верденской округе я в раннем детстве сталкивался с немногочисленными уцелевшими крестьянами — защитниками родины, как защищали ее граждане античной Греции; они — преимущество, даруемое жизнью на границе, — воспринимали государство как часть своего тела.

Отечество перед ними простиралось вплоть до синеватой линии, которая разрезала Вуавру[126]; с другой же стороны она скользила по верхушкам высоких елей в Вогезах. То была граница. Она вызывала мучительные воспоминания, запоздалый гнев и протест. Ведь у всех было чувство, что крестьяне, жившие по ту сторону, в плену, принадлежат, вне всякого сомнения, к тому же отечеству. Уроженец Лотарингии с холмов Мёзы, вне всякого сомнения, ощущает своими согражданами таких же уроженцев с холмов Мозели[127] (виноградари всегда заодно?). Ведь перемещение границы приблизило угрозу. Как объяснить отчаянное сопротивление, оказанное солдатами полковника Дриана во время большого прорыва фронта на Вуавре? Каждый утраченный метр отдалял их от родных полей. Непросто, как видно, понять, чем была эта родина, не пройдя по дорогам, окаймляющим поля и леса. Франция представлялась столь же несомненной, что и существование собственной матери — если вам так чудесно повезло, что вы были знакомы с собственной матерью.

С этой родиной меня связывает всё. Что поистине важно в жизни человека, так это раннее детство и, как я догадываюсь, та жизнь, которой предваряется само рождение; надо полагать, я так и остался мужиком, даже если за всю свою жизнь копать землю мне довелось от силы несколько недель (много позже и в других местах, в Нормандии, после мобилизации в 1939 году). Само моё существование слилось с той историей моей страны, в которой традиции сказываются сильнее всего. Не будь войны, у моего отца, попавшего с юга в подразделения, расквартированные на фортах на подступах к Вердену, никогда не возникла бы дружба с семьей моей матери. Дружба людей, привязанных к земле. На отдыхе солдатам казалось вполне естественным подсоблять крестьянам, у которых они располагались на постой. Крестьяне верденской округи высоко ценили жертву, приносимую этими крестьянами с неприветливых гор французского Юга, пришедшими оборонять их землю, их кладбища, их церкви. Мой отец, никогда не говоривший о своей войне, сохранил о радушии многочисленной, расширенной семьи — семьи моей матери, — взволнованное, благодарное и уважительное воспоминание. Крестьяне — граждане этого приграничного края, лежавшего на пути у всех нашествий, гостеприимно встречали солдат, сражавшихся бок о бок с ними. И ещё в юности я точно так же смог убедится в том, что такая же гражданская общность распространилась и на Африканскую армию

Родина — это не просто идея, хотя она и получает свое завершение в идее многолюдного братства.

Недавно я выступил со своей системой Франции[XLVIII].

Франция — это мое отечество, и вполне естественно, что оно самое прекрасное и наиболее обоснованно любимое. Думаю, что любую родину сильнейшим образом любят те, из кого она состоит в духе и во плоти. Совершенно объективное решение тут немыслимо. И всё же мне показалось уместным заявить, что среди современных наций, сложившихся на основе территориальных государств в ходе великого перелома XII–XIII веков, именно Франции удалось возбудить к себе самую пылкую любовь своих обитателей. Пылкая любовь обитателей к Отечеству (Нации, Королевству, Государству) потребовала великих жертв. Добровольная, ничем извне не побуждаемая жертвенность в войне 1914–1918 годов и впрямь не знает в прошлом ничего подобного.

Франция — старая страна людей. Как мы уже видели, три из пяти известных древнейших захоронений, сознательно созданных как таковые, находятся на нашей земле. Для нее характерно наиболее высокое соотношение между численностью мертвых и численностью живых. В течение долгого времени 5 % всех людей, населяющих планету, жили на земле нашей страны. Ныне — 1 %: начиная с конца XVIII века для Франции характерно и это медленное умаление, а вызываемое им мучительное чувство составляет часть любви, которую жители Франции питают к своей родине. Наша к ней привязанность тем сильнее, чем больше мы ощущаем ее слабость, ее состояние болезненной истомы.

Мне и поныне памятно потрясение, испытанное в 1954 году при чтении первой страницы Мемуаров генерала де Голля. Эта страница как бы запечатлелась в моей памяти с незапамятных времен, настолько точно она выражает мое душевное состояние, как и состояние всех тех, кто воспитал меня: «Всю жизнь я придерживался определенного представления о Франции. Чувства, (…) как и разум, внушили мне образ, подобный образу сказочной принцессы или Богоматери с настенных росписей, обреченной судьбам необыкновенным и исключительным». И далее: «Мне, точно по наитию, думается, что Провидение сотворило ее ради успешных деяний — или ради несчастий, которым суждено послужить примером».

О таком несчастье мне в ранней юности стало известно от старейших среди тех, кого я узнал в своем окружении, — они родились около 1850 года. Для крестьян верденского края таким несчастьем стала война 1870 года с ее новым начертанием границы, которое они восприняли как утрату части тела, как рану, поразившую его, Я видел, как они плакали, пересекая проклятую черту на пространстве от Меца до Вердена. Прошло десятилетие, а мысль об этом все ещё вызывала у них боль. Лунный пейзаж полей сражений стал для них еще одной раной. На деле, в них жила тревога.

Победа на Марне[128], сопротивление Вердена в 1916 году, развал России и ее выход из войны в 1917 году — эту страну любили за ее таинственность, мощь и удаленность, так, во всяком случае, мечталось при взгляде на карту, — сокрушительные удары 1918 года и, в конце концов, победа, так тяжко, точно на последнем выдохе, добытая с помощью boys[129], лихо завладевших выступом Сен-Мийеля, — всё это слишком глубоко засело в сознании стариков-крестьян из моей округи, чтобы они не понимали, что Францию спасло что-то вроде чуда, что чудеса не катятся одно за другим, как на конвейере, что может случиться и так, что Богу, в которого они верили, но — особенно мужчины — верили без особых внешних проявлений, стыдливо, на республиканский лад, станет когда-нибудь невмоготу быть французским. Точно от телесных ран, эти крестьяне моего детства страдали от этой земли, испустившей дух под градом шрапнели.

Под дикой, едва пробившейся порослью глаза их памяти прозревали поля, на которых они гнули спины вместе со своими отцами. И тридцать лет подряд земля отказывала в жизни всходам, ничто не росло на огромном поле битвы под Верденом, и только через тридцать три года, ставшие как бы символом смены поколений, природа, наконец-то, взяла свое. Помню, как я поразился в 1948 году, а позже и в 1951-ом, когда в течение целого десятилетия передо мной вновь стали открываться пейзажи моего детства. Почва оставалась бугристой. Нарушенной по-прежнему и еще на несколько столетий, а то и на одно-два тысячелетия вперед, оставалась и циркуляция подземных вод. Но поверхность земли зарубцевалась, вновь укрывшись зеленью. Увиденный с высоты птичьего полета, этот зеленый покров бескрайних посадок низеньких хвойных деревьев (нехитрое лесное прикрытие скупых на питательные соки земель), казалось, ждал, когда новое поколение монахов с топорами и плугами нагрянет на эту новую целину[130]. Поле верденской битвы научило меня многому, а в том числе и тому, о чем догадывались наши предки-крестьяне: время людей — это уже не время природы.

Франция стала родиной издревле, это — очень старая земля людей, земля воинов и крестьян, родина хрупкая, которая, как видно, находится в опасности, родина трудная.

Как есть человек до человека; как насчитывается десяток миллионов лет в до-истории, предшествующей той первой могиле, которая вырубила в скале дату нашей сотворенности, — так есть и Франция до Франции. По обоим берегам Луары древняя Галлия соседствует с двумя древнейшими цивилизациями, которые когда-либо обнаруживались на Земле. Известно, какое значение в истории человечества сыграл переход к неолиту. Вместе с первой могилой он представляет собой важнейший переломный пункт в эпопее человечества. Две эти древнейшие цивилизации — средиземноморская и дунайская. Эти два глубоко различных мира дополняют друг друга. Оба соприкасаются в Галлии. Тем самым в Галлии сочетаются те две системы, с которыми сопоставляются все остальные. Различно всё: пейзажи, очертания полей, отношение к земле, к жизни, к смерти. Используя типологию Ницше, мы говорим, что Средиземноморье хтонично, а Дунай — аполлиничен. Представители этого последнего типа, вера которых предположительно связана с небесными божествами, оставляют свои поля открытыми, проводят глубокую вспашку, склонны жить в сообществе (как мои лотарингские предки), кочуют до самого Шартра. Взгляд предков из Корреза[131] прикован к земле, они душой и телом привязаны к могилам. Они, возможно, горды тем, что в Ла Шапелльо-Сен они устроили погребение одного из первых мертвецов в истории; горды тем, что и похоронили его, и оплакали.

Вся история — как Галлии, так и Франции — отмечена двойственностью. Францию породила случайность, возложившая на короля Francia — короля романской части Королевства Франков (Regnum Francorum) — задачу пойти крестовым походом во имя истребления ереси катаров[132]; подобно болезни, эта ересь угрожала погибелью самой колыбели жизни в Нарбоннском крае и в Аквитании. Именно так Francia, начиная с воскресенья 27 июня 1214 года, когда произошла битва при Бувине, оказалась вовлеченной в дела средиземноморской части старейшего из миров. Обе эти части существуют слитно в какой-то мере по воле случая: этим словом республиканский календарь[133] обозначал Провидение. Королевство созидалось с опорой на оба этих культурных конгломерата. И хотя ничто не сталкивало их друг с другом, они различны между собой так, как это только можно вообразить. У жителей Франции есть ощущение общности, тогда как они постоянно расходятся почти во всём, не считая того, что они не собираются разлучаться.

Вот почему, подобно то и дело вспыхивающей, в духе психодрамы, гражданской войне, моя родина изъясняется языком универсалий[134]. К этому ее подталкивала природа и история. Такой пестросоставный народ, такое смешение рас и культур требует, чтобы сказанное нами объединяло всех людей. Воины и крестьяне, мы по природе своей ораторы. 11 ноября 1918 года[135] Клемансо[136] удалось в лапидарной форме обобщить все потаенные помыслы французов и Франции: «Вчера — солдаты Бога, ныне солдаты права, неизменно — солдаты идеала».

Идеала ощутимого, телесного. Именно через посредство этой пестросоставной родины я ещё в детстве, проведенном в Меце, научился любить людей так, как люблю их и поныне, и не только за то, что они похожи на меня, но как раз за осознаваемое мной несходство. Именно наша любовь к родине помогает понять то, что другие любят свою.

Мой дядя-солдат уважительно отзывался о немцах. Он говорил: «немцы», и это непривычное наименование звучало, точно символ. А вот мои крестьянские предки говорили «боши»[137]. Они так и не забыли о своей безвозвратно покалеченной земле. Для них неприемлемым было то, что на глубоко вспаханных полях «опасной зоны» (где из-за неразорвавшихся снарядов нельзя было разводить огонь) лежал слой щебенки, превративший ее в пустыню; они не находили прощения войне за эту загубленную землю, ставшую воплощением всей тщеты труда, который вложили в неё несколько сот поколений крестьян, род которых восходит к неолиту. Казалось, что убийство этой земли — сплошного пота, плоти живых, труда тех, кого уже не было с ними, — обернулось убийством их мертвецов.

Эту такую понятную универсалию мне дано было осознать еще в ранней юности и на примере Африканской армии.

День за днем я сталкивался с ней от Монжевилля до Меца. Для нас, обитателей Лотарингии, все эти алжирцы, марокканцы, сенегальцы, не говоря уж о шоферах-аннамитах из обозов, были желанными гостями; их присутствие вносило успокоение; они были нашими друзьями наравне с бельгийцами. У наших предков с возвышенности Мёзы, в сознании этих крестьян — граждан и солдат, умеренных республиканцев в духе Жюля Ферри и Ремона Пуанкаре, цвет кожи не оставлял отпечатка на сетчатке глаза; главным было одно — братство по оружию. В ту пору мне не пришлось усомниться в значении этого многообразного единства, носителя порядка и братства; оно разрывало оковы, несло с собой грамотность, вакцинацию, освобождение и защиту слабых; оно повсюду утверждало порядок, справедливость и мир, повсеместно осеняя их колышащимся знаменем Республики. Не в силах отвести глаз от недалекой линии горизонта, откуда, кто знает, мог снова появиться враг, отброшенный под Верденом ценой таких потоков крови, слез и этой израненной земли, — мои крестьянские предки и мои воспитанные на Канте школьные учителя явно пребывали в неведении относительно пропасти, вырытой в одном случае завоевательским азартом, а в другом — тоскливым однообразием часов, между мечтой и действительностью империи[138]. Но на примере Африканской армии, смешавшейся с населением, с которым она уживалась легко и безбурно, вы видите, как осуществлялся плотский, житейский переход от частного к всеобщему.

Глава IX Этот мой истинный мир: правила политики

Крестьяне — граждане и солдаты — моего детства всегда принимали ход государственных дел очень близко к сердцу. Это было заметно в дни выборов, среди которых подлинно важными считались выборы муниципальные. Ведь государство — это прежде всего управление делами насущными. В этих краях с их открытыми полями задача старейшин — надзирать за межевыми столбами. Мой двоюродный дед отлично разбирался в местной схеме землепользования. Подобно какому-нибудь ритору времен поздней Империи, он запечатлел в своей памяти всё, что касалось пространства и времени. Он знал всё о семи десятилетиях жизни в родной деревне и не забывал ничего из рассказов своих родителей.

Но маленькая ячейка органически вписывалась в общегосударственное пространство. Мёза и остальная часть Лотарингии располагали своим отрядом практически несменяемых депутатов. Ремона Пуанкаре, подобно Цинциннату, окружало ничем не нарушаемое почтение. В соответствии с этимологией, депутат — это представитель. Если крестьяне — граждане и солдаты — облекли кого-то своим доверием, им редко случалось пересматривать свое решение. Лотарингия моего детства выступала за умеренную республику. Это — устойчивая традиция. Я остался ей верен.

— Первое правило состоит в разделённости обеих сфер владычества. Прежде всего я прошу министров Республики оставить меня в покое. Я не признаю за государством права указывать мне, как проводить свой досуг. Я распоряжаюсь им по собственному усмотрению. Моё свободное время принадлежит мне. Я не прошу Республику печься о преподавании закона Божьего моим детям. Это моё дело, а не его. В обязанности гражданского общества не входит разъяснение смысла жизни и мира. Но так как жизнь и абсурд несовместимы, то гражданскому обществу надлежит уважать всех тех, — отдельных люд ей, все сообщества в целом, все церкви, — кто на основе соблюдения общего блага стремится как-то выявить смысл происходящего. В крайнем случае единственная функция общества состоит в том, чтобы предоставить каждому возможность пытаться отыскивать в глубинах своего сознания — свободно, без всякого принуждения, если не считать того, что исходит от самого этого сознания, — глубинный смысл жизни и мира.

Любое общество, любая политическая система, налагающие стеснения на свободу поисков, свободу совместного выяснения и передачи того, что представляется глубинным смыслом бытия, утрачивают какую бы то ни было законность. Под светским характером мы понимаем не озлобленность, которая под предлогом нежелания предоставлять преимущественное положение какой-то системе взглядов навязывает догмы, призванные обеспечить приобщение к философии абсурда. Светский характер — это признание того, что существует некая высшая реальность: сфера настолько важная, что относится к индивидуальному сознанию, к свободе каждого отдельного человека. Общество исключает эти вещи из общего потока не в силу их несущественности, а оттого, что сама природа мешает им найти себе место в сфере общедоступного.

«Жизнь и смерть предложил я тебе, благословление и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твоё» (Втор 30: 19–20).

Так гласит старый текст, созвучный моим мыслям. Никто не может дать ответ вместо меня — или вместо другого. Я — это некое индивидуальное воплощение свободы. Я прошу республику признать наличие в глубине моего сознания некоего священного пространства, некоей абсолютной свободы. Здесь всё решается между Богом и каждым из нас.

Мы чтим правила и законы. Мы будем подчиняться законам Республики, пока они не вторглись за нерушимую преграду, охраняющую нашу внутреннюю сущность. Случись так, что воцарится, не дай Бог, тиран, склонный завладеть всем, мы без колебаний, опираясь на всю христианскую традицию, напомним, что единственный долг — сокрушать этого тирана, используя все наличные средства и не ведая никаких ограничений, кроме целесообразности и действенности.

— Второе правило — это необходимость наибольшей совокупности свобод. Истинная свобода — это не прихоть, а созидание. Мне кажется, что лучшее общество — это то, что дает возможность высвободить как можно больше созидательных сил.

Равенство из девиза Республики я ставлю на второе место после свободы и братства.

Ничто так не противоречит свободе и целостности каждого общества, как равенство, основанное на взаимозаменяемости. Каждый человек неповторим; за ним — право достигать полноты своего бытия, не стесняя становления всех прочих. Я утверждаю, что положительным можно считать то общество, которое даёт дорогу открытой состязательности между всеми отдельными людьми и ставит преграду перед возникновением форм неравенства, которые могут стать помехой образованию наибольшей совокупности положительных свобод — свобод, обеспечивающих всестороннее становление.

— Третье правило — это, как мне представляется, правило сохранения. У нас две памяти: биологическая, формирующая наше существо и на 80 % с лишком определяющая то, чем мы являемся, и культурная, результат образования пар нейронов под воздействием приобретения навыков речи. Культура — процесс собирания. Это продиктованное элементарным здравым смыслом замечание, подтверждаемое наблюдениями науки, становится основой сохраняющего начала в любом светском обществе, где царит свобода. Республика, где во главе всего — прогресс, должна сохраняться. Иначе ей нет места.

Декарт в начале третьей части «Рассуждения о методе» сформулировал правило, которому я буду следовать с некоторыми смягчениями: «… подчиняться законам и обычаям моей страны, постоянно сохраняя религию, в которую Бог удостоил меня быть посвященным с самого моего детства, и руководствуясь во всём прочем такими наиболее умеренными и наиболее удаленными от чрезмерности мнениями, которые были бы получены в употребление наиболее здравомыслящими среди тех, с кем мне было бы суждено жить…» Держаться подальше от тяги к псевдопеременам и от революционной фразеологии — одной из злосчастных черт нашего политического быта. Осмеливаться провозглашать необходимость сохранения лучшего в наших общественных законах, — как и то, что общества — это крупные организмы, за которыми необходимо длительное наблюдение, прежде чем вносить в них ограниченные, осторожные и постепенные поправки. Что ничто не делалось без учета времени и что ничего путного не получается вопреки времени.

— Четвертое правило — это разделение и дробление властей.

Во всём есть некий оптимум размеров. Гигантские динозавры юрского периода — не самое удачное достижение эволюции. Разрастание раковой опухоли — не признак здоровья. Государство — это как раз та структура, которой больше всего угрожают разрастание раковой опухоли и бессмысленный гигантизм динозавра. Словесных заявлений мало: надо по-настоящему стремиться к тому, чтобы не допускать болезненного разбухания государства. Курс социалистических партий — главным образом, во Франции — направлен на ослабление государства в традиционных областях его действия, распространяя при этом его воздействие на все стороны жизни, пока вся страна не оказывается покрытой огромным безвольным телом, периной, под которой непременно суждено задохнуться любым попыткам проявления разума и инициативности. Я предпочитаю государство ограниченное в своих возможностях, но энергичное в каких-то немногочисленных областях, противовес которым составляют какие-то иные властные структуры. Лучший противовес государству — это сеть мелких, средних и крупных предприятий, руководство которых обязано считаться как с рынком, так и с властью в лице профсоюзов — и только их.

Мне не верится, что люди непроизвольно добры. Если власть оказывает разлагающее воздействие, то куда очевиднее то, что неограниченная власть приводит к полному разложению. Следовательно, необходима во что бы то ни стало система торможения и противовеса, но контроль должен быть вторичным, а не первичным. За каждым должна оставаться своя сфера свободы, где свобода — и это следует повторять неустанно — относится к созиданию, а не к вседозволенности.

— Пятое правило представляется мне правилом вер ховенства главного. Никакой положительный закон не может нарушать закон естественный. Никакой положи тельный закон не может освобождать гражданское обще ство и государство от выполнения долга, заключающего ся в охране невинной человеческой жизни, исходя из того, что разум, традиция и наука помещают начало жизни там, где оно и находится, а именно — в зачатии. Нарушение этого правила и, что гораздо хуже, противоречие положительного закона всеобщему различию между добром и злом ослабили большинство обществ и промышленных государств. Такое предательство вытекало из тяжкого кризиса в области этики и разума; но оно повлекло за собой процессы распада и превратило в предмет насмешек усилия, предпринимаемые в противоположном направлении. Какое значение могут иметь многочисленные выступления во имя пощады нескольким опасным убийцам, которые, едва оказавшись на свободе, вновь примутся за свои кровавые дела, по сравнению с налаживанием, планированием и поощрением истребления нескольких миллионов абсолютно живых существ в год, чье отсутствие потворствует старению и дальнейшему погружению в спячку наших дремлющих обществ, цель которых — обрести предсмертное право на зевоту от безделья под взглядом той самой смерти, имя которой не осмеливается произнести никто?

Понятно, что эти общества, откровенно попирающие закон, разбазаривают такие богатства на бесплодные проекты и оказываются не в состоянии выделить средства на создание необходимых условий для призрения детей в тех немногочисленных семьях, где, как бы ни усердствовали средства массовой информации, они всё еще кажутся желанными, хотя это желание не всегда достаточно сильно для того, чтобы порвать такую блокаду и заставить отступить всех тех, кто чинит ему препоны.

Единственное нерушимое первостепенное правило — это упорство в деле охраны жизни, упорство полное, всестороннее, бескомпромиссное.

У политики есть своя практическая сторона. Отрицать это — не менее неразумно, чем отказываться от таблетки аспирина при головной боли. Ввиду своих житейских обстоятельств я остался в стороне от этого ремесла, и мне, стало быть, неведомы повседневные применения этой совокупности приемов, правила которых мне понятны. Они не вызывают у меня отвращения. Профессиональная политика — занятие трудное и поглощающее все силы. В политике тоже нужны любители, под которыми надлежит разуметь тех, кому отрадно услышать призыв к их очевидному умению, раздающийся при чрезвычайных обстоятельствах; но даже им не дозволено игнорировать правила и законы этой формы служения. Мне претят неумелые любители и не верится, что подчеркнутое презрение к житейской неприглядности вещей выглядит как христианская добродетель.

Важна цель. Цель умения руководить организованным обществом состоит в том, чтобы обеспечить ему возможность дальнейшего существования в рамках временной протяженности. Оно должно восприниматься как место расцвета самосознающей личности, свободно избирающей свою судьбу. Одним из условий такого свободного расцвета является мир. Эта цель не может быть достигнута любыми средствами. Между вышеуказанным презрением к прозе жизни и маккиавелизмом слабых лежит стезя равновесия и разума.

Равновесия, разума, рассудительности. И — страсти. Ведь чтобы служить организованному обществу, нужна большая страсть. Общества и государства располагают, для служения себе, людьми, которых они заслуживают и которых они выделяют из своей среды. Случается, что судьба посылает им служителей, возвышающихся над их уровнем. Это чудо, но чудеса не фабрикуются серийно. Бывает и так, что на службу обществу приходят не самые лучшие его представители. В этом отношении Франции в среднем не на что жаловаться. У нас сложилась определенная традиция служения обществу. Бывает даже, что государство истощает гражданское общество, беря себе на службу таланты, которые могли бы найти себе лучшее применение в иной области. Может случиться и так, что государственный политический аппарат ставит во главе общества правительство, которого это последнее не заслужило. Судьба может проявлять как чрезмерную скаредность, так и излишнюю тароватость. Может оказаться и так, что некое общество неожиданно — к лучшему или к худшему — получает правительство, не соответствующее его заслугам. Но то, которое соответствует этим заслугам, оно сохраняет всегда.

Обстоятельства могут сложиться так, что вы попались в сеть, расставленную тиранией. Но в такой верше запутывались только рыбы, плававшие неосторожно, в чрезмерной к ней близости, а застревали в ней лишь те, кто не изъявлял готовности уплатить надлежащую цену за свое освобождение. Когда исчерпаны все средства борьбы против тирана-узурпатора, всегда остается крайнее средство. Бунт — неотъемлемое право. Но прибегнуть к нему следует лишь в последней крайности. Если же — от чего Боже избави! — вам однажды пришлось пойти на крайние меры, то оглядываться незачем. Всегда остается выход: смерть. «Господу нашему первому служим!» — говаривала Жанна д'Арк. «Глаголющие против совести ни благоразумны, ни праведны», — подхватывает Лютер. И в это я верую неуклонно.

Глава X Этот мой истинный мир: время, в котором я пребываю

Может случиться так, что возникает необходимость в критериях для оценки значений разного порядка. Ведь яркий образ преграды перед мертвящим наплывом воспоминаний, использованный Бергсоном по отношению к памяти, полностью приложим и к полю знаний, которыми мы располагаем. За триста пятьдесят лет объем нашего мозга не увеличился, и мы не слишком преуспели в его более рациональном использовании. Интеллектуальная деятельность меньше зависит от поисков, чем от информированности. Не пора ли приняться за наведение порядка? За расчистку места для наиболее существенного, если можно…

* * *

Вместе с «Эксплорером-II», потихоньку вырывающимся из оков солнечного притяжения, мы, через посредство пространства, возвращаемся к самому существенному в этом моем истинном мире: ко времени. Я представляю собой временную протяженность, погруженную во время.

«Эксплорер-П» не вернется, но спускаемый аппарат космического корабля «Аполлон» в 1969 году вернулся на Землю. Именно это так сбивает с толку в этом удручающем измерении — во времени, в этом моем истинном мире: невозможность различений между «вперед — назад», «левая — правая», «туда — обратно». Всё, что я могу делать в пространстве — во всяком случае, в ближнем, доступном взгляду (300 тысяч км/сек., пробегаемые электрической и световой волной, дают возможность сделать пространство-время достаточно плоским для того, чтобы на уровне наблюдателя выделить пространство из времени), — недоступно мне во времени. У времени я в плену — полностью в плену. Будущее — это стена почти полной неопределенности. Я передвигаюсь по нему наощупь, точно в тумане, вытянув перед собой руки. Прошлое же полностью недоступно, если не считать посредника в виде воспоминания, стоящего между моим прошлым и мной: нас разделяет всё расстояние, простирающееся от образа и мечты — до действительности.

Но не это трагическое видение времени мешает мне уверовать во временную протяженность. Её я сознаю непосредственно. В крайнем случае, можно сказать, что в поле моего сознания нет ничего, кроме чувства протекания моего бытия. Я говорил вам, что стал историком, потому что обладал этим мучительным, почти навязчивым сознанием ушедшего времени, зияющей пропасти, какой мне виделся предшествующий мир, потому что мне не терпелось научиться выстраивать в рамках мгновения необходимое для настоящего представление о прошлом. Я верю в прошлое, я даже верю в прошлое как в единственную реальность, как в единственно существующую ощутимость: я принимаю ее за ускользающую реальность, до которой я в силах дотянуться только через завесу времени. Прошлое в такой же мере удалено от меня, как и галактики, сигналы которых улавливают огромные радиотелескопы.

Прошлое волнует меня; для того, чтобы познать его, я располагаю сознанием протекающей во мне временной протяженности, а также воспоминаниями о прожитых мной пятидесяти с лишком годах[139] — и временем, при помощи которого я это прошлое измеряю.

Измерять время — значит совместить измерение времени с опытом временной протяженности. Тяжкая задача. Биение сердца, физиологические потребности, чередование дней и ночей, цикл времен года, цикл возрастов жизни — всё это относится к временной протяженности. Добавьте сюда, в условиях христианского сообщества, время, нужное для того, чтобы прочесть молитву «Отче наш». Да тут еще колокол, что отбивает часы и призывает на молитву. Кстати, именно ради молитвы мы стали в конце XIII века создавать первые механические устройства для измерения времени. Ещё до призванных сыграть такую важную роль астрономических часов — не они ли стали прообразом мира как машины в механистической философии начиная с Галилея и Декарта? — в конце XIII века первые часы были сооружены монахами. Коль скоро Господь подчеркивал, какой силой обладает совместная молитва, какое мощное воздействие оказывала бы молитва ночная, возносимая в ту пору, когда мир объят сном, всеми монахами ордена во всех концах христианского мира, дружно просящими об одном и том же! Техническая сноровка нескольких умельцев XIII века (увенчавшего то, что было справедливо названо промышленной революцией Средних веков) создала, во имя достижения такой согласованности действий в сфере божественного, первые устройства, успешно измерявшие время. В XVIII веке распространились часы наручные; на них появилась вторая стрелка; в 70-х гг. возник хронометр, ходивший в течение нескольких месяцев с точностью до секунды. Он дал возможность запечатлеть без погрешностей очертания морских берегов и отыскать путь к островам Тихого океана.

В XVII веке в Париже встречи назначаются на момент, когда стрелка показывает какой-то час или половину часа. Эроар, лейб-медик юного Людовика XIII, измерял, в виде исключения, свои занятия четвертями часа. Наша технология использует наносекунду, физическую единицу измерения времени, фиксирующую 1 миллиардную долю секунды.

«Для меня, к сожалению, невозможно начать фильм во время ноль и при бесконечной температуре. За пределами пороговой температуры, превосходящей 1 500 млрд. градусов по Кельвину (1, 5Ч1012° К), в мире содержалось бы множество частиц, именуемых мезонами, масса которых примерно равняется [1] /[7] массы ядерных частиц. В отличие от электронов, позитронов, мюонов и нейтрино, мезоны пи очень сильно взаимодействуют между собой… Наличие множеств столь сильно взаимодействующих между собой частиц чрезвычайно затрудняет расчеты, касающиеся поведения материи при столь высоких температурах. Во избежание столь сложных математических задач я начну свое повествование примерно в сотую долю секунды после начала, когда температура упала всего лишь до, приблизительно, ста млрд. градусов по Кельвину…»[XLIX]

Так говорит Стивен Уайнберг, лауреат Нобелевской премии за 1979 год, считающийся одним из трех или четырех величайших физиков, живущих в настоящее время, описывая настолько классическую систему в физической истории вселенной, что ее окрестили стандартной моделью.

В ходе этой первой сотой доли секунды, попавшей внаш календарь пятнадцать миллиардов лет назад (1, 5Ч10[10] лет), произошло больше событий, чем за отрезок времени, отделяющий нас от этого мгновения. Больше — за сотую долю секунды, чем за последующие пятнадцать миллиардов лет — минус эта сотая доля секунды. В уже цитировавшейся недавней статье[L] тот же Стивен Уайнберг определил в 10[30] лет среднюю долговечность протонов и нейтронов, которая ещё недавно считалась устойчивой величиной.

В этой доле секунды — 10-3, вмещающей больше событий, чем последующие 15 млрд. лет и три тысячи миллиардов миллиардов миллиардов лет самой обычной среди окружающих нас частиц, нам даны два критерия физического течения времени. Вот как действуют наши физики! Должен ли я уточнять, что это время не есть истинная временная протяженность, что это — абстракция, что между этой абстракцией и истинной действительностью, находящейся за пределами того, что можно вообразить, должна существовать связь столь же истинная, что и этот американский зонд, запущенный в 1977 году и продолжающий передавать сигналы и ныне, 27 августа 1981 года, потихоньку удаляясь от Сатурна к Урану, после того как он максимально приблизился к планете с кольцами в 5 ч. 24 мин. по парижскому времени — на 2, 7 секунды раньше, чем было предусмотрено. Простите за крохоборство, но точность обязывает.

Вот оно, это время, в котором я пребываю и сквозь которое проходит моя вполне конкретная временная протяженность — или ваша, друг-читатель, мой брат! Столь же конкретная, что и моя собственная. И всё это совершается под взглядом смерти, подкарауливающей меня — а, может быть, и вселенную.

Да, поистине, странная это штука — новое космическое время, в котором мы пребываем. Потенциально оно существует — осознать по-настоящему это не было дано никому в течение целого века с тех пор, как в 1850 году второй принцип термодинамики начертал стрелу времени внутри физической вселенной.

В течение двух столетий время буквально исчезало из нашего изображения мира. В доказательство вновь сошлюсь на Пригожина[LI]: «Всё дано» — выражение, над которым часто размышлял Бергсон, — чётко подытоживает «динамику и действительность, которые он описывает». Если вам известно состояние системы во время t и определяющий ее закон, вы получите всю систему.

«Всё дано, но, вместе с тем, всё возможно», — определение гладкое, доступное воображению. «Все основатели динамики, и среди них — Галилей и Гюйгенс, неявно провозглашали обратимость динамической траектории; они [охотно] говорили об абсолютно упругом шарике, подпрыгивающем при ударе о землю». Классическая динамика превратила эту обратимость в свойство любой динамической эволюции. Оно приводит к отрицанию времени. Обратимое время — это уже из области пространства, а не времени.

Первый принцип термодинамики — закон сохранения энергии — ничего не изменил. Всё сразу изменилось благодаря теплоте. Так, именно теплота взрывает порох. «Ignis mutat res» — огонь меняет [вещи], огонь низводит на низшую ступень. Теплота обозначила стрелу времени. Невозможно подняться обратно во времени. У природы тоже есть история. Время истории перестало быть несовместимым со временем жизни и временем истории. Вся полнота времени есть история. Наука о природе вновь стала естественной историей[140]. Это настолько верно, что общая физика вселенной превратилась в стандартной модели в историю первой сотой доли секунды и последующих пятнадцати миллиардов лет и что даже у протона и нейтрона, этих кирпичиков, из которых сложена природа, есть своя история, коль скоро у них есть временная протяженность [долговечность].

Мог ли я, историк, устоять перед соблазном такой причудливой, необыкновенной, волнующей науки? Столь, разумеется, сказочно сложной — да еще и абстрактной, — что она ускользает от моего понимания; что найдется очень немного умов, достаточно всеохватывающих для ее всестороннего понимания с одного взгляда. Стивен Уайнберг высится над физикой, как Пьер Поль Грассе — над биологией; и Артур Кёстлер как философ, пытающийся осмыслить естествознание, оказался перед необходимостью совершить немалое усилие, чтобы собрать достаточную информацию в области физики и биологии прежде, чем выявить смысл революции, связанной с новым научным духом.

Мог ли я устоять перед этими соблазнами?

Мог ли я не уверовать в науку, объединившую время, вернувшую ему значимость, соответствующую этой непосредственной данности моего сознания: протеканию временной протяженности во мне — и в вас, друг-читатель?

Давайте очень наскоро воссоздадим историю времени.

Коротка память у обществ, возникших 2, 5–3 тысячелетия назад в конкретном поле исторической памяти. Коротка их историческая память: она едва выбирается за пределы трех-четырех поколений. Зато они наделены мифическим знанием отдаленного прошлого. Мифическая память греков почти добирается до первой могилы, но Геродота и Фукидида волнует только современная история. В распоряжении греков — целое столетие отчетливой истории, а также географические сведения о трети суши. У них много точных сведений о пространстве — и мало о времени. Вот почему греки выдумали космос, ограниченный в пространстве и бесконечный во времени. Время греческой науки — вечное, пустое, построенное на повторении, без начала и конца. Бескрайняя открытость на хаос и на вечное возвращение. Всё существующее пребывает в пространстве в настоящем времени. Учитывая важность пространства, оно сосуществует с вещами: от колонн храма до звезд сферы неподвижностей. Так как время — это лишь некое настоящее между двумя бескрайними открытостями и поскольку не удалось сохранить память об отдаленности «до-истории», то вечность отдаленного не вызывает никаких возражений.

Вечность времени знаменует отсутствие интереса. Бесконечное, бесконечно пустое время почти без всяких возражений было отвергнуто и заменено на насыщенное время священной истории христианства, и неважно — четыре или пять тысячелетий существует мир (когда, вероятно, суммируются поколения патриархов) или он вечен: различие — огромное с философской точки зрения, но не ощущаемое. Время становится проблемой лишь тогда, когда чересчур обильная информация уже не вмещается в фундаменталистской библейской хронологии. На конкретных примерах я показал[LII], говоря о науке xviii и xix веков[LIII], как усиливалась тревога перед лицом разбухания этого истинного времени природы и истинного времени жизни. Добавьте, что ископаемые человеческие останки с их неопровержимостью лишают, как мы уже видели, человека его картезианского статуса полной оторванности от всего предшествующего в природе. Но, парадоксальным образом, именно тогда, когда в поле знания врывается информация о долговременной истории природы и жизни, теоретическая наука прилагает, как мы только что напомнили, все силы для того, чтобы представить время как идеально гладкую поверхность, свести его к обратимой системе. «Качественное разнообразие изменений сведено к однородному, вечному протеканию некоего единого времени, представляя его как средство измерения, но вместе с тем — и обоснование любого процесса»[LIV]. Эдгар Морен[LV] настаивает на диалектической взаимосвязи порядка и беспорядка. В крайнем случае, можно предположить, что это гладкое время есть появление порядка.

Кто бы мог предвидеть в 1877 году, когда Больцман «выявляет энергетическое своеобразие теплоты»[LVI], показав, что эта последняя «представляет собой энергию, свойственную беспорядочному движению молекул внутри» какой-то системы, — как далеко зайдет этот процесс воссоздания времени! Ведь время стремится поглотить пространство — если только речь идет не о геофизике и не об узкой сфере жизни, в которой мы пребываем; кроме того, это время науки, каким бы странным оно ни было, является, тем не менее, временем человека, временем, обозначенным стрелой времени, растянувшейся от зияющей пропасти, в которой — тайна истоков, до зияющей пропасти, скрывающей таинство смерти.

* * *

Насколько более значительным выглядит отныне статус историка! Он теперь превратился в философа, в специалиста, который выявляет отмеченность временем, присущую всему процессу познания.

Не думайте, будто история — дело легкое. Борьба заняла у нас много времени. Установление дат, временных вех по-прежнему остается для нас проблемой. Время — вещь труднопостижимая: в отличие от того, что происходит с пространством, у вас никогда не возникает возможности поглядеть на то, как там идут дела. Вы — в плену у воспоминаний, у следов, оставленных в настоящем, в ткани настоящего времени тем, что когда-то произошло во времени.

Мы столкнулись с необходимостью разработать календарь. Древнейшие календари — лунные: ведь наблюдать за Луной легче, чем за Солнцем. От Луны нам достался месяц, равный, грубо говоря, лунному циклу. Египту мы обязаны древнейшей письменностью и древнейшим календарем на все времена. Нил изначально определял конфигурацию солнечного года. Отказавшись, таким образом, от исчисления времени по Луне, политическая власть наделила все двенадцать месяцев одинаковой 30-дневной протяженностью; к ним присчитывались пять дополнительных дней. «Несовпадение, обнаружившееся по прошествии некоторого времени в гелиакическом восходе Сириуса (с которым совпадал ежегодный разлив Нила) в скором времени дало возможность жрецам Гелиополиса довольно точно вычислить протяженность года: 365 [1] /[4] дней»[LVII]. Так, с некоторыми оговорками, сложился наш календарь; измерение временной протяженности, ставшей определенной формой времени, сопрягалось с видимым глазу движением Солнца и звезд, с двойным вращением Земли: вокруг своей оси и Солнца. Цезарь, введя високосный год, установил пользование египетским календарем с незначительными поправками. В конце концов, была замечена недостаточность коррекции, произведенной в Гелиополисе. Подлинная длительность года на 11 минут 14 секунд короче 365 дней с четвертью. «Папа Григорий XIII отменил три високосных года за четыре века и установил примерное соответствие между годом и циклом времен года». Григорианский календарь, введенный в 1582 году, в конце концов распространился на весь мир (в 1924 и 1927 годах — на СССР и на всю православную часть восточной Европы[141]).

На место вечного, но пустого времени греков христианская историография выдвинула короткое, но реальное время, вехи которого расставила библейская традиция.

«Рождество, Крещение, Страсти Христовы — вот фактическая сторона, которой суждено было стать — и стать доподлинно — основополагающим сочленением истории»[LVIII].

Появление Богочеловека оказалось водоразделом между прошлым и будущим. Остается определить дату сотворения мира, то есть, в соответствии с иудео-христианской традицией, — нулевое время, появление времени.

В конечном счете, после многочисленных колебаний установилась шестичленная периодизация: от Адама — до потопа; от потопа — до Авраама; от Авраама — до исхода из Египта; от исхода из Египта — до построения первого храма Соломонова; от построения храма — до Вавилонского пленения; от Вавилонского пленения — до пришествия Христа; далее — седьмой этап — христианская эра. А согласно Септуагинте[142] от Адама до Страстей Христовых протекло 5228 лет, «тогда как», в соответствии с уточнениями хроники Иеронима, «цифра, которую можно было извлечь из древнееврейского текста [масоретский извод], была меньше на 1237 лет». 5228 лет, с одной стороны, 3991 — с другой.

Вам трудно представить себе страсть к подсчетам, царившую на протяжении столетий, от знаменитой хроники Евсевия Кесарийского (267–338 гг.) и до XII века. Шли яростные споры о датах, с точностью до года, с придирчивостью, достойной физики XX века. Единственная разница состоит в том, что наша неуверенность касается пятнадцати миллиардов лет, в то время как наши авторы испытывают неуверенность по поводу пяти тысячелетий.

Гораздо более сложным делом оказалось согласование хронологий. Евсевий Кесарийский объединил библейское время с временем языческой греко-латинской античности.

Летописцы поздней империи[LIX] по-прежнему применяли присущий латинской историографии отсчет времени «ab Urba condita»: от основания Рима. Еще Орозий в начале V века хранил верность этой римской эре. Но вскоре, с уходом империи с исторической арены, этот обычай вышел из употребления, и Запад оказался во власти несовершенных систем датирования, вследствие чего получили распространение всевозможные зыбкие попытки согласования хронологий. В этой области друг с другом соревновались папы, императоры, епископы и варварские государи, что порождало величайшую путаницу. Установившаяся в начале IV века полиархия[143] затрудняет поиски дат царствований императоров, которые сами исходили в своих расчетах из хронологии консулов Римской республики. В нашем 313 году было положено начало использованию коротких, 15-летних индикционных циклов. К сожалению, этим обычаем определялось только местоположение события в цикле, сам же он никак не уточнялся, — и, несомненно, нет ничего опаснее таких паллиативов; «система индиктов давала современникам возможность ориентироваться в событиях недавнего прошлого»[LX]: речь неизменно шла о современной истории, истории памяти о ближайших событиях, о достойном доверия, легко воскрешаемом воспоминании; но зато «чем больше времени протекало» после описываемых событий, тем больше путаницы накапливалось в воспоминаниях и тем затруднительнее становилась его индикционная датировка.

Настала пора разброда и шатания. Добрейший Григорий Турский занимается подсчетами: «от Страстей Господних до кончины святого Мартина — 412 лет; от кончины св. Мартина до кончины короля Хлодвига — 112 лет; от кончины короля Хлодвига до кончины Теодеберта — 37 лет; от кончины Теодеберта до кончины Сигисберга — 29 лет».

Лишь постепенно, примерно в VI веке, в акты начала проникать христианская эра. В самом деле, «в ту пору, когда главной заботой клириков было вычисление даты Пасхи и построение пасхальной таблицы, Дионисий Малый, не желая связывать свои циклы с памятью нечестивца и гонителя, отказался отсчитывать годы от Диоклетиана, как делали тогда составители многих церковных календарей, и принял решение принять за точку отсчета явление Богочеловека. К концу VII века под воздействием епископа Йоркского Уилфрида Англия приняла к употреблению таблицы Дионисия Малого. В результате, начиная с 675 года, при датировке некоторых хартий были использованы не только индикты, но и год явления Богочеловека».

Уже в 731 году в своей «Церковной истории народа англов» Беда Достопочтенный принял к употреблению введенное Дионисием летоисчисление от явления Богочеловека. Этот шаг сыграл решающую роль. «В 742 году год явления Богочеловека впервые фигурировал в официальном документе и на материковой части Европы. Летоисчисление от Р.Х. часто использовалось в XI веке, в пору расцвета королевского единства»[LXI]. Оставалось правильно установить дату рождения Христа. «Предполагалось, что в хорошей исторической библиотеке есть в наличии списки пап, императоров, королей ее королевства», епископов данной епархии и соседних с ней, аббатов аббатств, расположенных в данной области. Труд переписчиков не обходился без ошибок. «Так, например, составляя список королей Меровингов, историки запутывались в королях-тёзках и в тех, кто царствовал одновременно друг с другом». Добавьте сюда продиктованное политикой желание придать законный вид новым династиям, приписав им правопреемственность, которой не было и в помине.

К счастью, клирики были начеку. «Liber Pontificalis» и[143a], точный список пап по годам, месяцам и дням, постепенно становится ориентиром и образцом. Господствует стремление к точной хронологии. Призывая около 1152 года Жерве, настоятеля Сен-Женери, написать краткий очерк истории Анжу, Робер де Ториньи просил его вначале указывать «имена, родословные, чередование» графов и «сколько лет правил каждый из них». Повсеместное использование христианского летоисчисления стало шагом вперед. Оставалось окончательно согласовать между собой сотни независимых серий. Среди усилий, заслуживающих наибольшего уважения, надо упомянуть труд, созданный между 1226 и 1227 годами одним каноником св. Мартина Турского: «Большую летопись Тура», «Chronicon Turonense Magnum», сопоставляющую список турских епископов со списком пап из «Liber Pontificalis». Конечно, Турская летопись решает не все проблемы, длительность какого-то понтификата не всегда указана точно; вы без труда можете представить себе колебания и остающиеся неточности. Ранульф Хигден жалуется, что в документах отсутствуют даты промежутков между царствованиями. Различия между королями-тёзками устанавливаются при помощи прозвищ: Karolus Maitellus, Karolus Magnus, Karolus Calvus, Karolus Simplexи[143b] — a потом и нумерации (не ранее xi столетия).

В начале XIV века ошибки и колебания заметно сократились. Критика делает успехи. Яков Ворагинский[144], написавший в конце Χiii века «Золотую легенду», выражается по поводу мученичества одиннадцати тысяч дев в современно-критическом духе: «Согласно традиции, мученичество это произошло в году Господнем 238-ом. Но рассмотрение дат (ratio temporum) противоречит такому утверждению. Ведь в 238 году ни на Сицилии, ни в Константинополе не было королей, тогда как среди страстотерпцев в Кёльне называют королеву Сицилии и дочь короля Константинопольского. Мученичество 11 000 дев более вероятным образом могло произойти в пору нашествий гуннов и готов — например, в царствование императора Маркиана. правившего, как мы читаем в летописи, в 452 году»[LXII].

При помощи этого крохотного экскурса в темные века я хотел напомнить о кропотливом, по большей части преданном забвению труде этих смиренных служителей церкви, неустанно связывавших порванные нити, воссоздавая основу и уток нашей памяти. Гуманисты XV и XVI веков, выдающиеся эрудиты XVII и XVIII столетий, виднейшие фигуры исторической науки в пору ее расцвета в XIX веке, критически настроенная позитивистская историография, представленная своими течениями, действовавшими как в прошлом веке, так и в нынешнем, мы — приверженцы количественного метода в истории, работающие в конце XX столетия, люди, которым пользоваться компьютером сподручнее, чем «Liber Pontificalis», — все мы сидим на плечах у этих тружеников, календарных дел мастеров, героев этой так называемой «великой ночи Средневековья». Мы наверняка сбились бы с пути, если бы его не освещал бросаемый ими бледный отсвет.

Само собой разумеется, мы больше не строим свои подсчеты на царствованиях; нам известно, что время человеческой истории намного длиннее. Я уже называл основные этапы: «до-история» — от 10 миллионов лет тому назад — до 45 000 г. до н. э.; предыстория, окружающая основополагающую эру неолита; зарождение письменности, описание природы языком математики, бурный расцвет машины, двигателя, ортезов мозга и генной инженерии составляют, в моих глазах, более эффективную периодизацию. В другом месте я уже высказывался о наиболее значительных поворотных пунктах[LXIII], о ритмах, о восприятии упадка, о движении истории и о том, как оно воспринимается в этой части мира — во Франции[LXIV]. Но довольно выступать в роли историка! Хотя — такова моя профессия, а свою профессию, как я уже говорил вам, я люблю.

Но из этого краткого экскурса мне хочется извлечь практический урок. Завоевание ясного времени, времени обустроенного, привычного, обставленного, задерживающего информацию, которую оно размещает не в двухмерном пространстве, а во всей полноте пространства-времени, — такое завоевание стало результатом кропотливого, муравьиного труда нескольких тысячелетий, сравнимого с непрерывно создаваемой, распускаемой и вновь создаваемой, распускаемой и вновь производимой тканью Пенелопы, — результатом тишайшей, терпеливой, робкими шагами бредущей работы сотен тысяч людей, которые принесли свою жизнь в жертву выполнения этой функции — сохранения памяти.

Время истории — это время трудяги, которое пришлось вырвать у смерти, единственной, чьи раны на теле памяти никогда не заживают; благодаря этому времени мы прокладываем себе дорогу сквозь долгое культурное накопление, оплодотворившее первые годы нашего существования и непрестанно обогащающее нас в ходе всей нашей жизни.

Время истории похоже на время жизни. Это векторное время. Тщетно было бы замыкать историю в каких-то циклах. Как гласит Экклезиаст, «Что было, то и будет, и что делалось, то будет делаться» (Еккл 1: 9). Это верно для времен года, для людей, вечно бредущих одной и той же колеей; это неверно для историка[LXV]: «что было — того не будет».

И это истинное, поистине непредсказуемое время истории, что созидается и грызет грядущее, лежащее перед нами, является еще и временем природы. Законы, которые движут вещами и существами и дают возможность поместить «Вояджер-11» с погрешностью в 10 км. между двумя кольцами Сатурна, на расстоянии 1 500 000 000 км. от Земли, после траектории, растянувшейся на четыре года, не всеохватны.

Время природы и время людей оставляет между ячеями жесткой закономерности крошечную толику свободы, Щель для надежды. Да, поистине, тому, что было, не обязательно суждено повториться. Существует крошечная толика свободы, надежды. В том истинном и доподлинном времени, в котором я пребываю, наделенном, подобно мне и благодаря вторичному бытию, свободой и судьбой, я есмь— как есть оно. Мы существуем вместе — не сливаясь. В это я тоже верую неуклонно.

Книга Третья В мире, наделенном смыслом

Наделенный смыслом мир, в котором смысл есть — вопреки а, возможно, и благодаря всему тому, что меня гнетет — и у моей жизни тоже, — вот о чем мне хотелось бы попытаться вам поведать. У мира есть смысл; по правде говоря, это — единственное, что мне по-настоящему хочется вам сказать.

Но в таком случае чего ради было так медлить, тратя драгоценное время на то, чтобы ломиться в открытые двери? Вы скажете мне: кто же по сути дела сомневается в своем существовании и в существовании мира, в котором мы пребываем? Уж, конечно, никто… Мне это известно, да и вам тоже, как и мне. А ведь напускное неведение по данному вопросу — это то, чем кичится немалая часть философствующих; среди них широк спектр тех, кто — от марксизма до атеистического экзистенциализма — еще недавно проповедовал философию Универсального Отрицания, с ее всеохватной нелепостью непостижимых провалов в памяти: марксизм забывает о личности, а ряд разновидностей экзистенциализма — о мире.

Охотно, впрочем, соглашусь с вами: в мире, освещенном солнцем, этим гигантским, довольно недурно отлаженным водородным устройством, не найдется человека, который усомнился бы в своем существовании, равно как и в существовании этого мира. Не сомневаются даже философы и философствующие ученые, которые твердят о полной бессмысленности вселенной. Я уже приводил изречения Реми Шовена. Никому не дано провозглашать свою не-свободу и свою полную детерминированность в полностью нелепом мире — и при этом продолжать жить и думать. И не случайно единственный социальный континуум, допустивший распространение бессвязных рассуждений о полной бессмыслице, — это тот, что уже не гарантирует передачу жизни. Можно жить по инерции и дальше, продолжая пережевывать эти мысли, но едва ли возможно заодно передавать обессмысленную жизнь.

Теоретическая мысль не может входить в противоречие с мыслью практической.

Но практический разум необходимым образом исходит из реальности сознания и мира. Между тем и другим существует какое-то минимальное соответствие, без которого невозможны какие бы то ни было теория и практическое познание.

Так вот, познание возможно, и сама возможность познания с ослепительной ясностью исходит из еще схоластикой провозглашенного adaequatio rei et intellectus[145].

Глава XI Игры и правила

Одно дело — исходить из наличия самосознания; исходить же из существования мира — другое. Если мы явным образом не хотим пренебречь здравым смыслом, невозможно, однако, не исходить одновременно из реальности того и другого.

Повторяю: между познающим человеческим разумом и миром необходима минимальная логическая взаимосвязь. Вполне очевидно, что без такого тождества немыслимы никакая теория, никакая практика познания. Но познание возможно. Наши повседневные встречи с мирозданием прямо-таки сбивают с толку: их разнообразие простирается от прославленной встречи с Нептуном (Берлин, 23 сентября 1846 года, в соответствии с указаниями, полученными утром того же дня от Леверрье[146]), — до зонда «Эксплорера-ii», который 27 августа 1981 года пробирается между двумя кольцами Сатурна. И не забудем при этом про наблюдения, сделанные в 1965 году Пензиасом и Уилсоном над тем, что в конце концов было определено как космическая основа радиоизлучения, — что в экспериментальном порядке подтвердило истинность стандартной модели вселенной и засвидетельствовало о событии, происшедшем через миллион лет после нулевого момента абсолютного возникновения времени, наступившего пятнадцать миллиардов лет назад.

Эти поражающие воображение встречи потрясают меньше, чем временная протяженность человека, непрерывно воспроизводящаяся вот уже десятки тысяч лет применительно к тремстам миллиардам судеб, в которых получает отражение — постоянное отражение — встреча нашего ума с мирозданием.

Такая непрерывность и эти поражающие воображение примеры ограничивают поле возможного: либо существует один только мой ум — и тогда внешний мир представляет собой всего лишь проекцию моего ощущения; либо же существует один только мир, и мой мозг — это всего лишь нарост на большом, лишенном сознания устройстве; либо же у моего ума и мира есть какой-то общий источник.

Никому по-настоящему не под силу доказать, будто внешний мир не существует, будто за восприятием не стоит ничего ощутимого, различаемого. Встреча с Нептуном, космическая основа излучения, единообразие наличия ощущения относительно всех проявлений сознания едва ли вызывают доверие к радикальному идеализму Беркли. Что до ума как устройства, мозга как детали, изготовленной мирозданием, которое отображается в ней, точно в мягком воске, то марксистско-ленинская теория познания оказывается наиболее уязвимым местом этого мировоззрения, страдающего от недостатка логической связности.

Трудно избежать дуализма. Если самосознание и вправду представляет собой первую неоспоримость, если трудно отрицать реальность чего-то кроющегося за доходящим до меня сигналом от него — то познание перестает быть нейтральным, превращаясь в первый шаг по направлению к Смыслу.

Я верю, что у мира есть смысл. Верую в это неуклонно. Сказать, что у мира есть смысл, — значит, прежде всего, отметить, что он доступен осмыслению. Доступен частично и практически, в духе praxis. С тех пор как наши предки из первобытных эпох сумели расколоть первый кремень, обнаружилась достаточная степень аналогии между миром и моим умом, для того чтобы мир оказался для меня постижимым. Наличие соответствующих приемов, а также их действенность говорят о том, что у мира есть, по крайней мере, какой-то минимальный, доступный моему уму смысл, благодаря чему я — хотя бы частично — добиваюсь от природы того, что я пытаюсь у нее вырвать.

Происходящее внутри любой атомной электростанции наглядно свидетельствует о том минимальном взаимодействии, которое наблюдается между структурой нашего ума и структурой материи.

Как охарактеризовать это минимальное adaequatio[147], сообщничество, сообразность нашего ума по отношению к миру — и мира по отношению к нашему уму? Ясно, что утверждая, что у мира есть смысл, я понимаю это иначе, нежели то, что какой-то смысл есть и у моей жизни. Смысл предполагает направленность[148], намерение, мысль. Говоря, что у мира есть смысл, что он не бессмыслен, я подразумеваю ряд значений. Во-первых, время, временная протяженность — это не протекание, без каких-то прочих черт, от одного значения к другому; протекающий мир течет в направлении к чему-то, следуя чему-то, что роднит его с каким-то смыслом; то, что направляет мой ум, не чуждо миру. Поймите, что я вовсе не утверждаю, будто взлелеянный мной умысел может применяться к миру настолько, что поглощает его. Мир бесконечно превосходит меня по протяженности и по сложности, и демон Лапласа, который в одно мгновение объединяет совокупность позиций, занимаемых составными частями мира, с законом движения и мог бы предвидеть совокупность состояний вселенной для совокупности времени, лишенного начала и конца, — это чушь, ныне вызывающая улыбку. Но куда более нелепым представляется мне недопущение возможности какого-то умысла, которым определяется наблюдаемый мной мир. Это означает, что я ни в коем случае не склонен присоединяться к точкам зрения, высказанным как Франсуа Жакобом, так и Эдгаром Мореном, хотя оба они вызывают у меня большое восхищение. «Во всех случаях в качестве главного направляющего начала живого мира выступает воспроизведение. С одной стороны, оно образует одну из целей любого организма. С другой — оно направляет лишенную цели историю всех организмов. В течение долгого времени биолог относился к телеологии, как к женщине, без которой он не в состоянии обойтись, но в чьем обществе он не хочет появляться на людях. Этой тщательно скрываемой интимной близости концепт программы ныне придает статус законности»[LXVI]. Меня весьма радует упоминание программы. Но со стороны вчерашнего биолога было очень глупо на основании глупых причин глупо-философского порядка стремиться отказывать жизни в этой направляющей оси, в этом смысле, находящемся в сердцевине жизни, как он находился в сердцевине нашего ума. Телеология — это не сифилис, подхваченный в ходе достойной осуждения интимной близости; она образует очевидное проявление эволюции.

Еще настойчивее Эдгар Морен высказывается на одной странице, включенной им из верности прошлому в противоречашую ей книгу, из общего тона которой она выбивается. Коротко говоря, любой другой субъективности, кроме нашей, нет, как он полагает, места во вселенной: «Мы пребываем во вселенной, содержащей субъективность […]; существо-субъект живет и умирает в той вселенной, в которой оно никогда не признается субъектом никем, кроме сочувствующих ему существ, находящихся по соседству, нескольких alter ego[149], живущих общей с ними жизнью»[LXVII].

Всё это объясняется изначальностью некоей позиции, отмеченной эстетизмом. Это одиночество, которым дорожил Жак Моно, не лишено величия. Но оно полностью неразумо).

Правда, на этом своем этапе Эдгар Морен больше не исключает полностью того, что «… может быть, как предполагает Люпаско, существует некий мир, дополняющий наш и противостоящий ему, где господствует всё усиливающаяся негэнтропия […]; даже если бы этот гипотетический мир был неразрывно связан с нашим, то это был бы Какой-то другой мир». «Что означает, что Господство Духа и Царство Божие не принадлежит нашему миру». Христос сказал: «Царство мое — не от мира сего». Для установления связи между обоими мирами достаточно было бы каких-то мостков. И они не мешают нам присоединиться к пожеланию, содержащемуся во второй заповеди; «Стало быть, прежде всего с теми, кого мы любим в братстве и любви, можем мы почерпнуть и распознать смысл наших жизней». Я вновь привел эти важнейшие слова, потому что, на мой взгляд, они доказывают, что для такого выдающегося ума, как Эдгар Морен, вскормленного обширнейшей научной культурой, нелепость полного отвержения Смысла становится, в конечном счете, таким бременем, что наступает время, когда он начинает задумываться.

Вывод об отвержении Смысла в широком, священном, религиозном значении понятия «мир» означает, как мне представляется, нарушение элементарного принципа неполноты системы. Кто тот ученый, который осмелился бы, находясь в каком-то пункте поля познания, утверждать, будто нам известно всё? «Я прекрасно понимаю, что в принципе с этим согласны все. Но они тотчас же забывают об этом, принимаясь рассуждать так, будто существует полнота знания»[LXVIII]. Достаточно ли наше знание, наше знакомство с космосом для того, чтобы утверждать, что нам свойственно всё, что кажется столь неоспоримым внутри нас самих? что это сознание, способное успешно вглядываться в какие-то отрывочные явления мироздания, существует в самом деле в одиночестве? Я готов согласиться с Эдгаром Мореном, что оно находится вокруг нас в тесной связи с механизмом, ведущим учет в рамках одной клетки и целых комплексов живых клеток; но ни ему, ни мне не ведомо, каким образом осуществляется переход от застывшего в своей неподвижности комплекса к комплексу, достаточно структурированному для того, чтобы восстанавливать себя своими собственными средствами; ни ему, ни мне не ведомо, каким образом осуществляется переход от самовосстанавливающейся клетки к самосознающему комплексу, к сознанию активного и пассивного начала, взаимодействующим внутри «я» на диалектический манер; всё это видно нам только снаружи. Должен ли я в таком случае рассуждать так, как если бы моя информация о мире была полной, а мой ум — способным вобрать ее в себя для того, чтобы утверждать: «Мне известно, что в мире нет иных проявлений самопознания, помимо тех, что, на первый взгляд, связаны с познаваемым мною комплексом. Я ничего не знаю об этом мире, но я верю, я этого хочу, мне это нужно «без всякой цели», без умысла, потому что я хочу быть один»? Признайте, что этого не знает никто, что некоторые в это верят, — хотя это является самой неразумной из гипотез; что до меня, то мне это неизвестно; но, при моем неведении, я в это и не верю; точнее говоря, в условиях нашего общего неведения мне кажется, что видимость в большей мере говорит в пользу не-однообразия феномена сознания. И я в это верю.

Вот почему мне показалось уместным изначально дать себе время поразмыслить. Если мы с вами четко договорились об очевидности здравого смысла, о существовании познающего сознания и внешнего мира, то нам не уйти от adaequatio rei et intellectus. И раз уж такой вид adaequatio существует (он руководит познанием), то оказывается невозможным лишать устремления моего сознания их констатирующего значения, отнимать у них какую бы то ни было связь с бытием.

Исходя из этого, вездесущность религиозного феномена, возникновение священного начала вместе с человеком, противоречивый опыт смерти выступают как данности, которые я никак не могу считать лишенными значения.

Раз уж вы признали факт своего существования и существования мира, а также возможность некоей формы сознания в рамках praxis, — вы приняли и законность поисков смысла.

Это — единственное правило, которое я возьму на вооружение. Его притязания невелики. Но жизнь, протекающая под взглядом смерти, непрерывно учит непритязательности.

Глава XII Апология и свидетельство

Мне не полностью удаётся, как бы я этого ни хотел, обойти стороной щекотливую проблему апологетики.

Апологетика. Неблагозвучное слово. Но что оно означает? Рискуя жизнью, христианам первых веков приходилось защищать свою веру перед судомLXIX. Защитительная речь — по-гречески «апология». Христиане сохранили «апологию» из почтения к патристике двух первых столетий, со спокойным мужеством выступавшей в защиту проблематики, связанной с этой непостижимой верой. Богословы превратили ее в апологетику. Эта дисциплина, на стыке богословия и философии, преподавалась на протяжении многих столетий. Вам будет понятно, что по нынешним временам и у слова, и у того, что оно обозначает, — скверная репутация. Богословские факультеты перестали преподавать предмет, утративший свою достоверность в свете направленности всех прочих богословских рассуждений. После двадцатилетнего молчания стало совершенно ясно, что христианские Церкви так же не в силах обойтись без апологетики, как наше тело — без гемоглобина[LXX].

Явление религии повсеместно. С точки зрения этимологии religare означает «связывать». Религиозное — связывает: человека — с миром, с самим собой, с другими, с тем, что истинно, доподлинно, постоянно, прочно, свободно от колебаний, по-настоящему значительно, осмысленно. Короче говоря — с бытием. С тем, что ЕСТЬ. Вот почему религиозное получает свое выражение в священном. Священное — это как раз то, что по-настоящему важно и что, в силу этого, заслуживает уважения. Священное, как нам известно, проявляется в иерофаниях: камнях, деревьях, различных воплощениях таинства мира. Вот уже по меньшей мере сорок тысячелетий, как области общения людей покрыты пространственной сетью священного. Гробница Ленина в Москве представляет собой одну из этих современных иерофаний; Стена Коммунаров[150], традиционные повсеместные первомайские демонстрации доказывают, что священное существует даже — и, может быть, в особенности — в обществах, вдохновляемых идеолощей, считавшей себя свободной от традиционного иудео-христианского религиозного начала.

Иудео-христианская вера — религия, но — особая. Долгое время эта особенность оставалась незамеченной. Необогословы восточно-кровавого толка отрицали, что христианство — религия.

Это — особая религия, и апология — следствие этой особенности. У языческих религий нет потребности в защитительных речах. Для граждан античного полиса его боги самоочевидны.

Прежде всего, апологетика вытекает из отношения иудео-христианской религии к священному. В своем рассеянном виде это последнее стало в иудео-христианской вере сосредоточенным и скрытым. В отличие от язычества такая вера не может опираться на конкретные проявления. Ей приходится взывать к памяти, то есть к дискурсу. К Слову — к Священному Слову. Содержание идеологии христианства поступает по каналам культуры. Ее носителем становится дополнительная очевидность: Откровение. Откровение есть совокупность свидетельств о некоей истории, входящей в состав истории всеобщей, о некоем существовании, вписывающемся в существование вообще; эта совокупность свидетельств придает смысл истории и существованию вообще.

Таким образом, эта вера обязана разъяснять себя, поскольку ее слова и дела не тотчас же очевидны тем, кто смотрит на нее извне. Апология — вернем ей ее истинное имя — это наш ответ на вопрос: «За кого же вы меня почитаете?»[151]

В течение всей истории нас поистине одолевает двойное искушение: ответить слишком многословно — или чересчур коротко.

Пожалуй, в течение долгого времени преобладало многословие; можно утверждать, что прилагались усилия для того, чтобы заставить уверовать в то, что смысл космоса и человеческого существования в своей очевидности для нашего сознания в основном диктуется очевидностью показаний чувств и разума, что всё — или почти всё — восходит к всеобщему Откровению. Такая крайность, смягчающая трансцендентный радикализм явления, именуемого христианством, — вследствие чего преуменьшается значения Дара, принесенного Господом в Своей Милости к тем, кого Он избирает Своими свидетелями, — объясняет и до какой-то степени оправдывает ту стену молчания, которой со времени Карла Барта (1886–1968) отгородилась христианская апологетика.

Нео-богословы, которых столь строго критиковал Морис Клавель, напрасно выражали чрезмерное недоверие по поводу рационализма в сфере апологии. Защита, предпринимаемая на общедоступном языке во имя чувств и разума, — отнюдь не предательство, если уметь остановиться вовремя. Косвенное доказательство тому — налицо. Апологетики не существует за пределами Авраамова единобожия.

Если священное начало проявляется во всём, если homo religiosus[152] не отделим в своих делах от человека, взятого во всей своей всеохватности, то стоит ли выступать в защиту того, что никем не оспаривается, пытаться соединять то, что не было разъединено? Не существует апологетики языческой. Огромный комплекс религий Азии не отличается — по крайней мере, в этом отношении — от древних разновидностей многобожия, от повсюду рассеянного священного начала. Индуистско-буддийский комплекс, охватывающий более миллиарда человек, подчинен, как мне кажется, почти экзистенциальной очевидности сансары, колеса возрождения. И зачем и в этом случае доказывать то, что не вызывает никаких проблем?

Внутри семьи Авраамова единобожия стремление к апологетике проявляется очень неравномерно.

Оно слабо в исламе[LXXI]. Главная причина кроется в направленности Откровения. Коран есть премудрость предвечная, сама буква его — несотворенная. Подобно Библии, Коран — не только предпочтенный носитель Слова Божьего: он есть Бог. Ислам — религия Трансцендентного, которой (в отличие от христианства) не хватает Боговоплощения в действии — или присутствия Бога в обетовании (в отличие от проникнутого мессианизмом иудаизма). Наконец, ортодоксальному исламу, не допускающему, чтобы свобода тварного ограничивала всемогущество Господа, но странным образом допускающему без всякого отвращения ограничения, вытекающие из природы вещей и обусловленные этими последними, нечего делать с проникнутой рационализмом апологией. Зачем убеждать? Да и как это делать в таких условиях?

По мере перехода от протестантизма к православию и от восточного православия к латинскому католицизму роль апологетики, куда менее заметная в иудаизме, непрерывно возрастает.

* * *

Таким образом, выступления в защиту веры составляют часть традиции. Традиция к ним не сводится, но они входят в нее составной частью. Каковы их пределы, какова их возможная насыщенность, насколько они убедительны?

Здесь требуется полная ясность. Я далек от смехотворного стремления убедить. Я не пытаюсь навязать какие-то убеждения. Ведь еще никогда никого не убеждали с помощью слов. А кроме слов в моем распоряжении нет ничего. Апологетика только старается устранить наименее опасные возражения, та, что получили словесное выражение, избрали словесный путь, пошли путем речи. Вряд ли убедительна та апологетика, которая силится доказывать. Что я могу сказать? Только то, что это неглупо, что в худшем случае гипотеза, которую я высказываю, о происхождении окружающего меня бытия, свободы, что пылает во мне, и судьбы, толкающей перед нами черное зияние пропасти, каковой чревата еще не завершившаяся временная протяженность, — что эта гипотеза не хуже любой другой, что из всех предложенных мне она наиболее логична.

Итак, вместе с вами я стану следовать правилам рациональной апологетики — не для того, чтобы задеть вас, напасть на вас, но всего лишь оттого, что эти мысли — мои, образуя, как мне представляется, часть очевидности, которая видится таковой не только мне.

Я ограничусь пятью положениями.

1) Первое положение служит только для напоминания. Оно утверждает универсальность Смысла. На протяжении чуть более сорока тысяч лет примерно тремстам миллиардам человеческих особей, вполне сформировавшихся как таковые, было известно, что им предстоит умереть, и, видимо, подобно вам и мне, они в это не верили. Настолько смерть невообразима, в точном смысле этого слова, немыслима. Но я мог бы в этом отношении поклясться своей репутацией историка, что не найдется и одного человека на тысячу живущих в длительно существующем обществе, которому по-настоящему пришло бы в голову, что мир нелеп. Я имею в виду, что его посетила бы мысль об отсутствии каких бы то ни было связей между требованиями нашего сознания — и миром. Ничем не смягчаемая нелепость случайного выигрыша в азартной игре, сущностная, экзистенциальная бессмыслица, выразителями которой во Франции бывали Жан-Поль Сартр или Жак Моно, — всё это было выражено лишь крошечной кучкой блистательных умов, всё поведение которых — зачастую проникнутое мужеством — служило опровержением их же высказываний.

В такой позиции есть к тому же что-то глубоко мучительное. Некоторые страницы в книгах Жакоба, Морена и Моно просто потрясают. Христианская мысль приемлет их, делая их своей составной частью. Они представляют собой признание. Они созвучны книге Бытия. Они свидетельствуют о суетности некоей разновидности усилия, предпринимаемого в одиночку. При выборе между расплывчатым, бредущим наугад смыслом, присущим рассеянному священному началу, и констатацией пустоты, не-бытия, полной бессмысленности мира возможны хотя бы кратковременные колебания. Принятие полной осмысленности положения, согласно которому всё имеет какой-то смысл, обнаружить который в одиночку не под силу, — столь же законно, сколь нелепым является полное несогласие с наличием какого бы то ни было смысла. Следовательно, исходящее от такого незначительного меньшинства утверждение о полной бессмысленности может быть включено в общераспространенные суждения, высказываемые в утвердительной или отрицательной форме — и признающие, как они это делали и всегда будут делать, наличие смысла.

В конце «Творческой эволюции» Бергсон[LXXII] выступил с самой блистательной и убедительной критикой небытия как идеи, сформулировав, если вам это больше нравится, онтологическое доказательство немыслимое™ не-бытия; к этому я еще вернусь; в заслуженно известном тексте Бергсона мне достаточно заменить слово «не-бытие» словом «полная бессмыслица» (бессмысленность вселенной, в соответствии с пожеланием, которое не без труда просматривается у Жакоба, Моно, Морена), а слово «существование» словом «смысл».

Бессмысленность есть суждение отрицающее; утверждать, будто мир лишен смысла, значит утверждать, что у него есть некий смысл, к которому прибавляется еще что-то; или, точнее говоря, что смысл мира отличается от того, который ему приписывается. По мнению тех, кто недавно вступил в ряды философов, отвергающих наличие смысла у мира, у этого последнего нет того смысла, которым его наделила христианская мысль, — или того, который классическая философия вывела из христианского смысла. Да, их отрицание смысла — это вопль гордыни, отчаяния или обманутой любви. Формулировка Эдгара Морена, намного превосходящая все прочие, оставляет приоткрытой дверь, ведущую к тоске по такому Смыслу, который означал бы Любовь.

При более внимательном рассмотрении обессмысленное утверждение полного отсутствия смысла у мира оказывается всего лишь заменой одного обозначения смысла другим обозначением смысла. Заменив телеологию программой, вы приходите к утверждению, что смысл — это программа. Вам неизбежно придется тогда отметить, что вселенная — это процесс, где всё эволюционирует и где растет объем информации, — и что отметить это значит отметить наличие смысла, некий вид смысла, присущий вселенной.

2) Второе положение касается смерти, разумеется — настоящей, не смерти светила или живого существа, лишенного самосознания, а смерти в библейском смысле — то есть в смысле человеческом, смерти того, кто знает, что ему суждено умереть.

По поводу смерти в нашем распоряжении только две достоверности[LXXIII]; увиденное со стороны — и известное изнутри; наблюдение — и самоанализ.

Невозможно отвергнуть свидетельство трупа. Люди бегут от трупа — или плутуют с ним, прибегая ко всяким уловкам (от кремации — до мумифицирования). Невозможность отвергнуть побуждает уклониться от обсуждения. Что может быть более возмутительным, чем отсрочка в плане сохранения человеческой видимости, отпущенная тошнотворному скоплению материи, которое в течение долгого времени было живой формой, сохранявшей свои неповторимые жизненные черты… за счет внешнего мира. Это наделенное знанием тело… утратило свою тайну. Труп свидетельствует о необратимости стрелы времени. Труп любимого существа знаменует вступление на путь отвращения, смешанного с ужасом, и, что гораздо хуже, — не-бытия.

Ведь не-бытие — это высшая точка отвращения, смешанного с ужасом, и о нем совершенно невозможно помыслить[LXXIV]. Мы не в силах осмыслить секунду, наступившую после последней секунды нашего истекшего времени. Анри Бергсон в «Творческой эволюции» и Владимир Янкелевич в своем эссе о смерти написали незабываемые, непревзойденные страницы о мгновении последнего мгновения и о том, что за этим следует. Янкелевич описал чувство, предохраняющее от грубого прикосновения этот миг, недоступный никакому словесному выражению; мгновение смерти — вне каких бы то ни было категорий; оно почти неуловимо; оно — вне каких бы то ни было категорий. Его невозможно выразить словами. Всего сказанного людьми — триста миллиардов раз за сорок тысячелетий — недостаточно для его выражения. Наше движение туда и обратно по крошечному кусочку пространства — это движение только в одном направлении по времени. Необратимое, векторное: «Ибо в день, в который ты вкусишь от него, ты умрешь» (Быт 2: 17). Предсмертный миг. Самый последний раз. И больше уже никогда ничего не будет. Прощание — «с Богом!»

Это мгновение выглядит как не-бытие, а не-бытия не существует. Не-бытия — нет. Мы не можем придти к не-бытию — как мы не приходим из него.

«Философы почти не занимались идеей не-бытия. А между тем она часто оказывается скрытой движущей силой, невидимым двигателем философской мысли; именно эта идея подставляет взгляду сознания тревожные проблемы, одно только соприкосновение с которыми вызывает головокружение: я задаюсь вопросом, почему я существую и когда я осознал взаимозависимость между мной и всей прочей вселенной; я хочу знать, почему существует вселенная, откуда она взялась и как понять, что что-то существует, как и почему — [что-то], а не ничто»[LXXV].

Если эти вопросы я оставляю в стороне и пытаюсь обнаружить то, что скрывается за ними, то — «Существование представляется мне как завоеванием над не-бытием […]. Или же я представляю себе любую действительность распростертой над не-бытием…» Что бы я ни делал, не-бытие всегда есть что-то. А если мне удается создать в своем сознании вакуум для того, чтобы вообразить мгновение, наступающее после, мгновение, предшествующее не-бытию, то «чем дальше, тем больше станут представляться мне ослабленными в своей остроте ощущения, посылаемые мне моим телом. Еще чуть-чуть, и они угаснут; они уже не слышны; они исчезают в ночи, в которой уже скрылось всё. Но нет! В то самое мгновение, когда моё сознание потухает, зажигается другое сознание; точнее говоря, оно уже зажглось, вспыхнуло в предшествующее мгновение для того, что присутствовать при исчезновении первого сознания. Ведь первое не могло исчезнуть иначе, как ради какого-то другого — и относительно какого-то другого. Я вижу себя очутившимся в не-бытии лишь только при условии, что посредством позитивного — хотя и невольного и неосознанного — действия я уже сам себя воскресил. Таким образом, мои усилия тщетны, я неизменно что-то воспринимаю — будь то вовне или внутри […]. Невозможно вообразить какое-то не-бытие [а тем более не-бытие самого себя], не заметив, хотя бы смутно, что оно появляется в воображении, то есть что происходит некое действие, осмысление и что, следовательно, что-то еще продолжает существовать».

В ходе существования нам дается опыт неравномерно протекающей временной протяженности, когда некоторые мгновения расширяются до бесконечности. Первое воспоминание, первые воспоминания расширены до бесконечности. Мы рождаемся у других, а не у самих себя. Должен ли я напоминать, что нечто подобное происходит и на уровне вселенной? В первую сотую долю секунды происходит больше событий, чем в ходе последующих пятнадцати миллиардов лет. Под воздействием поступающих к нам изнутри свидетельств мы охотно готовы поверить, — и недавние опыты с состоянием сознания больных, пришедших в себя после комы или кратковременной остановки сердца, побуждают нас склониться к такой точке зрения, — что мы умираем для других, но не для себя, и что последние доли мгновения расширяются по экспоненте, доходя до бесконечности и приводя к возникновению в памяти неподвижной картины всего сознания прожитой и остановившейся жизни. Нет сомнения в том, что увиденное извне, сознание представляется связанным с каким-то живым механизмом, регулирующим деятельность по меньшей мере 30 миллиардов клеток. Мне следует отметить, что не исчезает ни одна частица вселенной, какой бы ничтожно малой она ни была. Может ли быть так, что одно только сознание исчезнет путем, отличным от утраты возможности вспоминать, свойственной вспоминающей точке моего сознания? Таким образом, остается только факт местонахождения, за пределами обычно доступных ощущению размеров пространства-времени, того locus'a, в котором сосредоточены все воспоминания о времени, остановившемся для какого-то данного индивида. Той, находящейся в Боге точки вечного воспоминания о том, что пребыло однажды и не может перестать вечно пребывать в Боге, — или оставаться отброшенными в такое небытие, которое есть всего лишь иной способ находиться в отдалении от существа, стоящего у истоков бытия, Существа, которое чуть выше я назвал Богом.

Вот на какие мысли могут навести опыт и разум в связи с неразрешимым вопросом о смерти страдающего самосознания под взглядом смерти.

3) Третье положение касается постижения сущности мира. Менее всего представлению о мире соответствует образ лишенной разума машины, огромного часового механизма, игры в биллиард, в которой упругие шары наделены способностью бесконечно отскакивать. Физика, химия, современная биология, приборы — от радио телескопа до ускорителя частиц, соединенного с электронным микроскопом, — дают возможность увидеть совершенно иную картину неистощимого процесса углубления постижения мира.

Только что сделанное открытие самых последних частиц, не обладающих ни массой, ни энергией (чистые структуры, одним словом — дух) — высочайшее проявление этого феномена. В конце материи мы находим нечто, что неоспоримо наводит на мысль о разуме, о духе. Последний кирпичик в здании вселенной — это разум, разум вообще, который не может не наводить на мысль о его конкретных и частных формах.

4) Четвертое положение состоит в том, что мир — мир и я — не наделен бытием в себе; что, следовательно, мир и я должны возводиться к некоему Бытию в себе, которое не может не быть чем-то потусторонним, запредельным, трансцендентным от начала до конца.

Одно ныне достоверно: физика вселенной нуждается в квантовании времени. Стандартная модель космогенеза, так удачно сформулированная Стивеном Уайнбергом, предполагает наличие абсолютного начала, давностью в пятнадцать миллиардов лет. На худой конец вы могли бы возразить, что Большому Взрыву, нулевому времени предшествовало сжатие какой-то другой вселенной, но это было бы совершенной нелепостью, лишенной соотнесенности с тем, что предшествовало и что вызвало к жизни пространство и время; стандартная модель дает возможность сделать только одно утверждение по поводу существования такой воображаемой вселенной: она — коренным образом, полностью, всячески другая; добавлю, что с ней невозможно войти в соприкосновение; или же для установления такого контакта нужны неведомые до сих пор пути. Итак, стандартная модель не ушла в прошлое. Ее принимают 99 % физиков. До времени ноль нет ничего: есть только какие-то еще более странные системы. Должен ли я напоминать о существовании ныне отвергнутой системы Бонда, Голда и Хойла: стационарной модели, в которой сотворение мира идет непрерывно? Для преодоления физической энтропии и поддержки растущей негэнтропии космоса такая система предполагает постоянную поддержку в виде вновь возникающей материи и информации.

Итак, вам предоставляется выбрать между сотворением мира, начавшимся в каком-то исходном пункте, и сотворением, непрерывно сопровождающим вселенную; еще вероятнее кажется сочетание обоих путей, как это показано в книге Бытия.

Процесс познания испытал сильнейшее потрясение между 1850 и 1900 годами. Я не стану повторять, как это произошло[LXXVI]. Первым и на деле единственным, кто извлек из этого урок, стал Бергсон с его «Творческой эволюцией» (1907). Коль скоро познание покончило с суетной верой в порядок и возвращает времени его истинную психологическую природу, то для меня оказывается немыслимой замкнутая и самодостаточная вселенная. Она не может корениться сама в себе. Истинная вселенная, в которой я пребываю, — это самостоятельно возникшее Нечто — совсем другое и в совсем другом месте. В подтверждение этого я воспользуюсь неотразимым доказательством, выведенным моим коллегой и другом Клодом Тремонтаном[LXXVII].

Берется пресловутая теорема Парменида, которую достаточно приспособить к уровню наших знаний. В приближенном виде Парменид, двадцать пять веков назад, примерно в 500 году до Р.Х., говорил:

Бытие в его абсолютном виде не имеет начала. — Он имел в виду, что совокупность бытия не могла начаться, ибо если бы оно началось — до того как начаться, — то ничего бы не было. Это ничто всегда, как бы мы ни старались, представляет собой что-то. [Вспомните Бергсона: «Или же я представляю себе любую реальность как бы растянутой над не-бытием, точно на ковре».] Если бы вся совокупность бытия могла начаться, то ей предшествовало бы это немыслимое не-бытие, абсолютное небытие.

Но что-то не может выйти из ничего. Если не-бытие и существует — что нелепо, — то оно бесплодно. «Следовательно, если вы утверждаете, что в какой-то данный момент нет ничего, совершенно ничего, то ничего не будет и в рамках всей вечности».

Но есть какое-то бытие. Например — вселенная и всё, что в ней содержится. Никто никогда не думал, что бытие может возникнуть из не-бытия. Все по необходимости согласны с тем, что какие-то элементы бытия существовали всегда. Материалисты полагают, что вечным и нетварным бытием является материя. Идеалисты — что вечное и нетварное бытие — это Дух. Физикам кажется, что они установили, что физический мир ограничен во времени: как мы видели, это — следствие второго принципа термодинамики и теории относительности. Следовательно, коль скоро существует космическое бытие, у которого было начало, то необходимым образом должно иметься в наличии Существо, наделившее мир бытием. Становится понятной исключительная важность квантованного времени и восстановления времени в его векторной реальности. Сотворение мира, выступавшее как пробный камень, источник соблазна, нелепость и главное возражение на странные иудео-христианские верования, переходит в область общедоступной очевидности чувств и разума. Позиции христианской апологетики никогда еще не выглядели такими прочными, как это случилось начиная с 1965 года, с тех пор как Пензиас и Уилсон преподнесли нам на блюдечке с голубой каемочкой доказательство того, что у мира есть абсолютное начало. Но никогда апологетика еще не хранила столь глубокого молчания. Совпадение между подарком, преподнесенным наукой, и молчанием богословов представляет собой знаменательное свидетельство разброда и шатания, корни которых следует искать в другой среде.

5) Пятый принцип формулировать труднее. Это принцип нездешности и потусторонности. Какую бы систему мысли вы ни принимали, вы постоянно наталкиваетесь на невозможность включить в нее всё, иными словами — на принцип неполноты. Мы видели это на примере бытия мира. Если у мира было начало, — а он не может не иметь его: если мы станем поддерживать обратную точку зрения, то нам придется отречься от всей физики, — то он должен появиться из чего-то нездешнего, из какого-то «В начале было…». — где в ходу совсем иные правила и законы. Так или иначе, если даже материя существовала вечно, то, притом, что эволюция мира протекает без постоянного притока информации, должна быть в наличии, относительно пространства и времени, какая-то потусторонность, из которой к нам поступает материя и, более того, информация; а поскольку существует сознание, поскольку оно не может быть единственной утрачивающейся составной частью вселенной, то оно, видимо, «находит себе место» где-то в ином месте, в какой-то нездешности.

Я не могу замкнуть в себе мир и сознание. Я испытываю потребность в каком-то ином мире, где бы он ни находился: до, после, по ту сторону, сбоку, не здесь.

Как известно, Эдгар Морен написал по поводу мира субъективности, сознания, по поводу, стало быть, мира, отвечающего нашим чаяниям: «Но случись даже так, что этот мир был бы неотделим от нашего, то был бы какой-то иной мир, что означает, что Царство Духа и Царство Божие не принадлежат нашему миру»[LXXVIII]. Какой бы рациональный подход мы ни избирали, мы не в состоянии, пройдя всю ось вселенной, замкнуть круг; он останется разорванным, и за ним угадывается какой-то иной мир — не скажу: гипотетический, но — не поддающийся охвату, таинственный, неразличимый. Об этом ином мире, полностью не похожем, нездешнем, об этом мире, где находят приют проявления сознания, ускользающие от воспоминания, формы субъективности, замкнувшиеся на моменте бесконечно далеко уносящегося взрыва, — об этом ином мире, дающем бытие и информацию […], об этом ином мире я не в силах, с точки зрения рациональности, сказать нечего, кроме того, что он есть и что его нельзя оторвать от мира, в котором я есмь. Я существую — и существую в этом мире пространства-времени; но где-то, в полной нездешности относительно этого пространства-времени, существует это Другое. Возможно, оно нуждается в нас, как мы нуждаемся в нем. Но сказать этого я не могу. Могу сказать только одно: мир, в котором я пребываю, нуждается для полноты своего существования в этом ином мире. Этот последний принцип завел меня очень далеко — возможно, чересчур далеко, немного за пределы рационального и вполне поддающегося передаче; он принадлежит миру, в котором рациональное начало только предполагается существующим, миру интеллектуальной интуиции, без которой не могло бы существовать никакое познание.

Рациональной апологетике никогда не удастся зайти слишком далеко. Евангелие запечатлело историю Марфы и Марии. Марфа возится по хозяйству, Мария внемлет Слову Владыки: «А одно только нужно. Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее» (Лк 10: 42). Рациональная апологетика — это и есть смиренная служанка, она устраняет возражения, суетится по поводу дел малозначащих. Рациональная апологетика никогда никого не убеждала. Она бесполезна и необходима. Она сохраняет в равновесии коромысло весов.

«Жизнь и смерть предложил я тебе. Избери жизнь…» (Втор 30: 19).

Лучшая апологетика — это опять-таки, всего-навсего, изложение странной веры христиан, общей для стольких людей, а между тем — неповторимой.

«Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня?

Симон же Петр отвечая сказал: Ты — Христос, Сын Бога Живого» (Мф 16: 15–16).

Замечание Христа очень четко проводит водораздел:

«…блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах» (Мф 16: 17).

Невозможно сказать более ясным образом, что христианская Вера не принадлежит сфере будничного разума и чувств; что за пределами обычного Откровения находится нечто, не противоречащее разуму, но непостижимое будничному здравому смыслу.

Теологический дискурс может, самое большее, выступать в защиту внутренней логичности того, во что мы веруем неуклонно.

Глава XIII Откровение

Понятие откровения — часть традиции, идущей от Авраама. Оно фигурирует в уже упоминавшемся коротком евангельском диалоге: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах» (Мф 16: 17).

В своей основе иудео-христианское учение не выступает как некое знание. Этого, безусловно, не делает христианство. Оно не есть некое высшее знание (gnose) — то есть некое освобождающее и поучающее познание. Буддизм, в собственном смысле этого слова, — это некое знание, познание природы души и познание средств, приобретаемых путем долгих упражнении, короче говоря — аскезы, и направленное на то, чтобы уйти от очевидности нашей судьбы. Представление о смерти, присущее большей половине человечества, той, что живет на Востоке, отличается от того, которое свойственно людям, проникнутым средиземноморским наследием[LXXIX]. Для обитателей пустыни или холодных климатических зон, где время, когда есть растительность, резко выделяется по сравнению с периодами ее отсутствия, жизнь завершается пустотой. В пустыне или в средиземноморском бассейне в мысли о смерти господствует ужас перед пустотой, перед черной дырой. Не скажу: перед не-бытием, ибо эта псевдо-идея — не-бытие — на деле отражает сознание, которому вечно чудится, будто оно низвергается в пустоту и во мрак. Люди нашего наследия примирились с этим впечатлением, выстраивая, применительно к потусторонности смерти, то, что я предлагаю называть «вторым бытием». «Второе бытие» — это самосознание человека, созерцающего свое бытие за пределами смерти; это — бледное отражение собственного «я», неустанно витающего над теми местами протекания его жизни, с которыми связаны воспоминания[153].

Заметно отличается от этого взгляд, распространенный в тех азиатских странах, где привычны муссоны. Жизнь представляется местом, угнетающим своим изобилием. Она тут же обволакивает труп. Подобно нам, люди, живущие в Азии муссонов, ощущают ужас перед смертью. Она — это падение в черную дыру. Но у людей Запада она — бездонная, «двойное бытие» неустойчиво, человеку видится, как он низвергается вниз, случается, что он вновь бродит там, где прошла жизнь… Для людей глубинной Азии чёрная дыра — это кишение всего живого, она — это жизнь, но в ином виде.

Психологический опыт ожидания смерти, отражением которого стала на Западе вера в двойное бытие, — когда сохраняется направленность движения и наступает бесконечное, звучащее на минорный лад продолжение — непрерывно бледнеющее и тускнеющее продолжение пережитого в мажоре, — получает на Востоке отражение в веровании, связанном с Колесом возрождений, с сансарой.

Для определенной части людей сансара — нечто вполне очевидное. Эта очевидность мучительна, будучи одной из форм мучительной тревоги, вызываемой смертью. Она порождает разные подходы. Те, что в ходу в индуизме, отличаются сложностью. Их цель — изменить направленность процесса возрождений, добиться на основе этой жизни улучшений условий для всех прочих существований. Гораздо дальше заходит буддизм. Его цель — нирвана: с помощью знания, упражнения, аскезы вырваться из спирали, покончив с бременем возрождений во имя покоя, состояния, так хорошо описанного у Бергсона: «В крайнем случае, я могу отстранять свои воспоминания и забывать даже о недавнем прошлом; так или иначе, я сохраняю знание своего настоящего, доведенного до крайнего убожества, то есть сознание теперешнего состояния моего тела»[LXXX]. Вслед за таким усилием воображению Бергсона представляется подобное усилие, которое должно привести к угасанию всех ощущений, исходящих от тела. За полным затуханием должно наступить сознание этого безмолвия. Нирвана — это в какой-то мере сознание вечно сохраняющейся пустоты, которой не грозит возврат даже воспоминания, обрекающего субъекта, как говорится у Бергсона, на очередное тщетное усилие, направленное на погружение себя в небытие. Сознание наименьшего бытия, достигаемое в награду за жизнь, полную усилий, сознание, предохраняющее от попадания в капкан очередного возрождения, которое всегда возможно, стоит только зазеваться на краю вожделенного не-бытия, — такое определение буддизма удовлетворит не всех. Оно не стремится полностью отразить всё богатство данного духовного опыта.

По-иному дело обстоит с христианством. Это — и не знание, и не квинтэссенция религий; по поводу смерти оно не навязывает суждений, противоречащих обычному здравому смыслу. Христианам ведома невыносимость смерти. Ужас перед ней, связанные с ней душевные муки и телесные страдания полностью изведал Христос.

В отличие от язычества во всех его видах христианство не есть простое оформление неустанно возрождающейся над реальности[LXXXI]. Мне представляется, что язычество опирается на некую неоспоримую реальность, осознание того, что существует некое священное начало, та суть, посредством которой мы интуитивно, как бы наощупь, ощущаем, «что в мире есть нечто неодолимо реальное, могущественное, богатое и значительное». Невозможно жить, сознавая себя в реальном мире и не постигая при этом постоянно на опыте — в частности, в любви, дружбе, семье, работе, в отношении к родине, перед лицом той или иной стороны природы, познания, искусства, слова, в выпадающей время от времени на нашу долю возможности повстречаться с людьми исключительными, чей авторитет основан на их разуме, душевности и сердечности, — насыщенность всего сущего, что окружает нас.

Это осознание наличия некоего священного начала, эта насыщенность всего сущего есть на самом деле, она растворена во всём. Язычество — это первичная религиозность, признание того, что составляет суть значащего бытия прежде всего там, где оно дается опытом и сознанием. Иными словами, противоборство между язычест. вом и христианством не обязательно. Христиане признают эту насыщенность всего сущего вокруг них. Они приписывают ее Богу. Им ведомо, что небеса проповедуют славу Божию и что о делах рук Его вещает твердь[154]. Они, таким образом, идут дальше осознания того, что существует некое растворенное во всём священное начало, причиной которого они считают Единосущего, Творца и Спасителя. Поистине, они не отреклись от смысла, содержащегося в речи апостола Павла перед ареопагом Афин (см. Деяния, 17: 23–31). Язычество — один из этапов. Пока оно свидетельствует о том, что и в самом деле было дано недвусмысленное наставление, источником которого являются чувства и разум, оно остается полезным связующим звеном. «Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны […]. Я нашел и жертвенник, на котором написано: "неведомому Богу". Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам: Бог, сотворивший мир и всё, что в нем […], не в рукотворенных храмах живет…»

Иерофании — это, стало быть, связующие звенья; в этом качестве они пребывают по-прежнему, пока не посягают на то, чтобы восприниматься как богоявление, как проявление Бога — источника мира, совершенно недосягаемого для мира, если не считать Пути, избранного Им для того, чтобы позволить познать Себя.

* * *

Да, появление ощущения того, что есть некое священное начало, доступное в опыте любому человеку, направляет нас на путь к тому, что мы зовем откровением. В своих основах оно принадлежит процессу познания.

Познание существует. Оно предшествует завершению становления человека. По своей природе оно определяется законами Praxis. Органом познания стала рука в сочетании с мозгом. Практическое познание ведет к познанию умозрительному. Так как мы испытываем потребность в понимании и так как невозможно по-настоящему жить без какого-то представления о смысле вселенной, то умозрительное познание — это еще и познание практическое, по крайней мере — жизненно важное, жизненно необходимое.

Познание смысла, Сущего принадлежит некоему Откровению. Припомните уже приводившиеся нами слова Евангелия: «Блажен ты, Симон, сын Ионии, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах». Я пытаюсь познать — и открываю путь к познанию. Открывать путь к познанию сокрытого — значит открывать это.

Откровение принадлежит познанию, но оно представляет собой перемещение по оси: познаваемое/познающий, объект/субъект.

По сравнению с простым, моральным, обычным познанием, отражающим движение субъекта к объекту, Откровение подчеркивает важность движения в обратном направлении, движения того, что стремится быть познанным. Отсюда вытекает, что выражение «естественное Откровение» несколько двусмысленно. В нем содержится второй, расширительный смысл. О естественном Откровении мы можем говорить в связи с тем, что в рамках культуры является передатчиком, главным средством Откровения.

«Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь. День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание. Нет языка, и нет наречия, где не слышался бы голос их. По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их […]. Закон Господа совершен, […] откровение Господа верно, умудряет простых. Повеления Господа праведны, веселят сердце; заповедь Господа светла, просвещает очи», — провозглашает псалом 18-ый[155]. Перед нами — прямое обоснование аргумента, именуемого a contingentia mundi.[156] Для христиан, убежденных в том, что мир получил свое бытие от Бога, получил вместе со свободой и судьбой; что Сотворение, то есть дарованность бытия, представляет собой сотворенность через Слово — что предполагает личное участие Бога в делах мира (созданного Богом, разумеется, свободно, но не ради забавы, а в силу глубокого умысла, заключенного в Нем, умысла, который с нашей стороны может только быть объектом приятия и поклонения), — нет ничего удивительного в том, что порядок, структура вселенной отмечены воздействием Бога и приводят к Нему, будучи свидетельством всего сущего по поводу истоков бытия.

Следовательно, естественное Откровение составляет часть Откровения особого. По поводу этого естественного Откровения уверенно можно высказываться только по двум пунктам, и эта уверенность свойственна всем христианам: оно существует, оно недостаточно.

Оба этих Откровения — это еще и два подхода, не исключающих друг друга: естественное Откровение можно использовать для установления некоторых истин; отсюда — возможность некоей общности, общей области, где оба подхода частично перекрывают друг друга (так полагала значительная часть деятелей средневековой схоластики и классического богословия неотомистского толка после Тридентского собора[157]); — либо же естественное Откровение ведет, через мучительное постижение неполноты, к поискам возможности следовать каким-то иным источникам — или тому, другому источнику. Я отдаю предпочтение второму подходу: не отменяя первый, он означает осмысление природы через приближение к слову Господню. Таким образом, я буду продолжать пользоваться рациональной апологетикой — которой я посвятил отдельную книгу[LXXXII] — только для того, чтобы устранять возражения, оставив за ней обязанности Марфы и не наделяя ее более благодарным и возвышенным назначением, выпавшим на долю Марии.

* * *

До сих пор я прилагал все силы для того, чтобы учитывать только то, что принадлежит общечеловеческому наследию. Я не скрывал своих предпочтений. Мне были заказаны не трактат по методике истории или курс христианской апологетики, а «душевное излияние», чистосердечная беседа с самим собой.

И всё же я предписал себе определенную сдержанность. К тому же, я и сам-то не всегда верил в то, во что верю ныне. Моему исходному воспитанию я обязан начаткам религиозных сведений, весьма скупо отмеренных людьми добросовестными, но не горевшими страстью делиться знаниями; да и сам я, видимо, не был готов воспринять эти поучения нужным образом, удержав только шелуху; содержание же ускользнуло, так что смысл его остался для меня непостигнутым. Затем этот смысл постепенно открылся мне в ходе того самостоятельного пути, о котором я, несомненно, еще поведаю на страницах, которыми нам предстоит пройти бок о бок. Открылся в несколько ином виде. И хорошо, на мой взгляд, что вышло именно так. Какой был бы толк от этой богоданной временной протяженности, от этого прошлого, что грызет наше будущее в рамках того настоящего, которое в такой же степени состоит из воспоминаний, что и из ощущений, — если бы всё было дано раз и навсегда? Свобода — «свобода», как и «время», — всё это не суетные слова: с течением времени мы творим себя. Если на этих первых страницах я часто обращался к Священному Писанию, этому особому книгохранилищу, которое образует главную Книгу, что зовется попросту Книгой — Библией[158], — то потому, что слова, которые в ней собраны, сами собой приходят мне на ум и на язык, когда я выражаю свои сокровенные помыслы, а также потому, что они составляют часть нашей культуры. Подобно искусству, литература служит — естественно, сама собой — для выражения нашей мысли. Отсылки к тексту, входящему в состав нашего общего наследия, часто открывают перед мыслью возможность четкого выражения, а перед тем, что мы хотим сказать, — быть воспринятым. Но до сих пор я никогда не ссылался на Священное Писание, на эти далекие, нездешние тексты, как на какое-то иное средство познания… как на цемент истории.

* * *

Показания чувств и обращение к разуму никогда полностью не соответствовали запросам души. Найдется ли человек, который мог бы, не погрешая против истины, сказать про себя, что он полностью пребывает в мире с самим собой, не задаваясь вопросами о себе, о мире, о смысле своего присутствия в мире?

Пребывает в мире с самим собой без видимых причин? Найдется ли по-настоящему умиротворенный человек, если оставить в стороне переваривание сытной трапезы или телесную радость от акта плотской любви; если не считать минут законного удовлетворения при возникновении новой жизни, к чему давно уже тяготели и душа, и тело, — или от ощущения того, как действует молодое, здоровое тело? Может ли человек, обретающий полное удовлетворение в действии аналитического разума, обоснованного на тщательно отбираемых сведениях, доступных человеку среднего культурного уровня, каким я являюсь и в распоряжении которого находятся библиотеки и средства информации, какими могут располагать какой-нибудь университетский профессор, журналист или администратор, — может ли человек, изведавший, сталкивающийся или обреченный на то, чтобы когда-нибудь столкнуться с болезнью, телесным или духовным страданием, короче говоря — с горем, этим уделом, наравне с прочими, нашего существования, … может ли такой человек, опираясь единственно на аналитический разум и обычную информацию, найти удовлетворительный ответ на вопрос о смысле бытия, бытия мира и своего бытия в мире?

Если быть совершенно искренним, я в это не верю, и за мои пятьдесят восемь лет мне так и не повстречался — повстречался в истинном смысле этого слова — человек, который верил бы в это по наступлении вечера жизни, когда погасли все огни рампы. И мне не верится, что ничтожный объем знаний, который я попытался накопить, в состоянии хотя бы подвести к возможности истинного ответа.

Вместе с тем, мне кажется, что с помощью природы и разума мне, действуя в одиночку, — но бываю ли я когда-нибудь в одиночестве, по-настоящему в одиночестве? — что с помощью природы и разума и полагая, что я — один, мне удалось дойти до почти полной уверенности по двум-трем пунктам.

У мира нет бытия в себе. Вдвоем мы с миром не в состоянии образовать совершенного общества; нас по крайней мере трое: третьей вершиной треугольника оказывается источник. Существует, стало быть, некая Потусторонность, некое Сущее, источник всего Сущего, о котором я не могу сказать совершенно ничего, не считая того, что коль скоро сознание содержит очевидную очевидность моего «я» и мира, то нелепо, бессмысленно, недопустимо думать, что не существует никакой связи между источником бытия сущего и моим самосознанием. Что, наконец, невозможно полностью включать смерть в очевидность чувств, в то время как природа сознания и его несостоятельность перед лицом осмысления не-бытия, осмысления полного отсутствия моего самосознания порождают предположение о продолжении некоего продолжения сознания, сосредоточенном в каком-то таинственном locus'e, за пределами всего, вне пространства-времени, в некоем ином мире, который — если только я хочу — безуспешно! — выстроить стройную картину мироздания — мне приходится воображать подобием регулятора хода хронометра, который бесконечно усовершенствовали часовщики XVIII века.

И это и есть та наибольшая часть пути, которую я в состоянии пройти в одиночку, по-прежнему пребывая в ошибочном мнении, что я — один.

Извлек ли я эти мнимые уверенности из естественного откровения — или из такого естественного откровения, которое оказалось искаженным и неверно выраженным? Единственная воистину достоверная достоверность состоит в том, что за пределами видимого, возникающего бытия как-то представлено некое Сущее — и что где-то существует некий смысл. Что совершенно невозможно, чтобы не было никакого смысла.

Я не говорю о превосходстве максималистской или минималистской точек зрения. Мне хватает этой последней. Мне кажется, что честный анализ сознания чувств, природы, проводимый посредством разума, и совокупность доступной информации приводят нас к априорному приятию того, что не будет нелепым допустить иной, ничему не противоречащий способ познания, выступающий как продолжение и как путь к дальнейшему.

* * *

В природе в зародыше содержится ответ на охватывающую нас экзистенциальную тревогу. Законно направить поиски по иному пути; ожидание дальнейшего не лишено смысла.

Иудео-христианская вера не взывает к какому-то шестому чувству; по своей природе, априорно, она не является мистикой. Мистике в христианстве отводится определенное место; при этом проявляются осторожность, умеренность, ибо выдвигаются кое-какие возражения. Христиане не занимают никакой априорной позиции относительно чувств и возможности иного познания. Несовпадение в оценках касаются, в частности, масштабов сферы чувственного и внечувственного восприятия. Располагай вы каким-то шестым чувством, я бы только порадовался за вас; но ничего из того, что мне нужно вам сказать, не взывает ни к какому необычному способу познания. Слово Господне, воспринятое и услышанное нами, не идет непроторенными путями.

* * *

Оно приходит к нам через культурную память. Откровение — не доктрина, даже если в ходе истории оно вдохновило некую доктрину. Оно — это Слово в потоке слов, отличающееся только своей насыщенностью, исключительным богатством своего смысла, вследствие чего мы способны, услышав его, узнать его среди всех человеческих слов. Оно — это история в истории, взятой вообще, жизнь среди всех прочих жизней. Это слово среди слов, история в сердце истории, не подвластной случаю. Оно нашло себе место в древнейшем историческом сердце человечества.

Если процесс формирования человека берет свое начало в восточной Африке, в Кении, примерно десять миллионов лет назад, то вся до-история, вся предыстория развиваются в направлении Плодовитого Полумесяца[159], лежащего на стыке, в точке соприкосновения Африки, Азии и Европы. Обилие находимых там ископаемых останков человека, обилие археологических находок, первые усовершенствованные каменные орудия, первые могилы, первые зерна злаковых культур — и, даже если отвлечься от всего этого, первые этапы земледельческо-пастушеского общества, первые курганы, отразившие беспрецедентный до этого факт скопления вокруг одной какой-то точки двух-трех тысяч человек, первые сосредоточения нескольких тысяч и даже нескольких десятков, а позже и сотен тысяч человек, находившихся во взаимном общении, первые памятники письменности, благодаря которым более надежно сохраняется всё возрастающая часть памяти о прошлом, — всё это, о чьих этапах и проявлениях я писал в другом месте[LXXXIII], обнаруживается между Месопотамией, дельтой Нила и Средиземным морем. Этот полумесяц, огибающий пустыню, чья протяженность и более или менее полная бесплодность претерпели немало изменений, эти полмиллиона квадратных километров образуют колыбель человечества в собственном смысле этого слова.

Основными являются три этапа. Именно на этом пространстве выявлена примерно половина древнейших могил, созданных как таковые. Что касается земледельческо-пастушеского этапа, то есть человечества, описанного в начале книги Бытия и характеризующегося тесным взаимным общением, то Галлию этот регион опередил на две тысячи лет, а Китай — на четыре тысячи. Письменность же опередила здесь на две тысячи лет ее появление где бы то ни было еще. Именно тут мы оказываемся в собственном смысле этого слова в материнском чреве человечества. Это было известно людям античности, не вызывая сомнений ни у греков времен Геродота, ни у жителей Индии при Александре Македонском.

Достижения исторического знания подтвердили эту древнейшую догадку массой доказательств, отметающих какие бы то ни было возражения.

Если просто-напросто допустить, что в сердцевине человеческой культуры и содержится какой-то важнейший завет, что какой-то важнейший и простейший завет мог быть ниспослан нам из какой-то нездешности, возможно — из Нездешности абсолютной, существования которой мы не отвергаем, — то было бы вполне естественно, что этот завет может быть обретен в данном переплетении, на этом перепутье.

Именно тут развертывается самая долгая история, та, чья важность — всемирная в наибольшей степени.

* * *

Нулевая точка Откровения появляется между Месопотамией и Средиземным морем четыре тысячи лет назад. Там начинается история, которая называется Откровением. Нулевая точка Откровения находится в главе 12-ой книги Бытия. Это — первое слово, с которым Бог обращается к Аврааму.

В христианской Библии — под этим надлежит разуметь те древнейшие предания, которые в ходе истории были запечатлены в отдельных книгах, единодушно признававшихся древнееврейскими, а затем и христианскими общинами как носители такой истории и таких слов, смысл которых, при условии их признания, выступал как Слово Божие, составляя это слово, — в христианской Библии содержится три слоя. Вначале — пять первых книг, Закон, Тора, далее — толкования, исходящие от пророков; наконец — Новый Завет, свидетельство о Христе. Для древних евреев это предание составляло

Слово, возвещавшее о пришествии Мессии; для христиан же вся Библия есть Слово Божие, потому что Христос — живое Слово Божие — провозгласил, что Он-то и есть возвещенный Мессия и что слово Богов, обращенное к евреям, и есть Слово Бога, обращенное к Людям.

История Авраама рассказана в первой из пяти книг Торы. Она начинается в главе 12 книги Бытия. Зачем было начинать в 12-ой главе?

Разумеется, и первые одиннадцать глав наделены историческим смыслом, но он отходит на задний план перед смыслом аллегорическим. История Авраама — особая история: здесь просто-напросто берет свое начало история Спасения.

Смысл событий, случившихся до Авраама, составляет, согласно священному преданию, часть того, что Господь явил Моисею, что совершалось по меньшей мере пятью веками позже, чем история Авраама. Скажем, что в пору его обустройства в стране Ханаанской начал уточняться смысл каких-то древнейших преданий, сохранявшихся в культурной памяти народа Израилева. Моисей, чей исторический характер не вызывает у нас никаких сомнений, разъяснил эти предания. Моисей и весь этот народ оказались носителями завета, превосходившего их разумение… завета, выступающего как важнейшая составная часть Откровения.

Вместе с Авраамом мы берем историю в точке ее абсолютного начала: «И рек Господь Аврааму…»

«Йternel»: это слово появилось во французском языке в 1537 году. Выполненный протестантами перевод Библии на французский язык стал в конце концов авторитетным. Именно его использует Расин[160]. Так, уже начиная с Ветхого Завета, стало передаваться неизреченное, непроизносимое имя YHWH. Набожные евреи читают YHWH — и произносят на почтительный лад «Адонаи». «Вечный» [ «Eternel»] во французском языке пытается передать это тайное движение души. «Вечный» выражает имя того, чье имя превосходит любое разумение.

«Вечный [=Господь] рек». Если вас уже коснулось это имя, наполняющее сознание, вам будет понятна необычность этой формулировки. Ведь вы же слышали вначале: «И сказал Бог: да будет свет» (Быт 1: 3). Глагол «сказать» употреблен со словом «Бог» по поводу сотворения мира, где не-бытие призвано стать бытием. Первое «сказать» Бога наполняет бытием всю космическую совокупность. Сказать для Бога — значит призвать к бытию, подчеркивая связь между Тем, кто сказал, и бытием, призванным стать таковым; Тот, кто сказал так в абсолютной форме, творил для установления связи между Ним и его деянием. «Вечный» [Господь] сказал Аврааму…» Слово Господа — это, кроме всего прочего, и некое слово, обращенное к человеку по имени Аврам.

Кто же этот Аврам? И почему — Аврам, а не ожидаемое нами имя «Авраам»? Пять предыдущих стихов (Быт 11:27–32) рисуют картину истории, родословную.

Родословная — лучшее упражнение для памяти. «Бен[161] — сын такого-то» — не таков ли изначальный уровень простого воспоминания? Долгие родословия бесписьменных народов образуют прямо-таки костяк истории, предшествующий истории. «…Фарра родил Аврама, Нахора и Арана. Аран родил Лота…» «И умер Аран при Фарре… в Уре Халдейском. Аврам и Нахор взяли себе жен; имя жены Аврамовой: Сара…»

Похоже, что эти бедуинские племена, видимо, еще не полностью оседлые или становящиеся таковыми, находятся в движении: «И взял Фарра Аврама, сына своего, и Лота, сына Аранова, внука своего, и Сару…» Сказано, что он «вышел с ними из Ура Халдейского, чтоб идти в землю Ханаанскую; но, дошедши до Харрана они остановились там». Племя, племена, целое сборище родичей обитает на краю Месопотамии, богатейшей или, как мы сказали бы сегодня, наиболее развитой страны, что-то вроде США тогдашнего мира; племена, колеблющиеся между вечной переменой мест, присущей кочевому образу жизни, и оседлостью. Племена, несомненно, раздираемые между зовом устойчивого существования и зовом пустыни. Ур лежит на крайнем юге Месопотамии, Харран — на самом севере. Но как Ур, так и Харран расположились на границе между оседлыми жителями и кочевниками.

Такова историческая обстановка на нулевом уровне иудео-христианского Откровения. Звучит воспоминание о некоем Слове. Аврам — престарелый, бездетный, уважаемый вождь племени. Прибыв в молодости из Ура в Харран, он, судя по всему, прожил жизнь на севере Месопотамии, удачно вписавшись в местные условия. Рассказывают о добре и слугах, нажитых им в Харране.

На нулевом уровне Откровение — это слово и разрыв, отказ от оседлости, приглашение к свободе.

В самом деле, что говорит этот необычный голос? Уж не слово ли Господне звучит в нем, раз он требует вновь дать ход такому неразумному умыслу, возможно — выполнению обета, данного в детстве, в зрелую, вечернюю пору жизни, когда эта последняя явно пошла на убыль — коль скоро ее не увенчала награда в виде потомства, в виде переданной жизни?

«И сказал Господь Авраму: пойди из земли своей от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе» (Быт 12: 1). Пойди… В начале книги Бытия находится другое слово, оно призывает сорвать плод с древа познания, чтобы крепко затянуть на себе вервие полной самоудовлетворенности. Это слово Змея, слово, идущее снизу, — Змей ползет по земле, призывает сорвать, сделать усилие. Звучит вкрадчивый шепот: это усилие безопасно. «Подлинно ли сказал Бог: не ешьте?» А в результате этого усилия над собой, этого преступленного запрета, окажется, якобы, постигнутой тайна бытия и судьбы: «Будьте, как боги…» (Быт 3: 1–5). Но в Слове Господа, обращенном к Авраму, развертывается обратный порядок. Оно означает нарушение покоя, оно призывает презреть и обратиться к некоему обету, некоей надежде на нечто, что предстанет не в виде награды, а как дар: «…в землю, которую Я укажу тебе. И Я произведу от тебя великий народ» (Быт 12: 1–2). Несомненно, Аврам тут же проникся доверием к этому странному голосу, возможно, оттого, что под вечер жизни, полной всяческого преуспеяния — материального, экономического, общественного, культурного, — осененный взглядом смерти — он стар и бездетен, — этот Аврам, которому суждено сменить даже имя (Господь наречет Аврама Авраамом и назовет Саррой ту, что первоначально звалась Сара) после того, что станет воистину новым рождением, — Аврам/Авраам чувствует, что ему чего-то не хватает. И как не понять, учитывая, с какой настойчивостью толкует повествование о бесплодии этой супружеской четы, что дело именно в этом несчастье, более страшном, чем смерть, в неприкрашенной смерти: в смерти без потомства!

Но Откровение — это в точности то же самое: история странничества. Или, точнее говоря, Откровение, среди других каких-то слов, внутри истории вообще, — это некое Слово и некая история, смысл которых и составляет Откровение. Ведь смысл этой истории и смысл этих Слов состоит как раз в том, что случился некий уход в другое место в знак исполнения услышанного приказа: «И пошел Аврам, как сказал ему Господь» (Быт 12: 4), — и это и есть Откровение. Таковы история и Слова, носителем и прилежным распространителем которых станет человеческая память, после чего их запечатлеет Писание, когда будут созданы, отработаны, обдуманы и постепенно уяснены приемы такой фиксации: «И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоём. И внушай их детям твоим» (Втор 6: 6–7). Данная фраза из пятой книга Торы, Второзакония, указывает на место этого Слова. Его место, расположение — это сердце, я его назначение — быть воспринятым и переданным.

Вначале — случившееся с человеком и народом, который через свою историю и повествование о ней, воспоминание о ней слышит, распознает слово Бога, который являет себя как источник всего сущего, требуя, — чего не делал ни один бог в какой-либо другой религии, — чтобы его считали не только повелителем, владыкой, господином, не только источником порядка и демиургом, но и отцом и создателем мира. И этот Бог, являющий себя в образе господина и творца мира, оказывается также и прежде всего тем, кто установил завет с теми — Аврамом/Авраамом, Моисеем, народом, — кого он избрал для того особого отношения, превращающих этого человека и народ в носителей завета, в носителей Слова Божьего, в пророков.

Так укореняется Откровение. Его начальный этап — индивидуальная судьба, судьба Аврама. Затем — судьба особая, судьба Павла, гонителя христиан, которого на пути в Дамаск ожидала встреча с Христом воскресшим. Этому предшествовало приключившееся на берегах Тивериадского озера с ватагой рыбаков из Галилеи. И тут же — ваша судьба, читатель, мой друг, мой брат. И случившееся со мной.

Понятно, что Откровению оказалось необходимым двойное движение. Вначале — зачастую трудно понимаемая весть и ее истолкование: «Блажен ты, Петр, ибо сие не плоть и не кровь…»[162]. Откровение, Бог, открывающий Себя, открывает Себя в этом двойном движении. Слово Откровения есть, таким образом, медленное возникновение слов, создающих смысл для самого средоточия некоей особой истории, значащей для всей истории вообще, включая сюда и само присутствие Бога во вселенной, которую Он хочет спасти, — присутствие в лице человека: Иисуса из Назарета, Сына человеческого, … Сына Божьего… Сына Бога живого, Того, кто явил Его.

Ничто так не разъясняет движения Откровения, как рассказ о волхвах. Он не по вкусу богословам новейшего толка. О случившемся сообщает только один из евангелистов — св. Матфей. О движении Откровения этот эпизод говорит больше и лучше, чем иные пухлые, тяжеловесные трактаты.

Пастухи и волхвы собрались вокруг колыбели Христа, чтобы приветствовать рождение, состоявшееся в тяжких условиях неумолимой переписи, проводимой под при дирчивым надзором тупых чинуш. Разные части этой картины описаны только у одного какого-то евангелиста: о пастухах повествует Лука, о волхвах — Матфей. Цер ковная традиция никогда их не разъединяла. Не так уж важно, что в наши дни волхвы вызывают тревогу, тогда как пастухи приносят успокоение. «Золотая легенда» превращает волхвов в царей-волхвов. Они пришли с Востока. Это ученые, мудрецы; по тогдашним веровани ям должна существовать взаимосвязь между происходя щим на небе и на земле: одно отражает другое, наподобие принципа Маха в современной физике. Это верование мы находим почти везде. Оно сильно в Китае, а ныне оно еще лежит в основе веры в гороскопы. Эти волхвы, несомненно, наблюдают за небом, наподобие тех, кто повсюду предсказывает будущее, составляет гороскопы, дает советы государям и сильным мира сего. Эти ученые представители тогдашней науки принадлежат к самым знатным кругам восточных языческих держав. Что усмот рели они на небе? Звезду необычайной яркости, отдален ную supernova[163], взорвавшуюся за несколько сот тысяч лет до того; ее существование засвидетельствовано, и двести пятьдесят миллионов человек видели ее, но не придали этому никакого значения. Для тех, кто проводит жизнь за профессиональными наблюдениями неба, феномен звезды поразителен. Такое событие в небе может соответствовать только чему-то единственному в своем роде, какому-то неслыханному событию на Земле: рождению владыки, призванному потрясти вселенную. Яркий свет в ночи — это благоприятное знамение. Это событие, несущее радость.

Знамение природы, доступное всем, звезда волхвов принадлежит Откровению естественному. Но его истолкование незаметно отклоняется от намеченной цели. При такой путеводной звезде дорога уже оказалась проложенной в сознании. В самом деле, она может привести в Иерусалим, к тому странному, норовистому еврейскому народцу, которому неуютно как под сапогом эллинистических, так, позднее, и римских владык. Этот народ служит богу неведомому, владыке и творцу вселенной, отождествляемому с представлением о высшем боге, которое носится в воздухе или всплывает почти повсеместно; это особенно касается зороастрийской части Ирана, чье духовное родство с евреями неназойливо отмечается в самых недавних книгах Ветхого Завета.

По завершении своего извилистого пути эти волхвы, посланцы человеческой науки и доброчестного людского внимания к строению мира, прибывают в Иерусалим, где, со своей верой, не подтвержденной знанием, они получают необходимые им дополнительные сведения у ничем не примечательных людишек, знающих без веры, из числа чающих Мессии, надежды которых именно в это время начинают сбываться столь необычным образом, что им и невдомек, что они — у самой цели. Ведь Мессии суждено предстать не могучим борцом за восстановление земного величия народа Израилева, а Тем, воздействие которого вносит в сердца покой, тишину, бодрость… и ведет к согласию с тем, что может быть не завоевано, а только воспринято.

Итак, вот оно, Откровение: не отчаиваться, не отрекаться от смысла, от связности. Невозможно допустить, чтобы у мира не было смысла, согласующегося со смутной устремленностью, которая в том или ином виде пребывает в душах у всех людей.

И раз уж такой ответ существует лишь как указание на возможность взаимосвязи в мире восприимчивости, доступной обычному здравому смыслу и чувствам, то он представляет собой согласие подчиниться водительству некоего знания и примера, идущих непосредственно из Нездешности, о существовании которой мы можем знать, не будучи при этом в силах четко определить ее.

Но путь, начертанный иудео-христианским Откровением, — одновременно, в силу своего своеобразия, и самый необычный, и самый простой.

Этот путь есть, разумеется, совокупность слов — разве есть в ходу у нас иной язык, помимо словесного? — совокупность слов, которая составляет не изложение умысла, не догматическое сообщение, но некую историю, а по завершении этой истории, насчитывающей дважды по тысяче лет, — пример, очевидность некоей Жизни, причем только еще предстоит мало-помалу выявить насыщенность и смысл этой истории и жизни; впрочем, коль скоро вы вступили на этот путь хотя бы по недосмотру, то этот смысл будет вам постепенно явлен — смысл той жизни, что придает жизни и миру как раз тот Смысл, которого вы алкали.

Глава XIV Сотворение мира

Откровение — не догмат; но люди, вполне естественно, вывели из него догмат (один, хотя иной раз ему случалось в чем-то менять свой вид). В ходе истории споры больше касались видоизменений, связанных с его передачей, чем его собственного характера, форм и содержания[LXXXIV]. Откровение — это Священное Предание народа, на пути которого оказалось Писание, чья явная достоверность подтверждена единодушием, с которым его признал народ, усматривающий в нем свое Священное Предание, воспринятое затем теми, кто уразумел его: оно признано в качестве слова нездешнего происхождения, и его истоки — в самой основе сущего и всякого знания. Это Слово, которое Бог, по прекрасному выражению Жана Кальвина, вдохнул в составителя библейского корпуса, неоспоримо звучит у меня в сердце, когда я внемлю ему, как Слово Божие: мы называем это двойным свидетельством Бога-Духа Святого. В состав этого корпуса Писания входят записанное, воспринятое, засвидетельствованное Священное Предание древнееврейского народа, исторического носителя надежды на Мессию, — и Предание, донесенное апостолами и касающееся жизни, поучений, смерти и воскресения Иисуса Христа, то есть Предание, связанное с древнейшей Церковью и включенное в корпус текстов Нового Завета.

Удивительно единодушие, проявленное в ходе истории по поводу этого корпуса. Разногласия ничтожны. Они касаются места, которое надлежит отводить шести книгам, учтенным только традицией Семидесяти толковников (греческий текст Ветхого Завета); то же относится к возможности включения тех дополнительных святых преданий, которые не вошли в канонический текст Писания[LXXXV]. Более серьезны разногласия по толкованию того или иного места в этом корпусе.

Что поразит того, кто наблюдает за человеческой историей с отдаленного Сириуса[164], так это невероятное единодушие, проявленное в ходе истории пятнадцатью миллиардами людей по поводу библиотеки, в которой содержится история, придающая истории Смысл.

Ведь этот пункт имеет величайшее значение: речь идет о Смысле — а не о тексте. Мусульмане полагают, что Коран — это несотворенное Слово Божие. Коран, в своем общепринятом виде, изложенный на архаическом арабском языке того времени, когда жил Пророк, представляет собой несотворенное Слово Божие, фрагмент Трансцендентного в ходе творения. Коран, mutatis mutandum[165], играет в исламе роль Боговоплощения в христианстве и надежды на приход Мессии в правоверном иудаизме. Он — это точка соприкосновения с Невыразимым, присутствие Трансцендентного внутри творения. Отсюда — множество практических последствий и невозможность для ислама приспосабливаться к изменениям, присущим современному миру, что резко отличает его от гибкого христианства.

Потребности отправления культа не вызвали к жизни переводов Корана. Библия же — это книга, которая в ходе истории переводилась чаще других. Перевод текста, несущего Слово Божие, требует особой тщательности, но этот текст обрабатывается точно так же, как и любой человеческий текст. Слова Бога — это не словесные единицы древнееврейского или греческого боговдохновленного текста; а Смысл — вот Слово Божие; Бог, наделивший нас словами, использует речь так же, как и мы.

Отсюда явствует, что это древнейшее слово должно существовать как всякое Слово, призванное нести важнейший смысл. Припомните уже приводившееся место из Второзакония: «И да будут слова сии в сердце твоем» (6: 6). Да пребудут они в сердце твоем, «чтобы быть проповеданными», то есть возвещенными.

Слово Божие требует произнесения, как произнесено было, прежде чем быть записанным, поучение Христа. Слово, что в сердце Откровения, — это богоданное Слово живое; Слово Божие — живое, как и богоданное человеку Слово: человеческое, благодаря возможностям передачи культуры, это Слово ведет свое начало от самых нижних слоев культурной памяти, от старейших, полностью сложившихся истоков человечества. Назначение Слова — быть сказанным, пережитым, произнесенным, распространиться так же, как оно было донесено, осмыслено, сказано, услышано, отброшено на пыльных дорогах Палестины во времена Христа.

Таково это Слово — свидетельство прожитых жизней, и одной из них — как жизни вообще. Это — не догмат. Но из него вышел целый догмат.

* * *

Вне этого основополагающего понятия Откровения нет и христианства. Его взыскуют все, постигают же немногие; для того, чтобы совершилось Спасение, Откровению нет нужды быть признанным. Достаточно нескольких свидетелей.

В центре всех систем мысли лежит некая — явно выраженная или подразумевающаяся — религиозная идея. Это очевидное положение я заимствую у нидерландского философа и богослова Хермана Дуйервеерда[LXXXVI]. Он отмечает, что в любой мысли, выходящей за пределы наивного опыта, есть некий господствующий религиозно окрашенный мотив (под этим мы разумеем его сакральное в своей основе значение). Начиная с ионийских мыслителей[166], мотив «форма/материя» является преобладающим в греческой античной мысли; эта диалектическая взаимосвязь формы/материи (духа/материи) частично принимает христианскую окраску в мотиве «природа/благодать» (природа/сверхъестественное), присущем средневековой схоластической мысли, а затем уступает место варианту «природа/свобода» классической философии нового времени.

Содержащийся в Библии центральный мотив христианского Откровения представляет собой единственный трехсоставный мотив теоретической мысли (как мы видели, все прочие системы двухсоставны). Он является мотивом Сотворения вселенной, осуществленного Богом, Грехопадения человека вследствие неправедного использования свободы и Искупления, производимого через Боговоплощенность Иисуса Христа. Сотворение мира — Грехопадение — Искупление. Но прежде всего — основа основ: Сотворение мира.

* * *

Сотворение мира — главная часть иудео-христианской мысли. Ее смысл только начинает приоткрываться.

Странная это мысль. Только однажды за всё пережитое человечеством стала она явственной. Это случилось там, у этого народца Плодовитого Полумесяца, у этих удивительных кочевников, проникнутых мыслью о Боге едином.

Ни в других местах, ни прежде идея сотворения мира никогда не возникала в человеческом уме. Для греков, как и для всех народов, ткань мира, материя не знает износа, существует вечно: «Что было, то будет». Извечно существует не знающая износа материя мира; и именно ее непрерывно ткут и воссоздают боги, находящиеся там, где сознание, понимание, дух; и то же творит с ней Бог единый, в каком-то случае — высший разум, Демиург. Ведь у этого творения есть склонность распадаться, когда слабеет внимание богов — или Бога, когда злые гении, недобрые боги, злое начало вступают в действие — или просто-напросто оттого, что тяготение, исходящее от материи, тянущей книзу, тяжелеет, начинает давить, противиться формирующему (преобразующему) воздействию духа; оттого что материя плохо держит форму и не без труда, не без сопротивления воспринимает информацию, исходящую откуда-то из нездешности.

Совсем иначе рисуется Сотворение мира в Библии. Поистине, оно трудновообразимо. Демиург — это мы сами; у нас есть свой собственный опыт обжигания горшков. Образом горшечника пользуется сама Библия (Ис 45: 9), когда священный автор хочет сделать понятным вопрос о свободе Бога в его творческом акте: Исайя восклицает: «Горе тому, кто препирается с Создателем своим, черепок из черепков земных! Скажет ли глина горшечнику: "Что ты делаешь?"»

Этот образ дословно повторяется у апостола Павла в Послании к Римлянам (Рим 9: 20–21): «Изделие скажет ли сделавшему (его): зачем ты меня так сделал? Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой — для низкого?»

К Исайе следует обратиться как к первоисточнику: образ глины, которую месят, применен лишь нарицательно — и только к человеку, восстающему против доли свободы и судьбы, которыми Бог наделяет его вместе с существованием.

Ничто не представляется, в виде исключения, менее соответствующим положению дел, чем словцо Вольтера: «Бог создал человека по своему образу и подобию, и человек отплатил ему с лихвой». Сотворение мира отсутствует в любой, поистине чисто человеческой традиции. Оно присутствует лишь здесь, в трех первых словах Библии — и по очень простой причине: оно просто-напросто невообразимо, и во всем мире до самых последних лет познания не было ничего, что давало бы вам возможность вообразить его.

Bereshit bara Elohim. В начале сотворил Бог. Следуя более привычному для нас грамматическому порядку: В начале Бог сотворил. Но здесь важно всё, вплоть до порядка слов. Порядка и выбора слов. Elohim — весьма любопытное множественно-единственное число. Это — одно из имен Бога в Ветхом Завете. В Ветхом Завете в древнееврейской Библии Богу дается семь имен. YHWH — невыразимое имя, читающееся глазами, но не произносимое имя, которое вскоре предстанет перед нашим взором в Исходе (3: 14), когда окажется приподнятым уголок завесы, скрывающей эту тайну. Для того чтобы приблизиться к пониманию смысла сотворения мира, нам придется припомнить смысл этой тетраграммы. Бог — это еще и Адонаи, Владыка. Я уже говорил, что древние евреи, читая глазами YHWH, произносили про себя «Адонаи». Но «Адонаи» может и непосредственно фигурировать в тексте Библии. Бог может быть обозначен и как Адонаи YHWH, и как YHWH Elohim, и как YHWH Sabaoth[167] (в старом протестантском переводе на французский язык читаем: «Вечный [=Господь] воинств»), и как Шаддаи («Могущий, Всемогущий»). Наконец, остается «Элохим» — имя, данное Богу первым в масоретском изводе: третье слово текста, «Элохим», появляется лишь в начале повествования о Сотворении мира. Вместе с YHWH оно сопряжено с тайной сотворения. Тогда как YHWH Elohim взывает к тайне верховного владычества Бога над своим Творением, Элохим — это имя Бога в Библии для чистой тайны Сотворенности мира. Ибо именно эта последняя заслуживает всего нашего внимания без изъяна.

Смысл слова bara168 — богословский смысл — дополняется подлежащим Elohim — поименованием Бога, необычным в начале и для начала, а также этим любопытным местным падежом bereshit, «в начале», in principio, a не «в некоем начале». Я уже говорил, что bereshit, там, где он стоит, то есть впереди всего, перед bara, охватывающего небеса и землю, то есть перед совокупностью космического тварного, а значит — перед пространством и временем, неразрывно связанными между собой внутри сотворенного бытия, — я уже сказал, что bereshit становится почти синонимом Elohim. Почти кажется, что текст гласит: в Боге, Бог сотворил. Когда Бог сотворял, то не было ни пространства, ни тверди, был Бог, и из Бога, в Боге возникло некое проявление воли, свободы Бога, Любви Бога, захотевшего явить добро: bara. Он сотворил, а из начала, в котором пребывает Бог, образуются небеса и земля, то есть совокупность всего космического бытия. Вот что гласит текст начала. Никогда еще столь многое не содержалось в столь малом количестве слов.

Между первым членом предложения в повествовании о сотворении мира: «В начале сотворил Бог небо и землю» — и «И сказал Бог: Да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош» — помещается тот член предложения, смысл которого чуть было не оказался извращенным из-за одного недавнего ошибочного толкования. Нужно ли напоминать, что смысл каждого слова в тексте Библии дается его совокупностью? Итак, между «В начале сотворил Бог» и «И увидел Бог свет…» находим: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою[169]».

Земля, бездна (tohu bohu), воды. Вырванная из контекста, эта фраза как бы сближается с видением, общим для всех космологии, созданных людьми на Среднем Востоке, в Средиземноморье и во всех системах цивилизации. Что данная фраза восходит к этой общей традиции, возражений не вызывает… Но ее следует вернуть на свое место и в ее исторический контекст: то, что мы переводим как «земля», «бездна», «воды», означает «стихии», «необработанную материю», «энергию».

В начале Бог сотворил… призвал к бытию всю совокупность (небеса и землю); вся совокупность сотворенного оказалась в положении, полностью отличном от того, которое открывается нам при теперешнем взгляде на мир (после квантованного времени в пятнадцать миллиардов лет, скажем мы, опираясь на стандартную модель). Итак, если всё призвано к бытию одновременно — bereshit (мешанина материи и энергии в ее так называемой адронной — корпускулярной — фазе) — то в этот начальный миг вселенная пребывает в состоянии, которое может показаться нам бесформенным, хаотическим, на что и указывает древнееврейское слово tohu bohu, — и это продолжается до тех пор, пока Бог, в соответствии с временным измерением, не приступает к продолжению своей деятельности демиурга, направленной на сотворение мира. Имеют, стало быть, место призыв к бытию и действие, сопровождающее бытие; сотворение мира — это создание и информация, пришедшая в бытие из ничего, — а также придание некоей формы.

После этого призываются всевозможные элементы, начиная со света, представляющего собой наименее случайную форму энергии[LXXXVII]. Это — что-то вроде предварительного строительного материала, используемого для всего космоса (еще раз, вторично, bis reperitaLXXXVIII170, я не побоюсь вызвать гнев какого-нибудь религиозного ханжи в его новейшей, светской ипостаси, сопоставив с текстом начала простейшие основы нашей космологии вселенной[171]. Это даст возможность увидеть, как всё прекрасно согласуется. Мы не хотим сказать, будто текст начала хоть как-то нуждается в подтверждении. Но и физики, и я испытываем удовольствие от таких сближений).

Но стоит ли винить одну только филологическую науку? Не следует ли призвать на суд и расправу науки естествознания?

Из дневниковой записи Луази[172] от 8 июля 1883 года явствует, что препятствием оказывается научная обоснованность, с его точки зрения, вечного существования вечной материи[LXXXIX]. Подобно практически всем своим современникам, Луази не осознает, что эта философская концепция, укоренившаяся еще несколько тысячелетий тому назад, никак не совместима со вторым принципом термодинамики, провозглашенным в 1850 году. Этот принцип делает необходимой гипотезу об абсолютном времени всего сущего во времени Вселенной.

Квантование времени, хотим мы этого или нет, может согласовываться только с чем-то, что похоже на Сотворение мира. Таким образом, налицо парадокс несовместимости физики вселенной с любой другой философской гипотезой, помимо гипотезы о сотворенности вселенной из ничего, становящейся возможной благодаря некоему принципу, полностью выходящему за пределы и границы пространства-времени.

Эту согласованность, от которой не может отворачиваться ни один образованный ум, я не использую в качестве аргумента. Я не сомневаюсь в том, что такой согласованности суждено уступить место разногласиям. Эти последние не поставят под вопрос мою веру в сотворенность мира из ничего, истинность которой явлена моему сердцу текстом книги Бытия, прочтенным в соответствии с доводами веры. Но я не в силах забыть о том, что расхождения между провозглашением сотворенности мира и мнимой очевидностью вечного существования космической материи оказывалась на протяжении многих веков непреодолимым препятствием для многих выдающихся умов.

Луази был человеком добросовестным, глубоко несчастным из-за трудностей, мешавших ему верить. 8 июля 1883 года Луази следующим образом выразил то, что представлялось ему научно обоснованной истиной, будучи на деле всего лишь одним из древнейших религиозных верований языческой античности: «По-твоему, Бог — это необходимое существо, и оттого-то он и существует. Но он находится на пути к тому, чтобы стать — если уже не стал — существом бесполезным, поскольку вся вселенная управляется незыблемыми законами» (эту концепцию полностью опровергли Морен, Пригожий, Кёстлер… и все те, кто учитывает принцип относительности, получивший продолжение в принципе неопределенности Гейзенберга), «основанными на самой природе вещей, и с этими законами воля существа, отличного от самих вещей, не имеет ничего общего и никоим образом не в силах на них воздействовать»[XC].

Весь этот текст отражает у Луази грандиозную, распространенную в то время торжества веры в науку путаницу между научными данными и философской монистской гипотезой: «Видно, что эти законы стремятся к единству и что они представляют собой различные приложения сил материи. Вселенная выросла благодаря им и только под их воздействием. Есть только одна вечная субстанция» (монистское утверждение), «я назвал ее материей; а ведь я мог бы называть ее духом; она не есть ни то, ни другое; это — бытие без ведущего начала и без конечной цели, бытие неопределенное, чье становление совершается в процессе обретения определенности» (фраза, достойная Жака Моно, который всего лишь повторил самые избитые сциентистские утверждения тех времен, когда юный церковнослужитель Луази был «ошарашен» ученостью Геккеля и когда закладывались условия духовного кризиса, поразившего Церковь во второй половине XIX века), «…в процессе обретения определенности, осуществляющемся, — продолжает молодой Луази, — тем или иным образом, проявляющемся в том или ином виде, получающем внешние выражения в той или иной мере, — отливаясь во всё то, что было, что есть, что будет. Только оно есть всё, всё прочее — ничто, потому что всё — это оно, а само оно превращается лишь в абстракцию, стоит его отделить от его случайных и завершенных проявлений».

Да уж, Сотворение мира и впрямь стало пробным камнем, камнем преткновения, источником соблазна, и таким оно было изначально. В первые века патристике потребовалось весьма необычное мужество, чтобы, вопреки всем и вся, уберечь это необычное учение.

* * *

Среди всех наших идей эта — наименее антропоморфная. В нашем существовании нет ничего, совершенно ничего, что могло бы вдохновить ее.

«Идея сотворенности… означает, что бытие обретает свое абсолютное начало так, что ему не предшествует никакое существование»[XCI]. Такое утверждение не существовало никогда и нигде, пока физика, основанная на теории относительности и на понятии кванта, не ввела понятия квантованного времени вселенной.

Но прежде чем последовать вместе с Клодом Тремонтаном за его философскими построениями, мне хотелось бы, чтобы мы вновь обратились к неистощимому тексту о начале всех начал.

«В начале сотворил Бог небо и землю» (совокупность потенциального бытия) (Быт 1:1).

«И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт 1: 3).

Организующее творение совершается на основе сказанного Богом, то есть акта, в большей мере накладывающего ответственность на бытие Бога. В творении через сказанное: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» — содержится нечто большее: сказанному Богом наследуют «И был свет», появление сущего и его природы, выражением чего становится «И увидел Бог свет, что он хорош». Итак, есть слово Господне, вступление в бытие того, что Бог создал через слово, и суждение Бога о сотворенном сущем: «И увидел Бог свет, что он хорош».

Используя язык времени, последовательность, потребную нашему интеллекту, Бог предполагает тем самым не то, что Он — Трансцендентный, творец времени — пребывает во времени, а то, что созданное сущее получило, получает свободу и судьбу. И относится это не только к человеку — к человеку в особенности, о чем ясно говорится в тексте, — но и ко всему творению. К самой ничтожной частице применимо вынесенное на основе опыта суждение о творениях[173]. Стих 3 главы i книги Бытия применим к неполностью детерминированному миру. С самого первого мгновения Сотворение мира, в соответствии с желаниями Бога, представляет собой весьма дерзновенную затею: итак, свойственное нам состояние возникающего бытия, бытия, которому не предшествовало никакое существование, — бытие, взятое во времени, — будет при этом и бытием полного и всеохватного достоинства, временной протяженностью, грызущей некое весьма дерзновенное будущее, а не только тусклым, тупым «бытием без руководящего начала и без цели» Альфреда Луази или Жака Моно, «бытием неопределенным, становление которого совершается в процессе обретения определенности», необходимым, управляемым незыблемыми законами, вследствие которых демон Лапласа, в какой бы точке он ни находился, отличался бы всеведением. Бог, у которого больше творческого воображения, чем у Лапласа и Луази, не стремилея к такому печальному, тупому зрелищу, вся конечная цель которого уже заключена в его начале. Но для надлежащего понимания смысла bara, «Бог сотворил» и «Бог сказал» нам придется, к чему нас побуждает аналогия, продиктованная Верой, пройти путь вплоть до имени Бога, о чем идет речь в Исходе (3: 14), где говорится об уподоблении Сущего бытию[174].

В боговдохновленном тексте трех первых глав книги Бытия Бог разъяснил, что значат бытие в мире, мир, возникновение в бытии, когда Бог говорит: «Да будет свет!», «Да будет» это! Это не означает бытия, такого, каким оно представляется нам после того, как Господь сказал; это, поистине, означает пребывать таким, какими мы являемся в нашем сознании, пребывать в состоянии появления из некоей зияющей пропасти, из зияния пред-бытия, предшествующего нашему первому воспоминанию.

Но бытие может принимать и совершенно иной вид; нам дано промежуточное видение другого способа бытия; способ бытия Бога подсказан нам в том месте, где речь идет о уподоблении бытия. Мы имеем в виду тяжкий диалог между Моисеем и Богом, когда Бог призывает Моисея исполнить свое назначение и возвратиться к Фараону, чтобы вывести народ из дома рабства.

Заметьте, что в этом месте Бог называет свое имя только оттого, что Моисей выказывает себя боязливым, нерешительным, уклончивым.

Бог сказал, что прослышал о страданиях Своего народа, что Он — Бог Отцов, Тот, Кто говорил с патриархом Авраамом, Исааком, Иаковом, что Он — обойденный вниманием Бог Культуры и памяти, о Котором следовало бы, как это, вероятно, и было сделано, поведать вам еще в детстве и в юности, Бог любящий, установивший Завет, заботливый, водительствующий и спасающий, который уже вашим предкам явил доказательство Своей действенной Любви. Можно ли требовать от Него большего? Неужели надо было еще выспрашивать имя — имя, совлекающее покровы с Сущего, непроизносимое и вызывающее страх и трепет? И вы только полюбуйтесь на изворотливость Моисея, который хочет выиграть время и заручиться кое-какими гарантиями… «И сказал Моисей Богу: вот, я приду к сыновьям Израилевым» (по приказу, полученному им от Бога) «и скажу им: "Бог отцов ваших послал меня к вам"» (Исх 3: 13). Бог отцов ваших, Бог, пославший меня, который есть забота и Провидение: вот истинное имя, и, вероятно, задавленный народ мог бы удовольствоваться сказанным. Однако Моисей напускает на себя встревоженный вид, да, несомненно, он и впрямь встревожен: «А они скажут мне: "как Ему имя?" Что сказать мне им?» (ИсхЗ: 13). Тут Моисей получает ответ, разъясняющий имя, по-видимому, связанное с «Элохим» в книге Бытия (2: 4): «… когда Господь Бог создал землю и небо»: YHWH Ebhim. YHWH без прочих добавлений впервые появляется в рассказе о прогрешении человека в главе 4 (4: 1), в молитве Евы при рождении Каина. «Что сказать мне им?» — Бог сказал Моисею: «Я есмь сущий…» И добавил: «Так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам… Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, послал меня к вам» (Исх. 3: 14–15). Имя, которое Бог хочет, чтобы оно у него было, — это имя Завета в памяти людей: Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова, Бог, который любит вас, Бог — забота о вас и провидение для вас; но раз уж ты настаиваешь, то вот тебе имя, с которым покамест тебе нечего делать: Я — Сущий. Тот, Кто зовется: Сущий. Единственный, Кто может сказать: Сущий, без всяких дополнений; Тот, Чье бытие — не дополнение, а подлежащее, единственное подлежащее. Тот, Кто пребывает в Себе, тот, кто есть «Я», абсолютный субъект абсолютного «Бытия», Тот, Кто есть bereshit, в начале, есть начало, предшествование, нездешность. Всё. Творящий, Говорящий, после чего есть всё сущее, Судящий, Кто говорит, что вторичное бытие есть благо в будущем; Тот, Кто дал миру всё: бытие, свободу, судьбу; Кто печется о судьбе этих проявлений сознания, жертв и страдальцев скверного применения своей свободы; именно Он и есть Господь, по имени Сущий, Тот, Кто зовется Сущий. Я пребываю вечно. Вечным он зовется[175]. Его имя превосходит любое разумение. Таково имя, которое вмещает и постигает только тот, Кто зовется Сущим. Для того, чтобы вместить его. не хватило бы всей Вселенной. Сущего вмещает только Сущий.

* * *

Существуют, таким образом, два способа бытия: один — знакомый нам, наш — и этот другой, едва различимый, едва вообразимый, слабо ощутимый, когда к нам обращается Бог. Этот способ бытия в лучшем случае дан нам навсегда только в созерцании. Полностью чуждым — вот каким он предстает нам и всему окружающему нас, всему тому, что ведомо нам в прошлом, настоящем и будущем: таким он предстает, таким и пребудет.

Я сотворен, я возник во времени… я нахожусь между двух зияний: предшествования и того, к которому меня толкает временная протяженность моего бытия, которая выглядит точно моя материальная оболочка. В конце концов, статус сотворенного — превосходный статус. Для меня, как существа конечного, равно как и для всех окружающих меня конечных существ, это — наилучший и единственный гарант свободы; для мира же, для великой совокупности космических явлений, среди которых пребываю и я, это — единственный, наилучший гарант полноценности доподлинного существования.

Быть сотворенным — это единственная возможность доподлинного бытия для любого, кто не есть сущий в себе.

Что я — не сущий в себе, что я не представляю собой всеохватность бытия, не может вызывать сомнения ни у меня, ни у кого-либо еще, поскольку еще до наступления смерти, о которой мне ничего не известно, если не считать того, что она вызывает у меня неодолимый страх, я поднялся из той зияющей пропасти предсуществования, вышел из той несказанности, которая наводит куда больший страх, чем невыразимость того, что наступит после.

Обратитесь еще раз к тексту Луази, с его четкостью и полнотой. В нем прямо сказано, что в случае монистской гипотезы, составляющей единственную альтернативу сотворенности мира, остается место только бытию в себе — единому и не ведающему различий. «Я назвал ее материей; а ведь я мог бы назвать ее духом; она не есть ни то и ни другое; это — бытие без ведущего начала и без конечной цели, бытие неопределенное, чье становление совершается в процессе обретения определенности […]; только оно есть всё, всё прочее — ничто». А ведь я есмь нечто, вы — это всё прочее; воспринимаемый мной мир — это всё прочее; но это бытие, которое есть всё, что же это такое? «Только оно есть всё, всё прочее — ничто, а само оно превращается лишь в абстракцию, стоит его отделить от его случайных и завершенных проявлений».

Поистине, нельзя безопасным способом отмежевываться от очевидности банального здравого смысла. Он говорит нам о двоичности, о том, что один — это, по меньшей мере, два, что я никогда не могу опуститься ниже и бытия, воплощением которого я являюсь, и бытия, окружающего меня, ниже познающего субъекта и объекта. Но, в конечном счете, Сотворение мира, эта непостижимость, коль скоро она предполагает, что для всей совокупности мира я принимаю то, с чем я с таким трудом мирюсь относительно самого себя: появление из зияющей пропасти предсуществования, — эта непостижимость приносит решение задачи, коль скоро я ее принимаю, становясь единственной гипотезой, которая в состоянии разрешить непримиримое противоречие банального смысла.

Если я — я, приходящий из зияющей бездны предсуществования, — нахожусь в мире, наделенном бытием в себе, то мир меня поглощает и уничтожает. Для того, чтобы бытие в себе не уничтожало меня, ему надлежит находиться в удалении: я могу существовать лишь в случае, если бытие трансцендентно. Если, согласно Беркли и крайнему идеализму, внешний мир не существует, то не существую и я, будучи всего лишь потоком ощущений. Я могу существовать и может существовать мир лишь в случае, если он и я служим опорой друг для друга. А для этого мир и я, мы должны находиться в равных условиях. Для меня, кому исполнилось 58 лет, и для вселенной, насчитывающей пятнадцать миллиардов лет, условия, в рамках стандартной модели, оказываются равными; мы оба, почти одновременно, «вынырнули» из зияющей пропасти предшествования, находящегося в начале. Мы оба выходим из того bereshit, в котором обретается Элохим, порождающий бытие, и откуда YHWH Elohim при помощи Своего Провидения ведет тварное бытие по непрерывно возникающей временной протяженности. Осмыслить в одиночку непостижимое, то есть сотворенность мира, было немыслимо; однако, коль скоро мысль о ней нам явлена и мы смиренно приемлем её, — то всё приобретает ясность, всё становится на свои места, что как раз и свойственно истине.

Но истина труднопостижима. Чтобы воспринять ее, требуется и впрямь немалое смирение. Бог всемогущ, Шадцаи, и вообще-то нам это известно: нам не случается ни с того, ни с сего ставить Его могущество под сомнение. И образец такого могущества мы имеем в виде того, каким обладают тиран — или горшечник, перед своим гончарным кругом. Следовательно, ничто не должно ускользать от внимания Бога. От Его внимания, конечно, ничто и не ускользает, и всё Ему ведомо, но всемогуществу Творца свойственно то, что Он воистину сотворил. Мир, сотворенный Богом, обладает, под Его верховным владычеством, полной и всесторонней самостоятельностью. Мир не есть Бог. Мы — его дети. Но — только путем усыновления. Бог не породил нас. Только Сын человеческий есть поистине Сын Божий. Мы же — только Его приемные дети.

Мы — создания тварные. Это не относится к Христу. Он — единственный, восходящий к той же субстанции, что и Бог-Отец: Он — единственный, Кто был порожден, а не сотворен. Мы же — иные, не такие, мы полностью соответствуем себе. Мы не являемся частью бытия Божьего, божественного разума; в противном случае мы бы в Нём растворились. «Тот, Кто зовется Сущий», «Я есмь Сущий» не разошелся мелкими клочьями по всему миру, в мире. Он трансцендентен. Он — полностью иной, нездешний, предшествующий.

Если есть что-то, повторяющимся уроком чего должно стать Сотворение мира, так это Божественная Трансцендентность. Главная опасность, грозящая христианству, смертельное искушение состоит в том, что Трансцендентность может быть предана забвению. Вот почему ради того, чтобы Трансцендентность Бога не оказалась утраченной, необходимо, чтобы вплоть до скончания веков христианству сопутствовали правоверный иудаизм и ислам.

К счастью, Бог назидает Свою Трансцендентность. Для этого Он использует естественное откровение. Он использует очевидность Священного Начала. В тексте о неопалимой купине (Исх 3: 4–6) ясно сказано: «И сказал Господь: не подходи сюда, сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая». Еще больше поучения содержится в тексте о нисхождении с Синая. Моисей поднялся на Синай, чтобы воспринять заповеди, Скрижали Закона. От посторонних посягательств святую гору охраняет страх, внушаемый проявлениями присутствия Божьего. Когда Моисей спускался со скрижалями, лицо того, кто лицезрел Господа, было непереносимо для взгляда. Моисей «не знал, что лицо его стало сиять лучами от того, что Бог говорил с ним», — говорится в тексте Исхода (34: 29). По просьбе всех, «когда Моисей перестал разговаривать с ними, то положил на лицо свое покрывало» (34: 33). Покрывало на покрывале. Когда Исайя «в год смерти царя Озии» удостоился лицезреть Господа, то воскликнул: «Горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа…» Бог рассеял этот страх. Серафим, державший в руке «горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника… коснулся [им] уст [его] и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен» (Ис 6: 5–7).

Весьма наглядны образы, используемые в Ветхом Завете. Тот же почтительный страх обнаруживается и в Новом Завете. В эпизоде чудесного рыбного улова (Лк 5: 8) на Петра, задетого, при виде плотно набитых неводов, в своем профессиональном достоинстве, внезапно нисходит понимание истинной природы того странного сотоварища, которого все они называют Учителем, — на что Петр реагирует точно так же, как и Исайя: «Увидев это [обремененные рыбой лодки и сети] Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный».

В начале необходимость держаться на почтительном расстоянии преподана Богом: «не подходи сюда, сними обувь твою с ног твоих» (Исх 3: 5). Затем этот завет настолько проникает в сознание людей — идет ли речь о евреях у подножья Синая, об Исайе, сподобившемся лицезреть Господа в год смерти царя Озии, о Петре, припавшем к коленам Иисусовым, — что для того, чтобы сдерживать человека в его порыве, продиктованном священным ужасом, потребно Слово Божие.

Эти яркие образы, эти столь зримые деяния, особенно — первое слово, с которым Бог обращается к Моисею, когда тому только еще предстоит воспринять всё поучение, показывают, что наставление в Трансцендентности исходит от Бога, и если Бог так настойчиво подчеркивает расстояние, которое необходимо соблюдать по отношению к Нему, то не от заботы о Своей Славе, а из любви. Ведь существовать человеку и миру позволяет именно Трансцендентность. Бог охраняет человека, удерживая его на расстоянии и приучая его держаться на расстоянии.

Ведь Бог взыскует свободы для созданного Им мира и для существ, Им в него помещенным. Пожалуй, именно здесь коренится главное недоразумение, связанное с Сотворением мира.

Среди свойств Бога Трансцендентного — могущество, верховное владычество, власть, знание будущего и всеведение:

«Ты, Которого одного имя — Господь, Всевышний над всею землею» (Пс 82: 19).

«Ты, Господи, превознесен над всеми богами» (Пс 96: 9).

«Высок Господь, живущий в вышних» (Ис 33: 5).

«И мышца Его со властию», — восклицает также Исайя (40: 10).

«По множеству могущества и великой силе у Него ничто не выбывает» (Ис 40: 26).

На протяжении многих веков сотворенность мира была посредником верховного владычества Бога над вселенной. И Пригожин[XCII] справедливо отметил то, о чем я сам когда-то упомянул в «Классической Европе»[XCIII]: чувство всемогущества Бога сыграло значительную роль в пору, когда механистическая философия делала свои первые шаги. Бог был гарантом научных законов мироздания; но, кроме того, Закон вверял всю полноту власти Творцу вселенной и ее законов. Точка зрения демона Лапласа была вначале местом, откуда божественное всемогущество контролировало малейшее движение вселенной. Бог был гарантом закона; но, кроме того, набожный XVII век не удержался от соблазна предоставить закон в полное распоряжение всемогуществу Бога.

Подарок оказался отравленным, в чем читатель не замедлит убедиться. Закономерности, изначально провозглашенные одним махом, незамедлительно обрекли великого Архитектора вселенной на длительное технологическое бездействие: «Вселенная, толкуемая как часовой механизм, сооруженный Божественным Архитектором, оказывалась, в соответствии с тонким анализом, проведенным Александром Койре, куда лучше устроенной, чем это явствовало из мысли Ньютона […]; движущая сила Вселенной, ее vis viva[176], не слабела; часовой механизм мира не нуждался ни в заводе, ни в починке. Таким образом, у Божественного Архитектора оставалось в мире всё меньше дел… мир всё больше оказывался в состоянии справляться без его услуг»[XCIV].

Так, могущественный и активный Бог Ньютона, и в самом деле «правивший» миром в соответствии со Своей свободной волей и Своим усмотрением, быстро и последовательно превратился в консервативную силу, в intelligentia extramundana[177], в «Бога-бездельника».

В свое время упрощенческий подход классической науки привел к тому, что Сотворение мира как фактор сопровождения и провидения существенно поступилось своим значением в пользу одного лишь Сотворения бытия мира и его законов. Такой узкий взгляд на Сотворение мира тогда же — и это главное — принес в конце концов в жертву его сущностный характер во имя совершенно малозначащих последствий.

Сотворение мира — лучшая гарантия серьезности, подлинности мира и нашей свободы. Ни одна истина не является более основополагающей — и ни одна не подвергалась таким искажениям, как та, что содержится в четвертом стихе первой главы книги Бытия. Да, эти два стиха:

«В начале сотворил Бог небо и землю… И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош…», —

столь же важны и поистине неразрывны. Как я уже говорил в «Ярости Бога»[XCV], «Если бы меня спросили, каковы важнейшие слова Библии, я испытал бы искушение сказать: "И увидел Бог свет, что он хорош", слова, непосредственно следующие за тремя первыми словами начала […]. Тем более, что обычно этот стих бывал плохо понят».

«И увидел Бог свет, что он хорош».

Бог творит и, подобно художнику, отступает от картины в сторону, вглядываясь в нее взглядом этики. И так как это движение повторяется (семь раз) вплоть до финального крещендо, когда на седьмой раз использована уже превосходная степень: «…и вот, хорошо весьма» (Быт 1: 31), — то пренебрегать этим указанием не приходится.

Тут, конечно, последует законное, полезное предостережение:

«Уж не готовы ли вы попасться на удочку столь грубому антропоморфизму, при котором Бог творит сам не ведая что, дерзнув столь сильно переоценить свои возможности, что уподобился горшечнику, которому невдомек, что за изделие вышло из его рук? Помилуйте, а как насчет всемогущества (omnipotens) Господа? Его предвидения? Ведь сказано же: Бог рек… и Бог узрел…»

Конечно, это Слово можно воспринимать с должным почтением — и смягчая его смысл, что и делает в своем комментарии Кальвин. Принять этот смысл во всей его полноте ему мешают его проникнутость Платоном, его лишенная гибкости концепция всеохватного предведения и безоговорочной и неисследимой предназначенности. «Моисей вводит здесь Бога, созерцающего Свое творение ради удовольствия. Но это делается из-за нас, для того чтобы мы узнали, что Бог не делает ничего без определенных оснований и без назидательного умысла. Слова Моисея не следует воспринимать так, как если бы Бог начал знакомиться со своим достоянием лишь сотворив его; смысл как раз состоит в том, что творение, в том виде, каким оно предстает нам ныне, было одобрено Богом. Нам, следовательно, не остается ничего другого, как выразить согласие с Его суждением, и такое увещевание оказывается весьма полезным, ибо там, где человеку надлежало бы употребить всю полноту своих чувств, дабы преклониться перед деяниями Господа, мы видим, насколько он позволяет себе вольничать, извергая на них хулу».

Видимо, предполагается и такой смысл. Будь правда на стороне Кальвина и, частично, священного предания, значимость этого стиха не была бы столь велика. А ведь подобно всем стихам поэмы о сотворении мира, данный стих наделен полным, насыщенным и многообразным смыслом. В нем говорится о свете, значит — о первейшей, основной составной части, первостепенном «кирпичике» мироздания. Данный стих повторен семь раз, на всех этапах Сотворения мира (семь раз — знак полноты).

Бог использует здесь последовательность во времени, и весь процесс сотворения разложен на всеохватность времени. Мне кажется, что стих 4, идя за стихом 1, предполагает, что Сотворение мира непременно сопутствует временной протяженности. Тем самым предполагается, что эта последняя есть нечто истинное; что и время столь же истинно, что и пространство, материя и дух. Но временная протяженность есть место свободы. Значит, свобода тоже истинна.

Будьте внимательны к тому, как вы собираетесь воспринять своеобразие включенности стиха 4 в состав всего текста. Эта включенность — важнейшая в герменевтике. Либо вы будете читать его глазами философа, взваливая на Бога всю ответственность за зло, либо вы станете делать это как взыскующий Духа. Если вы не захотите поступиться чем бы то ни было из видимого, в соответствии с вашими критериями могущества Бога, то придете к ограничению его созидательной щедрости. Вы забываете, что первое слово Библии, первое настоящее слово Библии — это bara. Bereshit — то есть в Боге, сотворил Бог. Сотворил… творец: вот что такое Бог, до того как быть Elohim — Богом. И это «сотворил» предполагает, следовательно, что сотворить — значит дать всё. Да, актом творения Бог поистине сотворил, в абсолютном смысле этого слова, он сотворил, как никакому существу не дано и вообразить себе, — воистину помимо Того, Кто зовется: Я сущий, — что значит творить.

Здесь, в этом акте сотворения заключается вся трансцендентность Бога, его величие, его могущество. Этот акт — источник бытия, свободы (которая предполагает временную протяженность), судьбы (предполагающей истинность — существующих даже со времен порождающей Вечности — временной протяженности и времени). И для полной ясности Бог воспользовался образом последовательности во времени. Таким образом, эти слова следует читать так, как они по-настоящему написаны. Бог сказал. В этом качестве сопровождающего акта творения Бог взял на себя обязательство, как берут на себя обязательство люди, прося оказать доверие данному ими слову.

И этот свет, о котором говорил Бог, стал; Свет, изреченный из бытия Божьего, стал бытием, полностью находящимся вовне, вне бытия Бога, значит — бытием автономным, свободным и значит — некоей судьбой для времени; нам известно, что фотоны — это устойчивые частицы, практически не изнашивающиеся во времени, — и эта судьба — настолько истинная, что разглядев ее. Бог увидел, что свет — это полностью отличное от Него бытие — хорош.

А теперь у вас есть возможность выбора. Либо вы станете читать, уподобляясь многим ученым толкователям, остановив свой выбор на плоском, стертом, философском смысле Библии, либо же вы станете читать ее так, как она написана. Если вы решите, что «И увидел Бог свет, что он хорош», — это простая гарантия серьезности Бога (антропоморфизм!) и нравственное поучение; если вы, таким образом, считаете что данный абзац не несет никакого значения, — то почему же сотворение мира заняло шесть дней из семи? Почему время и почему творение? Какой унылой игрой позабавился Бог?

Необходимо, следовательно, уяснить себе, что Сотворение мира — это развивающийся процесс, сопряженный с большим риском. Что он не является таковым для нас. В противном случае риск, сопряженный с таким процессом, был бы несущественным, и Бог легко мог бы внести необходимые коррективы. Нет, эта сопряженность с огромным риском затрагивает самого Бога. И об этом-то и толкует вся книга Бытия. И как раз оттого, что такая сопряженность с риском затрагивает Бога (как в случае смерти на кресте), нас она затрагивает лишь в малой степени: эта сопряженность с риском, затрагивающая Бога, […] оборачивается для нас Провидением. Сопряженность с риском, затрагивающая Бога, Бога творящего, именуется Божественным Провидением в мире.

Таким образом, ничто так не смехотворно, как попытки противопоставить Бога-творца Богу-Спасителю. Спаситель столь же могуществен, что и Творец, а Творец — в такой же мере Любовь, что и Спаситель. Всемогущий творец, который с возникновением времени призвал всё к тому, чтобы стать бытием, хрупок и уязвим в своем акте творения.

Ибо Бог так любил мир, что воистину наделил его свободой и судьбой в качестве неустранимого свойства его бытия тварного, и как раз в этой свободе и в этой судьбе и заключается истинное величие творения Господа. Другого Сотворения мира Бог не захотел.

Сотворение мира Богом трансцендентным представляет собой гарантию доподлинности сознания того, что я есмь, свободы, заключенной во мне и в мире,

Глава XV Грехопадение

Эта пребывающая во мне и в мире свобода, свобода, что располагается во времени, следствием чего оказывается истинность времени и доподлинность его содержания, — эта свобода придает смысл и достоинство Сотворению мира. Предположим, что, как и в гипотезе о демоне Лапласа, всё может быть выведено — как дня последующего, так и для предыдущего — из любой какой-то точки во времени и на основе каких-то незыблемых законов. Что означала бы в таком случае глупая, неумолимая механика, порожденная — или нет — глупым богом случайности или еще каким-нибудь божеством? Не будь свободы, возникшей по воле Бога настолько, что в Его Вечности сотворение через слово света и всеохватности вселенной прошло в два этапа, когда вначале прозвучало повеление, а затем был увиден его результат, причем второй этап предназначался для того, чтобы констатировать, каким образом в данности вселенной отозвалась данность свободы; не будь свободы, сотворенность для существ, наделенных вторичным бытием и сознающих замкнутость своего бытия во вселенной и по отношению к Богу, — эта сотворенность превратилась бы в самую глупую, самую никчемную, самую скучную из всех тех механических забав, что плодят слабоумные инженеры. Именно его истинность оставляет за миром некую толику свободы внутри правящей им закономерности. Подобную чуду небесную механику бороздят метеориты, недетерминированностъ уживается с закономерностью. И человек есть предпочтенное место свободы.

Место, занимаемое человеком, не является чем-то заурядным: оно отмечено предпочтенностью. Земля — это маленькая планета при звезде, расположенной, видимо, где-то на обочине одной какой-то галактики с ее 10[11] звезд, среди нескольких миллиардов галактик, где в общей массе вселенной газообразное состояние составляет 99 % относительно уже сформировавшихся звезд… Разумеется… но всё прочее лежит в совсем иной плоскоети. В XVI веке деятели Реформации, внимательно, вопреки своим предрассудкам, читавшие Библию, неизменно настаивали на том, что боговдохновенный завет зиждется на мысли о спасении через искупление. Иными словами — об искуплении во имя спасения… Библия — это не сборник кулинарных рецептов и не упавшая с неба частица Бога (каковым является несотворенный Коран); это — Слово Бога, обращенное к нам ради нашего спасения через посредство людей, их истории и истории Сына человеческого — Сына Божьего, порожденного, но не сотворенного. Богу не вменено поведать нам о тайне мироздания. Для действия и понимания у нас есть те самые чувства, что захватывают какую-то ничтожную, срединную часть вселенной (наши глаза воспринимают волны от красного до фиолетового вокруг 10-8 в пределах, выявленных пока в промежутке от 10-16 до 10-8), и по сути своей практический разум, полученный нами от Бога для того, чтобы владычествовать, плодиться и наполнять[178]. Слово проникнуто идеей спасения. Это — Слово во имя Спасения. И больше ничего. Для постижения тайн мироздания у нас есть разум — возможные 10[15] синапсов нашего мозга: явно недостаточное изобилие. Познание — наш удел. В деле Спасения оно нейтрально. В области практики, Praxis, наша любознательность законна, даже если выходит за пределы строго необходимого. Мы, следовательно, можем предаваться размышлениям о вселенной, но Библейское Откровение поведает нам только о том, что важно.

Но дело в том, что сказанное в Откровении требует четкого понимания. Тем более, что его Слово — краткое. В начале сотворил Бог небо и землю. Я перевел: всю совокупность, всю потенциальную совокупность. Всё прочее служит для описания сопутствующего и организующего акта творения. Но в начале всё сотворено потенциально. Причем — не хаотически, а в таком порядке, который не исчерпывает подлинности, свойственной временной протяженности. Итак, акт творения распадается на два этапа: время возникает в некий момент, и это имеет основополагающее значение; время наделено подобной чуду творческой потенцией. Вся суть заключается в диалектическом притяжении/отталкивании, возникающем между импульсом, исходящим от бытия тварного, наделенного этим качеством, и поистине творческим импульсом, исходящим от Бога. Но после сотворения мира в наличии оказываются две свободы: верховная, выступающая в качестве исходного начала свобода Бога — и свобода тварная, способная как на хорошее, так и на дурное.

Слово Божие обнаруживает, что свобода тварная не есть исключительное достояние человека, что этот последний не является единственной тварной свободой; что в природе есть такой вид свободы, который, стало быть, выступает как возможность неудачи. Слово: «И увидел Бог, что это хорошо», — произносится шесть раз по поводу космоса и природы, а уже потом — человека. Наша свобода, более широкая, более полная, состоит из иной, лучшей субстанции, но даже наша свобода не отделяет нас от природы, не заставляет нас восставать против природы, в которой мы оказались по воле Бога. Тем не менее, каким бы скромным ни было место Земли с точки зрения пространства, массы, энергий, времени, по отношению к небесам оно задано. «В начале сотворил Бог небо и Землю» означает, с одной стороны, потенциальную всеохватность тварного бытия; с другой же стороны, всеохватность — и землю.

Эта разделенность касается нас. Тем более, что у неба — двойной смысл. Небо — это остальная часть космоса, но, вместе с тем, и его потусторонность. Остальная часть космоса — это то, что в космосе не есть земля и что, по своей массе, энергиям, атомам, частицам, в несколько миллиардов миллиардов миллиардов… раз превосходит Землю. Но в тексте сказано: небо и Землю. У Земли — свое место. Мы находимся на ней. И для Бога это место не есть нечто незначительное. Эта кучка грязи, этот подобный чуду сад никак не может считаться чем-то совершенно ничтожным в трагедии Грехопадения и Спасения. У нее есть право на наше внимание, точно так же, как она удостоилась сотворяющего и возмещающего внимания со стороны Бога. Можем ли мы, исходя из традиционной диалектической взаимосвязи между духом и материей, материей и формой, информацией и ее получателем, сделать вывод и понять, что иерархия масс, сил, частиц и энергий не есть единственный существующий во вселенной порядок понимания? Нас ободряет то, что Бог сказал: «небо и Землю». Но у неба есть и иной смысл: он значит, что наша судьба на земле исполняется не целиком. На земле — или, в более широком смысле, в пространстве-времени. Этот смысл вытекает из уподобления, данного Верой. Следовательно, земля наделена своей значимостью, и небо имеет к нам отношение по крайней мере в такой же степени, что и земля.

Что стало бы со свободой, проявляющейся лишь в одном смысле? Разумеется, плохой выбор — это плохой выбор. Но, во всяком случае, он свидетельствует о возможности выбора. Плохой выбор подчеркивает ценность хорошего выбора.

Проблема свободы четко поставлена только тогда, когда в тексте книги Бытия заходит речь о человеке. До этого она лишь пунктирно обозначена в «И сказал Бог», что (всё) это «хорошо (весьма)». Неудачный выбор, неудачи выбора, заблуждения в природе, в космической всеохватности лишь неявным образом и задним числом обозначены в положительной оценке. В виде «И увидел Бог». Но дальнейшее, когда описывается приключившееся с людьми (Быт 2: 16–18), побуждает вернуться назад и самым серьезным образом отнестись к суждению Бога о своем космическом творении.

Включенность свободы человека в росток свободы космической придает больше веса и ценности драме человеческой свободы.

Я усматриваю в этом по крайней мере два преимущества.

Раз уж мы и в самом деле вылеплены из персти земной (в этом пункте урок книги Бытия совпадает с уроком биологии), — то приносит успокоение мысль о том, что наряду с линией разрыва существует и линия преемственности. В процессе становления человека как вида разрыв и преемственность существуют, поистине, на равных.

Мы родом из цепи живых существ, завершая становление, идущее в течение 3, 3 миллиардов лет, определенного типа, и в этом процессе неоднократно случаются сбои: при переходе к прямохождению; при появлении первого орудия, знаменующего первый контакт со временем; при том взрыве, каким оказывается появление сложно организованного мозга; в момент, когда осознается феномен смерти.

В тексте книги Бытия сказано о двух этапах: прах земной — затем вдунутая в него жизнь, появление речи, этический наказ.

Для того, чтобы уяснить себе глубинный смысл, присущий процессу появления человека в книге Бытия, важно сопоставить оба эти этапа — как это и сделано в канонической версии, в признанном и принятом тексте, следующем не подлежащему изменению порядку.

Версия первой главы опять-таки ставит человека на вершину Сотворения мира. Он сотворен на шестой день и, в отличие от всех прочих космических объектов, выделен особой пометкой: «по Нашему образу», «по Нашему подобию», «по образу Божьему» — к чему прибавляется передоверенное ему владычество над всем живым.

Однако о свободе не сказано ничего — как и о свободе применительно к природе; создается впечатление, что высказывание Бога завершает временную протяженность — ту, что стала вместилищем свободы, а значит — той, по поводу которой Бог может высказать свою оценку.

Но смысл сокрыт так глубоко, что не прояснился бы без разъяснений второго повествования. Это — древнейшая (яхвистская[179]) версия, короткая, непосредственно следующая за человеком. Космосу во втором повествовании (начинающемся в Быт 2: 4) уделен только один стих: «Вот происхождение неба и земли при сотворении их». Так просто описано предшествование, которое выглядит иначе: «Вот происхождение неба и земли, при сотворении их, в то время когда Господь Бог создал землю и небо, и всякий полевой кустарник, которого еще не было на земле, и всякую полевую траву, которая еще не росла […] и не было человека…» (Быт 2: 4–5). Развенчав в простодушных выражениях, только подчеркивающих значение высказывания, иллюзии, связанные с вечностью природы, яхвистское повествование без промедления переходит к человеку.

Оба ключевых эпизода — стих 7 (Быт 2: 7) и стихи 16–17 (Быт 2: 16–17) — разделяет длинное описание сада в Эдеме, создающее ощущение временной протяженности. Яхвистское повествование наводит на мысль о некоем усилии, предпринятом между началом Сотворения человека и появлением этого последнего в качестве человека, — или о разделяющей два эти момента временной протяженности. Как бы там ни было, его медлительность резко выделяется по сравнению с чрезвычайно насыщенной быстротой первой главы и первых семи стихов главы второй.

Но тогда как в стихе 7 подчеркивается включенность человека в природу, всё, начиная с Быт 2: 16–17, указывает на неповторимое, исключительное место человека в кругу всего тварного. Ведь с ним говорит Бог, ведь повелевает ему Он: «От всякого дерева в саду ты будешь есть; а от дерева познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь» (16–17).

Повеление ли это?

Пожалуй, это скорее предупреждение: если ты вкусишь от дерева познания добра и зла, то умрешь. Есть — это действие чрезвычайно насыщенное. Съесть плод познания, высшего познания, того, что дает возможность различать добро и зло, — это доискиваться своей судьбы, своей жизни, пытаться при помощи этого усилия уяснить себе смысл своей жизни. Это значит надеяться только на себя, отвергая истину о жизни и о бытии, состоящую в том, что она сотворена, то есть в том, что она получила свое бытие извне.

То, что рассматривалось как бунт, — это, прежде всего, неприятие очевидности, очевидности неполноты; бунт — это прежде всего заблуждение. Есть — значит вступить на путь, который приведет к познанию смерти: если ты поешь… то умрешь. Завершением всего твоего усилия станет открытие того, что ты умрешь. Ты, в одиночестве, в будущем, умрешь, и вся твоя жизнь станет лишь той временной протяженностью, что грызет будущее под взглядом смерти. Повеление Бога — это поучение, совет, указание на возможные — нежелательные — результаты.

Между запретом, возвещением («ты умрешь») и нарушением лежит эпизод речи. Бог проводит всё тварное перед человеком, поручая ему наречь это последнее соответствующими именами. Дать имя — значит участвовать в творении, В древних обществах наделение именем было исключительным уделом отца. Через слово, обретая слово, человек принимает некоторое участие в акте сотворения — сотворения через слово.

В сцене грехопадения участвуют три действующих лица: загадочный змей, женщина и стоящий поодаль мужчина. Я уже говорил о змее. Он — это еще и дух, влекущий книзу. В традиционной герменевтике змей — это Сатана, князь демонов. Оставим за ним его таинственность.

Его голос несет наибольшую пагубу, это голос сомнения, лжи. «Подлинно ли сказал Бог?»

Змей не говорит: Бог солгал; он не говорит: Бог не сказал. Его вопрос — куда более пагубный: Подлинно ли Бог сказал? Бог сказал — но как? Сказал ли он подлинно? Иными словами — был ли у Его слов смысл, общепринятый смысл? Змей дает понять, что смысла у слова может и не быть. Но если вы вспомните сказанное Богом: «Бог сказал: да будет свет! и был он», — то вы увидите, какая опасность заключена в коварном вопросе змея. Может ли быть слово лишенным смысла, если учесть, что слово Бога призывает космос перейти из небытия в бытие? Хуже того: может ли статься, что слово сотворено для сокрытия смысла?

Будь правота на стороне змея… пораженный Бог, переставший постигать собственное творение, испытал бы страх. Следовательно, создав человека по Своему образу и приказав ему использовать свой разум наиболее полным образом, Он запретил бы ему доходить до конца его разума как раз для того, чтобы сохранить в безопасности Самого себя.

Проступок человека (мужчины и женщины, женщины и мужчины) состоит еще и в том, что допущена мысль о «неподлинности сказанного Богом», о возможности для слова Божьего стать ложью. Переведем: ведь грех в саду — это и мой грех; это, по сути своей, грех единственный, мой, тот, что мы совершаем ежечасно, тогда как мы чувствуем, что существует такая тайна судьбы, что нам не остается ничего другого, как довериться воле Всевышнего. Как могли бы мы притворно верить, что этот завет не был нами получен? что он ложный? что у него не было иной цели, как сделать тщетным наше усилие? Тогда как ничто так не высвобождает наше усилие, как спокойное приятие необходимости вверить нашу судьбу чему-то нездешнему, находящемуся вне нашего усилия и нашей власти… Чему-то нездешнему, а для знающих — Богу.

Перед лицом искусителя можно вести себя двояко. Активную роль играет Ева; Адам больше действует исподтишка, а в чем-то и двулично. Сознательно подготовленный эффект неожиданности вызван тем, что обе фигуры поменялись местами. Нужна немалая ослепленность для того, чтобы усмотреть в данном случае проявление неравенства полов. Разве полнота участия женщины в заблуждении мужчины не доказывает очевидным образом, что она действует с ним на равных? Если непослушание закону — первейшее проявление свободы, то на какую-то долю секунды Ева обгоняет Адама на пути становления человека. На деле, с мыслью о лживости слова они смирились вместе, как и с возможностью акта, несущего спасение. Книга Бытия их не разлучает, как не оказываются они разделенным и перед лицом кары, которую они претерпевают за содеянное.

* * *

В чем состоит эта содеянность, что это за мысль человека, завершившего свое становление, ставшая действием и получившая безоговорочное выражение, мысль основополагающая, изначальная, страшившая Бога, который попытался избавить нас от нее? — Это мысль о всеохватности самостоятельности. Гордыня (?); единовластие — если мир является порождением случайности и необходимости; наш разум — единственный разум; спасение обретается лишь через деяния; значит, для нас оно недосягаемо. Сорвав почти недосягаемый плод некоей разновидности познания в его абстрактно-философской форме (на деле — познания добра и зла), вы станете как боги… или умрете.

Смысл истории ясен; в истории всегда важен именно смысл — и именно он и проливает свет на наш опыт. Этот грех, а лучше сказать, эта склонность, грех, который в первые века богословы определили как первородный, есть, начиная с самого первого из всех людей, тот, что постоянно находит в нас прибежище: склонность в постижении смысла своей судьбы уповать только на самого себя.

На этом пути нас поджидает смерть — неразрешимость в ее крайнем виде. Пойдя по такому пути, венец творения попадает в тупик.

Вот что такое грехопадение.

Грехопадение — это свобода; случившееся в условиях неправедного обращения со свободой, оно образует вторую главную тему библейского откровения[180], то есть того дополнительного смысла, на поиски которого неполноценность логики разума и природы побуждает нас отправиться куда-то далеко, к тем столь причудливым текстам, что исходят из далекой, необычной, а между тем столь логично подготовленной точки нашей древнейшей культурной памяти.

Я всё больше тяготею к той мысли, заключенной в начальном тексте Библии, что показалась столь несообразной в физике после того как был высказан принцип Гейзенберга: мысли о частичной непредсказуемости мира. Бог в своей не знающей удержу любви дошел до этих пределов, составляющих часть достоинства, которым Он наделил все существа… Даже в природе, в противовес закону, существует та толика самостоятельности, вследствие которой время оказывается истинным, судьба — истинной, а мир — не вполне недостойным любви, которую питает к нему Бог. Такая свобода выступает равным образом и в качестве глубинного оправдания безмерности мироздания. Именно ради этой свободы и потребовалась столь невероятная безмерность, свойственная космическому пространству, частицам, времени и сознанию.

Готов с вами согласиться, что в грехопадении есть нечто несообразное. Осторожно! Имеется в виду именно сама эта незадача. Важна не эта однажды приключившаяся незадача, а червоточина, выявленная ею во всем человеческом бытии, поскольку первородный грех есть тот, что совершает любой человек, любой Адам, начиная с первого Адама. Вот почему мы несем ответственность за этот выбор, ставший уделом всех людей, а в крайнем случае — и всей вселенной, и против чего Бог не может ничего поделать.

Не упраздняя свободы, расцветающей на всех уровнях — от мироздания и до человека, формирование которого она завершает, — Бог не в силах помешать этому выбору, каким он открывается нашему познанию: выбору, вытекающему из той свободы, которая, как нам это дано познать Богом, завершает формирование человека.

Вновь обратимся к древнему тексту. Лучше понять его помогает новая, динамическая антропология[XCVI]. В распоряжении человекообразного существа оказалось всё: начатки речи, некая разновидность умения жить в сообществе; обширные технологические навыки, предполагающие зарождение сознания времени; умение обращаться с огнем, облегчающее начальное переваривание пиши и обеспечивающее питание, которое больше подходит для развития нервной системы. Располагая мозгом ограниченных размеров — около 800 куб. см., — это существо прошло почти все этапы на пути к становлению человека. Возможно, перед ним уже слабо забрезжило понятие свободы; в конце концов, намек на нее содержится в самой природе, достаточный для того, чтобы стать доподлинным сознанием этой свободы. Но вот приходит момент, когда последнее изменение мозга придает человекообразному существу, которому предстоит стать человеком, дополнительные, сказочные возможности обретения таких навыков и умений, которые только еще ожидают, чтобы их использовали: это касается искусства, сновидений, восприятия времени, которое становится всеохватным, трагическим и созерцательным; тем самым человеку открывается возможность обретения внутривидовой обособленности личной судьбы индивида; касается это и отвлеченного мышления и выработки представления о вселенной. Так возникают homo demens, homo ubris, homo religiosus, homo mortalis[181].

Как обойтись с этим избыточным богатством после того, как уже получено такое огромное наследство?

Разве это избыточное богатство не сделало меня способным осмысливать некую часть мироздания настолько, что до меня, сквозь мечту, красоту, нежность, радость, отцовство/материнство (то самое отцовство, которое благодаря запрету на инцест получило в дар человечество), сквозь теплоту домашнего очага может из абсолютной нездешности долететь голос, который, возможно, вручит мне ключ к судьбе?

Как обойтись с таким изменением природы?

Можно прислушиваться к этому голосу, а можно рассчитывать и только на себя, на богатство этих 10[15] или 10[16] синапсов внутри этого сказочного мозга, поставленного на службу идущих из древности блужданий тех, кто сопутствовал божественным попыткам вылепить нечто из персти земной, — с тем, чтобы обрести счастье и судьбу в себе одном.

В этом-то и состоит предостережение, с которым обратился Бог. Если ты поешь, если ты станешь взыскивать судьбы в себе одном, в одних только новых твоих способностях, ты обретешь только смерть, которая и существует-то только для тебя. То, что в природе было изменением, преобразованием, станет для тебя, и для тебя одного, тем, что Бог ненавидит еще сильнее, чем ты: смертью, поражением и для нас, и для Него. Если на подступах к не ведающему ограничений прогрессу индивидуализации/персонализации все свои помыслы ты связываешь только с самим собой, ты откроешь, что в соотношении с твоим масштабом сам вид в целом бессмертен, но что сам ты умрешь, что твои усилия тщетны, что не останется ничего, совсем ничего из того, о чём ты мечтал, что узнал, почувствовал и пережил в ходе этой жизни; что смерть, которая потенциально присутствует повсеместно, но нигде — в явном виде, существует только для тебя — для тебя одного. И что вся смерть, потенциально существовавшая во вселенной на основе времени как измерения, составляющего предпочтенную ось действия для Бога-творца и место, которое Бог, в своей не знающей удержу любви предоставил свободе, вся смерть, находившаяся во вселенной как бы во взвешенном состоянии, ныне сосредотачивается здесь, на человеке, и может стать— и уже стала — вполне реальной для единственного существа, которое после Бога, подобно Богу, по образу Бога, несло в себе как бы бледное отражение той сотворенности, которую Адам, земной владыка речи, только что поименовал.

В «Ярости Бога» я дал более аргументированный комментарий кратких слов, относящихся к Грехопадению, сделав это нашим современным языком. Особенность истории сада Эдемского — в том, что она принадлежит всем временам. Если библейским историям и нужны переводы, то только на другие языки, их не надо расшифровывать, они вполне понятны всем людям, всем временам, при всех обстоятельствах. Эта высшая простота воистину не от мира сего; Библия проста, как Вечность.

Мне хотелось бы, чтобы мы вернули Грехопадению его истинно христианский аспект, присущий ему в Библии. Ни один текст не подвергался более дурацкому осмеянию, чем глава 3 книги Бытия. На протяжении долгих веков вся ненависть, всё непонимание, всё ехидство разоблаченного Лукавого… и вся глупость — изнанка ума — ополчались на космическую драму Эдемского сада.

Грехопадение — это вся опасность, сопряженная с Сотворением мира, это цена, которую приходится платить за свободу. Если оно — удел человека, то важно помнить, что оно возникло уже в первую сотую долю секунды появления во времени. «…И увидел Бог свет, что он хорош». Хорошим свет мог и не быть. Удачным в мироздании оказалось не всё. Даже если удачное явным образом и преобладает, неудача — это тень, придающая блеск удачному.

Если же неуспех касается только человека, то оттого, что Бог воистину сотворил небо и землю, а также человека по Своему образу: если неуспех проявляется здесь, то — в силу положения человека. Наш неуспех — это следствие, это — огромная надежда, которую Бог вложил и впрямь в то, что представляется средоточием Его творения.

Разве в этот миг я не оказываюсь жертвой ловушки, расставленной змеем? Разве в этот миг я не испытываю искушение отвести человеку место, на которое ему не дано притязать? Одним словом, разве я не попался в свою очередь в ловушку, которую я изобличаю и в которую, как мне кажется, дал себя завлечь Жак Моно? Ведь речь идет о человеке, на котором сосредоточены главные помыслы Бога, — точно так же, как он представляется Жаку Моно любимчиком Бога-случая, в своем глупом ослеплении пекущегося о шансах на успех, которыми в азартной игре располагает его юный питомец.

Я так не думаю по двум причинам.

Первая — это место, отведенное истории Грехопадения в тексте Библии. Как и о Сотворении мира, о нем больше не говорится нигде. Вы не отыщете никаких его следов ни в одном другом священном предании, какие только есть в ходу у человека. Ни одно из них не возлагает на человека ответственности за феномен смерти и зла. Во всех прочих случаях этот феномен приписывается началу, воплощающему зло, злому богу, а то и заблуждению самих богов. Библия же превращает прегрешение человека в космическую драму, в драму для Бога и как бы в неуспех Бога.

Библия доносит до нас некую историю — часть всей истории человечества; донесенные таким образом два тысячелетия истории до отказа заполнены убийствами, войнами, лживыми измышлениями, жестокостью, лицемерием. Но всё это зло, вся эта греховность, превращающая меня, подобно Исайе, в человека, потерянного для добра, в человека с нечистыми устами (извергающими ложь, зародившуюся в сердце; именно она-то и оскверняет), — всё это зло коренится здесь, у истоков человека. Выбор — в корне всего. Дурной выбор является коренным. Всё прочее — всего лишь следствие.

Вторая причина, побуждающая меня самым серьезным образом отнестись к первородному греху, греху Адама, а значит, и моему, в крайнем — и истинном — случае, к греху единственному, — это всё последующее. Священное предание христиан, Библия как его сгущенное выражение — это история Искупления, того, что я назвал вторым творением — еще более великолепным, чем первое. Речь идет о возмещающем творении Бога, Бога, который в ином виде выступает как воплощение терпения и нежности, проявившихся вплоть до неисследимой точки Его унижения, до предсмертных мук на Кресте. Какой был бы смысл во всем этом внушительном рассказе без величия Грехопадения?

Я вынужден верить в Грехопадение, чего бы это ни стоило моей гордыне или, с более тонкой точки зрения, моему смирению; я вынужден уверовать в серьезность рокового заблуждения, в котором мы пребываем на протяжении около шестидесяти лет триста миллиардов раз, или, что то же самое, в заблуждение, в которое Адам, первый Адам, впал однажды, в тот миг, который оказался столь же обширным, что и сама Вечность, ради которой сотворен каждый отпущенный нам миг. Мне кажется, что я лучше уясняю себе Грехопадение, что оно делает меня менее неудовлетворенным с тех пор, как я прислушался к выводу: «И увидел Бог свет, что он хорош». В этом миге жизни Адама и всех Адамов преломляются все возможности свободы впадать в заблуждение. В этом миге и кроется червоточина Мироздания.

Стандартная модель вынуждает нас верить, что вселенная возникает из одной точки, содержавшей всё: всю массу, всю материю, всю энергию; почему же вы не можете в конце концов понять, что вся потенциальная опасность свободы, что вся возможность впасть в заблуждение, содержащаяся в выборе, свободе, которой Бог наделил мироздание, взрывообразно возникает из одной точки? И разве не об этом иносказательно, совершенно ясно говорится в повествовании главы 3?

Как стандартная модель возвращает нас к bereshit Библии, так и история сада возвращает нас к другому Большому Взрыву, иносказательно помещенному в саду Эдема. Вся сопряженная со свободой опасность сосредотачивается в этом мгновении, в этом миге свободы, который, подобно всем мгновениям свободы, Бог создал во имя Вечности.

Крайне немногочисленны комментаторы, признающие за Грехопадением его космический аспект. А ведь к такому толкованию подводит нас само Слово Божие. В противном случае что должно было бы означать то место в Послании к Римлянам (8: 19), которое приобщает к ожиданию Искупления всё тварное, если бы Грехопадение не касалось бы всеохватности Сотворения мира? «Ибо думаю, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с той славою, которая откроется в нас. Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих. — Потому что тварь покорилась суете…» (Рим 8: 18–20). Драма, перекликающаяся с эпизодом сада Эдемского, — и в самом деле драма космическая, коль скоро затронутой оказывается сама природа: «Проклята земля за тебя; со скорбию будешь питаться от нее…» (Быт 3: 17). Если вся свобода, в скрытом виде заключенная во вселенной, обретается в человеке — венце творения, — ибо он есть предпочтенное место свободы, — то связь, устанавливаемая между нарушением завета и беспорядком в природе, перестает казаться нелепой.

Грехопадение — это не мелкий эпизод, а нечто огромное, соразмерное с человеком, с природой космоса, с обманутой любовью Бога.

* * *

Совершенно очевидно, что богословие, не понимающее сотворенности мира, не в силах понять и грехопадения; что философия, полностью отделяющая человека от природы, не в состоянии понять космическую драму грехопадения, сводя его к происшествию, связанному с обладанием яблоком (где яблоко — это шутовская выдумка ума, помышляющего только об очернительстве).

Если в этом столетии теософы (и первым из них— Пьер Тейяр де Шарден) исхитрились смазать тему грехопадения, которое могло бы нанести ущерб репутации Бога, — то старинные богословы не смогли противиться другому, почти столь же сильному искушению, побудившему вообразить, каким стало бы творение без грехопадения.

Слово Божие не поощряет такой ретроспективный подход. Ничто не в состоянии сделать так, чтобы уже свершившееся не происходило бы. Время истинно, оно и в самом деле необратимо, хотя Бог и возвышается над всеохватностью вселенной, следуя именно оси времени. Всё, что нам позволено мыслить, это то, что путь, избранный на основе того выбора, от которого Бог хотел нас избавить, не соответствовал Его умыслу и что цель будет добыта «рукою крепкою и мышцею высокою»[182], ценой дополнительного усилия.

Нам известно, что дополнительное усилие исходит от Бога, что вся разница — в нем, и только в нем.

Только такое усилие покрыло прегрешение, искупило нашу свободу. Свобода оплачена последствиями Грехопадения.

Следует бесконечно повторять, что актом творения Бог дал всё: бытие, судьбу, свободу. Ради нее любит Бог свое деяние, обретающее свою ценность благодаря свободе. В этом мироздании, сотворенном Богом в соответствии со всей безмерностью своей любви, в этом мироздании, сопряженном с крайней опасностью, не всё сочетается друг с другом согласно одной только неумолимой закономерности. Случается, что свобода порождает не только лучшее, но и худшее. Зло просочилось, мы его впустили. В мироздании Бога на вашу долю могут выпасть и страдания. В подталкивающей нас временной протяженности нет места только скуке.

Глава XVI Искупление

Я предпочитаю говорить о втором Сотворении мира, о Сотворении возмещающем, осуществленном Господом. Слово Божие надо воспринимать так, как оно сказано. Неправомерно ревнуя о Его славе, христиане в течение долгого времени изображали космическую драму Грехопадения как нелепый и немилосердный умысел. Получалось так, что божественное предведение и его Провидение упраздняют свободу.

Всемогущество Творца — это всемогущество Любви. Ни одно Слово не может рассматриваться в отрыве от всего прочего. Первое слово о Боге — это «сотворил» и «сказал», первое слово — это: «Бог» сотворил Любовью «Свободу». Мы обязаны провозглашать это ввиду Его Славы, Его Величия, Его любви, ввиду Истины. Потому-то и оказывается истинным потрясение, связанное с Грехопадением, как истинны гвозди и кровь Христа.

Но нерушимое всемогущество Бога не менее истинно, чем потрясение, связанное с Грехопадением. Бог не исчерпал Свою силу в Сотворении мира. Его могущество, Его любовь, Его провидение неисчерпаемы.

Вот почему внутри сотворенного Им мира Он, Трансцендентный, мало-помалу берется за восстановление справедливости и истины, за то, чтобы вывести всё и вся за пределы ловушек лжи, страха, неразумной гордыни и смерти.

Его могуществу суждено явить себя поразительно малыми средствами. Искупление, эта другая сторона Сотворения мира, самым разительным образом контрастирует с этим последним. Мы видели далеко идущий умысел любви, прикрытой могуществом; нам предстоит увидеть далеко идущий умысел могущества, прикрытого любовью.

Время истинно. Так было угодно Богу. Истинно всё сотворенное Богом. Грезы зарождаются в нашем мозгу. Из Слова Божьего не рождается ни грёз, ни суетных надежд. Он рек — и бысть свет. Время столь истинно, что божественное Слово без колебаний использует временную последовательность — как если бы Сам Бог был подчинен времени. На деле Он ему не подчинен. Бог наделил временем всё тварное и надеется высвободить нас из ранящей нас временной протяженности. Однако Бог использует временную последовательность с тем, чтобы мы могли уяснить себе его умышления. Вот почему Он позволил записать семь раз: «И увидел Бог, что это хорошо (весьма)».

Нам вновь придется быть очень внимательными к временной последовательности по выходе из сада Эдемского. Для любого умеющего читать Библию ясно, что Искупление начинается как раз с Грехопадением. Повествование о Грехопадении останавливается в стихе 21 главы 3 и возобновляется в стихе 23. История же Спасения по-настоящему берет свое начало в стихах 22 и 24.

В моем толковании Библии стих 3: 22 книги Бытия занимает почти такое же место, как и стих 1: 4 (посвященный Свободе).

Да, в саду ведь есть еще одно дерево. После дерева познания — древо Жизни. Если бы человек поел от него, то жил бы вечно — вечно вдали от Бога; поесть немедленно, поесть неосторожно — значило бы превратить смерть телесную, смерть во времени в смерть вечную, в окончательный отход от Бога.

Вот почему стихи 22 и 24 знаменуют резкое изменение в характере рассказа. В течение всей драмы Грехопадения Бог выглядит опечаленным и держащимся в отдалении зрителем. Поставив «херувима и пламенный меч обращающийся» (3: 24), помешав Адаму вторично протянуть ему руку, Бог действовал молниеносно, «рукою крепкою и мышцею высокою». Бог никогда не станет упразднять свободу, но он остается хозяином сферы ее проявления; и Он предотвращает космическую гибельность вечной смерти, взяв под свою охрану некое пространство высшей благодати в сфере Сотворения мира. Поставив пределы распространению зла, Бог, действуя через посредство временной протяженности, принимается за кропотливый труд Повторного завоевания.

Искупление сталкивает нас с терпением Бога, поражающим еще больше, чем Его Величие или Его Способность действовать без промедлений.

Терпение Бога: такое выражение само собой сходит с пера. На мой взгляд, оно довольно хорошо выражает то, что мы пытаемся уловить: двойную информацию — ту, что приходит к нам от природы, от чувства и от разума, — и ту, дополнительную, которая поступает к нам от того древнего Священного Предания, в котором, как нам кажется, мы обнаружили Слово Божие.

Мир, всеохватность Сущего — достаточно трех слов — исходит от Бога, но мир вышел из Бога через акт Творения, то есть через процесс, оставляющий за миром очень большую свободу действий в том, что касается подчиненности законам и недетерминированности, а также, сказали бы мы, изначального умысла Бога и свободы.

Такая свобода, такая недетерминированность служит объяснением всему тому, что как в мире, так и в жизни может выглядеть неуспехом, незначительной накипью неуспеха на неистощимом потоке новых свершений. Именно в этом промежутке и располагаются Грехопадение и возмещающее действие Бога.

Как Грехопадению не дано уничтожить всё до конца, так и второму Сотворению мира не суждено повторить путь первого.

Место этого движения мы, в соответствии с Откровением, обнаруживаем в истории, в рамках которой совершается возмещающее действие Слова. Именно в этой сфере нам надлежит познавать его, ибо оно затрагивает нас через нее и в ней, главным образом, и проявляется; как бы там ни было, Слово Божие предназначается не для того, чтобы поучать нас и обогащать знанием, а для нашего Спасения; знание, которым оно наделяет нас, направлено на наше Спасение; нужно ли повторять, что Слово Божие призвано спасти нас?

Однако космические воздействия Грехопадения (Быт 3: 17) и космические вовлеченности Спасения (Рим 8: 19) не возбраняют полагать, что божественное Откровение доносит до нас ту часть умысла Бога во Христе, которая касается нас непосредственно. Ничто, однако, не мешает лолагать, что есть и такая часть айсберга, которую Бог оставил скрытой — или позволил увидеть лишь краем глаза.

Пока же я предлагаю, опираясь на Быт 3: 17 и на Рим 8: 19, сделать на этом пути краткую остановку. Ведь Слово Божие неисчерпаемо — подобно вселенной и еще больше, чем она. Это очевидно в повествовании о Сотворении мира. Я не стану повторять доказательства, которые я когда-то представил по поводу, библейского текста о Сотворении мира[XCVII]. Не имеют значения намерения тех, кто уже когда-то высказывались на эту тему. То, что они хотели сказать, не лишено значения полностью; много важнее — то, что теми же словами Бог сказал сменявшим друг друга поколениям людей.

Конечно, есть такие побочные вопросы Сотворения мира, которые на законных основаниях оставались и всё еще остаются в стороне. Бог направляет свет нашего внимания на вопросы важнейшего порядка. Некоторые высказанные там по ходу дела слова могли бы, в иные времена, вызывать неловкость, отвлекать внимание. Подобно Природе, Священное Писание — книга бескрайняя, обращенная ко всем поколениям, но так и оставшаяся неисчерпаемой для их вереницы, которая едва только прикоснулась к ней. Вопрос, который я задаю сегодня, — всего-навсего следующий: не содержатся ли в Слове элементы, связывающие его с нашим временем? Роль такого связующего звена играют те самые космические вовлеченности, пренебрегать которыми в наши дни не следует, даже если в какие-то моменты истории они и послужили поводом для неуместной игры воображения.

В последние годы меня часто волновало одно возражение, исходившее от искренних агностиков[XCVIII]: а вселенная? найдется ли у вас хоть одно слово о вселенной? Трудно сделать более жестокий и более несправедливый упрек. Учение о Сотворении мира — единственное содержащее логичный ответ на проблемы вселенной. Клод Тремонтан[XCIX] высказался по этому поводу, и я часто цитировал его почти дословно[C]. И всё же я вынужден, к своему глубокому сожалению, отметить наличие некоторых неувязок. Мы неубедительны. История человечества остается в своей нише… вселенная же лежит на совсем другой этажерке. Если Сотворение мира распространяется и на вселенную, если наиболее умные мыслители готовы принять это как логичную метафизическую гипотезу, а самые искренние среди них — как единственную логичную, то ни Грехопадение, ни, тем более, Искупление не выходят, пожалуй, за пределы сферы, в которой пребывает человек. В глазах кое-кого среди тех, кто искренне делится с нами своими недоумениями, это умолчание в вопросе о космосе оказывается преградой.

Невнимание к их возражениям стало бы тяжким прегрешением с нашей стороны. Это — серьезное возражение, и с ним к нам обращается сам Бог. На деле вся драма проистекает из первоначального промаха. Наша неспособность добиться понимания — следствие отсутствия интереса с нашей стороны к Сотворению мира, а, значит, и к Творцу. Крестное знамение начинается с «Во имя Отца…» Бесполезно читать дальше: пока не отмечены, поняты, усвоены слова «Bereshit bara Elohim» — вы ничего не поймете. Текст, с которым вы имеете дело, будет осыпаться, точно песок дюны под ветром, дующим из пустыни. Если Бог — это Творец, то Он не оставляет своим вниманием сотворенное Им. В былые времена богословы говаривали, что стоит Богу хотя бы на миг остановить сотворение вселенной, как она тотчас же вернется в не-бытие. Это — смелый образ. Но и полезный. Он лишен буквального смысла. Ни одно Слово Божие не может уничтожиться: мир так же не может вернуться в не-бытие, как не может считаться невысказанным слово «Да будет свет». Любое Слово Божие звучит из вечности. Бог хранит верность. И именно в силу этого кощунственно воображать, что Бог оставил своим вниманием вселенную. Он не оставляет своим вниманием вселенную, как не оставляет своим внимание человека.

Если классическая наука, пораженная раковой опухолью неверно истолкованной подчиненности законам, терпимо относится только к гипотезе Бога-бездельника[CI], то наука, основанная на теории относительности, на корпускулярной и квантовой физике, нуждается в Творце активном; с нашей стороны было ошибкой не извлечь отсюда соответствующих выводов. Но вот только умеем ли мы правильно читать книгу Бытия? Совершаемый Богом акт творения ничто не может ограничивать одним лишь Bereshit bara Elohim; вселенная — это непрерывный поток возмещающего разума в масштабах всего космоса.

Даже если какая-то человеческая общность и начинает только-только покидать задворки Солнца, точку, расположенную где-то на полпути к этому светилу, — то нам незачем брать на себя заботу о всей вселенной. А ведь коль скоро какая-то ничтожная ее часть отражается у нас в уме, то вполне естественно, что она становится частью наших помыслов — она — или ничтожная часть вселенной, отражающаяся в нашем воспринимающем сознании: пятнадцать миллиардов световых лет пространства-времени — и ничтожная часть происходящего внутри этой пространственно-временной протяженности, столь несоразмерной со способностью, которой мы, однако, располагаем в том, что касается информировать свой разум, оставлять легкий след в своем уме.

Что-то приходится на долю человека и что-то — на долю вселенной. Соответственно: истории людей — и истории вселенной. Как мы видели, в тексте начала сказано: «небо и землю». Это — всеохватность. Ее сотворил Бог. Текст гласит: «небо и землю». Этот неравномерный раздел делает законным то, как мы смотрим на свой домашний очаг и на свою судьбу. Но в тексте говорится и о «небе». И в ряде других текстов (особенно наглядны Быт 3: 17 и Рим 8: 19) показано, что связывать в дальнейшем землю и вселенную не только законно, но и необходимо.

Аспект «Грехопадение — Искупление» не является чисто человеческим аспектом центральной темы Откровения. Будучи человеческим в основном, он является также и космическим. Ничто не позволяет нам останавливать десницу Бога. Происходящее на уровне человека всё больше представляется мне важнейшим проявлением некоей беспредельной драмы. Центральная тема Откровения/Сотворения мира/Грехопадения/Искупления применима ко всему Сотворению мира. Ничто не может быть исключено из центральной темы. Да, она относится ко всему Сотворению мира. «Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток духа…» (Рим 8: 22–23).

Для того, чтобы хорошо уяснить себе эти космические элементы Послания к Римлянам, следует правильно истолковать слова начала; не забывайте о них: «И увидел Бог свет, что он хорош». Если первый проблеск свободы обретается во вселенной, то возмещающее действие Бога распространяется от человека на всю вселенную. И если Грехопадение и Искупление, равно как и Сотворение мира, приложимы ко всей вселенной, то возражение, с которым обращаются к нам искренние агностики, частично отпадает само собой. История, которую нам надлежит поведать, касается людей, а в более широком смысле — всего тварного. Ваша озабоченность, братья, была законной. И с вашей стороны было вполне уместным напомнить нам о ней.

Таким образом, именно этот акт возмещающего творения оказывается — если это только еще возможно — более таинственным, чем это Сотворение мира, совершаемое Богом и порождающее всё и вся. Он незаметно получает воплощение в сфере истории, а, значит, — и в сфере космического, и его последствия выходят далеко за рамки собственно исторического. Но эта запредельность принадлежит неизъяснимости Бога. С нас же достаточно того, что возникает в сфере истории.

Возникновение некоего провиденциального действия Бога внутри этой истории, которой суждено стать самим Откровением, то есть тем дополнительным смыслом, которого нам не хватает, — это возникновение протекает самым неназойливым образом. Это второе сотворение идет путями временной протяженности внутри времени; возникновение вечности осуществляется как бы путем наложения мазков, уследить за которыми невозможно без чрезвычайно обостренного внимания. Возникновение Вечности во времени вызывает в памяти образ терпения. Искупление — это сфера терпения Бога.

А ведь свое начало оно берет с действия, получившего широкую огласку: разве начальные, исходящие от Творца импульсы — за пределами обычной сферы нашей памяти?

Существует такое возмещающее действие, которое нелегко отделить от самой сотворяющей деятельности. Аллегорические херувимы с огненным мечом, призванные воспретить доступ к древу жизни, — на деле древу вечной смерти, — Каинова печать, разрывающая взрывоопасное кольцо насилия. Потоп и неуспех строительства Вавилонской башни — всё напоминает мне о нем.

Эта удаленность прошлого делает еще более туманным начало всех начал. Сотворение мира, Грехопадение, Сотворение как возмещение смешиваются друг с другом. Каин — это другая сторона Грехопадения. Первородный грех — это ложь, нежелание одобрить слово Господа, согласие с «Подлинно ли сказал Бог?», прозвучавшего из уст аллегорического Змея в саду, в котором обретается человечество, еще не совсем очистившееся от земного праха и буйства жизни. Но ложь и убийство — две створки одного триптиха. Слово творит; ложь убивает смысл, общение, взаимопонимание существ. Убийство пастуха Авеля земледельцем Каином вытекает из лжи, получившей одобрение: «Подлинно ли сказал Бог?»

Первая смерть — это человек, ставший жертвой лжи. Грехопадение смертоносно. Библия настаивает: смерть— дело рук человека. Межвидовое насилие создает угрозу существованию человека как вида. Вооруженные охотники, мы обладаем, с тех пор как впервые был расколот кремень, абсолютным оружием нашего уничтожения.

Сцена первого убийства полна смысла. Убийца убивает своего брата, убийство — это опасность, с которой сопряжена состязательность, возникающая не по поводу жизненно необходимого, а в связи с тем, как должно оцениваться признаваемое друг за другом достоинство. То, с чем не может смириться Каин, — это нарушение незыблемого порядка. Каин — старший; его первородство дает ему некое право на Бога, Который это право оспаривает. У истоков первого убийства — ложь: значимость нельзя провозгласить никаким решением. Каин убивает во имя права, основанного на лжи. Он убивает своего брата, и первый мертвый человек убит не столько расколотым кремнем, рубилом времен тесаного камня, сколько первородным грехом. Раз мне суждено полностью следовать судьбе, я могу сделать это лишь в условиях открытого состязания с моим братом.

Братоубийственная борьба — это крайний вид угрозы. Ей, следовательно, предстоит повлечь за собой вмешательство священного начала, менее таинственное, чем огненный меч Ангела, охраняющего подступы к древу жизни/вечной смерти на основе вечного запрета, наложенного Богом. Священным, а значит, обособленным стал убийца — а не жертва. Отделить следует его — а не жертву. Смерть — слишком легкая кара за преступление, совершенное Каином; Каин будет (навсегда) удален от лица Господа. «Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле» (Быт 4: 12). «За то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро» (4: 15). И тогда взрывоопасное кольцо насилия привело бы к гибели зарождающегося человечества. Нужно ли приводить убедительное доказательство Рене Жирара[CII]? Первое проявление священного начала ложится печатью на лоб убийцы. Убивать дано только ему, ему же и надлежит расплачиваться за плоды убийства, он стал полным изгоем среди людей. На втором этапе священное начало осенит царя, которому и предстоит убить Каина, который никогда не будет отмщен.

Во вмешательстве Бога, отметившего лицо Каина знамением, чтобы предохранить его от бесконечного круговорота мести (если кто-нибудь убьет Каина, этот последний будет отмщен семикратно), — знамением священного начала, рокового по своему назначению, ибо оно обособляет, — можно различить оправдание этого священного начала. Печать, оставленная Богом на лбу Каина, отражает значение некоторых обычаев и закладывает внутри культуры основу всеобщего Откровения.

Итак, печать на лбу Каина подтверждает значение меча Ангела: даже после бесповоротного и неправедного выбора, перед которым Бог склоняется, Он не оставляет историю в небрежении. Он уважает свободу, самостоятельность тварного, исходя при этом из особых критериев; но если Бог и пребывает затем в некотором отдалении, Он не отказывается ни от взятой на себя обязанности охранять (помешав превращению первородного греха в вечную смерть), ни от своего долга, заключающегося в том, чтобы информировать (потворствуя формированию таких видов общественного поведения, которые делают возможными выживание и передачу культуры). Каинова печать — это, возможно, дата рождения простейших начатков общего для всех народов естественного права. Запрет на кровосмешение и осуждение убийства составляют часть минимальной социальной этики выживания, образуя на деле две первые буквы алфавита минимальной всеобщей социальной этики выживания. Откровение, видимо, охраняет некое центральное ядро от проб и ошибок истории. И как сама биологическая эволюция — это направленный естественный процесс, процесс, идущий под неким водительством, — что признают все добросовестные исследователи, — процесс более надежный, чем пробы и ошибки случая, — так и эволюция культурная есть процесс собирающий, внутри которого мы распознаем неназойливое вмешательство Провидения.

Перед нами — негэнтропийный генетический процесс с возрастающей информацией, знаменующий, по-видимому, переход от биологической памяти к памяти культурной.

Потоп и Вавилонская башня — вот две составные части этой долгой и короткой предыстории. Хронология полна парадоксов: сорок тысяч лет — таково символическое расстояние между могилой Авеля и тем моментом, когда Авраам снялся с насиженного места; четыре тысячи лет отделяют нас от Авраама. А ведь эти сорок тысячелетий выглядят такими недолгими по сравнению с теми двумя, что разделяют Авраама и Христа. В самом деле, легко показать, что будучи измеренной человеческими судьбами, эта хронология утрачивает свою парадоксальность. Между Авраамом и Христом (за два тысячелетия) уместилось больше судеб, чем между первой могилой и Авраамом. Это наблюдение меня не слишком удовлетворяет. С меня хватает того, что с историей людей дело обстоит так же, как и с историей жизни, и что время, измеряемое скоростью, обращениями светил, никогда не совпадает с истинной временной протяженностью. Физика вселенной говорит нам о той же разнородности ощущения времени. Пребывает ли его насыщенность в обратно пропорциональной зависимости? Не важно! В первую сотую долю секунды случилось больше событий, чем в пятнадцать миллиардов лет, последовавших за возникновением космического времени. Эти замечания побуждают нас к бесхитростному прочтению текста начала. Легкие прикосновения возмещающего провидения Бога превращают временную протяженность, эту шероховатую основу мироздания, эту сферу проявления свободы всего тварного, в активное начало, сообразующееся с ответными формами поведения живого, наделенного значительной свободой тела, где каждая из составных частей вполне естественным образом ревниво оберегает отпущенную ей долю свободы.

Остается упомянуть Потоп и Вавилонскую башню, заключенные в сокрытой части нашей культурной памяти.

Если первородный грех — наша исключительная участь, то Потоп вездесущ. Он обнаруживается повсюду вместе с памятью о великих природных катастрофах. Он вездесущ, но его смысл правильно прочитывается в рассказе о происхождении бытия. И больше нигде.

Потоп напоминает о зыбкости природного равновесия на земле[CIII]. Человек находит себе место в таком тонком слое возможностей физического мира, что любой пустяк может поставить всё под вопрос. Великие климатические колебания четвертичного периода, незначительное повышение содержания углекислого газа в атмосфере приводят к появлению к исчезновению целых материков; привычный порядок на планете нарушается из-за температурного сдвига на 1 °C(а именно таков масштаб колебаний в исторический период); колебание в 10 °C может вызвать потрясение и гибель нашей планеты. Были и другие потопы. Достаточно того, который пережили вавилоняне и который получил истолкование в Библии. Потоп — это вызов случаю. Он напоминает о том, что соединение условий, сделавших возможной жизнь на небольшой планете при одной из периферийных звезд, оказалось таким вызовом; что оно стало чудесным проявлением божественного всемогущества; что за наличие столь хитроумного фильтра в виде верхних слоев атмосферы, пропускающих из всего космического излучения только то, что необходимо для жизни, нам следует возносить больше благодарственных молитв, чем бывает радуг на небе после дождя; что в великой химии природы сказывается воздействие охватывающей нас невидимой руки. Но история Ноя, уцелевшего после великого бедствия, значит куда больше, чем сам Потоп.

История Потопа, равно как и предшествующая ему история Каина, убийцы Авеля, подчеркивает, как далеко может зайти зло. Проникнув в любое общество, зло вырывается наружу. И не забудем, что в числе способов передачи лучшего и худшего, находится и плотское совокупление. Короче говоря, добрые соединялись с дочерями злых. «Тогда сыны Божий увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал» (Быт 6: 2). Так как на кровосмешение пал подразумевающийся запрет, что всячески подчеркивает Клод Леви-Стросс[CIV], то перед обществами открылось две — и только две — возможности брачной стратегии.

Либо страх перед кровосмешением распространяется на всех родных и близких (охотники, собиратели растительных плодов; и то же наблюдается в латино-христианском мире средневековья), и тогда верх берет выбор, проявившийся при похищении сабинянок и женщин намбиквара: в жены берут посторонних женщин, сыны Божий сочетаются браком с дочерями людей. Либо же верх берет страх перед утратой основных ценностей, и, начиная с Авраама, сыны Божий отправляются в страну Ур за кузинами, которым отходит какая-то часть того же наследства. Экзогамия, с одной стороны, эндогамия — с другой. Впервые, не напрямую, а весьма ограниченным образом стала осознаваться необходимость осторожности при плотском соединении. В той мере, в какой соединение мужчины и женщины стало восприниматься как глубокое и всеохватное, оно уже на начальном этапе предполагало общность духовную по меньшей мере в такой же степени, что и взаимное плотское проникновение. Таким образом, составители библейского текста исходят из мысли о том, что столь трудно обнаруживающееся правило эндогамии — недавнего происхождения и что оно установилось лишь в результате тяжко доставшегося опыта[CV].

Итак, с самого начала история Ноя достигает уровня того, что станет одной из черт Искупления. Возникает необходимость в отборе, в отделении, на первом, примитивном этапе, плевел от пшеницы (людям, жившим с 12 000 до 9 000 г. до Р.Х., т. е. в эру эпипалеолита, потребовалось, стало быть, три тысячелетия для того, чтобы научиться делать это надлежащим образом); в отделении скверных помыслов от благих. Такой отбор совершается внутри каждого из нас. Внутри времени отбирается то, чему суждено пребывать в Вечности. Так вот, Потоп следует отнести к самой отдаленной археологии спасения[183], поскольку с ним, во всей полноте, серьезнейшим образом встает вопрос о необходимости отбора.

Потоп напомнил о том, что Природа — это чудо; что опираться на Провидение можно лишь признавая его. Земная экологическая ниша — одно из чудес вселенной. Признав это, нам, может быть, удастся сделать отсюда кое-какие практические выводы. Потоп напоминает о необходимости отбора. Чем позже вы им займетесь, тем мучительнее он окажется. Как и при хирургии рака. Хирургия Потопа запоздала и немало навредила. Законное половое влечение сынов человеческих Сыны Божий поставили впереди своих ценностей (неприятие убийства). Такое пренебрежение нашими свободами влечет за собой еще одно, третье, божественное вмешательство в эволюционный процесс Сотворения мира (меч огненный, Каинова печать, Потоп). Приостановив на миг свое Провидение, открыв дорогу резким климатическим колебаниям, Бог возвращает человеческий процесс на положенный ему путь — ценой, разумеется, значительных потерь. Потоп — это иносказание. Он призывает вас только к одному: не рассматривать первые триста пятьдесят веков после могилы, все тридцать пять тысячелетий предыстории как неразличимое взаимодействие слепых сил. Потоп множествен. Даже замолкнув, Бог не отходит в сторону, не оставляет своим вниманием. Потоп — это третий урок.

Четвертый урок — это выбор. Отбором Бог не может заниматься в полном одиночестве. Отбор, производимый Богом, приводит к тому, что выбран был Ной. Избранность Ноя рассматривается как иносказание. Она означает, что под градом насмешек в дело странным образом пущен предмет, на первый взгляд ни к чему не годный. Выбор Ноя — это деяние, продиктованное верой в некий внутренний голос, положиться на который можно разве что вслепую; это — предпочтение, отданное долгосрочной перспективе перед краткосрочной. Вот почему история Ноя оказывается, помимо своих космических вовлеченностей, еще и первым недвусмысленным ответом Веры на план спасения, предложенный Богом.

* * *

История Вавилона повествует о долгом цикле Предшествования. Он приводит нас в Месопотамию огромных зиккуратов[184]. Разумеется, тут напрашивается аллегорическое истолкование.

Сбивчивая память об этом событии отсылает нас к началу неолита, к опьянению, вызванному первым полетом мысли — результатом появления множества людей, все шире распространяющейся возможности взаимного общения. Разве стремительный рост накоплений в области культуры, начавшийся с того времени, когда в пастушеско-земледельческом обществе стало возможным сосредоточение в одном месте трех, четырех, пяти тысяч человек, общающихся между собой, не открыл путь самым дерзновенным надеждам? Между первым зиккуратом и зондом, пролетающим сквозь кольца Сатурна, прошло от силы пять тысячелетий; сорок тысяч лет отделяют Вавилонскую башню от первой могилы. Невелик путь, отделяющий нас от головокружения, испытанного строителями Вавилонской башни; о нем говорят объективные данные.

Глава 11 книги Бытия созвучна последним стихам главы 3. Точно так же замысел вавилонян — повторение изначального умысла, но только получившее бесконечно большую социальную связанность. Взобраться на дерево познания, построить башню высотой до самого неба — разве это не означает самым очевидным образом стремления вознестись на Небеса, то есть попытки, предпринятой личностью или обществом, своими силами приобщиться к судьбе, причастность к которой смутно, под взглядом смерти, ощущает в себе любой человек? В стихе 11:6, как и в стихе 3: 22, Бог, кажется, принимает эту угрозу всерьез, как если бы этот умысел человека и впрямь был опасным для Бога. В книге Бытия (3: 22) сказано: «Вот, Адам стал как один из Нас… и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно». Точно в таком же духе звучит стих 6 главы 11: «Вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать».

Как в одном, так и в другом случаях одна и та же угроза нависла над человеком, а значит, и над Богом, ибо Бог умышляет спасти, вывести за пределы смерти, за пределы сферы времени, то есть сферы свободы, которая оказывается еще и сферой смерти, все эти проявления самосознания, ставшего сознанием смерти, ибо они вполне способны зайти так далеко, что всё станет необратимым. Как при уходе из Эдема, так и в Вавилоне Бог использует вторжение в сферу истории. Первый случай упоминается символическим образом, оставляя открытой дверь для всяких возможностей. Второе событие, возможно, связано с одним законом истории: эффектом массы. Дробление языков, внезапно обнаруживающаяся невозможность общения показывают, что для получения большего результата не всегда достаточно добавлять, приумножать, умножать. Замысел терпит неудачу, поскольку не было принято во внимание структурное изменение — следствие изменения уровней. Вновь обратившись к тексту, мы читаем: «И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город» (Быт 11: 8), — обнаруживая, таким образом, непредусмотренное последствие: они были рассеяны, и значит, техническая эволюция строителей башни, несмотря на неуспех в достижении поставленных ими перед собой целей, стала известна и другим людям, и другим культурам.

Нужно ли было объединять с ясной, точной, прозрачной, прямолинейной историей спасения эти мифы темных веков, образующих ту таинственную область, которая простирается от первой могилы до избранничества Авраама?

Да, поступить так следовало, ибо эти мифы существуют, ибо они включены в священное предание народа и Церкви; ибо мы не можем пренебрегать ни темными веками человека, ни историей природы: ведь наш долг — отчитаться за них; ибо это действие Бога необходимо для той интерпретации Смысла, которую я вам предлагаю. В ее основе — независимый ход Сотворения мира в рамках самостоятельного возрастания временной протяженности, этой сферы свободы, — а также возмещающее действие Бога… во имя свершения умысла Бога, направленное на приобщение к Его жизни, во имя oevium, aion, что мы толкуем как приобщение к вечности тех проявлений сознания, тех существ, чье возникновение во времени оказалось Ему угодным.

Если дело обстоит именно так, то Бог не мог бросить на произвол судьбы человечество, а за ним — и всю Сотворенность мира; об этом нам ненавязчиво напоминают первые одиннадцать глав Библии. Каин — убийца; Ной — человек прямодушный; но, где бы он ни находился, он — праведник в свете чувств и разума; Вавилон — это толпа, полная далеко идущих намерений; она настолько безымянна, что в конечном счете утрачивает возможность взаимопонимания; то, что Откровение использует мифическую память[CVI] людей Средиземноморского бассейна, вполне логично и последовательно.

Откровение запечатлевает завет: Сотворение мира, которое в силу таинственной ущербности, проявившейся изначально, оказывается пущенным на волю высоко вздымающихся волн, в свободу, употребляемую во зло, связано с Богом, который, через все эти истории, в которых перемешивается, сохраняется и преобразуется множество форм и фактов действительности, позволяет угадать наличие всепроникающего провиденциального действия. Одним словом, в Откровении звучат голоса этно-антрополога и социолога, а потом уже историка.

* * *

Искупление не безымянно; оно называет по имени каждого человека:

«И отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства, дабы ты познал, что Я Господь, называющий тебя по имени, Бог Израилев. Ради Иакова, раба Моего, и Израиля, избранного Моего, Я назвал тебя по имени» (Исх45: 3–4).

Искупление начинается с истории Авраама. Я уже рассказывал о патриархе Аврааме[CVII], которого любовь к Богу подвигла сняться с насиженных мест[CVIII].

С появлением Авраама оказывается перевернутой большая страница космогенеза. Кажется, что до Авраама Бог только взирал, вперив свой взор в свет. Кажется, что Он не противился свободе. Как если бы Он хотел поглядеть, — это образ, — как неслыханно далеко она может зайти. Возмещающие поправки второго Сотворения мира Он внес на расстоянии, недрогнувшей — но равнодушной и, так сказать, безличной — рукой. Разумеется, Библия уже нарекает Его Его истинным именем, разъяснив это последнее лишь позже. Он — YHWH Elohim, да, Элохим, далекая трансцендентность, очевидный Творец всеохватного сущего и света.

Бог-Провидение постарался избежать худшего. И широким потоком течет история человечества в избранном Им направлении, ставшем главным в силу этого выбора в рамках universum infinitum[185].

Так оказывается преданной забвению первоначальная осечка. Никому на земле не вспоминается другая история, та, которой не было: история без Грехопадения сокрыта в памяти Бога. Нам никогда не удается узнать о ней ничего, кроме слова, вырвавшегося по воле Бога у вдохновенного чтеца поэмы о Сотворении мира.

Привольно течет история человечества, история как следствие индивидуализации времени, история множества людей, по воле которых развивается цивилизация технического прогресса[CIX], людей, ставших хозяевами жизни, изменивших экосистемы на благо человеческого сообщества и сумевших возвести пирамиды, пытаясь забыть о смерти и убедить себя в том, что она — не то, что она есть.

За две тысячи лет до этого[186] люди, стремясь уберечь от смерти хотя бы ничтожную часть ее воровской добычи, чтобы лучше сохранить память о пережитом, изобрели идеографическое, а позже всё более аналитическое письмо, разнообразные виды которого дают возможность облегчить утомительную задачу повторного программирования мозга у вновь нарождающихся людей, которым вскоре предстоит умереть.

Уж давно, с той Вечности — начала, в котором нет начала, как нет и конца, а есть только вечное настоящее, — Бог ожидал появления человека, которого Он мог бы доподлинно полюбить. Пожалуй, незачем докапываться дальше до смысла той тайны, какой в наших глазах является это долгое ожидание: Богу в его знании был нужен Авраам. Вы должны правильно понять, что Богу нужен Авраам в силу созидающей ярости Его Любви. Богу нужна свобода, отвечающая Его ожиданиям, оттого, что он сотворил мир до пределов, до крайних возможных пределов[CX], оттого, что созданная Им вселенная представляет собой, по любимой формулировке Лейбница, «лучший из возможных миров».

Каин оставляет без ответа предостерегающего его Бога. Не отвечает Ему даже Ной, как бы подавленный заботой Бога. Безмолвствует и поколение строителей зиккуратов и главной Вавилонской башни. Свобода за свободу. Бог мирится с этой свободой. Любовь Бога мирится с необходимостью воздействия на мир, действия в мире лишь в невероятных рамках «равенства оружия». Любви Бога нужна ее вселенная, а в ней — человек. Но — так, чтобы не сломать его. Слишком велико могущество Бога; святость же этого могущества очевидна для человека, призываемого Богом. Для того, чтобы одержать победу и спасти, у Бога, к счастью, есть в запасе тайное оружие: Его бесконечное терпение. Бог ждал столько, сколько нужно, для того чтобы по-настоящему приступить к делу Спасения: он ждал Авраама.

Это Слово нашло отклик[CXI]. И вдруг всё стало меняться. Завершилось время одинокого голоса, истощилось терпение Бога. С Авраама берет начало время нетерпения, время ярости Божией во имя Спасения. События теснят друг друга и ускоряются. Господь извергает тёплых из уст Своих[187]: «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф 11: 12); «День уже склонился к вечеру» (Лк 24: 29); «Пусть возьмут… одного агнца … и ешьте его с поспешностью» (Исх 12: 3 и 11). Так речет Господь. Поистине, про запас у Бога — оба оружия. Поспешать — вот чего Он ждет от нас, чье время сочтено; Сам же Он оставляет Себе терпение, чтобы дополнительным временем возместить то, что мы постоянно подрываем своим непостижимым невниманием.

«И сказал Господь Авраму: пойди из земли твоей… И пошел Аврам, как сказал ему Господь» (Быт 12: 1–4). Дело, наконец, приняло нужный оборот. В Библии есть только два случая такого незамедлительного действия: Авраам — и Мария. «Тогда Мария сказала: се, раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк 1: 38). «И пошел Аврам, как сказал ему Господь» (Быт 12: 4). Две тысячи лет разделяют этих двоих, ожидаемых Богом.

Ни один человек, взаправду и полностью человек, — ведь Христос — это единственный Сын Божий, Он есть Бог, — ни один человек не превосходит этих двоих Согласно воле Бога, Его всегда следовало называть Богом Авраама; в разговоре с Моисеем, приведенном в главе 3 Исхода, это — единственное имя, которое Он сохраняет за Собой для продолжения дела Спасения: «Я — Бог отца твоего, Бог Авраама…» (3: 6). О Марии в Евангелии устами Елисаветы сказано: «Благословенна ты между женами…» (Лк 1: 42). В течение девяти месяцев в ее чреве будет пребывать Владыка Мира, порожденный, но не сотворенный, Тот, что был в начале и ждет нас в конце. Во всей истории Спасения есть только два сопоставимых случая такой готовности. В промежутке же между Авраамом и Марией насчитывается много честных и набожных слуг и один жестоковыйный народ. Бог действовал и с помощью этих двоих, и с помощью прочих.

Бог совершал, лепил, сотворял вновь, когда Авраам сказал «Да», — настолько, что возвысил его до уподобления образу самого Христа, когда, в ходе самого удивительного торга в истории, Авраам неотступно пытался вымолить прощение Содому[CXII]. Авраам, ревнуя о славе Божией, дошел до того, что воспротивился Его воле.

Удалось ли вам постигнуть, в главе 18 книги Бытия, основу беспощадной и чудесной диалектики Спасения, выраженной через посредство спасительного могущества праведников? В конце концов, мы узнаем, что две тысячи лет спустя, ради одного-единственного, главного Праведника Бог простил всему человечеству — в Его лице, лице Праведника, единственного — все прегрешения трехсот миллиардов человек, всё зло, которое только могла, среди неслыханного скопления богатства и добра, совершить Свобода; простил все прегрешения мира; вся нечисть космической Свободы была уничтожена, трансформирована во Христе. Вот каков глубинный смысл главы 18 книги Бытия; вот почему по воле Бога Его имя навсегда связано с именем Авраама.

* * *

В те два тысячелетия, что отделяют согласие Авраама от согласия Марии, завершается сближение во времени Творца и Творения. Зарождается это сближение с началом мира. Оно сокрыто в Боге. Библия сохранила от него ровно столько, сколько необходимо для нас, ровно столько, сколько нам полагалось знать. Всё готово к действию с появлением Авраама. Бог обрел нужное Ему согласие. Ему надлежало быть безоговорочным, вплоть до принесения Исаака в жертву. Удостоив Авраама Своего доверия, в деле Спасения, когда шла о Содоме (Быт 18), Бог подверг испытанию его веру Своим чисто божественным деянием в случае жертвоприношения его сына.

В свое время вся жизнь Авраама свелась к молчаливому ожиданию рождения Исаака, сына Сарры. За обещание этого невозможного рождения, за эту победу над злом Аврам/Авраам презрел всё, пожертвовал и пренебрег всем, претерпел нечеловеческие муки в пустыне, от суровости природы, от людского коварства и жестокого безразличия. И когда, претерпев испытания несчастьем, уплатив сторицей, Авраам должен перенести куда более тяжелое испытание успехом и счастьем, Бог требует обещанный залог, Исаака, единственного сына, возносимого до положения Христа, не сказав ни единого слова, без единой жалобы, без малейшего колебания подавленный Авраам готов исполнить свой обет, пока Бог, вновь обретя Свое Верховное Владычество, не останавливает его занесенную руку. Бог заставил Авраама разыграть роль Сына и, что выглядит еще более грандиозным, роль Отца. Так Авраам с лихвой расплатился за милость, за это сокрушительное приобщение к божественному Имени, YHWH Саваоф. Господь хочет быть и пребудет вечно, навсегда ради Своего искупленного Творения, Богом Авраама.

И если вы хотите понять непонятное, непонятную покорность Авраама, вам следует доверить Богу заботу о том, чтобы вместо вас прочитать книгу Бытия. Комментарий к ее главе 22 содержится в каноническом Послании к Евреям, глава 2, ст. 17–19. Это, в собственном смысле слова, пример неуклонного уподобления согласно Вере: «Верою Авраам, будучи искушаем, принес в жертву Исаака и, имея обетование, принес единородного, о котором было сказано: "В Исааке наречется тебе семя"; ибо он думал, что Бог силен и из мертвых воскресить, почему и получил его в предзнаменование».

Таким образом, мы видим, насколько история Авраама напоминает о Христе. Принесение Исаака в жертву, принесение в жертву долгожданного Сына, Сына, становящегося жертвой во имя Воскресения с тем, чтобы подверглась испытанию самая идея Воскресения, — всё это здесь уже потенциально присутствует. Бог Авраама выделил эту временную протяженность. До свершения Он начертал круг.

* * *

Вполне очевидно, что путь, пройденный с тех пор, время, отделяющее нас от Авраама, — две тысячи лет до, две тысячи лет после, итого — четыре тысячелетия, — может показаться нам долгим. Но это — всего лишь миг в глазах Бога, «ибо перед очами Твоими тысяча лет — как день вчерашний, когда он прошел», — справедливо говорится в псалме 89, этом древнем псалме, названном в Псалтири «Молитвой Моисея».

Конечно, есть Моисей, Моисей, которому доверены закон и тяжкая обязанность вывести евреев из Египта. Покончить с привычным укладом, сняться с насиженного места предстоит теперь целому сообществу, этим рабам, закоснелым в своем рабстве и обреченным на то, чтобы ценой сорокалетнего пребывания в пустыне познать свободу, истинную свободу, которая состоит в том, чтобы внимать трансцендентному слову, этому негромкому, мягкому голосу, звучащему в душе.

Да, вот что такое Вера, вот что такое Искупление: Бог учит нас тому, как действует свобода, которую Он нам заповедал. Это — свобода избирать себе жизнь, различать действительное и возможное, не требуя от свободы недостижимого. Свобода — это Вера. Это — способность положиться на голос, от которого исходит смысл.

Она может проявляться со всей силой. Бог и во втором своем Сотворении мира остается Богом. Всё та же свобода за свободу: Бог — это Бог, восклицал Морис Клавель, добавляя на основе этимологического смысла: «Бог — это Бог (во) имя Божие». В жизни какого-либо человека Он может явить Себя со всей очевидностью, мощно, как это случилось с Моисеем и как это наблюдается вокруг нас. В книге, выпущенной в этой серии, Морис Клавель поведал о подобной встрече.

Нагнав Моисея в пустыне, Бог возвестил ему свой умысел — обращенный не на него, Моисея, а на целый народ узников, пребывающих в плену в долине, осененной смертью: «И сказал Господь: Я увидел страдание народа Моего в Египте, и услышал вопль его от приставников его… И иду избавить его» (Исх 3: 7–8).

Я увидел… я услышал… и иду защищать его и «вывести его из земли сей» (Исх 3: 7–8), земли угнетения и смерти, ибо смерть есть угнетение в самом худшем смысле, делающее тщетными все наши усилия, губящее наши надежды, — вывести «в землю хорошую» за Иорданом. Таков первый этап на пути в долину Иосафата, где, согласно Иезекиилю (Иез 3: 7), воспрянут кости сухие дома Израилева, где находится могила, приготовленная для Иосифа Аримафейского и из которой в утро Пасхи восстал живым Христос.

В данном случае Бог явил Себя в Своем могуществе, а вместе с тем и ненавязчиво. И Бог предпочитает именно этот путь, путь негромкого, мягкого голоса, который услышал измученный пророк Илия у выхода из пещеры (III Цар 19: 13).

Когда тесто замешано, а в жизни маленького народа не осталось ничего, кроме ожидания Мессии, и угас, как видно, пыл самых пылких, когда осталась лишь небольшая кучка верных, — происходит событие, лежащее в центре временной протяженности: Трансцендентный нисходит в самое сердце Своего творения. Это событие остается незамеченным; в сбивчивом виде его смысл открывается горстке свидетелей — Марии, Иосифу, Елисавете, Захарии, Анне, Симеону, нескольким пастухам и нездешним ученым. Бог не нуждается в свидетелях для события, сопоставимого лишь с Сотворением мира. В Библии четко сказано, что в начале, когда возникает всё, не было никакого другого сознания, кроме сознания Бога: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою» (Быт 1:2). В начале этого возникновения, в ходе истинного начала Бог доверился только Марии. И лишь в ограниченной мере может восприниматься в качестве свидетеля ее продиктованная чистой верой готовность — подобная готовности Авраама, «который встал» и «поднял», точно во сне, «руку свою» на Исаака. Мария — свидетель чего-то несказанного, что происходит в ней. У нее есть вера, как была вера у Иоанна, когда, увидев пелены, «он увидел и уверовал»[188]. Что делает Бог, то делает для себя, ибо Это должно быть, и по чистой милости Своей Он дает это познать и нам.

Вполне очевидным образом то, что Бог сотворяет, давая жизнь Праведнику, создав совершенное Создание, с которым полностью отождествляет Себя, в установлении связи между двумя естествами: «Бог Бога, истинный Бог истинного Бога, порожденный, но не сотворенный», — то, что Бог сотворяет, Он делает сообразно и соответственно причинам, которые полностью выходят за пределы нашего понимания. Причины, которые нам дано осознать, вторичны, невесомы по сравнению с причиной, единосущей славе Бога.

Что можем мы попытаться уяснить себе, исходя из объективных данных Откровения? Самым второстепенным образом — возможность подражания Христу, Imitatio Christi[189]; это — образ поведения, которым нам, по-видимому, предлагается руководствоваться. Будь такова на деле цель Бога, стал бы Он окружать Свой приход в этот мир такой завесой тайны и такими предосторожностями? Основополагающая, всеобъемлющая мысль содержится в стихе Евангелия от Иоанна (3: 15): «Дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную». Цель, как нам известно, состоит именно в этом. Известно нам и то, что таким образом был осуществлен умысел Божий. Вера может включать в себя знание о том, что Бог — это и есть Тот, через которого это было содеяно. Но Бог свободен признавать Веру там, где Ему угодно. «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр 11: 1). Воистину, все взыскующие чего-то или кого-то в ответ на смутную потребность, которая живет в каждом из нас, уже обрели это. Всегда лучше знать свое имя, такова благодать дополнительная; но устремляться на поиски такого знания — это уже благодать достаточная. Всем искренне взыскующим обеспечено своё место; и Бог сумеет сообщить об этом.

Нам известно, что это было необходимо. Такова воля Отца моего, и эта воля — благо.

Необходимость этой воли заключена в абсолютной Свободе. Но состоит ли эта необходимость просто-напросто в том, что присутствие бытия изначального в бытии вторичном (в какой-то точке пространства-времени, увиденной из пространства-времени, ничтожно малой, но вызывающей потрясение всего пространства-времени) было необходимо для того, чтобы наделить плоть человеческую способностью к вечной жизни? Так иллюстрируется, конкретно иллюстрируется — да еще как! — «Я пришел», «Поведу вас», о народ мой! «Пришел», «Поведу»: имелись в виду смерть, преодоление смерти; я видел и слышал ваши страдания и разделяю их. Да еще как! До какой-то степени можно подумать, будто Богу был необходим этот опыт внутри естества бытия тварного, чтобы получить больше возможностей для прощения и Спасения.

Таким образом, это и есть Искупление: полное проникновение бытия нетварного в бытие тварное; это проникновение подобно некоей Свободе; можно сказать, что несотворенная свобода проникала в сотворенные проявления свободы. Да, с Искуплением дело обстоит точно так же, как и с Сотворением мира — с Сотворением возмещающим, как и с Сотворением созидающим; нам не дано познать, каким образом Бог вырвал бытие у не-бытия — у этой мнимой идеи, объективно непостижимой для мысли. Нам известно, мы верим, что это есть. Можно знать и верить, не ведая ни причин, ни обстоятельств: «Верою познаем, что веки[190] устроены Словом Божиим, так что из невидимого произошло видимое» (Евр 11: 3), но нам неведомо, каким образом Бог заставил проявиться всеохватность бытия — не из Себя, но вне Себя, из ничего. Нам понятно, что налицо — всеохватность бытия, что оно здесь — ради реченного Богом Слова, что оно наделено достоинством, свободой и судьбой. Нам понятно, что свобода тварная — оттого, что свобода, хотя и тварная, свобода, о которой можно сказать, что Бог — это свобода, — что свобода тварная привела к трагическому соприкосновению Сотворения мира с точкой, которой Богу хотелось избегнуть.

Нам понятно, что не желая губить Свое деяние, невзирая на искушение, признанием в котором стал Потоп, Бог избрал иной путь, состоящий в том, чтобы проникнуть в этот мир, и Бог позволяет нам различить, что это успешное действие Бога в мире получило свое выражение во Христе: «Блажен ты, Симон […] потому что ни плоть, ни кровь открыли тебе это»[191].

Бог среди нас, Эммануил[192], мертвый и воскресший, есть Христос, мы его узнали, мы — свидетели этой истины, существующей для вас, как и для меня.

Нам понятна возможная необходимость этой необходимости; нужда в ней была очевидной, если Богу воистину было угодно избавить от жестокой бессмыслицы смерти проявления сознания, пребывающие во временной протяженности.

Вы должны понять. Если вы свободны настолько, чтобы избрать даже вызывающую у вас ужас смерть, то Бог предлагает вам держать вас, в каждый миг временной протяженности, вас и всё ваше бытие, под своим взглядом, вырывая вас, таким образом, у смерти, и сделать так, чтобы со всей своей временной протяженностью вы находились перед Ним. Однако для того, чтобы это стало возможным, требуется ваше согласие. Оказалась ли бы такая возможность вполне достижимой, если бы Бог, в образе Христа, не принял бы однажды достаточно человеческий облик, чтобы вы поистине могли бы пребывать вблизи Него, не будучи раздавленным Его присутствием? «Бога не видел никто никогда; единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Йн. 1: 18). А в Царстве, в котором, если вы захотите, вам будет дано жить вечно, вы будете лицезреть Бога/Христа, Бога, облаченного в преображенную плоть Христа, в Его плоть, доведенную до пределов божественного естества. Ибо как сможете вы лицезреть Бога, не подвергаясь уничтожению?

А крест? К чему этот крест? Этот источник соблазна? И — к чему страдание и смерть? Страдание, необходимое для жизни, но отвлеченное от своей цели — жизни? — Оно — во имя сохранения жизни. Смерть же — только превращение, пока сознание не сделало её смертью. Если это — так, а это так, — то вам следует понять, что Богу всё это было угодно для Себя, что Ему потребовалась эта трехдневная схватка в глубине могилы для того, чтобы вырвать с корнем всю совокупность зла и смерти из всей совокупности бытия.

Поскорее переверните эту страницу: мне стыдно за неё. Поспешите обратиться к Евангелиям, к любому месту в них: там сказано всё, но куда проще, убедительнее, правдивее. Эти слова — всего лишь попытка сказать, что если Искупление — выше понимания, то оно не бессмысленно. В Откровении Искупления, в Откровении Сотворения мира для нас нет ничего недосягаемого, неуловимого, непостижимого — ничего такого, что противоречило бы свету нашего разума. Над-естественное — из области того, что — над естеством; оно не противоестественное. Слово, ставшее Плотью, призванной спасти, — это Слово, создавшее, в начале, всеохватность бытия. Понять его полностью невозможно: inter finitum et infinitum non est proportio[193]; тем не менее, раз уж природа — творение Бога, то ничто в природе (а ваш разум — часть этой природы) никогда не противоречит ни одному Слову, явленному в Откровении.

Откровение недосягаемо, оно трансцендентно, неуловимо, но не невразумительно.

Надо верить, чтобы понимать. Вера приводит к пониманию. Понимание не обязательно приводит к Вере. Христианство по своей природе не противоречит усилиям разума.

Книга Четвертая Испытание кризисом

То, во что мы неуклонно веруем, не ранит ни чувство, ни разум. Да и странно было бы, если бы Вера, которой жила самая деятельная часть человечества, оказалась в противоречии со здравым смыслом. Конечно, вокруг колыбели Христа собрались пастухи и волхвы. Что пастухов — больше, так это оттого, что и в жизни их больше; но ведь есть еще и волхвы, да и прибыли они издалека. У них — свое, законное место.

Моя цель — выразить свою веру. Моя вера — наша вера. Но подобно тому как «в доме Отца Моего обитателей много» (Ин 14: 2), так много есть и способов высказать одно и то же исповедание веры.

На вопрос: «А вы за кого меня почитаете?»[194] — Петр ответил: «Ты — Христос, Сын Бога Живого[195], Тот, кто должен был прийти». Надо быть блаженным, как Петр, чтобы ответить столь кратко и столь выразительно.

На более простой вопрос: «А ты за кого себя почитаешь?» — я постараюсь ответить так: «Верую, что я есмь в мире истинном, наделенном смыслом». Смысл этого мира содержится в дополнительной информации, добавляющейся к неполному тексту книги природы, несколько страниц которой мы перелистали вместе. Вам известна Книга[196], можете и дальше читать ее без вожатого. В своем сердце вы отыщете более надежного вожатого, чем тот, каким мог бы стать для вас я. Слову Божьему не нужны ученые толкования. Оно само толкует себя лучше всего. Вначале читайте. Затем вы ощутите потребность учиться. Но вся ученость человеческая не стоит простых слов притчи, этой нити истории, истории, заключенной в истории, нити, которая соединяет наши жизни сразу с историей, природой и миром.

Убедить вас я не пытаюсь, это не в моей власти. Вам хватит того, что взаимосвязанность, запечатленная в нас, существует, и что если когда-нибудь вам захочется познать ее, она для вас открыта.

* * *

Привлекать насмешников на нашу сторону — не мое дело. Их хохот уже доносился до ваших ушей. Они насмешничали и по поводу ковчега патриарха Ноя, и тогда, когда старик Авраам вышел из Харрана на поиски неведомых стран там, за реками. Они насмешничали и у подножья креста, на котором был распят Иисус, и на скамьях цирка, на арене которого горстка упрямцев тщетно противостояла укусам хищников. Они насмешничают и поныне, и приходится признать, что все мы даем для этого повод: и я, и все, кто нашего толка. И для нас это всё более очевидно. И вот отчего мы внезапно так оробели. Может ли то, во что мы веруем, выдержать испытание кризисом, испытание жизнью?

Глава XVII Испытание кризисом

Происходящее среди людей моего толка у меня, по правде говоря, не вызывает особой тревоги. Самым острым образом я воспринимал все эти события несколько лет назад, когда кризис обрушился на нас со всей силой[CXIII]. Кризис Церквей вошел в жизнь каждого из нас. Самоудовлетворенность интеллигенции вызвала ожесточенную критику со стороны тех, кто не числит себя по этому разряду. Прозвучали протесты. Кто не помнит, что самый, возможно, красноречивый — и остающийся актуальным, — исходил от Мориса Клавеля: его книга, вышедшая в данной подборке под общим серийным названием «Во что я верую», представляет собой ответ на кризис Церкви. Этот ответ свободен как от ненависти, так и от уступчивости.

Стоит ли продолжать? Сказать больше нечего. Пронесся смерч. Жертвам нет числа. Не сосчитать и того, что было пущено по ветру при жизни только одного поколения. Нашим компьютерам, способным направлять зонды в отдаленные закоулки солнечной системы, не хватит мощности для того, чтобы составить список потерь. Для исчисления же доходов достаточно простого блокнота. Едва ли стоит отрицать очевидное. Что же произошло — и какую дать всему этому оценку?

Между 1935 и 1950 годами, когда в индустриальном обществе европейского ареала выше всего взметнулась волна возвращения к религии, социология предложила использовать группу относительно легко отбираемых показателей, которые давали возможность заняться кое-какими сопоставлениями и проследить за эволюцией в ряде областей в рамках определенного пространства и непродолжительного промежутка времени. Эти показатели не заходили дальше того, что было у всех на виду; измерить что-либо, кроме внешних проявлений и слов, не под силу никому. То, что таится в глубине сердца, принадлежит не нам. Но кто же станет утверждать, будто внешние проявления и слова не выдают в какой-то мере тайну сердца? Особенно когда в ход идет безжалостная арифметика больших чисел.

Если не считать Востока[197], все показатели для всех Церквей претерпели сокращение, самое меньшее, в четыре раза; в среднем же оно — восьмикратное; в исключительных случаях оно составило пропорцию 10, 12 и даже 15 к 1. По вопросу о странах Восточной Европы сказать что-то определенное — задача непростая. Трудно сделать четкие выводы о том, что касается СССР, где религиозным преследованиям, намного более свирепым при Хрущеве, чем при Сталине, проявлявшем в конце своего режима относительную терпимость, противостояли явные признаки изумляющей жизнеспособности религиозного чувства[198]. Можно быть уверенным в том, что у польского католицизма дела идут хорошо, но между разными странами существуют немалые различия в условиях. В целом, в странах Восточной Европы наблюдается, скорее, тенденция к возрождению религии, а также к росту численности верующих; в других же странах повсеместно царит полный упадок. Особенно болезненно он ощущается в Западной Европе — больше в этой части мира, чем в США.

Что означает этот развал? В какой мере он сказывается на том, во что я верую? Если стало меньше тех среди нас, кто в состоянии вместе прочесть прекрасное никеоконстантинопольское «Верую»[199], которым завершил свое «Во что я верую» Морис Клавель, значит ли это, что я не так неуклонно верую в то, во что я верую?

Что означает это резкое падение показателей? Простите меня — что до Бога, то Он мне прощает — за жадность, с которой я тянусь ко всяким графикам. В данном случае недопустимы две следующие позиции: нерассуждающее одобрение — и продиктованный недоверием отказ от информации.

Такой внезапный, такой неожиданный разрыв не может отражать одно только исчезновение содержания. Всё доказывает нам, что наряду со священным началом начало религиозное — это, что есть в нашем внутреннем мире самого цепкого. Разрыв, следовательно, происходит и на уровне способа измерения. Те самые внешние проявления, слова, которые в 50-е годы этого столетия давали социологам возможность частично выявлять религиозное бытование христианства в наших индустриальных обществах, внезапно стали неуловимыми.

В конце концов, показатели, которые мы используем применительно к XVI, XVII и даже XVIII векам, оказываются непригодными для XIX и XX веков.

Стоит ли спешить с признанием правоты интеллигентов, празднующих, ввиду такой неурядицы, свою победу — притом что их победные крики звучат фальшиво? Разумеется, нет. Потрясение — налицо. И нам пока трудно понять, во что воплотилась огромная жажда, утолению которой служили, несомненно, неадекватные внешние проявления и формулировки, которые, однако, выглядели более подходящими, чем пустота, с которой мы столкнулись.

Придать таким вещам количественное выражение — задача не из легких. Можно подсчитывать, сколько людей посещает церковную службу; можно заниматься, применительно к областям распространения католицизма, статистикой рукоположений, раздачи облаток; можно подытоживать тиражи религиозных публикаций и даже измерять степень бессодержательности, с точки зрения религии, епископских пастырских посланий — как и той литературы, которую в протестантских землях неутолимо плодит праздноболтающая аристократия синодов. Приходится положить немало труда для того, чтобы выделить хотя бы одно весомое слово. Бог никому не перепоручал заниматься сотворяющим действием ex nihilo[200]. Отворачиваясь от Его Слова, христианские Церкви и в лучшем случае производят из ничего, то есть из самих себя, лишь небольшую толику чего-нибудь ничтожного.

Пустоту, неутоленную жажду измерить невозможно.

Разве вы не ощутили вокруг себя этой пустоты, этой неутоленной жажды, короче — потребности в каком-то веском высказывании о бытии и судьбе?

Не думаю, что причину кризиса Церквей следует искать в чем-то другом. Им занимались социологи, положение общества было проанализировано с их точки зрения. Успех равнялся нулю. Ведь кризис Церквей коренится в совершенно иной сфере — чисто культурной: в отношениях между Откровением и познанием.

В отличие от язычества — от всех его разновидностей — христианство не может довольствоваться очевидностью священного начала. Ему требуется истолковывать смысл некоей истории в рамках истории как таковой, ибо если христиане могут себе позволить всё, то они не могут пренебрегать культурой. В рамках католической Церкви Пий XI был, несомненно, тем папой, который наиболее верно осознавал это. Если бы — от чего Боже избави! — мне довелось руководить какой-либо церковной организацией, я проявил бы куда больше внимания к достижениям генетики, к спорам о физической структуре мира и воздерживался бы от каких бы то ни было заявлений о третьем мире и о разоружении. С меня было бы довольно напоминания обеих заповедей: возлюби Бога и ближнего своего, как самого себя, — предоставив совести человека и общества делать отсюда практические выводы и напоминая о том, что невозможно возлюбить своего самого ближнего, плоть от плоти своей и кровь от крови своей — и истреблять невинную жизнь у самого порога жизни, важнейшая пора которой как раз предшествует рождению, находясь в великом зиянии начинающегося бытия, в таинственной алхимии первых мгновений после зачатия.

«Всему свое время», — мудро гласит Экклезиаст (Еккл 3: 1), — «и время всякой вещи под небом. Время радоваться, и время умирать […], время плакать и время смеяться […]; время молчать и время говорить…» (там же, ст. 4–7). Мне хотелось бы написать: время думатьи время действовать. В Экклезиасте сказано: время молчать и время говорить; ясно, что если бы Кохелет счёл нужным прибавить «делать и думать» к своему длинному, построенному на противопоставлениях перечислению, то сказал бы: «время мыслить и время действовать». Церкви сделали попытку поменять сопоставляемые элементы местами; они подумали, что достаточно делать всё, что угодно. Христиане вот уже чуть более трех столетий не решаются думать. Прежде всего — думать: «Ибо кто из вас, желая построить башню, не сядет прежде и не вычислит издержек, имеет ли он, что нужно для завершения ее, дабы, когда положит основание и не возможет совершить, все видящие не стали смеяться над ним, говоря: этот человек начал строить и не смог окончить?» (Лк 14: 28–30).

Время мучеников было временем, когда не возникало затруднений. Когда преследования мало-помалу утихли, его сменила тяжкая пора IV и V веков, с их великими усилиями по построению учения[CXIV]. К этой поре относится разработанный в Никее (325 г.) и в Константинополе (381 г.) Символ веры, посредством которого христианам любой Церкви и поныне привычно провозглашать свою Веру.

Не думайте, что это было легко. Словесное выражение веры, основанной на учении о Троице, и различение двух естеств Христа сразу же приводят человеческий разум к высшему пределу понимания. Борьба за Сотворение мира стала одним из самых прекрасных и самых дерзновенных исканий разума во все времена. Непосредственной очевидности чувств, интуиции всех культур, самой авторитетной из всех культур — эллинистической — пришлось, не допуская ни малейших послаблений, противопоставлять Bereshit bara Elohim начала.

И вот почему IV и V века, пора создания учения, недосягаемой вершиной высятся над всей историей Церкви. Ибо в эту пору было достигнуто самое трудное: выражение без искажений.

Все богатства греческой философии, все возможности этого языка, все тонкости отвлеченного мышления были тогда использованы в попытке выразить, не искажая, смысл истории, каким внутри истории оказывается всё Откровение. Безупречный труд IV–V веков надо не переделывать, а усваивать, повторять, сделать предметом поучения: «Заповеди эти, что заповедал я тебе, ты преподашь детям твоим». Его должно объяснять новыми словами, приспосабливать к иной культуре, уже не исключительно философской, а такой, где господствует наука. Обобщение, произведенное в IV–V веках, дало возможность обрести истинное равновесие. Ему удалось полностью использовать современную ему культуру, никогда при этом не подставляя ее на место того смысла истории, который придаёт смысл.

И, возможно, этого-то безупречного равновесия, этой умеренности и не хватило второму великому этапу разработки учения христианскими Церквями, этапу, который относится к XIII веку.

Смятение целиком связано с разумом; никогда не придавалось такого значения привычкам, внешним проявлениям, поведенческим формам, как в эту пору христианства в славе[CXV]. Вызов, брошенный вальденсами и даже катарами, — это признак здоровья; подлинный вызов — уму — уловить не так легко. Отцы Церкви, работавшие в IV веке и приложившие все силы для того, чтобы на языке эллинистической культуры выразить необычное содержание иудео-христианского священного предания, прекрасно сознавали, какая пропасть разделяет — не слишком противопоставляя их друг другу — обе эти сферы культуры: эллинистический гуманизм и «осмысляющее дополнение». Христианское вероучительство, убаюкиваемое царившим внутри него согласием, всё более оторванное от забывавшихся языческих текстов, пришло тогда к мысли о том, что переход от естественного Откровения к Откровению над-естественному осуществляется незаметно и плавно. Вторичное открытие подлинного Аристотеля в конце XII века было воспринято как землетрясение. Ничто так не показательно, как спор о Сотворении мира. На языке христиан «творение» — настолько естественной стала в конце концов казаться странная мысль о «возникновении из ничего» — означает «космос», очевидную всеохватность бытия. Что у всеохватности бытия может, очевидным образом, быть иной источник, помимо Бога, представляло собой идею, оскорблявшую убеждения людей Средневековья. Провозглашение вечности космоса, бесконечность пустого и гладкого времени, никоим образом не сводимого к временной протяженности в ее психологическом преломлении, оказались для средневековой мысли потрясением, сравнимым с тем, которое за тысячу лет до того было вызвано утверждением о сотворенности из ничего, прозвучавшим в культурной среде образованной Греции.

Восстановление уверенности, осуществленное схоластами, стало одним из самых ярких достижений мысли, оказавшимся, однако, чрезмерным и опасным именно оттого, что оно было удачным.

Насколько почти все Отцы Церкви, трудившиеся в первые века, почти всегда умеют уберечься от крайностей в виде отказа от согласия или чрезмерности такового, — настолько великие схоластические умы XII века, пожалуй, чересчур быстро перестали противиться головокружению, связанному с культом разума, придя к недооценке специфического характера Откровения. Это была всего лишь тенденция. Св. Фома Аквинский, если читать его внимательно, никогда не преступает заветную черту. Его ученикам, может быть, не хватило осторожности, присущей их Учителю. А главное, христианская мысль выступает, начиная с XIII века, как единое целое. Разве кому-то приходит еще в голову обозначить расстояние, отделяющее достоверную данность от толкования, а историю, доподлинно придающую смысл, — от необходимости логики, сливающей в лишенной противоречий philosophia Christiana[201] неприкосновенность явленного в Откровении Слова и неизбежную текучесть знания?

Мы и поныне расплачиваемся за эту мимолетную самонадеянность. Зданию схоластики предстояло выдержать два штурма — и, прежде всего, со стороны критического гуманизма[CXVI] xv и xvi веков. Благодаря ему оказалось возможным лучше выделить в Священном Предании — носителе Откровения — нерушимое ядро канонического текста Писания; заново вырабатываются навыки его простого, бесхитростного чтения, не выходящего за пределы первоначального, исторического смысла. В свое время деятели схоластики утратили чувство меры. Гуманистическая же критика оказалась слишком придирчивой. Не стану распространяться о переломе, связанном со временем реформ202. Этот перелом так и не зажил. И дает материал для ряда книг.

Второе потрясение вызвано «природой, описанной языком геометрии». Меня по-прежнему поражает нежелание вернуться ко всей этой проблематике и предпринять, на основе новых данных, новые попытки создать систему взглядов, сливающую в единое целое незыблемое Откровение и новые данные культуры.

Пытаясь объяснить это, я выдвигал различные гипотезы. Согласно первой из них, причина такой пассивности кроется в эффекте торможения, проявляющемся на уровне сознания, во всевластии привычек. Откровение и познание оказываются слитыми внутри некоего единого целого — настолько, что любой удар по познанию рикошетом задевает, по-видимому, и Откровение. Религиозные споры XVI века быстро вылились в столкновение между благодатью и свободой, между свободой Бога и свободой людей. У сторонников Реформации была склонность принести свободу человека в жертву свободе Бога, в то время как участники Тридентского собора проявили склонность считать напрасной жертву, принесенную Богом.

Начиная с XVI века и поныне, это неразрешимое противоречие оказывает весьма гнетущее воздействие. Это противоречие вытекает из допущенного еще в старину трудно уловимого искажения смысла, касающегося Сотворения мира[CXVII].

Истоки этого искажения мне отныне видятся в делах давно минувших времен: в великом духовном противоборстве XIII века.

К изумлению христианских богословов, заново открывавших Аристотеля в свете арабских толкований, исходивших от Аверроэса и Авиценны, из-за чего он стал выглядеть более достоверным, но на иной лад, чем под пером христианских комментаторов, — Сотворение мира утратило свою самоочевидность. Короче говоря, в наличии оказалась концепция мироздания, отличная от той, которой они придерживались: в соответствии с ней, мир вечен, неистребим, подчиняется законам Бога, который выступает уже не как творец, источник сущего, а как простой управляющий, но только не поместья, а мира, с ограниченными возможностями воздействия на этот последний. Бог Аристотеля ограничен вдвойне: вечностью мира, наделенного бытием в себе, и законами, которые им управляют, необходимостью, неотвратимой как для мира, так и для самого Бога. Вся христианская мысль, движимая верой и разумом, восстает против такого двойного ограничения: здесь, конечно, и Фома Аквинский, проявляющий гибкость и понимание, и Этьен Тампье[203] с его традиционным августинианством, ответственный за осуждение, вынесенное в 1277 году и провозглашающее, помимо всего прочего, возможность множественности миров во имя всеохватности и верховной свободы Бога.

Этот оправданный страх перед антитетической концепцией аристотелизма приводит к тому, что христианская концепция Сотворения мира трудно уловимым образом принимает направленность, неприемлемую для слова Божьего.

Следует ли, стремясь сделать более убедительными возражения против самостоятельности гипотетически вечного мира, наделенного бытием в себе, — отрицать за миром сотворенным какую бы то ни было самостоятельность по отношению к Богу, запрещать Богу наделять мир чем-то воистину существующим за его пределами?

Можно вообразить, ради уверенности, что ничто не ускользает от божественного всемогущества, что Бог создал лишь театр теней. Тут неуклонно возникает опасность того, что на Бога, как я уже говорил, полностью будет возложена ответственность за зло, так что жертва, принесенная на кресте, начинает выглядеть как жестокая и совершенно непостижимая потеха, которую Бог учинил для себя самого.

Тем не менее, неотвязный страх, паническое опасение перед там, что у Бога будет отнято верховное и всеохватное владычество над Творением, понимаемым на обычный лад как всеохватность сущего, доступного восприятию чувств и разума, приводит к тому, что у Бога оказываются отнятыми Сотворение мира в движении, суть акта сотворения, акт создания, то есть возможность отдать всё и примириться с подлинной, теперь особенно ощутимой потенциальной опасностью существования мира бунтующего, спасти который Богу дано лишь путем проникновения в него, жертвуя свободой ради свободы вплоть до жертвоприношения на Кресте, которое одно только может принести спасение, оставляя нетронутыми умысел и дар Бога, спасая заодно и нашу свободу обречь себя на гибель, — и воздействуя на нас путем мягкого принуждения, убеждения и всемогущества Любви, которая сильнее смерти.

Это наваждение будет только усиливаться. Под его влиянием становится всё более неразрешимым противоречие между благодатью и свободой — как углубляются и симметричные и противоположные друг другу искажения смысла, в которых повинны и Реформация, и Контрреформация, ибо без правильного и уравновешенного богословского истолкования Сотворения мира нет, как мы уже отмечали, разумного богословского толкования ни для Грехопадения, ни для Искупления.

Как я уже говорил, это наваждение оказало крайне тягостное воздействие на становление механистической философии. Жесткая законообусловленность мира, записанная языком математики, получила сочувственный прием у части христианских мыслителей, встревоженных возможным оживлением античного пантеизма. Суровость законов математики приводила к умалению мира, низводя его до огромного часового устройства, гири которого Бог подтягивает по своему полному усмотрению.

Попытки наделить Бога таким владычеством над миром, которого не требовалось ни для Его Славы, ни для Его Любви, выхолостили из Сотворения мира его смысл.

Но на вызов, брошенный законообусловленностью, накладывается теперь и вызов времени. Христианская мысль, втянутая в борьбу с законообусловленностью, в конечном счете примирившаяся с присутствием противника, которого она сама некогда призывала всеми своими помыслами, со страхом и трепетом видит, как близится время науки.

В итоге минувший век столкнулся с самым причудливым из парадоксов. Тогда как истинное время не оставляло от законообусловленности камня на камне, освобождая место для Сотворения мира, сопровождаемого непрерывными дополнениями, — а квантованное время приводило к научной гипотезе абсолютного возникновения бытия мира, — христианская наука впадала, во имя науки, в оцепенение, испытывая воздействие очередной волны интереса к греческой философии, представлявшейся альтернативой философии христианской, оппонентом которой по всем пунктам оказывалась теперь вся научная мысль.

И вот случилось так, что после того, как во имя заявляемой в сердце верности Слову была провозглашена философия вселенной, полностью, казалось бы, достойная осуждения, и в тот момент, когда вся эволюция познания проявила свою почти полную несовместимость с любой формой мысли, отличной от philosophia christiana, — христианская мысль, в самый разгар боевых действий капитулирует перед беспорядочно отступающим противником.

* * *

Всё это, исходя из других доводов, уже высказал в своей пламенной манере Морис Клавель. Но мы оба, вместе с многими другими, пережили один и тот же бессмысленный кошмар, одно и то же дьявольское извращение.

Мирное воинство нашего крестового похода только что подверглось тормозящему воздействию, причина которого — только одна: духовная.

С интеллектуальной точки зрения начало всех начал кроется только в одном: около восьми веков назад оказались искаженно истолкованными первые стихи Библии. Слово, в котором пребывает Бог, требует, чтобы Слово, с которым Он обращается к нашему сердцу, воспринималось нами без добавлений и усечений. Усечение чревато тяжкими последствиями; но еще более тяжкими оказываются последствия добавлений. Добавленное слово — это идол, затемняющий смысл всего дальнейшего текста. Пережитая нами драма уже на протяжении нескольких веков была частью истории, прочесть которую заранее дано только Богу. Что до нас, нам случается прочитывать ее лишь задним числом, да и то — кое-как.

В какой степени всё это сказывается на моей вере? — Ни в какой. В крайнем случае упомянутое поражение способно только укрепить нашу убежденность. И речи не может быть о том, чтобы дезертировать из разбитой армии. Рабы, ничего не стоющие[204], лишенные авторитета, бесталанные свидетели истины, превосходящей наше разумение, — вот что мы такое. Что эта истина ныне оспаривается, что нас — меньше, чем еще недавно, ничего в ней не меняет. Зато тем больше у нас оснований дивиться его благодати. При каждой измене, при каждом дезертирстве наша убежденность только крепнет.

Есть люди, которым надо, чтобы их на руках несли восторженные толпы; с других же довольно их принадлежности к небольшой кучке. Одно не исключает другого. Но я верую в то, во что я верую.

Так или иначе, сегодня нас больше, чем вчера, поскольку ничто не может угасить веру тех, чья временная протяженность уже завершилась, но пребывающих по ту сторону завесы, в недостижимом для нас locus'e и знающих, еще лучше, чем мы, что не напрасна надежда, что живет в наших сердцах.

Нелегко дать правильный ответ на вопрос, который неоднократно — если и не в открытую — встает перед нами в этом мире, где еще сохраняются обрывки прежней, христианской учтивости: каково ваше самоощущение? почему вы продолжаете цепляться за устаревшую веру? Этот коварный вопрос слышится повсеместно.

Я был бы готов расхохотаться, не будь у меня опасений, что это будет воспринято как свидетельство заблуждения.

Разве истина может быть причислена к данным характеристикам? Злосчастный Робер Булей[205] в предисловии к злонамеренному докладу д-ра Пьера Симона о сексуальном поведении жителей Франции явно по недосмотру высказал чудовищную нелепость: этика, мол, вытекает из нормы. Истина не вытекает из опроса общественного мнения. Даже если в этом опросе можно найти полезные указания. Впрочем, в душах не произошло никаких глубоких перемен. Люди — мои современники — так же стремятся к абсолюту и проявляют ту же нетерпимость к смерти, как и люди прошлого, воспоминание о которых заставило меня лучше понять и больше полюбить моих современников.

В кризисе Церквей отражается временно возникшая трудность в том, что касается возможности выразить незыблемое — незыблемое Откровение. Эта трудность — следствие усилия, предпринимаемого невпопад во имя приспособления к новым условиям. Раз вы знаете истину, владеете истиной, выразить ее не составляет для вас никакого труда. И вы заметите, что она без труда проходит через фильтры познания. В ней нет никакого противоречия. Оно кроется только в нашей робости, нерешительности, короче говоря — в нашей недостаточной вере.

К чему играть в прятки? Посмеявшись, я вполне могу и поплакать. Конечно, не менее удручающе подействовал этот взрыв беспредельного страха. Но это поражение заставило меня страдать меньше, чем медленный отход от прежних позиций или тайная измена.

Когда разгром случается столь внезапно, быстро и необъяснимо, — а не в случае отказа всех привычных навыков, тормозящих факторов, — то такой разгром вызывает меньше растерянности, чем бесконечное хирение, и по мне в тысячу раз лучше такое поражение, чем всё разъедающий распад, который ведь отражает истинное положение дел не более достоверно, чем прежний поверхностный блеск. И нам теперь как раз предстоит заполнить оставшуюся после него душевную пустоту.

Будь у меня возможность обратиться к Церквям с советом, я сказал бы им примерно следующее: их долг — признать поражение, понесенное в эти последние двадцать лет, не пытаясь ни сочинять по этому поводу победных реляций, ни лицемерно каяться в грехах отцов. Так или иначе, усердие не по разуму всё же лучше, чем отсутствие как усердия, так и разума.

Им следует решительно взять на себя мирские заботы: «Царство Моё — не от мира сего». Не продавать своей свободы за чечевичную похлебку. Уж если выбирать между правом на всесторонний контроль над содержанием и правом на блага социального обеспечения для нескольких чиновников министерства образования и культов, во всех случаях желательно предпочесть содержание. Никаких уступок! Свобода неделима. Она всеохватна — или ее нет.

Зато Церкви как таковой необходимо воздерживаться от неуместных заявлений и выступлений. Ливреи противопоказаны — как розовые, так и чёрные. Политика — дело граждан. Однако при нарушениях естественного закона, грозящих повлечь за собой гибель жизни и всего того, что придает ей ценность, протест должен быть услышан. Я хочу, чтобы вмешиваясь редко, Церкви могли бы два или три раза в столетие вмешаться самым энергичным образом.

Фронт, требующий вашего присутствия, — это не политика: промышленную революцию заново устраивать незачем, она уже состоялась. Ваш фронт — познание. Надо научиться отличать философию от науки. Философские проблемы — всегда одни и те же, и любая философия, цель которой состоит не в том, чтобы предложить хрупкий синтез знаний, то есть знаний научных, — это всего лишь пустопорожняя болтовня. Надо отбирать. Не поддаваться гипнозу со стороны застывших в своем развитии философов — и стремиться к осведомленности в том, что касается прогресса в области истинных наук, бескомпромиссных и не терпящих никакой приблизительности, наук о природе и о жизни. Хорошо усвоить и хорошо понимать, что именно они — наши самые надежные союзники. Помнить, что у науки нет пристрастий, что она — не враг нам и что ее беспристрастие скорее благожелательно.

Следует повернуться спиной к политике, став лицом к науке. Это значит — избрать линию поведения, полностью отличную от той, которой придерживаются Церкви со времен упадка, наступившего в третьей четверти этого века. Если такова воля Божья, мы, исходя из этого, можем надеяться, что завтра в наших рядах станет больше тех, кто в едином порыве провозглашает Символ веры.

Но так ли всё это действительно важно? Так ли важно, каким путем идут Церкви и мир? Следует изо дня в день поступать так, как если бы судьба мира и впрямь зависела от нас, и с наступлением вечера говорить: «Я — раб ничего не стоющий[206]». В этом и состоит наше счастье и наша сила. Важно действовать не во имя победы — ибо победа уже одержана, — а бескорыстно, ради, единственно, славы Того, кто так любил нас, действовать в рамках той судьбы, где истинно каждое мгновение — как истинны жизнь и подстерегающая нас смерть, смерть, которую попрал Христос. «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мной в раю»[207] (Лк 23: 43).

То, во что мы неуклонно веруем, не противно ни смыслу, ни разуму. То, во что мы веруем, подвергается испытанию кризисом. Впрочем, стоит Церкви перестать предаваться самосозерцанию, как кризис Церквей обретет свой истинный вид второстепенного момента во времени терпения Божьего. «Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел…» (Пс 89: 5).

«Господь же ежедневно прилагал спасаемых к Церкви» (Деян 2: 47).

Оба эти текста, как и многие другие в нашем Священном Предании, напоминают нам о необходимости терпения, призывают нас к терпению.

В конце концов, коль скоро время истинно, коль скоро время — это история, и не теряется понапрасну ни одна частица времени, как не теряется ни одна частица пространства, которое, как мы знаем, равнообъемно вещам, как время равнообъемно истинной временной протяженности существ, — то чего ради стану я впадать в уныние?

Кризис был чересчур глубоким, а разрыв чересчур резким, вследствие чего оказалась заслоненной очевидность воссозданной преемственности, которая станет источником изумления для всех тех, кто придет завтра.

Я горжусь той юной бедняжкой-Церковью, что возрождается среди развалин. Вас гнетет ветер с запада и леденит ветер с востока? — Хорошенько вглядитесь в мир: в нем многое вселяет надежду.

Глава XVIII Испытание делами

Я люблю повторять, что то, во что мы неуклонно веруем, не противно ни очевидности чувств, ни здравому смыслу. К тому же, мы верим чувствам и полагаем, что они дают нам возможность воспринимать бесконечно узкий, разумеется, диапазон волн и излучений, в которые мы погружены; но мы верим, что показания чувств — это не иллюзия и не обман; мы верим в наличие скромной толики истины в сигнале, поступающем к нам от мира истинного, как истинным является мое самосознание, стремящееся постигнуть смысл вещей, бытия, моего самосознания и сознания того, что вы есть. Таким образом, мы верим, что в нашем распоряжении — ничтожно малая, но достоверная толика надежных сведений о мире.

Я рассказал вам о том, что знаю, о том, что представляется мне известным; я рассказал вам, что знаю, что я верую. Возможно, мне удалось убедить вас в логической целостности того, во что мы веруем в рамках своих Церквей, разобщенных историей, наполненной нашими заблуждениями, но глубоко целостной во всем, что касается самого главного. Я не стал рассказывать вам о своей Церкви, маленькой Церкви, в лоне которой я оказался по воле как моей личной истории, так и истории вообще, потому что на таком уровне это уже не имеет по-настоящему никакого значения. Все мы провозглашаем великий Символ веры, одобренный в Никее и Константинополе, — Символ веры Мориса Клавеля и мой; различия, которые еще могут сохраняться ниже по течению этой великой реки, наводят на мысль о тех мельчайших изменениях, которые преобразуют природу, а также структуру аминокислот, из которых состоят белковые соединения, этот строительный материал нашего тела, придающий нам индивидуальность как биологическим существам. Так, мой гемоглобин не вполне соответствует вашему. В своих сердцах мы по-разному ощущаем всю полноту Слова Божьего. Из сокровищницы Слова Божьего нам удается удерживать, несмотря на всё наше внимание, на все — неизменно недостаточные — усилия, лишь ничтожно малую частицу. Я сделал попытку удержать небольшую, крошечную долю ничтожной части того, что, как мне представляется, стало доступным моему пониманию; но на деле трудиться во имя достижения этой цели вам надлежит в такой же мере, как и мне, — да еще и сверх того. Символ веры можно провозглашать вместе с другими, читать его и можно, и нужно, но ответ всегда остается индивидуальным.

Лишь вам одному дано ответить на вопрос, обращенный к каждому из нас, вопрос, который бытие и судьба задают вам по вашему поводу и по поводу частицы мироздания, отраженного в самой глубине вашего сердца и представленного во всем своем объеме в той частице мира и временной протяженности, по которому иными, своими путями вы шагали неподалеку от меня, — на вопрос о сущем: «За кого ты меня почитаешь?»

Во всех Евангелиях с этим вопросом непрерывно обращается Христос: «За кого ты меня почитаешь? Веришь ли ты в это?»

Я рассказал вам, в чем состоит мое знание, каким я сам себя вижу; пожалуй, я недостаточно объяснил вам, в чем моя вера. Ведь у нас всегда остается толика стыдливости, толика самолюбия; нам же приходится начисто забывать о стыдливости. Вкусив запретного плода, Адам и Ева узрели свою наготу. Мы же сделали всё, чтобы разучиться восприятию наготы. Она стала для нас менее ощутимой, чем для наших родных, живших в прошлом веке, и трудно сказать, стало ли это шагом вперед; но нагота исповедания Веры — совсем другого, более глубокого рода. Легко рассказать о своем знании; труднее поведать, в чем твоя вера. Ведь о вере говорить мало; надо, чтобы она стала твоей жизнью. Ведь истинный свидетель — это не тот, кто говорит, а тот, кто делает и кто готов, если потребуется, погибнуть за это[208]. Если мои слова звучат невыразительно, то, несомненно, это оттого, что я — не из числа истинных, вызывающих доверие свидетелей. Вот почему я нашел себе местечко на подступах к апологетике, задача которой несравненно скромнее и поверхностнее, чем у подлинного свидетельства; оно же — особый удел тех, чья Вера двигает горами. Моя собственная вера — как у того отца, который только и смог сказать: «Верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк 9: 24). Но больше ни с кого и не спросится. Ничего сверх того не могу предложить вам и я: Вера не есть знание. Она не исключает познание в том или ином его виде. Мало уметь без ошибок прочесть «Верую». Но такое умение не бесполезно. Вы вправе спросить: выдерживает ли сказанное мной испытание действительностью?

* * *

Это — законный вопрос. Законный — если искренний. Мы тем охотнее принимаем его, что подобными предупреждениями полно Евангелие. Слово, не ставшее делом, творческим актом, — только пустая похвальба. «Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!" — войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф 7: 21). «Всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне» (Мф 7: 24). «Вера, если не имеет дел, мертва сама по себе» (Иак2:17). «Вера — это полное доверие». Но что станет с доверием, если оно не выразится в попытке уподобления? Вере сопутствует подражание Христу. Ее нельзя дробить на куски. Она — это слово, ставшее делом, становящееся началом действия.

Мы принимаем вопрос. Он — законный, коль скоро он искренний. При соблюдении двух условий. Первое: мы сами хотим в свою очередь обратиться с тем же вопросом. Я согласен с тем, что наши мысли должны проходить беспощадную проверку жизнью. Вам. стало быть, придется согласиться с тем, что мы тоже хотим кое-что узнать. «Я утверждаю, что нам отказано в свободе доказывать, что мы не свободны». Если всё нелепо, если смысла нет ни в чем, если вселенная влачит бессмысленное, бесцельное существование, то позвольте мне в свою очередь осведомиться насчет логического соответствия ваших деяний таким мыслям.

Второе условие звучит несколько более жестко. Для нас неприемлемы те два противоречащие друг другу упрека, которые нам обычно делаются: или в том, что мы выдвигаем систему, не связанную с действительностью, с мучительными буднями жизни, — либо в том, что мы выстроили эту систему для того, чтобы утишить свою тревогу и легче уживаться с будничными заботами.

* * *

Медленно, незаметно высвобождается христианская мысль из вещественной действительности, поскольку она представляет собой смысл некоей истории, значение какого-то пережитого опыта. Иудео-христианскую веру невозможно упрекнуть в отрицании действительности. Мы знаем, что страдание причиняет боль, что смерть существует на самом деле. Мы не возбраняем ни криков, ни слёз, ни пения, ни смеха. Несчастью мы предпочитаем счастье, слезам — радость, смерти — жизнь. Мы верим, что звезды, которые светят в небе, не представляют собой заблуждения нашего ума, мы верим в то, что и роза, и небо существуют доподлинно, равно как и песок пустыни, и земля, из которой разумными усилиями наших рук мы, не без усилий, добываем пищу, нужную нашему телу.

Думая, что тело важнее одежды, что дух важнее тела, мы никогда не презирали это тело, нам ведомы его пределы и запросы. Когда пророк Илия, хоторый может сказать; «Возревновал я о Господе, Боге Саваофе» (III Цар 19: 10[209]), падает в душевном и телесном изнеможении, взыскуя смерти, не ожидая ничего, кроме нее, то Бог посылает ему кувшин воды, печеную лепешку и сон, который восстановил его силы (19: 4–5).

Мы знаем, что мы сотворены, но не порождены; мы знаем, что наше естество — не то, что у Бога; мы смиряемся со своей бренностью. Эта необходимость считаться с будничной стороной вещей — непременный залог доблести и превозмогающего усилия.

«То, что заповедую тебе ныне», наверняка не превосходит твоих сил и не лежит за пределами твоих возможностей. Заповеданное не пребывает в небесах, так что тебе не придется говорить: кто вместо нас вознесется на небеса? Не лежит оно и за морем, так что не придется тебе и говорить: кто вместо нас отправится за море? Христианская мысль связана прежде всего с живым делом. Она не опускается от общего к частному, а поднимается от частного и житейского, через которое Бог протягивает нам руку, чтобы мало-помалу увлечь нас ввысь.

В наглядности сказанного вы убеждаетесь на положениях этики, провозглашаемой в чрезвычайно четких выражениях в известном разговоре, завершением которого становятся две заповеди — а затем и одна-единственная, вмещающая в себя их все.

Полностью заповеди изложены в Исходе, 20, повторяясь во Второзаконии (5: 2-22). Декалог — все десять заповедей — начинается с напоминания: «Я Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства. Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим» (Исх 20: 2–3). Отсюда вытекает дальнейшее: Я… Господь, … Я Тот, тайне Имени Которого я научил тебя, Тот, кто помог тебе делом, … Тот, кто уже приходил тебе на помощь и не требует ничего, что не было бы ради тебя, ради нужд твоих…

Для евреев — для любого из них — земля Египетская — это дом рабства. Отсюда понятно, что первое слово прозвучало не как приказ. Припомните: первое слово было (Исх 3): «Я увидел… я услышал… и иду…» (Исх 3: 7–8). Прежде чем преподать этический закон, Бог напоминает о том, что Он протянул руку помощи, что Он — это Тот, кто вывел нас из дома рабства. Но разве дом рабства — это не дом такого самосознания, которое уповает только на себя и у которого нет иного удела, кроме подстерегающей его неумолимой смерти?

Понятно, что первая и вторая заповеди призваны укрепить свободу: «Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим» (Исх 20: 3). По сути дела, заповедь не высказана напрямую. Налицо — простая констатация: «Я есмь»; «Я Господь, Бог твой…» (20: 2), не нуждающаяся в комментариях, если не считать того, что в данном случае имеет место напоминание о бескорыстно осуществленном Спасении.

Вторая заповедь в отрицательном виде выражает первую: «Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим». Я есмь. Я — один.

Обращаю ваше внимание на то, что Бог не говорил, что Он — единственный Бог. Он сказал: «Да не будет у тебя других богов». Не придавайте значения историческому комментарию, тяжеловесно подчеркивающему, что единобожию предшествует стадия поклонения какому-то одному божеству. В конце концов, жрецы VI и V веков могли бы придать тексту большее единообразие, большую согласованность со своими убеждениями. Так вот, этого не случилось. Текст гласит то, что гласит. Слово Божие провозглашает: «Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим», — так как всякому человеку известно, что всегда есть множество других богов. И первая заповедь напоминает о необходимости устранить их.

И затем, поскольку важнейшим обстоятельством является то, что Один-единственный, Единственный один должен стать для меня Богом, как и для вас, как и для каждого, то в дело вступает третья заповедь, совершенно точная и деловая, житейская и представляющая собой для людей, живших 25–30 столетий назад, развитие второй, она призывает вас быть последовательным: боги, ныне подлежащие отстранению — это не ханаанские боги земные, требующие сожжения первенцев, а другие, куда более жестокие и охочие до свежей плоти, чем все Ваалы и Аштарот, довольствовавшиеся одними лишь первородными в семье.

Четко и определенно звучит, таким образом, запрет: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им…» (Исх20: 4–5). После чего идет напоминание о еще одном доподлинном обстоятельстве: если любовь Бога неистощима, то Бог творит «милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои» (Исх 20: 6). Зло, которое мы творим, ложится тяжким бременем не только на нас, но Бог карает, естественный закон карает «за вину отцов до третьего и четвертого рода ненавидящих Меня» (Исх 20: 5).

Третья заповедь дополняет и завершает вторую. Она касается имени. Божественная Трансцендентность предполагает, что к нему обращаются с почтительного расстояния. «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно» (20, 7). Известно, что из этого запрета древние евреи делали самые крайние выводы. Они больше не произносили имени Яхве, записывая только четыре буквы — YWHW — которые мы почтительно переводим как «Господь»[210]. Заметьте себе мудрость этой заповеди, с ее чисто мирской направленностью. Вам предстоит прожить свою собственную жизнь, вершить судьбами своего общества: так не вмешивайте на каждом шагу священное начало в свои делишки! «Не произноси всуе имени Божьего» защищает это Имя, но еще больше — нас самих. Из Сотворения мира вытекает законность общества разума, основанного на свободе разумных существ, которые в рамках основных положений этики, применимой во все века и в каждое мгновение, несут ответственность за содеянное им. В Декалоге нет ни одного правила, касающегося тривиальностей жизни; он настойчиво призывает вас не взывать всуе к имени Господа, не делать Его участником всяких мелочей. Вам хватит собственного ума для того, чтобы подчинять, владычествовать, наполнять и размножаться в отведенной вам Богом экологической нише, чтобы преобразовывать ее после того, как вы уясните себе те ее правила и законы, которые делают успешными ваши действия.

Две первые заповеди касаются Его славы и Его имени; это поистине значит и то, что они касаются нашей свободы. Бог сотворил нас свободными. Он хочет, чтобы мы были таковыми. От нас Он ждет только действий, продиктованных свободой. Отстранять кумиров — значит оберегать нашу свободу, ибо все прочие боги — куда более ненасытные. Научиться не взывать всуе к имени Божьему — значит также научиться оберегать нашу свободу от воздействия, прикрывающегося именем Бога истинного, а на деле оказывающегося ничем иным, как ловушкой. Ведь Богу угодна эта наша свобода, и Ему угодно, чтобы она была свободной. Мне кажется, что вторая заповедь является онтологическим обоснованием нашей не знающей ограничений самостоятельности.

Если три первые заповеди касаются нас косвенным образом, то четвертая обращается к нам напрямую. Любопытна эта заповедь о дне отдыха: «Помни день субботний, чтобы святить его. Шесть дней работай, и делай всякие дела твои; а день седьмый — суббота Господу Богу твоему…» (Исх 20: 8-10). Далее мы находим подробное разъяснение того, как применять это предписание, а также — космологическое обоснование: «Не делай… никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих» (20: 10). В этом отдыхе должны участвовать все — и даже домашние животные, также имеющие право на отдых. Седьмую часть времени надлежит сделать свободной. Проклятие трудом, который есть благословление, не должно превращать труд ни в наркотик, ни в кумира. Важно, чтобы часть нашего времени была посвящена Господу: лицезрению, созерцанию, размышлению, молитве. Должно быть что-то, что понуждает нас отрываться от легкости труда, избавляющего нас от мыслей о бытии и о смерти. Пусть между включенностью в будничную реальность и сверхреальностью установится нужное равновесие. Заповедал Бог: в течение шести седьмых твоего времени склоняйся к земле, но подними лицо свое на время — по меньшей мере — седьмой части.

Как добиться такого распределения, не превращая его в ритуал, в сверхритуал (бытующее среди фарисеев суеверие, связанное с субботой; то же — у пуритан Новой Англии, этих гонителей каких бы то ни было несоблюдений субботы) — и не связывая его с каким бы то ни было календарем? Ведь без строгого порядка человек превращается в раба внутренних побуждений, требующих немедленного повиновения.

Для того, чтобы придать нужное направление онтологическому размышлению о седьмом дне, лучше всего подойдет напоминание о принципиальном вопросе, лежащем в основе Откровения: о Сотворении мира, поскольку Бог опирается на доподлинный календарь, прибегнув к педагогическому воздействию тайны поэтапного и сопровождающего Сотворения мира: «Ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и всё, что в них; а в день седьмый почил. Посему благословил Господь день субботний и освятил его» (Исх 20: 11).

После заповеди об умении здраво распоряжаться временем и о двух составных частях жизни — той, что воплощается в вещах, и той, что отводится под умозрительное созерцание главного и единственного (соответственно удел Марфы и Марии), наступает черед пятой заповеди, трактующей о чередовании во времени, о передаче эстафеты, об отношении к судьбе рода человеческого.

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлить дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Исх 20: 12). В данном случае «чтобы» восходит к естественному праву: общество, настолько нарушающее правило о передаче приобретенного, что прекратится почитание отца и матери, будет недолговечным, поскольку, подобно нашим вымирающим обществам, оно уже не обеспечивало бы передачу жизни, культуры, ценностей, лежащих в основе культуры.

Шестая заповедь: «Не убивай» — самая немногословная. Она была нарушена первой: за приобретение орудия пришлось расплачиваться межвидовым насилием; «не убий» должно провозглашаться всё снова и снова: ведь речь идет о нашем выживании. Жизнь начинается с зачатия, и преступление, в данном случае, тем более непоправимо, что совершается у изначального зияния, у порога бытия. Гибель каждого десятого — так расплачивались за несоблюдение пятой заповеди те общества, где насилие основывалось на отсутствии законов и норм, но тормозилось осознанием священного начала. Между 1750 и 1970 годами в жертву войне принесено менее 1 % населения. В условиях, когда поощряется аборт, расходы по которому оплачиваются, индустриальное общество превзошло уровень несоблюдения запрета, отмеченный в тех самых первобытных обществах, которые погибали от самоистребления: в обществах, от которых до нас не дошло почти ничего.

«Не прелюбодействуй» — логическое следствие «не убий». Прелюбодеяние, это нарушение веры, высказанное вступающими в супружество при обмене обетами, когда право, которое я приобретаю над тобой, я возмещаю правом, которое мой обет гарантирует тебе надо мной, — сродни убийству. «Не прелюбодействуй» значит «не лги». Ибо ложь и убийство накладываются друг на друга и сливаются в единое целое. Это — одно и то же. Более того: ложь намного страшнее убийства, потому что это последнее прекращает жизнь лишь единожды, тогда как ложь вызывает цепную реакцию убийств. Ведь всё, что говорится в пользу абортов, покоится на лжи; за четверть века от них погибает больше невинных жизней, чем за двести пятьдесят лет в мировом масштабе.

«Не кради». Кража сродни лжи и убийству. Посягательство на собственность и, что много хуже, на право собственности — это посягательство на жизнь, на безопасность, на достоинство жизни.

Девятый запрет воспроизводит седьмой, но с иной точки зрения. Прелюбодеяние означает особо тяжкий вид лжи, поскольку этот последний укрывается в половых сношениях, во взаимной любви ish и isha[211] в рамках супружеской четы, призванной обеспечить передачу обоих видов памяти, связанной с жизнью человека. Девятый запрет распространяется на еще один, чрезвычайно тяжкий вид лжи, на лжесвидетельство — это воплощение лжи, чреватой убийством, лжи, поражающей другого — в его бытии, в его сердце, в его сути: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего».

Наконец, десятый запрет, десятая заповедь предваряет любовь к другому. Мы видели, как в рамках вполне определенного и житейски укорененного процесса все большее значение приобретают забота о ближнем, почитание родственников по восходящей линии, забота о сохранении жизни, уважение к собственности, соблюдение брачного обещания и обязательств в сфере общественных отношений справедливости; теперь же к этому добавляется запрет на вожделение, потому что дурной помысел порождает поступки, которые могут вылиться в посягательство на целостность бытия живых существ еще до того, как первоначальным этапом станет возникновение чувства любви: «Не желай [житейским образом] дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего» (Исх 20: 17).

Такое изложение Закона носит житейски понятный, плотский характер. Оно всеохватно, и приведенные примеры должны побуждать каждую эпоху истории ссылаться на какие-то другие, вполне определенные примеры. Заповеди получали и другие словесные выражения. Так, книга Левит состоит из конкретных уточнений, образующих выводы из всех десяти заповедей.

Этический закон можно развивать и приспособлять ко всем повседневным случаям жизни; его можно выразить и короче.

Десять заповедей можно свести к двум. «Слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею»: вот, первая заповедь! Вторая подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мк 12: 29–31). Очень близким образом эти положения излагает евангелист Матфей. На вопрос: «Учитель! какая наибольшая заповедь в законе» — Иисус сказал ему: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим»: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя»; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф 22: 36–40). Евангелист Марк вкладывает в уста Христа следующее пояснение: «Иной большей сих заповеди нет» (Мк 12: 31). — «Кто говорит: "я люблю Бога", а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (I Ин 4: 20). И Иоанн добавляет: «И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего» (4: 21).

Ясно, что даже в самом крайнем случае, коль скоро Бог — среди нас в образе человеческом, эта двойная заповедь сводится к одной: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

В Послании к Римлянам апостол Павел весьма удачно выражает это сведение к более краткому: «Заповеди: "не прелюбодействуй", "не убивай", "не кради", "не лжесвидетельствуй", "не пожелай чужого" и все другие заключаются в сем слове: "люби ближнего твоего, как самого себя". Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона» (13: 9-10).

Этическому закону присущи четкость, точность, учительность. От «не желай дома […] и жены ближнего» — и до права и обязанности помнить день субботний, распространяющихся на скот и на пришлеца, равно как и на раба и на рабыню, не наблюдается никаких уверток; на лицо — скульптурно четкий образ, доходящий до всесторонней отвлеченности, в котором, тем не менее, наглядно выражена двойная любовь к Богу и к другим. Сочетание величайшей наглядности выражения и наибольшей обобщенности восходит к самым стародавним временам. Оно присуще древнейшей и столь конкретной книге Левит — третьей книге Пятикнижия, пяти книг Закона. Тотчас после того места, где подробно излагается основополагающий запрет на кровосмешение, следует наиболее яркое выражение этих мыслей (Лев 19: 2 и 19: 17–18):

«Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш…

Не враждуй на брата твоего в сердце твоем; обличи ближнего твоего, и не понесешь за него греха. Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего; но люби ближнего твоего, как самого себя. Я Господь».

Вся иудео-христианская этика содержится в этой фразе: «Люби ближнего твоего, как самого себя», а через образ твоих родных и близких — и Бога, пришедшего к тебе, потому что с самого начала и из потусторонности того, что стало корнем для всего, Он внял, увидел и пришел. Лик Бога склоняется к нам в образе ближнего нашего; возможно, именно Он стучится вечером в мою дверь.

Никакая другая мысль не выглядит столь простой, понятной и пригодной для проведения в жизнь. В ней выражена вера во всё важнейшее для жизни. А проверку она проходит в истории. Во всей истории человечества есть нечто общее для всех обществ, отмеченных печатью этой традиции, этого священного предания: имущественное преуспеяние, успех на всех уровнях познания — это награда за верность требованиям жизни. Утопичность приводит к откату назад; христианство же — это антиутопичность в своем высшем выражении, это — безоговорочное приятие требований жизни. Разумеется, христианство никогда не упраздняло и не смягчало конфликтов; возможно, оно их обостряло («Я принес в мир не мир, но меч»). Но оно привнесло с собой ту черту, которая дает возможность опознать его воздействие. Христианские общества — это те, где что-то претерпевает крушение, где некая червоточина, возникающая из непривычного пользования прощением, обнаруживается в самых жестких логических построениях. Не зря мы повторяли миллионы миллиардов раз: «Прости нам обиды наши, как мы прощаем обидчикам своим».

Христианская мысль чувствует себя одинаково привольно как в умозрительных рассуждениях о бытии и смысле вселенной, так и в самых будничных житейских заботах. От каждого она требует по силам его. Никакое другое человеческое сообщество не порождало столько героев святой жизни, самообладания в отречении от мирских благ, утверждения своей сути вплоть до мученичества; ни одна другая Церковь не предъявляет изначально так мало требований к слабым духом. Неизменно достаточным оказывается акт веры того отца, у которого был больной ребенок, который сказал: «Верую… помоги моему неверию» (Мк 9: 24). В понимании вселенной, что становится всё ближе, в трансцендентном Боге-творце в облике человеческом, лицо которого становится лицом ближнего твоего, удрученного горем, содержится ровно столько веры, доверия, сколько их нужно, чтобы возникла нужда в еще больших вере и доверии.

И чтобы этой верой ознаменовалось начал о соответствия той заповедности, которая сперва получает многосоставное выражение, а в конце сводится к заповеди единой. Но в силу грозной требовательности Господа христианская жизнь проста. Он повелевает: «Будьте святы, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев 19: 2) — и: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф 5: 48). На меньшее в своей требовательности Бог не согласен. Таково условие вечной жизни.

Выполнить это условие не дано никому, ибо праведник грешит семь раз, и праведность праведника спасет не больше, чем дано будет проклятие грешнику за его грехи (см. Иез 33: 12–16). Один Бог во Христе мог заполнить эту пропасть.

Следует смириться с тем, что дано это только Богу, следует смириться с незаслуженным спасением, смириться с semper simul peccator, Justus et penitens[212].

Это лютеровское определение лучше всего, на мой взгляд, выражает всё движение христианской жизни в суровой действительности временной протяженности и пространства. Именно оно больше всего соответствует моему собственному опыту.

Я — грешник. Достаточно мне на мгновение остановиться и взвесить свои помыслы и желания, чтобы измерить расстояние, отделяющее их от чистоты и возможности безбоязненно заглянуть в душу себе, к которым я стремлюсь. Я стремлюсь к тому, чтобы мое «я» и все стремления моего существа соответствовали тому светлому умыслу, который, как я чувствую, и обусловил существование вселенной. И я теряюсь в путанице своих стремлений. И я вижу, насколько мои побуждения, настроения, слова и дела далеки, разумеется, от сущности Бога, от того, чего Он хочет для блага всего сущего и живых существ, которых Он в Своей любви сотворил. Мне достаточно на мгновение остановиться на обочине этой дороги, чтобы понять, что вот уже пятьдесят восемь лет, как я неустанно пытаюсь взобраться на древо познания, в надежде, что мне удастся сорвать своими руками плод с него, — чтобы понять, что я неизменно стремился осознать себя; что ничто в моем существе, что ничто в той совокупности, которая всеми своими помыслами силится вечно пребывать в своем бытии, что ничто не в состоянии хотя бы на миг противиться взору Бога. Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф 5: 48). Мне никогда не стать столь же совершенным, сколь совершен Отец Небесный. Допустим, что меня охватит раскаяние, я захочу — а я и в самом деле хочу! — исправить хоть в чем-то одном совершенный мной грех, мысль о котором жжет меня в это мгновение: на что могу я надеяться?

Можно предположить, что существо, которое я оскорбил своей резкостью, внезапным приступом бессмысленного гнева, — мертво. Возможно, что всю свою завершившуюся временную протяженность, эту печаль, это существо вместе со своей смертью унесло в вечность. Что я могу поделать? Мне навсегда останется одно только горе этого горя, и бремя это мне суждено влачить до самой собственной смерти. Но можно предположить, что если я приложу все силы, чтобы попытаться стереть это пятно, то ткань, которую я силюсь зашить, порвется где-то в другом месте: ведь на ту временную протяженность, которой я являюсь, давит больше обязанностей и тягот, чем я в состоянии снести. Стоит мне, подобно жене Лота, оглянуться назад, как мне уже не дано будет узреть огненный столп, приуготовляющийся превратить все мои помыслы в ничто.

Будьте святы, будь свят как YHWH, — гласит книга Левит; будь совершен, как совершен Отец твой Небесный, — говорит мне Христос; мне же никогда не стать ни святым, ни совершенным, и я чувствую, как во мне начинают звучать слова покаяния в грехах, сочиненного в 1539 году для Церкви Страсбургской Жаном Кальвином и Мартином Буцером:

«Господи Боже, Отче вечный и всемогущий, мы признаем и каемся» (эту молитву мы читаем совместно, потому что нам памятно, что когда, соединившись вдвоем или втроем, мы молимся Отцу нашему вместе, то молитва наша становится доходчивее — настолько, что она неукоснительно оказывается услышанной Богом) «перед Твоим Святым Величием в том, что мы — бедные грешники. Порожденные в рабстве греха» (родившиеся с ненасытной жаждой к собиранию плодов одних только наших усилий во имя свершения нашего жребия), «склонные ко злу, неспособные сотворить добро по собственному почину, мы всякий день преступаем на разный лад твои святые заповеди, навлекая на себя посредством твоего суда праведного осуждение и смерть».

Разве не является моей собственной историей всё то, что мы распознаем как присущее нам в истории народа Божьего и в истории воплощения Бога во Христе? Я задаюсь вопросом — но нет, я знаю, я знаю это по опыту того времени, когда я полагал, что и не ведаю, и не верю; мне ведомо, что каждому человеку дано ощутить эту неполноценность по сравнению с тем, к чему стремится его дух. Я в отчаянии от того, что ощущаю в себе это тщетное стремление ускользнуть от всевластия времени, и я чувствую, что во мне нет ничего достаточно богатого содержанием, достаточно ценного, чтобы я мог ускользнуть от этого всевластия времени. У любого достанет сил, чтобы прочесть первую часть покаяния в грехах. В самом деле, все мы — «порожденные в рабстве своих наклонностей, неспособные творить добро сами, по собственному почину», неспособные полностью, совершенно, бесповоротно недостойные сердечного общения с Сущим в себе, с Творцом, неспособные к Вечной жизни, на которую мы, тем не менее, уповаем.

Semper peccator213— кто же не сознает, не ощущает себя неизменно грешником?

И вместе с тем — simul semper justus214.Ибо в то время, когда я говорю Богу: «ты будешь чинить суд праведный»; когда я смиряюсь с тем, что мне не дано получить, заслужить того, что я не в силах ни получить, ни заслужить, — Бог, снизошедший ради этого суда праведного надо мной, коснулся уст моих углем пылающим, который жжет и глаголет мне: «Ты чист, такова воля Моя». «Вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен» (Ис 6: 7). Ибо «трости[215] надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит» (Ис 42: 3). Этого движения Ему достаточно, Ему достаточно того, что я не отвергаю его милости и прощения, с которыми Он пришел ко мне и которые я принимаю, — как не отвергаю я той вечной жизни, к которой я стремлюсь и надежду на которую ничто во мне не позволяет питать. Происходит почти так, как если бы Бог хотел добиться прощения за то, что Ему приходится прощать нас, приходится немного подталкивать нас к тому, чтобы вступить в Его вечное Царство. А Ему необходимо нас подталкивать. Разве Бог-Отец не говорит сыну Своему и рабу, Христу, не надломи их, ибо они нужны Мне свободными; единственная трость надломленная, сломленная, единственный, чьи кости перебиты, а кровь пролита, — это Христос; не надламывай их, ибо они нужны Мне. «Убеди [их] придти, чтобы наполнился дом мой» (Лк 14: 23). И Христос отвечал на мольбу «одного из повешенных злодеев»[216] — брата моего: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» — сказав: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк 23: 42–43).

Так срабатывает semper Justus — всегда праведный из определения «всегда подобны друг другу грешник и праведник». Бог неизменно дает нам намного больше того, о чем мы Его молим.

Лишь ради того, чтобы наделять праведностью и прощением, Бог пустил в ход эту грандиозную мощь Искупления, эту неслыханного масштаба силу возмещения, чье неназойливое присутствие излучает сильнейшее воздействие, оказываемое «рукою крепкою и мышцею высокою»[217].

Если Бог возжелал невозможного: уподобления Ему в святости и в совершенстве, — то так произошло оттого, что для Вечной жизни нельзя было потребовать меньшего. И поскольку это было полностью за пределами наших возможностей, полностью за пределами возможностей всего того, что относится к бытию вторичному, к тварности, то Бог решил, что праведность любого человека, который согласится принять ее, станет Праведностью Христовой. Вследствие чего моя праведность не от моей праведности происходит, моя святость — не в моей святости коренится, и праведность моя (justitia passiva[218]) — это Праведность Христа, как моя святость— это Святость Христова, то есть Правда Божия. Моля Бога о прощении, принимая руку, которую Он неизменно протягивает мне, я, стало быть, оказываюсь наделенным праведностью и приобщенным к святости, святым святостью Божией, которой Бог наделяет меня, совершенным от совершенства Божьего, которым Бог меня увенчивает. И отныне Бог видит во мне только сына Своего, только Христа[219].

Вот почему я могу сказать, что будучи грешником, я еще и праведен, но праведен не той праведностью, от которой я хоть немного могу возгордиться, ибо эта праведность есть та, которой Бог наделил нищего Духом Святым, каким я являюсь, нищего, калеку, который тащится по дороге временной протяженности, ведущей к вечной жизни, которой мне будет дано вкусить из милости.

Однако эта пассивная праведность — не праведность бездельника. И тем более она не дает мне повод почивать в блаженной надежде на спасение. Она не позволяет мне и закоснеть в черствости моего сердца, закрытого для благодати и противящегося ей. Ведь будучи грешником, получившим прощение и ставшим праведником, наделенным праведностью, милостиво наделенным святостью Бога во Христе, я — еще и кающийся грешник. Это значит, что я борюсь, делаю всё возможное и прилагаю все силы не для того, чтобы заручиться прощением, устойчивостью, праведностью, святостью, снискать которые мне не поможет ничто, кроме Милости, любви, прощения, дарованного Богом во Христе, — без всяких заслуг с моей стороны, — снизошедшим для того, чтобы увидеть утраченное; нет, я борюсь, делаю всё возможное, прилагаю все силы для того, чтобы начать выказывать свою покорность Его чудесному закону, столь суровому в своей простоте, — пытаясь выразить Ему благодарность и признательность, в которых Ему нет нужды: таковы первые шаги моей покорности, ибо нельзя не любить Того, кто так любил, ибо хочется снискать благоволение Того, кого любишь, ибо нельзя не любить Того, кто принес нам, мне искупление, добытое такой ценой; ибо я чувствую, что меня жжет стыд за то, что я так плохо отвечаю на любовь моего Бога.

В основе нашего устремления к действию в этих вопросах — semper penitens[220]. Если мы уж столь деятельны в глазах других и столь вялы в своих собственных и в любом случае оказываемся такими неловкими, то это потому, что мы боимся не того, что можем сотворить зло, а только того, что действуем недостаточно, раз уж, как мыслит апостол Павел, нам даровано спасение. Ведь как и Павлу, нашему сердцу явлено, что «ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от Любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем» (Рим 8: 38–39).

Да, Господь — наша твердыня, ein feste Burg[221]. В сентябре 1978 года я оказался в Восточной Германии, в Виттенберге, с поручением подготовить передачу о Лютере. Мне помнится, как в Stadt Kirche[222], где кроме нас не было никого, я услыхал этот прекраснейший и самый значительный из всех хоралов Лютера там. где он был пропет впервые, в исполнении на большом органе. К подготовке передачи без особых церемоний была привлечена молодая супруга пастора (точно сошедшая с картины Кранаха), платье которой лучше всяких речей свидетельствовало о материальном положении тех, кто избрал верность Церкви. Она была взволнована не меньше нас… И вот звуки заполнили всё пространство под сводами.

Это песнопение, в том месте, где оно возникло, в городе с 52 тысячами жителей, которых надежно стерегли 50 тысяч советских солдат, — гимн тех, кто во все времена подвергался преследованиям и победил, — звучал со спокойной силой Царства Божьего.

«Siтul semper peccator, justus et penitens» и «Ein feste Burg» не исчерпывают всей христианской традиции. Есть и много других сокровищ, много, много прочих богатств, много других горниц в доме Отца, потому что Бог не создал и двух подобных друг другу людей в пространстве-времени, как во Вселенной нет и двух по-настоящему взаимозаменяемых частиц; но путь грешника, праведника и кающегося, путь Sola Fide223 не дает утратиться ничему существенному из Слова Божьего. И в этом заключается еще одно следствие Его Благодати.

Да, это слово подвергается испытанию делами. Оно не обязательно делает нас лучшими — чего нам хотелось бы во имя силы свидетельства, но оно дает нам возможность жить. Оно приносит нам если и не счастье, то, во всяком случае, нечто, что лежит далеко за пределами счастья: крошечную искорку Радости Царства Божия.

* * *

Сотворение мира, Грехопадение, Спасение, а на уровне повседневной жизни — радости, горести и часы: если бы мне пришлось кратко определить свою жизнь, я сказал бы, что примиряюсь с собой там, где я есмь, но что время жжет меня.

Одним словом, я из тех, кто более или менее мирится со своим уделом. Найдется ли человек, который всю свою жизнь не ощущал бы в своем сердце вечного присутствия зеленых лугов своего детства? Всё, что близко ко всё определяющему зиянию, накладывает глубокий отпечаток и определяет судьбу.

Я многим обязан тем, кто одарил счастливым детством малыша, лишенного матери. Я не знал ее, и, тем не менее, я ощущаю чье-то таинственное присутствие в начале своей жизни, в глубине этой незаполненности. Горе обрушилось на меня в девятилетнем возрасте, когда я потерял того, кто стал мне больше, чем отцом.

Покидая раннее детство, я покидаю тихую заводь. Таков, вероятно, удел любого живого существа. Тогда-то и берут начало трудности и огорчения, страхи, неотвязные мысли, чувство ущемленное™. Я — из тех детей, кому довелось готовить уроки в одиночку, на кухне, без посторонней помощи, без направляющей руки. Мне пришлось научиться хотеть, выбирать, утверждать, вырывать, стыдиться своего невежества, неведения, непонимания. От всего этого на душе у меня не осталось никакого горького осадка. Более того: я благодарен тем, кто делился со мной всем, что у них было, за теплоту чувств, которая дороже всего золота мира. Вместе с другими подростками моего поколения мне случалось и голодать, и частенько замерзать, и стесняться своей одежды; не имея в кармане ни гроша, я познал унижение и нужду. Жизнь, полная лишений, среди простых людей, не лишила меня, тем не менее, возможности покупать уже в раннюю пору жизни книги, которых мне не хватало в детстве.

Когда я подвожу итоги прожитого, то, как мне кажется, иному на моем месте представилась бы удобная возможность дать волю комплексам, безоговорочно влиться в ряды тех, на кою ополчился весь мир. Но все тяготы юности сделал незаметными тот запас нежности, которым в раннем детстве снабдили меня мои приемные родители; это было время ничем не нарушаемого счастья и полной безмятежности.

Счастье, которым вы наделяете ребенка в первые годы его жизни, — это лучшее, что вы можете сделать, желая заручиться благосклонностью Неба. Любому обществу, достойному так именоваться, стоило бы помнить об этом, сделав отсюда те практические выводы, на которые мы так тщетно уповаем.

Я так и остался тем крестьянином, каким никогда не был сам по-настоящему; крестьянами за меня были мои предки. Мне хорошо в моей норе. Возможно, что такое самочувствие составляет часть христианского наследия.

Я таков, каков я есть. Разумеется, меня приводит в бешенство мысль о том, что я недостаточно умен; я страдаю от невозможности лучше говорить на иностранных языках, которых мне не довелось учить в молодости; оттого, что я вовремя не получил нужной сноровки в обращении с языком математики; оттого, что у меня нет непринужденных манер— следствие воспитания, которого я не получил; это означает, что я сознаю свои пределы. Будучи моложе, я страдал от ограничений телесных, которые незамедлительно давали мне понять, что я не пригоден для состязаний в ловкости и силе; еще и поныне я крайне болезненно ощущаю ограниченность своей памяти. Людям вокруг меня подчас кажется, что она — прекрасная, без малейшего изъяна. Но мне-то известно, что она — приличная, не более того, и что мне постоянно приходится быть начеку.

Не могу сказать, что мне неведомы тревоги; я редко доволен собой. И всё же я не ропщу на свой жребий. Я из тех, кто неизменно пытается обратить всё на пользу. Утопия вызывает у меня сожаление. В своей экологической нише я — деятельный пессимист. Принимать себя таким, каков я есть, в месте своего пребывания, принимать исходные условия, пытаясь найти путь к удовлетворительному решению, — вот поведение, которое, как мне представляется, соответствует моим наклонностям.

Там, где полнозначными являются понятия Сотворения мира, Грехопадения, Искупления, при повседневном поведении, основанном на peccator, Justus, penitens, люди, вполне естественно, приемлют свою плотскую оболочку и свою берлогу.

Плотская оболочка принадлежит peccator/justus — «грешнику, склонному ко злу, неспособному творить добро по своему почину…», но peccator — это еще и человек, чувствующий себя оправданным. На деле peccator уравновешен Justus, и праведник знает, что он — это грешник, получивший прощение. Отсюда следует, что мы никогда не доходим до последней крайности в утверждении своей правоты. Не доходить до последней крайности в утверждении своей правоты — это обеспечивать мир, используя в социальных отношениях нечто, смягчающее все проявления напряженности. Равновесие peccator /justus было бы статичным, если бы за его пределами не находился еще и penitens — пылкое стремление к делу: этим объясняется не знающая удержу активность прежних христианских обществ. Именно эта жажда деятельности, получившая светскую окраску, и стала движущей силой промышленной революции.

Принимать себя в своем телесном обличье, принимать себя там, где я есмь …, — значит принимать существующие на деле условия возможного действия. Я знаю, что меня сотворил Бог. Как же я стану презирать то, каков я есть: это тело, эту страну, этот воздух, поскольку в своей основе всё это — дар: я — дар Того, кто хочет добра, — и, в данном случае, могу ли я презирать ту участь, о которой не осмеливаюсь и мечтать?

Вот почему, вместо того чтобы созерцать снаружи прутья своей клетки, я, скорее, испытываю искушение впасть в восторг по поводу того, насколько просторно мое обиталище.

Да и почему бы мне не любить место моего пребывания, коль скоро Он пришел за мной именно сюда? Это смиренное жилище было местом и Его обитания. Он заговорил со мной, но я не услышал Его, ибо моя рассеянность велика; но раз уж Бог снизошел до этого сознания в его сфере, то чего ради стану я удручать себя мыслью о ее убожестве? Грешник получил оправдание.

В это безмятежное спокойствие бытия и места пребывания свои поправки вносит тревога, связанная со временем. Я уже говорил, что моей проблемой остается время.

Место принадлежит мне; то, чем я являюсь, принадлежит мне; но время мне не подвластно. Мною владеет чувство, что ни одно из мгновений не было достаточно заполнено. Мне кажется, что я сказал не всё, что я не выполнил доверенной мне задачи. Ибо каждое из мгновений, проживаемых мной в ходе этой временной протяженности и не подвластных мне, — это мое драгоценнейшее достояние, которым я не могу жертвовать понапрасну.

Я думаю обо всех мгновениях, упущенных в отношениях с дорогими мне людьми, которых я утратил, и мной овладевает чувство, что много времени я растратил впустую. Не знаю, сколько этих мгновений у меня еще остается; не знаю, какова будет их наполненность, пройдут ли они зазря или мне остается в пору моей старости много тех бесконечных мгновений, которые свойственны детству. Не знаю, будет ли в моем распоряжении достаточно подлинной временной протяженности для того, чтобы еще попытаться выразить всё то, что мне не удается сказать вам.

Но воистину это не существенно. Достаточно эти остающиеся мгновения постараться прожить так же просто, как я это делаю в рамках своего бытия, в том месте, с той профессией и в той стране, которые я люблю благодаря Богу. «Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: "мы рабы ничего нестоющие, потому что сделали, что должны были сделать"» (Лк 17: 10).

Я не знаю ничего, что приносило бы больше успокоения и бодрости, чем евангельские рабы ничего нестоющие.

Всё совершенно, и я — "ничего нестоющий раб", и сжигающая меня спешка тоже ничего не стоит. Я спокойно приемлю эту сжигающую меня спешку. И пока у меня будет хоть немного дыхания, я буду по-прежнему идти по этой ухабистой дороге времени, пока смогу выговаривать слово «сегодня»; пока не наступит миг, внушающий такой страх; пока не придет день гнева и прощения, когда мне будет дано понять суетность этой спешки, которую, как мне казалось, я ставил на службу Господу и моим попутчикам и которую, несомненно, нельзя будет оценить иначе, как попытку придать себе хоть какую-то важность. И с тем, что это несущественно, я тоже смиряюсь: да сохранит же мне Бог эту ничего не стоящую, сжигающую меня спешку. То будет мой способ пройти по времени. Островок спокойствия и океан тревоги, пребывающие во мне, я вверяю Богу на всё то время, которое Он оставляет нам, и на всю ту Вечность, которой Он нас наделяет.

Заключение

Я очень хотел написать эту книгу; теперь же, когда она написана, во рту — точно вкус пепла. Так бывает со всеми грядущими мгновениями, на которые мы возлагали чересчур большие надежды. Из будущего, приход которого ожидался с излишним нетерпением, не построить уютного прошлого. Как знать? Уж не стал ли я вновь жертвой той сжигающей меня спешки, в которой признался вам? Не было ли всё это преждевременным? Может, стоило выждать… до тех пор, пока время не было бы окончательно упущено. Эта книга — ни исповедь, ни изложение сути христианской Веры, ни попытка омолодить апологетику. Этим целям отвечают, каждая на свой лад, мои книги: «Память о вечности», «Ярость Бога», «История и Вера». То, что я попытался сказать сегодня, когда кончается лето 1981 года, в сентябре моей жизни, мне представляется ныне, hic et ninc[224], поистине важным.

Дело в том, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить: прожить там, где я нахожусь, в этом месте моего пребывания; дело в том, что мир, отражающийся в сфере моего сознания, содержит массу информации и требующих понимания явлений, к которым приковано моё внимание; дело в том, что судьба — моя, ваша — не целиком заключена в окружающих меня стенах и в туннеле, по которому некая сила влечет меня от зияния предшествования к зиянию последующему; в том, что смысл бытия, жизни и всего на свете еще только предстоит раскрыть; что на деле его следует воспринять, а для этого достаточно вновь обрести немного того духа детства, который остается укрытым где-то в укромном уголке нашего сознания.

Эту надежду, всё больше укрепляющуюся в моем сердце, я получил не сразу и не полностью. В течение многих лет моей жизни я и не знал, что она живет во мне; когда же я ее в себе открыл, то понял, что она меня не покидала никогда. Мне хотелось бы, чтобы эту надежду узнали теперь и вы. Она живет в вас, как жила во мне. Взрастить ее — задача каждого из нас, и наступит день, когда всему на свете она придает тот смысл, который придает Бог.

Да, мы существуем доподлинно, самосознание — изумительная вещь, чего бы она ни стоила; да, мир существует, и он есть воистину, как истинно существую я; как в каждое мгновение временной протяженности, которую мне дано пройти, потенциально существует Вечность Жизни, которая с наступлением последнего мига заполнит навсегда расширившуюся сферу сознания моего существования, что и произойдет перед лицом Создавшего меня, как Он создал вас, любившего меня, как Он любил вас, и ждущего меня, как Он ждет вас.

Прислушайтесь! Он стоит у дверей и стучится. Придет ли день величайшей растерянности, день, когда вы не сможете сопротивляться сомкнувшемуся вокруг вас великому молчанию? Вот когда вы услышите Его: Он возьмет вас за руку, чтобы отвести на вечное противостояние. Моя мечта заключалась в том, чтобы стать свидетелем этой надежды. Она не принадлежит никому. Она — в руках Дарящего ее и в руках того, кто ее приемлет.

Настанет день, с концом времени и всех времен, когда не будет ничего — кроме этой надежды и нас. На это я неуклонно уповаю.

Мне нравится быть «ничего нестоющим» свидетелем этой единственной надежды. Единственной надежде не нужно мое свидетельство, как не нужно ей ничье свидетельство. Прислушайтесь: ныне Он стоит у дверей. Час близится. Час настал.

В это я верую неуклонно.

От переводчика

Определить свое отношение к «городу и миру» — давняя и плодотворная традиция французской интеллигенции. Типичный пример — «Исповедание веры савойского викария». Правда, Руссо — отнюдь не первопроходец в данной области. Этого рода выступления неизменно находят благодарных читателей. Книжный рынок охотно идет навстречу подобным запросам. Так, парижская фирма «Бернар Грассе» (но таких публикаций не чуждаются и многие другие издательства) успела выпустить под серийным заголовком «Во что я верую» (или «В чем моя вера» — «Се que je crois») не один десяток книг, подписанных широко известными именами, среди которых — Робер Арон, Эрве Базен, Жильбер Сесброн, Жак Дюкло, Эдгар Фор, Жан Фурастье, Франсуа Мориак, Рене Юиг, Веркор и многие другие. Едва ли есть необходимость уточнять, что здесь представлены все оттенки политической радуги, самые разнообразные области знания, мир искусства и литературы и что тема этих книг — не только религия, но и мораль, и политика, и научная истина, и психология творчества, и пр.

В 1982 году в данной серии напечатался и Пьер Шоню (р. в 1923 году) — прославленный французский историк. Его перу принадлежат многочисленные капитальные исследования по вопросам истории. Вот некоторые из них: «Севилья и Атлантика», «Цивилизация классической Европы», «Испания Карла V», «Время реформ», «Смерть в Париже», «История количественная, история серийная», «История и вера», «Ради истории», «Ретроистория», «Отражения и зеркало истории», «Апология через историю» и множество других. Не забудем и о сотнях статей[225]. Помимо сугубо научных изданий, Шоню постоянно сотрудничает в популярной парижской газете «Фигаро», на страницах которой появляются его развернутые, полные оригинальных, ценных наблюдений отзывы на новые публикации по исторической тематике; эти отзывы выходят далеко за рамки простых рецензий. Не забудем и о бесчисленных интервью на злобу дня, не всегда учитываемых в печатных изданиях. Вообще, к Шоню полностью применимо определение «homme médiatique»: средства массовой информации уделяют ему очень большое внимание, интересуясь его мнением по самой разнообразной проблематике. Объясняется это не только авторитетом ученого, но и тем, что он занимает активную жизненную позицию, что, в частности, находит отражение как в собственно исторических исследованиях, так и в многочисленных книгах, посвященных богословию и многим другим вопросам.

В мире историографии Пьер Шоню — фигура ярко выраженной индивидуальности. К его огромной эрудиции, поистине бескрайней широте горизонтов и научных интересов следует прибавить своеобразие и новизну методологии, а также подчеркнуто-личностную, так сказать, антиобъективистскую интонацию. Перед нами — историк-моралист, ничего не оставляющий без оценки, выраженной без каких бы то ни было обиняков. «Перехлесты» тут, конечно, неизбежны, но их он не страшится. Он, в полном соответствии с Откровением Иоанна Богослова, не тёпел, но горяч. Кстати, Библию он не просто знает досконально. Ее пламенный дух, осенявший деяния таких ее толкователей, как, скажем, Лютер и Кальвин, в высшей степени присущ Шоню — ученому и человеку. Менее всего он похож на монаха, плетущего свое повествование в уединенной келье, вдали от шума городского. Напротив, этот шум постоянно слышен на страницах его трудов.

Мишель Фуко и близкие ему по духу исследователи немало потрудились над «археологией знания». О Шоню в этой связи можно сказать, что немного найдется историков, которые столь же увлеченно и страстно — и столь же доказательно — настаивали бы на взаимосвязи всего сущего — как во времени, так и в пространстве. Прорастание прошлого в настоящем, воздействие этого последнего на будущее — едва ли не главная черта, которой определяется пафос изысканий Шоню. Это в полной мере применимо и к тем его многочисленным трудам, в которых активно затрагиваются вопросы религии, ее становления и бытования. Основное внимание уделяется христианству, и мало найдется исследований, которые можно было бы уподобить написанному Шоню в том, что касается глубины трактовки, богатства материала, четкости позиции. Пожалуй, о несомненном превосходстве в этом отношении можно говорить только применительно к роману — но не нужно бояться этого слова! — «Иосиф и его братья» Томаса Манна — этой никем, пока, не превзойденной попытки трактовать библейский, философский и исторический материал.

Уже говорилось об активной жизненной позиции П. Шоню. Читатель, верно, уже успел это заметить и на примере данной книги. Ее автор — трибун, полемист, которого ничто не оставляет равнодушным. Принадлежа к евангелической Церкви, он теснейшим образом связан с боевыми традициями французского протестантизма: это течение несколько веков кряду подвергалось гонениям, и недаром лучшие его представители, начиная с Агриппы д'Обинье, — люди страстные, не приемлющие сделок с совестью, идущие во всём до конца и неизменно считающие своим долгом выразить свои взгляды без всяких околичностей. Предлагаемый труд дает много тому примеров. Еще ощутимее такой образ темпераментного борца складывается при чтении интеллектуальной автобиографии, выпущенной Шоню в 1991 году («Colere contre colere» — «Гнев за гнев»).

Религия, точнее вера в Бога, — для Шоню дело живое. «Во что я верую» свидетельствует об этом самым непосредственным образом. Можно полагать, что этот труд окажется близким и русскоязычному читателю, особенно — людям веры, как церковным, так и внецерковным. Их не оставят равнодушными ни пафос автора, ни его «скромный» вклад в апологетику. Огромные успехи науки. вообще и естествознания в частности не пугают Шоню. Напротив, они только подкрепляют его веру.

Перевод этой небольшой книги стоил многих трудов. Вот поневоле ограниченный список тех, благодаря чьей помощи он состоялся: ее научный редактор — игумен Игнатий (Крекшин), Т.Л.Белкина и М.М.Уразова, давшие ценные советы в том, что касается редактуры русского текста. Большую помощь оказала мне и французская сторона, и прежде всего Пьер Тороманофф, побудивший меня приняться за эту работу. С благодарностью должны быть упомянуты Н. А.Струве как инициатор издания этой книги на русском языке, а также Ив Мабен, Ж.П.Бузиг, П.Маззони (МИД Франции), Бернар Руссель (Практическая Школа Высших Исследований, Париж). Многое я вынес также из бесед с автором — Пьером Шоню. Не могу не отметить постоянную поддержку, которую оказывали мне мои друзья — А.В.Бабаханов, И.В.Ильющенко и И.В.Паншенский. Считаю своим приятным долгом выразить им всем мою живейшую признательность.

Свой труд я посвящаю моему другу Олегу Серафимовичу Иванову (в монашестве — отцу Серафиму).

Повторяю: в своей работе я столкнулся с большим количеством самых разнообразных трудностей. Некоторые из них связаны с широтой научного кругозора автора, а также с его своеобычной стилистикой. Вряд ли следует говорить о том, что ряд предлагаемых решений носят экспериментальный характер. Вообще, вся моя работа шла под знаком метода проб и ошибок. За указания на последние буду очень благодарен.

Г.И.Семёнов

Примечания

1

Французский драматург, романист, философ (1920–1979).

2

Французский философ-позитивист, филолог, политический деятель (1801–1881), автор словаря французского языка.

3

Битва, в которой французский король Филипп Август одержал победу над Иоанном Безземельным и его союзниками. Считается первым проявлением национального чувства у жителей Франции.

4

«Смерть Ивана Ильича» Л.Н.Толстого.

5

Румынский историк религий и романист (1907–1986). После Второй мировой войны работал во Франции и в США. В русском переводе есть сборник его работ «Космос и история» (М., «Прогресс», 1987), а также книги «Священное и мирское» (М., Изд-во МГУ, 1994) и «Аспекты мифа» (б/м, «Инвест-ППП», 1995).

6

Американский физик (род. в 1933 г.), лауреат Нобелевской премии в области физики.

7

Французский биохимик (1910–1976), лауреат Нобелевской премии в области медицины, автор философского труда «Случайность и необходимость» (1970).

8

Французский врач-педиатр (1882–1978).

9

Французский философ (1859–1941), лауреат Нобелевской премии, оставивший обширное наследие, в своей основной части неоднократно переводившееся и на русский язык. Оказал огромное воздействие на французскую и на всю мировую философскую мысль в целом, а в более широком смысле — на мировую культуру.

10

Французский врач и астролог (1503–1566). Его предсказания, собранные в «Астрологических центуриях», весьма популярны.

11

Согласно нумерации Псалтири, принятой в западной традиции, — 90-ый.

12

«Я мыслю» (лат). По-латыни приведенная выше мысль Декарта формулируется: Cogito ergo sum.

13

Венгерский политический деятель, романист, философ (1905–1983), писал на английском языке, прославился яростной критикой сталинизма и, шире, тоталитаризма (роман «Слепящая тьма» есть и в русском переводе).

14

Американский психолог (1878–1958).

15

Французский биолог (1895–1985).

16

Во французской школе счёт классов — обратный нашему.

17

Французский моралист (1613–1680).

18

Французский экономист и социолог (1875–1959).

19

Термин, который я позаимствовал у Эдгара Морена. Computo — это обращенность деятельности любого существа, любой живой клетки на созидание, сохранение, возмещение, выживание и воссоздание своего бытия. Computo — это субстракт cogito, a cogito — сознание computo.

20

Герой одноименной комедии Мольера.

21

Немецкий математик и астроном (1571–1630).

22

Датский астроном (1644–1710).

23

Французский астроном (1749–1827).

24

Историк естествознания и религии, родился в России, работал во Франции и в США (1892–1984).

25

Английский философ-материалист (1632–1704).

26

Французский философ-просветитель, соратник Дидро и д'Аламбера (1715–1780).

27

Французский врач, биолог, философ-материалист (1709–1751).

28

Руссо.

29

Французский математик и философ (1698–1759).

30

Австрийский физик (1844–1906).

31

Американский физик (1839–1903).

32

Немецкий физик (1858–1947).

33

Немецкий физик (1901–1976).

34

Здесь и теперь (лат.).

35

Пирожное, вкус которого вызывает поток воспоминаний у рассказчика в романе-эпопее Пруста «В поисках утраченного времени».

36

Английский физик (1831–1879).

37

«Концепция в психологии, утверждающая, что человеческий ум развивается из некоего исходного состояния исключительно путем опыта благодаря процессу ассоциации между идеями». (Dictionnaire de psychologiе, P., P.U.F., 1991, ρ.60.)

38

См. стр. 27.

39

Французский врач, путешественник, археолог, писатель, друг Дебюсси (1878–1919).

40

Мифологические близнецы, вероятно — сыновья Зевса от Леды, покровители воинов и мореплавателей.

41

Французский маршал Базен во время франко-прусской войны 1870-71 годов без боя сдал крепость Мец.

42

Вильгельм i, германский император с 1871 года, когда Эльзас и Лотарингия отошли к Германии.

43

Предводитель галлов, боролся против римлян, погиб у них в плену (в 46 году до н. э.).

44

Германского императора Вильгельма i.

45

Прославленная французская драматическая актриса (1844–1923).

46

Пять миллиардов золотых франков контрибуции, которую побежденной Франции пришлось выплатить Пруссии. Сара Бернар, приглашенная в Берлин, на вопрос, какой гонорар она желает получить за свои гастроли, ответила: «пять миллиардов».

47

Слова, которые Гете якобы произнес прежде, чем испустить дух.

48

Французский философ и писатель (род. в 1930 году).

49

Буквально — иерофании. Этот термин ввел в научный оборот Мирча Элиаде. «Иерофания… — священноявление. Элиаде выбирает более широкий термин (чем «теофания» — богоявление), чтобы обозначить не только явление Бога или результат его вмешательства, но и следы участия любой сверхъестественной силы, пусть даже не иерсонифицированной. У него есть работа, специально посвященная иерофаниям». (См. Мирча Элиаде — Космос и история Избранные работы М., «Прогресс». 1987. с. 2S2.)

50

Французский историк, выдающийся стилист (1798–1874).

51

Здесь и теперь (лат.).

52

Известно, что зародыш в ходе первых месяцев повторяет все формы, появившиеся в холе эволюции живых существ.

53

Французский священник, философ и палеонтолог (1881–1955).

54

Итальянский философ, последователь Аристотеля, отрицал бессмертие души, а также чудеса (1462–1525). — Арабский философ-материалист (1126–1198), работавший в Испании и в Марокко. Его сторонники именуются аверроистами.

55

Французский историк первобытного общества (1788–1868).

56

«И увидел Бог свет, что он хорош», «И увидел Бог всё, что он создал, и вот, хорошо весьма».

57

Мужчина и женщина (др. — евр.).

58

Американский биолог (1866–1945).

59

Английский биолог и философ (1887–1975).

60

Эта фамилия (huxley) иногда транскрибируется как «Гексли». Иначе — квантованного времени.

61

Бельгийский химик русского происхождения (р. в 1917 г.). Нобелевская премия за 1977 г.

62

Классической физики однородного движения в считающемся вечным мире.

63

Французский ученый (р. в 1920 г.). Нобелевская премия в области медицины (1965 г.).

64

Всё реже употребляемое обозначение синантропов и питекантропов.

65

Второе «я», двойник, подобие (лат).

66

Вещь (лат.).

67

Французское слово rйve обозначает и «мечту», и «сновидение».

68

Французский философ и социолог (род. в 1921 г.).

69

См. сноску 49

70

Библия.

71

От противного (лат.).

72

Испанский философ (1883–1955).

73

Иероглифы запечатлевают память о действиях царей и деяниях богов; настоящая практическая письменность — это алфавитная, бывшая в ходу у финикийских купцов и персидских управляющих Ахеменидского царства. Она предполагает, что материал, на котором пишут, — легкий и гибкий.

74

Язык информатики.

75

То есть Закон Моисеев.

76

Автор не принимает в расчет Юго-Восточную Азию.

77

Повторный комментарий, комментарий к комментарию (лат.).

78

Под этим именем известен Георг Иоахим фон Лаухен, немецкий астроном (1514–1576).

79

Французский физик (1588–1648), монах, член ордена минимов (откуда игра слов в тексте).

80

Английский астроном (1711–1786).

81

Американский астроном (1889–1953).

82

Английский естествоиспытатель(1635–1703); нидерландский естествоиспытатель (1637–1680); итальянский биолог и врач (1628–1694); нидерландский естествоиспытатель и математик (1629–1695).

83

Английский астроном (1738–1822).

84

Американский физик (р. в 1933 г.); американский астроном (р. в 1936 г.).

85

Конец мира (лат.).

86

Парижский квартал на левом берегу Сены, средоточие левой интеллигенции. Имеются в виду 40—60-е годы XX века.

87

Пещера в центральной Франции (неподалеку от г. Сарла), открытая в 1940 году. На ее стенах — множество прекрасно сохранившихся изображений, оставленных людьми, жившими около 13 тысяч лет до н. э.

88

Буквально: «Часовня со святыми» — коммуна в центральной Франции, вблизи г. Брив.

89

См. Филипп Арьес. Чаловек перед лицом смерти. М., «Прогресс-Академия», 1992.

90

Там погребены останки павших в битве под Верденом в 1916 г.

91

Город в Испании, старейшее место паломничества христиан со всей Европы. По преданию, там погребен апостол Иаков (по-испански Сантьяго).

92

1799–1804 годы.

93

Цитируем по французскому тексту.

94

Искание любви (лат.).

95

Ядра (лат.).

96

Французский этнограф и социолог (р. в 1908 г.).

97

Так называемый порог Вейсмана отделяет клетки зачаточные от клеток тела, soma. То, что накладывает отпечаток только на soma, не передается.

98

Со времен неолита преобладание мужских особей уравновешивается возрастающей выносливостью женщин. В пору палеолита женщины умирают в более раннем возрасте в силу кочевого образа жизни во время беременности; таким образом, в обществах палеолита насчитывалось больше мужчин, чем женщин; в обществах после неолита было, напротив, больше женщин, чем мужчин.

99

Бытующие переводы: полис, древнейшая разновидность государства и т. п.

100

Человек работающий (лат.).

101

Человек религиозный и философствующий (лат.).

102

Моих обстоятельств. («Я — это я и мои обстоятельства») (исп.).

103

Станок.

104

Французский романист и лексикограф (1619–1688). Посмертно вышел составленный им большой толковый словарь французского языка, не потерявший значения и поныне.

105

Travaux.

106

«Подвиги» (напр. подвиги Геракла), «работа» (съезда), «труды» (см. «Труды и дни» у Гесиода).

107

Родовые схватки — одно из значений слова «travail».

108

«Суббота» (др. — евр.), т. е. «отдых».

109

230 000 калорий в день на одного человека.

110

В соответствии с французской официальной историографией — трех первых послевоенных десятилетий (1945–1975).

111

Ортез — это аппарат, заменяющий недостающий орган тела. Ортез — это человеческий артефакт, умножающий каким-то образом возможности органа.

112

Мы используем забавный образ Мишеля Гренона.

113

qoheleth (др. — евр.) — созывающий собрание, говорящий в собрании, церковный оратор, проповедник.

114

«Мои обстоятельства» (исп.).

115

Эти три фактора составили официальную идеологическую триаду вишистского государства, функционировавшего на части территории Франции в годы немецко-фашистской оккупации в 1940–1944 гг.

116

Официальный девиз Французской Республики — «свобода, равенство, братство» (впервые сформулирован в годы революции 1789–1794 гг.).

117

«Марсельеза».

118

Греческое и латинское слова; иногда переводятся как «семья», «клан» и пр.

119

Французский историк (1830–1889).

120

Площадь, на которой заседало народное собрание.

121

Победа, одержанная греками 26 сентября 479 года до н. э. у г. Платеи, освободила Грецию от персидского владычества.

122

Слова «Марсельезы» (дословный перевод).

123

То же.

124

То же.

125

4 сентября 1870 года — июнь 1940 года

126

Долина в западной Лотарингии.

127

С 1871 по 1918 годы — германская территория.

128

1914 год.

129

Мальчики (англ.), т. е. военнослужащие США.

130

Сельскохозяйственное освоение земель Западной Европы в Средние века — заслуга прежде всего монахов.

131

Гористый край в центральной Франции.

132

Неоманихейская ересь (xi-xiii века), распространенная в ряде европейских стран, но особенно — на юге Франции, восходящая к древним восточным учениям и к болгарским богомилам, имела большой успех в народе. С ней боролась католическая Церковь.

133

Действовал во Франции с 22 сентября 1793 года до начала 1806 года.

134

Универсально приложимых понятий и обозначений.

135

День окончания Первой мировой войны.

136

Тогдашний премьер-министр Франции.

137

«Немчура» (фр.).

138

Французской колониальной империи.

139

Автор родился в 1923 году. Книга выпущена в 1982-ом.

140

Термин, бывший в ходу главным образом в xviii веке у французских энциклопедистов.

141

Две последние даты — ошибочны.

142

Перевод еврейской Библии на греческий язык, который выполнили, согласно традиции, в Александрии семьдесят боговдохновенных ученых.

143

Наличие нескольких императоров, одновременно претендовавших на один и тот же трон.

143a

«Книга пап» (лат.).

143b

Карл Мартелл. Карл Великий, Карл Лысый, Карл Простоватый (лат.).

144

jacques de voragine — собственно Якопо да Варацце (между 1228–1230 и 1298 годами).

145

Соответствия вещи и разума (лат.).

146

Французский астроном (1811–1877).

147

Соответствие (лат.).

148

Во французском языке слова sens (смысл, направление) и direction (направление, руководство и пр.) часто взаимозаменяемы.

149

«Второе я», полное подобие (лат.).

150

Надгробие над могилой погибших в мае 1871 г. участников Парижской коммуны (на кладбище Пер-Лашез в Париже).

151

Сознательная перекличка с Евангелием от Матфея (16: 13).

152

Человек религиозный (лат.).

153

Нет ли здесь переклички со стихотворением римского императора Адриана (76-138 гг.): «Душонка нежная и зыбкая, подруга тела моего, приют ей давшего, в обитель тусклую падешь ты вскорости, суровую и неприкрашенную»?

154

Цитируется псалом 18 (ст. 2). См. также ниже.

155

Стихи 2–5, 8–9.

156

Аргумент в пользу постижимости (познаваемости) мира. (лат.).

157

1545–1563 годы.

158

biblia (греч.) — «книга».

159

«Дугообразный регион западной Азии, занимающий узкую полосу восточного Средиземноморья (Израиль, Ливан), расширяющийся к северу (Сирия) и устремляющийся на юго-восток (долины Тигра и Евфрата в Ираке вплоть до Персидского залива. Этот термин, в основном исторический, вызывает в памяти могущественные царства Вавилона, Ассирии и Финикии» (см. «Le Petit Robert 2», Paris, 1993, Ρ· 473).

160

«йternel» («Вечный») — одно из наиболее частых обозначений христианского Бога во французских текстах. В русском языке ему соответствует «Господь». Расин (1639–1699) пользовался именно этим словом в своих поэтических переложениях Ветхого Завета.

161

В семитских языках: Юзеф бен-Иаков — Иосиф сын Иаковлев.

162

Недословно цитируется Евангелие от Матфея (16: 17).

163

Сверхновая, только что вспыхнувшая звезда (лат.).

164

Возможно, намек на повесть Вольтера «Микромегас».

165

С учетом необходимых изменений (лат.).

166

Гераклит, Фалес, Анаксимандр, Анаксимен, Диоген Аполлоний-ский.

167

Саваоф.

168

Которое мы переводим как «сотворить», имея в виду наиболее возвышенный смысл: «наделять бытием» (материей и формой), свободой и судьбой.

169

Во французском тексте Библии — над водами.

170

Дважды повторенное (лат.). Усеченная форма изречения: «Дважды повторенное нравится» (восходит к Горацию). Здесь: «Я повторяю это с удовольствием».

171

Именно она выпущена на свободу по прошествии едва одного: миллиона лет после нулевого времени. Именно это событие уясняется в свете пресловутого опыта Пензиаса и Уилсона, поставленного в 1965 году.

172

Альфред Луази (1857–1940) — французский богослов-экзегет, историк Церкви; его гиперкритический подход был осужден Ватиканом; отошел от Церкви.

173

Мы не можем избавиться от мысли о принципе неопределенности Вернера Гейзенберга, применимом к каждой частице.

174

«Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам».

175

Отсюда — термин французского протестантского перевода.

176

Живая сила, сила жизни (лат.).

177

Внеземной разум (лат.).

178

Ср Быт 1:28.

179

Библейская критика приписывает ее кодификацию редактору, жившему в IX веке в Иудее и названному Яхвистом, потому что в этой версии Бог именуется YHWH.

180

В оригинале — опечатка: вместо revelation напечатано revolution («революция»).

181

Человек безрассудный, человек плодовитый, человек религиозный, человек смертный (лат.).

182

Втор 5: 15.

183

Автор явно пользуется терминологией Мишеля Фуко («Слова и вещи»).

184

Древневавилонские храмы в виде многоступенчатых пирамид, с вершины которых велись астрономические наблюдения.

185

Здесь — бесконечное разнообразие мира (лат.).

186

До Рождества Христова.

187

См. Откровение Иоанна Богослова, 3: 16.

188

«Тогда вошел и другой ученик, прежде пришедший ко гробу, и увидел и уверовал» (Ин 20: 8). Нигде не сказано, что вошедший и есть Иоанн. «Одни пелены лежащие» (20: 6) увидел Симон Петр.

189

Вероятно — намек на одноименный трактат (на латинском языке), автором которого считается нидерландский мистик XV века Фома Кемпийский.

190

Мир

191

Мф 16: 17.

192

Букв, «с нами Бог» (др. — евр.): еврейское имя Христа (Мф 1: 23), впервые — в пророчестве Исайи о рождении Спасителя от Девы (Ис., 7: 14).

193

Конечное несоразмерно бесконечному (лат.).

194

Мф 16:15.

195

Мф 16: 16.

196

Библия.

197

Имеются в виду страны социалистического лагеря.

198

Это утверждение автора представляется нам ошибочным.

199

Символ веры.

200

Из ничего (лат.).

201

Христианское мировоззрение (лат.).

202

«Время реформ» — так озаглавлено капитальное исследование, которое П. Шоню посвятил Реформации и Контрреформации. В настоящее время готовится русский перевод этой работы.

203

Парижский епископ, богослов (xiii век), осудивший чрезмерное увлечение Аристотелем в ущерб «истинной вере».

204

Лк17: 10.

205

Французский политический деятель, жизнь которого окончилась трагически.

206

Лк 17: 10.

207

Это — слова Христа, обращенные к благоразумному разбойнику. Они подытоживают смысл, направленность, цель всей космической судьбы.

208

Очевидная перекличка с Паскалем, взгляды которого оказали на автора книги сильнейшее влияние.

209

Также: 19: 14.

210

Как и во всем предыдущем тексте, автор в этом случае использует вариант протестантского перевода на франц. язык: Йternel.

211

Мужчины и женщины (др. — евр.).

212

Всегда подобны друг другу грешник, праведник и кающийся (лат.).

213

Всегда грешник (лат.).

214

И в то же время всегда праведник (лат.).

215

То есть того тростника, о котором говорит Паскаль.

216

Лк 23: 39.

217

Втор 5: 15.

218

Пассивная праведность (лат.).

219

См. 1 Кор 1: 30; Рим 1: 16–17; 3: 21–31.

220

Неизменно кающийся [грешник] (лат.).

221

«Господь — наша твердыня» (нем.) — хорал на музыку Лютера (который Энгельс назвал Марсельезой XVI века), использованную в одноименной кантате (80) Иоганна Себастьяна Баха («Ein feste Burg ist unser Gott»).

222

Городской церкви (нем.).

223

Только веры (лат.).

224

Здесь и теперь (лат.).

I

renй descartes, le Discours de la mйthode, йd. Etienne Gilson, Vrin, 1962, p. 32.

II

arthur koestier, le Cheval dans la locomotive, Calmann-Lйvy, 1968, и Janus, Caiman-Levy, 1979, ρ. 243. По поводу недавних крайностей, допущенных специалистами по окружающей среде, яростно отри цающими роль личности, см. Pierre Paul Grassй, l'Homme en accusa tion, Albin Michel, 1980 — и превосходные страницы в книге: Rйmy Chauvin, Des savants, pour quoi faire? Payot, 1981, — которая с прелестной жестокостью раздирает на мелкие клочья эксперимен тальный бихевиоризм последователей Скиннера. Мне приходится ломиться в не совсем ещё открытые ворота.

III

arthur koestler, le Cheval dans la locomotive, op. cit.

IV

pierre paul grasse, l'Homme en accusation. De la biologie а la politique, op. cit.

V

rйmy chauvin, Du fond du coeur, Retz, 1976, pp. 51–52, и, совсем недавно, Des savants, pour quoi faire? op. cit.: ценные страницы о скиннеровской секте, предпоследней голове гидры.

VI

henri bergson, l’Йvolution crйatrice. См. Полн. собр. соч., P.U.F., t. l, p. 498.

VII

edgar morin, laMйthode, i. I, Le Seuil, 1977, p. 34.

VIII

Отсылаю к четкому доказательству Эдгара Морена в начале т. I lа. Mйthode, op. cit.

IX

arthur koestler. Janus, op. cit., p. 239.

X

steven weinberg, les Trois Premieres Minutes de l'univers. Le Seuil, 1978.

XI

henri beigson, Matiиre et mйmoire, ν. l'Integrale, P.U.F., 1970, t 1, p. 295.

XII

ibid., p. 296.

XIII

frances a. yates, L 'Art et la mйmoire, Callimard, 1975, p. 13.

XIV

pierre chaunu, Hisloire et Fоi, France Empire, 1980.

XV

pierre chaunu. la Violence de Dieu, Robert Laffont, 1978.

XVI

pierre chaunu, Histoire et Decadence, Perrin, 1981. Обо всём, что касается возникновения человека, см. замечательную работу: Gabriel Camps, la Prйhistoire. A la Recherche du paradis perdu, coll. «Histoire et Decadence», Perrin. 1982.

XVII

pierre paul grasse, l'Homme en accusation. op. cit., p.49.

XVIII

pierre chaunu. Histoire et poi, op. cit., p.231.

XIX

steven weinberg, Les Trois Premiиres Minutes de l'Univers, op. cit.: Hubert Reeves, Patience dans l 'Аzur, Le Seuil, 1981.

XX

steven weinberg, «La Dйsintйgration du proton», «Pour la science», aoыt 1981, pp. 24–38.

XXI

ilya prigojine et isabelle stangers, la Nouvelle Alliance. Gallimard. 1979. p. 192.

XXII

pierre paul grasse, l Evolution du vivant, Albin Michel. 1973, pp. 106–107.

XXIII

mircea eliade, Histoire des croyances et des idйes religieuses, Payot, tome I, 1976, p. 13.

XXIV

robert ardrey, Et la chasse crйa l'homme, Stock, 1977.

XXV

edgar morin, le Paradigme perdu, Le Seuil, 1973, pp. 63–73.

XXVI

mircea eliade, Histoire., op. cit, t. I, p.7.

XXVII

pierre chaunu, Histoire et dйcadence, op. cit.

XXVIII

ibid., p. 90 sq.

XXIX

w. g.l. randies (De la terre plate аи globe terrestre, A.Colin, 1980) проследил за изменениями эпистемологического характера на уров не изображения Земли. Однако, в отличие от гелиоцентризма, известная еще грекам шарообразность Земли никогда не забыва лась, чему всегда уделялось недостаточное внимание. Наилучшим обобщающим обзором этих данных остается книга: Arthur Koestler, Les Somnambules, Calmann-Lйvy, 1960.

XXX

Г-жа m.a. tormelat в книге renй taton, Histoire gйnйrale des sciences, P.U.F., t. II, 1958. p. 293.

XXXI

pierre chaunu, Le Sursis, Laffont, 1978, pp. 46–51.

XXXII

i. prigojine et i. stangers, la Nouvelle Alliance, op. cit., p. 36 sq.

XXXIII

renй descartes, Le Discours de la mйthode, op. cit., ρ 36.

XXXIV

henri bergson, Matiиre et mйmoire, op cit., t.I, p. 347.

XXXV

pierre paul grasse, в «Maiastra», Plon, 1979, ρ. 113.

XXXVI

claude lйvy-strauss, les Structures йlйmentaires de la parente, 1948. 2-me йd., 1967, Plon.

XXXVII

jacques ruffiй, De la biologie а la culture, Rammarion, 1976.

XXXVIII

Разработке этих вопросов я уделил большое внимание в Histoire science sociale, Sedes, 1974; la Mйmoire et le Sacre, Calmann-Lйvy, 1978; Un futur sans avenir. Histoire et population, Calmann-Lйvy, 1979; Histoire et dйcadence, Perrin, 1981; la France, Laffont, 1982. Отсылаю за аргументами к этим текстам.

XXXIX

peter laslett, le Monde que nous avons perdu, Flammarion, 1969.

XL

Я сделал это в своей книге Histoire et Dйcadence, op. cit.

XLI

jacques ruffiй, De la biologie а la culture, op. cit., p. 543.

XLII

pierre chaunu, Histoire et Dйcadence, op. cit.

XLIII

pierre denis boudriot, la Construction locative parмsienne sous Louis XV, Paris, Sorbonne, 1981.

XLIV

orio giarini et henri loubergй, la Civilisation technicienne а la derive, Dunod, 1979; Pierre Chaunu, Histoire et imagination, La Transition. P.U.F., 1980; Orio Giarini, Dialogue sur la richesse et le biеп-кtre, Economica, 1981.

XLV

orio giarini, Dialogue sur la richesse, op. cit., p. 14.

XLVI

vox clamantis in deserto.(Глас вопиющего в пустыне (лат)) Мы писали, подсчитывали, доказывали, подсчитывали, показывали, и всё попусту. См. De L'histoire а la perspective, Laffont, 1975; le Refus de la vie, 1975; La peste bianche, Gallimard, 1976; Un Futur sans avenir, Calmann-Lйvy, 1979; Histoire et imagination, P.U.F., 1980.

XLVII

pierre chaunu, Histoire et decadence, op. cit.

XLVIII

pierre chaunu, la France. Histoire de la sensibilite des Franзuis а la France, Laffont, 1982.

XLIX

steven weinberg, les Trois Premiйres Minutes de l'Univers, op. cit., p.123.

L

steven weinberg, Pour la science, Aoыt 1981, pp. 24–38.

LI

i. prigogine, i. stangers, la Nouvelle Alliance, op. cit., p. 69 sq.

LII

pierre chaunu, la Mйmoire et le Sacre op. cit, ch. 10, «L'historicisation de la connaissance».

LIII

pierre chaunu, Histoire et Fai, op. cit.

LIV

i. prigogine et i. stangers, la nouvelle alliance, op. cit., p.71.

LV

edgar morin, la Mйthode, op. cit., p. 33.

LVI

ibid., p. 35.

LVII

alfred cordioliani, «Comput, chronologie, calendriers» in: Ch. Samaran, l'Histoire et ses mйthodes, Gallimard, 1961. pp. 41–42.

LVIII

bernard guйnйe, Histoire et Culture historique dans I'Occident medieval, Aubier. 1980, p. 149.

LIX

ibid., p. 154.

LX

ibid., p. 155.

LXI

ibid., p. 164.

LXII

ibid., p. 164–165.

LXIII

pierre chaunu, Histoire, science sociale, op. cit.; Histoire et dйcadence, op. cit.

LXIV

pierre chaunu, la France, op. cit.

LXV

pierre chaunu. Un Futur sans avenir. Histoire et Population, op. cit.; Histoire et dйcadence, op. cit.

LXVI

franзis jacob la Logique du vivant, Gallimard, 1970, p. 17.

LXVII

edgar morin, ία Methode II. La Vie de la Vie, op. cit., p. 280.

LXVIII

rйmy chauvin, Du fond du coeur, Retz, 1976, p. 58.

LXIX

pierre chaunu, Histoire et fоi, op cit., p. 18.

LXX

Вот почему в книге «История и Вера. Два Тысячелетия Защиты Веры» я попытался очертить историю апологетики и современный взгляд на нее.

LXXI

ibid., p. 29 sq.

LXXII

henri bergson, l'Evolution crйatrice, op. cit., p. 728 sq.

LXXIII

Я ограничиваюсь серьезными мыслителями и оставляю в стороне Сартра.

LXXIV

По этому поводу я объяснился в «!а Mart a Paris», Fayard, 1978; Histoire et Poi, op. cit.

LXXV

henri beigson, ibid., p. 728.

LXXVI

Эту тему я развил в «ία Violence de Dieu», 1978; la Mйmoire et le Sacre, 1978; и «Histoire et Fot», 1980. Превосходное, исчерпывающее объяснение содержится в трудах Клода Тремонтана, Ильи Приго жина и Изабеллы Стенджерс.

LXXVII

Sciences de la nature et problиmes de la nature, Le Seuil, 1976.

LXXVIII

edgar morin, la Mйthode, op. cit., p. 280.

LXXIX

pierre chaunu, la Mort а Paris, op. cit.

LXXX

henri beigson, I'Intetgrale, t. I, p. 730.

LXXXI

Ален де Бенуа, возглавляющий вместе с Луи Повельсом некое течение, выступает как продолжатель античного язычества. См. Alain de Benoist, Comment peut-οη йtre paien, Albin Michel, 1981.

LXXXII

pierre chaunu, Histoire et Foi, op. cit.

LXXXIII

pierre chaunu, Histoire et decadence, op. cit.

LXXXIV

Способы и формы я рассмотрел в Йglise. culture et sociйtй, SEDES, 1980.

LXXXV

Таково расхождение между католической традицией, повторно провозглашенной на Тридентском соборе, и более ограничиваю щей программой, провозглашаемой течениями Реформации. См. Йglise, culture et sociйtй, op. cit.

LXXXVI

hermann dooyerweerd, A New Critique of Theoretical Thought, Philadel phia, 1969.Превосходным введением к этой трудной работе являет ся диссертация (до сих пор, к сожалению, не изданная) Алена Пробста: Le problems de la philosophie chrйtienne. L'idиe de lоi et le problems du point de depart radical dans la philosophie d 'Hermann Dooyer weerd.

LXXXVII

steven weinbeig, Les Trois Premieres Minutes de l'Univers, op. cit., p. 180.

Частица

Символ

Энергия покоя

(в миллионах электрон-вольт)

Пороговые температуры

(в миллиардах градусов по Кельвину)

Реальная численность единиц

Продолжительность существования

фотон

γ

0

0

1Ч2Ч1=2

устойчивая

LXXXVIII

pierre chaunu, la Violence de Dieu, op. cit., pp. 74-103.

LXXXIX

claude tresmontant, la Crise moderniste, Le Seuil, 1979.

XC

ibid., p. 51.

XCI

ibid., p. 57.

XCII

ilya prigogine et isabelle stangers, la Nouvelle Alliance, op. cit.

XCIII

pierre chaunu, la Civilisation de l'Europe classique, Arthaud, 1966.

XCIV

pierre chaunu. la Violence de Dieu, op. cit.. pp. 74-103.

XCV

ibid., p. 94.

XCVI

piene chaunu, la Violence de Dieu, op. cit., pp. 126–127.

XCVII

pierre chaunu, la Violence de Dieu, op. cit., p. 74 sq.

XCVIII

piene chaunu, Histoire et Foi, op. cit.

XCIX

Клод Тремонтан во всех своих работах; а главное, в Science, mйtaphysiques et problиmes de l'univers, Le Seuil, 1976.

C

cm. Violence de Dieu; Histoire et Fоi; Йglise, culture et sociйtй.

CI

alexandre koyrй, Du monde clos a l'univers infini, P., PUF, 1962.

CII

rene girard, la Violence et le Sacre, Crasset, 1972.

CIII

le roy ladurie, l'Histoire du climat depuis l'an mil, Rammarion, 1967.

CIV

claude lйvy-strauss, les Structures йlйmentaires de la parente, op. cit.

CV

germanie tillion, le Harem et les cousins, Le Seuil, 1966.

CVI

Мне нравится мнение, высказанное в: moses i. finley — Mythe, Mйmoire, Histoire, Flammarion, 1981, p. 12: «Атмосфера, в которой отцы исторической науки [в V в. до Р.Х.] принялись за работу, была насыщена мифом. Без мифа им никогда бы не удалось начать свое дело. Прошлое — это тугая и невразумительная масса данных, исчисление которых немыслимо и никогда не проводилось». — Роль мифа — в отборе, в выборе, проводимом на материале былого и живого.

CVII

См. выше, гл. xiii, cc. 172–175.

CVIII

pierre chaunu, la Violence de Dieu, op. cit, pp. 141–166.

CIX

ibid, p. 141.

CX

ibid., p. 143.

CXI

ibid, p. 199.

CXII

ibid., p. 160–161.

CXIII

О кризисе Церквей я сам высказывался в ряде книг De l'histoire a la prospective, Laffont, 1975; Йglise, culture et sociйtй, 1980; сюда следует также включить la Mйmoire et le Sacre, 1978; le Sursis, 1979; Hмstoire et Foi, 1980, и, наконец, Lettre aux Иglises, Fayard, 1977 (соавтор — Franзis Bluche). Благодаря этой последней работе мы приобрели не только друзей.

CXIV

pierre chaunu, Hмstoire et Poi, op. cit.

CXV

pierre chaunu, le Temps des Rйformes, Fayard, 1975, 1982.

CXVI

pierre chaunu, Йglise, culture et sociйtй, Sedes, 1980.

CXVII

ibid., pp. 189–198.

Content

Шоню Пьер Во что я верую

Глава I Веровать и знать

Книга Первая Я — это некая свобода

Глава II Я — это некая свобода

Глава III Я — свобода, предающаяся воспоминаниям

Глава IV Свобода hic et nunc — Прежде и в иной действительности

Книга Вторая Я — свобода в мире истинном

Глава V Мир истинный

Глава VI Этот истинный мир, в котором я пребываю: семья как материнское лоно

Глава VII Этот истинный мир моей жизни — труд

Глава VIII Этот мой истинный мир — родина

Глава IX Этот мой истинный мир: правила политики

Глава X Этот мой истинный мир: время, в котором я пребываю

Книга Третья В мире, наделенном смыслом

Глава XI Игры и правила

Глава XII Апология и свидетельство

Глава XIII Откровение

Глава XIV Сотворение мира

Глава XV Грехопадение

Глава XVI Искупление

Книга Четвертая Испытание кризисом

Глава XVII Испытание кризисом

Глава XVIII Испытание делами

Заключение

От переводчика

Примечания