Герберт Циргибель

Иной мир

Предисловие переводчика

Свою работу я посвящаю экипажу космического корабля «Колумбия», трагически погибшему 1 февраля 2003 года при входе в атмосферу. Имена семерых погибших астронавтов шаттла «Колумбия» будут высечены на монументе «Зеркало Космоса» на мысе Канаверал. Для меня было бы большой честью привести эти имена здесь, ссылаясь на данные космического агенства NASA, которое готовит этот монумент.

Командир корабля — Рик Д. Хасбенд, 45 лет, полковник ВВС США, был летчиком-испытателем. Аттестован для работы в NASA в 1994, Хасбенд провел более 235 часов в космосе.

Вильям С. МакКоул — пилот, 41 год, летчик-испытатель. Аттестован для работы в NASA в апреле 1996, МакКоул совершал свой первый полет в космос.

Майкл П. Андерсон — Payload Commander, 43 года, подполковник ВВС США, пилот-инструктор и тактический офицер. Андерсон провел более 211 часов в космосе.

Дэвид М. Браун — эксперт 1, 46 лет, капитан морского флота США, был морским летчиком. Аттестован для работы в NASA в апреле 1996. Браун совершал свой первый космический полет.

Калпана Чаула — второй эксперт, 41 год, была космическим инженером и летным инструктором, сертифицированным Федеральным Авиационным Агенством (FAA). Аттестована для работы в NASA в декабре 1994. Чаула повела более 376 часов в космосе.

Лорел Блэр Сэлтон Кларк — четвертый эксперт, 41 год, была офицером морского флота США. Аттестована для работы в NASA в апреле 1996. Кларк совершала свой первый полет в космос.

Илан Рамон, Payload Specialist 1, 48 лет, полковник ВВС Израиля, был пилотом истребителем. Аттестован для работы в NASA в 1998 году. Совершал свой первый космический полет.

ЗЕМЛЯ ВАС НЕ ЗАБУДЕТ!

Сильвии и Юргену

«Старое доброе время» — хорошее оно

И, как всегда, — прошло; а наши времена

Могли бы стать такими, если б только захотели,

События великие не происходят, не произойдут,

Для большего лишь воли человеку не хватает:

Простор, раздолие для тех, Которые проделки перед небом замышляют.

Не знаю, может быть и ангелы там слезы льют.

Однако ж люди их уже достаточно

Пролили — зачем? Чтоб снова плакать.

«Железный век» лорда Байрона

I

Пространство измерялось четырьмя шагами в длину и тремя в ширину. Седрик Стюарт мерил шагами этот путь бесчисленное число раз; он находился пока только одиннадцать дней в это самой современной темнице, которую только можно было найти на Земле в последнею треть двадцатого столетия. Пространство называлась «Фок 2» и было металлической камерой с круглыми окнами. В нем было одно кресло, приборная доска с передатчиками и осциллографами, системами управления и радарами. Вокруг была Вселенная со своей тишиной, своим мраком и своей величественной красотой. Панель измерительных приборов показывала скорость «Фок 2». Она составляла 2,6 км/с.

Теоретически молодой человек преодолел уже много миллионов километров. На самом деле же он ни на сантиметр не двинулся с места. Все, что его окружало, было имитацией, было ложью. Измерительные приборы лгали, и бортовые передатчики обманывали его. Звезды за иллюминатором были в каких-то пяти метрах от него. Вся обстановка служила для поддержания иллюзии. Седрик Стюарт знал это. Он добровольно согласился на этот тест в «Фок 2» добровольно, и решил выдержать эти тридцать дней в одиночестве и призрачной тишине со всем стремлением к самодисциплине. Это была проверка нервов и еще, пожалуй, прежде не сформировавшихся черт характера. Только тот, кто успешно выдерживал этот тест, имел возможность, когда-нибудь преодолеть земную гравитацию на настоящем космическом корабле.

Это пространство прекрасно имитировало «поиски истины». В иллюминаторе проплывали мимо знакомые планеты, созвездия меняли свое положение, а Земля, словно мяч для лечебной физкультуры, представала перед заключенным во всем своем круглом облике. Только очень редко тишина и однообразие прерывались распоряжениями извне. Испытуемый должен был сам справляться с проблемами, которые сваливались на его голову, а это было проблемы, о которых о которых он не догадывался и с которыми ему приходилось справляться. Больше не было ни дня, ни ночи, часы, правда, показывали час, но не дату. Так случилось, что Седрик Стюарт изначально неправильно датировал свой бортовой журнал. Он уже тринадцать дней заблуждался в «Фок 2».

Поначалу Седрик много читал, но тишина все больше обостряла его слух. Тиканье наручных часов мешало ему, и даже перелистывание страниц книги воспринимали его ставшие слишком чувствительными органы обоняния. Чем больше он тосковал о завершении теста, тем больше тянулось время. После каждых трех часах он по идее должен был делать гимнастику; к этим упражнениям он уже пять дней больше не подходил с точки зрения пунктуальности. Сон тоже доставлял ему трудности. Эта естественная потребность, которая относится к нормальному ритму жизни, воспринималась при таких условиях все меньше. Седрик Стюарт больше не чувствовал ту приятную усталость, которая требовала от него сна. Растущая слабина его тела позволяла ему скорее дремать, чем спать. Точно так же обстояло дело и с приемом пищи. У него был запас консервов со специальным питанием, но он ел нехотя и без аппетита и столь же нерегулярно, как он выполнял всю предписанную работу.

Седрик Стюарт в своем поведении не был исключением. Каждый будущий космонавт, за которым в этом помещении на тридцать дней закрывалась дверь, знал, что он не двигался ни на миллиметр вперед и что от него ждали силу воли и самодисциплину. И каждый, переступивший порог этого помещения, намеревался постоянно думать о том, чтобы не показать свою ахиллесову пяту. Но не позднее, чем через двадцать дней даже самый педантичный испытуемый терял чувство времени. Все были подвержены фикции, что они находятся на настоящем космическом корабле, и с потерей ощущения времени терялось также рано или поздно стремление к дисциплине. Хуже всего влияла тишина. Кроме планет, призрачно проплывающих мимо в иллюминаторе, или бесшумного маятникового отклонения некоторых измерительных приборов порой целый дни напролет ничего не двигалось. Перенапряженные нервы давали повод фантазии и стимулировали путанные сны. Снаружи на экранах врачи и другие специалисты наблюдали за каждым движением и выражением заключенного. Если проявлялись болезненные симптомы, то через динамики давались наставления, в тяжелых случаях тест прекращался.

Седрику Стюарту эти наставления поначалу не показались обязательными, несмотря на то, что его действия уже обнаруживали определенное количество отрицательных пунктов. Они относились прежде всего к его недостаточной готовности к гигиене и к гимнастическим упражнениям. Он уже несколько дней больше не брился; его белая борода пышно разрослась, и противореча врачам за пределами камеры для испытаний Седрик проявлял заметное удовольствие, проверяя ежедневный рост своей бороды.

Седрик принял немного пищи и теперь с чистым сердцем постарался заснуть. Спустя несколько минут у него было такое ощущение, словно он уже провел несколько часов в состоянии покоя. Он снова встал и начал ходить туда-сюда. Четыре шага сюда, четыре обратно. Это же курьезно, пришло ему на ум, там снаружи есть такие люди, которые отбывают наказание в тюрьме. Они получают более разнообразную пищу, чем я, и они могут также один раз в день выходить на свежий воздух. А я борюсь за честь быть запертым в течении тридцати дней. Все-таки, завтра половина времени уже будет позади…

Он зевал и чувствовал себя из-за короткого, беспокойного сна еще более уставшим, чем раньше. Он еще раз прилег и закрыл глаза. Кто знает, возможно я даже уже нахожусь здесь гораздо дольше? глубоко задумался он, редко кто уже заблуждался себе на пользу. В любом случае, с нервами у меня по все в порядке, а после теста будут каникулы, восемь долгих недель только вода, лес и Анне…

Бесчисленное число раз Седрик рисовал себе все это перед глазами: озеро на крайнем Севере, деревянный дом, лодка и, вдобавок, его девушка. Это было самое благоприятное время года, они могли отплыть далеко от берега и разбить лагерь как люди в каменном веке. Он наслаждался мечтой о будущих радостях, видел перед собой домик, который некогда был построен его отцом с несколькими лесниками, и он подумал о небольшой бухте, которая была свободна от густого пояса камышей. Почти год он не был там — в последний раз с отцом за несколько недель до аварии. Вообще-то, эта катастрофа была поводом, почему Седрик теперь лежал в этом «Фок 2» и у него было четыре недели времени для раздумий. И прыжком в прошлое, которое имело место девять месяцев назад, теперь встало перед ним словно барьер, и куда бы не устремились его мысли, картины каждого часа были настолько живы в нем, словно катастрофа произошла только что.

Седрик не хотел об этом думать. Перед тестом врач предупреждал его и давал ему наставления. Ну да, думал сейчас Седрик, ему легко говорить, он сидит снаружи со своими коллегами. О чем мне еще думать, если не о «Дарвине», который покоится в обломках неизвестно поблизости кратера Плутарха? Я хотел бы знать, можно ли будет когда-нибудь обнаружить команду и доставить ее на Землю. Это было обещано. Что за обещание!

Седрик встал и подошел к иллюминатору. Он мог наблюдать искусственную Луну. Отчетливо выделялись по отношению друг к друг темные и светлые области. Где-то там лежали обломки «Дарвина» и шесть космонавтов, окоченевшие и обезображенные. Едва ли один из непилотируемых лунных зондов смог бы его сфотографировать; их поиски были прекращены. Один я сейчас интересен, пронеслось у Седрика в голове, я словно подопытный кролик в стеклянном ящике.

Жужжащий звук заставил его сжаться. На пульте управления зажглась надпись: «Вы четырнадцать часов не делали гимнастику».

Седрик прочел предложение и подумал: Ну и что? Почему четырнадцать часов? Разве я еще совсем недавно не висел на экспандерах? С тех пор прошло четырнадцать часов? Он перечел свою последнюю запись в бортовой журнал. О гимнастике ни слова, но Седрик точно помнил, что сделал запись непосредственно после упражнений. Он столкнулся с феноменом и предположил, что что-то не в порядке с его чувством времени. Все же он почувствовал себя легче от этого указания, следовательно после этого прошел целый день после последней записи в бортовой журнал.

На стене были закреплены два экспандера, с помощью которых он мог развивать мускулы рук и ног. Мысль о том, что за его плечами уже был семнадцатый или восемнадцатый день окрылила его рвения. Десять минут он натягивал пружины экспандера, пока не остановился от усталости. Когда он прилег, чтобы немного успокоиться, почти сразу же его охватил глубокий сон.

Часы на борту этого «корабля призрака» с тех пор тянулись очень вяло, и с каждым часом заключенный становился все более беспокойным. Сколько еще дней и часов? Эта мысль беспрестанно занимала его. По его ощущению время скоро истекало. Он постоянно проверял расчеты и пришел к результату, что не доставало максимум одного-двух дней. Сорок восемь часов, затем этот тест закончится. Самое время, ведь он чувствовал свое беспокойство, которое с каждым часом росло. Он твердо решил выдержать и эти два дня по возможности дисциплинировано.

В ожидании предстоящей свободы Седрик повеселел. Он начал свистеть и петь, вел с самим собой довольные беседы и попытался посчитать проецированные звезды в иллюминаторе. Для него было бы лучше заняться гимнастикой, но об этом он больше не думал. Это не имело смысла. Несколько раз он пытался читать, но чтение наводило на него тоску. Он тосковал по физической деятельности, по чему-то полезному. Эта вечная тишина и это постоянное безделье нервировали его. В конце концов, ему пришла в голову идея подсчитать, сколько часов в среднем в день человек проводит бесполезно. Результат он пересчитал в месяцы и годы, и он получил в результате, что, как правило, каждый человек от пять до шести лет ничего не делал, не включая ежедневный сон длительностью семь часов. Это баловство было в принципе всего лишь последним отчаянным противоречием по отношению к своей собственной деятельности. Свои часы он уже давно снял, но он беспрестанно контролировал ход стрелок из страха, что часы могли остановиться и он пропустит момент, который возвращал ему долгожданную свободу.

Снаружи его поведение наблюдалось и регистрировалось. Но Седрик об этом тоже больше не думал. Он чувствовал себя словно зверь в клетке, ходил из стороны в сторону или стоял перед иллюминатором или перед панелью приборов, на которой отклонялись стрелки измерительных приборов. Эти бессмысленные движения мешали ему. Порой он чувствовал неукротимое желание разбить этот стрелочный индикатор.

— Давление воздуха, влажность воздуха, скорость, координаты, — бормотал он при этом, — все имитация, все только для того, чтобы позлить меня…

Он быстро обернулся, когда что-то захрипело в динамике. Сухой, деловитый голос гулко раздался по камере.

— Cедрик Стюарт, займитесь сейчас же гимнастическими упражнениями!

На мгновение Седрик не решался. У него на языке вертелся резкий ответ, но совладал с собой. К чему волноваться? Нужно подчиниться воле этих педантов. Невольно он подошел к экспандерам и неохотно выполнил пару упражнений. Через две минуты он остановился и снова занял свое место возле иллюминатора. Сейчас они снова дадут мне парочку минус-пунктов, пронеслось у него в голове. Ну и что, мне плевать на это. В конце концов до настоящего момента я достойно выдержал тест, и через пару часов я выйду отсюда. Я сразу же позвоню Анне, пусть она приготовит все для путешествия. Только лишь бы выйти отсюда. На озере Нясиярви я буду валить деревья и чинить крышу избушки. И плавать мы будем, каждый день. Жизнь действительно может быть прекрасной, и прекраснее всего, когда можно по-настоящему работать. Я рад будущей встрече с Анне…

На пульте управления снова что-то зажужжало. Загорелась лампочка. Седрик задумался и ему потребовалось немного времени, пока он понял, что значило это жужжание. Он двинул рычажок и ответил. Невнятно и искаженно голос потребовал от него доложить о содержании кислорода и влажности воздуха в «Фок 2».

— Смешно! — крикнул он в ответ, — к чему эта бюрократия? Я так и так через несколько выйду отсюда.

Он неохотно перечислил требуемые параметры, затем прибавил к этому: «Послушайте, доктор Ниренц, я выдержал и делал все, что вы от меня хотели. Я думаю, теперь хватит. В эти последние часы я ни делать гимнастические упражнения, ни перечислять эти нелепые числовые данные. Если быть честным, с меня хватило тех четырех недель. Я ужасно рад, что, наконец, снова смогу жить как человек. Конец связи».

Он прислушался и ждал ответа. Когда никто не ответил, он подошел к иллюминатору. Его злило то, что его комментарий приняли без возражений. Он бы с большим удовольствием немного развлекся. После паузы он громко сказал: «Вежливость, очевидно, пишется здесь с маленькой буквы. Сейчас я прилягу и прошу о том, чтобы меня вовремя разбудили, когда мое время пройдет. Я ни на минуту больше не останусь в этой клетке».

Седрику не успел разложить кресло. Голос врача разнесся эхом по помещению. Он был таким чистым и отчетливым, словно доктор стоял рядом с ним.

— Седрик Стюарт, послушайте меня хорошенько. То, что я Вам сейчас скажу, Вы должны принять совершенно спокойно. Вы потеряли чувство времени. Речь идет не о нескольких часах, которые Вы должны еще провести в «Фок 2», а точнее тринадцать дней, восемь часов и четыре минуты. Сейчас вспомните о своих задачах, и последуйте моим указаниям. Вы сейчас повторите Ваши гимнастические упражнения, ясно? А именно тридцать минут. Оденьте снова Ваши часы на запястье, и следите за временем. По завершению Вы поужинаете. После этого Вы заполните бортовой журнал, запишите в него Ваши мысли, плюс обычные параметры. Когда Вы все сделаете, Вы побреетесь. Это пока все — Вы меня поняли?

Седрик Стюарт понял, но не осознал. С выражением огромного удивления он посмотрел на динамик, из которого исходил звук.

— Что он хочет от меня? — бормотал он. — Сколько дней мне еще оставаться здесь?

Вдруг он засмеялся, потому что ему в голову пришла мысль о том, что слова врача могли быть уловкой. По завершению теста у него лишь еще раз хотели проверить его реакцию. Это удовольствие Седрик охотно предоставил врачу. Он повернулся к микрофону и невозмутимо сказал: «Я отлично понял Вас, доктор, но на меня такие фокусы не действуют. Оставьте Ваши психологические эксперименты, в конце концов я абсолютно здоров, и я знаю совершенно точно, что мое время истекло. Что касается бритья, так я сбрею ее после того, как приму горячую ванну. Goodbye, доктор, передайте Александру Вулько привет от меня».

Он триумфально засмеялся. Прошло совсем немного времени, когда снова раздался голос. На этот раз это был главный инструктор, Александр Вулько, который был другом Седрика.

— Послушай, Седрик, — сказал Вулько, — то, что только что сказал тебе доктор, соответствует истине. Тебе предстоят еще две недели, в этом нет ничего сложного. Соберись, мальчик, ты справишься с этим. Займись чем-нибудь, почитай, попиши или посочиняй стихи что-ли, и, прежде всего, последуй указаниям врача. А сейчас начни с гимнастики. Второй раз мы уже не смогли бы вести такой разговор.

Слова главного инструктора почти подавили его. Он знал, что Вулько говорил правду. Растерянный, он присел и попытался привести в порядок свои мысли.

— Еще четырнадцать дней, — прошептал он, — это невозможно, — и он подумал: Этого я не выдержу, никогда. Я сойду с ума в этой тишине, я больше не могу, я хочу выйти… И в то время, как он думал это, ему стало ясно, что все закончится, если он сейчас не выполнит распоряжения доктора. Несколько минут он не шевельнулся. Затем в нем одержала верх сила воли.

Он поднялся и начал делать упражнения. Что должно за этим последовать, он уже забыл. Пока он растягивал экспандер, он постарался освежить в памяти слова доктора, но он вспомнил только о том, что потерял чувство времени, и о четырнадцати днях, которые, которые еще предстояли ему. Через десять минут он прекратил свои упражнения. Тишина въелась в его мозг, бессмысленное мерцание звезд за иллюминатором показалось ему насмешкой. Его кровь снова забурлили из-за маятникового качания измерительных инструментов. Он постучал по стеклу иллюминатора. Когда это не помогло, он ударил по нему кулаком. Сразу после этого из динамика последовало требование, немедленно принять пищу и затем продолжить вести бортовой журнал.

— К черту, что за записи! — злобно крикнул он в ответ. — Я Вам что, поэт? Я что-то пережил? Хотите поэму в честь «Фок 2»? Это невыносимо, я ничего не напишу. И чувства голода у меня нет. Оставьте меня, наконец, в покое!

Он изрек еще пару проклятий и со стоном упал в кресло.

— Записи в бортовой журнал, — бормотал он себе под нос, — каждый день одно и то же — зачем? Влажность — в норме, силовые упражнения выполнены, резиновый клей съеден — Все это театр, и ничего более…

Он уперся лбом в мягкую обивку. Он вспомнил про свою бороду. Может быть мне все-таки побриться? — пришло ему на ум, может быть они тогда успокоятся. Но зачем, если я все равно должен провести здесь еще четырнадцать дней? Нет, не прямо сейчас, упрямо подумал он, насчет моей бороды решаю я, о косметике не шла речь при вхождении в эту обезьянью клетку.

Часы пролетали, ничего не менялось. Постепенно его голова прояснилась. Он встал, взял бортовой журнал и пролистал его. Несколько заполненных страниц содержали лишь ключевые слова и числа. Хорошо, подумал Седрик, я кое-что запишу. Никаких чисел и никакой влажности воздуха. На мгновение он задумался, затем написал: «На поверхности этой изумительной планеты нет ничего более совершенного, чем человек. Ни одно создание не похоже на него. Только он, этот Homosapiens, осознает свое существование на Земле и во Вселенной. Осознает он и меру всех вещей. Много чудесных качеств превозносил сам в себе: свой творческий дух, свое благородство, свой отважный полет мысли, свое неудержимое стремление вперед, свое знание о таинственных закономерностях Вселенной и многие другие атрибуты. Я все же знаю еще две странности, которые упоминаются очень неохотно либо очень редко и со стыдом. Они также совершенно не предназначены для того, чтобы окружать его ореолом всесилия и совершенства. Из глубокого убеждения я называю первую из этих странностей: Это вечное заблуждение, которое вело его по запутанным дорогам его истории. За каждое из этих заблуждений человек заплатил кровью и слезами. Не были ли «Чарльз Дарвин» и его полет тоже заблуждением? Какой путь от сумасбродных войн древности и нового времени до этого полета к звездам! Как бы там ни было, из заблуждений у человека развился критический рассудок и вместе с тем второе своеобразие: его сомнение. Они сломили всесилие суеверия и укатали дорогу науке…»

Седрик задумался на мгновение, затем он приписал: «Только эти преимущества заблуждаться, сомневаясь постоянно перепроверять свои полученные знания, дают справедливую оценку человеку. Я не знаю, правильный ли тот пункт, который я для себя выбрал…»

Он захлопнул книгу и положил ее обратно на планшет. Затем он взял консервы из шкафа, с неохотой проглотил ложку пюре с верхом и лег спать. Но он не мог успокоиться.

Стрелки его часов стояли на семи; это мог быть и вечер и утро. Седрик не знал этого, и его это не интересовало вовсе. Он также не мог вспомнить, как долго он пролежал. Колющие звонки заставили его сжаться от страха. Он решил оставаться спокойным, но звонки не прекратились. Наконец он вскочил и выключил звонок. Он схватил телефонную трубку. Аппарат можно было использовать только в совершенно особенных случаях, например, в случае внезапно наступившей болезни. Седрик надавил на кнопку.

— Послушайте, доктор Ниренц!" — крикнул он в трубку, — я больше не могу слушать проклятые звонки, понимаете Вы? Я хочу обрети покой. В космосе ничего не звонит, что за чертовщина? Я не позволю играть на моих нервах!

Связь оборвалась. Вместо этого по динамику ответил врач. «Кандидат Стюарт, немедленно положите трубку! Если Вы будете продолжать в таком духе, мы прекратим тест. Вы находитесь на борту космического корабля и должны вести себя соответственно!»

Седрик положил трубку. У него была идея фикс, что его хотя разозлить, и поэтому он упрямо отказывался, выполнить распоряжения.

— Почему вас вообще касается моя борода? — зло спросил он. — Моя подруга любит меня с бородой!

Он не догадывался или же больше не был в состоянии понять, что дела его были плохи. Ему, сыну погибшего в катастрофе космонавта Роджера Стюарта, во многом делали поблажки. Но сейчас даже у Седрика Стюарта терпение лопнуло, его недисциплинированность перешагнула норму легкой спешки гнева. Это была чистая формальность, когда тест продолжался еще несколько минут и заключенному даже наказывали еще одним экзаменом. Пока же его, однако, на мгновение оставили в покое.

Для Седрика это спокойствие было чем угодно, только не отдыхом. Молчание смутило его. Когда он снова увидел, как за иллюминатором показалась Луна, в нем проснулись воспоминания о «Дарвине».

— Изысканная могила, — сказал он, — эксклюзивная могила. Когда на нее падает тень, вы лежите в холодильнике при температуре минус сто пятьдесят градусов по Цельсию, а когда появляется солнце, вы лежите в духовке при плюс ста двадцати градусах. Я не хочу лежать там. Но я знаю точно, как все было…

Его разговор с самим собой был снова прерван продолжительным звонком. Он испуганно взглянул на осциллограф, на котором вырисовывались кривые. Одновременно загорелись лампочки. Это был предупредительный сигнал, ему сейчас следовало бы изменить курс «Фок 2». Но Седрик ничего не предпринял. Он отключил звонок, схватил дневник и записал в нем: «Метеорит движется на меня. Нам пришел конец, мы падаем на Луну. Почему меня держат здесь в заточении уже несколько месяцев? И почему надсмотрщики то и дело вызывают мешающий шум посредством электрического звонка? Я хотел бы поговорить с директором…»

Седрик не заметил, что открылась дверь. Доктор Ниренц и Александр Вулько хотели освободить испытуемого из его одиночества. Когда Седрик обернулся и заметил обоих, он кивнул.

— Хорошо, что вы пришли. — он показал на иллюминатор. — Если бы у меня был хороший телескоп, я мог бы показать вам тех шестерых.

Он потащил доктора Ниренца к иллюминатору.

— Вы видите там темное место, доктор? Это «Дарвин»…

Александр Вулько сказал успокаивающе: «Идем на выход, Седрик, тест закончен».

При звучании голоса Седрик прислушался. Он внимательно посмотрел на Вулько, но не понял, что происходило перед ним. Он заговорил с Вулько и напомнил ему сцены, связанные с катастрофой «Дарвина». Доктор Ниренц прервал поток речи Седрика. Он грубо потряс его за плечи.

— Вы свободны, Стюарт, выходите.

Седрик сделал шаг назад.

— Я знаю Ваши трюки, доктор, но на этот раз Вы меня не проведете. У меня великолепная память.

И он еще раз реконструировал катастрофу «Дарвина», словно сам находился на борту.

Врач кивнул Вулько.

— Он сам придет в себя, это больше не опасно.

Они вышли и погасили свет в «Фок 2. Только снаружи через открытую дверь луч света пробивался в камеру, которая в течение семнадцати дней была для заключенного в чужым, другим миром.

Были испытуемые, которые выдерживали подобные физические нагрузки без трудностей, и были другие, которые уже через восемь дней теряли самоконтроль — они могли затем повторить тест спустя некоторое время.

Для Седрика Стюарта этот экзамен наступил слишком рано. Его пребывание в этой камере-одиночке пробудило в нем воспоминания, с которыми он еще не мог справиться. Над ним тяготела катастрофа, которая произошла с «Чарльзом Дарвином» и связанная с ним смерть его отца. Если бы тест продолжился, то он, вероятно, стал бы идентифицировать себя с пленником пострадавшего космического корабля. Но это теперь уже было позади; обрывки разговоров, которые доносились снаружи в кабину, вскоре снова вернули молодого человека к реальности. Его запутанные сны снова стали историей, историей, у которой, правда, было начало, но не было конца. Ведь в тот самый час, когда над Седриком Стюартом проводили затяжную процедуру врачебных исследований, космический корабль «Чарльз Дарвин» в другом месте стал предметом напряженных дебатов.

II

В восточной части Суматры, на расстоянии нескольких километров от потухшего вулкана Индрапура, на большом плоскогорье на высоте три тысячи метров находилась обсерватория Маник Майя. В течении трех лет она была под руководством профессора Шагана, живого, немного уединенного ученого. Ему было шестьдесят четыре года, и он считался специалистом в области исследования астероидов. Среди его коллег были три ассистента. Кроме того, на Маник Майя еще жила пухлощекая кухарка Кантиль, болтовни которой профессор Шаган боялся так же, как Кантиль призраков, которые бесчинствовали в ущельях и погасших кратерах.

Один-два раза в неделю вертолет снабжал обсерваторию журналами, пленкой, книгами и продуктами питания и доставлял научный материал с Маник Майя обратно в город. Прошло несколько дней с тех пор, как два ассистента покинули обсерваторию таким путем. Один из двоих во свободное от работы время занимался альпинизмом, упал и сломал ногу. Другому, Дамару Вулану, правой руке Шагана, пришлось сопроводить раненого в долину. Он должен был вернуться на следующий день, но вместо этого от него пришла телеграмма, в которой он просил отпустить его на несколько дней. Он собрался на остров Флорес, проведать свою заболевшую мать.

Таким образом, на Маник Майя остались только обе женщины и профессор. Одна из этих женщин — кухарка, о которой уже упоминалось, другая — ассистентка Шагана, молодая девушка по имени Нанга. Повариха называла ее ангелочком, звездочкой или также черноволосой принцессочкой. Кантиль была простой, добропорядочной женщиной из деревни, и ей нравились такие красивые определения. На Маник Майя был некто, кто тоже охотно назвал бы так Нангу. Но Дамар Вулан был слишком стеснительным, чтобы открыто признаться девушке в своих чувствах, и Нанга тоже едва ли давала повод своему коллегу стряхнуть с себя это стеснение. Она намеренно не замечала его скрытых стараний добиться ее расположения.

Теперь она осталась наедине с ворчливым профессором, и это, конечно, не доставляло ей никакого удовольствия, потому что с немногословным Шаганом очень редко можно было поговорить на темы, которые не касались его исследований. Поэтому Нанга не испытывала неудобств от того, что очень редко видела шефа в последние дни. Шаган постоянно находился под куполом обсерватории, наблюдал, рассчитывал и фотографировал. Она делала выводы на основе его снимков, утомительная деятельность. Негативы проецировались на небольшой экран. Кантиль, которая время от времени навещала свою черноволосую принцессочку, думала, что все звезды мира изображены на этих пластинках. Но внимание Нанги было приковано к светящейся точке, точнее, ничтожной полоске света, которую она понапрасну искала уже несколько дней.

После полудня четвертого дня профессор Шаган пришел к ней. В нем не осталось ничего от стати профессора. В полумраке рабочего кабинета кожа его лица была похожа на недубленую кожу; взъерошенные волосы неопрятно свисали на лоб. Его движения были неловкими, его пиджак уже давно больше не был белым, и уже несколько дней он не брился. И точно так же прозвучало его приветствие, когда он вошел; ворчливо и отсутствующе.

Он извлек один из негативов и посмотрел его на свет. Нанга сообщила ему о результатах своих усилий. Он кивнул.

— Я знаю, — сказал он. — Вам не следует искать дальше. Он больше не на своей орбите. На днях я получил сообщение от двух других обсерваторий. Там тоже начали поиски.

«Он», это было маленькое небесное тело, астероид, который был обнаружен на Маник Майя и получил обозначение «Ре 37». Были известны характер изменения его траектории и его скорость, и в эти дни он должен был появиться снова в ее поле зрения. Это была не трагедия, что он не появился снова, но у Шаган был такой вид, словно он потерял близкого родственника.

— Он больше не на своей орбите, — повторил он, и после паузы: «Неприятное дело. Я бы что угодно отдал бы за то, чтобы отыскать снова этот обломок.

Серьезность, с которой он произнес эти слова, насторожила ее. Правда, ей пришли в голову его беспокойство и озлобленность, с которыми он работал в последние дни, но она объяснила это отсутствием двух сотрудников. Эта озабоченность потерянным астероидом не была на него похожа. Немного удивленно, Нанга сказала:

— Это был не первый раз, когда мы теряем астероид из поля зрения. Что в этом сверхъестественного?

Он отсутствующе посмотрел на нее, словно он не понял ее вопроса. Возможно, что он и не хотел отвечать. Он повернулся и сказал: «Я жду Вас сегодня в зале. Сегодня у нас среда, и сегодня прислали новые кассеты из Европы».

— Конечно, — сказала Нанга и сразу же начала сожалеть о своем согласии. Эти вечера по средам были единственным развлечением, которые Шаган позволял себе и своим сотрудникам. Это были музыкальные вечера; профессор Шаган собрал обширный архив классической и современной музыки на аудиокассетах. Сейчас, когда отсутствовали два сотрудника, Нанга была не особо расположена к тому, чтобы провести вечер наедине с ворчливым профессором. Извинение чуть было не сорвалось с ее губ, но Шаган уже открыл дверь. До этого не дошло, потому что снаружи его ждала кухарка. Профессор хотел было скрыться, но Кантиль не отпустила его. Она пожаловалась. Она постоянно на что-нибудь жаловалась и чаще всего без всякой на то причины. Худо или бедно, ему пришлось прислушаться к упрекам своей кухарки, которая жаловалась на него, потому что он уже несколько дней пренебрегал ее обедом и потому, что не сменил пиджак. Кантиль позволяла себе такие выражения и обратила его внимание на щетину и неухоженные ногти. Нанга слышала этот монолог даже в своем кабинете. Затем Кантиль пожаловалась ей.

— Что со старым ворчуном, Звездочка? Он болен?

— Нет, — сказала Нанга, — Астероид больше не на своей орбите, это все.

— Это что — важно? — недоверчиво осведомилась Кантиль.

Нанга покачала головой.

— Нет, Кантиль, это не важно.

В этой уединенности под звездной крышей музыкальные вечера, во время которых прослушивались пластинки и аудиокассеты, для всех были приятным отдыхом. В такие вечера было заведено переодеваться; Кантиль заботилась о вкусных сюрпризах, профессор, знаток вина, сам подбирал несколько бутылок. Занимаясь своей научной работой, он мог забыть о еде, о том, чтобы умываться и чистить зубы по утрам и даже о сне — об этих вечерах по средам он не забывал. У Нанги было такое ощущение, словно он и в этих вечерах видел своего рода работу, причем музыку он очевидно переводил в математические уравнения.

В этот вечер не была расположена ни к музыке ни к беседе с ним. Она безучастно прошла в маленький салон, который был частью рабочего кабинета Шагана. Профессор уже ожидал ее. Он принял к сердцу наставления своей кухарки, был выбрит и выглядел в своем тропическом костюме довольно празднично. На столе стояли как всегда бокалы и вино. Весело и внимательно, он предложил Нанге присесть.

— Кантиль сегодня, пожалуй, не желает слушать музыку?

Вопрос больше прозвучал как желание.

— Я думаю нет, — сказала Нанга.

— Она змея подколодная, — проворчал он, — надо радоваться, что ее язык прирос к глотке. Я содрогаюсь при мысли, что могут быть бродячие языки.

Нанга принужденно засмеялась и замолчала.

— Значит, послушаем то, что пришло Вам в голову.

Шаган включил кассету. Крещендо[1] современной композиции заполнило помещение. Нанга постаралась чувственно охватить музыку, но она не могла сконцентрироваться. Она вспомнила о Дамаре с миндалевидными глазами и о раненном коллеге, и она находила это уединение с профессором скучным. Музыка показалась ей отвратительной, и она подумала про себя: Кантиль была права, он ворчливый эгоист, невежливый и бестактный.

Она украдкой посмотрела на него. Ей показалось, что его спокойствие было напускным. Ей снова вспомнилось его замечание об астероиде Ре 37. Несколько лет назад Шаган опубликовал книгу об этих маленьких небесных телах и в ней представил весьма спорную теорию. По его мнению все эти обломки, включая метеориты, которые попадали в атмосферу Земли, происходят от бывшей планеты, которая к моменту наступлению третичного периода, то есть шестьдесят миллионов лет назад, по необъяснимой причине разлетелась на кусочки.

В динамиках заревел низкий голос солиста. На мгновение Нанга попыталась вслушаться в него. Затем ее взгляд захватил карту на стене. Шаган ее никогда здесь не вешал. На ней были отображены различные траектории астероидов; некоторые они открыли на Маник Майя. Она попыталась проследить путаницу линий. Вдруг наступила тишина. Профессор остановил пленку.

— Вам не нравится музыка? — спросил он.

— Нет, — сказала она.

— Почему нет?

— Я не знаю.

— В любом случае у нас одинаковый вкус. Все они хотят создать что-то новое, но эта новомодная музыка постоянно напоминает мне птицеферму на которой разорвался новогодний разрывной снаряд.

Он заметил, что Нанга слушала его невнимательно и замолчал. После паузы он взял бутылку вина и наполнил бокалы. Она сказала: «Мне, пожалуйста, не надо». Шаган не обратил внимание на ее возражение. Он придвинул к ней ее бокал.

— Возможно, мы не справедливы по отношению к искусству, — развил он дальше свою мысль, — по-настоящему творческий человек, все равно, художник ли, поэт или композитор, не может скрыться от проблем нашего времени. Мы на Маник Майя ищем астероиды, фотографируем туманности, анализируем спектральные снимки — относительно упорядоченная деятельность. Художник, который хочет охватить и передать нашу действительность, напротив, подвергается влиянию бесчисленных позитивных и негативных явлений. Жалостливые звуки, которые мы только что слышали, отличный этому пример…

Он ждал ответа, но Нанга только кивнула. В своих мыслях она была где-то в другом месте.

Шаган сделал несколько шагов в разные стороны.

— Я знаю, — наконец сказал он, — Вам не составляет особого удовольствия оставаться наедине со стариком Шаганом.

Он отмахнулся, когда она захотела отклонить его замечание.

— Мне тоже недостает обоих наших коллег, Нанга, но я попросил Вас придти ко мне не только из-за музыки. Я хочу кое-что обсудить с Вами. Возможно это ошибка, разбалтывать такие мысли, все равно — мне хочется хотя бы обсудить это с Вами.

Такой тон она заметила у него впервые, и это уже должно было быть чем-то важным, если он настаивал на ее присутствии.

— О чем Вы хотите со мной поговорить? — удивленно спросила она.

— Один момент.

Он вел себя очень скрытно, открыл дверь и убедился в том, что Кантиль не было поблизости.

— Я хотел бы поговорить с Вами о маленьком осколке, о Ре 37, которого мы напрасно искали в эти дни.

Он вынул несколько листов бумаги из кармана пиджака и разложил их на столе.

— Чтобы объяснить Вам мои размышления, я должен повернуть время на девять месяцев назад. Девять месяцев назад произошла катастрофа «Чарльза Дарвина».

Профессор Шаган вынул из бумаг газетную вырезку и прочел: «После тщательной проверки всех документов, собранных специальными комиссиями и экспертами о катастрофе комиссия по расследованию происшествия приходит к выводу, что «Чарльз Дарвин» должно быть столкнулся l ноября прошлого года с неизвестным небесным телом. Можно предположить, что отказало автоматическое управление космическим кораблем. Столкновение произошло примерно в восемнадцать часов двадцать девять минут две секунды по Гринвичу. Космический корабль находился в этот момент в ПВ =197°2′, О = 18°21′. Многие астрономические станции через три с половиной часа смогли пронаблюдать и сфотографировать недалеко от кратера Плутарха сильное пылеобразование. По всем расчетам обнаружилось то, что причиной этого пылевого образования были обломки упавшего «Дарвина». Комиссия по расследованию происшествия пришла к единодушному заключению, что шесть космонавтов, находившихся на борту стали жертвами этой трагичной катастрофы…»

Профессор Шаган сложил вырезку пополам и положил ее обратно к бумагам.

— Дальнейшая информация в данный момент не важна — данные о скорости, орбите обращения и всем таком прочем у меня в голове.

Он сделал глоток вина и затем встал.

— А сейчас я хочу Вам кое-что показать, Нанга. Прошу Вас, пройдемте со мной карте[2].

Удивленная, она последовала за ним. Шаган нарисовал карандашом вытянутый эллипс.

— Это траектория нашего астероида Ре 37. Здесь, на этом месте, произошло столкновение с «Дарвином». И теперь посмотрите на период обращения нашего осколка, и сравните с данными комиссии по расследованию.

Она склонилась над столом, чтобы отыскать параметры и характер изменения траектории из путаницы штрихов, линий и выделений пунктиром. Затем у нее вырвался возглас удивления.

— «Дарвин» столкнулся с нашим астероидом!

Он кивнул.

— Да, именно с нашим паршивцем. Мне случайно пришло это в голову в эти дни, потому что я еще раз пересчитал характер изменения его траектории.

— Но почему та же мысль не пришла тогда в голову комиссии по расследованию происшествия?

— Потому что мы только сегодня знаем, что астероид больше не находится на своей орбите. Комиссия я едва ли смогла бы придти к другому заключению.

После паузы он добавил: «Если бы да кабы сейчас бессмысленны. Более высокая скорость на несколько секунд, и характер изменения его траектории стал бы другим. И как бы ни были невероятны подобные столкновения — никогда не будет гарантии исключить их в будущем. Но я хотел привести Вас несколько к иному заключению. Главного Вы еще не заметили».

Она вопросительно посмотрела на него и на самом деле не поняла, что он сейчас имел в виду. Шаган показал на карту.

— Посмотрите на направление полета обоих тел.

В этот момент ей стало ясно, к чему сводились его размышления. Оба тела, космический корабль и астероид, на крошечном отрезке имели одинаковое направление полета. Согласно этому представлению, обломок Ре 37 мог столкнуться с «Дарвином» не фронтально, а должен был задеть корму космического корабля.

— Я не совсем это понимаю, — растерянно сказала Нанга, — если Ваш рисунок верен, тогда «Дарвин» мог не упасть на Луну. Он мог быть выброшен в открытый космос.

— А кто говорит Вам, что катастрофа произошла не таким образом? Фото ничего не доказывает. Пылеобразование может быть вызвано обломками астероида. Говорят, по всей видимости отказали автоматическое управление и двигатели ускорения. Но что, если они не отказали? Мы приблизительно знаем скорость Ре 37. Она была здесь, вблизи Солнца, особенно высокой. Предположим, астероид был обнаружен радаром космического корабля. Предположим дальше, что автоматическое ускорение не отказало — собственно, с какой стати? Оно было испытано сотни раз и всегда тщательно оберегалось. В таком случае могло бы произойти следующее — я подчеркиваю — могло бы: космический корабль увеличивает свою скорость, но этого усиливающегося толчка не хватает для того, чтобы уйти от несущегося следом астероида. Обломок ударяется о корму. Этот натиск недостаточно силен, чтобы уничтожить «Дарвин», но его хватает на то, чтобы повредить приводные механизмы. Следовательно, набранную перед этим скорость больше нельзя сбавить. «Дарвин», будучи неспособным маневрировать, вышел из магнитного поля Земли и стал планетоидом Солнца».

Она вдруг сильно захотела глотнуть вина. То что ей только что изложил Шаган, показалось ей настолько фантастичным, что все в ней противилось развивать дальше эти мысли. Нанге были известны детали катастрофы. Они говорили об этом на Маник Майя, были потрясены и растеряны не больше и не меньше, чем все остальные, кто узнал об этом несчастье. Все же после трезвого изложения профессора судьба этих шести людей приобрела для нее совсем иное значение. Здесь на Маник Майя Ре 37 был открыт Ре 37 и была рассчитана его орбита. «Дарвин» и все, что было написано и сказано про произошедшем, вдруг коснулся их личной сферы.

Нанга присела. Она пролистала журналы и бумаги Шагана. Дни напролет ЦУП выходил на связь с командой. Дни напролет постоянно одна и та же фраза: «Станция три, мы вызываем «Дарвин», отзовитесь!»

При этом надежда снова установить связь угасла через несколько часов. Три с половиной часа после прекращения радиопередач в ЦУПе поступили фотографии, которые позволили предположить худшее. Многие обсерватории пронаблюдали и сфотографировали вблизи кратера Плутарха необычайно сильное пылеобразование. Астрономы сразу же подумали об ударе метеорита. Пыль, так значилось единогласно во всех отчетах, поднялась на несколько километров. В солнечном свете это выглядело так, словно у облака были все цвета спектра.

Когда «Дарвин» после более чем двадцать четыре часа все еще не вышел на связь, никто больше не сомневался в катастрофе. Были запущены автоматические космические зонды, и был подготовлен полет пилотируемого космического корабля. Старания остались безуспешными; спутник Земли не раскрывал своей тайны. Только фотографии оставались доказательством удара, и расчеты ученых совпадали с результатами наблюдений. Согласно этим расчетам космический корабль должен был быть смят при столкновении. При этом части космического корабля должны были вследствие скорости пролететь дальше на обозримый отрезок и, наконец, по спиралевидной траектории упасть вблизи Плутарха.

Дни напролет пресса сообщала об этой катастрофе. Затем другие события бросили тень на случившееся. Только еще раз, три с половиной месяца после этой трагедии, краткие новости вспомнили о «Дарвине» и его шести жертвах. Вблизи места, с которого был произведен запуск, собрались ученые, юные космонавты и члены семей пострадавших. Были произнесены громкие слова, памятная речь, и, наконец, открыли простецкий обелиск. На нем была надпись: «Пока люди стремятся к звездам, будет жива память о них. Они всегда будут с нами». На шести плоскостях обелиска были высечены имена пострадавших: Михаил Ковтун, Соня Камирски, Чинг Хиао Кунтаичи, Роджер Стюарт, Дали Шитомир, Немет Гиула.

Профессор Шаган тоже присел.

— Я знаю, — сказал он, — мои соображения звучат невероятно — возможно, они такие и есть — кто знает. Как Вы считаете?

Нанга глубоко вздохнула, затем она ответила: «Я считаю, что в основе Ваших соображений лежат слишком много случайностей. Если столкновение произошло так, как Вы предполагаете, тогда шесть членов команды должны были бы остаться живы по меньшей мере несколько минут. Таким образом, было достаточно времени, чтобы передать сообщение в центр, хотя бы одно предложение или зов о помощи. Но они молчали. Нет, профессор, Ваш тезис не может быть верным».

— Прекрасно, он хотя бы необычный, — согласился Шаган, — но это и всего лишь совершенно личные, не предназначенные для общественности, соображения. Но случай — вещь, которую едва ли можно охватить математически. Предположим, астероид разделился бы на части и срезал бы при этом антенны «Дарвина». Они бы не смогли больше ни отправлять, ни принимать. Могли также появиться дефекты в передатчиках — кто это установит? Вам известно, что на борту «Дарвина» находилась лаборатория, в которой проводилась ассимиляция различных углеводородов?

Она молча согласилась. Спокойствие, с которым он по-своему реконструировал катастрофу, сбивало ее с толку.

— Интересная мысль, — продолжил Шаган, — подумайте: Лаборатория была расположена в носу космического корабля. останься она цела, тогда шестеро даже еще живы. Не густо, но этого достаточно. Кроме того, у них были другие запасы продуктов питания. Случись так, тогда они могли были бы проводить весьма интересные исследования.

Его слова разозлили ее.

— Вы циник! — сказала она менее дружелюбно. — Как Вы можете так говорить? К счастью, сейчас Вы сочиняете сказочки, которые не соответствуют истине.

Ее негодование позабавило его. Он весело ответил: «Конечно, удобнее оставить мертвецов в покое. Только причины не руководствуются тем, верят в них или нет. Конечно, я ничем не могу подтвердить свои соображения — но разве другая, официальная версия, доказана? До тех пор, пока мы не забрали их с Луны, официальное объяснение тоже останется неподтвержденным тезисом. Закончим разговор».

Шаган взял несколько документов со стола и бережно спрятал их в кармане пиджака. Она сказала: «Если Вы так уверены в своей правоте — почему бы Вам не представить Ваши соображения в письменном виде и не передать их в Высшее космическое агентство?»

— Вот именно, что я не совсем уверен в своей правоте, — ответил он. — Некоторые вещи говорят в пользу этого, не более. И этого, пожалуй, слишком мало для научных дебатов в высшем космическом ведомстве.

— А если все-таки в этом есть немного истины?

Шаган пожал плечами.

— Проведение таких комбинаций — удовольствие личного характера. Я благодарю Вас, что Вы выслушали меня, забудьте об этом разговоре.

Он неуклюже поклонился и шаркающим шагом вышел наружу.

III

Нанга не забыла об этом разговоре. Напротив, мысль о том, что Шаган действительно мог бы напасть на верный след своими соображениями, не оставляла ее в покое. Были ли эти идеи, которые он развивал, действительно только личными, не предназначенными для общественности? Она достаточно хорошо знала этого упрямого ученого. Вероятно, у Шагана была совершенно другая причина, по которой он не обращался в Высшее космическое агентство. В президиуме этого ведомства сидел Биргер Сёгрен. Между ним и Шаганом был уже несколько лет научный спор, в котором Шаган потерпел поражение. При этих разногласиях, пожалуй, также играли роль личные антипатии, и Шаган с ними никогда бы не смирился.

Теперь он что-то обнаружил. Возможно, это не менее стояло под вопросом, чем его прежняя теория о якобы разлетевшейся на куски планете «Pränuntius», как он ее назвал, планете, которая некогда могла существовать между орбитами Марса и Юпитера. Но развитие теории о разлетевшейся на куски планете все еще оставалось теорией; то, что он сейчас говорил о возможном существовании «Дарвина», имело больший вес. Шаган делал вид, словно он всего лишь играл подобными предположениями — на самом деле же он был больше в этом убежден, чем хотел себе в этом признаться. Боялся ли он нового поражения? Нанга была уверена, что Шагану ничего не желал больше, чем научного успеха. Он боялся, потерять еще больше своего престижа, как ученый. Была ли причина в этом?

Чем дольше Нанга об этом размышляла, тем увереннее она становилась, что у него были такие мотивы, которые удерживали его от огласки. Но она сама еще пребывала в нерешительности. В ходе ее мыслей были пробелы, и это казалось вообще абсурдным, после трех кварталов еще верить в существование шести пострадавших. Но за числами и сухими тезисами крылось нечто иное. Но если все же в них была доля истины? Это «возможно» пробудило в ней эмоции; эй захотелось поговорить с кем-нибудь об этом, но на Маник Майя все еще находилась Кантиль, которой она могла довериться.

После полудня, когда она делала в обсерватории снимки солнечных пятен, к ней присоединилась кухарка. Кантиль часто приходила под купольный свод — далеко не потому, что она интересовалась исследовательской работой; ей всего лишь хотелось немного поболтать. В этот полдень она была к тому же очень довольна.

— Ты заметила, принцессочка, — ликующе воскликнула она, — мое наставление подействовало чудотворно. Старый ворчун надел белоснежный пиджак, его рубашка тоже сияет чистотой. Я очень довольна. Поел он сегодня за двоих. Видишь, моя голубка, так нужно обращаться с мужчинами. Возьми на заметку, это тебе понадобится потом, когда ты выйдешь замуж.

— Я возьму это себе на заметку, — улыбаясь заверила Нанга. Кантиль рассмотрела солнечный диск на экране. — Что ты теперь делаешь, золотой ангелочек?

— Я фотографирую солнечные пятна, Кантиль.

— Ага, эти маленькие точки значит солнечные пятна. И что вам будет от того, что они, в конце концов, будут на вашей пластинке? Вы можете их устранить?

Нанга засмеялась.

— Нет, Кантиль, устранить мы их не можем, но изучать их можно. Кроме того эти маленькие точки в сто раз больше Земли. И если таких много, это оказывает очень вредное воздействие на радиосвязь и многие другие вещи.

— Да, — благочестиво ответила кухарка, — Чистота это все. Этому меня научил мой отец. Он работал на разработке месторождения каменного угля. Ему приходилось мыться каждый день. Он не мог выносить грязь. Скажи, голубка, это правда, что скоро снова два молодых человека совершат посадку на Луну?

— Да, это правда, Кантиль, к их старту готовятся.

Кантиль посмотрела в щель в куполе, но там было солнце.

— Ты будешь надо мной смеяться, но этой ночью я молилась за космонавтов.

— Я не смеюсь, Кантиль. Но ты можешь быть уверена, что они вернутся.

Нанга закончила свою работу. В то время, как она закрывала купол, она спросила прямо: «Твоя семья когда-нибудь сталкивалась с несчастными случаями в шахтах?»

— Уже несколько раз, — заверила Кантиль, — но всегда обходилось — по крайней мере для отца.

— Значит это были лишь легкие аварии?

— Если ты называешь погребение заживо легким. Один раз произошел взрыв. Они находились на глубине пятьсот метров под землей — никто не мог попасть к ним. Почти все шахты были завалены. Нескольких шахтеров достали оттуда при помощи бурения. После этого наступила тишина. Никто подавал знак стуками, и бы еще не бурили — в шахтах, казалось, остались лежать одни мертвецы. Комиссия посовещалась и пришла к заключению: больше никто не выжил. Это было по прошествии четырнадцати дней. Самые большие буры уже увезли, было сделано еще несколько пробных бурений. На восемнадцатый день через одно такое пробное бурение донеслись зовы о помощи. Это была шахта, в которой находился мой отец…

— А вы? Вы еще надеялись, когда работы были прекращены?

Кантиль нерешительно ответила: «Моя мама еще надеялась, она всегда в то верила в то, что он еще жив. Я тогда была еще слишком маленькой, я не знала, что такое смерть. Сегодня я опять буду надеяться, до самого конца…»

Кантиль говорила и говорила, а Нанга была тронута до глубины души. Незамысловатое представление болтливой старушки дало новую пищу ее фантазии.

За своим столом Шаган погрузился в чтение зарубежных специальных журналов, когда Нанга постучалась и вошла.

— Хорошо, что Вы пришли, — обрадовано сказал он, словно он дожидался своей ассистентки. — Вы занимались арабской грамматикой. Здесь у меня „Ежегодник астероидов“ этого Хасана Джамбури в оригинале. В своих иллюстрациях он принял во внимание и наш Ре 37. Только вот с переводом я никак не справлюсь, помогите мне, пожалуйста.

— Профессор, я охотно помогу Вам, — сказал Нанга столь же дружелюбно, — но сначала я хочу обсудить с Вами кое-что другое.

Шаган отложил журнал в сторону, сменил очки и с ожиданием посмотрел на Нангу. Она присела и продолжила: «Я убеждена в том, что Вы не можете оставлять Ваши тезисы только лишь при себе».

— Вы имеете в виду мои фантазии — ведь так Вы классифицировали вчера мои предположения.

Нанга немного поникла.

— Я не то хотела сказать, пожалуйста, простите меня. Вы правы, нельзя столь опрометчиво выносить приговор. Что бы не соответствовало в Ваших соображениях истине, а что — нет. Вы должны оформить их письменно и отправить в Высшее космическое агентство.

— Так? — весело сказал он, — я должен? Почему я должен?

— Это Вам самим прекрасно известно.

Шаган поднялся. Он сделал несколько шагов в разные стороны, подумал и, наконец, сказал немного менее дружелюбно: «Ничего мне не известно, совершенно ничего. Я Вам уже сказал вчера, что еще раз желание реконструировать катастрофы другим способом было моим личным удовольствием. Остановимся на этом.

Она не позволила сбить себя с толка его резким тоном.

— Я много об этом думала, профессор. Но что, если Вы действительно окажетесь правы? Если «Чарльз Дарвин» действительно еще существует и команда…

Она не договорила свою мысль до конца. Он отмахнулся.

— Те слова про «выживание» были вчера просто таким замечанием с моей стороны. А другое? Предположение, никто никогда не согласился бы с моим тезисом. Но может произойти кое-что другое. Скажут: Сначала в результате вычислений он получает планету, которая больше не существует, и теперь он выступает с новой сенсацией. Нет, Нанга, я больше не буду рисковать, я не хочу потерять свою репутацию как ученого — понимаете Вы?

— Нет, — сказала она.

— Тогда оставьте это, — проворчал он.

Репутация как ученого, подумала она, словно в таком случае речь шла бы о каких-нибудь понятиях чести. Как часто терялись люди при исследовании Земли, были отрезаны от внешнего мира. Никогда поиски не прекращались, искали даже уже мертвые тела. Ей вспомнились примеры, которые она знала из литературы, и она рассказала о них. Пораженный ее рвением, он слушал ее, и в какой-то момент казалось, что эти примеры заставили его задуматься.

— Может быть и верно то, что Вы рассказали о прошедших экспедициях, — степенно ответил он, — Вы только забыли, что во Вселенной нет ни островов ни льдов ни спасательного троса. Возьмем как-нибудь самый экстремальный случай. Предположим, они счастливо отделались, их лаборатория осталась исправной. Согласно моим расчетам, которые хотя и гипотетические, но они не исключены, «Дарвин» должен был бы приблизиться к Солнцу до ста миллионов километров. На таком удалении движется по своей орбите Венера.

Шаган многозначительно посмотрел на нее, затем он добавил: «Это та сторона, но что никогда не удастся установить, это сам характер изменения траектории. Они не отвечают, и это прежде всего противоречит моему тезису, их нельзя ни увидеть ни услышать…

Молчание. Профессор положил руки на плечи и прохаживался по комнате туда-сюда. У Нанги был наготове ответ. Она знала, что он был прав, что у шестерых едва ли был шанс на спасение, но об этом в этот момент речь больше не шла. Почему Шаган не передавал свои идеи дальше? Это не было простой выдумкой, даже если он делал вид, словно вопрос уже был для него давно исчерпан. И если его тезис был верным — было ли у мертвецов право на Землю? Нанга подошла к нему.

— Пожалуйста, профессор Шаган, — сказала она, — Сделайте что-нибудь.

— Что? Оставим же, наконец, эту тему.

— Вы боитесь, это настоящая причина.

Он растерянно посмотрел на нее.

— Чего я должен бояться?

— Вы опасаетесь научных споров, Вы думаете о профессоре Сёгрене, в дебатах с которым, относительно другого дела, Вы потерпели поражение. Почему Вы все еще считаете эту историю настолько личной?

Нанга попала в десятку.

— Я считаю ее личной? — рассерженно воскликнул он. — Разве не Сёгрен возвел тогда это обсуждение на уровень личностей? Придет время, когда моя теория о „Pränuntius“ будет признана, подождите, пока космонавтика получит дальнейшее развитие. Церез, Паллас, Юно, Веста, Эрос — и как они там еще называются —, эти планетоиды приведут доказательства. Следующее поколения реабилитирует меня.

В другой ситуации Нанга посмеялась бы над его комичным пафосом, сейчас его оскорбленное тщеславие только пробудило в нем злобу. Она холодно ответила: «Если Ваш тезис о „Чарльзе Дарвине“ окажется верным, тогда грядущее поколение точно не произнесет Ваше имя с уважением».

— Хорошо, — ворчливо сказал он, — думайте, что хотите. Для меня тема закрыта.

Нанга тоже приподнялась. Спокойно, словно она сообщала самую естественное вещь на свете, она сказала: «Пожалуйста, примите к сведению, что настоящим я увольняюсь со своей должности на Маник Майя. Через полчаса Вы получите письменное заявление.

— Черт Вас побери! — крикнул он, — уходите, сегодня же, но пешком!

Нанга развернулась и ушла. Когда она уже держала в руках дверную ручку, он крикнул ей вслед.

— Что Вам в голову взбрело?

Она пожала плечами и нерешительно застыла на месте.

— Какой черт в Вас вселился? — проворчал он. — Пожалуйста, причины Вашего увольнение, я хочу сейчас же услышать обоснование!

Она боялась, что он может слышать биение ее сердца. Мысль о том, чтобы угрожать ему увольнением, пришла ей в голову импульсивно. Эта была своего рода самозащита против его невозмутимости, и она знала, что теперь у нее не было дороги назад. Вздохнув, она сказала: «Вы знаете мое обоснование, профессор Шаган. Чего стоит наука, если она пренебрегает законами морали и гуманности? Если Вы умолчите об этом открытии, мне больше нечего здесь делать.

— Аксиома великого мима, — проворчал Шаган — настоящая божье предсказание, это смешно. Вы же не серьезно насчет увольнения?

— Совершенно серьезно.

— Это вымогательство, — сказал он, — почему я не держал язык за зубами? Я доверял Вам. Я разочаровался в Вас, Нанга, горько разочарован.

Его сетования успокоили ее, и она не удержалась от смеха, когда Шаган начал говорить о хороших отношениях, вытекающих из трудового договора на Маник Майя. Столь заманчивым это, как он расписывал, совершенно не было, и рано или поздно, она и без того покинула бы этот одинокий оазис, хотя бы и с другим обоснованием.

Когда он не получил ничего в ответ на свое выступление, он ворчливо попросил ее присесть.

— Как вы вообще представляете себе все это?

Она сказала: «Очень просто. Следующим самолетом Вы летите в Прагу в Высшее космическое агентство и делаете доклад о своем тезисе».

— Да, конечно, это очень просто, — посмеивался он, — я полечу за несколько тысячи километров, чтобы почесать язык в Праге. Как все это представляется в Вашей головке.

Он растерялся и подбирал слова.

— Разве Вы не говорили как-то, что ваш бывший однокурсник входит в состав Высшего космического агентства?

Шаган кивнул.

— Однокурсник — это было давно. Мы целую вечность не виделись. Но Чингиз-Хан кое-что понимает в показателях прочности. Я, конечно, имею в виду доктора Бороса — мы все время называли его Чингиз-Ханом. Его знания совершенно бесполезны для моей теории, потому что я убежден в том, что «Дарвин» ускорился автоматически. Тем не менее…

Он не закончил предложение.

— Когда Вы полетите?

— Об этом вообще не шла речь, — негодующе отозвался он.

— Тогда Вам придется обойтись без меня.

На секунду было похоже на то, что он снова хотел вспылить, но затем он, примирившись, остановился перед ней.

— Вы правильно подобрали момент. Один в больнице, другой навещает больную. А я здесь один. Нанга, Вы не можете так поступить со мной…

Нанга знала, что она настояла на своем. Она сделала вид, будто ничего не случилось и спокойно сказала: «Это зависит от Вас, профессор, останусь я или нет».

Шаган еще немного поворчал. На самом деле он все же был не так уж и расстроен от такого поворота. Нанга уничтожила часть его сомнения и пробудила его тщеславие. Он извлек из шкафа начатую бутылку вина и два бокала и сказал, вздыхая: «Будь по-вашему, я в угоду Вам буду играть роль Дона Кихота, но вы возьмете на себя роль Санчо Панса, Вы будете сопровождать меня».

Его предложение не удивило Нангу; она бы даже сама предложила ему поддержку. Она сказала довольно: «Вы можете рассчитывать на меня, профессор Шаган».

— Это мы еще посмотрим, — пробурчал он и наполнил бокалы. — Когда один из отпускников вернется, мы полетим. До этого момента мы произведем еще кое-какие расчеты.

Шаган поднял бокал.

— Выпьем за Ваш оптимизм.

Когда она стукнулась с ним, он прибавил: «И за мое заблуждение».

IV

Дамар Вулан, ассистент Шагана с миндалевидными глазами и скуластым лицом и толстыми губами, вернулся на Маник Майя. Он вернулся с печальным известием. Его мать умерла.

Но горюющий Дамар еще ничего не знал о невероятных соображениях своего шефа, и он сейчас не был в настроении, чтобы воспринять другие проблемы. Но чемоданы профессора Шагана и Нанги были уже упакованы, билеты на самолет зарезервированы. Нанга утешила своего коллегу, а профессор философствовал о жизни и произносил мудрые изречения. Но все это не помогало, они должны были изложить ему свои намерения, и тезис Шагана мог отвлечь его немного от собственных забот.

Прежде чем Дамар пришел на Маник Майя в качестве астрофизика, он сам целый год был космонавтом. Он работал на орбитальной физической обсерватории. Дамар охотно продолжил бы эту деятельность, но он подчинился просьбе своей матери, которая тревожилась за жизнь сына при каждом взлете космического корабля. Таким образом, Дамар мог оценить соображения профессора как никто другой на Маник Майя. Когда Шаган сообщил ему о своем открытии, тихий полинезиец лишь покачал головой, словно он не решался последовать ходу мысли своего шефа. Шаган разложил карту, зачитал цифры и даты и продемонстрировал ход катастрофы на бумаге. Какое-то время Дамар ни сказ ни слова. На Маник Майя уже привыкли к его молчаливости. Шаган с нетерпением спросил:

— Что Вы думаете об этом, Дамар? Вы тоже считаете этот тезис нелепым, не так ли?

Дамар уставился на числа и кривые. Наконец, он тихо сказал: «Да, я считаю его нелепым».

— Видите, Нанга! — воскликнул Шаган, — а он больше в этом соображает.

Удивленные Дамар повернулся в сторону своей коллеги.

— Ты в это веришь?

Нанга ответила: «Я считаю это достаточно важным для того, чтобы выставить их на обсуждение.

— Я нет, — заметил Шаган, — но она угрожала мне своим увольнением, меня шантажировали.

Дамар снова углубился в расчеты Шагана. Он не двинулся с мест почти полчаса.

— А что, собственно, говорит не в пользу этого? — прервала Нанга молчание.

Дамар сказал: «Тяжело, что-то говорить об этом. Кто сегодня будет перепроверять все это? Надеюсь, Вы окажетесь неправы, профессор Шаган».

— Я потерял всякое желание лететь в Прагу, — проворчал тот.

Нанга защищала его тезис.

— Если тезис по всем пунктам правильный, был бы даже шанс, спасти их…

Дамар встал и сделал несколько шагов в разные стороны

— Если бы этот тезис оказался правильным, тогда «Дарвин» был бы саркофагом. От лаборатории им нет никакого проку. Еда и питье это только одно. Но как они могли бы жить месяцами в абсолютном безмолвии? Как они могли бы существовать без утра и вечера — и без работы. И потом осознание того, что они никогда не смогли бы вернуться домой…

— Но ты ведь тоже провел несколько недель на круговой орбите, — возразила Нанга.

— Конечно, — ответил Дамар, — на околоземной орбите. Оттуда можно увидеть города и леса, реки и озера. На орбитальных обсерваториях есть радио и телефон, и в любое время можно вернуться обратно на Землю. В «Дарвине» же время стало бы вечностью. Она потеряло бы всякий смысл. И они могли бы видеть Землю только звездой среди звезд. Нет, профессор Шаган, если Ваши соображения правильны, тогда можно искать либо мертвых, либо сумасшедших…

— В таком случае нужно искать именно мертвых, — сдержанно сказала Нанга.

Из долины до них донеслось жужжание вертолета.

— Давайте собираться, Нанга.

Профессор Шаган вышел. Нанга хотели пойти за ним, но Дамар попросил ее остаться еще на минутку. Он взял ее за руку.

— Я буду часто думать о тебе, Нанга, когда ты будешь в Европе.

Она ничего не ответила.

— Ты когда-нибудь уже была там?

— Нет, — сказала она, — и было бы лучше, если бы я побывала там при других обстоятельствах.

Она отдернула свою руку; ей было неудобно оставаться сейчас наедине с ним. Дамар покопался в папке и извлек из бумаг маленькую книгу.

— Я купил это по пути — почитай в дороге.

— Спасибо, — сказала она и спрятала книгу. Она знала, о чем он сейчас думал и что он сейчас скажет ей множество любезностей. Вертолет освободил ее от его ухаживаний.

В Джакарте они сели на стратоплан, который летел в Прагу. Когда облака были под ними, Шаган недовольно сказал: «Теперь Вы окончательно добились своего, теперь нет пути назад. Доктор Борос уже держит в руках телеграмму, и завтра или послезавтра меня поднимут на смех и все благодаря Вам».

Он ударился в эти мрачных прогнозы, и Нанга дала ему выговориться. Она выглянула в иллюминатор. Небо над ними было ослепительно ярким. Стюардесса разносила кофе и печенье. Профессор Шаган пробежал глазами свежую газету.

— Они отправили на орбиту двух человек, — сказал он.

Нанга непонятливо посмотрела на него.

— Кто отправил на орбиту?

— Вчера, — сказал Шаган и показал на заголовок в газете, — Американцы. Они испытывают новый космический корабль. «Darling of Stars» — Любимец звезд — скромностью при выборе имен они никогда не отличались.

— Они случаем не на Луну собрались? — осведомилась Нанга.

— Боже упаси. Они хотя выйти за орбиту Луны. Любимец звезд…

Название забавляло его.

Они долго молчали. Шаган пил свой кофе, погрузившись в мысли и представлял предстоящую встречу. Он все еще испытывал чувство дискомфорта от этого путешествия и ее замысла. Нанга вынула маленькую книгу, которую Дамар дал ей для чтения в дороге. В ней были стихотворения. Когда она провела пальцем вдоль страниц, она заметила строфу, которую Дамар жирно подчеркнул карандашом:

В утренней росе, которую Солнце обратило в алмазы,

Предчувствие наступающей радости.

Мы ее оба чувствуем.

Ее чистота сияет, словно блеск твоих глаз,

Ее свежесть — грация твоего образа.

Туда торопится время, тени исчезают;

А тоска и радость засыхают в палящей жаре.

Нанга захлопнула книгу и спрятала ее в дорожной сумке. Настойчивость Дамара беспокоила ее.

Они летели на высоте двадцать километров. Шаган уткнул нос в мягкую обивку кресла готовился к своей миссии, и чем больше проходило времени, тем беспокойнее он становился. Он подмигнул Нанге, которая дремала с закрытыми глазами.

— Вы спите? — тихо спросил он.

Она повернула голову.

— Нет. Мы уже прилетели?

— Осталось еще совсем немного.

Он хотел отвлечься и говорил про предстоящие задачи на Маник Майя.

— Надеюсь, Дамар не забыл приготовить снимки в сфере Gygnus. В горах Алатау их ждут уже несколько недель.

Нанга не ответила. Мысленно она была уже в Праге и думала: Я хотела бы, его теорию довели adabsurdum[3], тогда хотя бы закончилось это омерзительное представление.

— Работа пойдет ему на пользу, — продолжил Шаган, — так он легче справится со своим несчастьем. Через неделю мы снова будем дома. Возможно, у нас будет немного времени, чтобы немного осмотреться в Европе…

— Через неделю? Для этого понадобится, пожалуй, целый год.

— Это на Вас похоже, — проворчал Шаган, — но что Вы скажете о нескольких поездках? В Европе есть много достопримечательностей. Уже одна Прага передает дыхание прошедших столетий. Оттуда рукой подать до Будапешта. И Веймар тоже стоит увидеть…

— Это было бы чудесно! — воскликнула она в порыве радости. Она не рискнула выразить такие желания, и была благодарна ему, что теперь он сам предлагал провести ее по этим местам. Когда он заметил ее наивную радость, он стал ироничным.

— Конечно, — подтрунивал он, — Вы относитесь к тем людям, которым при виде ночного звездного неба на ум приходят стихи, это я заметил на Маник Майя…

— Что Вы имеете против стихотворений?

— Ничего, — ответил он, — но Кантиль порой кажется мне более реалистичной, чем Вы. Правда, во время нашего отъезда она перепутала Европу с Северным полюсом и посоветовала мне всяческие домашние способы избавления от простуды, но у нее эмоции хотя бы находятся в здравом отношении с разумом. Почему Вы не изучали историю литературы или искусства, Нанга?"

Она расстроено ответила: «Потому что я захотела работать в Вашем направлении. Но, может быть, я еще наверстаю упущенное».

Шагану доставляло удовольствие немного сбить с толку свою ассистентку. Возможно потому, что он сам отвлечься, но более глубокой причиной было ее увольнение, которым она столь непосредственно грозила ему. Шаган компенсировал таким образом свое плохое настроение, вызванное этим.

— Да, — иронично продолжил он, — Вы относитесь к людям, которые завидев скелеты мертвых мудрецов цитируют меланхоличные изречения и при звучании девятой симфонии видите перед глазами детскую картину обнимающихся братьев. Вы, собственно, совсем не от мира сего…

— Да, я знаю, — сказала она, — тем лучше вы подходите для этого мира. Вы — скопище молекул и математических уравнений.

Она демонстративно вынула томик стихов Дамара.

— Спасибо, черноволосый золотой ангелочек. Хорошо, что Вы полетели со мной. Вы потеряете свою наивность достаточно быстро — самое позднее через два-три дня. Меня раздирает любопытство узнать, что Вы при этом скажете. Выгляните в иллюминатор, мы пересекли границу. Европа под нами.

Нанга проследила за его взглядом, но смогла рассмотреть лишь клочки облаков, в промежутках однотонную, серую поверхность.

— Прекрасное чувство, не так ли? — продолжал посмеиваться Шаган.

— Земля мудрецов, громкими именами можно заполнить целую книгу. Но точности ради должно упомянуть и другой стороне медали, например, о фашизме. Соедините-ка все это вместе: Поэтов и композиторов, которым они поклоняются, сидящих на золотом троне вечности, а у их ног — руины газовых камер, горы костей и человеческого пепла. Подумайте об этом, когда будете стоять перед гробницами святых.

Она сказала: «Не только в Европе велись войны. Ваше замечание затрагивает и другие континенты. Величайшим врагом человека всегда был сам человек».

— Вот именно, всегда. И в наши дни тоже, принцессочка.

— Пожалуйста, не называйте меня так, — строго сказала она. — В остальном Вы знаете не хуже меня, что враждебность людей по отношению друг к другу не является свойством характера, а зависит от отношений владения недвижимостью.

— Это ничего не меняет в Вашем первом утверждении, — ответил он, — а если нам когда-нибудь придется вступить в контакт с разумным существом с другой планеты, и они расскажут нам историю своего развития, то мы, вероятно, услышим нашу собственную историю.

— Вы считаете, что развитие жизни повсюду должно было бы протекать одинаково?

— Да, всегда и везде, — убежденно ответил он, — я лишь отношусь скептически к тому, дойдет ли вообще до встречи с инопланетными разумными существами.

— Почему развитие на другой планете в другом мире не могло бы протекать иначе, дружелюбнее?

Шаган ответил с ухмылкой: «Вы только что назвали меня скопищем молекул — в этом кроется правильная мысль. Пока, собственно, люди, именно эта сложная форма материи, будут осознавать свой социальный образ жизни, они должны также пройти всю дилемму развития и зрелости этой совершенно аморальной материи. В начале стоит закон сохранения видов — это Вы найдете уже у старого доброго Дарвина — без этого инстинкта ни одно живое существо развиваться не может».

— Все же, звери не убивают друг дружку, — возразила Нанга, — хотя бы не свой собственный вид. Почему бы этому не быть возможным и на другой планете у других более высоко развитых существ?

Шаган сморщился.

— Я бы с большим удовольствием сейчас громко рассмеялся. Как звери могли бы убивать друг дружку? Не находится ли их мозг всего лишь на примитивной ступени развития? Они заваливают друг дружку только тогда, когда их одолевает чувство голода. Если бы они были способны создавать для себя орудия труда, тогда они бы после этого постарались найти кого-нибудь, кто бы обслуживал эти орудия труда. От этого шага до первой небольшой фабрики уже совсем недалеко. Это развитие было необходимо — без него мы бы и по сей день были в каменном веке. И с этим связана вся история культуры человечества; она базируется на господстве человека над человеком — и это, отчасти, еще можно отнести к сегодняшней действительности. Тысячелетия мы жили в царстве зверей, и варварскими законами джунглей народы владели вплоть до двадцатого столетия. Когда бы не велись войны — их вызвали всегда материальные интересы. Но это Вы знаете сами, Нанга.

Нанга хотела ответить, но она замолчала, когда она заметила его язвительную улыбку. Это было его манера, смотреть на все с ироническим скепсисом, даже на свои собственные познания. Порой он мог быть остроумным или развивать поразительную логику, но у нее всегда было такое ощущение, что не принимал всерьез ни себя ни свое окружение. Так было и сейчас, когда он заметил после некоторой паузы: «Так вот, золотой ангелочек, и это все не имеет никакого отношения ни к морали ни к этике. Путь из царства зверей чертовски затяжной; вернуться обратно было бы значительно проще. Новая Мировая война — и человечество снова вернется в царство зверей. Вся сложившаяся за тысячелетия мораль полетела бы ко всем чертям…

— Не противоречило бы это всем законам развития природы?

— У Вас ярко выраженное развитое иллюзорное мышление, — ёрничал Шаган. — Есть такие люди, которым не подходит это толкование, но именно это «Все будет не так плохо» в наш век, когда мы заковываем в оковы на Земле космическую энергию, самая опасная из всех иллюзий. Нет, Принцессочка, даже на частично радиоактивно зараженной Земле человечество вымрет за несколько лет…Шаган замолчал и посмотрел на высотомер машины. Стрелка вращалась медленно.

— Мы прибыли, сделайте сейчас лицо немного подружелюбнее, потому что через пять минут я представлю Вам доктора Бороса.

Пассажиров попросили пристегнуть ремни.

V

Потерянная капля большого пожара — из этого получилась Земля. Когда элементы соединились, из огня образовалась жизнь, из жизни — человек. Огонь остался в нем: он копал, изучал, анализировал и создавал для себя то, что считал полезным: инструменты и оружие, дома и корабли, отравляющий газ и Бога по своему подобию, курительные трубки и стекла в очках и мыло тоже, чтобы очищать себя от грязи. Но в нем есть еще кое-что, что требует очистки, и в этом мыло не поможет. Он все еще остался таким же, каким был в самом начале: не хорошим, не плохим, отчасти мусор, отчасти природа, часть материи, большой, словно великан, маленький словно самый крошечный микроб, боязливый словно червяк, уважающий смерть, надеющийся и сомневающийся, черт и бог, раб, властитель и бунтовщик. Ищущий, который слишком слаб, чтобы усмирить свои страстные желания, слишком гордый и слишком сильный, чтобы отказаться от своих преимуществ, данных ему от природы. Капля Каина, капля Авеля.

Человек — природа, как и межзвездная материя, как и протуберанец на Солнце, двуличный как протон, электрон и все прочие вращающиеся частицы, знаниями о существовании которых располагает только он один. Он кусочек природы как мышь, как паук, как енот, как воробей или даже ракообразный. И все же он другой. Человек любит и ненавидит и спрашивает: Почему? Человек измеряет и производит вычисления и спрашивает: Сколько? Человек в поисках. Он ищут на земле, в воздухе, на дне морском и в просторах космоса; и он постоянно находит одно и то же: частицы самого себя.

Он не прекратит поиски, потому что от начала до конца он ищет сам себя, свое происхождение и свое подобие. И это больше, чем производить детей на свет, есть или пить. И поэтому он больше, чем мусор, больше, чем просто материя, больше чем микроб, мышь, паук, енот, воробей, ракообразный; больше чем двуликий протон, межзвездная материя и протуберанец на Солнце. Потому что он может рассчитывать и измерять, взвешивать и думать, а высшее мышление состоит в познании самого себя. Он не прекратит поиски, пока не найдет эхо своего голоса, свое собственное отражение.

Поверхность всех шести континентов — путаница проводов, геометрических форм и таинственных знаков.

Рядом с городком Аули Ата, на высокогорном плато гор Алатау, протянулся на общей длине в семнадцать километров один из основных центров радиотелескопии. Две гидроэлектростанции подпитывали передающие и принимающие установки, которые состояли частично из антенных систем, частично из подвижных параболоидов, самый большой из которых имел диаметр сто девяносто восемь метров. Импульсы, которые отправлялись с помощью этих установок, поступали из маленького, побеленного белой краской дома, и они также собирались здесь при приеме сигналов. На дюжина измерительных приборов принятые сигналы отображались в виде бесшумно отклоняющихся стрелок, светящихся кривых и точек. От этого мозгового центра было рукой подать до жилища двух руководителей этой центральной ретрансляторной станции между Землей и космосом, Берт Бергенсен и Василий Афонин. Уже несколько месяцев сотрудники этого радиоцентра было преисполнено энергией. Уже несколько месяцев они были наполнены мистической надеждой и научным любопытством. В космосе были обнаружены новый источник радиоизлучения. Они приняли сигналы, которые, возможно, были отправлены разумными существами. Были сотни таких радиоисточников — было ли их существование капризом природы, случаем? Огромные радиотелескопы были направлены на космос, и каждую секунду регистрировалось и записывалось тысячи сигналов. Главный центр радиотелескопии был гигантским ухом — самым большим в мире, охотно сказал бы Афонин, но в Северной Каролине, на другой стороне земного шара, находился такой же большой слуховой аппарат, и там тоже ученые были готовы день и ночь, наконец, расслышать из загадочного бормотания Вселенной голоса Разума.

До настоящего момент ни один из принятых сигналов не был расшифрован. Диапазон работы приемников колебался на волнах длиной от трех до десяти сантиметров, но все, что принималось, оказывалось неподдающимся расшифровке и ничего общего не имело с волеизъявлением чужих существ. Из глубин Вселенной до Земли доносился голос хаоса. Этот голос рассказывал о структуре материи и бегстве звезд. Афонин и Бергенсен напрасно пытались расслышать Разум в сигналах, которые приходили из космоса поющими и кряхтящими, бьющимися, дребезжащими и царапающими. Они прислушивались и ждали сигналов, которые возвещали бы: Мы живем! Мы мыслим! Мы живем в той же небесной сфере, что и вы! Нам известна структура материи и знаем, что вы есть, что мы сами есть! Мы приняли Ваши сигналы, ответьте нам. Эти двое были похожи на поэта, который смотрел на небосвод в поисках чего-то, в глубоких раздумьях и при этом находил слова: «Слышать все удары сердца моего. Хотел бы я, чтобы Высшим Разумом — Тайны этой Земли, Не загадка возникновения — И становления и прохождения — Когда-нибудь открыться могли…». Были принятый сигналы, которые позволяли надеяться. Каждый день могли поступить новые импульсы, четче, возможно, чище. Афонин и Бергенсен верили в дублирование разума. Они тоже отправили сигналы, еще несколько лет тому назад. Они еще могли быть приняты в сфере, удаленной на девять световых лет. Отправленные импульсы были просты и однообразны и не предъявляли чрезмерных требований к ожидаемому интеллекту адресата. Они давали, в конечном итоге, после расшифровки, простые геометрические формы и математические знаки, которые имели значение во всей Вселенной. На удалении в девять световых лет находились несколько звезд «Большого пса». Все указывало на то, что вокруг Сириуса обращались планеты. Была ли на них жизнь? Земля дала о себе знать, но ответ из космического пространства не состоялся вопреки ожиданиям — он все же не состоялся. Афонин и Бергенсен были непоколебимы. Однажды, они твердо верили в это, электронные записи выдадут диаграмму полную смысла. Однажды — когда? Это могло произойти в любой день, сегодня или завтра…

Посреди ночи Афонина разбудили. Когда он снял телефонную трубку, он услышал голос дежурного инженера. Северная Каролина желала говорить с ним. На другом конце провода был его американский коллега Грег Дугган, с которым он был очень хорошо дружен. Они знали друг друга по многочисленным конгрессам и регулярно обменивались своим опытом и наблюдениями. После того, как оба ученых поприветствовали друг друга и задали друг другу обычные вопросы о погоде, Дугган приступил излагать свою просьбу. В Северной Каролине были приняты сигналы на частоте 640,3 мегагерц… Теперь Дугган хотел узнать от Афонина, могли ли эти сигналы исходить от старого космического зонда, который был оснащен солнечными батареями, который работал бы на этой частоте. В американской базе данных зондов и космических кораблей эта частота не значилась.

У обоих сторон были исследовательские зонды, о стартах которых не было заявлено официально. Афонин был уверен, что найдет отправителя этих сигналов. Это был бы не первый раз, когда спутник, запущенный много лет назад, достигший орбиты Солнца, и затем приблизившийся после обращения к Земле, снова излучал свои импульсы автоматически. Теоретически это могло повторяться регулярно через определенные промежутки времени на протяжении столетий.

В список была внесена целая дюжина таких искусственных спутников. Но к своему удивлению, Афонин установил, что ни один из них не мог передавать сигналы на этой частоте. Он поделился результатами с Дугганом.

— Феномен, — сказал Дугган, — возможно, у нас скоро появятся гости из космического пространства.

Это бал шутка, но интерес Афонина проснулся. Он записал координаты и дал задание инженерам своего центра искать в этой области. Затем он разбудил своего коллегу Бергенсена и направился в приемную станцию.

Там в это время были предприняты все меры, но в усилителе был лишь треск и шум. Бергенсен подошел к центральному пульту управления в войлочных тапочках. Он зевнул и усталым голосом сказал: «Кто знает, что услышал Дугган. Им следовало бы лучше запретить эксперименты своим радиолюбителям.

Некоторое время было слышно лишь шум и треск.

— Я недавно прочел, что крупный электро-концерн собрал и вывел на орбиту четырехступенчатую ракету, — проворчал Бергенсен. — Самое время, чтобы предотвратить эти частные исследования. Каждой фирме свой собственный спутник — и в эфире настает полная неразбериха.

— Но нет передатчика, который транслирует на этой частоте, — пробормотал Афонин, — это самое странное в этом деле.

Бергенсен проявил мало интереса.

— Если на этой длине волн между тремя и десятью сантиметрами что-нибудь обозначится, ты можешь меня снова разбудить.

Он снова громко и продолжительно зевнул и хотел пошлепать обратно, когда возглас Афонина заставил его поспешить обратно. В шуме, который доносится из усилителя, были слышны слабые сигналы. Сигналы были записаны на пленку. Эти сигналы воспринимались почти минуту, затем они перекрылись атмосферными помехами. Они до предрассветных сумерек оставались на центральном пульте. И Дугган, с которым они еще раз разговаривали этой ночью тоже не смог сказать ничего нового. Он тоже принял их в очередной раз. Они снова проверили все спутники и зонды, о которых могла идти речь, — нигде не было такого передатчика, который мог бы передавать на этой частоте. Это оставалось загадкой, потому что сигналы не могли исходить из глубин космоса. Они должны были быть отправлены рядом Землей, по крайней мере пределах Солнечной системы, это означало бы то, что неизвестный космический корабль приближался к Земле. Но эта мысль была абсурдной, потому что у космического корабля, который движется из далеких миров, были бы другие возможности обратить на себя внимание.

Поиски не увенчались успехом и в последующие дни. Напрасно специальные камеры фотографировали градус за градусом соответствующую область неба, напрасными были и розыски обсерватории на околоземной орбите. Вычислительные центры расшифровали пару букв из принятых сигналов — никто не знал, что с ними делать. Таким образом оба ученых и их американский коллега пришли к выводу, что пошли по ложному пути. Бергенсен позднее написал об этом небольшую статью для специализированного журнала «Апсиды[4]», в которой он сослался на отраженный сигнал, происхождение которого, по всей видимости, следовало искать на самой Земле. О сигналах и бессонной ночи забыли.

Афонин и Бергенсен в дальнейшем сконцентрировались на дальних радиочастотах, голосе Разума из космоса и на ответ из сферы созвездия «Большого пса». Были ли эти усилия бессмысленными? Половину тысячелетия до этого Коперник уничтожил своей логикой религиозное утверждение, что Земля — центр Вселенной. Спустя три столетия Дарвин оказался тем, кто вернул человека на свое место в истории развития природы. Набожные священнослужители, маклеры страха и глупости затихли. Нет, это немыслимо, что Земля — единственная планета в этом бесконечном звездном океане, на которой есть жизнь. Однажды радиотелескопы предоставят доказательства этого. Голос, Разум чужих существ донесется до нас, предупреждающе, может быть, — или даже поучающе и сообщит нам новые, лучшие знания. Братья по Разуму на небосводе.

Сигналам, которые приняли Афонин, Бергенсен и Дугган в ту ночь, суждено через несколько дней принять неожиданное толкование.

VI

Соображения Шагана не могли вызвать у доктора Бороса никакого восхищения, и Кантиль, кажется, оказалась права, когда она перепутала Северный полюс с Европой. Европейский климат Шаган не выносил. Ученый с Маник Майя жалостливо кашлял, у него был жар и хотел вернуться обратно в свои горы. Но предстоявшее заседание в Высшем космическом агентстве нельзя было отменить.

Нанга сбежала от грозного старика, попросила доктора Бороса показать ей золотой город. У них было немного времени, шли быстрым шагом по узким улицам старой части города, зашли в церковь Тейн, постояли перед гробовой доской Тико Брайеса, перед часами старой Пражской ратуши и другими памятниками культуры. Доктор Борос знал все исторические даты и все тайны этого города, истории и легенды, которые оживали в переулках. Многое оставалось для Нанги загадкой как предложение: «Servit je vul», которое кто-то нацарапал на старой стене дома, и считанных часов не хватало для того, чтобы получить полную картину об этом городе Центральной Европы.

В отеле Шаган попытался излечить свою простуду коньяком. Он был порядком навеселе, когда вернулась Нанга, и захотел и хотел тоже подбить ее к этому «божественному напитку». Она отказалась и сделала своему шефу горькие упреки, в конце концов захотела вызывать врача, но Шаган почувствовал себя здоровым благодаря своему радикальному лекарству и с уверенностью возвестил: «Я предстану перед трибуналом точно Галилей и воскликну: И все-таки она движется! Я сотру Сёгрена в порошок своей логикой».

После того, как он выпил еще несколько бокалов, он начал браниться на доктора Бороса, который его не поддержал, упрекал Нангу, и, наконец, «медицина» возымела действие. Он заснул. Это было мало радостное начало.

Высшее космическое агентство, центр космических исследований, существовал всего несколько лет. Его создание стало необходимым, потому что цели, которые ставились в космонавтике все выше и выше больше не могли финансироваться одной страной. Исследование ближнего космического пространства проглатывало миллиарды и миллиарды. Так помимо Западного космического ведомства, появилось Пражское исследовательское общество. Вхождение в это космическое агентство было позволено любой стране, в том случае, если она была готова вносить ежегодный взнос на поддержку, соответственно своему экономическому развитию. Систематически проводились общие собрания стран-членов, научные симпозиумы, консорциумы для специальных исследовательских задач и прочие координируемые совместно научные мероприятия. Запуск «Чарльза Дарвина» тоже был запланирован и профинансирован Высшим Космическим Агентством.

Это международное объединение находилось под руководством президиума, в состав которого входили ученые из пяти стран. Каждые два года этот президиум должен был избираться снова.

Когда Нанга и профессор Шаган явились в зал заседания космического агентства, президиумом руководил профессор Сокольников, и в него входили следующие ученые: Доктор Борос из Венгрии, Биргер Сёгрен из Швеции, доктор Фишер из Праги и индиец — профессор Санкарат. Доктор Борос передал материалы уже два дня назад. Члены президиума пришли к выводу, что следует привлечь еще нескольких экспертов. Теперь они сидели в зале заседания, Нанга была обеспокоена, Шаган протрезвел после вчерашнего опьянения и все еще чувствовал себя плохо. У него болела голова, и жар подскочил до тридцати восьми. Но Шаган не хотел откладывать заседание, он лишь хотел, чтобы все было позади как можно быстрее. Возможно, Кантиль, кухарка, с ее пугающим языком и простым крестьянским разумом, могла бы спасти своего шефа от поражения сильным словцом, ведь она знала не только силу определенных кореньев против температуры, кашля и зуда пальцев ног, но и могла добиться своего своим громовым голосом. Весьма странно, но Шаган подумал о Кантиль и особенно об одной случае именно сейчас, когда Сокольников начинал заседание.

Повариха тогда только прибыла на Маник Майя, и Шаган немного показал ей обсерваторию и объяснял ей то да се. Кантиль проявляла повышенный интерес, и Шаган после каких-то ее слов счел необходимым рассказать ей немного о возникновении жизни и развитии человечества.

— Видите ли, Кантиль, — объяснил он, — с человеческим сообществом так же, как с музыкой, которая состоит из отдельных звуков. Такой звук, сыгранный на инструменте, остается звуком для себя. Но когда множество тонов объединяются в аккорд, каждый из них прекращает свою личную жизнь. Звуки затем настолько взаимопроникают друг в друга, что больше нельзя сказать: это соль, а это до. Они образуют вместе новую единицу гораздо более высокого вида, более богатую и глубокую по своей сути. Вам понятно это?

— Конечно, — усердно заверила Кантиль, — это как у нас в кампонге[5]. Там мы тоже сообщество.

— Превосходно, — довольно сказал Шаган, — из вашего отдельного существования вы объединились в более высокую единицу.

Все это было ясно, но после паузы Кантиль задумчиво спросила: «Одно я все же не совсем понимаю. У меня в отдельности одна голова. Куда же она денется, когда я вдруг объединюсь?

— Твоя голова, конечно, останется при тебе, — ухмыльнулся Шаган, — сообществу тоже нужна голова. Только теперь она больше не отдельная, а их много, составляющих такую голову.

После того как Кантиль поразмыслила над мудрыми словами профессора, она нерешительно сказала: «Все это хорошо, профессор, но все же есть одна загвоздка, потому что время от времени вдруг да и захочется почесать свою голову».

Это сцена пришла в голову Шагану, когда открылось заседание. Он пожелал себе красноречие Кантиль и ее чудодейственные коренья.

Простуда Шагана, конечно, не была виной тому, что его аргументов не хватило для того, чтобы убедить членов президиума и присутствующих экспертов. Недостаточная готовность принять его тезис, прежде всего имело место потому, что с момента катастрофы прошло почти десять месяцев. С этим он ничего не мог поделать, ведь лишь исчезновение астероида Ре 37 привело его к таким размышлениям. Вдобавок, приглашенный из Египта исследователь астероидов Гассан Джамбури, с «Ежегодником астероидов» которого Шаган много занимался еще в вечер до отъезда, мог доказать, что время обращения спорного астероида было различным, и что он уже несколько раз был замечен на заранее вычисленном месте несколькими часами позже. Между Джамбури и Шаганом возник спор об этом, потому что если египтянин был прав, тогда и столкновение с «Дарвином» было бы невозможно. Сокольников уладил разногласие и дал слово космонавту, который должен был с точки зрения практики сделать доклад о том, что могло произойти на борту космического корабля после такого столкновения.

Фрезер Джанелл, так звали космонавта, однажды уже был на окололунной орбите.

— Теория, — начал он, — это одно дело, а на практике это выглядит совершенно по-другому.

— Молодой человек! — громыхая прервал его Шаган, — в самом начале было мышление! На кончике своего пера Леверье открыл Нептун, и траектории, по которым Вы путешествуете на своих космических кораблях, точно так же не были измерены рулеткой. Будьте любезны отказаться от Ваших пренебрежительных высказываний о теории!

Молодой человек внес поправку, что он ничего не имеет против теории, затем он деловито рассказал, как от него требовалось, о своем первом полете на Луну, путешествии, которое длилось семь дней.

— Конечно во время этого путешествия мы тоже задавались вопросом, что с нами случилось бы, пожалуй, при встрече с метеоритом. Можно залатать маленькую трещину — предполагается, что она будет найдена и не будет потеряно слишком много кислорода. Впрочем, космический корабль автоматически избежит опасности столкновения с метеоритом…

— Даже крошечного осколка размером с горошину? — спросил кто-то.

— Нет, но такого, как названный здесь астероид Ре 37. Если все же дойдет до столкновения, я не понимаю, кто сможет выжить в результате этого…

— В этом Ваш недостаток, — прокряхтел Шаган, вклиниваясь в его речь.

— Что это значит? Понимание или непонимание молодого человека дела нисколько не меняет.

— Прошу меня простить, профессор Шаган, — затараторил Джанелл, — сначала я хотел бы всего лишь изложить мнение моих товарищей, а также мое собственное видение проблемы. Забежим немного вперед, и предположим, что все случилось именно так, как Вы предполагаете. Как этим шестерым жить дальше? Как человек мог бы существовать неопределенное время за пределами Земли…?

— Это не обсуждается, — еще раз прервал его Шаган.

— До определенной степени все-таки обсуждается, уважаемый коллега, — возразил Санкарат, — из знания того, что шесть человек еще можно спасти, конечно вытекал бы совсем другой аспект.

— На этот вопрос ответить не представляется возможным, — сказал Сокольников.

Доктор Борос попросил слово. Он сказал: «По моему мнению обе вещи неотделимы друг от друга. Вы указали в Вашей документации показатели прочности материала, использованного для строительства «Дарвина». Если бы столкновение разыгралось именно так, как это предположил профессор Шаган, и как оно, теоретически, также было бы возможно, тогда был бы также шанс выживания. Я хочу спросить наших практиков космонавтики: Вы когда-нибудь пытались всерьез войти в положение шести Ваших товарищей? Что бы Вы сделали, если бы Вы и некоторые другие выжили в подобной катастрофе? Надеялись бы Вы до последней секунды на спасение?

Джанелл пожал плечами.

— Думать об этом просто невозможно, — сказал он после раздумий. — Когда Вы садитесь в самолет, Вы, наверное, тоже не думаете о падении.

— Это не ответ, — ответил доктор Борос. — Я констатирую тот факт, что тезис профессор Шагана хотя и недоказуем, но разве выводы комиссии по расследованию были доказаны девять месяцев тому назад?

— Это так, — довольно пробормотал Шаган. Его лицо покраснело, жар был заметен по его лицу.

Биргер Сёгрен кашлянул. До этого момента он молча покуривал свою трубку, выпуская из нее кольца дыма. Теперь он отложил ее в сторону, взял свою записную книжку и подождал, пока Сокольников не кивнул ему.

— Я считаю ход нашего разговора неудовлетворительным, — начал он. — Профессор Шаган прав, от обсуждений веры и неверия мало пользы. Итак, вернемся к тезису нашего глубокоуважаемого коллеги.

Глубокоуважаемый коллега нагнулся к Нанге и прошептал:

— Обратите внимание, сейчас он будет очень настойчиво доказывать, что мне привиделись белые мыши.

Сёгрен продолжал: «Я констатирую: Нет никаких доказательств того, что Ре 37 вызвал столкновение, потому что по этому пункту взгляды двух специалистов расходятся. Дальше. Профессор Шаган основывается на том, что этот таинственный астероид больше не находится на своей орбите, следовательно, только он мог вызвать столкновение. Я спрашиваю профессора Джамбури: Случается ли так, что малые небесные тела наблюдаются на протяжении нескольких лет и затем вдруг больше не появляются?»

Али Гассан Джамбури встал и заговорил так быстро, словно он хотел сообщить все содержание своего «Ежегодника астероидов». Из всего этого следовало, что на самом деле многие из этих малых небесных тел во время своих странствий притягиваются Солнцем или какой-нибудь планетой, падают на них или сгорают в их атмосфере.

— Почему бы астероид Ре 37 не могла постигнуть такая же участь? — спросил Сёгрен. — Согласно официальным результатам комиссии по расследованию «Дарвин» разбился в щепки, упав на поверхность Луны. Профессор Шаган, напротив, непременно хотел бы видеть там обломки своего астероида…

Шаган прошептал: «Я боюсь, Вы были правы, Нанга, мне все же следовало обратиться к врачу. У меня голова гудит так, словно я сам столкнулся с астероидом».

Нанга ужаснулась при виде его пылающего лица.

— Просите ли Вы о прекращении заседания, — прошептала она в ответ.

— Не думаю.

— Одно замечание, профессор Сёгрен, — попросил доктор Борос. — С чем, по Вашему мнению столкнулся «Дарвин»?

— Может быть, с метеоритом, — возразил в ответ Сёгрен, — откуда мне знать?

— Конечно, — ёрничал Шаган, — с каким-нибудь метеоритом. По всем расчетам возможно, что это был Ре 37, но по Вашему мнению это не может быть он. Это я называю логикой.

Сёгрен степенно набил свою трубку и столь же размеренно раскурил ее. Затем он сказал: «Уважаемый коллега Шаган, здесь мы никогда не сможем установить причину катастрофы. Но все же предположим, что все было так, как Вы отобразили в своем докладе. Девять месяцев назад я путешествовал на корабле по Индийскому океану. Тогда я раскуривал, как сейчас, трубку. Спички я выбросил в море. Место: Бенгальский залив, примерно девяносто градусов долготы и восемнадцати градусах широты. Время: одиннадцать часов десять минут. Пожалуйста, уважаемые господа, давайте поищем спички. Течения известны, острова, суша. Я думаю, вы понимаете мою историю. Поиски этих спичек и, возможно, их нахождение, было бы пустяком, по сравнению с поисками „Дарвина“. Нам еще неизвестно ускорение и направление полета «Дарвина». А наши океаны капля воды по сравнению с пространством Солнечной системы.

Приведение доказательства Сёгрена оставило неизгладимое впечатление у его слушателей. Даже Шаган, который подпер голову обеими руками, молчал и задумался, вероятно он даже больше не следил за происходящим из своей высокой температуры. По всей видимости, в этот момент только Нанга была не согласна с логикой северного жителя. Ее взгляд пробежался по лицам собравшихся, и она ждала возражений. Но все еще царило молчание. И она вдруг сказала в этом молчании: «Я считаю Ваш пример не совсем удачным, профессор Сёгрен».

Неожиданный женский голос разбудил даже Шагана из его забытья. Он с удивлением посмотрел на свою ассистентку. Сёгрен отложил в сторону свою трубку и с интересом спросил: «Что Вам не нравится в моем примере?»

— В тезисе профессора Шагана речь идет вовсе не о спичках, а о людях.

Сёгрен запнулся.

— Конечно, речь идет о людях, — согласился он, — моя история о спичках была аллегорией. Но скажите мне, пожалуйста, откуда Вы знаете, что эти люди, о которых ведете речь Вы — и мы все, еще живы?

— Я не знаю этого, но я надеюсь, — ответила Нанга, — и никто не может рассеять эту надежду, ни у кого нет на это права.

Растерявшись, она замолчала, потому что теперь все взгляды были обращены на нее. Но Сёгрен ответил не сразу и очевидно ждал от нее дальнейших рассуждений, с ее губ тихо сорвалось: «Я только хотела сказать, что основе открытия профессора Шагана лежит большая надежда. Чего бы стоила наука, если бы она не испробовала все, чтобы найти истину, если бы она не принимала во внимание возможность того, что возможно шесть человек ждут спасения.

— Поэтому мы здесь, — сказал Сокольников. Сёгрен возразил в отцовском тоне: «Уважаемая коллега, это все чудесно, но наука — это система знаний о природе и ее законах. Бессмысленно разводить дебаты о том, существует ли еще «Дарвин» или не существует спустя почти год. Или Вы хотите еще раз поставить на карту жизнь людей и искать в глубинах Вселенной корабль-призрак? На протяжении нескольких лет мы готовились к проекту полета на Марс. Миллиарды уже вложены в это предприятие. И теперь приходит некто с тезисом, который не подтвержден и требует от нас, чтобы мы отправили „Йоханнес Кеплер“ в какое-то другое место. Пожалуйста, если кто-то докажет нам четко и ясно: там и там должен находиться космический корабль „Дарвин“ — тогда бы нам не пришлось устраивать дебаты».

Было ясно, что тезис Шагана не будет одобрен и в таком случае отказ был бы обоснован, если когда-нибудь выясниться, что Шаган исходил из правильных рассуждений. Был целый ряд подробностей, на которые Шаган не мог дать ответа. Так, на борту каждого космического корабля находились так называемые буи-SOS. Они были оснащены автоматическими передатчиками и в случае катастрофы могли быть выстреляны в космос. Такой зонд никогда еще не был ни замечен ни услышан. После этого заседания в Высшем Космическом Агентстве говорилось еще очень много слов и высказывалось много предположений. Легкомыслие нельзя было поставить в упрек участникам заседания. И, наконец, это был сам Шаган, который все больше сомневался в собственных догадках.

Когда они разошлись, совсем не дружественно — президент даже поблагодарил Шагана.

Фрезер Джанелл, молодой космонавт, подошел к профессору. Он еще раз извинился за замечание по поводу «теории», и попросил Шагана уделить ему минутку. Но его состояние здоровья требовало доктора, и ученый был вовсе не расположен к этому после беседы с молодым человеком. Доктор Борос и Нанга сопроводили его обратно в отель. В зале заседаний Высшего Космического Агентства о дискуссии, которая еще раз подняла вопрос о катастрофе «Чарльза Дарвина» еще напоминал дым из курительной трубки Сёгрена и несколько стаканов с недопитой минеральной водой. Никто в этот момент не мог знать, какое значение приобретет через несколько дней тезис Шагана, даже сам ворчливый ученый с Маник Майя.

Врач измерил температуру тридцать девять и пять градусов и услышал хрип в грудной клетке. Это было начало воспаления легких. Шаган отказывался лечь в больницу. Была назначена медсестра, которая ухаживала за ним в отеле.

В прихожей ждали Нанга и доктор Борос. Когда медсестра вышла за лекарствами, они услышали его крик: «Эй, Чингиз-Хан, входи!»

— Вот Ваш пациент, — сказала Нанга, — он всегда такой, он делает, что хочет.

Шаган сидел на кровати с покрасневшим лицом.

— Я хочу вернуться! — бранился он. — В этом проклятом европейском климате точно заболеешь. И все благодаря Вам, Нанга.

Она оскорблено замолчала.

— Выбрось путешествие из головы, — сказал Борос, — и лучше приляг, у тебя температура.

Шаган упрямо сидел.

— Конечно, я болен. Мне не следовало приезжать сюда, и я этого вовсе не хотел. Но кое-кто угрожал, что уволится, это был шантаж. В двадцать три года кое-кто умнее чем старый дряхлый профессор…

— Ты заходишь слишком далеко, — оборвал его Борос. — Нанга хотела как лучше. Обстоятельства против твоей точки зрения — девять месяцев назад обо всем этом еще можно было дискутировать.

Шаган закашлялся. Когда он успокоился, он сказал: «Я никогда еще не был по-настоящему убежден в этой истории. Но она смогла так быстро раззвонить обо всем. Или все это было из-за путешествия? Ей так надоел за это время Маник Майя?

Нанга побледнела. Она пошла к двери.

— Не сердитесь на него, Нанга, — крикнул ей вслед Борос, и повернулся к Шагану: «Я полагаю, ты бредишь».

— Я так же ясен как до этого на заседании и как вчера. Но я признаю, я старый осел, иначе бы я не попался на этот переизбыток чувств!

Шаган продолжал ругать свою ассистентку и Европу и Борос не знал толком, была ли эта вспышка злобы вызвана болезнью или жалобы Шагана нужно было воспринимать серьезно.

Нанга вернулась в номер уставшей. Сейчас она с большим удовольствием собрала бы чемодан вернулась домой. Даже если Шаган всего лишь бредил, это оставалось сказанным и навсегда осталось бы между ними. Для нее то, что он называл шантажом, стало неизбежной необходимостью.

В ее дверь постучали. Нанга думала, что к ней зашел доктор Борос. Но когда она открыла дверь, перед ней стоял Фрезер Джанелл.

VII

Озеро Нясиярви, одно из многих похожих названий на крайнем Севере, было большую часть года покрыто слоем льда. Только в месяцах, начиная с июля и заканчивая началом октября, температура повышалась до тридцати градусов Цельсия. Густой пояс камышей вокруг озера затруднял чужакам доступ к воде. В немногих свободных от камыша бухтах северного берега было расположено несколько небольших деревенек, в которых жили рыбаки, звероловы, охотники и лесничие. На южном берегу Роджер Стюарт, бортинженер «Дарвина», несколько лет тому назад построил свой деревянный дом. Окрестности были романтичными, Эльдорадо для любителей природы. Густой лес окружал озеро, далеко за очертаниями цепочки холмов, и вода была такой прозрачной и чистой, словно воздух. В июле и августе природа, казалось, хотела разом наверстать то, что было упущено за долгое зиму. В бесконечных лесах распускался папоротник; трава и кустарники разрастались, вся земля пахла цветами и дикими ягодами. Только ночи оставались и в это время ощутимо прохладными.

Седрик Стюарт воплотил в реальность свои мечты, которые так часто занимали его во время испытания в «Фок 2». Уже восемь дней он наслаждался своим отпуском в этом одиночестве со своей подругой Анне. Он ходил на охоту или фотографировал, предпринимал с ней продолжительные прогулки или выплывал на лодке, чтобы удить рыбу. Даже прохладные ночные часы не могли омрачить его жажду перемены обстановки. Это звездное небо над ними не было проекцией, и он еще никогда не переживал так глубоко, глядя на него, как после напряженных и изматывающих дней в «Фок 2». Он хотел все забыть, но однако же, когда он вышел оттуда, затем наступили моменты, в которые бесконечное время барокамеры снова ожило в нем. В этом уединении все выглядело проще, и он больше не понимал, почему он не выдержал еще пару дней. Седрик решил повторить попытку; «Дарвину» больше не было места в его мыслях. Но прежде всего не думать об этом, и он старался следовать советам врачей и всецело посвятить себя отпуску.

Анне изучала историю искусства, и они познакомились на выставке. Она была противоположностью Седрика проявляла незначительный интерес к его рассудительным профессиональным планам. Анне было лучше видеть звезды с Земли, а Седрику доставляло удовольствие слышать романтическое восхищение, которое вызывало у Анне звездное небо Нясиярви. Он уже давно привык к тому, чтобы связывать с этим зрелищем расстояния или физические процессы. Для Анне Луна оставалась приветливым, таинственным шариком, о котором пели песни и слагали стихи. Для Седрика это была естественная орбитальная станция в пространстве, и она была могилой его отца. Через десять после ее приезда закончились некоторые припасы, и Анне была рада, что может совершить прогулку по городу. С другого берега можно было добраться до него за час. Седрик еще спал, когда Анне проснулась ни свет ни заря, чтобы подготовить лодку. При этом она увидела впервые восход солнца. Она побежала обратно к дому и разбудила Седрика.

— Что случилось? — спросил он спросонья.

— Ты должен увидеть восход солнца — кроме того, ты должен помочь мне, приготовить лодку к отплытию.

Лодка уже давно была приготовлена, и восхода Седрик вовсе не замечал.

— Ты беспощадна, Анне, — сказал он, — только потому, что восходит солнце, ты будишь меня посреди ночи.

— Оно похоже на великана, который поднимается из-за леса.

— Да, как великан, — забавляясь пробормотал он, — Стояла девушка у моря, вздыхала долго с тревогой в глазах, ее так сильно тронул — в данном случае — солнечный восход…

— Ты ужасно непоэтичен, и если ты сейчас не замолкнешь, я столкну тебя в воду.

— Ты справишься с этим, — сказал он и декламировал дальше: «Фройляйн, на землю вернитесь, это фокус из древних времен, там внизу солнца круг опустился, а здесь возвращается он».

Он хотел убежать, когда подошла Анне к нему, но она оказалась быстрее и выполнила свою угрозу. Он потерял равновесие и упал в воду.

— Ведьма! — ругался Седрик, — подлая бестия! Вода ледяная!

Анне засмеялась так, что это разносилось далеко по озеру. Не успел он вылезти, она сама скинула с себя одежду и тоже прыгнула с причала вниз. Они немного поплавали.

Анне хотела вернуться после полудня. Седрик разместил свои рыболовецкие принадлежности в лодке, отпил глоток горячего чая из термоса и оттолкнулся от берега. Поблизости в пояса камышей что-то плескалось, над озером парили цапли. Седрик налег на весла. Гребля шла ему на пользу. Он остался вблизи тростника. Издалека он услышал, как Анне кричит его имя. Он не ответил и постарался опускать весла в воду как можно тише.

К нему надвигался пояс камышей. Седрик проплыл сквозь камыши, за которыми находилась небольшая бухта. Здесь было подходящее место для рыбалки. Он остановил лодку веслами. Рядом с ним хищно пробирались щуки и сомы. Косяк плотвы размером с селедку носился по поверхности воды; сзади к ним молниеносно устремилась темная тень. Вода забурлила.

Седрик чуть слышно засмеялся. Его охватил охотничий азарт, и возня вокруг него выглядела многообещающей. Он спешно прицепил среднюю блесну на леску. Повсюду полным ходом продолжался завтрак, было похоже на то, словно озеро кипело в нескольких местах. Он забросил удочку. Треск катушки был новым звуком в этой тишине. Впереди него по воде хлестнул поплавок. Седрик начал медленно вращать катушку. Сверкнула блесна, крючок остался нетронутым.

После третьего броска клюнул маленький окунь. Эти твари необыкновенно хищные и прожорливые. Рот разбойника был меньше крючка, все же он почти заглотил три кончика. Следующие броски тоже принесли не больше, и затем, когда он больше не верил в успех, удочку неожиданно затрясло. Его сердце громко забилось, когда далеко перед ним что-то ударило по воде. По противодействующей силе Седрик мог оценить вес своей добычи. Рыба напрасно пыталась освободиться от крючка. Сом перепутал блесну с маленьким блестящим карпом. Это была большая тварь, которая требовала от Седрика силы и сноровки. Он остановил катушку, но рыба метр за метром удалялась от него. Если бы леска закончилась, она бы порвалась. Левой рукой Седрик отвязал лодку. Когда Сом уплыл вместе с лодкой и рыбаком, Седрик снова смотал леску. Затем рыба сменила направление и попыталась уйти в камыши. Седрик тащил, ворочался на месте и боялся, что сом мог бы освободиться в камышах от крючка. Сом снова сменил направление.

— Тащи, тащи, усатый, — пробормотал Седрик, — утоми меня. Ты славный парень, это я называю удачным днем. Плотва не будет скучать по тебе, браток. Видишь, так каждый находит своего повелителя…

Где-то на воде тарахтела моторная лодка. У Седрика не было времени, чтобы посмотреть в ее сторону. К этому часу и рыбаки начинали разъезжать кто-куда. У сома была сила слона и выносливость леопарда. Эта тварь знала, что на кону ее жизнь. У Седрика на лбу проступил пот. Леска, натянутая до отказа, вытанцовывала на поверхности озера. Сом то и дело хлестал хвостом по воде, прыгал в воздух и, казалось, у него было сто жизней. Всякий раз, когда Седрик подтягивал его ближе к лодке, тот снова становился на дыбы и уплывал. Седрик отпускал леску, скручивал ее обратно и снова отпускал. Камыши были далеко позади них.

Через час охотник и зверь устали. Не оказывая сопротивления сом позволил притянуть себя ближе. Седрик закрепил леску к лодке. Седрик наблюдал за своей жертвой с чувством триумфа.

— Ты сдался, усатый? — довольно спросил он. — Вот так вот, когда нет разума. Если бы ты не был хищным, мог бы сейчас еще плескаться в воде. Сейчас я тебя сфотографирую. Не двигайся, усатый, я вытащу тебя к дому…

Неподвижный, словно ствол дерева сом поддался.

Когда Седрик пристал к лодочному причалу, жизнь снова вернулась в рыбку. Леска натянулась, Седрик больше не мог вовремя распустить ее. Леска порвалась.

— Ах ты, собака!

Он изрек еще несколько ругательств и прыгнул в воду. Рыба на мгновение застыла на месте; было похоже на то, словно она благодарила бога о спасении. Седрик схватился за леску обеими руками, но зверь ускользнул от него и медленно и величаво уплыл от него, утаскивая за собой оборванный шнур.

Седрик растерянно смотрел вслед тени. Несколько секунд он стоял в воде, озлобленный и беспомощный. Затем он застыл от удивления. За его спиной хрустнули ветки. Послышались шаги, шорох платья. Не поворачиваясь, Седрик сказал: «Ты пришла слишком поздно, Анне, он ушел. Такого большого приятеля в одиночку на землю не затащишь…».

В этот момент ему пришло в голову, что Анне вообще не должно было быть на берегу. Озадаченный, он повернул голову. На лодочном причале, в пяти шагах от него стояла девушка. Но эта девушка была не Анне.

— Добрый день, — сказала Нанга, — я надеюсь, Вы не будете винить меня в неудаче.

Она не могла удержаться от улыбки, потому что Седрик, который все еще стоял в воде, был немного похож на рыбу. Его рот был слегка приоткрыт, и он посмотрел на Нангу с невероятным удивлением.

— Вы меня точно перепутали, — продолжала она, — меня зовут Нанга и я ассистентка профессора Шагана. Он заведует обсерваторией Маник Майя на Суматре — Вы, наверное, уже слышали это имя.

Седрик выбрался из воды. Она говорит, подумал он, значит у меня не галлюцинации; и Суматра тоже может соответствовать истине, потому что кажется она родом из тех краев. Но что ей нужно здесь? Он поклонился и назвал свое имя.

— Извините, я лучше не буду давать Вам руку. Смею предположить. Вы заблудились?

— Нет, — ответила Нанга, — я не заблудилась. Я хотела попасть к Вам. Ваш адрес я узнала от Александра Вулько.

Седрик указал на дом. Пока он шел впереди, он размышлял о том, что мог бы значить этот странный визит. Может быть, она журналистка? Ее странное появление еще больше подстегнуло его любопытство. На Нанге был ишьянг, длинное до пят, облегающее платье, по бокам с разрезом, на нем пестрый сиданг, принятая в ее стране женская шаль. Он открыл дверь и предложил ей присесть.

Пока Седрик поблизости мылся и менял одежду, Нанга осматривала его постройку. Необработанные деревянные стены придавали комнате немного уюта, к стенке были прислонены раскладушки, частью перегородки с соседней комнатой был закопченный камин. На маленькой книжной полке стоял магнитофон и пара свечей. Она обратила внимание на два фото в рамке, которые висели на противоположной стене. На одной был изображен мужчина. Это был отец Седрика. На другой фотографии было изображение Луны. На нем было отчетливо видно облако пыли, которое было сфотографировано после катастрофы «Дарвина» многими обсерваториями.

Рядом зажужжала электробритва. Это жужжание напомнило ей о ее гостиничном номере в Праге, когда в соседнем номере один из гостей брился. Это все уже было далеко позади нее, и она была рада, что ей не приходилось видеть профессора Шагана несколько дней. Его обидные слова были все еще живы в ней. А сейчас у него было даже больше поводов, упрекнуть ее желание попутешествовать или потребность в смене обстановки, потому что Нанга поехала туда без ведома старика. Повод для этого дал тот самый Фрезер Джанелл. У молодого человека появились сомнения после заседания Высшего космического агентства. Первоначально он хотел поговорить об этом с Шаганом. Он поднял вопрос, не целесообразно ли ознакомить некоторых из родственников погибших на «Дарвине» с тезисом Шагана. Это была в принципе необсуждаемая идея, профессор Шаган никогда не пошел бы на это, но Джанелл назвал несколько имен, у которых была хорошая репутация в мире науки. Во время этого разговора прозвучало также имя Седрика Стюарта. Джанелл знал Стюарта по Центру Подготовки, и он знал, что тот прошел там тест и был дружен с Александром Вулько.

Нанге затем пришла в голову мысль, перенять инициативу Джанелла. При этом большую роль играло ее желание, больше не видеть перед собой больного профессора, с которым она больше не словом обмолвилась после того спора. Она могла бы также вернуться на Маник Майя, но там она осталась бы наедине с Дамаром Вуланом, и это показалось ей еще более некомфортным. Доктор Борос, которому она рассказала о своем намерении, отговаривал ее. Он даже предупредил ее, что разглашение этого тезиса общественности может привести к скандалу. Но Нанга хотела уехать прочь от Шагана, и со своим планом она связывала отчасти и надежду, что этот путь может быть все-таки приведет к успеху. Она поехала в центр подготовки, откуда Седрик уехал уже восемь дней назад, назло, несмотря на все предупреждения доктора Бороса. У Вулько она узнала адрес Седрика. Нанга полетела в Тампере[6], поехала дальше на автобусе и, наконец, добралась до северного берега озера Нясиярви, от которого до домика ее перевез рыбак на моторной лодке.

Седрик вошел. Он надел пеструю рубашку и светлые шорты.

— Я поставил воду — что Вы предпочитаете, чай или кофе?

— Чай. — сказала она

Седрик поспешил на кухню и вернулся обратно через две минуты с чаем и сахаром.

— Вы упомянули имя профессора Шагана. Это тот самый профессор, который однажды вынес на суд общественности ту спорную теорию о планете, которая якобы существовала между орбитами Марса и Юпитера?

— Да, это тот профессор. Он руководит Маник Майя.

Седрик сервировал стол.

— Что это значит, Маник Майя?

— Это вообще-то название стихотворения, — объяснила Нанга. — Это еще из языка Киви, древнего литературного языка Явы. Автор этого стихотворения неизвестен, но его содержание затрагивает космогонические процессы. Должно быть это и подвигло строителей обсерватории назвать ее Маник Майя.

— И Вы приехали прямо с Суматры в эту глушь?

Нанга не решалась. Ее взгляд упал на две фотографии. Он заметил это и объяснил: «Это мой отец, а снимок рядом Вам, наверняка, знаком — могила «Чарльза Дарвина»…

— По этому поводу я приехала к Вам.

Седрик запнулся.

— По какому поводу?

— Чтобы поговорить с Вами о «Дарвине».

— Ах, так, — расстроено сказал он, — я должен был сразу подумать об этом. Что-то вроде интервью. Вы, по всей видимости, хотите написать статью. Но я не могу сказать Вам более того, что уже было опубликовано.

— Я не хочу писать об этом. Я хочу поговорить с Вами о судьбе «Дарвина».

Он удивленно смотрел на то, как она вынула из своей дорожной сумки машинописную рукопись. Она протянула ее ему.

— Пожалуйста, прочтите это, здесь больше того, что я могу сказать Вам.

Он прочел первые предложения и остановился.

— Что это значит? — непонимающе спросил он, — описание катастрофы?

— Прочтите, — попросила Нанга, — это новое толкование событий. Профессор Шаган предположил этот тезис. Он был предметом долгих, безрезультатных дебатов в Высшем космическом агентстве.

Седрик прочел, и его ошеломление переросло в замешательство. Чай стал холодным, казалось, что он вдруг снова погрузился в гробовую тишину «Фок 2». Прошло немало времени, пока он осознал и понял все прочитанное. Он растерянно посмотрел на Нангу.

— Это всего лишь тезис, — повторила Нанга, — так могло произойти. Пожалуйста, не судите сейчас, руководствуясь чувствами…

А по чему судите Вы? — спросил он. — Вы сказали, дебаты о нем прошли безрезультатно. Значит отклонили? Но Вы и профессор Шаган еще верите в него. Он прислал Вас…

— Нет, — прервала его Нанга, — Профессор Шаган ничего не знает об этой поездке — кроме того, он больной лежит в кровати. Я приехала из собственного интереса — пожалуйста, не спрашивайте меня, почему. До нынешнего момента соображения Шагана наталкивались на отклонение. И это совсем не удивительно, все таки прошло десять месяцев.

— Десять месяцев, — повторил Седрик. — Сейчас я могу оценивать не только с точки зрения разума, это Вы поймете, Нанга. Если профессор Шаган прав — тогда они еще может быть живы. Вы понимаете, что значит для меня эта мысль? И если бы хотя бы часть этого было правдой…

Он походил в разные стороны и, наконец, остановился перед с ней.

— Вы даже не знаете, что Вы натворили…

Пораженно, она ответила: «Я не хотела ничего натворить. Седрик, возможно я поступила опрометчиво. Это было с моей стороны больше…»

Она не договорила мысль до конца, потому что иначе ей пришлось бы сказать: Это было с моей стороны больше чувственный порыв дело трезвого рассудка, побег от возвращения, от ворчливого старика и от Маник Майя.

Он сел рядом с ней. В нем проснулась туманная надежда. Миссия Нанги была бы теперь завершена, но он настоятельно попросил ее остаться. Седрик хотел поехать с ней и с Анне в Центр подготовки. Александр Вулько, руководитель этого учреждения был другом его отца. Седрик надеялся на его поддержку. Ему казалось само собой разумеющимся, что Вулько тоже встанет на сторону Шагана. Нанга было легко уговорить. Что она сейчас забыла в Праге возле больничной кушетки? А полететь обратно на Маник Майя, остаться в этом оазисе наедине с Дамаром, тоже было бы ей некомфортно. Она дала согласие сопроводить Седрика в Центр подготовки.

Седрик не мог отделаться от этой темы; чем больше он занимал себя этим, тем более оптимистичным он становился. В полдень она оставила его одного, прогулялась и позагорала на лодочном причале. Чистая, холодная вода завлекала в воду. Она сделала несколько заплывов.

Анне затянулась со своими покупками. Уже давно стемнело, но они напрасно высматривали в темноте парус. Они сидели в доме. Он хотел включить свет, но Нанга попросила его подождать с этим.

— Мне нравится это вечернее настроение, — мечтательно сказала она. — На Маник Майя заход солнца выглядит так, словно звезды упали с небес. В долине после этого темно, и лишь наши вершины еще погружены в свет.

— Словно звезды упали с небес, — повторил он. — В барокамере я смотрел на это по-другому. Звезды были сверху и снизу, передо мной и сзади меня. Но это был оптический эффект, иллюзия.

— А на самом деле? Вы же уже бывали в космосе.

— Да, я был там, наверху, на отдалении от Земли в половину ее диаметра. Там подо мной была Земля. Я видел моря и континенты и эти сумерки тоже, но на это смотришь с рассеянным вниманием.

Седрик вдруг захотел выговориться. Он рассказал о своем тесте, затем о своих ранних детских воспоминаниях на своей ирландской родине, о своем отце, который сперва был летчиком-испытателем.

— У него был маленький спортивный самолет. Я еще не совсем научился ходить, когда он уже засунул меня в свой самолет и показал мне мир сверху. Когда потом было создано Пражское космическое агентство, он был одним из первых, кто подал заявку на участие в программе подготовки космонавтов.

— А Ваша мама? Что сказала она?

— Ничего.

Нанга запнулась и замолчала. Немного погодя он спросил: «Вы когда-нибудь слышали имя Геолинен?

— Если Вы имеет в виду пианистку, тогда я ее знаю. У нас на Маник Майя есть много ее записей.

— Она — моя мать, — сказал он.

Стало темно. Нанга услышала, как он встал и принялся что-то искать на полке.

— Вы любите музыку?

— Да, — сказала она.

Седрик включил магнитофон. Когда в маленьком помещении заполнили прозвучали первые звуки сонаты C-мажор, она знала, что это его мать сидела за концертным роялем. Все это было для Нанги так неожиданно, и особое настроение доделала остальное, и она чувствовала себя словно во сне. Она попыталась представить себе мать Седрика, но должно быть она выглядела совсем по-другому, чем он. Эта музыка и эта немного жесткая романтика, казалось, совсем не подходили к нему. Когда прозвучали последние звуки, он сказал: «Это единственная память, которую оставила мне моя мать. Она постоянно была на гастролях, даже когда произошла катастрофа «Дарвина». Тогда она даже не прервала свое турне. Может быть сейчас Вы поймете, что значил для меня отец. Он всегда был со мной, и мы всегда понимали друг друга. Там, где Вы сейчас сидите, он часто сидел, читал или рассказывал о своих планах. Он бы с большой охотой полетел бы к звездам уже в этом столетии».

Она услышала, как он поставил на место магнитофон и снова присел. Нанга хотела что-то сказать, но все, что приходило ей на ум, казалось ей банальным. Немного погодя он сказал:

— Теперь Анне действительно следовало бы появиться.

— Может быть она заблудилась на воде?

— На лодочном причале есть свет, — ответил он и немного позже: «Постоянно говорят: противоположности сталкиваются; я думаю, это относится, пожалуй, только к физике. Люди с противоположными ощущениями в глубине души всегда останутся чужими. Отец и мать были еще очень молоды, когда они познакомились. Любовь с первого взгляда — какая глупость, когда один не может сочувствовать другому, и они всю жизнь хотят оставаться вместе.

В тишине послышалось шорох шагов. Оба знали, что вернулась Анне, но они не сдвинулись ни с места. Затем открылась дверь. Включился свет. Яркий свет нарушил настроение этого вечера и все ощущения, которые подняла из памяти их беседа.

VIII

Новый Центр подготовки за Северным полярным кругом существовал всего несколько лет. Это был маленький город, который только тем отличался от других мест, что здесь не было никаких фабрик. Здесь жили ученые со своими семьями, космонавты, и здесь также работал Александр Вулько.

На письменном столе старшего инструктора уже сорок восемь часов лежала телеграмма. В ней содержались имена кандидатов на место в космическом корабле, который должен был в скором времени отправиться в путешествие к Марсу. Этот корабль был «Йоханнес Кеплер».

Александр Вулько должен был написать подробную характеристику на каждого кандидата. Для этого было необходимо переговорить с врачами и другими инструкторами, потому что только шесть из более чем двадцати кандидатов могли стартовать на «Йоханнесе Кеплере». Шестеро избранных впервые должны были пробыть в пути несколько месяцев, чтобы изучить «красную планету», как люди с древности называли Марс, и два его таинственных спутника с расстояния всего сто тысяч километров. Уже сорок восемь часов Александр Вулько не занимался ничем другим. Ни он ни его коллеги не догадывались, что в эти часы, на расстоянии сорок тысяч километров от Земли намечалось драматическое открытие…

Седрик и обе девушки прибыли в центр подготовки после полудня. Вулько все еще находился на совещании. Анне осталась в отеле; она ничегошеньки не понимала в этих вещах и только мешала. В этом утверждении, наверняка, было доля истины, но у Анне были еще другие причины держаться подальше от этой истории. Она считала теорию Шагана абсурдной и поэтому ей приходилось сносить горькие упреки со стороны Седрика. С тех пор она молчала и таила в себе, как получалось, свою тайную злобу на чужую девушку, которая оторвала их от их отпуска.

Нанга и Седрик не заставили себя долго ждать. Вулько был доволен, что смог прервать свое совещание. Он осведомился о том, как поживает профессор Шаган и с интересом спросил, как выглядит озеро Нясиярви, потому что Вулько знал об этом идиллическом месте проведения отпуска. Седрик протянул ему материалы.

— Я гляжу, ты написал там роман? — весело спросил Вулько.

— Это написал профессор Шаган, — серьезно ответил Седрик, — но если ты уже подбираешь литературный жанр, я бы назвал это трагедией.

Вулько пробежался глазами по нескольким строчкам, тем он вопросительно посмотрел на Седрика.

— Это шутка?

Он не получил ответа. Вулько сел за письменный стол и продолжил знакомится с материалами. Нанга и Седрика с нетерпением ждали. Прошло немного времени, пока Вулько закончил чтение.

— Что ты скажешь на это? — спросил Седрик. Вулько пожал плечами. Он снова пролистал бумаги. Нанга рассказала ему о том, как прошло заседание в Праге.

— И что я могу с этим поделать? — спросил Вулько. — Полдюжины экспертов отвергли тезис — он необоснованный…

Нанга сказала: «Возможно, найдутся новые основания…»

— Кроме того, речь идет о шестерых людях, — добавил Седрик, — все равно, живы они или нет. Один из этих шестерых был когда-то твоим другом.

Вулько ответил: «Прежде всего речь идет о доказательствах, ни о чем другом. Я хочу знать, откуда возьмутся эти доказательства.

Седрик взял материалы.

— Это бессмысленно, Нанга, я ошибся. Эти аргументы Вы уже знаете…

Вулько взял бумаги у него из рук.

— Я хочу прочесть все это еще раз в спокойной обстановке. И не делай, пожалуйста, такое мученическое лицо, Седрик.

Он успокаивающе положил правую руку на плечо Седрика.

— Не будь безрассудным. Ты был несколько раз на пороге нашей планеты и ты лучше знаешь, какие проблемы нагромоздятся, если делать выводы из тезиса Шагана, основываясь на чистых догадках.

Вулько закрыл материалы в своем письменном столе.

— Пойдемте, Нанга, — сказал Седрик. Он сделал мрачное лицо. — Мы могли бы воздержаться от этого путешествия.

Вулько не пытался остановить их. Когда Седрик холодно попрощался с ним, он напомнил ему об испытании.

— Тогда я повторю его, если тезис Шагана будет признан, — ответил Седрик. — Если отправят экспедицию, тогда я хочу в этом участвовать.

— Я не хочу отнимать у тебя надежду, — возразил, — и у Вас тоже, Нанга. Мне жаль, если я Вас разочаровал.

— Когда я получу обратно материалы? — спокойно спросила она.

— Завтра, приходите ко мне завтра с самого утра.

Когда они покинули здание управления, уже стемнело. Над городом стягивались дождевые облака, но у Седрика не было желания сразу же возвращаться в отель. Какое-то время они молча шли рядом. Нанга сетовала на свое опрометчивое решение, которое пробудило в нем надежды, которые не были осуществимы. При том все выглядело до их отъезда так просто. Его уверенность в готовности Вулько разделить взгляды Шагана придало ей уверенности в том, что все было в хороших руках. Тем более задела обоих сдержанность Вулько. Седрик остановился и взял ее за руку.

— Спасибо за все, Нанга. Мы приложили очень много усилий.

— Это, наверное, все было неправильно. Что теперь будет?

Он отпустил ее руку.

— Ничего. Это бесполезно. Если кто-то бы мог выступить в защиту тезиса, так это он. Возможно, в нас все же слишком преобладают чувства. И я не могу бороться с упрямством или даже администрацией. Это борьба с лопастями ветряной мельницы.

Ей вспомнилась беседа с профессором на Маник Майя. Он тогда говорил точно так же. Она сказала: «Подождем до завтра, Седрик».

— Нет, нет, — пробормотал он, — я больше не хочу снова тешить себя ложными надеждами. Вы останетесь еще на несколько дней?

— Нет, — ответила Нанга, — я уже и так слишком надолго уехала.

Она снова остановилась.

— Жаль, что Вы уезжаете, Нанга, Вы были очень милы и…

Он прикусил губу, злился на себя за свою застенчивость.

— Я хотел сказать, что Вы мне очень нравитесь.

— Вы мне тоже очень нравитесь, — непринужденно ответила она. Он вдруг прижал ее к себе и поцеловал. Она позволила это, затем она ответила на его страстные поцелуи, и они не заметили, как упали первые капли. И только когда яркая вспышка молнии и сильный удар грома заявили о непогоде непосредственно над ними, они прошли несколько шагов и встали под дерево. Мгновение они слушали дождь, который стучал по лесному пологу. Затем она спросила: «Что теперь, Седрик? Все действительно закончилось?»

— Да, — сказал он, — я больше не хочу думать об этом. Я хочу забыть. Как ты прекрасна…

У нее закружилась голова, когда он прижал ее к себе. Она уцепилась за него, и они были одни в этом парке и одни на Земле.

— Ты должна остаться здесь, Нанга, со мной. Я бы все для тебя сделал, я бы от всего отказался, если бы ты захотела этого…

На секунду они оба были затуманены страстью, и она верила в его слова. Это было забытие, побег от прощания. Дождь усилился. Холодный озноб не охладил его желание, и когда его рука коснулась ее груди, она вздрогнула. В тот момент в ее памяти ожила та сцена, когда они сидели в домике и вдруг появилась Анне. Она снова увидела стройную блондинку, и она вдруг почувствовала себя воровкой. Эта мысль протрезвила Нангу. Она отстранилась от его ласк. Когда она увидела его озадаченное лицо, она тихо сказала: «В отеле тебя кое-кто ждет, Седрик. Мы забудем эти мгновения, их не должно было быть…».

— Я никогда не забуду тебя, — сказал он, — я всегда буду думать об этих минутах, и ты будешь точно так же думать о них.

Она вышла из-под дерева, которое защищало их от дождя. Он пошел за ней. Над ними сверкали молнии.

— Я тебя никогда не забуду, — повторил он.

Нанга молчала. Он положил руку на ее талию.

— Почему ты хочешь уехать? Останься, Нанга, хотя бы еще на пару дней…

Она покачала головой.

— Когда ты хочешь лететь обратно?

— Завтра вечером.

— Значит еще двадцать четыре часа, — сказал он примирившись, — еще один день. И ты думаешь, что тогда все было бы так, как раньше? Нет, Нанга, так больше никогда не будет. Я останусь здесь, в центре подготовки космонавтов. Я поговорю с Александром, возможно есть возможность, повторить испытание раньше времени. Иногда хорошо, если можешь позволить заточить себя в камеру — тогда забыть будет легче…

Он снял свой пиджак и набросил ей на плечи.

— У этих компьютеров по сравнению с нами есть большое преимущество. В них можно сохранять опыт и переживания, и их можно удалить нажатием кнопки.

— Ты замерзнешь, Седрик, — сказала она, — пойдем быстрее.

Он больше ничего не сказал. Дождь лил как из ведра.

Седрик и Нанга не могли знать, в каком гнетущем настроении оставили Александра Вулько. Троих из членов команды «Чарльза Дарвина» Вулько знал хорошо. Когда случилась катастрофа, она затронула его так же, как родных шестерых погибших. Катастрофы в космонавтике всегда принимались в расчет, и эта авария была не больше, чем падение самолета, не ужаснее крушения поезда или взрыв пыли в горной шахте. В центре подготовки тренировки стали жестче. Катастрофа, случившаяся однажды и детально проанализированная, вошла в их сознание, это было неизбежно, и ничто не могло вернуть к жизни шестерых потерпевших катастрофу. Осталась только надежда, что однажды можно было ступить на эту часть Луны.

И, вот, приходят Седрик и Нанга, кладут материалы на его письменный стол, и эти бумаги даже утверждают то, что шестеро еще были живы. Вулько читал и ломал над этим голову и по завершению сам уже на знал толком, что ему думать. Он мысленно поставил своих знакомых на сторону этого невероятного тезиса, и пришел к выводу, что ни один из них не выступит в его защиту. Открытие профессора Шагана опоздало на девять месяцев. Вулько сидел до позднего вечера в своем бюро, нерешительный и уставший. Для него было бы лучше, если бы оба избавили его от своего визита. Теперь они ожидали от него чуда, которое он не мог совершить. С неохотой он набрал телефонный номер. Когда Нанга и Седрик заберут материалы, он хотел хотя бы сказать им, что не только он считал излишним дальнейшую проверку тезиса Шагана.

IX

Анне совершила небольшую прогулку по городу. Здесь было не так уж много примечательного. Повсюду все еще строилось, и большинство жителей имели что-то общее с авиацией или космонавтикой. Над крышами рычали вертолеты, а с больших высот было слышно эхо реактивных самолетов. Шум быстро вернул ее в отель. Она скучала. Когда стемнело и Седрик с Нангой ей не вернулись, она позвонила в бюро Вулько. Оба уже давно вышли из административного корпуса, объяснила секретарша. Они еще зайдут в кафе, успокаивала себя Анне. Затем пошел дождь, и во время дождя в фойе отеля появились те, кого она ждала, промокшие до нитки.

Пока Нанга и Седрик переодевались, Анне заказала ужин. Она задумчиво ждала их. От бюро до отеля было меньше пяти минут ходьбы. К их столу подошел портье. Он вручил письмо для Нанги. Срочное письмо из Праги. Через минуту пришел Седрик.

— Дурацкая погода, — сказал он. Он взял письмо и прочел отправителя.

— Доктор Борос. Могу представить себе, что он пишет.

— Возможно профессору нехорошо.

— Может быть.

— Почему вы так намокли, Седрик? Вы искали грибы?

— Да, — сказал он, — но мы не нашли ни одного гриба.

Анне прикусила губу.

— Извини, можно я спрошу?. Ты расскажешь мне, как прошла беседа?

— А, беседа. Вулько не придерживается этого мнения.

— Об этом я догадывалась.

— Да, у тебя еще вчера были сомнения.

Он свернул салфетку в геометрическую форму.

— Вы спорили?

— Вообще-то нет. Оставим это, это безнадежно.

— Мне жаль, Седрик, — сказала Анне и дотронулась до его руки. — Я пожелала бы вам успеха.

— Спасибо, Анне, я знаю.

Она прекратила вызывать его на разговор. Он сказал: «Извини, я немного раздражен. У меня пропал аппетит.

Он осмотрелся. Зал наполнился людьми. За столами сидели курсанты-летчики и молодые космонавты в форме. Из динамиков доносился баритон оперного певца. Вдалеке гремела отступающая непогода.

Пришла Нанга. Он протянул ей письмо.

— Надеюсь, хорошие новости о профессоре Шагане…

Она вскрыла письмо и прочла его. Анне не сводила с нее взгляда и думала: Будь я мужчиной, она бы мне понравилась. И она тоже хотела бы понравится, она снова одела новые украшения…

Нанга протянула Седрику письмо.

— Оно заинтересует Вас.

Седрик прочел: «Дорогая Нанга, мне жаль, что я должен подлить немного полыни в бокал с Вашими надеждами, но я предупреждал Вас. Через день после Вашего отъезда Ваш медведь поднялся с постели. Жар отступил, и он окончательно встал на ноги, у него прошел даже кашель. Конечно же, я должен был объяснить ему Ваше отсутствие. Я сказал ему правду. Он был, мягко выражаясь, весьма несдержан. Вечером у него была беседа с Сокольниковым и доктором Фишером. Результат: большая Meaculpa[7]. Он сам изложит Вам свою точку зрения. Чтобы Вы знали. Теперь Вы сами знаете, что делать. Возможно, дело увенчается успехом, если нет, оставьте все как есть. Я надеюсь получить от весточку вас. Всегда Ваш друг, Борос Имре».

— Большая Meaculpa, — пробормотал Седрик, — сначала они производят дитя на свет, а затем отказываются от отцовства.

Официант сервировал стол и наполнил бокалы вином. Нанга сказала: «Виновны только я одна. Я подбила его к тому, чтобы он больше не умалчивал о своем открытии. Он предугадывал все развитие событий.

— Он верил в это, иначе бы он никогда не поехал бы в Прагу.

Она замолчала и почувствовала его испытывающий взгляд. Затем и Нанга посмотрела на него, и они забыли в эти секунды о Шагане и «Дарвине», и они также не думали о том, что за столом сидел третий.

Отношения между Анне и Седриком были больше, чем просто дружбой, несмотря на то что никогда не велась речь о любви или о продолжительной связи. Теперь Анне впервые нашла повод поразмыслить о своих отношениях с Седриком; и само собой напрашивалось то, что Нанга играла важную роль в этих размышлениях. Это был поток неожиданно проснувшихся ощущений, который привел ее в этот вечер на третий этаж отеля, где находился номер Нанги.

Нанга сидела одетая на кровати, когда в дверь постучали. Она ожидала телеграммы от Шагана и удивилась, когда увидела, как вошла Анне. Она догадывалась о причинах, подвигших Анне к этому визиту, и приготовилась выслушивать упреки в свой адрес. Но Анне, казалось, была далеко от того, чтобы во весь голос заявить о таких ощущениях. Она дружелюбно извинилась за поздний визит, ей не давал покоя тезис Шагана. И только потом, когда Нанга еще раз изложила свою точку зрения, Анне сказала: «Я не могу представить себе, что Вы серьезно верите в него, Нанга. Вы эти только развели смуту, больше ничего».

Нанга ответила: «Они правы, Анне, но я сделала это с хорошими намерениями. Новые идеи всегда сначала опираются на смуту. А кого этот тезис касается больше, чем близких родственников погибших?

— Прекрасно, — сказала Анне, — с хорошими намерениями. Но теперь Ваши хорошие намерения потерпели неудачу. Никто больше ничего знать не хочет об этом ужасном тезисе — даже Ваш профессор, как я смогла понять из Вашего разговора с Седриком. Я думаю, теперь хватит с этим.

Неосознанно голос Анне изменил тональность; в нем было что-то требовательное.

— Вы правы, — повторила Нанга, — теперь я знаю, что нам не следует ждать поддержки. Жаль…

— Вы все еще надеетесь на помощь Вулько?

— Да, немного, — призналась Нанга, — если бы он принял участие, возможно появилась бы надежда.

После паузы она добавила: «Были несчастные случаи, при которых люди оказывались замурованными. И несмотря на мнения экспертных комиссий люди верили в то, что они выживут. И они оказывались правы.

Почти резко Анне ответила: «Седрик никогда не верил в это, Вы сбили его с толку. Я знаю Седрика лучше, чем Вы. Он изучал геологию, и он бы вернулся к этой профессии — особенно после проваленного теста. Теперь он приложит все усилия для того, чтобы увидеть свое будущее в космонавтике. Его отец уже лишился этого будущего — ради чего? Может быть во славу науки и прогресса? Я хочу сказать Вам кое-что: Я не могу выносить эти фразы о геройстве и пионерстве в космосе; я не понимаю этой горячки с полетами к звездам, и я сделаю все, чтобы повлиять на Седрика. Он должен остаться на Земле и не идти по пути своего отца. Пусть другие играют в этом спектакле, пусть их чествуют, я не считают людей, которых выстреливают словно из пушки, ни героями ни пионерами. Осмотритесь же, сколько вокруг нужды, пройдитесь по больницам и по бедным кварталам этой планеты. Там Вы увидите не только несчастье и причитания, но и героев, которым не плетет венок славы ни мир современников ни мир потомков. Каждые построенные ясли, каждая построенная улица, каждый кусочек земли, который отвоевывается у моря, даже каждое брошенное в землю семечко пшеницы бесконечно ценнее, чем это бессмысленное прощупывание пустоты».

Нанга смущенно сносила этот поток поучений и жалоб. Она была готова услышать упреки, касающиеся ее отношений с Седриком, но не ожидала этой эмоциональной вспышки. Таким образом Анне компенсировала свое личное недовольство, которое исключало всякое подозрение, что она просто ревнует.

— Я знаю, что в таких вопросах Вы придерживаетесь другого мнения, — продолжила Анне, — но это Вас не оправдывает в том, что Вы проталкиваете Седрика на ничтожную роль современного героя. В любом случае, у меня иное представление о геройстве. И мне кажется жутким, когда люди видят на звездном небе лишь физические единицы, когда их дрессируют накапливать информацию во время страшных экспериментов, даже вещи, которые им на самом деле чужды, стихотворения, картины, концерт для скрипки, когда красота для них лишь однообразное движение в пространстве или точность кварцевых часов. Есть занятия получше, чем забивать себе голову формулами и измерять в космическом пространстве число элементарных частиц на кубический сантиметр или ставить рекорды по пребыванию в невесомости. Но вы же все такие прогрессивные, и кто мыслит по-другому, считается в вашей среде реакционером. Но что до меня, думайте обо мне, что хотите.

Анне произнесла последние слова с задумчивой интонацией. После паузы она добавила: «Это я и хотела сказать, думаю. Вы поняли меня».

Она сделала движение в сторону двери и затем нерешительно застыла на месте.

Нангу настолько сбил с толку этот поток речи, что в первый момент она не смогла произнести ни слова. Затем она собралась и сказала: «Вы правы, Анне, я придерживаюсь иного мнения чем Вы, но при этом я никогда не назвала бы Вас реакционной. Вы пришли ко мне, чтобы поговорить со мной о целесообразности космических исследований и о геройстве?

— Это все, пожалуй, взаимосвязано, — ответила Анне. — В любом случае я уверена, что могли бы выполнять в своей обсерватории более полезную работу, чем здесь.

Она хотела открыть дверь и уйти по-английски, когда вдруг она вздрогнула от стука в дверь. Невольно она сделала шаг назад и испытывающее посмотрела на Нангу.

— Открывайте спокойно, — сдержанно сказала она, — К Вам пришли. Не сомневайтесь, я не помешаю Вам.

В дверь снова постучали. Когда Нанга открыла дверь, перед ней стоял курьер. Он протянул ей длинный конверт и сказал: «Срочная телеграмма для Вас. Пожалуйста, будьте любезны подтвердить получение».

Она впустила посыльного, медлительно осмотрелась в поисках своей ручки и подписала. Когда она осмотрелась, Анне больше не было в номере. Нанга прочла только отправителя телеграммы. Она была из Маник Майя. Растерянно она села на свою кровать. На секунду ей пришла в голову мысль побежать вслед за Анне и сказать ей, что ее опасения беспочвенны. Но она осталась на месте и знало, что это было бы ложью. Она бы сказала Анне только следующее: Через несколько часов больше не будет повода для беспокойства.

Она открыла телеграмму. Шаган писал: «Шаг, который Вы предприняли без моего ведома и согласия, воспользовавшись состоянием моего здоровья, я в высшей степени порицаю. Я жду от Вас, чтобы Вы немедленно вернулись в обсерваторию. К Вашему сведению сообщаю, что я забираю свой тезис обратно за его несостоятельностью. Президиум ВКА извещен об этом. Я отправил Ваш багаж на Маник Майя и жду Вас в течении последующих двадцати четырех часов. Шаган».

К телеграмме была добавлена приписка; она вышла из под пера Дамара. Он писал: «Милая Нанга, не обижайся на ругань старого ворчуна, ты же знаешь его и понимаешь, что он имеет в виду. Я рад тому, что мы снова встретимся, без тебя мне здесь одиноко. Дамар».

Нанга ожидала подобного, ее подготовил к этому в письме доктор Борос, и все же ее шокировало это сообщение. Ей было бы понятно, если бы он молча вышел из дела; это запоздалое согласие с постановлением Высшего Космического Агентства она сочла недостойным. Мысль о том, что она должна вернуться в обсерваторию и снова работать с ним, показалась ей абсурдной. И еще хуже для нее было представить, что Дамар Вулан ждал ее прибытия и что он в своем неведении снова будет преследовать ее.

Он снял телефонную трубку и навел справки о воздушных рейсах. Она узнала, что следующий самолет летел в семь часов утра. Нанга забронировала место в самолете.

X

Седрик проснулся еще до рассвета. Надежда, что Вулько все же передумает, преследовала его даже во сне. И чем больше он об этом думал, тем крепче в нем становилась эта надежда. В эти минуты он еще не знал, что его мечтам суждено воплотиться в реальность. Через несколько часов мир узнает о новом воскрешении из мертвых.

На Земле больше не было «чудес». Логика, холодный рассудок выслали суеверие в монастыри, и по нему ежедневно снова наносили удар в лабораториях. «Чудеса» можно было рассчитать математически и увидеть в микроскоп. В школах учителя демонстрировали своим ученикам деление клеток и таинственный процесс фотосинтеза в листьях растений. Уже умершие, снова воскрешенные к жизни, снова выходили из операционного зала; разум больше не допускал чудес. На протяжении двух тысяч лет поэтов, художников, скульпторов и мифологов воодушевляла трогательная сказка о сыне плотника, который через три дня поднялся из могилы. По воле своего человеческого создателя он попал в рай. Никто не может сказать, где находился рай. А шестеро на «Чарльзе Дарвине»? Если они еще были живы — видели ли они рай?

Над пострадавшим космическим кораблем все еще была завеса молчания; но кто мог упрекнуть Седрика, если надежда и вера в правильности тезиса Шагана постоянно вытесняли его сомнения, и если он в этой вере в воскрешение близкого человека видел что-то вроде маленького чуда? Он знал формулу второй космической скорости, и ему были известны законы движения и развития, но логика лишена поэзии, и в разгоряченной фантазии Седрика не было места для силлогического мышления.

Он привык вставать рано, принимать холодный душ и делать утреннюю гимнастику. В режим дня входили пробежки по лесу, с которых он начинал день. Седрик залез в спортивный костюм. Он знал местность и пробежал пару километров по знакомым лесным тропинкам. Было не исключено, что по пути он встретит Александра Вулько. Но главного инструктора в это утро не было видно.

Когда Седрик вернулся, он встретил Нангу в фойе отеля. Он увидел ее дорожную сумку. Нанга сказала: «Я оставила для тебя письмо в регистратуре, Седрик».

— Тогда счастливого пути, — ответил он.

Она села на диван в вестибюле. Немного нерешительно он тоже присел рядом с ней. Мгновение они не проронили не слова. Затем она упомянула о телеграмме.

— Это настоящая причина? — спросил он. Не дождавшись от нее ответа, он сказал: «Я считаю, что нет ничего порядочнее, чем хотеть быть порядочным. Перед кем ты должна отчитываться?

— Перед Шаганом, — ответила она.

— Именно из-за него ты должна еще остаться. Ты могла хотя бы дождаться ответа от Александра. А профессору Шагану наверняка нужны его материалы.

— Пусть Вулько отправит их в Маник Майя, — ответила она, — это не к спеху. Профессор официально отказался от своего тезиса. Он признал, что тезис необоснованный.

Она начала смеяться. Седрик удивленно посмотрел на нее.

— Что он не обоснованный? — повторил он. — Что значит необоснованный? Как может быть необоснованным то, что он доказал черным по белому? Возможно, он исходил в своих размышлениях из ошибочных предпосылок, это можно вообразить. Но он же породил этот тезис, и его можно опровергнуть лишь с помощью доказательств. Что он за человек, твой профессор Шаган?

— Он с самого начала был неуверен, — сказала она.

Седрик продолжил, так, словно говорил сам с собой: «Я признаю, что я дважды пошел на поводу у ложных надежд, и я больше не уверен в том, какая из них больнее. Значит ты возвращаешься на Маник Майя. Жаль, я охотно поехал бы с тобой. Я хотел бы стоять лицом к лицу с этим Шаганом, и хотел бы сказать ему кое-что…

Профессор с Маник Майя был для Седрика подходящим поводом выплеснуть свое разочарование по поводу ее неожиданного отъезда.

— Какой герой, — продолжал он громыхать, — кто заставил его опровергнуть свои соображения? Его хотели сжечь на костре как Джордано Бруно? Если бы он хранил молчание — это было бы понятно. Но все же передай профессору пламенный привет от меня, скажи ему, что он маленький, жалкий оппортунист. Да, это верное слово, это величайшая болезнь, которой люди болели во все времена. Мы можем излечить рак, туберкулез, но эта язва очевидно наследственная, и никакой доктор не может вырезать ее. Я порой спрашиваю себя, не лучше ли было вращаться в спутнике вокруг Солнца. Хотя там и было бы все так же распределено, как и здесь, ежедневное познание, ежедневная калорийная пища, совершенно однотонное безразличие — но там хотя бы не было обозначенных границ гражданскому мужеству.

Он замолчал, когда некоторые из постояльцев приблизились к ним.

— Значит я не могу удержать тебя? — спросил он немного тише. Она посмотрела на него, и он прочел ответ в ее глазах.

До аэродрома было всего десять минут езды. Седрик все еще не мог понять, что все закончилось. Он взял ее за руку; слова и мольбы вертелись у него на языке, но он молчал. Когда машина свернула к аэропорту, она поцеловала его.

— Я не забуду тебя, Седрик, — прошептала она, — все же я постараюсь не думать о тебе.

Она вышла из машины. Седрик не стал ждать, пока самолет оторвется от земли.

В фойе отеля ждала Анне. Когда она увидела Седрика, она знала, с отъездом Нанги ничего не изменилось. Они позавтракали вместе, и Анне задала пару вопросов, на которые он ответил неохотно. Когда он хотел встать, чтобы зайти к Вулько, она удержала его.

— Ты не скажешь мне, что будет дальше, Седрик?

Он пожал плечами.

— Что будет дальше, Анне? Каникулы закончились. Я останусь здесь, но об этом я должен поговорить с Александром.

— А Нанга? — спросила она. — Я знаю, что ты ее любишь — вообще-то, я знала это с первого дня. Ты увидишь ее снова?

— Я не знаю, — сказал он, — я думаю, нет…

Он замолчал. Александр Вулько вошел в ресторан и подошел к ним. Седрик познакомил его с Анне. Вулько присел и заказал мокко. Он был небритым и выглядел невыспавшимся. Он был также необычайно немногословным. Полагалось задать несколько вопросов Анне, но Вулько казалось, вообще не замечал ее. Седрик нарушил молчание и рассказал Вулько об отъезде Нанги и телеграмме Шагана. К его удивлению Вулько посмеялся над этим.

— Вот невезение для профессора, — ответил он, — его тезис мог бы оказаться верным.

Седрик уставился на него, потеряв дар речи.

— Я провел ночь в «Собачьем ухе», — продолжил Вулько и объясняющим тоном добавил для Анне: «Мы называем так главный центр радиоастрономии, потому что он уже очень давно прослушивают созвездие Большого пса. Буду кратким, Седрик — я вчера вечером ненадолго заскочил к моему приятелю с материалами. Он издатель журнала «Апсиды». В предпоследнем номере этого журнала профессор Бергенсен, один из руководителей «Собачьего уха», опубликовал интересную статью. Обзор назывался «Отраженные сигналы». Недавно были приняты странные сигналы Морзе, происхождение которых невозможно было определить. Сразу же предположили, что эти сигналы посылал старый космический зонд со времен шестидесятых. Но не было такого зонда, передатчик которого работал бы на такой частоте. Так появилась эта статья.

— И какая частота была у передатчика? — спросил Седрик. Он постарался оставаться спокойным, но он не мог скрыть свое волнение.

Вулько повременил с ответом. Официант принес мокко. Вулько сделал глоток, затем он сказал: «Он находился на не очень большом расстоянии, поэтому во внимание принимались еще находящиеся на земной орбите космические тела. Речь, конечно же, не шла о «Дарвине», потому что считалось, что он больше не существует. А сейчас было установлено что записанные и не расшифрованные сигналы совпадают с частотой передатчика «Дарвина». Карев и я поговорили с Афониным и Бергенсеном, и мы тоже слышали записанные на пленку сигналы. Не совсем понятно, почему они больше не были услышаны. В любом случае, тезис Шагана сейчас немного прибавил в весе, потому что если это не были отраженные сигналы, если Бергенсен ошибся, тогда эти сигналы действительно могли быть переданы с «Дарвина».

Седрик больше не мог совладать с собой. Он вскочил.

— Что значит: могли бы!? Как ты еще можешь теперь сомневаться, Александр? Они живы, они выходили на связь — а мы сидим здесь и разводим дебаты. Что теперь будет происходить дальше? Может быть, президиум соберется снова и посовещается?

— А ты что думал? Конечно, будут совещаться снова. Это бессмысленно, действовать сейчас опрометчиво. Если Шаган окажется прав, тогда программа по изучению Марса свернется. Вычислительные центры рассчитают на основе имеющихся фактов возможные орбиты. Теперь мы можем только ждать. Самое позднее, завтра соберется президиум.

— Они живы, — бормотал Седрик, — они живы.

— Будем надеяться. — Вулько поднялся. — Я устал как собака. У вас есть еще какие-нибудь планы на сегодня?

Седрик не отвечал и все еще был потрясен новостью, думал об этой неожиданной перемене, поэтому Анне ответила: «Мы весь день будем здесь».

— Хорошо, — сказал Вулько, — моя секретарша пришлет два билета в отель. В котловине Камбо сегодня будет показан для узкого круга лиц «Йоханнес Кеплер».

— Я не хочу смотреть ни на какой «Кеплер», — сказал Седрик, — он выглядит точно так же, как «Дарвин».

— Но я хотела бы посмотреть на нее с близкого расстояния, — сказала Анне, — я никогда еще не видела ракету вблизи.

— Ракету, — проворчал Вулько, — это для моих ушей хуже, чем если бы Вы скребли вилкой по тарелке. Седрику следовало больше рассказать Вам об этом. Значит так, взгляните сегодня после полудня на этот ящик; вы могли бы поехать на моей машине.

— Я не хочу, — проворчал Седрик, — разве ты не понимаешь, Александр, я вообще больше думать не могу после того, что ты рассказал. Ты делаешь вид, словно это самая простая вещь на свете.

— Я знаю, что говорю, Седрик. Эта экскурсия немного отвлечет тебя. Кроме того совершенно по другой причине важно, чтобы ты краем глаза взглянул на «Кеплер». Или ты не хочешь подавать заявку на участие в экспедиции?

— Конечно же, я хочу этого, — быстро заверил его Седрик. Открытие Вулько наступило для него слишком быстро. В его голове витали таинственные сигналы и те шестеро, которые двигались по своей таинственной орбите где-то в космосе.

— Я обязательно должен быть там, — растерянно залепетал он, — но мое испытание? Когда я смогу повторить его?

— Об этом я поговорю сегодня после обеда с доктором Ниренцом, — решительно ответил Вулько. Он еле удержался от того, чтобы зевнуть. — Я прилягу отдохнуть на пару часиков. Наведите его на другие мысли, Анне, прогуляйтесь, или поиграйте с ним в шахматы. В половину первого прибудет машина.

Он попрощался и оставил их одних.

После этой беседы Анне была потрясена также как Седрик. В ней проснулось что-то вроде осознания собственной вины, потому что она сомневалась во всем с первой секунды. Еще в домике Анне назвала тезис Шагана абсурдным. Она импульсивно схватила руку Седрика.

— Я рада за тебя, Седрик, как глупо с моей стороны было судить так опрометчиво…

Он уже давно не думал об этом.

— Предоставь это им, Анне, — успокаивающим тоном ответил он, — совсем другие люди судили неправильно, даже старик Шаган притихнул. Пожалуйста, извини меня, сейчас я должен остаться ненадолго один, я дам телеграмму Нанге, она должна вернуться…

Она посмотрела ему вслед; у нее на глазах наворачивались слезы.

XI

История изобретений и открытий богата дублированием. Так, например, французский математик Леверье математически определил местонахождение планеты Нептун; почти в то же время берлинский астроном Галле внезапно смог увидеть его и нанести на звездную карту. Можно привести множество таких примеров. В споре о теории ворчливого старика с Маник Майя все переменило драматическое открытие. Но исход дела решили не радиосигналы.

Это был сам профессор Шаган, который в разговоре с Нангой сослался на сообщение в прессе: С американского континента был запущен космический корабль из серии испытаний «Прометей». «Darling of Stars» располагал новейшими системами рулевого управления и системой двигателей, два астронавта испытывали их. Космическая гонка к звездам все еще не закончилась. Хотя человек ступил на Луну, но это был осторожный шаг. Луна оставалась недружелюбной; свойства ее поверхности готовила будущим завоевателям тысячу проблем. Дюжина витков позволила составить карту, которая не уступала по качеству плану любого земного города, все же освоение ночной звезды затянулось дольше, чем предполагали специалисты. Во многих частях спутника были спущены грузовые космические корабли; на их борту находились сборные элементы для возведения первых жилых сооружений, которые защищали от разницы температур, и сносно — от метеоритов.

Экспериментальный корабль «DarlingofStars» должен был решить следующую проблему: улучшенная маневренность в космосе. Уже пять дней космический корабль двигался далеко за пределами лунной орбиты.

Доклады обоих космонавтов были многообещающими. Новая система двигателей оправдала возложенные на нее надежды, техники могли готовиться к следующему шагу.

На борту находились тридцатишестилетний Роберт Эрдсли, по профессии спортсмен и летчик, отец одиннадцатилетней девочки, и сорокапятилетний Дэвид Хантер, холостой, надежный астронавт-испытатель, человек, про которого коллеги говорили, что у него нет нервов. Он руководил этим полетом, держал связь с Центром управления и проводил те испытания, которые требовали от него ученые. К этим испытаниям относились постоянно новые изменения траектории и входы-выходы из космического корабля. На девятый день их полета испытания закончились. Они получили приказ на возвращение. К этому времени «Darling of Stars» находился на расстоянии четыреста семьдесят тысяч километров от Земли.

Девять дней в космосе — не очень много, все же оба с удовольствием восприняли распоряжение о возвращении. Этот обратный полет проходил на автоматическом программном управлении. Хантер и Эрдсли больше не были заняты. Они использовали эти свободные часы чтобы выполнить личное дело, на который дал разрешение шеф ЦУПа, доктор Коупер. Две редакции журналов хотели получить от них фотографии и зарисовки. Пока Хантер пытался запечатлеть карандашом частичное затмение Земли, Эрдсли снимал на пленку и фотографировал и сожалел, что они еще не повстречались ни с одним из старых космических зондов. Такая встреча с первым непилотируемым спутником оставалась редким зрелищем; многие из них уже давно сгорели в плотных слоях земной атмосферы, другие двигались по вытянутым орбитам вокруг Солнца и даже при приближении было трудно определить их координаты.

Эрдсли посмотрел через плечо на своего спутника. Для художника Вселенная была не очень занимательным фоном.

— Я бы подождал с рисованием до тех пор, пока мы не построим на Луне первый город…

— Этого мы оба не застанем, — ответил Дэвид Хантер. Он натянул на иллюминатор защитный фильтр и тщательно зарисовывал редкое зрелище, которое открывали перед ним Луна и Земля.

— Эти лунные ягоды, Боб, они не только висят чертовски высоко, — продолжил он, — они даже действительно очень горькие. А первые дома, пожалуй, будут сильно похожи на иглу эскимосов. Только это там…

Он замолк и напряженно заморгал, глядя сквозь защитный фильтр.

— Что случилось? — спросил Эрдсли, — Марсиане летят?

— Это похоже на то, как если бы по лунному диску ползла вошь. Странно — у меня что, проблемы со зрением?

— Нет, — сказал Эрдсли, — ты правильно разглядел. Правда, это не вошь, а именно такой старый зонд, которого я так долго ждал.

Действительно, недалеко от них двигалось крошечное небесное тело, которое из-за условий освещения светилось чрезвычайно ярко словно звезда первой величины. Эрдсли направил на зонд съемочную камеру.

— Видишь, Дэвид, — довольно воскликнул он, — есть на свете Санта Клаус — он должно быть услышал мое желание.

— Вероятно мы обнаружили старый Эксплорер — размеры могут совпасть — или это обман зрения из-за отдаления?

— Возможно, — сказал Эрдсли и сделал несколько снимков.

Дэвид Хантер посмотрел на зонд через бортовой телескоп.

— Нет, Боб, зонд уже довольно близко к нам, но…

— Что но?

— Я вижу три антенны, а на шаре написано слово.

— Какое слово?

— Дарвин.

— Дарвин? — удивленно спросил Эрдсли. — Они там около года назад запустили «Дарвин» — но он лежит на Луне.

— Дарвин, — повторил Дэвид Хантер, — зонд диаметром, самое большое — двадцать пять сантиметров.

— Наверное, шпион, — предположил Эрдсли, — они шпионят за нами. Кто знает, как долго уже преследует нас этот зонд.

— Он движется нам навстречу, — сказал Хантер, — а для спутника-шпиона он достаточно примитивен.

Он вызвал ЦУП и сообщил об их находке. После паузы из динамика прозвучал голос: «Попробуйте приблизиться и доставьте его на борт».

Когда Эрдсли посмотрел в телескоп, на надписи было видно лишь букву «Д». Причиной этому было собственное обращение, которое маленькое тело совершало на своем пути через космическое пространство. Его ось шаталась как у вращающейся юлы. Земля совершала такое же вращение, и астрономы называют это явление «прецессией». Она была причиной смены времени года на Земле. Но прецессия Земли была вызвана Солнцем, Луной и планетами. Виной тому была не совсем безупречная шарообразная форма, которая вызывала различные эффекты притяжения. Странный же вращающийся момент маленького зонда можно было объяснить только тем, что внутри него находились предметы, которые были загружены неравномерно.

— Вероятно это информационный зонд с «Дарвина», — сказал Хантер, — они могли выпустить его перед падением.

Эрдсли не ответил. Он не сводил глаз с зонда.

Новейшие системы рулевого управления и система двигателей «Darling of Stars» отлично подходили для такой попытки спасения. Они примерно рассчитали характер изменения траектории маленького зонда и теперь включили свои собственные двигатели. При этом они прежде отдалились на несколько сотен километров, пока они находились примерно на высоте орбиты зонда. Скорость маленькой капсулы была невероятно большой. Эрдсли и Хантер заключили из того, что космический корабль — в случае если этот зонд действительно один из трех зондов с «Дарвина» — должен двигаться с предельно высокой скоростью.

Пять часов они маневрировали, ведомые указаниями из Центра управления, затем зонд парил всего в ста метрах от них. Прошло еще несколько часов, пока это расстояние сократилось до пятидесяти метров. Совершить маневр сближения на ближнее расстояние было рискованно, потому что столкновение с таким крошечным искусственным небесным телом могло дать тому нежелательный толчок, который снова отнес бы его в сторону.

Роберт Эрдсли приготовился к выходу в открытый космос. Его спутник объяснили ученым в ЦУПе, что происходило на борту.

— Эрдсли влез в скафандр, — объяснил он, — мы проверяем давление, содержание кислорода, отопление, передатчик. Все okay. Теперь Эрдсли забирается в шлюз…

Что происходило там, Дэвид Хантер не мог видеть, но эти входы и выходы были для обоих отточены на практике. Давление в шлюзе было откачано, кислород улетучился, в шлюзе царили те же условия, что и в пространстве. Теперь можно было выходить. Через пять минут Дэвид Хантер увидел своего спутника через иллюминатор.

— Боб вышел, — сообщил он в ЦУП, — он разматывает трос и отдаляется. Он вращается.

— Эй, Боб, все okay?

— All right, — пришло в ответ, — я почти у зонда.

Роберт Эрдсли кивнул. Он прихватил с собой камеру и сделал несколько снимков. Затем он вплотную подобрался к зонду. Он осторожно взялся за антенный стержень и притянул шар к себе. Антенны выдвинулись. Хантер наблюдал за тем, как его спутник возвращался по тросу к космическому кораблю. Весь процесс длился десять минут.

Дэвид Хантер услышал, как на борт ступил его спутник. Космический корабль содрогнулся, когда Роберт Эрдсли захлопнул люк и завинтил его. Кислород зашипел в шлюзе. Через несколько мгновений манометры снова показывали одинаковое давление воздуха для обоих помещений. Роберт Эрдсли мог снять нескладный скафандр и подползти к своему спутнику.

— Это было проще простого, — сказал он облегченно вздохнув, — теперь мне не терпится узнать, что мы выловили.

В ЦУПе на Земле результата ожидали с не меньшим напряжением. Не было сомнений в том, что это информационный зонд, содержимое которого скрывало тайну. Дэвид Хантер открыл замок. Маленький шар распался на две части. Наверху лежал свернутый лист бумаги, под ним металлическая кассета. Эрдсли извлек лист бумаги и развернул его. Больше для себя, чем для Центра он прочел текст, который был написан на нем, слова, написанные от руки: «Мы живы, спасите нас! Мы уже катапультировали один зонд. Если в течении последующих семи месяцев нас не спасут, помощь опоздает!»

Под этим зовом о помощи стояли четыре имени. Под ними числа и данные, которые указывали на характер изменения орбиты «Дарвина». Хантер и Эрдсли переглянулись.

— Официальное заявление с небес, — прошептал Эрдсли. — Или из ада.

Центр вышел на связь. Они хотели еще раз услышать текст и числовые данные.

— Здесь дело нечисто, — сказал Эрдсли и перекрестился. Он делал так перед каждым возвращением на корабль.

— Святая Мария-Богородица, девять или десять месяцев назад предполагали, что они разбились на Луне! Как это возможно?

— Боб, — прошептал Хантер, — возможно они даже находятся рядом с нами? Зонд был в пути двадцать три дня.

Дэвид Хантер посмотрел в иллюминатор, словно там в любой момент мог появиться «Дарвин».

Они могли бы с легкостью установить на основе приведенных данных, что пострадавший космический корабль не мог находиться рядом с ними. Но они сейчас не были в состоянии провести расчеты. Их также не удивило то, что говорящий с Центра управления вышел на связь и сказал им, что согласно данным «Дарвин» находился на расстоянии примерно сто тридцать миллионов километров от них. Это было почти расстояние от Земли до Солнца. Оба не сводили глаз с чисел и едва понимали говорящего из Центра управления. Он призывал их следить за приборами и контролировать изменение собственной орбиты. Затем он осведомился о прочем содержимом. Эрдсли извлек кассету и открыл ее. В ней лежала магнитофонная пленка. Они оба были настолько потрясены, что говорящий с ЦУПа пришлось несколько раз повторить свой вопрос.

— Слова мертвецов, — сказал Эрдсли, — я не понимаю этого, им поставили памятник, их официально похоронили — даже присутствовала делегация от наших. По официальным заявлениям все шестеро лежат в обломках своего космического корабля на Луне — как это возможно?

Дэвид Хантер смотрел на пленку, словно видел перед собой ядовитую змею.

— Проклятье! — вырвалось у него, — они живут и надеются, а мы не можем им помочь!

Он вызвал центр и сумбурно сообщил о том, что чувствовал. Впервые у Дэвида Хантера сдали нервы. Эрдсли еще никогда не видел своего спутника в таком состоянии.

— Они умрут! — подавленно кричал Хантер. — Кто доберется до них за такое короткое время?

— Еще семь месяцев, Дэвид, — сказал Эрдсли.

— Сто тридцать миллионов километров — как туда можно попасть? Нет, их нельзя спасти…

Он простонал от такого неожиданного открытия.

— Предоставь это им, Дэвид, — с утешением сказал Эрдсли, — что-нибудь уже предпринимается. С нами могло бы случиться также. Что им теперь толку от их современного космического корабля? Не хотел бы я сидеть в их ящике. Я возложу им двадцать венков из роз, сразу как только у нас снова будет твердая почва под ногами.

Дэвид Хантер хотел поставить пленку, но он был слишком взволнован. Эрдсли сделал за него эту работу.

— Сейчас мы узнаем все поподробнее, Дэвид, но может быть сначала нам следует прослушать пленку внизу. Я себя неважно чувствую здесь. Никто не знает, когда накатят…

— Включай, Боб, — приказал Хантер.

Эрдсли соединил устройство прослушивания с передатчиком. Теперь Центр мог слушать вместе с ними. Он кивнул своему спутнику и включил. Пленка пошла. Секунды ничего не было слышно, затем прозвучали обрывки слов. Кто-то сказал: «Пленка пошла, говори». Через секунду они услышали глубокий вздох, затем женский голос. Это был непривычный звук в их металлических стенах, но его было слышно так четко, словно говорящая стояло непосредственно рядом с ними. Женщина сказала: «Говорит Соня. Мои слова больше не дойдут до Земли; все же я хочу посвятить их тебе, любимый. Мы продержались столько, сколько возможно. Я не забыла тебя, мои мысли всегда были с тобой. Я знаю, любимый, что ты считаешь меня мертвой. Это правда, это существование больше не жизнь. Наш космический корабль стал звездой среди звезд, другим миром со своими собственными законами и понятиями морали. Если моим словам суждено когда-нибудь дойти до тебя и если у тебя еще есть наша маленькая книжечка, в которой мы так часто записывали наши мысли, то добавь в нее эту мою последнюю весточку: „Мы были искоркой и хотели воспламениться; ветер нес нас в вечность. Из искры возгорелась звезда, видная всем и всем хорошая.“ — Прощай, любимый, прощайте, люди. Нам осталась только память, единственный рай, из которого никто не может изгнать нас».

Эрдсли и Хантер слушали с сжатыми губами; они боялись вздохнуть. Женский голос затих, но в их ушах все еще разносились эхом ее сотрясающие слова. Из динамика послышалось кашлянье, затем послышался тонкий, высокий мужской голос: «Говорит Чи. Наступит время, когда для нашего спасения будут предприняты какие-нибудь меры. Я не потерял надежду. Теоретически зонд номер один должен был бы приблизиться к Земле примерно через тридцать-сорок дней. Сейчас нет смысла говорить много. Папа, мама! Я передаю вам привет. Не оплакивайте меня. Я радовался жизни, но я бы всегда шел всегда этим путем, путем к звездам… Прощайте, Прощайте все. Если я еще могу высказать желание, то это: Сохраните мир на Земле — во Вселенной нет планеты лучше…»

Снова стало тихо. Они вдруг услышали, как кто-то тихо переговаривался. Кто-то засмеялся, другой призвал его к спокойствию, пока мужской голос не заглушил все: «Говорит Гиула. Проклятый космолет! Проклятая Вселенная! Я хочу вырваться из этой развалюхи! Почему вы прекратили на искать? Вы хотите провести на нас опыты? О, жалкая собачья жизнь!.. Я больше этого не выдержу, я хочу вырваться отсюда… Соня, я больше не могу…»

Всхлипывание прервало запись. Роберт Эрдсли невольно посмотрел на своего спутника, но это всхлипывание исходило из динамика. Дэвид Хантер сидел неподвижно и, вытаращив глаза, пялился на магнитофонную пленку. Женщина успокаивающим голосом обратилась к говорящему. Затем прозвучал голос мужчины, снова четко и ясно. Мужчина говорил: «Говорит Роджер Стюарт. Наших пищевых запасов хватит еще немногим больше, чем на семь месяцев. Возможно, этот или другой космический зонд найдут вовремя. Эта надежда еще поддерживает во мне жизнь. В последнем зонде, который мы катапультируем, находится мой дневник. Он не предназначен для опубликования. Я оставляю эти наброски Институту Космических Исследований. Если мой сын Седрик еще будет жив, когда эта пленка попадет на Землю, то я прошу считать эти слова моим завещанием: Седрик, мой любимый мальчик, мы до последней секунды боролись со смертью. Используй сон, прекрасный сон, который мы называем жизнью; в этой Вселенной есть только одна эта жизнь, и она имеет смысл лишь на Земле. Проснувшись, возрадуйся всему тому, что может предложить тебе Земля. Только теперь я знаю, что мы потеряли. Моя надежда ничтожно мала. Я доверяюсь, как и мои спутники, безжалостному случаю. Пусть другие, которые последуют за нами, воздержатся от такого путешествия. Я обнимаю тебя, мой мальчик, в мыслях я с тобой…»

Пленка закончилась, узкая полоска развевалась вокруг катушки, пока Эрдсли не выключил прибор. Очень долго царило молчание. Потрясенные этими бездыханными причитаниями, отчаянным криком, они оба безвылазно сидели в своих каютах и у них не было слов. Прозвучал голос из динамика: «Мы все поняли — на пленке есть еще что-нибудь, или снова были только эти четверо?»

Эрдсли проинформировал центр. Он сказал, обратившись к своему спутнику: «Не принимай это близко к сердцу, Дэвид, но я начинаю беспокоиться при мысли, что с нами могло приключиться нечто подобное».

— Если бы им только можно было помочь, — сказал Хантер, — я был бы готов еще раз выйти в космос. Что им пришлось выдержать!

Из центра поступили данные для программного управления. Они сильно отклонились от заданного курса из-за акции спасения. «Darling of Stars» через десять дней должен был совершить посадку на Земле.

— Еще десять дней, — повторил Эрдсли.

Дэвид Хантер не ответил. Теперь они должны были посвятить себя решению собственных проблем, потому что их космический корабль все еще удалялся от Земли, которая указывала им дорогу в тишине ночи.

Когда через десять минут включились двигатели и «Darling of Stars» начал маневр перемещения на новую траекторию, они не сводили взгляд с иллюминатора. Они оба думали об одном и том же, но второй признак жизни «Чарльза Дарвина» не попадал в их поле зрения.

XII

Котловина Камбо состояла из двух просторных долин. Стартовая площадка занимала малую часть этого пространства, которая было в поперечнике полтора километра. На расположенной спереди самой большой равнине находились административные здания, жилые помещения, ремонтные мастерские, подземные склады топлива и Центр управления полетами. Вся долина была окружена отвесными выпирающими скалами, которые были хорошей защитой от нежелательный воздействий погоды. Стартовая площадка находилась на высоте тысяча семьсот метров над уровнем моря. Отсюда в воздух поднялся «Чарльз Дарвин. Недалеко от этой стартовой площадки также находился обелиск, который напоминал о трагедии «Дарвина».

Антенные мачты и краны возвышались в безоблачном небе, автоцистерны катались по местности, и рабочие в светлой одежде деятельно сновали туда-сюда между кранами. В середине стартовой площадки находилась платформа. Две стройные башни поддерживали цилиндрический корпус, который был заострен сверху словно карандаш и возвышался над всем. Этот гигантский карандаш был «Йоханнес Кеплер».

Немногие избранные, которым было позволено взглянуть на космический корабль с соответствующего расстояния, пользовались полевыми биноклями, чтобы рассмотреть детали. Они видели, что могучий металлический корпус в верхней трети был закрыт лепестками величиной с ладонь, которые блестели в солнечном свете словно зеркальная поверхность. Функция этих подвижных жалюзи была ясна зрителям, а тот, кто еще не знал о ней, узнавал ее из уст главного инженера, который обращал внимание на то, что теперь лепестки медленно раскрывались. Эффект был ошеломляющим. Зеркальная поверхность пропала, остался только темно-синий слой, который покрывал весь корабль. Этой простой механической манипуляцией можно было по необходимости отражать солнечный свет, и это позволяло достичь определенной теплорегуляции снаружи.

Инженер объяснил: «Общая длина космического корабля составляет восемнадцать метров, диаметр — пять с половиной. «Йоханнес Кеплер» как своими размерами, так и техническими особенностям, размерами превосходит своего собрата «Чарльза Дарвина» и более модифицирован. Пожалуйста, проследите за процессом, которой происходит примерно так, когда космический корабль находится на заданной орбите.

Он произнес несколько слов в микрофон.

Через несколько секунд произошло что-то невероятное. Космический корабль, казалось вдруг начал парить в воздухе. Цилиндр широко расставился на три части. Было похоже на то, как открывается зонтик. Равномерно выделялись три спицы, пока они не образовали по отношению к центральной оси прямой угол.

— Теперь вам нужно только представить, что эти три спицы совершают один оборот вокруг своей оси в восемь секунд — продолжил инженер, — вследствие этого во внешних каютах возникает центробежная сила, которая возвращает предметам вес, который примерно соответствует их весу на Земле. Только в оставшихся неподвижных частях космического корабля продолжает действовать невесомость. Там находятся лаборатория, система управления и сигнальное устройство, командная рубка и позднее после завершения сборки на орбите двигатель ядерного и теплового обмена.

Три спицы снова опустились. Через несколько секунд корпус закрылся и снова приобрел, как и до этого, цилиндрическую форму. Среди слушателей находились также Седрик и Анне. Они держались немного в стороне. Седрик, которому космические корабли не были в диковинку, проявлял немного интереса демонстрации. Он множество раз видел «Дарвин», который в принципе ничем не отличался от этого «Йоханнеса Кеплера», который был лишь немного больше в размерах. Анне тем более находилась под впечатлением.

— Это потрясающе, — восхищенно сказала она, — невозможно даже представить, что этот колосс поднимется в воздух.

Седрик вздохнул.

— На любом фото ты увидишь больше, — проворчал он. — Теперь еще не хватало того, чтобы из «Кеплера» кто-нибудь вылез и поклонился нам.

Анне внимательно прислушивалась к словам инженера, который рассказывал о научной программе и предполагаемой траектории полета в направлении Марса.

— В среднем все семьсот восемьдесят дней дают возможность для такого полета, объяснял он в этот момент. — При этом космический корабль приблизится к Марсу касательным эллипсом и пролетит мимо планеты на расстоянии примерно в триста пятьдесят километров. Это примерно соответствует расстоянию между Землей и Луной.

— Если бы он знал, — пробормотал Седрик. — Сейчас они совещаются по поводу тезиса Шагана. Старик удивится. Нанга могла бы воздержаться от путешествия.

Он отделился от группы.

— Пойдем, Анне, больше они все равно не покажут, а мне недостает покоя для такой экскурсии.

Когда они хотели уйти, к ним подошел человек, и по его мимике они поняли, что он что-то хотел от них. Он был полноват, лет около сорока, и его лицо обрамляли темные бакенбарды. Они уже встречали его раньше среди посетителей, когда он усердно делал пометки. Он шел к ним неспеша, засунув правую руку в карман пиджака, доверительно улыбнулся и сказал: «Вы очевидно чувствуете себя так же, как я, мне тоже не нравятся подобные публичные экскурсии. Чувствуешь себя как в музее…

Он начал тихо подражать голосу главного инженера: «А здесь, дамы и господа, вы видите портрет Архимеда. Он сидит в палисаднике своего дома и интенсивно думает о том, как можно вычислить квадратуру эллипса[8]. Ха-ха! Вы уже смотреть на это не можете, как я вижу?

— Да, — сказал Седрик. — Вы представитель прессы?

— Нет.

— Но Вы точно из газеты, — сказала Анне.

— Нечто подобное, — ответил Бородатый, — я занимаюсь литературой. Я пишу книгу об этой проблеме. Конечно же, не о «Кеплере». Я осматриваюсь здесь лишь для того, чтобы получить определенные впечатления — вы понимаете. Нет, моя тема затрагивает в какой-то мере внуков команды «Кеплера».

— Значит утопический роман, — сказала Анне.

Тот повесил голову.

— Ну да, это можно и так назвать, но что в наши дни еще является утопией? «Кеплер» летит к Марсу; пройдет немного времени, затем на очереди Альфа Центавра, а затем путешествие к туманности Андромеды или к другие галактикам — прогресс быстрее нашей фантазии.

— Мы никогда не долетим до другой солнечной системы, — сказал Седрик.

— Откуда Вы можете это знать, молодой человек? — спросил Бородатый.

— Потому что есть границы, и эти границы проведены уже сегодня. Значительно больше, чем «Кеплер» будущее не принесет.

— Это я называю скромностью. — Бородатый слегка поклонился. — Меня, кстати, зовут Гонорè Р. Я написал несколько книг, ничего такого, что потрясло бы мир — ну, да, это не упущение, если кто-то не читал мои труды.

Ни Седрик ни Анне не могли вспомнить, слышали ли они когда-нибудь это имя, но Седрику теперь вынужден был заметить, что тот тоже начал бормотать его имя. У него не было ни малейшего желания болтать с этим литератором. Тем более, Гонорè Р заторжествовал.

— Какой счастливый случай! — радостно воскликнул он, — Стюарт, Роджер Стюарт, Ваш отец был первым или вторым бортинженером «Дарвина» — я прав?

Когда Седрик молча кивнул, тот продолжал распинаться: «Знаете, эта катастрофа меня тогда страшно взволновала. Я очень долго думал о том, не могла бы эта катастрофа послужить предметом для моего романа. Но я оставил ее в покое. Мне не удаются трагедии. Ну, другие попытались и потерпели при этом неудачу. Вы знаете, наверное, книгу Анфониуса дель Мерлина „Они не вернулись обратно“. Как Вы ее находите?»

Идиотской, — сказал Седрик и подумал: Что он от меня хочет? Он говорит, словно водопад. Ему было неприятно, что именно сейчас ему напомнили о катастрофе. Он хотел было вернуться обратно, но Гонорè Р было не остановить. Он невозмутимо продолжал.

— В принципе космонавтика мало интересна современности. Приключенской она становится только в том случае, если заглянешь на несколько тысячелетий вперед. Представьте себе, нам вдруг нанесут визит другие существа. Но они такие огромные, что могут увидеть нас только через увеличительное стекло. Это было бы крайне неприятно. Они вероятно приняли бы нас за возбудителей инфекции и прежде продезинфицировали бы Землю. Ха-ха-ха! Впрочем также интересно, если вернешься во времени на две с половиной тысячи лет. Вы внимательно прочли Иезекиля[9]?

— Я не знаю никакого Иезекиля, — недовольно проворчал Седрик.

— Вам следует прочесть его! — с пафосом воскликнул Гонорè Р. и процитировал: «И я видел, и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его как бы свет пламени из средины огня…» Замечаете что-нибудь? И из средины его видно было подобие четырех животных, и таков был вид их: облик их был, как у человека. и крылья их сверху были разделены… А теперь сам свидетель: «И когда они шли, я слышал шум крыльев их, как бы шум многих вод. Когда они останавливались, опускали крылья свои…» Ну, послушайте, если это не описание вертолетов, тогда я ничего не знаю. Здесь идет речь о колесах, которые назывались “круговоротом“, о прожекторах и что-то в этом роде. Вы должны прочесть Иезекиля, я уверен, что нашей Земля однажды нанесли визит.

Седрик нетерпеливо посмотрел на часы. Черт побери его с его Иезекилем. Может быть Нанга уже вернулась. Гонорè Р. непоколебимо продолжил: «Кстати, Вы можете найти подтверждение показаний Иезекиля так у Иесайи и Иоганна. Если существа с других планет могут прилететь к нам, то и с нашей стороны тоже возможно проникнуть в глубины космоса. Меня бы интересовали ваше мнение по поводу этих проблем. Разве Вы не верите в то, что мы однажды сможем путешествовать со скоростью света? Вы же были в космосе. Как там в действительности обстоит дело с одиночеством? Об много чешут языки, а официальные отчеты малоинтересны. Как можно вынести одиночество? Какими чувствами движимы космонавты, когда они забираются в эти консервные банки?»

Седрик огляделся в поисках подмоги, но Анне эти вопросы казались совершенно естественными. Против воли он ответил: «В специальной литературе Вы найдете ответы на такие вопросы. Я уже дал понять Вам, что думаю на сей счет. Немыслимо даже то, что мы будем двигаться со скоростью, близкой к скорости света — это можно доказать математически —, это как если бы Вы заранее отправили подметально-уборочная технику во Вселенную. Что касается одиночества, то оно являет собой проблему. Я ничего не могу сказать об этом, потому что у меня еще нет продолжительной практики. Что еще? Чувства космонавтов? В любом случае, у них нет страха. Ими движет любопытство, это все».

Он почувствовал, что готов попросту убежать отсюда.

Гонорè Р. сомнительно повесил голову.

— Ну да, точно, это, пожалуй, больше вопрос взглядов, — пробормотал он, — но что Вы думаете об обоих спутниках Марса — Фобосе и Деймосе? Предстоящая экспедиция окончательно раскроет загадку…

— Какую загадку? — осведомилась Анне.

— Спутник Фобос скорее всего небесное тело искусственного происхождения, — объяснил Гонорè Р.

— Это недоказуемо — по крайней мере до сегодняшнего дня еще нет, — возразил Седрик.

— Я Вас умоляю! — воскликнул Гонорè Р., - в этом вообще не может быть никакого сомнения. Этот мнимый спутник шестнадцать километров в диаметре, и обращается вокруг Марса на расстоянии почти в десять тысяч километров от его поверхности. Как Вы объясните то, что его скорость возрастает?

— Этого я не знаю, — ответил Седрик.

— Этого Вы не знаете? Нет, нет, Вам прекрасно известно, что Фобос тормозится атмосферой Марса. Это никогда не было бы возможно с цельным небесным телом при такой массе. Следовательно, мы имеем дело с телом, пустым внутри. Я даже предполагаю, что здесь мы имеем дело с космическим кораблем из чужой галактики. По всей видимости, система управления отказала при попытке совершить посадку. Вспомните Иезекиля и Иесайю. Возможно же то, что это те же существа, которые посетили Землю. Или считаете все это неумерной фантазией?

— Да, — сказал Седрик.

— Ученые выдвигали похожие теории. Видите ли, милочка, — обратился Гонорè Р. к Анне, — это проблемы, которые меня волнуют. Писать об этом будет входить в задачи литературы.

Анне была рада тому, что этот сын музы так беспардонно навязывался и вовлекал Седрика в эту беседу. Когда она увидела, когда Седрик начал предпринимать меры к завершению разговора, она сама задала несколько вопросов и хотела знать, над какой темой тот работает и есть ли еще у людей в его произведениях земные ощущения.

— Абсолютно нет, — ответил Гонорè Р. — Под земными ощущениями Вы очевидно подразумеваете такие устаревшие рудименты как ненависть или любовь или что-то в этом роде. Но что это? Что такое любовь? Наука объясняет данный феномен очень точными формулами. Людей создали при помощи искусственного оплодотворения в пробирке, совершенно без любви. Биофизики разложили все человеческое тело, включая головной мозг, на составляющие его элементы. Вы можете передать Вашу философию чувств на триста двадцати страницах словарной бумаги, исписанной математическими уравнениями. Мы знаем, как ведут себя атомы и молекулы, когда на них действуют определенные возбудители, точнейшие биотоки. Эти токи можно измерить также во время процесса спаривания, который Вам угодно называть любовью. Он начинается с глаз и проходит затем через мозг к гениталиям — это все. Все, милочка, известно. Аминокислоты зарегистрированы, структуру ДНК можно увидеть, и каждый кандидат биохимических науки в наши дни в состоянии изменить в Вас структуру нуклеопротеидов так, что Вы произведете на свет вместо рыжеволосого малыша блондина или даже черного кудряша. Итак, если вы хотите прочесть что-нибудь о любви, тогда Вам лучше всего заглянуть в отдел прикладной химии в специализированном книжном магазине.

— Это ужасно, — рассерженно сказала Анне, — как Вы можете писать с таким отношением, к тому же еще художественные книги?

— Ах ты, боже мой, — сказал Гонорè Р. и провел рукой по своим бакенбардам. — В моих книгах больше нет никакой любовных проблем. Все мои герои химически чисты и немного пахнут карболом. Они больше не едят пищу, а снабжают себя энергией в форме концентратов. Впрочем, такое есть уже сегодня — еще несколько несовершенно, но человек изобретателен. Он однажды с содроганием будет вспоминать о своих предках, которые приносили источник белка из лавки мясника и могли с наслаждением вгрызаться в свиную ножку и поглощать квашеную капусту. Люди, которых я изображаю, покоряют Вселенную — это одиссея нашего времени. Прошли времена душевных романов у камина, балом правит электрон.

Седрик подумал о «Дарвине», и хотел было сказать бородатому грубость. С падающим тоном уважения он ответил: «Мы уже долго ждем нового Гомера. Когда „Кеплер“ стартует через восемь-двенадцать недель, в нем будут находиться пара умственно отсталых существ, которые еще находятся во власти примитивных чувственных раздражителей. Вам принесет чувство удовлетворения то, что этот жестяной ящик будет даже подчиняться законам небесной механики и то, что на нем можно будет обращаться только непосредственно вокруг Земли. Будьте спокойны: эти недоразвитые существа в „Кеплере“ уже достаточно наказаны, потому что им в течение долгого путешествия придется отказаться от увлекательного чтива о Ваших героях, пахнущих карболом».

Седрик повернулся и ушел по-английски. Анне присоединилась к нему.

— Это было правильно, Седрик, он заслужил и более резкого ответа.

Он ничего не ответил. Он хотел забыть об этой болтовне, но этот Гонорè Р. сбил его с толку, и его мысли то и дело возвращались к этому фантасту. Когда они сидели в машине, он сказал: «Конечно же, он сумасшедший. Видит бог, я не сегодня, завтра полечу к границам нашей Солнечной системы. Но как можно анализировать человека с тысячей его ощущений как кусок мыла?»

— Действительно, наступит ли когда-нибудь такое время? — спросила она.

— Возможно — даже если не так, как он себе думает. Перевести все чувства в математические уравнения — не значит уничтожить их. Напротив: люди, которые придут после нас, будут чувствовать глубже — возможно так, как предчувствовали некоторые великие люди в музыке. Порой я думаю, что эта музыка единственное, что перетечет с нами в далекое будущее — возможно даже, что она кусочек этой эпохи, которую мы еще не можем охватить разумом целиком.

Она сказала: «Когда он так хладнокровно говорил о своих биотоках, я подумала о тех шестерых и о женщине, которая с ними».

— Я тоже, — сказал Седрик. Он посмотрел на нее и засмеялся. — Ты не должна думать, что я забыл все, что было между нами. Просто все так, я … — как можно это объяснить?

Он вдруг запнулся и не знал, что сказать.

— Это нельзя объяснить, Седрик, потому что это прозвучит банально, если захочешь объяснить это. И ты даже не должен мне говорить это.

Он пожал ее руку.

— Хочешь, чтобы я еще осталась — по крайней мере до тех пор, пока все не прояснится и ты снова не пойдешь в эту чертову камеру?

— Да, останься, — сказал он.

Сообщение об открытии обоих астронавтов Дэвида Хантера и Роберта Эрдсли удивило ученых Высшего космического агентства в процессе обработки таинственных радиосигналов. Прибыли трое ученых из США; они захватили с собой копию пленки. «Darling of Stars» еще находился на окружной орбите вокруг Земли; Хантер и Эрдсли должны были совершить посадку через двадцать четыре часа. С этой находкой тезис Шагана получал свое подтверждение. Приведенные данные орбиты были переданы в Зему, крупнейший вычислительный центр. Здесь должны были рассчитать оптимальный момент для старта «Йоханнеса Кеплера», и здесь были также запрограммированы будущая траектория космического корабля и его скорость. Числовые данные, приведенные шестью пострадавшими были ясны недвусмысленны. Все же только четверо подписались и наговорили на пленку. Двоих недоставало. Почему? Двое всего лишь заболели? Было бы очень важно узнать это, потому что «Кеплер» должен был взять с собой точно рассчитанное количество продуктов питания, медикаментов и запасов кислорода. Это неведение привело к заключению, сократить будущую команду «Кеплера» с шести до четырех участников.

В этой ситуации доктор Коупер сделал неожиданное предложение. Он попросил об участии американского астронавта в миссии спасения. Его предложение было единодушно принято. Теперь было необходимо назвать еще трех космонавтов — трех из тысяч… Седрик ни о чем не подозревал, когда он встретился с Вулько. Пришли к выводу, что ему следует прослушать шокирующую пленку только после старта «Кеплера». Это было бы сейчас для него слишком большой нагрузкой. Но и рукописный признак жизни был достаточно шокирующим. Он снова и снова прочел отрывок и не мог несколько минут не мог произнести ни слова. Когда он, наконец, собрался, прозвучал его первый вопрос: «Когда мы стартуем?»

— Я этого не знаю, — ответил Вулько, — возможно через восемь дней, возможно также даже только через несколько дней или месяцев. Через сорок восемь часов мы будем иметь электронные расчеты. Но я должен сказать тебе еще кое-что, Седрик…

Вулько медлил. Он знал, что разочарует его тем, что тот должен сейчас от него узнать. Седрик не мог принять участие в экспедиции. Проводились долгие дебаты на эту тему, многое говорило за его участие, но тут были и проваленный тест и небольшой опыт. Таким образом пришли к компромиссу и предложили Седрика на роль первого дублера.

Седрик воспринял эту новость более спокойно, чем ожидал Вулько.

— И кто те четверо, которые полетят на «Кеплере»? — спокойно осведомился он.

— Имена еще неизвестны, есть еще полдюжины кандидатов, — объяснил Вулько, — но в одном можно быть уверенным: участие американца придает миссии спасения особый вес. До этого проводились совместные конференции и исследования, теперь мы вместе летим в космос. Этот полет мог бы стать демонстрацией. Когда-нибудь мы поймем, что мы не можем вечно противостоять друг другу с атомными бомбами.

Седрик скептически ответил: «Полетит один из их или нет — социальные проблемы таким образом не решатся».

— Конечно, нет, — признался Вилько, — но однажды необходимо начать идти на поводу у разума.

Седрик рассеянно кивнул. Он сейчас совсем не был расположен обсуждать такие проблемы. Он подумал о «Йоханнесе Кеплере», мысленно увидел, как он поднимается в воздух, выше и выше, пока светящаяся точка не потерялась в голубизне неба. Еще сорок восемь часов до того, как будет определены день старта и траектория, два дня — Седрику казалось, что эти дни будут самыми длинными в его жизни.

XIII

Когда Нанга прибыла на Маник Майя, здесь еще не было известно об обнаружении информационной капсулы. Шаган также не знал о таинственных сигналах. Таким образом, он встретил Нангу так же, каким она оставила его в Праге: грубо, с оскорблениями и задевками. Нанга не оправдывалась, для нее рабочая деятельность на Маник Майя была закончена. Она протянула ему лист с увольнением, и на этот раз он принял его без возражений.

Ей пришлось пока остаться в обсерватории, потому что вертолет для доставки продовольствия улетел незадолго до ее прибытия. Странно, но она не получила от Седрика ни телеграммы ни срочного письма. Причину этому она узнала только тогда, когда в Маник Майя прислали депешу о сенсационной находке.

Нанга была в своей комнате, когда вошел Дамар. Он в последние дни избегал ее, и ей теперь было лучше от того, что не задавал никаких вопросов. Теперь он вошел к ней без стука, и пролепетал, захлебываясь от счастья: «Они нашли „Дарвин“! Нанга, все не было напрасно. „.Дарвин“ существует!»

Он взял ее за руку и поцеловал ее, и Нанга сначала ничего не поняла. Затем вошел и Шаган. Он повторил с таким же энтузиастом, то, что она только что услышала от Дамара. Затем он добавил: «Мое мнение оказалось верным. Хотел бы я сейчас видеть лицо Сёгрена! Это триумф! Старый Шаган знает, что хочет. Они смогли унизить меня, опровергнуть мой тезис — но логика сильнее…»

Он говорил и говорил, и его лицо сияло от гордости.

Дамар прервал его.

— Могу ли я напомнить Вам о том, профессор Шаган, что Вы отреклись от своего тезиса, а Нанга верила в него до самого конца?

Шаган делал вид, словно ничего не случилось.

— Не будем спорить, мои дорогие друзья, — закряхтел он, — оставим дела прошлые в прошлом. Вы знаете, Нанга, я был нездоров. Значение имеет только успех. А насчет увольнения — конечно же не серьезно — мы потом с вами это спокойно обсудим.

Нанга не сказала ни слова. Когда Шаган снова вышел из комнаты, Дамар сказал: «Он, конечно, эгоист, но в этом он прав, Нанга. Ты не должна уходить от нас».

— Я не останусь здесь, — спокойно ответила она, — я уйду, как только прибудет вертолет.

Дамар растерянно посмотрел на нее. «Ты же это не серьезно, Нанга. Ты забыла о том, что хотела защищать кандидатскую диссертацию? Я подготовился и помогу тебе в этом. Пожалуйста, останься …»

Он мог прочесть ответ на ее лице. Он подошел к ней на шаг. В его глазах было страстное желание.

— Пожалуйста, — прошептал он, — останься ради меня.

Когда она покачала головой, — отчаянно закричал он: «Я хочу, чтобы ты осталась! Ты знаешь, что я люблю тебя, ты знаешь это уже давно».

Он схватил ее и попытался поцеловать ее. Она защитилась и вытолкнула его.

— Что на тебя нашло, Дамар! Пожалуйста, уходи!

Он сделал такое несчастное лицо, что она замолкла.

— Нанга, ты моя звезда, — беспомощно пробормотал он, — не оставляй меня одного.

Испуганная его объяснением в любви, Нанга не могла подобрать слов, чтобы ответить. Вдруг он упал перед ней на колени, поцеловал подол ее платья и лепетал горячие любовные признания. Все вырвалось из него, когда он увидел, что она грозилась навсегда исчезнуть от него.

— Ради бога, встань, Дамар, — прошептала она, — не говори больше ничего, замолчи, наконец!

Он встал, растерянный и печальный, и казалось, что снова взял себя в руки. Затем он сказал с горечью в голосе: «Я знаю, ты не любишь меня, и я знаю также того, кому тебя не нужно умолять. Лети к нему, он ждет тебя с большой радостью».

Дамар запустил руку в карман брюк и вынул оттуда письмо и две телеграммы. Он положил почту на стол и безмолвно вышел из комнаты. Это была почта от Седрика. Он вскрыл ее. Последняя телеграмма была часовой давности. Она гласила: «Я жду тебя в Синтанге[10], в отеле Сималу, Седрик».

Немного более восьми минут потребуется фотону, чтобы преодолеть расстояние от Земли до Солнца. Для путешествия к Альфе Центавра, нашему соседнему солнцу, фотону потребуется четыре года. Но мысленно, напротив, мы преодолеваем такие расстояния за доли секунды; наша фантазия покоряет время и пространство, потому что отражение бесконечности занимает ли несколько квадратных сантиметров в нашем мозге. Поэтому мы можем мысленно пересечь Вселенную с упорством муравья и успешно пережить все приключения античных героев.

Для Седрика последние дни были таким сном. Он множество раз стартовал на «Кеплере», переживал все приключения, которые были связаны со спасением шести пострадавших. За этим последовало здравомысленное сообщение ученых: космический корабль должен был стартовать ровно через двадцать семь дней.

Несмотря на то, что он был запасным космонавтом, он входил в число команды и поэтому должен был принимать участие в подготовке. До этой подготовительной тренировки оставалось еще три дня. Он полетел в Синтанг, там он не попал на последний рейс. Чтобы больше не терять время, он отправил отсюда телеграмму Нанге.

Две мили за Синтангом река Капуас заполняла многочисленные каналы. Они обеспечивали влагой плантации и площади, на которых вырубался и выжигался лес. Береговая линия этих каналов покрыта высокой травой иланг-иланг, отдельные пальмовые группы склонялись над водой.

Они шли вдоль берега. В вялом течении реки танцевали отражения звезд; в траве шуршали тжитьяки, маленькие, светящиеся зеленым ящерицы. Нанга и Седрик не замечали их, и они даже не знали, куда они идут. Они бежали по неизвестной дороге, преисполненные своим счастьем. Иногда они целовались. Он еще не сказал ни слова о том, почему он так неожиданно приехал. Нанга и не спрашивала; в эти минуты все показалось ей совершенно естественным. Один раз он спросил:

— Ты сбежала от меня, Нанга, это так?

— Да, — сказала она, — я хотела сбежать от тебя, и я больше не хотела думать о тебе, но бы я и не смогла.

— Почему «бы»? — ответил он. — Видишь, я пошел за тобой, и я нашел бы тебя даже в джунглях"

Они шли дальше и пришли на поляну. Седрик притоптал траву под деревом; края этой высокой травы были острыми, как лезвия. Затем они присели. Он хотел рассказать ей о последних днях в центре подготовки, но когда он положил руку на ее талию, замолчал. Она чувствовала его ощупывающую руку и была счастлива от его прикосновений. Шорох деревьев слился воедино с кипением их крови. Он слился с ней, и она затрепетала от удовольствия. Сквозь листву сияли звезды, немые свидетели их страсти.

Затем они лежали рядом, молча, занятые своим настоящим. Он начинал рассказывать, но ее близость постоянно отвлекала его. Когда он поцеловал ее, то забыл обо всем. Ее руки чувствовали его силу.

— Любимый, — сказала она на выдохе, — Седрик…

Потом она сказала: «Порой я боюсь, что все это сон».

Он поцеловал ее глаза, ее рот. Ее губы были теплыми и мокрыми. Затем он заметил, что она плачет.

— Почему ты плачешь? — озадаченно спросил он.

Нанга засмеялась сквозь слезы.

— Я не плачу, Седрик, я лишь счастлива.

Своими поцелуями он прогнал ее слезы.

Мгновение они молчали. Затем Нанга сказала: «Ты хотел рассказать мне историю центра подготовки космонавтов».

— Я люблю тебя, — сказал он. Он поцеловал ее грудь, ее тело, ее колени. Он не успел рассказать ей свою историю. В огне их страсти время пролетало; звезды становились бледными. Они одаривали друг друга всем тем, что приносило им удовольствие и радость, и не уставали снова и снова пить из этого источника.

Они остались в Синтанге. Нанга хотела поехать с Седриком в Учебный центр и провести те немногие недели до старта «Кеплера» рядом с ним. Они знали, что они не могли видеться в это время, ведь команда, включая запасных людей, была изолирована от внешнего мира, готовилась к большому путешествию.

В их распоряжении было еще сорок восемь часов — целая вечность. Южный городской пляж со своей протяженной холмистой местностью был для них желанным местом для походов. Горы цвели; на откосах бурно разрастался бугевиль[11], на заднем фоне по ландшафту простиралась зеленая стена тропического леса. Они взбирались на кусты и камни, и иногда Седрик брал Нангу на руки и нес ее, до тех пор, пока они не набредали до удобного места, где можно было безопасно прилечь. Там они отдыхали и мечтали.

— Помнишь, Нанга, как однажды я сказал большую глупость…

— Ты никогда не говорил глупостей, любимый.

— Все же, в домике, когда мы были одни. Я сказал, что любовь с первого взгляда — чушь или что-то в этом роде.

— Да, ты сказал так, я вспоминаю. — она посмотрела на него и засмеялась. — И ты ведь был прав.

— И ты осмелилась сказать мне это! — воскликнул он. — Еще слово, и я сброшу тебя со склона.

Он хотел поцеловать ее, но она тесно прижалась к нему и сказала: «Я думаю, любовь с первого взгляда это всего лишь, когда находишь то, что очень долго искал. Пожалуйста, не смейся, Седрик, но я любила тебя еще перед тем, как мы встретились тогда. Я думаю, каждый человек носит в себе картинку другого, и он ищет этого другого. Иногда он находится, иногда нет. Затем любовь разбивается, и он ищет дальше. Мы так далеко были друг от друга, но случай свел нас вместе».

Солнце пекло. Они нашли тенек. Когда они снова лежали рядом друг с другом, Седрик сказал: «Мне немного совестно»…

Она вопросительно посмотрела на него.

— Еще несколько дней назад я не мог думать ни о чем другом, как о «Кеплере» и «Дарвине». Затем прибыли расчеты, определилось время старта, и мне оставалось только ждать. С тех пор мне порой кажется, словно я обо всем забыл. Только ты живешь во мне, и твое лицо постоянно у меня перед глазами."

Она закрыла глаза и принимала его поцелуи, ею овладело чувство счастья.

Под ними были город и блестящая река, которая терялась далеко за листвой римбу. Между сияющими белыми домами в городе собирались в группы хижины даяк из бамбука и пальмовых листьев. На окраине города простирались плантации; кусты черного перца стояли в ряд, недалеко от него созревали ананасовые культуры и недавно разбитые кофейные плантации. Многослойная зелень была похожа на ковер.

Оба не замечали этот пейзаж. Мысль о предстоящем расставании охватила их словно опьянение, и каждая секунда стала для них драгоценным моментом, которым они хотели насладиться до последнего.

XIV

Если проследить причины, которые повлекшие за собой встречу Нанги и Седрика, получится наглядная цепочка кажущихся случайностей. Например, тезис профессора Шагана послужил одним поводом; Фрезер Джанелл, который позднее захотел пообщаться с оставшимися — другим. Но ворчливый старик с Маник Майя ни за что бы не выдвинул свою теорию, если бы астероид Ре 37 не исчез. Причины можно было выслеживать в безбрежном океане.

В этой путанице затерялись и нити судьбы Дамара Вулана. Молчаливый и рассудительный Дамар, которого профессор Шаган высоко ценил, после той сцены с Нангой в безмолвном отчаянии направился в свою комнату. Он написал ей письмо, в котором просил у нее прощения и намекнул, что он тоже хотел бы покинуть Маник Майя, чтобы вернуться к своей прежней профессии. Нанга не ломала голову над дальнейшей судьбой Дамара, а профессор Шаган напрасно протестовал против увольнения. Дамар покинул Маник Майя почти в то же время, что и Нанга. Он подал заявление в высшее космическое агентство на возобновление своей прежней деятельности на обсерваториях, которые находились на околоземной орбите. Его заявление совпало с тем временем, когда комиссия все еще занималась набором команды Кеплера, и бумаги давали ему отличную оценку. У него был опыт пребывания в космосе, солидные научные знания, и он был известен своим уравновешенным и рассудительным характером. Его самого сильнее всего удивило то, что ему было предложено принять участие в поисковой экспедиции. Он согласился без колебаний. Так мнимые случайности свели его теперь с тем человеком, который невольно разрушил его мечты.

Когда через два дня в центр подготовки прибыли и Нанга с Седриком, Дамар Вулан был одним из четырех членов команды, которая должна была полететь на «Кеплере». Тем временем прибыл также и Генри Джефсон, американский астронавт. Командиром «Кеплера» стал Георг Массиму, урожденный грузин, его заместителем был Андрей Гилько из Литвы. Оба множество раз отличились во время полетов в космос. В эту команду входили также космонавты-дублеры Седрик и физик Тренук. Эти шесть человек готовились к старту в глубины Вселенной в полном уединении.

Их последним местом пребывания на Земле был одиноко стоящий дом. Местность была закрыта постами, ни один из ушлых журналистов не мог попасть в эту зону. С шестью космонавтами жили врачи, ученые в области естественных наук, техники и различные инструкторы, которые имели прямое или косвенное отношение к полету.

Первые часы были непринужденным времяпровождением. Они знакомились друг с другом, и было совершенно естественно, что сразу же в центр внимания попали Седрик и Генри Джефсон. Каждый знал, что значил этот старт для Седрика, и каждый из четырех прочно номинированных членов команды выразил ему свою солидарность и дружбу. И Дамар Вулан поступил также. Он не мог скрыть свое сотрудничество с профессором Шаганом и Нангой, и таким образом он подробнейшим образом рассказал о своей деятельности на Маник Майя. Ни словом ни жестом Дамар не выдал, какие чувства он питал к Нанге. Было похоже на то, словно он поставил точку в истории своей несчастной любви. Седрик воспринял то обстоятельство, что на борту «Кеплера» будет бывший коллега Нанги особенно удачным. Он не упустил возможности, подробно расспросить Дамара о деталях жизни на Маник Майя, и оттого, что Дамар охотно дал ему справку, Седрик даже склонился к тому, чтобы проявить некое понимание по отношению к ворчливому профессору Шагану.

Генри Джефсон поначалу вел себя немного сдержанно. Он был родом из Миннеаполиса, был отцом двух мальчиков и счастлив в браке. Незадолго до назначенного срока Джефсону было предложено принять участие в экспедиции. Он сразу же принял это предложение. Джефсон полетел бы и на Нептун, если бы ему предложили. Его прельщали спортивные достижения, неповторимые приключения и отчасти также научное любопытство, потому что он был инженером и долгое время занимался ракетной техникой. У его начальника не было сомнения в его способностях к этому необычному полету. У Джефсона была опыт пребывания в космосе, он был на окололунной орбите, множество раз облетал вокруг Земли по вытянутой эллипсоидной орбите и располагал также основательными знаниями, необходимыми астронавту. Его новые товарищи тоже знали его — хоть даже и по сообщениям прессы. Дело в том, что Джефсон привлек к себе внимание год назад, когда после нескольких обращений вокруг Земли отказали тормозные системы космического корабля, в котором находились он и два его товарища. Они целыми днями наматывали витки вокруг Земли, пока Джефсон наспех не устранил дефект. Но вместо суши, они приземлились, как прежние американские шаттлы, в Атлантику. Об этом путешествии Джефсон рассказывал с ужасным юмором и признался, что никогда прежде столько не ругался, сколько после этой непредвиденной посадки на воду. Они быстро сблизились в этом одиноком доме, потому что проблемы и мысли пере взлетом в космос были и на той, и на другой стороне одни и те же. Было много шуток, и все смеялись над хохмами, которыми Джефсон запасся впрок, как и жвачкой, которую он щедро раздавал. Как того ожидали врачи, психологи и техники, в этой команде уже после нескольких часов установились доверительные отношения. Им предстоял полет в неизвестность, который продлится несколько месяцев, путешествие без компромиссов. Это путешествие сейчас они уже предпринимали заранее. Все шестеро жили и спали в общем помещении в доме. В этом помещении с голыми стенами стояло шесть кроватей, шесть небольших шкафов, шесть стульев и стол. На стенах не было картин, и когда Генри Джефсон повесил над своей кроватью семейную фотографию в рамке, врачи попросили его снять ее. Каждый должен был уже сейчас привыкнуть к предстоящему расставанию — воспоминания только мешали. Единственным «украшением» в этом помещении были их скафандры. Они висели друг около друга на стене, слов, каждый со своим номером, словно доспехи. В небольшом зале были два крошечных окна, которые по форме и по размеру были похожи на иллюминаторы «Кеплера». Звуконепроницаемые стены служили для того, чтобы они уже сейчас могли подготовиться к предстоящей тишине их полета. Эту тишину было легче переносить, чем в «Фок 2», потому что они могли разговаривать друг с другом и обмениваться мыслями, и невинным шуточкам в эти дни не было конца.

Андрей Гилько, как и Седрик — геолог по профессии, развлекался тем, что постоянно напоминал своему американскому коллеге о будущем космическом рационе, потому что он знал, что Джефсон гурман.

— Я скажу тебе, уважаемый Генри, — серьезно заверял Гилько, — ничто не может сравнится по пищевой ценности с меню, которым нас снабжает лаборатория. Ежедневно гетерополярные молекулы абсолютной чистоты. Плюс аспарагин с фенилалаином, и ты откажешься от лучшего паштета из гусиной печенки.

Генри Джефсон то и дело попадался на эту шуточку.

— Я буду есть, что нам дадут, — заверил он, — впрочем — на наших космических кораблях были первоклассные консервы…

— Их мы тоже прихватим, — успокоил его Массиму, — но будем в пути целый год, для запаса на такое время в «Кеплере» недостаточно места.

— Не могли бы мы прихватить с собой транспортный корабль? — спросил Джефсон, — второй корабль, набитый сладкими вещами?

Они серьезно обсудили эту проблему. Лишь Седрик не принял участие. Для него и Тренука подобные беседы были чем угодно, только не развлечением. Им не нужно было принимать в пищу рацион из лаборатории; как только голоса товарищей долетят в первые минуты до Земли, они будут сидеть в центре управления, удобненько, окруженные всем тем, что могла предложить жизнь. Седрик с радостью отказался бы от этого. Азарт предстоящего полета все больше охватывал его с каждым днем.

В первые дни им было не до писем. Позднее, когда их режим дня немного утрясся, Седрик написал Нанге: «Моя любимая девочка, как одновременно успокаивает меня и тяготит надо мною мысль о том, что ты рядом со мной. Тяготит потому, что мы в нескольких минутах друг от друга и все же не можем быть вместе. Я знаю от Александра, что он предложил тебе место в центре подготовки. Так эти несколько недель пройдут для тебя быстрее. Несколько недель. Уверенность моих товарищей успокаивает меня, но от нее моя роль „первого дублера“ отнюдь не становится легче. Честно говоря, я завидую им. Мне трудно слушать, как они говорят о полете или когда они представляют себе, какой будет миссия спасения. Мои мысли так часто забегают вперед… Я уже сотни раз пережил встречу с „Дарвином“… Кстати, знаешь, что в списке прочно номинированных членов команды числится твой бывший сотрудник с Маник Майя? Ты знаешь Дамара Вулана. Он симпатичный и рассудительный человек, впрочем, как и молчаливый. Генри Джефсон совсем другой. Он постоянно веселый и беззаботный. Я бы хотел быть таким же. Но это, пожалуй, зависит от причастности, которую имеет он и остальные к этому предприятию. Когда мы забираемся в полдень в «Йоханнес Кеплер», чтобы снова и снова знакомиться с техническими тонкостями, Генри находит все „okay“ или „allright“, и ему верят, когда он говорит, что он полетел бы на «Кеплере» до Нептуна. Когда я ступаю в этот космический корабль, я всякий раз чувствую, словно уже покинул Землю. Есть что-то упоительное в мысли о том, что сигнала по радио достаточно, чтобы оторвать этого гиганта от Земли; и все же я при виде многочисленной аппаратуры не могу избавиться от определенного угнетенного состояния. Что бы ни случилось, хорошее или плохое, мы предоставлены технике; и все наши способности будут редуцированы до механических действий. Я думаю, нигде не ощущаешь действие законов природы, жуткую силу материи больше, чем в кабинах космического корабля, когда он покинул Землю. И все же это чувство гордости… Нанга, любимая! Пожалуй, они были правы, что назначили меня всего лишь дублером… Порой я мечтаю о том, чтобы полететь только с тобой. Но в этом виновата только ты — или мы оба. Прощай, скоро мы увидимся снова. Обнимаю тебя, Седрик».

Через день он получил письмо от Нанги. Она писала:

«Любимый, как совпадают наши ощущения! Я опечалена тем, что ты потерпел первую неудачу, и я счастлива от мысли, что ты скоро будешь со мной. Как часто мои мысли устремляются в будущее с тобой, в поисках образа, о котором мы так часто мечтали… Он станет реальностью, Седрик.

Когда я прочла твое письмо, я вдруг увидела тебя взлетающим в небо вместе со всеми этими чудесами техники. Мне стало страшно. В этот момент я почувствовала, как ты близок мне. Ни время ни расстояние не смогут разделить нас. Есть что-нибудь больше, чем это чудо нашей любви? Любимый, ты будешь рад услышать, что я уже два дня тоже немного имею отношение к твоей деятельности и к старту «Кеплера». Мы еще раз рассчитываем все траектории известных нам астероидов — область, которая не чужда мне… Сегодня вечером я еще раз послушаю сонату для фортепьяно C-Мажор Брамса, и ты будешь сидеть напротив меня как тогда. Я радуюсь нашей встрече и твои объятиям. Нанга».

Все получали почту от членов семей, родственников или друзей. Даже Дамару приходили письма от его брата. Ни для кого не было тайной, что Седрик переписывался со своей девушкой, и нельзя было избежать того, что его спутники делали безобидные намеки на эту регулярную переписку или просили его, все же прочесть что-нибудь вслух из писем Нанги. Конечно же, Седрик вслух ничего не читал, но по его лицу они без труда могли увидеть, что он счастлив.

И Дамар тоже замечал это, и он был единственным, который не горел желанием ознакомиться с письмами Нанги. Никто не догадывался, что происходило в душе индонезийца с миндалевидными глазами. Он скрывал свою страсть за маской дружелюбия и рвения к работе, и никто не мог догадаться, какие фантазии возникали именно у самого рассудительного среди них. Лишь однажды Дамар немного вышел из равновесия. Седрик закончил письмо для Нанги, и спросил, хочет ли он передать привет своей бывшей коллеге. В первые секунды Дамар не нашел, что сказать в ответ, затем он предоставил это Седрику. Седрик счел это поведения странным, но он не ломал долго над этим голову. И он также не обратил внимание на то, что Нанга ни разу не упомянула Дамара в своих письмах.

А затем за два дня до старта произошло нечто, что поставило их перед загадкой и то, чему было суждено возыметь для Седрика важные последствия. Они проводили свое свободное время как обычно, писали что-нибудь или играли в шахматы — Тренук проиграл Джефсону уже третью партию. Единственный, кто безучастно сидел за столом, был Андрей Гилько. Вдруг он вскочил, повернулся к Массиму и серьезным голосом сказал: «Скорее всего я не приму участие в этом полете, Георг».

Гилько охотно шутил, и так все подумали, что он в очередной раз хочет пошутить — все думали, кроме одного, который точно знал, что Гилько говорил серьезно. Только сейчас все заметили своеобразную бледность на лице Гилько. Массиму привстал.

— Что с тобой, Андрей, ты заболел?

— Я думаю, да, — сказал Гулько. — Ты должен помочь мне, Массиму, я вообще-то чувствую себя не совсем хорошо, что-то не в порядке с кишечником. Если ты замолвишь за меня словечко, может быть вы тогда и возьмете меня с собой — до послезавтра это совершенно точно пройдет…

— Что с ним? — спросил Джефсон.

— Понос, — сказал Массиму. — Я должен сообщить об этом, Андре, может быть это из-за еды.

— Но мы же все ели одно и то же! — воскликнул Гилько, — вы же в порядке, иначе бы вы не сидели так. Георг, я мог бы и умолчать об этом, позволь мне подождать еще хотя бы до утра…

— Нет, ты не будешь ждать ни минуты. Мы пойдем ко врачу.

Гилько медлил секунду, затем сказал, мрачно улыбаясь: «Тогда счастливого полета. Именно со мной должно было это случиться!»

Он последовал за Массиму.

— Goddam, я чувствую себя отлично, I’mokay, — сказал Джефсон, — я совершенно здоров, клянусь честью!

— Он мог простудиться, делая зарядку, — сказал Тренук. — В любом случае сейчас мы должны приготовиться к долгому обследованию.

— Именно за сорок часов до старта, — пробормотал Седрик, — как такое возможно?

Он не получил ответа. Они с ужасом подумали о том, что с ними могло произойти то же самое. Если причиной действительно послужила пищу, тогда старт должны были отложить.

— Я чувствую себя здоровым как бык, — снова уверял Джефсон.

— Я тоже, — ответил Дамар, — это не может быть из-за пищи. Сейчас, пожалуй, один из вас присоединится к нам в этом путешествии.

Он посмотрел на Седрика, который еще не совсем понял, что значил бы для него случай диареи у Гулько. Открылась дверь. Вошли трое врачей с озабоченными лицами.

— We are all right[12], - заверил Генри.

— Будем надеяться, — ответил главврач.

Один из них мог бы сказать, как с Андреем Гилько случилось легкое кишечное заболевание. Этим одним был Дамар Вулан. Никому в голову не могла придти мысль, что напитки Гилько содержали добавку, которая должна была вызвать диарею. Против Гилько он ничего не имел. Дамара терзала ревность, и мысль, что Нанга и Седрик после старта «Кеплера» могут быть вместе навсегда, и в нем созрел этот план. Седрик был первым, который должен был занять место другого. После обследования стало совершенно ясно: Все были здоровы как быки.

Андрей Гулько должен был пройти дальнейшее обследование в госпитале. До этого момента смогли установить только расстройство желудка. Но этого безобидного кишечного заболевания было достаточно для того, чтобы лишить его разрешения на старт. Дамар добился своей цели.

Товарищи поздравляли Седрика. Массиму сказал: «Каким бы печальным не был бы этот повод для Андрея — эти случайности запрограммированы. Кроме того, такое могло произойти с любым из нас. Я рад за тебя, Седрик».

Сейчас, когда его желание исполнилось столь неожиданно, им овладело двойственное чувство. Это было неожиданно, и он никак не мог понять, что через несколько часов он взлетит на ракете.

— Пожалуйста, поверьте мне, — тяжко сказал он, — мне жаль Андрея — он так подходил…

Генри Джефсон по-приятельски похлопал его по плечу.

— Takeiteasy, Седрик, мы отличная команда, и через четыре или пяток месяцев мы тебя мы тебя подстрахуем, и ты первым заберешься в «Дарвин».

— Спасибо, Генри, — с облегчением сказал Седрик, — надеюсь, ты окажешься прав.

Тренук проворчал из угла: «Если у кого-нибудь что-то не во порядке с кишечником или с желудком, лучше сообщите об этом перед стартом, сейчас, знаете ли, я на очереди».

На его шутка никто не отреагировал, потому что до старта оставалась еще ночь и почти целый день.

Ранним утром, за десять часов до старта, прибыл Александр Вулько. Седрик не видел его со времени своей изоляции. Они пошли прогуляться по парку перед домом.

— Теперь твое желание все же исполнилось, мой мальчик, — сказал Вулько, — как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил Седрик. — Как это восприняла Нанга?

Вулько многозначительно засмеялся.

— До этого момента я всегда думал, что она здесь только из научного интереса и из любопытства. Я не хочу вмешиваться в твою личную жизнь, Седрик, но я надеюсь, что твое отношение к ней глубже, чем были твои отношения с Анне.

— Я люблю Нангу, — ответил Седрик.

— Спроси ее сам, что она скажет на твое назначение. Я привез ее. Нанга ждет тебя у ворот. У вас тридцать минут времени.

Седрик посмотрел на часы.

— Тридцать две минуты, — поправил он и поспешил к воротам, перед которыми стояли посты, запрещавшие Нанге проход на территорию. она смогла пройти только когда Вулько отдал распоряжение. Вулько кивнул ей и удалился.

Она стояла друг напротив друга, протянули друг другу руки и не говорили ни слова. Затем они прошли дальше, и только когда деревья и кусты защитили их от чужих глаз, Седрик прижал ее к себе и поцеловал. Она сказала: «Давай, присядем, Седрик».

У Нанги вдруг возникло такое чувство, что земля уходит у нее из под ног.

Они сели на скамейку, и она склонила голову на его грудь.

— Мы не расстаемся, — прошептал он, — вспомни свое первое письмо, которые ты написала мне. «Ни время ни расстояние не сможет разлучить нас»…

— Я знаю это, любимый. Пожалуйста, не говори больше — к чему слова?

Минуты превратились в секунды. Они прижимались друг к другу, и его рука лежала на ее сердце. Так они сидели и молчали, отрешившись от времени и грядущего, и он чувствовал больше, чем она: Это Земля с ее дыханием, ее пленяющим запахом. Земля была любовью, радость и печалью, светом и темнотой, сумерками и сном, силой и слабостью. И пронзительный диссонанс тоже относился к этому, который вдруг пробудил их ото сна. Сирена предлагала ему и его товарищам попрощаться с Землей. Нанга побледнела, постаралась оставаться спокойной. Она даже немного улыбнулась, когда протягивала Седрику письмо.

— Обещай мне, любимый, что откроешь его когда вы нападете на след.

— В нем любовное признание? — попытался пошутить Седрик.

— Нет, — сказала она, — ты прочтешь это, но пообещай мне, что не откроешь его прежде.

— Я обещаю тебе.

Его рот приблизился к ее уху, и он повторил: «Я обещаю». Они больше не подали руки друг другу. Улыбка была последним, безмолвным прощанием, который они взяли с собой, расходясь по разным дорогам. Нанга вернулась к порталу; его шаги хрустели по гравию дорожки к дому. Деревья, цветы и кустарники, дорожка и зеленый газон между цветами были последней картиной Земли, которую он запомнил во время этой встречи.

Было восемнадцать часов и десять минут. Массиму, Джефсон, Седрик и Вулан стояли перед лифтом, который через несколько минут должен был взмыть вместе с ними до входного люка «Йоханнеса Кеплера». Дюжину раз они стояли здесь и дюжину раз думали об этом моменте. Вокруг них собрались техники, врачи и инструкторы, знакомые лица, в которых отражалось волнение. Была сказана пара слов прощания. Четверо едва слышали их. Тренук стоял рядом с ними. Он кивал им и желал им успеха.

Церемония прощания была закончена. Они по очереди зашли в лифт. Площадка перед космическим кораблем опустела, обслуживающий персонал убрал все, что больше не было нужно. Последние взмахи руками четверки были едва видны. Спустя мгновение Массиму закрутил входной люк изнутри. «Йоханнес Кеплер» теперь одиноко стоял на стартовой площадке, гигантский цилиндр, кончик которого сиял серебряным блеском, возвышаясь в небеса. Из нижней части испарялась охлаждающая жидкость и образовала маленькие белые облачка, которые быстро улетучивались.

Было восемнадцать часов девятнадцать минут. До старта было более двух часов.

За тем, как «Йоханнес Кеплер» поднялся в воздух можно было проследить из любой квартиры, в каждом уголке Земли. Что нельзя было увидеть на экране, так оцепление на окраине котловины, за которым около сотни наблюдателей, в основном ученые и несколько репортеров, нетерпеливо ожидали старта. Среди них были также и Нанга с Вулько.

Вулько хотел взять с собой Нангу в контрольно-диспетчерский пункт. Там она могла видеть также изображение с камер, установленных в корабле. Нанга вовсе не хотела видеть это. Ей было достаточно фотографий вроде этого, и зрелище вжатых в кресло космонавтов было ей далеко не приятным.

Время до старта казалось бесконечным. Время от времени через динамики давались распоряжения. В непосредственной близости рядом с Нангой несколько господинов активно обсуждали проблемы космонавтики. Она многое не поняла, но когда Нанга повернулась, она заметила мужчину с бакенбардами, который в тот момент громогласно объяснял своим слушателям, что Землю уже посещали существа из космоса, о чем можно прочесть у Иезекиля, Иесайи и в разглашениях секретов. Новые объявления прервали бородатого пророка. До старта оставалось еще двенадцать минут и десять секунд.

— Еще почти четверть часа, Нанга, и все это закончится, — сказал Александр Вулько и приободряющее кивнул ей. Он догадывался о том, что происходило в голове этой черноволосой девушки.

— Да, тогда для нас все закончится, — ответила она.

— И для этой четверки тоже. Поверьте мне, Нанга, самое тяжелое в этом деле — ожидание. Как только «Кеплер» извергнет пламя, для заключенных в него начнется более приятная часть полета. Мне этот период постоянно напоминает родильное отделение, когда нам зрителям приходиться перенимать роль отца, который ходит взад-вперед в зале ожидания полный нетерпения и мрачных мыслей. А затем вдруг открывается дверь, входит медсестра и с улыбкой сообщает: «Поздравляю, роды прошли нормально, мать и ребенок чувствуют себя превосходно».

Сравнение вызвало у нее улыбку. Вулько делал все возможное, чтобы сократить ей время ожидания. Он рассказал о прежних стартах, объяснил ей технический процесс и прочие детали. В это время на землю спустились сумерки. За несколько минут до старта вдруг вспыхнули сотни прожекторов. Они осветили «Кеплер», который теперь напоминал с расстояния мечеть с слишком большим минаретом. Нанга не сводила взгляда с этого зрелища. Она смотрела на металлическую обшивку колосса, и ей снова вспомнились слова: Ни время ни пространство не могут разлучить нас…

— Скоро начнется, — услышала она голос Вулько. Из динамиков снова донеслось тиканье часов. Это тиканье было словно биение сердца и от него у зрителей захватило дух. В промежутке голос сказал: «Семьдесят секунд до старта!» Нанга невольно схватила Вулько за руку. После сообщения она хотела считать секунды вместе со счетчиком, но тиканье сбило ее с толку. Ее мысли были обращены к Седрику, который теперь лежал пристегнутый к своему креслу и ждал как она. Вулько посмотрел на небо.

— Небольшая облачность, — пробормотал он, — мы не сможем видеть их долго. Жаль.

Нанга не слышала его. Сколько еще секунд? подумала она. Вдруг она услышала слово: «Старт!» В ту же секунду до ее ушей донеслись раскаты грома. Было похоже на дальнюю непогоду. Яркий столп огня возвестил о старте. Корпус корабля завибрировал. Было похоже на то, что он вовсе не хотел взлетать. Вой испускаемых газов усилился. «Йоханнес Кеплер» поднимался в воздух медленно и степенно, это сопровождалось жутким грохотом. Это словно Земля ревела и прилагала все усилия, чтобы запретить людям осуществить свои намерения. Но космический корабль все поднимался и поднимался в воздух, увлекая за собой огненный шлейф в белом сиянии. Через несколько секунд «Кеплер» медленно повернул на горизонтальную траекторию. Больше ничего не было слышно, лишь светящаяся точка наглядно сообщала далеко вокруг себя об удачном старте.

— Он хорошо летит, — сказал Вулько.

— Да, — подтвердила Нанга, которая с большим глазами следила за постоянно уменьшающейся точкой. За ее спиной жужжали камеры, в динамики сообщили об удачно произведенном старте. Нанга не думала о людях вокруг себя, иначе она бы услышала голос Бородатого, который громко крикнул: «Херувимы воспарили к небу — и смотри, ворота перед ними отворились!»

XV

После мучительного ожидания вспышка сигнальных ламп показалась им освобождением. Они еще раз сделали глубокий вздох; из верхней части корабля в их кабины донеслось тонкое жужжание, которое быстро перешло в поющий тон. Этот звук исходил от гироскопа, юлы, которая удерживала корабль в выбранном положении. Поющий тон был слышно еще несколько секунд, затем запустились двигатели. Четверо почувствовали вибрацию обивки своих кабин. Усиливающийся грохот проглатывал любой другой звук. Они лежали в своих креслах из пенорезины словно в студне, Седрик и Генри Джефсон в одной кабине, напротив них Дамар и Массиму. Все старались сконцентрировать свои мысли на старте и расслабиться. Они знали, что «Кеплер» должен был плавно оторваться от земли. Только Джефсон время от времени смотрел на Седрика. Затем он выкрикнул что-то, что нельзя было разобрать в этом грохоте.

— Тихо! — приказал сверху Массиму через микрофон. В кабинах вспыхнул свет.

Над ними были встроены камеры. Теперь в центре их могли видеть на экране. Седрик закрыл глаза. Прощай, Земля, подумал он и захотел во все горло прокричать «До свидания!». Скоро они должны были взлететь. Грохот усиливался. Ему пришла в голову мысль, что старт может не удастся. Существовали сотни тысяч причин для дефекта, и это был бы не первый раз, когда старт не удался. Тогда Массиму или главный инженер в ЦУПе нажали бы на кнопку и взорвали бы чудо техники, на создание которого ушли годы. Лишь их выбросило бы из их кабин вверх и затем они бы спустились на Землю на парашютах. И к такой ситуации их тоже подготовили.

Инженерам не пришлось нажимать на аварийную кнопку. Вибрация уменьшилась, Седрик почувствовал легкое давление на свое тело, которое росло с каждой секундой. Они летели; энергия, которая устремляла их корабль вверх, была сильнее, чем сила притяжения Земли.

Давление, которое прижало всех четырех в кресло, все еще росло. Зато грохот двигателей усиливался; их скорость была быстрее звука.

— Мой комплимент вашей консервной банке, — сказал Джефсон, — если быть честным, во время старта я немного боялся. Значит, теперь мы летим. Очень удобно, как мне кажется, и нагрузка тоже безобидная.

— Расскажи анекдот, Генри, — сказал Массиму, — тогда пятнадцать минут пройдут быстрее.

— Ты так просто это говоришь. Черт знает почему, но голову ничего не приходит. Я думаю, что мы переживаем исторический момент. Моя жена сказала мне во время прощания, что нация гордится мной. Что вы скажете на это?

— Они завалят тебя бумагой, когда ты вернешься, — ответил Массиму.

— Надеюсь, среди них найдется парочка банкнот, — проворчал Джефсон.

Седрик вполуха слышал разговор своих спутников. В мыслях он вернулся на стартовую площадку. Он постарался представить перед глазами Нангу; странно, но у него это не получалось. Все, что было позади, удерживалось в его памяти схематично. Имена приходили ему на ум, имена без лиц: Вулько, профессор Шаган, Анне, жалкий, несчастный Андрей Гилько, место которого он занял, и совершенно неожиданно тот Гонорè Р. Седрик хотел было засмеяться при этом имени, но из этого получилась какая-то гримаса, и он подумал: Собственно, жаль, что он находится не в другой кабине. Следовало всех этих чудаков разом вывести на околоземную орбиту, это держало бы их фантазию на привязи, и они бы получили тогда более реальные представления о законах природы…

— На что ты всегда ловил рыбу на озере Нясиярви, Седрик? — поинтересовался Джефсон. — На крючок и червяка или на искусственную приманку?

— На блесну.

— В прошлом году я очень много раз ловил рыбу в Карибском море, но клевали только акулы. Вы не можете себе представить, как я боюсь этих бестий. Когда я тогда приземлился на воду, я особенно боялся акул. Я постоянно думал: Теперь ты удачно вернулся из космоса, ты герой и плаваешь здесь словно крыса в воде. Только представьте себе: Героя укусит в ногу акула.

Они постарались представить себе эту картинку, и засмеялись. Затем Дамар сказал: «Еще две минуты и мы выйдем на орбиту».

Теперь они молчали в ожидании предстоящей невесомости. Две минуты длились словно вечность. Каждый из них уже множество раз испытывал такие моменты, и каждый был готов к этой секунде. Все же все чувствовали себя как Седрик, который вдруг почувствовал, что беспрестанно куда-то. Было так, словно «Кеплер» вдруг превратился в лифт, который засасывало в глубину. Космический корабль почти вышел на расчетную орбиту, на секунду больше ничто не приводило его в движение. Теперь их полет действительно напоминал длительное падение вокруг изгиба Земля. Центробежная сила и гравитация уравновесились. Пока «Кеплер» в каждую долю секунду устремлялся от Земли, в ту же секунду их снова отбросила обратно сила тяжести, направленная внутрь. Из этого взаимоотношения вытекала их невесомость. Прошло несколько секунд, когда корабль снова толкнуло и он завибрировал. Их снова прижало в мягкие кресла. Но на этот раз прижимающее усилие продлилось всего несколько секунд. Последняя ступень ракетоносителя с сильной отдачей отделилась от них и при этом дала «Кеплеру» еще один последний толчок, который вывел его на окончательную орбиту вращения. Только сейчас они достигли цели первого этапа их полета.

Они остались лежать, чтобы привыкнуть к условиям невесомости. Чувство равновесия, желудок и прежде всего сердце должны были привыкнуть к новому состоянию. Джефсон, всегда расположенный к шуткам, крикнул с комическим пафосом: «Леди и джентльмены, сорок пятый этаж, отделение детских игрушек! Кто-нибудь хочет выйти и купить маленького золотого ангелочка?»

— Все те же шутки, — проворчал Массиму, — теперь рассказывайте мне по очереди, что у вас бо-бо. Дамар, начинай.

Дамар пристально посмотрел на рисунок, прикрепленный к стене кабины, на котором были изображены разные геометрические фигуры.

— Я вижу нормально, — сказал он, — мой пульс учащен, желудок немного сполз вниз, все остальное в порядке, никакого ощущения головокружения.

— Тогда радуйся, — сказал Седрик, — мне будет плохо, и этот круг на рисунке я буду воспринимать как овал.

У всех четверых в той или иной степени были установлены такие переходные симптомы. Несмотря на практику и тренировки организму требовалось несколько часов, чтобы привыкнуть к новым положению вещей. Массиму доложил о результатах в ЦУП, проверил, не вставая с кресла, климатические условия на борту и называл по порядку важнейшие числа и данные различных измерительных инструментов. Теперь у них было несколько часов времени. В центре производили расчеты точной орбиты вращения.

Секунду они могли видеть в иллюминатор свой ракетоноситель. «Геркулес», как шутливо называлась последняя ступень, сейчас отделилась, управляемая с Земли по радио. На мгновение в кабинах воцарилась тишина. Существовал проверенный метод привыкания к новой среде обитания. К нему относились покой и концентрация, определенная разновидность авгосуггестии. В худшем случае перенапряженные нервы желудка можно было успокоить медикаментами; но никому не потребовалось это средство. После двух обращений вокруг Земли первые трудности были преодолены. Они поднялись со своих кресел. Осталось лишь чувство, что они стоят на голове. Это должно было продлиться еще некоторое время.

Массиму говорил с Центром. Он позвал своих спутников в командную рубку.

— Пожалуйте на церемонию поздравления, шеф хочет вас видеть.

На маленьком экранчике можно было не очень отчетливо различить несколько людей, которые махали им рукой в знак приветствия. Они обменялись шутками, главный инженер сообщил им данные их орбиты. В эти часы на околоземную орбиту должен был быть выведен второй космический корабль. В нем будет находиться важнейшая часть «Кеплера», приводной агрегат с реактором, перегородками и прочими узлами, которые из-за большого веса могли собраться воедино только на орбите.

Изображение на экране начало мерцать. Сразу после этого было видно лишь светлые полосы.

— Первая неполадка, — пробормотал Генри Джефсон, — дурной знак.

— Не каркай, — сказал Массиму, — это могут быть атмосферные помехи.

Он сообщил в Центр о плохом приеме изображения. Они хотели найти и устранить ошибку.

Дамар сказал: «Что до меня, то в передача изображения нет необходимости. Изображение с Земли только отвлекает».

— Это правда, — подтвердил Седрик, — у нас есть цель, и с этого момента мы должны на ней сконцентрироваться. Все остальное несущественно.

— Не так уж и несущественно, — заметил Массиму. — Самое позднее через четыре недели мы примем на борту гостя, с которым нам придется справиться.

Они знали, на что он намекал. Незримым гостем была тоска по дому. Она начинала проявляться с полной уверенностью. А впереди все еще были совсем другие проблемы. Они были готовы к этому и крепко решили противостоять приступам нападкам монотонности и давящей на нервы тишине. Массиму не ошибся; передача время от времени изображения с Земли на космический корабль была важным средством, которое усиляло чувство безопасности, осознание того, что они словно у Христа за пазухой. В моменты кризиса, когда распространялась космическая болезнь, фототелеграфная связь и прочие технические устройства могли хотя бы ослабить наступающую депрессию.

Но прежде всего этого еще не чувствовалось. Они себя прекрасно чувствовали, и «Кеплер» все еще не находился в космосе в космосе. Космический корабль летел на расстоянии в 437 километров от Земли. Здесь находилась внешняя атмосфера, молекулы газа в которой больше не могли удерживаться земной гравитацией. На этой орбите вращения четверка могла подготовиться к долгому путешествию.

Массиму открыл три спицы «Кеплера». Они ожидали старта транспортного корабля. В иллюминаторе пролетела звезда. Дамар наблюдал за ней в бортовой телескоп.

— Я там работал, — сказал он задумчиво, — посмотрите на «Глаз Калушнина» — летающую обсерваторию[13]. Это было прекрасное время. Сейчас они удаляются…

Они назвали это искусственное небесное тело, которое делало круг по эллиптической орбите вокруг Земли, по имени главного конструктора Калушнина. Обсерватория находилась на околоземной орбите и отдалялась только тогда, когда достигала своего апогея после десяти земных радиусов. Трое ученых, которые работали в обсерватории, тоже заметили «Кеплер». Они передавали по радио приветы и желали успеха в полете.

Немного позже «Глаз Калушнина» нырнул под земной диск.

У четверки больше не было времени, чтобы заниматься маленькой станцией. ЦУП сообщил о старте транспортного космического корабля. Прошло пятнадцать минут, затем на их орбите появился вытянутый объект. Их агрегат приближался медленно, связанный с капсулой, в которой размещались два сборщика-монтера. Они стояли в контрольной рубке и напряженно наблюдали маневр в проекционное зеркало. Стыковка двух небесных тел была произведена в автоматическом режиме. Как только соприкоснулись патроны плоскостей, они были цепко скреплены друг с другом выскакивающими скобами. Когда агрегат приблизился почти на один метр, они схватились за поручни. Секундами позже «Кеплер» получил толчок, его начало трясти; этот процесс сопровождался гремящим звуком. Патроны зафиксировались, агрегат соединился с космическим кораблем. Сразу после этого «Кеплер» снова получил небольшой толчок. Космическая капсула с двумя монтерами отделилась от агрегата. Им не пришлось выйти в космос, потому что стыковка произошла без ошибок и происшествий. Все же они пока оставались вблизи «Кеплера», чтобы вмешаться, если возникнут сложности.

Для четверых сейчас не было важной работы, которая требовала большого внимания. Находящиеся в агрегате кабели необходимо было соединить с контактами контрольной рубки, а сами места соединения необходимо было тщательно заизолировать снаружи. Только после этого можно было заполнить и эту часть космического корабля кислородом. Пять витков вокруг Земли прошло, пока Массиму смог сообщить Центру управления об успешно завершенной работе. Они перепроверили все измерительные инструменты, сравняли давление и снова закрыли спицы. «Йоханнес Кеплер» был готов к путешествию во Вселенную. Два сборщика-монтера в маленькой космической капсуле отправили им последние прощальные слова, затем они уменьшили свою скорость, направив капсулу на Землю.

Теперь им только были нужны точные данные для электронного программного управления. Они могли поступить в любой момент, затем больше ничто не стояло у них на пути. У каждого из них была своя сфера деятельности и четко очерченная дневная программа, к которой относилась как ежедневная гимнастика, так и сон или чтение. Дамар отвечал за «меню», которое состояло, в основном, из консервов. Трижды в неделю они брали свою пищу из лаборатории, за которой тоже следил Дамар. Седрик контролировал регенерацию кислорода, реактор и условия климата; внимание Генри Джефсона было приковано к всякого рода технической аппаратуре, передатчикам и приемникам, матричным измерительным приборам и осциллографам. Массиму регулярно держал связь с центром, вел бортовой журнал и проверял состояние здоровье своих спутников.

В призрачной тишине «Кеплер» двигался по околоземной орбите. С момента первого старта прошло двадцать восемь часов. Над их стартовой площадкой, котловиной Камбо, уже давно была глубокая ночь. Евразия спала. Лишь ученые следили за крошечным небесным телом с различных точек наблюдения, которая появилась на горизонте каких-то полтора часа назад и двигалось по своей траектории по небосводу. Около четырех часов утра «Йоханнес Кеплер» проделал этот путь в последний раз.

Центр передал окончательные данные для программного управления. Весь этап дальнейшего полета, самый трудный из всех, регулировался этой программой электронно. Было невозможно остановить движение по четко заданной траектории без участия компьютера. Путь, который должен был теперь пройти космический корабль, был больше не простой эллипс Кеплера; пока двигатели этого борта были включены, космический корабль двигался по спиралевидной орбите вокруг Земли, причем извилистые линии этой спирали становились все больше, пока, наконец, наступил тот момент, когда траектория движения окончательно вела от Земли.

Четверо снова пристегнулись ремнями к своим креслам-лежанкам. В четыре часа двадцать три минуты в их каютах снова загорелись индикаторы. В последний раз под ними проплыл огромный земной диск. В последний раз они видели знакомую планету с ее континентами, морями, городами, лесами и облаками. В точности через десять секунд эти контуры сотрутся. Большая равнина растает, Земля постепенно предстанет в своей шарообразной форме. Но и этот шарик должен был уменьшиться, представиться взгляду таким же крошечным, как все звезды. Никто из четырех еще никогда не видел планету такой. Они были полны надеждой, в то время, как часы безжалостно отсчитывали секунды, оставшиеся до старта, и также в них было нетерпение и любопытство пот отношению к тому, что им теперь предстояло.

Еще шестьдесят секунд, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…

— Двое из нас однажды стартовали с околоземной орбиты, но зажигание было произведено на десять секунд позже, — нарушил Джефсон напряженную тишину, воцарившуюся на секунды, — Им нужно было лететь в направлении Луны.

— И что? — спросил Седрик.

— Они смогли скорректировать траекторию движения с опозданием.

— Мы стартуем с минуты на минуту, — сказал Массиму, — выгляньте, под нами сейчас находится Тихий океан.

Они выглянули на голубую поверхность, освещенную солнечным светом. Дамар хотел что-то сказать, но на секундомере, отсчитывавшем время до старта, выскочил ноль, и часы остановились. Одновременно до их кабин донесся шум. Двигатели запустились. Они почувствовали легкий толчок, далеко не такой сильный, как во время старта с Земли, но достаточно резкий, чтобы снова вернуть им незначительное чувство тяжести. Полет во Вселенную начался.

Траектория полета «Йоханнеса Кеплера» теперь больше не вела к Марсу. Первоначально космический корабль должен был приблизиться к красной планете на расстояние немногим больше, чем на расстояние от Земли до Луны. Теперь они приближались к Марсу лишь на расстояние до шестнадцати миллионов километров. Это все еще оставалось относительно большим приближением, если подумать о том, что эта соседняя планета Земли может приблизиться к ней, в лучшем случае, на пятьдесят миллионов километров. Таким образом, ученые еще надеялись несмотря на измененную траекторию, получить важную информацию, но прежде всего разгадать тайну странного спутника — Фобоса.

Должно было пройти еще немало времени, когда можно было выполнить эту задачу. Команде предстояли месяцы ожидания и неведения, дни, время которых еще не было подсчитано и листки календаря которых были совершенно чисты.

XVI

«Дайте мне точку опоры, на которую я могу ступить, и я переверну мир!»

Более чем две тысячи лет назад Архимед сказал эту фразу. Он знал, что такой точки опоры во Вселенной не существует, что все в этой бесконечности — движение, энергия. Луна и Земля вращаются вместе вокруг центра тяжести, обе вместе с планетами вокруг Солнца, а оно опять-таки со всеми планетами вокруг центра системы Млечного пути, звездная семья которого насчитывает по оценкам более сотен миллиардов светил. Но и эти вращающиеся звездные облака немыслимой протяженности — всего лишь точка в бесконечном пространстве; они блуждают вокруг еще большего центра, и нет конца этому движению.

Новая частица энергии, новая звезда в космическом пространстве, «Йоханнес Кеплер», двигался всего несколько недель в этой бесконечности, у которой не было ни верха ни низа и в которой у времени были свои законы.

Для Седрика, Дамара, Джефсона и Массиму Земля уже уменьшилась в размерах, стало такой, какой была в их памяти Луна; само ночное светило предстало перед ними теперь размером со светящийся теннисный мяч. Они все еще удалялись с возрастающей скоростью от знакомой местности. Не будь надежного ведущего луча между ними и Землей и не лети «Кеплер» под управлением точной электронной программы, то их цель была бы недостижимой. Они бы потерялись в этом мире путанных движений и сложных соотношений силы тяжести. Даже произвольное и непосредственное возвращение на Землю было бы невозможным.

Потребовались огромные технические издержки и штаб ученых, чтобы создать математические предпосылки для полета.

Но эти четверо не думали о возвращении, несмотря на то, что прошли недели. Они летели и летели, но они едва замечали собственное движение. Словно «Кеплер» неподвижно застыл в пространстве. Только на осциллографе, который отображал их курс, и еще по уменьшающейся Земле они еще могли воспринимать свое перемещение.

В эти недели Седрик понял значение напряженного теста в «Фок 2». Многое из того, что он усвоил там, повторялось. Ежедневно они множество раз передавали данные измерительных приборов, и ежедневно они должны были приводить для ученых данные об определенных функциях организма. У всех выявилась повышенная сердечная активность и небольшая раздражительность. Все это еще держалось в терпимых рамках, но по сравнению с предшествовавшими упражнениями, прежде все с изоляцией экспериментального космического корабля, здесь не было видно конца. Напротив, они все еще находились на начальной стадии своего полета.

Постоянно растущее отдаление от Земли поставило перед ними проблемы, которые прежде еще не были исследованы. Давление того, что они должны при любых обстоятельствах спасти выживших на «Дарвине», пробило брешь в последовательности научных исследований; второй шаг делался перед первым. Никто не мог предсказать, воцарится ли экспедиция успехом. Здесь был и природный инстинкт, врожденный за тысячелетия, который служил каждому человеку своего рода собственными часами, чувством дня и ночи, утренних и вечерних сумерек. Здесь не было ни дня ни ночи и ни сумерек. Когда бы они не выглядывали, видели одну и ту же картину, тьму бесконечности, мерцающую миллионами ярких огней. Их часы шли синхронно с мировым временем, но их привычный жизненный ритм сбился.

Хуже всего они воспринимали невыносимую тишину и однообразие своего окружения. Эта унылая монотонность, на первый взгляд не изменяющаяся картинка, которая всегда была у них перед глазами, растягивала секунды, превращая часы в дни. Как-то раз Джефсон и Седрик осторожно постучали по одному измерительному прибору. Они заподозрили бессмыслицу, считая, что тот, возможно, не работает.

Насколько позволяли ограниченные возможности, в качестве защиты от нервных нагрузок им помогала работа. Это было недостаточно, по сравнению с тем, что могла предложить полная смысла деятельность. Основное время они проводили за гимнастическими упражнениями и чтением. Гимнастике врачи придавали особое значение. Хотя «Кеплер» все еще ускорялся, это ускорение лишь незначительно влияло на невесомость. Без гимнастики расслаблялось. В их кабинах были закреплены экспандеры, которые делали возможными физические упражнения в маленьком помещении.

Что касалось чтения, то их запас книг был, благодаря развитию техники, практически неистощимым. Содержимое книг было сохранено в электронном виде. В небольшую, жесткую, словно карандаш трубку можно было записать содержание целой книги. Чтобы увидеть текст, необходимо было ввести трубку в транскапус. Это был небольшой приборчик с экраном, с которого можно было считывать текст. Технология, в принципе, не сильно отличалась от записи телевизионных сигналов в телевидении, но лишь дальновидные цели космонавтики заставило ученых решить эту проблему, потому что при помощи транскапуса стало возможным разместить целую библиотеку на борт космического корабля.

Седрика нашел еще кое-что, вокруг чего снова и снова вращался его интерес. Это была лаборатория в носовой части космического корабля. Они шуточно называли это помещение — «садом», потому что здесь находились также культуры водорослей, которые регенерировали их кислород и в случае аварии могли послужить пищей. Но не менее важной была та таинственная установка, в которой солнечная энергия вырабатывала с участием ферментов жизненноважный углевод, который посредством дальнейшей переработки превращался в безвкусную жидкость. Этот процесс был сложным и трудно понятный для неспециалиста. Седрик мог часами сидеть перед установкой и смотреть на то, как образуются изящные капли воды, как они блуждают по системе капилляров и фильтров, чтобы в конце своего пути попасть в резервуар. С момента старта с орбиты эта установка работала без остановки. У Седрика не укладывалось в голове, почему она могла выйти из строя на «Дарвине». Почему у пострадавших было пищи еще на семь, а теперь, пожалуй, уже на четыре-пять месяцев?

— По всей видимости они отошли на слишком большое расстояние от Солнца, — высказался Дамар, — они получают недостаточно энергии.

— Это невозможно, — возразил Седрик, — согласно их данным они должны были находиться к Солнцу ближе, чем Земля.

— Тогда есть только одна возможность: установка не выдержала столкновение.

И это возражение было тоже легко опровержимо. Обнаруженная капсула с сообщением доказывала, что их лаборатория должна была работать несколько месяцев. Если космический корабль выдержал столкновение, то и лаборатория должна была остаться исправной.

Генри Джефсон забрался в люк. Он услышал разговор и сказал: «Кто сказал вам, что данные, которые мы нашли, действительно совпадают с реальным параметрами траектории „Дарвина“?»

— Что ты хочешь этим сказать? — растерянно спросил Седрик.

— Я только хочу сказать, что вы тоже всего лишь люди. Человеку свойственно ошибаться…

— Прекрати вводить нас в заблуждение! — оборвал его Дамар, — они, пожалуй, еще могут рассчитать даже параллакс[14]. На борту два выдающихся математика. Шитомир и Чи считаются крупными специалистами.

— Шитомир не подписал вместе с ними, — сказал Джефсон, — собственно, почему нет?

— Это так важно? — вспылил Седрик. — Другие подписали, а к другим относится мой отец.

— Командир тоже не подписал, — упрямо возразил Джефсон. — Вероятно было расхождение во мнениях относительно характера изменения траектории — или еще хуже.

— Что хуже?

Джефсон покрутил пальцем возле лба.

— Мы всего пару недель в пути, и я совершенно в порядке, но порой мне все же приходят в голову странные мысли, и если вы будете честны, с вами происходит то же самое. Но они теперь уже почти целый год в пути, одиннадцать месяцев и пару недель. Одиннадцать месяцев — вы можете себе это представить? И никакой связи с Землей. Кто там еще может мыслить ясно? Что, если они ошиблись? Ошибки достаточно, немного ошибочное предположение или неверное наблюдение может привести к тому, что в конце расчетов получится совершенно другая орбита на удалении десять-пятнадцать миллионов километров…

Седрик простонал.

— Замолчи же, наконец, Генри, меня ты не введешь в заблуждение, только не меня. Мы найдем их, совершенно точно, мы их найдем.

— Конечно мы их найдем, — послышалось от Массиму. — Почему ты распространяешь такие мысли, Генри? Сомнение — последнее, что нам сейчас нужно.

— Я ничего не распространяю, — защищался Джефсон, — я лишь пытаюсь поразмыслить над этим.

— А если так было на самом деле, — пробормотал Седрик. — Если они действительно ошиблись в расчетах? Или же если они сошли с ума?

— Вот тебе и результат! — пробурчал Дамар. — Теперь и он заладил.

— Я впредь не желаю слышать таких разговоров на борту, — резко сказал Массиму. — Ступай к экспандерам, Генри, за прошедшие двадцать четыре часа не занимался гимнастикой.

— А Седрик и Дамар? Они занимались гимнастикой?

Джефсон вызывающе посмотрел на Массиму.

— К ним относится то же самое. Мы все стали недисциплинированными, не исключая меня. Думаю, я четырнадцать часов не спал.

— И я тоже, — признался Дамар, — и я все еще не устал.

Слова Массиму возымели действие. Джефсон заверил его в том, что начнет прямо сейчас. Он по-товарищески похлопал Седрика по плечу.

— Не принимай так близко к сердцу, Седрик, конечно, это ерунда, что я рассказал тебе. Знаете что? Вы будете удивлены, внимание, смотрите, что принес вам старина Генри.

Он исчез в люке и вернулся через мгновение. Лукаво улыбаясь, он осторожно разжал кулак.

— Разве это не прекрасно? Не ворчи, Массиму. Теперь каждый просовывайте эту чудную жвачку меж зубов.

Массиму глубоко вздохнул. «Они же забрали у тебя эти штуки. Сколько ты еще пронес на борт?»

— Только эту пригоршню, — заверил Джефсон. Были различные причины, для того, почему врачи не позволили взять с собой эту жвачку; прежде всего различные вкусовые добавки действовали стимулирующее на желудочные нервы. Но Массиму ничего не сказал, Дамар и Седрик тоже взяли цветные шарики. Снова установился мир. Насколько долго? Остались монотонность, бесконечный путь. Остался образ маленького, светящегося шарика, который был их родиной. Земля теперь дошла до точки своей орбиты, когда она тоже удалялась от «Кеплера». Еще пару дней, и она больше не отличалась от других звезд. «Кеплер», осколок во вселенной, парил сквозь пустоту, прикованный к призрачной траектории движения, и несмотря на то, что они знали обо всем, что им предстоит, в них незаметно взбунтовалось земное сознание.

С позиции разума можно было объяснить все. Но почему нас порой раздражает каждая мелочь?

На борту, в лаборатории и в контрольной рубке отклонялись стрелки измерительных приборов; каждую минуту, каждый час, день за днем. На борту тикали часы. Их слух обострился в этой тишине, стал слишком чувствительным.

— У кого-то в часах должно быть целый кузнечный цех, — сказал Дамар, и остальные подтвердили это. Они прислушались.

— Генри, твои часы тикают так громко, — сказал Седрик. Джефсон приложил свои часы к уху.

— Ты прав, — недовольно пробормотал тот, — они действительно тикают беспардонно громко.

Он спрятал их в карман. Затем они снова прислушались и услышали другие часы. Все осталось без изменений, и их перенапряженные чувства регистрировали все. Они знали каждый шаг, каждое движение других, знали отклонение каждой стрелки на измерительных приборах и различия в яркости созвездий. Их критический рассудок говорил им: Мы стали немного нервными, мы должны сдерживаться, и они проглатывали возникающую злобу, но всегда оставалось что-то, на что можно было таить злобу в душе.

В кабине стоял Джефсон и смотрел в иллюминатор. Его лицо отражалось в затемненном стекле.

— Почему ты смеешься? — недоверчиво спросил Седрик.

— Я не смеюсь, — заверил его Джефсон.

— Конечно же, ты смеялся.

— Я не смеялся. Я смотрю на Землю уже двадцать минут или даже немного больше.

— Я не понимаю тебя, Генри, — ответил Седрик очень тихо, ведь он знал, что не должно было быть никаких споров. — Твое лицо отражалось в зеркале. Я мог отчетливо видеть, что ты над чем-то смеялся. Ну и что с того? Ничего, совсем ничего. Но ты отрицаешь это. Почему? Почему ты не скажешь открыто и честно, что ты только что смеялся?

— Черт возьми! — воскликнул Джефсон, — я не смеялся. — Черта я забираю обратно.

Седрик отмахнулся.

— Хорошо, ты не смеялся. Оставим это. По всей видимости, я уже страдаю галлюцинациями.

— Возможно.

Седрик на мгновение рассерженно замолчал. Затем он сказал: «Я считаю, что это не по-дружески. Да, пой ты или смейся, сколько тебе будет угодно, но лгать мне в лицо, из-за такой мелочи — этого я не понимаю».

Джефсон напрасно клялся, что не смеялся. Еще совсем немного, и этот незначительный повод стал бы отправной точкой серьезного скандала. Но Джефсон что-то «обнаружил». Он заметил крошечную светящуюся точку, которая по его мнению не могла быть звездой.

Седрик забыл, на что он сердился еще несколько секунд назад. И оттого, что они искали такую светящуюся точку, они были скорее склонны считать, что обнаружили цель их путешествия. Они оповестили по тревоге Массиму и Дамара, а Седрик весьма охотно сообщил бы и в ЦУП об их открытии. Но их бортовые приборы нельзя было обмануть. Искусственное небесное тело было бы отчетливо видно в зеркальный телескоп. Но эту светящуюся точку нельзя было увеличить. Это была далекая звезда, разве что только видимая невооруженным глазом. Разочарованно они прекратили свои наблюдения. Область, в которой должен был двигаться по своей орбите «Дарвин», все еще находилась от них на расстоянии более чем в восемь миллионов километров.

Они были в пути восемьдесят девять дней. Их лица были обрамлены бородами, под глазами были мешки. Путешествию не было конца. Разнообразие привнесло в эти бесконечные дни лишь приближение к Марсу. Из Центра поступили распоряжения провести точные исследования соседних планет.

В телескопы таинственная планета выглядела как огромная Луна, а оба ее спутника, Фобос и Деймос, как слабо светящиеся объекты. Они провели измерения в различных местах поверхности Марса, видели горы и большие, светлые поверхности, которые раньше принимали за океаны. Но ее важнее показался им внутренний спутник «Фобос», о котором было высказано столько предположений. Они не могли различить детали, но их измерения показывали, что он не мог быть шарообразной формы. Его наибольшая протяженность составляла пятнадцать тысяч триста метров.

— Если это только все же не искусственный спутник? — сказал Седрик, вспоминая о разговоре с Гонорè Р. в котловине Камбо. — Возможно, там действительно совершает круг по орбите большая орбитальная станция.

— Кто мог ее построить? — спросил Дамар. — Средняя температура на Марса составляет минус пятнадцать градусов. При таких условиях не может развиться разумная жизнь.

— Возможно, не такая, какой мы ее знаем, возразил Джефсон, — но почему не может быть никаких других форм жизни?

Массиму сказал: «Если бы на Марсе когда-нибудь существовали более высокоразвитые формы жизни, существа, которые могли построить такую орбитальную станцию, тогда они возможно и не погибли. Они бы давно уже дали о себе знать. Странно, все, что люди не могут объяснить сразу, побуждает их к самым нелепым предположениям. Это относится и к так называемым каналам на Марсе».

— Но их же фотографировали, — сказал Дамар.

— Фотографировали и рисовали, но то и дело обнаруживались измененные формы. Между тем мы давно знаем, что эти так называемые каналы объясняются погодными явлениями. Если сфотографировать землю с большой высоты весной или осенью, то при благоприятных условиях можно обнаружить похожие образования. В некоторых местах, которые освещены Солнцем, снег растаял — на его фоне выделяются темные канавы. Они выглядят как каналы. Через несколько лет мы получим точную информацию о географии Марса.

Дебаты о Марсе и его спутниках, измерения и фотографирование оказали благотворно влияние. Их нервозность убавилась, у них больше не было времени волноваться из-за мелочей. Фотографии было необходимо отправить в центр, были запросы, недопонимания и долгие отчеты. Это волнение продлилось восемь дней, затем планета отдалилась на глазах. На борту снова царили будни, сообщения в ЦУП ограничивались рутинными передачами, и в этом они тоже больше не слишком соблюдали точность. Привычка притупила ее, малейший пустяк вызывал пререкания, словно речь шла о невероятно важных вещах.

В таком состоянии растущего волнения и раздражительности Массиму и Дамар проявили себя как самые уравновешенные. Возможно, определенное чувство вины Дамара привело к тому, что он сдерживал себя прежде всего по отношению к Седрику. За несколько дней до того как они достигнули расчетной орбиты, все же произошло нечто, поставившее под угрозу их дальнейший полет. Массиму заболел. Он уже несколько дней забросил гимнастику, стал вялым и больше ни к чему не проявлял интерес. Поначалу этого никто не замечал. В глаза бросалось только то, что он был постоянно уставшим. Затем последовал вызов из центра, и Дамара попросили еще раз проверить все показания приборов, которые снял Массиму. Согласно этим данным на борту должна была бы царить температура семьдесят градусов Цельсия. Выяснилось, что Массиму все перепутал.

Дамар принял командование на борту. В центре совещалась комиссия врачей, относительно того, как можно помочь больному. Для этого было дне было достаточно данных о сердечной деятельности и давлении. Врачи попросили анализы крови и мочи. Все четверо прошли соответствующую подготовку для таких исследований, но когда они захотели осуществить задачу, они больше не могли вспомнить, как должен был проводиться такой анализ. Память подвела даже Дамара. Главврач ЦУПа объяснил им каждое движение. Седрика попросили помассировать своего заболевшего товарища, Джефсон и Дамар должны были взять анализы. Джефсон делал эту работу с большой неохотой.

— Это невероятная несправедливость, — со злостью сказал он, — как я докатился до того, что трясу его анализами?

— Делай, что тебе говорят, — приказал Дамар.

— Если бы это хотя бы имело смысл, — продолжал ныть Джефсон, — этому не будет конца. Я скажу тебе, Дамар, мы никогда не найдем их, и если мы пролетим так еще пару дней, мы никогда не вернемся на Землю.

Дамар молчал, и это молчание было наполовину согласием.

Седрик устало забрался в маленький лазарет.

— Я совершенно без сил, — сказал он, — Массиму лежит там словно чурбан и не движется с места. Он спит. Я думаю, он умрет.

— Хватит говорить такую чушь, — сказал Дамар, — Генри, продолжай массировать его.

— Если бы мы могли вернуться на Землю, он бы скоро встал на ноги, — сказал Джефсон. — Как все пойдет дальше? Мы долетим до края света? Седрик, скажи ты. Земля еще смотрится как звезда второй величины — скоро мы совсем потеряем ее из виду.

— Да, — сказал Седрик, — я думаю, ты прав. Что мы можем сделать? Я вообще не могу нормально мыслить.

— Значит, я передам в ЦУП, что мы хотим вернуться, — заявил Дамар. — «Дарвин», Седрик? Твой старик — ты же хочешь вытащить его оттуда?

— Конечно же, мы должны вернуть домой их всех, — неуверенно пробормотал Седрик. — Возможно мы их скоро найдем — завтра или послезавтра или даже уже сегодня…

Он вылез и забрался в сад. Было совершенно безрассудно искать «Дарвин» в телескоп, но Седрик был словно утопающий, который в океане искал глазами Землю.

XVII

Обследование показало, что организм Массиму выделял тревожное количество кальция и белка. Это явление было вызвано продолжительной невесомостью. Недостаток движения привел к снижению содержания известняка в костях и повышенному выделению азота. Прошло бы совсем немного времени, и у Седрика, Джефсона и Дамара должны были появиться такие же последствия. Все они неосознанно забросили ежечасные тренировки на экспандерах, единственную возможность предоставить телу компенсацию.

Врачи прописали Массиму лечение таблетками. От них было немного пользы, если одновременно не делались гимнастические упражнения. Но прежде всего всем четырем требовалась моральная поддержка. Через несколько часов на связь вышел ЦУП. Речь шла о том, с каким интересом следили за их полетом на Земле и какую ответственность они на себя взяли. Они слышали эти слова в контрольной рубке, лишь Массиму лежал в своей каюте; но он мог тоже слушать передачу через динамики.

— В ваших руках судьба команды «Дарвина», — сказал говорящий, — вы почти рядом с ними, «Дарвин» движется вам навстречу. Вы спасете их, если вы будете помнить о ваших задачах и будете следовать всем распоряжениям.

Он назвал каждого в отдельности по имени и напомнил личные воспоминания из общего времени подготовки. Затем на связь вышел доктор Коупер, и он тоже апеллировал на их мужестве и их совести и особенно призывал Джефсона на то, чтобы он показал пример.

В первый момент эти слова не возымели никакого эффекта.

— «Дарвин» движется нам на встречу, мы рядом с ними — вы это слышали?

Джефсон взял Седрика за руку.

— Скоро все закончится, Седрик. И тогда мы вернемся домой. Обратный полет продлится не так долго.

— Если они движутся нам на встречу, — сказал Седрик, — тогда мы должны их слышать. Они же подают сигналы.

Он подошел к приемнику, повращал тонкую настройку, но было слышно лишь шипение.

— Убери от него руки, — призвал его к порядку Дамар, — аппарат настроен, и если они отправляют сигналы, мы их услышим. Позаботимся лучше о Массиму, ему нужны его таблетки.

Массиму спал. Он ничего не понял из передачи. Они заставляли его принимать таблетки и запивать их небольшим количеством воды, массировали его, а затем сами шли на экспандеры. Через двадцать четыре часа предостережения снова не помогали. Призрак продолжительного кризиса бродил по борту. Ощущение, что они затерялись в пространстве и времени, все больше вызывало в глубокое убеждение. Хоть их часы и календарь показывали день и час, но это были земные даты, которые больше не умещались в их сознании. В бесконечности пространства один час был похож на другой. Седрик постоянно пытался нащупать что-нибудь приемником — от «Дарвина» не исходило никаких признаков жизни.

Ученые в центре управления знали, что против этого кризиса не было надежного средства. Когда через несколько дней отключится постоянная работа двигателей «Кеплера», корпус откроется и три спицы приведутся в движения. Действующая в кабинах центробежная сила затем вернет им частично силу тяжести. Организм работал бы лучше; это придало бы им больше уверенности в себе. До этого момента всех четверку необходимо было то и дело призывать к спокойствию и ободрять. С центра беспрестанно поступали запросы, запрашивались отчеты и передавались сообщения о новейших событиях на Земле. Наконец, они получили сообщение, которое привело в радостное волнение прежде всего Джефсона и Седрика: все четверо могли поговорить со своими близкими родственниками или друзьями.

Это предстоящее событие дало толчок даже Массиму. Лечение таблетками подействовало благотворно, он чувствовал себя посвежевшим, спал не так часто и уже то и дело вылезал на несколько минут к ним в сад. После этого сообщения он упорно висел на экспандерах и развивал мускулатуру рук и живота. Джефсон еще раз попытался привести в порядок дисплей, но принимаемое изображение оставалось размытым.

— Это ничего, — сказал он, будучи в хорошем настроении, — когда моя жена будет говорить, я прикреплю ее фотографию к динамику — это хотя бы наполовину телевизионный прием.

Он уже часто показывал фотографии своей семьи и своего домика, сейчас он снова вынул их и сообщил тысячу подробностей относительно них. Массиму тоже пустил по рукам свои фотографии, и, наконец, Седрик вынул фотографию Нанги. Дамар покинул лабораторию. Он якобы хотел записать данные измерений, но он забрался в свою кабину и зарылся в лежанку. Для этого своеобразного, сбитого с толку страстью человека предстоящая связь с Землей не была поводом для радости. Он будет говорить со своим братом. Но единственный человек, который действительно был близок ему и которого он не мог забыть даже в этом бесконечном полете, оставался для него недоступным. Дамар хранил свою тайну; он не испытывал чувства зла по отношению к Седрику и не испытывал чувство триумфа, когда ему удалось его безответственное и непонятное намерение разлучить обоих. В нем было лишь чувство удовлетворения, потому что здесь, в этой бесконечности, она принадлежала ему так же, как и Седрику. Нанга стала его вторым «Я». При мысли о предстоящем разговоре он с горечью осознал, что Седрик оставался связанным с ней даже через это невероятное расстояние.

Он слышал, как Седрик говорил о ней. Ему пришлось выслушать всю историю от пражской конференции и озера Нясиярви. За этим последовали события, о которых он не знал, намеки относительно прогулок в Синтанге, слова, которые разогрели фантазию Дамара. Впервые его оставили спокойствие и задумчивость. Он вылез из каюты и забрался наверх в сад.

— Прекрати же наконец свою дурацкую болтовню! — накричал он на Седрика. — Тебе здесь не кафе звездного городка. Уже несколько дней на тебя больше нельзя положиться.

Седрик удивленно посмотрел на него.

— Ты что, спятил?

— Ступай в свою каюту и займись гимнастикой. По завершению я хочу получить отчет о кислородном обмене.

— Ты мог бы сказать это и поспокойнее, — сказал Джефсон.

— Всему есть свои границы, — ответил Дамар. — Я уверен, что регенерация воздуха не функционирует нормально уже несколько недель. Поэтому и заболел Массиму — я не хочу тоже слечь.

У Дамара были полномочия, и они должны были подчиняться. Но вспышка его гнева была столь неожиданна, что они сначала подумали, что он не в себе.

— Это начинается с головы, — пробормотал Седрик и вылез.

— Почему ты так обругал его? — спросил Джефсон. — Тебе вдруг ударила в голову твоя новая должность?

— Оставь меня в покое, — ответил Дамар и снова полез в свою кабину.

Никто не принимал всерьез странное поведение Дамара, и меньше всех Седрик, который был весь в предстоящем разговоре с Нангой. Если не считать расстройство Дамара, всех окрылило сообщение из центра управления. Их мысли стали ближе к Земле; так в этом приподнятом настроении одновременно крылась опасность, что теперь усилится и тоска по дому. В центре знали об этих трудностях, но они были не таким уж большим злом. Не было никакой другой возможности спасти команду «Чарльза Дарвина». В случае провала все четверо сами были бы предоставлены неопределенной судьбе.

Они могли почувствовать, как о них заботились на Земле и как все были им близки. Но разговор показывал им расстояние, которое отделяло их от близких яснее всех измерительных приборов. Расстояние давно было уже слишком большим для прямого общения. Три минуты и семь секунд требовалось произнесенному слову, чтобы долететь от корабля до станции — и наоборот. На вопросы нельзя было дать прямой ответы. Они должны были произносить заранее подготовленный текст и ждать. В распоряжении каждого для этого неуклюжего общения было тридцать минут. Джефсон вошел в контрольную рубку первым. Камеры на их борту были включены, в ЦУПе могли принимать безупречную картинку с «Кеплера». Они же сами должны были довольствоваться силуэтами, которые вырисовывались на их крошечном экране. Джефсон слушал голос своей жены через наушники. Он иногда смеялся и в промежутках бормотал замечания, не думая о том, что его улыбка и его слова долетят до центра совершенно бессвязно через три минуты. Несмотря на то, что на экране можно было различить лишь слабые очертания, он не сводил взгляда с темного пятна, и то, что было недоступно взгляду остальных, наблюдавших за ним, дополняла его фантазия. Затем он прочел текст, который приготовил заранее, дополнил его ответами и вопросами и передал приветы друзьям и знакомым. В центре управления и на борту разговор записывался на пленку.

Когда Джефсон уступил место Седрику, он сказал с сияющим лицом: «Вы не поверите мне — моя жена каждый месяц получает до сотни писем…»

— Видимо, предложения вступить в брак, — колко заметил Массиму.

— У нее было уже три интервью на телевидении, — восторженно продолжил Джефсон, — а в классе моего мальчика написали сочинение обо мне…

— Теперь успокойтесь! — крикнул Седрик. Он тоже видел на экране лишь тень, и с ним все происходило так же, как с его товарищем. Он слышал ее голос и видел ее перед собой. Нанга сказала: «Седрик, любимый, я вижу тебя совершенно четко, я даже могу видеть твои часы на запястье. Седрик, я ничего не написала заранее, я хотела так много сказать тебе, но сейчас я почти все забыла. Я люблю тебя, Седрик, я люблю тебя… В течение всего вашего полета я переживала каждую секунду. Скоро вы справитесь с этим. Я рада за тебя, Седрик, и за твоих товарищей тоже… Помнишь ли ты еще, что мы однажды написали друг другу? Пространство и время не разлучат нас, никогда… Пожалуйста, скажи пару слово, чтобы я услышала твой голос…

Седрику вдруг стало трудно говорить. Он держал бумажку с текстом в руке, но текст теперь показался ему банальным и глупым. Затем он сказал, что он чувствует себя хорошо, и пожаловался на плохой прием изображения. После небольшого замешательства он добавил: «Со мной происходит то же самое, что и с тобой, Нанга. Все слова стали вдруг пустыми и ничего не выражающими… Я знаю, что ты всегда была со мной, и я часто думаю о реке в Синтанге и о наших походах…»

Когда его слова, наконец, добрались, он уже забыл свои вопросы и замечания. Оказалось невозможным вести нормальный разговор при таких обстоятельствах и совсем не таким образом, как того хотели бы Нанга и Седрик. Нанга спрашивала о своем письме. Когда его ответ дошел, световой сигнал сообщил о завершении беседы. Времени хватало еще на прощание. Пока оно дойдет до Седрика, его место уже займет Массиму, чтобы поговорить со своими родственниками.

Дамар пришел в контрольную рубку последним, чтобы перекинуться парой словечек со своим братом. Только после этого каждый мог еще раз послушать свой разговор на пленке. Джефсон многократно воспользовался этим. Он проиграл Седрику и Массиму слова своей жены и своего мальчика и забыл при этом на мгновение про «Дарвин», Вселенную и все проблемы, которые еще им предстояли. Только Дамар молча вернулся в свою каюту, и никто на борту не догадывался о причине его расстройства.

Когда Седрик еще раз прослушал пленку, он услышал в прощании Нанги еще два слова, которые она произнесла на своем родном языке: «Silap hati». Седрик прослушал их пару раз. Должно быть Нанга нечаянно произнесла эти два слова. Он забрался в каюту Дамара.

— Дамар, что значит Silap hati?

Дамар вздрогнул. Он молчал.

— Но ты должен знать эти слова, это твой родной язык. Возможно я неправильно поставил ударение. Может быть послушаешь пленку? Это были последние слова Нанги…

Дамар ни с места не сдвинулся.

— Silaphati, — снова начал Седрик, — вслушайся, Дамар: Silaphati — что это может означать? Подумай, — я предполагаю, что это как-то связано с любовью или что-то…

— Оставь меня в покое! — несдержанно крикнул Дамар, — я не знаю этих слов, отстань от меня с этой болтовней…

— Болтовня, — повторил Седрик, — то, что сказала Нанга, во-первых не болтовня, и во-вторых, ты смешон, Дамар. Нанга была твоей коллегой, ты мог бы спокойненько передать ей привет.

После паузы Дамар усталым голосом сказал: «Оставь меня в покое, я устал».

— Ты болен?

— Нет, но ты кажется оглох. Я сказал, что я устал.

— Тогда еще скажи мне хотя бы, что значит Silaphati…

— Вон отсюда! — Дамар закричал так громко, что Седрик испуганно отступил.

— Я думаю, он заболел, — сказал он Массиму, — он болен, сообщи об этом в центр, ты можешь снова взять на себя командование.

— Чего он орет? — поинтересовался Джефсон.

— Спроси у него самого. Он даже забыл свой родной язык. Если бы я только знал, что значат эти два слова. Вы случайно не знаете, что значит Silaphati?

Ни Массиму ни Джефсон не знали этого, и Седрик не узнал это и из транскапуса, с помощью которого он пробежал глазами основы индонезийского языка. Затем эти таинственные слова потеряли для него значение, потому что все их внимание было обращено на новое событие.

XVIII

«Йоханнес Кеплер» вышел на расчетную орбиту, второй этап его полета был завершен. Теперь космический корабль приближался к той сфере, в которой должен был двигаться по своей орбите «Чарльз Дарвин». Несмотря на то, что им был известен день и час, когда будут выключены двигатели и начнется свободный полет, этот долгожданный момент все наступил для них неожиданно. Они уже настолько привыкли к легкой вибрации и тихому шуму на корме, что они на протяжении уже нескольких недель считали, что живут в полной тишине. Теперь эта мнимая тишина сменилась еще более глубоким спокойствием. Указатели измерительных приборов, которые регистрировали работу замедлителей и диффузионного аппарата, устремились к нулю. Небесное тело искусственного происхождения стало планетой, дальнейшая характер изменения траектории которого определялся сложными отношениями силы тяжести. Эту траекторию и в ЦУПе знали лишь приблизительно, потому что «Кеплер» подвергался влиянию не только солнечной массы, но и влиянию других планет.

Шестьдесят четыре миллиона километров разделяли их от родной планеты. Не считая пострадавших на «Чарльзе Дарвине», никто еще не видел Землю с такого расстояния. Четверо собрались в контрольной рубке и с напряжением наблюдали за процессом, который Массиму вызвал дернув рычаг. Нижняя часть корпуса растопырилась, три спицы медленно поползли вверх. Когда они образовали прямой угол к неподвижной части космического корабля, три рукава начали медленно вращаться. Диаметр круга, который они описали, составлял тридцать три метра, и должно было пройти восемь секунд, пока каждая кабина совершит обращение вокруг центральной оси. «Кеплер» превратился в карусель.

Теперь им только нужно было пробраться через рукава к своим каютам, чтобы вернуть чувство земной тяжести. Этот переход был связан со значительными трудностями. Они знали, что их организм должен был постепенно привыкнуть к этим новым условиям, но желание наконец снова почувствовать силу тяжести, заставило их забыть все предостережения. Седрик и следующий за ним Джефсон невольно застонали, когда они пригнувшись пробирались через спицу, а затем их затянуло центробежной силой в кабины. С обоими их спутниками было также: у них было такое ощущение, словно их зажали в тиски. Плюс к этому непривычное вращение; они полезли обратно, бледные и изнуренные.

— Прекрасное изобретение, — сказал Джефсон, у которого на лбу выступил пот, — я больше не полезу на это чертово колесо.

Дамар пропал в лазарете. Ему стало плохо. Массиму раздал таблетки для успокоения желудочных нервов. Через час они попытались снова, пробыли в каютах минутах и снова вернулись обратно. Это вращающееся колеса постепенно перестало быть таким ужасным. Их тела привыкли к нагрузкам, а их глаза — к странной картине, которая открывалась за иллюминаторами к каютах. Вселенная, казалось, пришла в движение и постоянно вращалась вокруг космического корабля. В этих новых условиях жизни были еще странности. В то время, как на Земле все стремилось к центру планеты, центробежная сила несла их кабинами наружу; они стояли головами по отношению друг к другу. Внешнему наблюдателю могло показаться, словно они были подвешены за ноги на колесе обозрения.

Массиму получил из Центра разрешение раздать особый рацион. Он включал в себя консервы, овощи, мясной паштет, шоколад, вафли и прочие сладости. Они съели консервы в саду и не смогли достаточно расторопно вернуться в свои каюты. Вещи, которые долгое время оставались совершенно естественными, показались им чудом. Все предметы оставались на своих местах. Джефсон перекладывал свои консервы с места на место; Седрик основательно распаковал свои вещи и так же радовался тому, что все оставалось на своих местах. Затем они отведали сладости. Массиму пожелал им хорошего аппетита и утверждал, что в жизни не ел ничего слаще.

— Он прав, — сказал Джефсон, — и уже почти невозможно представить, что они на Земле могут устраивать такой пир каждый день. Ты еще можешь представить себе такое, Седрик?

— Порой я могу себе это представить, — ответил Седрик и неторопливо жевал кусочек колбасы. — Земля — это что-то чудесное. Это замечаешь сразу, как только покидаешь ее.

— Когда я вернусь, я буду вдвойне наслаждаться каждым шагом и каждым вздохом, — мечтательно сказал Джефсон, — переходить через улицу или ходить по лесу. Я хочу ходить только пешком, делать один шаг за другим. От нашего дома недалеко до окраины города. Раньше я всегда ездил туда на машине, но когда я вернусь, я ее продам. И тогда я пойду через к окраине города. Там есть пара садов, а за ними лес. Можно прилечь и греться на солнце. И такие вещи я буду есть каждый день. Попробуй мясной паштет, Седрик…

Вновь обретенное чувство тяжести пробудило в них воспоминания и тоску, и в их фантазии повседневные мелочи превратились в чудесные, завидные мелочи. Вращающиеся кабины открывали им через многочисленные иллюминаторы панораму бесконечного космического пространства; звездный океан проплывал мимо, через восемь секунд те же светящиеся точки возвращались снова. Одной из этих точек была Земля. Невероятное число энергии понадобилось для того, чтобы оторваться от нее; сейчас оказалось так, что это планета притягивала их сильнее, чем когда-либо прежде. Они стартовали под принуждением необходимости, и в глазах оставшихся на Земле людей они были героями. Но герои говорили о воде и лесе, о женщинах и прогулках. Герои оставались людьми со всеми томлениями, со страхом и слабостями и воодушевленными единственным желанием, наконец достичь цели экспедиции и вернуться на место, в котором одно существования стоило, чтобы жить.

Все чаще они стояли перед иллюминаторами таращились наружу. Их фотоэлектронные искатели прощупывали окружение, и четыре пары глаз искали среди светящихся точек пострадавший космический корабль, который якобы должен был двигаться по траектории в этой сфере. Что, если Джефсон был прав со своим подозрением, если данные о траектории не соответствовали истине? К сомнению прибавился трезвый расчет. Выжившие на «Дарвине» могли рассчитать правильно, но какую роль играет разница в полмиллиона километров при таких расстояниях? Планету, спутник еще можно было бы хорошо различить с этой точки зрения, но крошечный «Дарвин», эта булавочная головка, оставалась скрытой даже от их радара. Чем дольше длился полет, тем больше их волновал этот тревожный вопрос.

Поначалу обретение гравитации, круговое обращение их кабин еще было выдающимся событием, которые их отвлекало. Каждая из этих трех кабин была похожа на крошечное небесное тело, которое двигалось вокруг общего центра. Земле требовался год, чтобы совершить обращение вокруг Солнца — их «кабинный год» длился восемь секунд. Они назвали свои кабины важными именами. «Одиссеем» называли Джефсон и Седрик свою спицу, Дамар и Массиму сошлись на «Колумбе», в то время как третий вращающийся рукав получил имя греческого философа Гераклита. Это было в начале, когда у всего еще была прелесть новизны. Они могли точно видеть, сколько времени прошло с тех пор, но час или день — по их ощущению между ними едва ли была разница. Время тянулось еще медленнее, чем больше они тосковали по завершению этого путешествия. Монотонность на борту приобретала новые варианты, и быстрее, чем они хотели это признать, они привыкали к новому состоянию. Все реже они обменивались словами во время совместных приемов пищи в саду. Но что они бы сказали друг другу? Оставалась только одна мысль, которая их занимала, час за часом, день за днем. Теперь, когда они сами наматывали вытянутые эллипсы вокруг Солнца с выключенными двигателями и ждали «чуда» встречи, даже от приободрений центра управления больше не было пользы. Их полет был заключен во временные границы. Внутри этих границ должен был быть обнаружен «Дарвин». Это беспомощное ожидание стало для них самой большой нагрузкой.

Однажды даже Массиму потерял терпение.

— Проклятье, скажите же вы что-нибудь! — крикнул он, когда они ненадолго собрались в лаборатории. — Я же вижу в вас, никто больше не верит в успех.

— Ты веришь в него? — спросил Джефсон.

Массиму пожал плечами.

— Я не знаю. Порой я мечтаю об этом, но постепенно сходишь с ума от этого вечного ожидания. Седрик, твое мнение?

— Мое мнение? — Седрик посмотрел на него секунду. — Я скажу вам честно мое мнение: они уже мертвы.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что они больше ничего не передают. Тогда они еще выходили на связь, их сигналы принимали в горах Алатау и в Северной Каролине. Теперь они молчат. Они либо умерли с голоду либо проглотили эти ампулы, последний рацион перед вечным сном. Вот мое мнение.

— Ты заблуждающийся пессимист, — сказал Дамар, — есть сотни причин, почему они больше не выходят на связь.

— И какие же это причины? — спросил Седрик. Дамар был не так уж и не прав со своим замечанием. Седрик хватался за любую надежду. За его мрачными прогнозами на самом деле скрывался вызов. Он хотел противоречия и был доволен, когда Дамар оказал ему такую любезность.

Дамар сказал: «У них пищи еще на пару месяцев, так значилось в их сообщении. Если мы найдем их здесь, тогда мы были бы у них на два месяца раньше. Зачем же им убивать себя до этого момента? И я могу понять, почему они не выходят на связь. Или их передатчики вышли из строя — или они прекратили звать на помощь. Они сейчас полагаются на зонды, которые они выстрелили».

— Но они могли бы хотя бы дать несколько сигналов, — сказал Джефсон.

— Они уже больше чем год заперты в обломках своего корабля, — ответил Дамар, — кто знает, сколько месяцев они напрасно звали на помощь, и возможно они тем временем приняли новые сигналы на «Собачьем ухе» — все возможно.

— Это можно выяснить, — сказал Массиму. — Я вызову ЦУП — возможно они действительно нашли новые следы…

Сейчас на борту не было ничего важнее, чем этот запрос. Ответ, который поступил через тридцать минут, дал новую пищу их сомнениям. Радиоастрономы между тем установили, что сигналы, принятые в Северной Каролине и горах Алатау, однозначно не поступили с «Чарльза Дарвина». Сигналы были снова услышаны, и исследования показали, что они исходят от космического зонда, запущенного в шестидесятые годы. Микрометеориты должно быть изменили частоту передатчика.

Седрик разочаровавшись поплыл обратно в свою кабину. Джефсон последовал за ним.

— Они постоянно находят что-нибудь новое. Меня бы больше не удивило, если бы они вдруг установили, что и информационная капсула с «Дарвина» тоже была ложным заключением.

— Кто знает, — ответил Джефсон, — все возможно. Я больше не могу выносить эти звезды. Постоянно одна и та же картина! Если бы я догадывался об этом раньше…

Они молчали. Их глаза болели от призрачного танца огней, который выплясывали вокруг них созвездия.

— Это смешно, — сказал Джефсон, — раньше я всегда говорил: Я люблю то да се, я люблю свою жену и не знаю, что там еще. Теперь меня все это больше не интересует. Я только хочу вернуться на Землю. Представь, ты бы стал говорить дома об этой планете; нас бы приняли за сумасшедших. Что значит Земля, можно понять только с этой перспективы.

— Хотел бы я, чтобы это не потребовалось, — сказал Седрик. — Порой я боюсь, что ты оказался прав со своим подозрением. Кто знает, найдем ли мы их когда-нибудь.

— Я боюсь немного другого. Ты когда-нибудь думал о том, что мы можем больше никогда не вернуться? Мы уже целую вечность в пути…

— Мы вернемся обратно, наша программное управление работает как часы, все рассчитано.

Это должно было прозвучать убедительно, но его голос прозвучал несколько неуверенно.

Генри Джефсон ответил: «Да, все точно рассчитано, как и на „Дарвине“. Случай не поддается расчетам. Есть нечто, что нельзя охватить разумом. Тогда остается только надежда или даже вера…»

Седрик не ответил. Он уже несколько раз заставал Джефсона с сомкнутыми ладонями. Он мог верить и молиться, но судьба и успех этой экспедиции были связаны с расчетами. Он игнорировал ощущения своего товарища, а тот еще никогда не клонил к этому в разговоре. Немного погодя Джефсон сказал: «Не лучше ли было бы прекратить поиски, Седрик? То, что мы делаем, порой кажется мне вызовом…»

— Нет! — Седрик посмотрел на него. — Больше нет пути назад, Генри. Как будем дальше жить на Земле, если сейчас сдадимся? Ты когда-нибудь думал об этом? Я бы не смог больше никому в глаза посмотреть. Нет, тогда уж лучше сдохнуть здесь. Только мы можем спасти их, мы одни.

— Только мы, — пробормотал Джефсон, — как это звучит: мы, уподобились богам. Но даже радиосигналы исходили не от них. Где же они тогда, где? Я вижу только бесконечность, непостижимая, непонятная. Есть нечто, существующее независимо от нашего сознания. Назови это что-то как хочешь, Богом, случаем или понятием, которое нельзя охватить разумом, которое поддерживает этот порядок. Правильно ли легкомысленно перешагивать через это? Достаточно того, что мы полагаемся на компьютеры?

Седрик ответил: «На это я не могу дать тебе ответ, Генри, потому что у меня нет таких проблем. Я полагаюсь на расчеты. Если ты черпаешь силы из других источников — пожалуйста… Я на это не способен. Если бы у меня были такие способности, я бы стал физиком. Я хочу понять сущность материи, знать, из чего она состоит и почему она ведет себя так и не иначе. Это же самообман, говорить о непостижимой бесконечности или конечности. Не лежит ли эта бесконечность далеко за пределами наших знаний? Чем больше мы проникаем в природные явления, тем больше мы их и понимаем — их закономерности и их противоречия…

— И все же не приближаемся к правде.

— Может быть мы никогда не найдем ее, но мы приблизимся к ней.

— И не найдем ответа, — сказал Джефсон. — Через сто или тысячу лет люди все еще не найдут ответ на вопрос о боге, потому что одного разума не достаточно, чтобы понять, что там, что существует независимо от нашей воли и нашего рассудка разума.

Седрик пожал плечами. Какая тема, подумал он. Мы торчим в этой металлической капсуле, и бог не направляет этот кораблем своим перстом к цели. Бог создал людей по своему образу и подобию? Нет, совсем наоборот, люди создали своих богов по своему образу и подобию… Вдруг до их кабины донеслось пение. Оба прислушались. Им был знаком и голос и мелодия. Дамар пел свою песню, текст которой никто не понимал. Это была унылая песня, жалостливая и монотонная. Он уже часто пел ее, но голос Дамара был не очень-то приятным. Какое-то время они прислушались, затем Джефсон застонал.

— Почему он постоянно поет, Седрик? Разве нет никакого другого занятия? Почему он не читает?"

— Он сейчас перестанет, — сказал Седрик. И действительно, Дамар немного погодя перестал.

— За этим последует пауза в пять тактов.

Джефсон посчитал, но Дамар не торопился.

— Наконец-то, он прекратил…

В этот момент Дамар пропел новую строфу, песни, у которой, очевидно, не было конца и текст которой он мог варьировать по своему усмотрению.

— Прекрати! — заорал Джефсон, — эй, Дамар, заткни же ты, наконец, свой рот!

Пение прекратилось, но всего лишь на мгновение.

— Я ему сейчас покажу, — пробормотал Джефсон. Он вылез. Седрик последовал за ним. Дамар сидел в саду. Джефсон встряхнул его.

— Прекрати петь, Дамар, — приказал он.

— Почему? Это не запрещено.

— Мы запрещаем это тебе, — озлоблено крикнул Джефсон, — хватит выть. Я думаю, он напрашивается на спор, Седрик. При этом он даже не может петь, он кряхтит словно сова…

Джефсон замолчал, когда Дамар посмотрел на него с упреком.

— Почему ты все время торчишь здесь? — спросил Седрик немного примирительно. — Почему ты не идешь в свою кабину? Зачем ты думаешь ученые выдумали эту карусель? Или эта проклятая невесомость доставляет тебе удовольствие?

— В всяком случае, похоже на то, — сказал Джефсон, — он сидит там словно заклинатель змей.

На спине и на задней части одежды были вшиты металлические полосы. По космическому кораблю везде были размещены магнитные пластины. Если они опирались или садились на такую вставку, их тело прочно фиксировалось. Дамар сидел на таком месте. Он сложил руки на груди; верхняя часть туловища качалась из стороны в сторону. Было похоже на то, словно он совершал ритуал. Он не отвечал. Его лице было странно задумчивым.

— Я тебя кое о чем спросил, — сказал Седрик.

Он хотел дружественно потрясти Дамара за плечо, когда он заметил кое-что. Дамар держал между коленями маленький целлофановый пакет.

— Ты только посмотри на это, Генри, он играет с нашей землей.

Дамар позволил Седрику взять пакет.

В нем было две горсти земли, обычный песок, старательно упакованный перед стартом, который они взяли с собой,

— Вот тебе его спокойствие и превосходство, — пробормотал Джефсон, — все лишь напускное.

Седрик осторожно открыл пакет. Он потрогал кончиком пальца еще немного влажный песок, затем и Джефсон тоже потрогал землю.

— Это хороший грунт, — сказал Дамар, — на нем выросло бы все, что угодно. Даже наши водоросли. Нам нужно взять пару-тройку из питательной жидкости и попытаться вырастить их на этой земле.

— Неплохая идея, — сказал Седрик.

Генри Джефсон тоже был в восторге от этого, и они в этот момент не подумали о том, что эта идея была неосуществимой. Водорослевые культуры в лаборатории, которые обеспечивали их кислородом, подпитывались специальной жидкостью. Эта жидкость находилась в пластиковых пакетах, из которых она не могла вытечь. Неприхотливые водоросли росли бы и в увлажненной земле, но для этой земли не было никакого резервуара. Она бы высохла через несколько дней и при малейшем сотрясении корпуса корабля парила бы по космическому кораблю словно скопление микрометеоритов. Они об этом не думали.

— Я уже пару раз держал в руках это землю, — сказал Дамар, — никто из вас не заметил этого. Вы не замечаете многих вещей.

— Что мы не замечаем?" — недоверчиво спросил Джефсон.

— Многое, — задумчиво ответил Дамар. — Я мог бы рассказать вам одну историю, и, возможно, я это однажды и сделаю.

— Что за историю?

— Вот именно, историю. Она особенно заинтересует Седрика. Но я ничего не скажу. Потом, Седрик, когда мы их найдем. Сейчас этот момент еще не настал.

— Он важничает, — проворчал Седрик. — Может быть ты можешь хотя бы намекнуть?

— Нет, я не буду намекать. Почему вы вообще не хотите, чтобы я пел эту песню?

— Посмей только! — воскликнул Джефсон.

— Кто бы смог выдержать это долго? Постоянно один и тот же напев и постоянно один и тот же дурацкий текст…

— Вы плохо слушаете, — сказал Дамар, — и особенно ты, Седрик.

— Почему, особенно я?

— Потому что в этом тексте попадаются слова, значение которых ты так хочешь узнать.

Пухлые губы Дамара насмешливо дернулись, когда он увидел удивленное лицо своего товарища.

— Да, Silap hati. Разве ты не хотел однажды узнать, что значат эти слова? Я знаю это.

— Это подло, — сказал Седрик, — тогда ты сказал мне, что их нет в вашем языке, и важничал как индюк. Так что значат эти слова? Или это тайна?

Дамар стал серьезным, когда он ответил:

— Нет, Седрик, это не тайна. Извини, если я был грубым. Пожалуй, мы все немного изменились. Но есть порой вещи, которым просто нет места в нашем мозгу. Они сидят в груди, и их нельзя вырвать оттуда. Единственный доктор, который может нам помочь — это время. Мне этот доктор помог. Понимаешь, Седрик? Во время этого бесконечного путешествия я смирился со всем. Теперь я понимаю многое из того, что не мог понять прежде…

Седрик и Джефсон переглянулись.

— Извини, Дамар, насчет времени ты прав, — мягко сказал Седрик, — но ты говоришь немного запутанно — мы не понимаем ни слова. Ты хотел сказать мне, что значит Silaphati.

— Они звучат в песне, которую вы больше не хотите слушать, — ответил Дамар. — У нас эту песню поют, когда родина далеко и когда все мысли наполнены тоской. Silaphati означает…

Дамар не успел договорить. По космическому кораблю пронесся нарастающий и убывающий звук. Секунду они не произнесли ни звука. Седрик был первым, кто произнес вслух то, о чем они думали: «Наши пеленгаторы нашли их!» Он произнес это шепотом. Они протеснились к люку, выпихнув друг дружку из кабины. Радость и волнение сдавили им горло.

XIX

Массиму забрался на спицу. У него было радостное лицо, он пожал руку сначала Седрику, затем остальным.

— Мы сделали это! Друзья, мы нашли их, мы у цели!

Все тяготы прошедших месяцев были забыты. Перед ними, на расстоянии всего в несколько тысяч километров двигалась крошечная точка. Они стояли рядом друг с другом и не сводили взгляда со светящегося экрана. Цель была достигнута; этот крошечный объект вне всяких сомнений был «Чарльз Дарвин».

— Какое чувство, — нарушил напряженную тишину Джефсон, — я уже почти не верил в это.

Массиму установил связь с Центром управления и доложил об их находке. Дамар тем временем запеленговал обломки и попытался примерно определить характер изменения их траектории. Седрик только посмотрел на экран. Сейчас, когда до цели, которая двигалась перед ним, было рукой подать, его вдруг охватили страх и волнение. Была ли еще жизнь в этих обломках? Не прибыли ли они слишком поздно? За его спиной прозвучал спокойный голос Массиму. Он передал в центр управления данные о траектории, которые установил Дамар. Числа, координаты, скорости. Джефсон угадал мысли своего спутника. Он нашел наощупь приемник, повращал настройку частоты, но был слышен лишь треск и шорох. Никаких признаков жизни от «Дарвина».

— Они больше не надеются на спасение, — сказал он, — поэтому они ничего не посылают в эфир. Возможно и то, что их оборудование не в порядке.

— Точно, так и будет, — пробормотал Седрик. — У них был запас пищи на семь или восемь месяцев — а мы добрались до них раньше…

Подготовка к изменению курса «Кеплера» не оставляла им много времени для того, чтобы думать о таких проблемах. После того, как были примерно установлены параметры траектории «Дарвина», Дамар направил зеркальный рефлектор на точку во Вселенной, процесс который занял некоторое время, потому что оба корабля, «Дарвин» и «Кеплер», двигались с большой скоростью. Седрик ждал с нетерпением. Когда объект, наконец, появился в окуляре, у Дамара вырвался возглас разочарования. То, что они запеленговали — был вовсе не «Чарльз Дарвин».

У Седрик больше не было никакого желания смотреть на объект, как и Джефсона, Массиму тоже воспринял это открытие болезненно. Они с нетерпением ждали цели своего путешествия — взгляд в зеркальный телескоп превратил их радость и их триумф в замешательство и безнадежность. Массиму тоже убедился в их заблуждении. Но когда он все же повращал окуляр и маленькое небесное тело стало четче, его удивило новое зрелище. В поле зрения их объектива был не «Дарвин», но часть их корабля-собрата. Маленький шар был информационной капсулой, один из зондов, которые были выстрелены из «Дарвина». Новый признак жизни, новая надежда?

Все четверо ухватились за эту призрачную надежду. Не мог ли и «Дарвин» двигаться поблизости по своей траектории? Информационный зонд был замечен рядом с Землей и был подобран. Но этот двигался в сфере, в которой они искали космический корабль. Этому было только одно объяснение:

Должно быть зонд получил при своем старте слишком маленький толчок. Дамар высказал это предположение, и после первого большого разочарования они тем более были склонны принять идею Дамара. Массиму сообщил в центр о новом открытии. Возможность узнать что-нибудь новое о «Дарвине» и, возможно, затем суметь определить местоположение самого корабля, заставило их поспешить.

Кипучее напряжение сопровождало охоту за этим призрачно улетающим небесным телом. Кабины больше не вращались, их космический корабль снова приобрел сложенную форму цилиндра. Они снова летели на своих двигателях, медленно маневрировали на орбиту зонда. После часовых изменений курса они наконец приблизились к зонду настолько близко, что смогли разглядеть маленькое небесное тело без подручных средств. Информационная капсула светилась словно звезда третьей величины.

Когда они приблизились к шару на пятьдесят метров, Массиму отключил тягу. Скорость «Кеплера» была незначительно больше, чем скорость информационного зонда. После нескольких часов расстояние между ними должно было сократиться на несколько метров, и еще немного позже «Кеплер» снова начал бы удаляться от зонда. За это время шар можно было доставить на борт. Массиму получил из центра приказ определить одного из своих спутников для выхода в открытый космос. Он поручил задание Дамару. Седрик был недоволен таким выбором; он бы и сам с большой охотой доставил бы зонд на борт, и все понимали это желание. Но Массиму оставался при своем решении.

— У тебя еще будет возможность выйти в открытый космос, — успокаивал он его, — Зонд доставить Дамар.

— Тогда выпусти меня вместе с ним, — попросил Седрик.

— Только один выходит, распоряжение из Центра. Помоги Дамару со скафандром. И я тоже одену этот костюм, для безопасности.

Джефсон утешил своего товарища.

— Я думаю, нам еще придется часто выходить в космос, Седрик. Самое позднее через час, мы узнаем больше. Ты счастлив?

Седрик пожал плечами.

— Лучше бы это был «Дарвин». Но возможно вы и правы. Может быть этот зонд действительно предвестник.

— Конечно, — сказал Джефсон. Он подплыл к шлюзу и проверил установку. Седрик нащупывал стены в лазарете. Дамар натягивал костюм. Он засмеялся, когда вошел Седрик.

— Мы скоро прорвемся, Седрик.

— Надеюсь.

Дамар подошел к нему. Он вдруг стал особенно серьезным.

— Мы скоро прорвемся, — повторил он. — Прости меня, если я порой был грубым и невежливым.

Он обнял Седрика.

— Ну ладно тебе, Дамар, мы все были немного навзводе.

— Хорошо, что мы одни, — прошептал Дамар, — я хотел пожелать тебе на будущее всего хорошего — тебе и всем, кто тебе близок…

Из контрольной рубки до них донесся голос Массиму. Они должны были поторопиться.

— Потом, — торопливо продолжил Дамар, — я хочу тебе кое-что рассказать. Я хочу, чтобы мы стали хорошими друзьями…

— Теперь послушай, — оборвал его Седрик качая головой, — ты говоришь так, словно Массиму дал тебе задание полететь на Альфу Центавра. Во-первых, мы все четверо друзья, и во-вторых, у меня такое впечатление, что выход не доставляет тебе особого удовольствия. Если ты не хочешь, скажи это Массиму — я выйду вместо тебя.

Дамар отступил назад и начал возиться со своим скафандром.

— Все уже в порядке, Седрик.

— Действительно все в порядке, Дамар?

— Да, Седрик.

Они проверили давление, температуру и передатчики скафандра. Джефсон вернулся.

— Шлюз в порядке, all right, — сообщил он. — Как ты чувствуешь себя, ловец жемчужин?

— Отлично, Генри. Сколько до зонда?

— Через полчаса мы будем на месте.

Они немного помолчали. Затем Дамар начал тихонечко напевать себе под нос что-то. Это была «его» песня, от которой он не мог отделаться. Седрик удалился. Когда он был у Массиму, его прихватил смех, потому что Джефсон, который никогда не любил эту песню, теперь напевал ее вместе с ним. Их пение в два голоса разносилось по кораблю. Даже Массиму ухмыльнулся. Из-за великого события среди них воцарилось единодушие, как нельзя лучшего.

До зонда было рукой подать. Седрик оценивал расстояние в двадцать пять метров. Еще десять минут, затем он парил бы непосредственно у борта. Он наблюдал за ним через небольшой иллюминатор в лаборатории. Полированная поверхность блестела в солнечном свете, на ней можно было отчетливо различить слово «Дарвин. Он слышал, как Массиму говорил с центром, и подумал о том, что в ЦУПе, вероятно, было еще больше. Александр Вулько и Нанга сейчас тоже узнали бы об этой первой косвенной встрече с «Дарвином». При мысли о Нанге он вдруг вспомнил о ее письме. Он должен был открыть его только в том случае, если бы они нашли след пострадавшего космического корабля. Разве зонд не был следом? Он посмотрел в иллюминатор. Зонд приблизился, но до выхода оставалось еще немного времени; времени, которого было достаточно, чтобы выполнить обещание. Седрик вынул письмо из кармана. Конверт не был подписан. Он открыл его и вынул исписанный листок. Нанга вывела большими, четкими буквами.

Седрик, любимый!

Сейчас ты вскрыл мое письмо. Значит, момент, которого мы с тобой так ждали, наступил. Чувствуешь, как я близко? И сколько бы счастья или боли не принесли бы эти часы, я крепко пожимаю твою руку и хочу сейчас кое-что сказать тебе. Седрик, большой, любимый мальчик, боль не может быть настолько большой, а счастье — настолько всеобъемлющим, чтобы и для этой радости не нашлось места. Уже несколько недель я уверена: Еще прежде чем ты вернешься, я больше не буду одна. Я так счастлива, Седрик, и я знаю, что этот подарок нашей любви и тебя сделает счастливым. Я обнимаю тебя и благодарю тебя за все. Скоро ты будешь стоять передо мной, совсем близко, так же, как сейчас близки к тебе эти строки.

Нанга."

Волнующее событие, которое происходило в эти минуты на борту, требовало от него концентрации. При первом беглом прочтении ее слов в нем появилась лишь смутная догадка. Затем он прочел письмо во второй раз, в третий раз, и у него вырвался возглас радости. С письмом в руке, он поплыл в командную рубку. Он не мог говорить, потому что Массиму приложил палец к губам. Центр отдавал распоряжения. Седрик забрался в лазарет. Там были Джефсон и Дамар.

— Эй, вы, марсиане! — задорно воскликнул он, — вы, ни о чем не подозревающие космонавты! Взгляните на меня! Дамар, Генри, посмотрите на меня. Что бросается вам в глаза? Ну?

— Он вскрыл письмо, — сказал Джефсон, — письменное признание в любви из рая.

— Да, — торжественно сказал Седрик, — Нанга ждет ребенка.

На мгновение оба спутника смотрели на него озадаченно, затем Джефсон воскликнул: «Эй, Массиму, ты слышал это! Седрик станет отцом! За это надо выпить!»

— Не кричи так, — призвал его к спокойствию Дамар. Он протянул Седрику руку.

— Я поздравляю тебя, Седрик.

— Спасибо, Дамар. Это она четко подгадала — именно сейчас. Я совершенно потрясен…

Джефсон тоже поздравил его и сказал: «Тогда мы должны позволить тебе особый сеанс связи. Это будет сюрпризом, когда „Дарвин“» будет перед нами. Папочка Стюарт стал дедушкой».

Седрик хотел что-то ответить, когда Массиму крикнул: «Время настало. Шутки в сторону. Приготовься, Дамар."

Зонд вплотную приблизился к борту.

Дамар вошел в шлюз. Это было небольшое помещение на бортовой стенке, которое в случае чрезвычайной ситуации могло принять четырех человек. Здесь находилась также катапультирующая установка, с помощью которой можно было выстреливать информационные зонды. Запуск происходил посредством пружины, которую можно было установить на разные значения давления.

Они переговаривались по радио. Дамар выпустил воздух из шлюза. Через два крошечных окошка Седрик и Джефсон могли видеть, как он закрепил трос на своем скафандре. Затем он медленно отворил люк. О каждом своем движении он сообщал Массиму по радио. Через две минуты шлюз опустел. Дамар закрыл его снаружи, сам же он выплыл в пространство.

Из сада они могли видеть, как он появился из-под нижней части корабля. Он подобрался вплотную к их иллюминатору и мог бы увидеть их знаки, но его внимание было приковано к зонду. Реактивная установка приблизила его к блестящему шару. Джефсон и Седрик с напряжением наблюдали его движения. Бесформенный скафандр Дамара сверкал в солнечном свете. В левой руке он держал сеть, в которой он должен был переносить зонд. Несмотря на то, что они достаточно хорошо знали это парящее состояние, все же движение в открытом космосе давалось им трудно. Он взлетел по вертикали, и они могли видеть лишь трос, который вяло двигался перед иллюминатором словно змея.

В командной рубке Массиму комментировал все слова Дамара центру управления.

— Он вплотную подошел к зонду, — сказал Массиму. После паузы: «Он у Дамара. Он задвинул антенны, уложил его в сеть. Все отлично получилось. Дамар возвращается к космическому кораблю. Здравствуйте, доктор Мезенцев, я сейчас прервусь, Дамар в любой момент может войти в шлюз. Я снова выйду на связь, когда он будет на борту.

Массиму выбрался со своего места и направился к шлюзу. Он переговаривался с Дамаром через маленькую рацию размером с ладонь, спросил его, все ли прошло гладко, и получал явно удовлетворительные ответы. Со времени выхода Дамара прошло три с половиной минуты. Седрик ждал у окна шлюза. У него забило в виске. Что было в зонде? Это могли быть новые данные об изменении траектории, но и другое тоже было возможно — может быть, прощание, последнее послание… Была гробовая тишина. Снаружи что-то ударилось о бортовую обшивку. Дамар находился непосредственно под ними. В любой момент он мог открыть внешний люк.

Массиму вдруг нетерпеливо выкрикнул имя Дамара. Седрик обогнул его.

— Что случилось?

— Черт возьми, отзовись! — воскликнул Массиму и на мгновение прислушался. Он постучал по микрофону.

— Давайте, быстрее, готовьтесь к выходу, с Дамаром что-то случилось!

Пока они в спешке проверяли скафандр Mассиму, тот сказал: «Я только понял, что он теряет кислород. Он висит под нами между антеннами».

Когда манометры показали предписанное давление, он поспешил в шлюз. Он открыл входной люк. Маленькое помещение моментально наполнилось кислородом. Из-за мгновенной разницы в давлении на секунду образовалась дымка. Джефсон нахлобучил на себя гарнитуру с микрофоном и наушниками и спросил, все ли в порядке.

— Да, — ответил Массиму, — сообщи в центр. Я выхожу.

В этот момент в контрольной рубке что-то зажужжало. Земля выходила на связь. Седрик подошел к микрофону. Он услышал, как диктор из центра подтвердил сообщение Массиму и поздравил команду с тем, что они подобрали зонд. Седрик сообщил об инциденте. Он едва мог говорить. Он бегло посмотрел на Джефсона. Тот стоял перед шлюзом и тихо говорил с Массиму.

— Что с ним? — шепотом спросил Седрик.

— Я не знаю, — ответил Джефсон, — тише, пожалуйста, иначе я ничего не пойму.

Они могли видеть в оба иллюминатора, как Дамар был просунут в шлюз, затем появился Массиму и закрутил люк. Джефсон снова пустил давление в шлюз. Бесконечные секунды прошли до того момента, пока измерительные приборы не показали компенсацию. Когда вышел Массиму, Джефсон испустил крик ужаса. Массиму держал на руках безжизненного Дамара, лицо которого было едва различимо за забралом его гермошлема, забрызганного кровью. У него через плечо висела сеть с зондом.

XX

Они могли освободить Дамара от скафандра только в лазарете. Здесь, непосредственно перед шлюзом кровь, которая лилась у него из рта и носа, попала в во все помещения, ее частицы сталкивались бы, распадались, пока весь космический корабль не был бы наполнен этой капельной дымкой. Седрик и Джефсон осторожно сопроводили пострадавшего в лазарет. Между тем Массиму отправил первое сообщение в центр. Он не хотел говорить, был ли Дамар еще жив или нет. Трудное общение, когда между вопросом и ответом постоянно проходило от шести до семи минут, делало их положение еще более безвыходным.

В лазарете, совершенно изолированной части космического корабля, находился санузел, небольшая моечная установка, обширная аптечка с простыми хирургическими инструментами и кислородные баллоны для различных случаев. На бортовой стенке была откидная подставка, которая удерживала больного в состоянии равновесия. В этом помещении находились и информационные зонды, которые могли были быть выпущены в случае чрезвычайных ситуаций.

Они открыли скафандр Дамара. В нем еще оставался небольшой запас кислорода. Сколько, измерительные инструменты не показывали. Они были неисправны. Вследствие чего? Как мог кислород вообще мог вытечь? И в какой момент он вытек? Появлялись вопросы, но никто не мог дать на них ответ.

Они знали только, какие последствия мог повлечь за собой этот несчастный случай. Утечка кислорода и вместе с тем также атмосферного давления из скафандра сначала вызвала высотную лихорадку, за которой последовала потеря сознания. Давление продолжало усиливаться, кровь начала вскипать, и если помощь не подоспевала быстро, лопались соединительные ткани и кровеносные сосуды, легкие расширялись до разрыва. Было похоже на то, что у Дамара было уже это последнее состояние. Седрик очистил ему лицо. Он склонился над ним, но не заметил никаких признаков жизни.

— Я думаю, он мертв.

Генри Джефсон перекрестился. Затем он сложил ладони и начал молиться. Вошел Массиму. Он сначала посмотрел на Джефсона, затем на Седрика.

— Что с ним такое — он сошел с ума?

— Оставь его в покое, — сказал Седрик, — что они там говорят на станции?

Мое сообщение дойдет только через полторы минуты, и затем пройдет еще вечность, пока они ответят, черт. Он дышит?

— У него рот полон крови.

Массиму потряс Джефсона за плечо.

— Прекрати ныть! — накричал он на него. — Ступай в рубку, дождись ответа. Расскажи им, что произошло.

Джефсон покинул помещение.

— У него раньше часто были такие приступы?

Седрик не ответил. Он очистил аспиратором ротовую полость Дамара. У них у всех было базовая медицинская подготовка, могли выдирать зубы и обрабатывать простые раны. К такому несчастному случаю они не были готовы. В таком случае они должны были бы иметь на борту не только профессиональных врачей, но и операционную — если только Дамару вообще ее можно было помочь. Он был без сознания, но был жив. Из его рта исходило едва слышный хрипение.

— Что теперь? — Седрик вопросительно посмотрел на Массиму.

— Попытаемся с кислородом, это радикальный способ, но вреда он принесет.

Массиму взял кислородный баллон и поднес воздушную маску ко рту Дамара.

— А парень то окоченел, — пробормотал он, — хотел бы я знать, как это произошло.

— Его скафандр был в порядке, когда он выходил — может быть его задел метеорит?

— Это выяснят.

Дамар тихо стонал. В его рту снова накопилась кровь. Седрик выкачал ее.

— Возможно он еще выкарабкается.

Массиму пощупал пульс. Он ничего не чувствовал.

— Я не слишком надеюсь, — сказал он. — Это невыносимо, именно в двух метрах от шлюза с должно было это произойти…

Вошел Генри Джефсон.

— Как он?

Он не получил ответа.

— Центр хочет получить подробнейший отчет. Я сказал, что он без сознания и что у него внутреннее кровотечение. Дрянная связь, пока они ответят, он уже умрет.

— Тише, он шевельнулся! — воскликнул Седрик. У Дамара дернулись глаза.

— Ты понимаешь нас? — спросил Седрик.

— Прекрати же спрашивать, — сказал Джефсон, — ты же видишь, что он не пришел в себя.

Массиму снова надел ему кислородную маску. С губ Дамара снова сорвался стон и затем неразборчивый лепет.

— Он хочет что-то сказать…

Он снял маску. Пролетали секунды, раненый больше не двигался. Они еще раз очистили его ротовую полость от крови, дали ему кислород, и затем, совершенно неожиданно, с губ Дамара сорвалось: «Я хочу поговорить с Седриком, наедине».

— Пошли, — сказал Массиму. — Давай ему время от времени кислород.

Джефсон и Массиму оставили помещение.

— Мы одни, — сказал Седрик.

Он напряженно посмотрел на своего спутника.

— Дамар, — прошептал он, — будет лучше, если ты не будешь разговаривать, это слишком напрягает тебя. Послушай, скоро мы снова поставим тебя на ноги. Они в Центре совещаются, скоро поступят указания. Через пару дней снова будешь старым добрым…

Дамар на секунду открыл глаза. Седрик держал кислородную маску над его ртом. Спустя мгновение раненый неразборчиво пролепетал: «Нет, подойти поближе». Седрик убрал маску и склонился над ним. С крайним напряжением воли Дамар старался произносить слова. Наконец, с его губ медленно и неразборчиво сорвалось:

— Мне жаль, Седрик…

— Тихо, Дамар, не напрягайся…

Он испугался, когда вдруг изо рта Дамара вдруг заструился поток крови. Седрик напрасно старался остановить эту кровотечение. Оно не прекращалось. Он позвал Массиму и Джефсона. Неподвижными глазами Дамар смотрел в пустоту. Отчаянный его беспомощностью, Седрик отлетел на несколько шагов назад.

— Дамар, — прошептал он, — скажи же что-нибудь.

Пострадавшему больше нельзя было помочь. У него не хватило времени, сказать Седрику то, что терзало его в эти последние минуты. Седрик испуганно и устало откинулся на магнитные полосы. Он не сводил взгляда с умершего и не мог понять, что здесь произошло. Все казалось ему сумасшедшим сном, кошмаром, от которого он хотел освободиться и от которого не было освобождения.

Джефсон влетел внутрь. Он увидел, что произошло. Он молча приблизился к умершему и закрыл ему глаза. Затем он неподвижно застыл перед мертвым телом. Седрик не мог сосредоточиться ни на одной здравой мысли, было похоже на то, словно его самого покинула жизнь. Несколько капель крови парили в помещении. Они коснулись его щеки. Он не почувствовал их. Только когда Джефсон положил ему руку на плечо, он пришел в себя. Закон подействовал, жизнь закончилась. Она погасла так, словно звезды, загораются и снова темнеют. Седрик знал этот закон, но он еще никогда не видел его безжалостного исполнения. Куда бы они не полетели, она сопровождала из словно свет звезд.

Массиму не нужно было никаких объяснений. Когда он увидел Джефсона и Седрика, он знал, что случилось. Из Центра все еще поступали советы по мерах спасения. Он сообщил о смерти спутника. Прошли минуты, пока дошел ответ.

В этом ответе резонировало потрясение, когда говорящий выразил свое сочувствие от имени всех ученых Центра управления. Они слышали слова, но они были малоутешительными. Умершего необходимо было убрать за борт. Массиму с каменным выражением лица отдал распоряжение. Чувствам и ощущениям не было ни малейшего места на этом самом малом из всех небесных тел. Печаль была угрожающей роскошью. «Кеплер» все еще двигался по неизвестной траектории. Они должны были очистить лазарет, и они должны были как моно быстрее вскрыть информационный зонд. Безжалостные законы самосохранения заставляли их поторопиться.

Они втроем выбрались, ущупывая стены. Джефсон и Массиму снова облачили умершего в скафандр. Позднее специалисты установят, что послужило причиной несчастного случая. Когда Массиму хотел закрыть скафандр, Седрик попросил его подождать немного. Он поспешил в сад, но там не было того, что он искал. Седрик забрался в кабину, которую делили Дамар и Массиму. Предчувствие не обмануло его. К лежанке Дамара был прикреплен пластиковый мешочек с землей. Он взял его и хотел вернуться. В этот момент он обратил внимание на небольшой рисунок. Он находился непосредственно рядом с лежанкой на стене. Картина, нарисованная красным карандашом, очевидно изображала остров. На нем не было ни деревца, ни одного дома. Но под этим изображениям были выведены два слова: Silaphati. Седрик подавленно смотрел на это своеобразное наследство. Появление зонда помешало Дамару объяснить ему значение этих слов. Теперь он унес эту тайну вместе с собой в могилу. Почему Дамар был тогда таким упрямым? Седрик ломал себе голову над этим и напрасно пытался найти связь между этим странным поведением и последними словами Дамара. Он был уверен, что такая связь должна была быть, иначе Дамар не настаивал бы на том, чтобы остаться с ним наедине в эти минуты. За его спиной появился Массиму.

— Мы ждем тебя.

Седрик показал на стену.

— Когда он это нарисовал?

Массиму посмотрел на рисунок.

— Понятия не имею, я вижу это впервые.

— Значит, сегодня или вчера…

— По мне, хоть сто лет назад, — нетерпеливо сказал Массиму.

— Сколько ты еще хочешь стоять здесь? На картину ты сможешь потом смотреть часами. А сейчас пойдем.

Седрик последовал за ним. Он осторожно извлек из его мешочка горсть земли и высыпал его мертвецу в скафандр. Затем он сам надел свой комбинезон. Они вынесли его. Джефсон остался на борту. Их товарищ во второй раз ступил на путь бесконечности. Массиму открыл внешний люк шлюза, выход в вечность. Сколько продлится их полет, столько и послужит космическое пространство могилой Дамара. Он должен был оставаться здесь, пока она снова не приблизятся к Земле. Они могли перенести его обратно на космический корабль только перед вхождением в земную атмосферу, чтобы затем похоронить его после посадки. Опорные изоляторы антенны служили крепежным крюком. Они молча проделали свою работу по погребению. Когда труп был крепко привязан, они потянулись обратно к отверстию шлюза. Ворота, которые вели в жизнь, закрылись за ними. Их крошечный мир, окруженный металлической оболочкой, обеспечивал им защиту и прибежище.

Теперь следовало открыть зонд, этот злосчастный шар, внутри которого таилась загадка. Они заплатили за него высокую цену. Время не терпело, но эти последние минуты они не могли просто стереть из своей памяти. Они сняли свои скафандры, затем забрались в сад и присели. Генри Джефсон взял на себя обязанности Дамара. Он наполнил тюбики концентратом из лаборатории. Они молча поглотили пасту. Через мгновение Джефсон сказал: «Я не могу понять этого. Еще и двух часов не прошло, как я сидел рядом с ним и пел. Он был так по-особенному серьезен и эта песня такой грустной — словно он обо всем догадывался».

Седрик подумал о рисунке и о двух словах.

— Наверное, было бы лучше, если бы мы оба вышли в космос.

— Так точно было бы лучше, — сказал Массиму. — Распоряжение поступило из Центра.

— Но я же тебя не упрекаю, — ответил Седрик. — Известно лишь только то, что уже в прошлом. Жизнь странная штука. Вдруг проваливаешься в Никуда. Черное или белое, как на шахматной доске. Когда-нибудь каждый наступит на черное поле…

— Если бы я отправил двоих из нас, — сказал Массиму, — наверное, оба бы погибли.

— Что он сказал тебе, Седрик, когда ты был с ним один? — спросил Джефсон.

— Ему было жаль, это были его последние слова.

— Что ему было жаль?

— Этого я не знаю. Он хотел за что-то извиниться, но за что? Он был таким же, как мы. У каждого из нас уже сдали нервы…

— Кто-то должен был сделать это, — пробормотал Массиму, — а я могу покидать корабль только в случае аварии. Скажите честно: Следовало ли мне отпускать кого-либо из вас вместе с ним? Он растерянно посмотрел на своих спутников. «Я буду держать ответ…»

— Ты сошел с ума, — сказал Седрик, — прекрати упрекать себя. Никто из нас не виноват.

— Ты тоже так считаешь, Генри?

— Конечно — хватит про это.

Седрик поднялся. «Самое время открыть зонд».

Они последовали за ним в контрольную рубку. Седрик вынул зонд из сети. Межзвездная материя расцарапала полированную поверхность, в нескольких местах были различить следы от маленьких метеоритов. Массиму доложил в ЦУП. Затем он описал, как Седрик открывал замок зонда. Все трое У всех троих вырвались возгласы удивления, когда шар разделился на две части. Внутри него лежала книга. Седрик вынул ее и открыл. Это были дневниковые записи.

— Это бортовой журнал «Дарвина»! — крикнул Массиму в микрофон.

— Нет, — сказал Седрик. Его голос звучал тихо, словно он говорил сам с собой. Он провел пальцем вдоль страниц. Растерянно он прочел несколько слов.

— Это не бортовой журнал. Эти записи сделал мой отец.

Пока Седрик пробежался глазами по нескольким местам в тексте, Джефсон извлек из зонда пачку писем. В ней был тот же призыв о помощи, который Эрдсли и Хантер уже находили в первом зонде. И четыре подписи были те же самые. Но когда они сравнили параметры траектории, выявилась разница. Разница была небольшой, но ее было достаточно для того, чтобы в конце концов получит другие параметры траектории. Массиму передал новые параметры в центр. Седрик висел на магнитном держателе, его лицо покраснело.

— Пятеро еще живы, — подавленно сказал он, — по крайней мере, это следует из некоторых строчек.

— Мы искали не в той сфере, — сказал Массиму. — Мы должны сосредоточиться на том, чтобы искать еще несколько недель.

— Если мы только найдем их, — сказал Джефсон.

Седрик посмотрел на него.

— Мы должны найти их, Генри. Я клянусь вам: мы найдем их.

— Надеюсь, вовремя, — пробормотал Джефсон.

— Через час мы будем знать больше, — сказал Массиму, — затем у нас будут новые параметры орбиты — и достаточно времени для того, чтобы прочесть дневник.

Всего сорок минут прошло до того момента, как поступили новые данные о характере изменения орбиты «Дарвина». Если эти новые данные были верными, тогда они должны были заметить пострадавший космический корабль самое позднее, через двадцать пять дней. Корпус «Кеплера» снова задрожал. Автоматическое программное управление направило космический корабль в новые глубины Вселенной. У них теперь было много времени, чтобы прочесть о трагедии, которая произошла на борту «Дарвина».

XXI

На борту «Чарльза Дарвина»

Из всех законов природы, который приносят пользу внутри нас, самым своеобразным феноменом. пожалуй, является инстинкт самосохранения. Человеку понадобились тысячелетия, чтобы познать его: во Вселенной нет систематизированного разума. Только человек, эта поразительная форма материи, может подчинить себе в скромных масштабах силы природы. Каждая живая тварь зависит от этого прекрасного момента, который мы называем жизнью.

Но почему мы, самые беспомощные и самые безнадежные в этой Вселенной существа, еще живы? Мы существуем, окруженные металлическими стенами, и мы знаем, что нам придется бездеятельно оставаться в прежнем состоянии до конца наших дней. Что мешает нам покончить с этим? Это страх? Надежда? Да, мы надеемся. Мы проигрываем постоянно новые варианты; мы обманываем друг друга. Мы, это пять человек. Может быть, будет лучше, если я скажу: существ. Это более правильно охарактеризует наше существование. Существа в другом мире, влачащие жалкое существование, с подорванным духом, преисполненные стоической невозмутимостью, черви в гробу, из которого нет спасения. Живой знак апокалипсиса, осколок Земли. Мы прокладываем ее путь? Но что нам до Земли! Таких много во Вселенной. Природа щедра…

Однажды, в начале нашей трагедии, мы, положа руку на сердце, пообещали, что никогда не изберем для себя добровольную смерть. Какое ребячество. Мы уже давно умерли. Голос логики громче голоса надежды; этот голос говорит нам, что мы больше не увидим Землю. От нее осталась лишь светящаяся пылинка, недостижимая. Мы много рассчитывали. Что нам еще оставалось делать в этой треклятой тюрьме? Мы рассчитали, что наша развалина доберется до Земли через 354 года. Тогда нас можно было бы увидеть даже в хороший зеркальный телескоп. Триста пятьдесят четыре года! Искорка надежды в нас, этот прекрасный самообман, борется с разумом. Потому что этот разум гласит: вы больше не увидите Землю. Но если вам не суждено быть спасенными, уже будучи мертвыми, тогда вас однажды найдут и похоронят на Земле! Утешительная мысль… В телескопы мы можем видеть нашу родную планету. Она окружена голубым ореолом. Отсюда, из глубин мирового пространства, она выглядит как другие звезды. Порой я не могу понять, что эти слова обращены к обитателям этой далекой звезды. Бортовой журнал уже давно больше не ведется. Я попытаюсь описать, как разыгралась катастрофа и что произошло на борту потом, до этого часа.

Раньше, когда я еще жил на Земле, я всегда хотел написать книгу о жизни в капле воды. Я никогда не мог найти на это время. Теперь у меня есть время, и оно единственное, что у нас есть в достатке. Разумеется, капля воды, о которой я некогда хотел рассказать, мегамир по сравнению с нашими обломками. Только в одном мы похожи: в нашей жизненной сфере тоже выходят на первый план те варварские законы природы, которым должно подчиняться неразумное существо. Постепенно и неотвратимо наше сознание привыкает к этим жизненным условиям. Сколько месяцев еще пройдет, пока мы доберемся до жизненной сферы, из которой однажды выделилось человечество?

Я — Роджер Стюарт, бортинженер «Дарвина». В свои сорок три года я самый старший на борту. Но об этом и о прочих несущественных вещах вы найдете достаточно данных в документах обо мне и о моих спутниках, которые подшиты в папку, вероятно, под названием «Катастрофа Дарвина» Я постараюсь внести дополнительно то, что нельзя прочесть в этих документах.

Мы больше не сетуем на нашу судьбу, и мы не держим зла на наших современников, которые прекратили наши поиски. Попробуйте и вы понять нас. Недавно я читал Илиаду. Там я нашел один стих, который я хотел бы привести в начале моих записей:

Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков:

Ветер одни по земле развевает, другие дубрава,

Вновь расцветая, рождает, и с новой весной возрастают;

Так человеки: сии нарождаются, те погибают.[15]

Тридцать первое октября

Через сорок восемь часов после старта мы достигли сферы, в которой действовала сила притяжения Луны. Сейчас это событие уже в далеком прошлом, но есть вещи, которые неизгладимо врезаются в память. Мы скучковались в командной рубке, держались за поручни и таращились на увеличивающуюся в размерах Луну. Телевизионная камера передавала от картинку в ЦУП. Ты также слышали говорящего, который подбадривал нас, но у нас в этот момент была только одна мысль: если сейчас откажет программное управление, тогда мы полетим с огромной скоростью, словно снаряд, выпущенный из пушки, и разлетимся на кусочки на Луне.

Еще сейчас я слышу, как что-то загудело на пульте управления, я видел, как бесперестанно вспыхивали лампы. И я еще слышу, как Гиула говорит: «Ничто не скользнет от автоматического управления. Спорим, что мы вовремя увернемся…»

Это должно было прозвучать весело, но получилось чрезвычайно серьезным. Мои спутники чувствовали себя так же, как я. При виде несущегося на нас ужаса у нас дыхание захватило. Я представлял себе, что нас набрасывается фантастическое существо. Мы невольно втянули головы в плечи. Наша жизнь зависела от жалких электрических импульсов. Гигантская гробница приближалась к нам.

При этом мы все однажды переживали такой процесс. Когда космический корабль совершал посадку с земной орбиты, Земля, казалось, тоже хотела проглотить космонавтов, возвращающихся домой. Но при этом приближении корабль вскоре попадал в белую дымку атмосферы. Повсюду была жизнь; было видно облака, воду, континенты, города и леса. Земля дружественно встречала путников. Но Луна, этот мертвец среди небесных тел, была холодна. Контуры ее гор, блеклая желтизна вершин, монотонный контраст между светлым и темным оставался неизменными. Это, пожалуй, и вызывало у нас то призрачное ощущение.

Я думаю, наше дыхание было слышно даже на Земле, когда потрескавшийся шар вдруг провалился под нас. Компьютер вывел нас точно на орбиту вращения вокруг Луны. Позднее, после одного или двух витков, мы узнали, что характер изменения нашей орбиты не точно соответствовал предварительным вычислениям. Проще простого было провести коррекцию. Всего пятидесяти метров хватило бы, отдаления от лунной поверхности на пятьдесят метров, и мы бы снова совершили посадку на Земле по предписанному графику. Всего пятьдесят метров! Теперь мы торчим здесь…

Первое ноября

Первые витки были интересными, потому что для нас многое было в диковинку. Новой была сложная лаборатория, в которой в процессе фотосинтеза вырабатывалась пища, концентрат, которым мы должны были питаться в течение испытания; новыми были три спицы «Дарвина», которые во время полета вокруг Луны вращались словно карусель и в которых сохранялось ощущение силы тяжести.

Мы — тогда это было еще шесть более или менее молодых людей из разных частей Евразии. Наш «Паганини», например, был родом из Индии. Его зовут Дали Шитомир, но мы называли его еще во время подготовки на Земле — Паганини, потому что он был музыкальным энтузиастом и намеревался сочинять симфонию во время нашего испытательного полета. Мы также могли бы назвать его факиром, потому что своими смоляными глазами и тощим телом он напоминал сородича индийской касты попрошаек.

Нормы вежливости потребовали бы от меня, чтобы я представил прежде нашего женственного пассажира, но такие формы обращения действуют только на Земле. На этой миниатюрной планете многое стало другим. Ну, хорошо. Соня. Что сказать о ней? Наш врач, всегда готова помочь — у меня еще будет много чего о ней рассказать. И историю с Гиулой я поведаю. Это преимущество, которое есть у моего дневника: Мне не нужно ни на кого оглядываться, ни на меня ни на моих спутников, ни на окружающий мир, которого для нас больше не существует. Почти что есть причина для радости…

Гиула чувствует себя на родине в Венгрии. Когда он готовился к этому полету, мы отпраздновали его двадцать третий день рождения. Он мог бы быть моим сыном. Иногда я сочувствую ему. Но такое бывает все реже. И к чему это, сочувствие? Мы же разделяем его судьбу. Это бессмысленно, ломать голову над этим — слишком часто мы уже так поступали. Если задумываться обо всем, можно сойти с ума.

Осталось назвать ее Чи и Михаила. Я не могу припомнить, откуда они были родом. Из Европы? Из Азии? Эта география! Мы прекрасно чувствовали себя на всех континентах, названия имеют для нас только географическое значение. Это относится к нашей профессии. Что остается от стран и континентов, когда поднимаешься в воздух на космическом корабле? Уже на высоте нескольких километров они сжимаются в земельные участки. Остается Земля, маленький шарик. Она одна наша Родина. Космонавтика, наконец-то, сделала ее тем, чем она является: звездой среди звезд, населенная умными людьми и слабоумными, культурными и дикими существами. Для меня по сей день остается непонятным, почему люди не только спорят за клочок земли, но и даже могут убить друг друга. Но это нас больше не касается.

Итак, я хотел сказать пару слов о Чи и Михаиле. Чи — математик. Я думаю, он родом из района гор Баин-кара-ула. Как произносится его полное имя, я забыл. Это длинное имя, произнося которое язык можно свернуть. Мы уже давно называем его Чи. Чи всегда излучает благотворное спокойствие и уверенность. Он до сих пор еще уверен, что нас спасут.

Но я же описываю первое ноября, то время, когда мы все еще были здоровыми и уверенными. Наш Михаил Ковтун, командир «Чарльза Дарвина», связывался с Центром управления. Он мало говорил с нами. Его распоряжения были приказами, которые мы беспрекословно выполняли. Он уже один раз был рядом с Луной, и он полетел бы на «Дарвине» хоть на Марс или Венеру. Он считал, что такой полет был бы не легче и не труднее. Михаил, Чи, Соня, Гиула, Паганини — имена. На Земле они имели значение, здесь достаточно было бы и цифр.

Странный состав нашей команды, кстати, имел что-то общее с нашими испытаниями. Мы происходили из разных культурных кругов, и ученых интересовали наши кишки. Они хотели знать, как мы реагировали на это лабораторное питание. По правде говоря, жареный цыпленок или стейк с жареным луком значительно вкуснее. Но со временем привыкаешь к этому концентрату. Кое-что за пределами Земли приобретает совсем другой смысл. На Земле едой наслаждаются, ее сервируют. Поглощают супы и паштеты, то да се — о, господи, Боже мой! Здесь есть, значит заправлять тело новым топливом. Это имеет значение не большее и не меньшее, чем жизнь. И тогда мы тоже думали: Что такое пара недель, они пройдут…

Первое ноября

четвертый виток

Мы должны были занимать себя сами, могли делать и позволять себе, что хотим. Испытывалась наша самодисциплина. Более менее интенсивно мы все занимались хобби. Я много читал, Чи увлекался проведением математических экспериментов, Гиула фотографировал или рисовал. Соне достаточно было ее ежедневных медицинских исследований, и командир тоже был достаточно занят. Паганини сочинял. Конечно, мы не воспринимали это всерьез. Никто не хотел его слушать, когда он приводил теоретические выкладки о своем «новом творении». Его математические способности находили отражение и в его нотных тетрадях. Но что бы однажды не стало из этого стремления к музыке, здесь, в течение испытательного полета оно было полезным хобби, которое спасало его от тоски.

Нас все же пока еще захватывало картина, которая проплывала мимо нас. Нашими объективами мы могли рассматривать поверхность Луны во всех деталях. В море Гумбольдта мы видели автоматическую спускаемую радиорелейную станцию, через которую мы поддерживали связь с Центром управления. Мы могли также различить автоматические спускаемые грузовые ракеты. Затем видимость немного темнела, пока мы, наконец, не пролетали полную тень. Эта ночь длилась сорок пять минут. Но прелестнее всего был вид Земли. Она казалась нам больше Солнца и ослепительно сияла. Но мы напрасно искали знакомые формы континентов. Мы могли различить лишь смутные очертания. Это был незабываемый вид, когда громадный земной шар медленно поднимался над горизонтом кратерного ландшафта, когда он со своим сияющим ореолом становился в центре этой черной бархатной ночи. Еще несколько дней, и мы должны были стать свидетелями солнечного затмения.

Это зрелище притягивало нас в первые часы. Но они повторялись, и Паганини был первым, кому наскучил этот вечно повторяющийся спектакль. Его тянуло к его маленькому откидному столу в каюте, на котором лежали нотные листы и письменные принадлежности. Он был полон идей и удовлетворен гробовой тишиной, которой одаривал его космос. После нескольких последующих витков в нас тоже постепенно погас интерес к лунной географии. У нас было достаточно литературы для чтения на борту, а Соня строго следила за тем, чтобы мы своевременно принимали в «саду» завтрак, обед и ужин и не забрасывали гимнастику.

Первое ноября

десятый виток

Десятый виток. Мы не догадывались, что случится через несколько минут. Было около двадцати часов по Гринвичу. Луна снова заслонила Землю. У всех нас впервые появилось настоящее чувство голода. Нам сначала пришлось привыкнуть к питательной жидкости, этому лабораторному концентрату. Но были и еще сюрпризы. Часом раньше Соня объяснила нам, что потом мы должны будем съедать и пластмассовые тарелочки. Во время этой беседы мы много смеялись, потому что восприимчивый Дали Шитомир, наш Паганини, был возмущен таким способом питания, который состоял в том, что мы постоянно моем тарелки и снова используем их для еды. Космическая экономика.

Михаил установил связь с Центром управления. Я стоял рядом с ним, позднее появился и Гиула. Командир перечислил обычные показатели, давление воздуха, температуру, влажность воздуха и показания из лаборатории. Когда он сделал паузу, в контрольную рубку залез Дали Шитомир. Он сиял и сказал взволнованно: «Миша, мне нужно отправить информацию. Я только что закончил партитуру первой части. Спроси доктора Мезенцева, когда я могу передать ноты.

— Лучше оставь меня в покое со своей симфонией, — раздраженно ответил командир. — Что ты себе вообразил? Мы тебе что, музыкальный клуб?

Я знал, что Дали Шитомир говорил с доктором Мезенцевым о такой передаче, поэтому я поддержал его. Михаил Ковтун затем справился об этой передаче и получил сведения о времени передачи. Это должен был быть подарок на день рождения брату Шитомира. После этого согласия Паганини с удалился довольным видом.

— У него идеи, — сказал Ковтун покачивая головой, — передавать ноты в ЦУП! Смешно, симфония, первый часть. Но я ничего не хочу сказать, иначе это будет означать, что у меня начисто отсутствует чувство прекрасного. Разве в его музыке есть что-нибудь?

— Ничего, — сказал Гиула рядом со мной, — это похоже на помехи при приеме на коротких волнах.

— Это не так уж и плохо, — защитил я нашего композитора, — он хотя бы пробует что-то новое — почему нет?

Центр вышел на связь. Они хотели ежедневный доклад Сони. Я позвал ее. Соня была еще не совсем готова со своим отчетом и попросила их подождать немного.

— Ему следовало сочинять приличный джаз, — снова поднял тему Гиула, — его музыку, знаете ли, нужно сначала изучить, прежде чем поймешь ее.

— Еще и изучать, — пробурчал Ковтун. Он хотел сказать еще что-то, но затем произошло что-то странное. Космический корабль весь завибрировал. В ту же секунду на щитке загорелись несколько лампочек. Стрелки некоторых измерительных шкал начали отклоняться.

— Что это? — непроизвольно крикнул я.

Никто не ответил. Постоянно прибывающая сила прижала нас к переборке командной рубки. Это произошло так неожиданно, что мы не могли прийти в себя. Прибывающий и убывающий зуммерный тон совершенно сбивал с толку. Я хотел оторваться от стены, но давление становилось все сильнее и сделало меня почти неподвижным.

Я не знаю, сколько времени прошло, пока я догадался, что произошло. В любом случае должны были включиться двигатели «Дарвина». Это могло произойти из-за дефекта. Было возможно также, что наш фотоэлектрический искатель зарегистрировал что-то, что двигалось по нашей траектории. В таком случае «Дарвин» автоматически избежал бы угрозы столкновения, увеличивая скорость. У нас не было времени думать об этом. У меня болела спина, я ударился о панель управления. И оба моих спутника находились в весьма неловком положении. В то время, как мы всеми силами сопротивлялись с этим сильным давлением, по всему космическому кораблю вдруг пронеслась дрожь. Одновременно, что-то царапало и ударялось об обшивку, по звуку это было похоже на бомбардировку. Везде погас свет, вспыхнули аварийные лампы, они рассеивали лишь немного света. Затем все стало как прежде. Глубокая тишина и невесомость. Только тусклое свет аварийного освещения напоминал о том, пережили столкновение.

На секунду мы все еще парализовал страх. Гиула первым взял себя в руки. Он отчаянно закричал: «Мы падаем!»

Мне что-то подобное пришло в голову, но затем я вспомнил о том, что скорость возросла. Казалось неправдоподобным, что мы падаем на Луну. В тишине доносился преисполненные болью стоны. Он исходил из каюты Дали Шитомира. Динамиках трещали, представитель Центра управления кричал: «Эй, „Чарльз Дарвин“, то произошло? Командир Ковтун, отвечайте!»

Михаила Ковтуна больше не было в контрольной рубке. Спустя мгновение я услышал его крик. Ничего не было понятно, потому что Центр все еще вызывал, а Шитомир стонал, словно он лежал на смертном одре. Я подтянулся к микрофону и доложил в двух предложениях о столкновении. Затем я опять услышал голос Ковтуна. Его голос раздавался из кормы.

— Давление воздуха снижается, — сказал Гиула, — мы обратить внимание на давление.

Я посмотрел на манометр. Маленькая стрелка плясала между числами; меня охватил парализующий страх.

— Это конец, — услышал я шепот Гиулы рядом с собой, — если мы не упадем на Луну, через полчаса мы умрем от удушья.

Он схватил меня за плечо.

— Стюарт, скажи, что мы делаем? Мы сдохнем, о небеса, мы задохнемся!

Почти одновременно появились Чи и Соня. У Чи кровоточил лоб. Соня спросила, что произошло, и затем сама ответила на свой вопрос бессмысленным замечанием: «Мы потерпели катастрофу».

Я показал на манометр. «Где-то пробоина! Это конец, Чи.

— Мы найдем пробоину, — ответил Чи.

Он произнес это так спокойно, словно мы находились на Земле на тренировке. Распределенные по всему космическому кораблю, на бортовых стенках висели небольшие бутылочки со сварочной жидкостью. Они содержали химический препарат, который выжимался под воздействием давления и тепла. Эта субстанция вступала в соединение с металлом — можно было намазать ей все, но необходимо было знать, где именно находилась пробоина. Можно было бы услышать, как давление травится через небольшое отверстие, но для этого была нужна тишина. Центр явно не принял мои слова, потому что представитель все еще приказывал нам доложить об обстановке. Чи отключил прием. Теперь все еще было слышно стоны Шитомира.

— Успокойся, Паганини, — крикнул Чи.

Раненый действительно на мгновение прекратил ныть. Чи взял бутылочку со сварочной жидкостью из диспетчерской каюты и стал наощупь пробираться к спице. Мы тоже обзавелись такими бутылочками, прислушивались к стенам, но затем Шитомир снова начал стонать.

— Мы никогда не найдем пробоину! — обозлено крикнул Гиула. — Если бы этот дурень хотя на бы на пять минут держал рот на замке!

Паганини знал, что он тяжело пострадал. Я полез к входу в свою каюту. Спицы остановились, наша карусель больше не вращалась. Тем больше раскачивался весь космический корабль. Стабилизатор не действовал. За иллюминаторами звезды выписывали удивительные круги, время от времени солнечный свет пробивался внутрь словно яркий прожектор.

Гиула забрался обратно в контрольную рубку. Он растерянно посмотрел на приборы. Стрелки и самописцы, которые зарегистрировали толчок «Дарвина», упали до нулевой отметки. Больше не было ускорения. Мы летели неведомо-куда с немыслимой скоростью. Казалось, было уничтожено все, кроме манометра. На нем бесперестанно вращались стрелки и показывали нам предстоящий конец. В приступе отчаяния Гиула прокричал о нашем катастрофе в микрофон и включил аппаратуру на прием.

— … отзовитесь, — раздалось из динамиков, — Станция три, мы вызываем «Чарльз Дарвин», отзовитесь, станция три…

Я выключил и потребовал, чтобы Гиула принял участие в поисках.

Он лишь покачал головой.

— Поздно, Стюарт, мы задохнемся. Воздух уже стал разреженным. Я возьму баллончик из резерва, я не хочу умирать…

У него сдали нервы, но он был прав, воздух, казалось, изменился. Гиула поспешил в свою каюту. Для каждого был предусмотрен такой баллончик. Но что от него толку? Полтора часа можно было дышать с его помощью. Я поволочился в лабораторию и прощупал там стенки. Ничего не было не видно и не слышно. Индиец тем времен утихомирился. Я хотел поползти обратно, и тогда меня крик Сони поразил меня словно электрический удар. Она нашла пробоину.

Когда я был рядом с ней, к нам также присоединился Чи. Затем пришел Гиула со своим кислородным прибором. Утечка находилась перед входом в спицу, которая вела в каюту Дали Шитомира. Соня обнаружила ее случайно. Она хотела помочь индийцу. Вход в спицу был немного деформирован. Когда она хотела протиснуться туда. она услышала, как кислород протекал через пробоину. Мы тщательно замазали отверстие. Спустя две минуты повреждение было устранено. Гиула поплыл в контрольную рубку и сразу же вернулся обратно. Он засмеялся и обнял меня.

— Стюарт, Соня, Чи, мы спасены, давление воздуха больше не падает!

— Тогда ты можешь отнести обратно свой кислородный прибор, — сказал Чи.

Гиула смущенно кивнул.

На моем лбу блестели капельки сварочной жидкости. Мы то и дело смотрели на стык. От этого крошечного отверстия зависела наша жизнь.

— Это могло плохо кончиться, — сказал Чи и пожал руку Соне.

— Мы позаботимся о Паганини. Надеюсь, это не серьезно.

Она полезла к спице.

— Мне бы ее спокойствие, — сказал я. Снова пришел Гиула. «Я поговорю с центром».

Когда он хотел удалиться в контрольную рубку, на спице появилась Соня. Балансируя, она осторожна двигала перед собой Дали, который был без сознания. Бедняге порядком досталось. Должно быть, при неожиданном увеличении скорости его бросило металлическое ребро. На голове у него была всего лишь небольшая рана, но из его ужа сочилась кровь, и его правый глаз тоже был ранен.

— Пролом черепа, — сказала Соня.

Мы осторожно отнесли потерявшего сознание товарища в лазарет.

В то время, как Соня заботилась о раненом, Чи, Гиула и я пытались установить связь с Центром управления. Мы то и дело вызывали Центр, называли свои имена, но в ответ из динамиков мы лишь слышали крик: «Станция три вызывает „Чарльз Дарвин“, отзовитесь! Командир Ковтун, ответьте!»

Нам пришло в голову, что мы больше не видели Михаэля с момента столкновения. Я вспомнил, что он обратил наше внимание на падающее давление.

— Он в своей каюте, — сказал Чи, — продолжайте вызывать Центр, я схожу за ним.

— Это ужасно, — сказал Гиула.

Мы посмотрели друг на друга и в этот момент подумали об одном и том же. Я тоже думал, что у него сдали нервы. Возможно, он ждал конца в своей каюте? У Ковтуна было больше опыта по части полетов в космос, чем у нас, и мы, вообще-то, знали его лишь как спокойного и рассудительного спутника. Но мы знали друг друга только по нормальному времени В минуты опасности, когда неожиданно разверзлась преисподня, рухнуло все, что сообщество, нуждающееся в героях, приписывало такому современнику. Остался только нагой человек с моментальной памятью и своими страхами. Я не брал нас себя смелость обвинять кого-либо в этом.

Гиула тоже молчал в памяти о собственной беде. Он снова вызывал Центр. Они не слышали нас.

— Они уснули, — сказал он.

— Оставим это сейчас, Гиула. Передатчики повреждены, мы починим их. Придет время, когда мы определим, куда нас, собственно, несет. В любом случае нас задел какой-то небольшой астероид. К счастью, радар вовремя засек его и запустил автоматическое ускорение.

— Ты называешь это удачей? Если бы мы не ускорились, проклятый булыжник просвистел бы мимо нас.

В ходе его мыслей была допущена ошибка.

— Та наивный, — сказал я. — Не будь этого ускорения, тогда бы мы сейчас не стояли здесь. По всей видимости, мы имели бы точно такую же траекторию, как этот обломок. Он раздробил бы нас. Таким образом было предотвращено столкновение. Он повредил кое-что из нашего оборудования.

Таких астероидов было зарегистрированы несколько сотен, но десятки тысяч все еще двигались необнаруженные по неизвестным орбитам вокруг Солнца. По расчетам степени вероятности возможность такой встречи не больше, чем быть задетым кровельной черепицей с крыши во время прогулки. Нас она задела, и было бесполезно, ломать сейчас над этим голову. У нас были другие заботы.

Чи заполз в кабину.

— Я везде искал. Его нет ни в кабине, ни в саду.

— Он, наверное, вышел в открытый космос, — сказал Гиула.

Я вспомнил, что слышал его голос со стороны кормы. Когда я упомянул об этой возможности, Чи сказал: «Он у реактора, конечно, он там. Какие мы дураки, он проверяет самое главное на борту: источник нашей энергии. Без энергии мы были бы совершенно беспомощными».

Я удержал его, когда он хотел удалиться в направлении кормы.

— Чи, этот астероид, или что это еще там было, задел нас за корму. От реактора нам больше не будет пользы.

— И противоатомного защитного комбинезона на нем тоже не было, — добавил Гиула.

Мы боялись заражения радиацией. Чи не ответил. Он полез к корме. Мы нерешительно последовали за ним. Его подозрения подтвердились. Переборки были открыты. Мы на мгновение переглянулись. Этот путь был жутким. Узкий проход отделялся двумя перегородками. Всюду были предупредительные знаки о радиоактивности. В эти небольшие помещения можно было заходить только в защитных костюмах. Все же Чи пробирался дальше, и мы сопровождали его. Михаила Ковтуна, нашего командира, не было в промежуточных помещениях. Таким образом оставалась еще только одна возможность: должно быть он был в камере реактора, помещении, метр на восемьдесят сантиметров. Если он там, то он труп.

— Он не может быть здесь, — прошептал Гиула, — что Мише здесь делать?

Мы застыли перед открытым люком последней переборки. Дверь в помещение реактора была прикрыта. Оттуда не доносилось ни звука. Не было сомнений, в этой камере находился он. Почему? Что он хотел этим добиться? Отчаянный поступок? Хотел ли он облегчить смерть в приступе паники? Для этого были и другие возможности. У нас на борту были ампулы, которые быстро усыпили бы нас в чрезвычайной ситуации.

Мы молчали, пожалуй, минуту, затем Чи сказал:

— На нем будет защитный костюм.

Чи было известно, как и мне, что на Михаиле не было никакого защитного костюма. У него не было времени, одеть этот костюм. Вдруг мы вздрогнули. Из камеры реактора донесся голос Михаила. Было слышно так, словно он говорил из подвала.

— Кто здесь? — спросил он, и затем после некоторой паузы: «Эй, есть кто там?»

Раньше я часто, прыгая с парашютом рисковал своей шеей, я, как летчик-испытатель, забирался в новые конструкции, и шансы выжить были сто к одному. Слово «страх» все время казалось мне чуждым. Всегда существовала возможность еще как-то избежать опасности. Но слова из камеры реактора повергли меня в состояние ужаса. Чи сказал вполголоса: «Миша, черт возьми, вылезай! Ты с ума сошел?»

— Да, — прошептал я, — он должно быть сошел с ума. Только сумасшедший мог подвергнуть себя смертельной дозе излучения.

— Хорошо, что вы наконец пришли, — раздалось из камеры.

Гиула подплыл к люку.

— Я вытащу его, он же подохнет, мы должны помочь ему. Миша!

Он кричал имя так громко, что оно резко прозвучало по всему кораблю. Он действительно вознамерился вытащить Ковтуна.

Чи удержал его.

— Достаточно, когда один потерял рассудок. Он больше не может вернуться обратно, он заразил бы нас всех.

Мы были беспомощными и не сводили взгляда с овальной двери камеры реакторы, словно там в любой момент могло произойти чудо. Но Михаил Ковтун лишь приказал своим жестким, не терпящим возражений голосом:

— Чи, ты сейчас же берешь командование на себя. Если ты не чувствуешь что не подходишь для этого, командование возьмет на себя Роджер Стюарт. Ясно?"

— Ничего не ясно! — крикнул я. — Вылезай, наконец!

— Вы слышали мой приказ, — продолжил Ковтун, — я больше не покину эту дыру.

За этим последовал глубокий вздох.

— Черт тебя побери! — заорал Гиула. — Что ты делаешь в камере реактора? Ты держишь нас за дураков? В нашей коробке пробоина. Мы были на волосок от смерти от удушья!

Возникла пауза, затем из камеры раздалось: «Нет, Гиула, мы бы не задохнулись, а сгорели бы. Когда произошло столкновение, выпали замедлители. Нейтроны уже развили скорость более чем двенадцать тысяч километров в секунду. Если бы я пришел в камере минутой позже, больше не было бы никакого Дарвина. Я поставил заслонку, угроза устранена. Теперь вы знаете, почему я здесь. Или вы думаете, что я облучился бы удовольствия ради?»

Он не получил ответа. Чи впервые потерял свое обычное спокойствие и самообладание. Он отчаянно простонал и пробормотал что-то на своем родном языке, что никто не понял. Гиула побелел, и я тоже был поражен не меньше.

— Возможно его еще можно спасти, — сказал я, — возможно Соня может что-то сделать…

— Не говори глупостей, — крикнул Ковтун из своей тюрьмы, — оставь Соню в покое — она нужна вам больше, чем я.

— Двенадцать тысяч километров в секунду, — пробормотал себе под нос Гиула. Он лишь смутно догадывался, что значит это число. В этот момент я так же туго соображал, но я знал, что сделал для нас Ковтун. Освобожденные при делении ядра нейтроны достигают в заключительной фазе скорости сорок тысяч километров в секунду. Это была космическая энергия. Чтобы управлять этой энергией, в реакторе находились замедлители. Они тормозили скорость нейтронов до двух с половиной километров секунду. При столкновении эти замедлители стали неработоспособными. «Дарвин» расплавился бы словно кусок свинца.

— Разве для него ничего нельзя сделать? — прошептал Гиула.

Чи покачал головой. Нет, мы больше ничего не могли сделать для нашего Михаила. Это был всего лишь вопрос времени, нескольких минут, самое большее — одного часа, после чего он был уже не жилец.

— Что с вами! — голос Ковтуна звучал глухо. — Языки проглотили? Эй, Стюарт, Чи, Гиула, вы еще здесь?

— Мы еще здесь, Миша, — зажато сказал Гиула.

— Вы рассчитали наш новый курс?

— Еще нет, — ответил Чи, — у нас еще не было времени. Мы могли бы что-нибудь для тебя сделать?

Из камеры снова последовал глубокий вздох. Затем Ковтун заговорил, и его голос прозвучал немного более устало: «Мы, пожалуй, больше не находимся орбите вращения, наша скорость была слишком большой. К сожалению, наш реактор полетел, следовательно мы не можем скорректировать наш полет. Что говорит станция?»

Я хотел сказать ему, что у нас все еще не было связи, но Чи приложил палец к губам. Он сказал, что все в порядке и станция уже предприняла меры для спасения.

— Тогда все в порядке, — ответил Ковтун, — через восемь дней вы будете дома. Теперь Вы должны повторить попытку. Передайте им привет от меня.

Снова наступило молчание. Никто из нас не мог понять, что он, который говорил так невозмутимо, был уже не жилец. Возможно, это спокойствие было напускным — все равно, мы были обязаны ему своей жизнью, и сверх наших сил было созерцать эту драму. Всего два метра отделяли нас от него, два метра и одна дверь, которая вела прямиком в ад.

— Я больше не могу смотреть на это, — прошептал я, — лучше бы он этого не делал…

Его голос прозвучал словно далеко отсюда. Он сказал: «Теперь приступайте к своей работе, вам еще многое предстоит сделать».

— Мы останемся здесь, — сказал Чи.

— Я все еще ваш командир! — громыхая раздалось в ответ. — Я приказываю вам приступить к работе. Только Гиула может остаться здесь еще немного. Гиула, у тебя с собой письменные принадлежности и бумага?

— Да, командир, — сказал Гиула.

— Счастливо оставаться, — раздалось из камеры, — прощайте, и проваливайте сейчас же ко всем чертям!

Чи посмотрел на меня и кивнул. На мгновение казалось, словно он хотел прокричать обреченному на смерть еще одно слово прощания, но затем он пришел в себя и молча полез обратно. Я последовал за ним. Только Гиула остался стоять у перегородки и в безмолвном отчаянии ждал последних слов своего командира.

Наше общее несчастье не давало нам придти в себя. У нас все еще не было связи с Центром Управления, мы еще не знали масштаб разрушений и не знали, куда мы движемся. Мы знали только одно: Прежде всего, по крайней мере в ближайшие часы, нам не грозила никакая опасность.

В контрольной рубке Чи и я еще раз пытались установить связь. Мы проверяли, включали, колотили, ничего не помогало.

— Отложим это, Стюарт, — сказал Чи, — я не могу установить дефект — вероятно повреждены антенны.

— Как ты считаешь, Чи, — спросил я, — у него была с собой ампула? Для него было бы легче…

— Прекрати.

— Я не могу думать о другом.

— Мы не можем помочь ему, — пробормотал я и включил на прием.

— Станция три вызывает «Дарвин»! Командир Ковтун, отзовитесь!

— Он мертв — крикнул я, — слышите вы, он готов!

Чи закрыл мне рот. Я сказал: «Мы должны принести ему ампулу, Чи, у него есть право на спокойный сон».

— Тогда принеси ее ему, — ответил он.

Я не сдвинулся с места. Я боялся еще раз зайти в этот проход и услышать его голос. Эти шесть ампул, которые были у нас на борту, были предусмотрены на случай катастрофы. Если бы, например, не нашли до этого пробоину, тогда мы избавили бы себя от удушения. Каждый космический корабль, который поднимался в воздух, нес на своем борту такие ампулы.

— Пошли, Стюарт, — спокойно сказал Чи, — мы попытаемся определить нашу позицию из сада.

— Они не обнаружат нас, Чи, они не знают, что мы еще живы.

— Они обнаружат нас. В воздух поднимутся космические зонды.

Он сказал это с такой уверенностью и самообладанием, словно это была самая естественная вещь на свете. Мы уже хотели вылезти, когда перед нами вдруг появилась Соня. Она с серьезным видом посмотрела на нас.

— Как чувствует себя Паганини, Соня?

— Нехорошо, — ответила она. — Он еще не пришел в себя. Его глаз в опасности, но его рана на голове беспокоит меня гораздо больше. Ему нужно как можно быстрее сделать рентген. Вы установили за это время связь с центром управления?

— Нет, — сказал Чи, — передатчик не работает.

— Есть и другие заботы, — заметил я. — Миша умер.

Соня растерянно посмотрела на меня. Она не понимала моих слов. Я рассказал ей вкратце о том, что произошло. На ее лице появились испуг и ужас. Было похоже на то, что она сейчас упадет в обморок.

— Миша, — прошептала она, — Миша.

И затем: «Это конец. У нас больше нет двигателей, и они нас не слышат — теперь мы стали планетой…»

— Мы вернемся, Соня, — утешил ее Чи, — мы уже подлетаем прямо к порогу Земли.

— Это конец, — повторила Соня, — мы больше не увидим Землю.

— Еще такого настроения нам не хватало, — пробормотал Чи. — Я клянусь вам, мы вернемся. Прекратите наконец, сетовать о нашем несчастье. Иди к своему пациенту, позднее мы все подробно обсудим. Давай, Стюарт, пойдем с со мной в лабораторию.

Я хотел последовать за ним, но Соня отчаянно уцепилась за меня.

— Не уходи, Роджер, — прошептала она, — не оставляй меня сейчас одну. Я боюсь.

Она всхлипнула и уткнулась лицом в мое плечо.

Я провел рукой по ее волосам.

— Выплачься. Я тоже хотел бы.

Она прямо сказала: «Мы скоро последуем за Мишей. Это как на войне, из которой никто возвращается живым».

Ее страх заставил меня говорить немного не то, что я думал. Несмотря на свою уверенность, я утешил ее и сделал вид, словно все было уже позади. И чем больше я видел, что мои слова подействовали на нее, что она снова стала надеяться, тем больше я говорил о нашем возвращении.

— Это действительно твое убеждение? — неуверенно спросила она. — Ты действительно веришь в то, что мы вернемся обратно? Или ты хочешь только подбодрить нас?

— И то и другое, — сказал я. — Мы ни что иное, как второй спутник Земли. Она, так сказать, родила ребенка. В скором времени определят наше местонахождение, затем мы славненько ступим на борт другого космического корабля и через два-три дня будем дома.

Она кивнула и вздохнула с облегчением.

— Да, конечно, Роджер, как глупо с моей стороны — у меня на мгновение сдали нервы. Извини. Такого больше не случится.

— Да что уж там, — сказал я и затих, когда Гиула двигался в нашу сторону. Его взгляд сказал все.

Он протянул мне лист бумаги.

— Передай это, Стюарт, его последние слова.

Я не взял у него послание.

— Повесь его на стенку, Гиула, мы еще не можем передавать. А потом сам передашь текст.

— Он сказал еще что-нибудь? — спросила Соня.

— Нет. Только этот текст и прощание со всеми нами. Он еще жив. Я пару раз звал его, но он не отвечает. Он прогнал меня.

— Я пойду к нему, — сказала Соня. Гиула удержал ее.

— Не ходи. Он хочет остаться один, и ты не можешь помочь ему. Лучше будет, если эти последние минуты он останется наедине с самим собой.

Соня осталась. Так и было лучше, Гиула был прав. Что сказать умирающему? Каждое слово сделало бы только хуже — и нам и ему. Михаил Ковтун умер, а мы пока не могли даже закрыть ему глаза. Нам даже приходилось держаться подальше от его трупа.

Мы были словно муравьи на корковой пробке, которую несло по океанским волнам. Не было времени для скорби, не было место для сочувствия. Мы даже не могли позаботиться о Шитомире, которого Соня привязала к двум откидным опорам, и который все еще был далек от всех проблем и боли, находясь в приятном бессознательном состоянии. И мы тоже совсем не думали о нем, не считая Сони. Причина, по которой мы сами еще были живы, казалась нам все чудеснее и чудеснее. Но мы знали далеко не все. Последнее и самое страшное известие нам принес Чи, который много времени провел в лаборатории.

Сначала он позвал Соню. Я не знаю, почему он это сделал, но он непременно хотел сначала поговорить с ней. Затем я и Гиула узнали это, но то, что он сказал нам показалось настолько невероятным, что мы не хотели ему верить. Чи объяснил, что «Чарльз Дарвин» вращался не вокруг Земли, а его несло куда-то, находился на орбите, которая в лучшем случае вела вокруг Солнца, но и вероятно, что в глубины Вселенной.

Чи был серьезным и добросовестным человеком, и ситуация на борту исключала всякое подозрение, что он позволил себе подшутить над нами. Все же, его объяснение показалось мне невероятным. В саду находился единственный еще действующий зеркальный телескоп. Когда я посмотрел в него, я знал, что он не ошибся. Земля уменьшилась в размерах. Мы летели навстречу цели, которой не знали и на которую никаким образом не могли повлиять. После выхода из строя реактора космический корабль больше не мог маневрировать.

Прошло несколько секунд, пока мы поняли всю значимость этого открытия. Никто из нас не произнес ни слова. Самым худшим было наше бессилие, то, что нам приходилось бездеятельно наблюдать за тем, как мы удаляемся от жизни с каждой секундой. Осколок, словно гигантский кулак, сбил нас с нашей траектории. «Дарвин» стал небесным телом, крошечным обитаемым мирком, беспомощным, предоставленным законам природы. Угрюмое предположение Сони стало реальностью, гнетуще, сдавливающе. Больше не было пути назад.

После минут молчания Гиула простонал.

— Это невозможно, Чи, скажи, что это заблуждение. Мы, наверное, движемся всего лишь по большой эллиптической орбите вокруг Земли. У нас есть апогей и перигей, и нас обнаружат, когда мы снова окажемся рядом с Землей…

— Нет, — сказал Чи.

Мы смотрели на него глазами, полными надежды, но он повторял лишь свое «Нет». После паузы он добавил: «Это уже не будет иметь смысла, если мы вместе что-нибудь не предпримем. Наше ускорение перед столкновением было слишком большим. Сейчас мы еще можем примерно определить траекторию полета и привести в порядок передатчики».

— Зачем приводить в порядок передатчики? — разочарованно спросил я. — Кто вызволит нас?

В душе я даже оправдывал Чи, я видел это по его взгляду. Но он сказал: «Пока мы будем жить и дышать, пока у нас будет достаточно пищи, столько же я не буду терять надежду. Посмотрите на нашу лабораторию, она функционирует».

Мы взглянули на систему трубок и аппаратуры, в которой что-то булькало и измерительные приборы которой указывали на таинственный процесс ассимиляции. Но ни эта лаборатория ни оптимизм Чи не могли повлиять на наше отчаянное настроение. У меня было такое ощущение, что я теперь тоже был вписан в книгу мертвых. Странным образом, Соня казалось в эти минуты самой спокойной из нас. Она оставила нас, заметив, что хочет позаботиться о Дали Шитомире. Это прозвучало так, словно она уже свыклась с неизбежным. Потом ушел и Чи. Я нашел его в контрольной рубке, где он снова экспериментировал с приемником. Я помог ему. Не потому, что я связывал с этим надежды — я хотел занять себя, а для этого теперь было много времени.

Сколько часов пролетело за это время? Согласно моим ощущениям прошли дни. Но наши часы показывали еще показывали первое ноября. С момента столкновения прошло ровно три часа, три часа, в которые для нас произошел конец света. Все происходящее на борту казалось мне ужасным кошмаром, какими порой оборачиваются сны. Выпрыгиваешь из окна или из самолета и падаешь, падаешь. Но такие сны заканчиваются; из этого сна же нельзя было проснуться. Вызовы центра еще не прекратились, только нам казалось, словно они уже принимались слабее. Мы знали голос того, кто говорил, и это было небольшим утешением для нас, что нас еще не прекратили искать. Мы могли также слушать приемник, радиостанции, музыку и суматоху голосов с Земли. Сколько еще?

Втроем мы возились с передатчиком. Он был построен на новейших принципах молекулярной электроники. На каждом квадратном сантиметре находилось примерно двести пятьдесят элементов. Как бы мы нашли здесь неисправность? Гиула сдался первым, затем капитулировал и я. Только Чи продолжал проверять.

Я зашел к Паганини. Его голова была завернута в марлю, он дышал едва слышно.

— Ты спасешь его? — спросил я Соню.

Я пожал плечами.

— Я вряд ли могу что-нибудь сделать для него. Ему нужна операция.

Я подумал: В лучшем случае еще пара дней, и Земля станет звездой среди звезд.

Шестое ноября

Центр больше не вызывает. Невидимый мост с Землей обвалился. Прошлая неделя была ужасной. Мы не занимались гимнастикой. Мы спали и спали. Однажды меня разбудил громкий крик. Это был Чи, которому приснилась сумбурная чушь. Соня раздает таблетки. Они немного помогают справиться с этой продолжительной невесомостью.

Когда Чи не спит, он целый день торчит в своей кабине и производит расчеты. Он измеряет, чертит кривые и линии, и бесперестанно выводит числа.

— Зачем ты это делаешь, Чи? — спросил я его. — Чего ты хочешь этим достигнуть? Ты думаешь, что можно остановить наш полет твоими расчетами?

— Не остановить, — ответил он, — но важно знать направление нашей траектории.

— Почему это так важно?

— Потому что он еще не совсем уверен, действительно ли мы покидаем нашу солнечную систему. Жаль, что Паганини ранен, он бы помог мне.

Этого я, к сожалению, не мог, поскольку моих познаний в математике было явно недостаточно. Я забрался в свою каюту и последовал совету Сони. Я снова немного занялся гимнастикой. Немного и также не очень интенсивно. После этих семи дней экспандер показался мне стальным тросом. Через три минуты прекратил и начал двигаться в сторону контрольной рубки. Там лежал бортовой журнал. Последняя запись, подписанная Михаилом, относилась ко второй половине дня первого ноября. Он писал: «Самочувствие команды отличное, через несколько мгновений завершим десятый виток. М.К».

Такие лаконичные замечания он писал целых три часа. Я добавил к ним краткий отчет о катастрофе.

Гиула никак не мог отойти от ужасных событий. Он отчаянно проводил часы за тем, что стоял между заслонками, словно ждал от мертвого товарища, что тот укажет ему выход из положения. Однажды я услышал, как он говорит с ним. Он разговаривал с Мишей.

— Не сердись на меня, — сказал он, — я так охотно помог бы тебе. Но я даже не могу выполнить твое последнее желание. Наши передатчики не работают. Теперь твоя мама будем напрасно ждать весточки от тебя. Верь мне, командир, намного проще быть по-настоящему мертвым, чем не жить и не умирать. Почему все так, Миша, почему мы не бессмертны? Мы же люди. Хоть бы я не стартовал с вами. Но мы подобны мотылькам; мы ищет свет до тех пор, пока не подпалим себе крылья. Скоро мы будем с тобой, Миша, пройдет немного времени.

Я вытащил его из прохода.

— Теперь послушай меня, мальчик мой, — сказал я успокаивающим тоном, — тебе не нужно столько думать о нем. То, что мертвое, больше не принадлежит нашему к нам. Ты должен подумать о себе, Гиула, ты должен пойти к экспандерам, посмотри, какими мягкими стали твои мускулы.

Он удивленно посмотрел на меня и сказал: «Я право не знаю, Стюарт — может быть все это всего лишь сон? Не кажется ли тебе, что это все могло бы быть сном?

— Это не сон, Гиула.

— У меня уже были такие смешные сны, Стюарт, — продолжил он, — и теперь я порой сомневаюсь, живы мы или нет…

— Прекрати, — сказал я. — Мы живем, мы находимся в «Чарльзе Дарвине, и все, что ты видишь — реальность. Миша мертв, по-настоящему мертв, и никто не может снова вернуть его к жизни. Ты понял это?

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Да, ты, пожалуй, прав. Мы живы, потому что мы говорим друг с другом. Но все же, Стюарт — возможно это всего лишь другая форма жизни. Она же другая, не правда ли? Разве не возможно то, что мы находимся по сторону, на небесах? Мы все слышим и все видим — но они не видят нас, и мы можем звать, сколько нам влезет, но они не услышат.

Я встряхнул его.

— Приди же в себя, наконец, Гиула! Чи верит в то, что нас, вероятно, еще можно спасти. И к твоему сведению: Я тоже так думаю, и Соня тоже так думает. Пойдем, послушаешь Землю.

Я потащил его в контрольную рубку и включил приемник. Громкоговорители шипели и трещали.

— Это с Земли, Гиула…

Гиула печально кивнул. В принципе, я был расстроен не меньше, чем он. Вдруг шорох в динамиках прекратился, и голос зазвучал громче. Он то нарастал, то убывал, но мы понимали текст. Какая-то радиостанция передавала сообщение о космическом корабле.

— Ты слышишь, Гиула? Они ищут нас.

Мне показалось совершенно естественным, что речь шла о нас, и несмотря на то, что этот неожиданный прием удивил меня не меньше, чем мое спутника, я повторил с большим спокойствием: «Они ищут нас. Ну, что я тебе говорил?»

У Гиулы вырвался возглас радости. Он позвал Соню и Чи; голос в динамиках снова заглушил сильный шум. Пришли Чи и Соня. Я сказал, стараясь оставаться спокойным: «Они уже определили наше местоположение. Речь шла о нас. Это всего лишь вопрос времени, нескольких дней, затем у нас снова будет земля под ногами».

В этот момент голос прозвучал четче. Диктор рассказывал что-то о космическом корабле, который стартовал с шестью больными спондилезом на борту. Он перечислил расстояние от Земли, перигей и апогей. Больные чувствовали себя в невесомости необычайно хорошо, заверил он, и врачи надеются, что эта первая попытка принесет новые познания. Гиула начал смеяться. Он не умолкал.

— Замолкни наконец! — со злостью крикнул я на него.

— Это я называю результатом! — воскликнул он. — Это настоящая забота. Они лечат копчиковые кости в невесомости. Почему это раньше не пришло мне в голову? Я был бы неплохим санитаром в психушке.

Чи молча вышел.

— Ты был прав, Стюарт, — продолжил Гиула, — мы действительно находимся на космическом корабле, это не сон. Прощай, Земля! Хотите что-нибудь поесть?

— Да, — сказала Соня, — будь так добр и наполни мой тюбик.

Гиула удалился.

— У него не лучшие нервы, — сказал я, — теперь попробуй ты повлиять на него.

— Я позднее позабочусь о нем. Мы должны, пожалуй, настроиться на большой срок.

— На очень большой, Соня.

Она кивнула.

— Я свыклась с этим, Роджер.

Я восхищаюсь ей. Мне нелегко было свыкнуться с мыслью, что я больше не увижу Землю. Во мне еще теплилась надежда. Женщины, пожалуй, ведут себя в сложных ситуациях во многом проще, чем мужчины. Как можно было приспособиться к такой жизни? Разве это была жизнь? Не прав ли был Гиула? Жизнь имеет смысл только на Земле. Кому мы могли быть полезны здесь? Даже вряд ли самим себе. Мы могли лишь влачить жалкое существование и даже это, скорее всего, только на короткое время. Когда мы выйдем за пределы Солнечной системы, больше не будет источника энергии для нашей лаборатории. Мне пришлось вспомнить об ампулах. Для каждого была предусмотрена одна. Где они находились? Они были под замком у Сони?

— О чем ты думаешь, Роджер?

— Ни о чем, Соня — или даже обо всем. Столько мыслей приходит в голову.

— Не думай много, — сказала она. — Ты должен заняться чем-нибудь — и Гиула тоже. Мы поговорим об этом потом, сейчас я должна идти к моему пациенту. Сейчас его сон уже более спокойный.

— Ты спасешь его?

— Возможно. Это будет ясно в ближайшие дни.

Она оставила меня.

Действительно, было удивительно, откуда Соня брала силы справляться со всем этим. Она делала Шитомиру инъекции глюкозы, ухаживала за ним и находила еще и для нас ободряющие слова. И тогда я подумал, что она надорвется.

Я забрался в лабораторию. Гиула стоял у телескопа.

— Звездочка, — сказал он, — посмотри на звездочку, Стюарт, нашу Землю. Ее даже еще можно увеличить в телескопе. Если бы только наши обломки так сильно трясло. — Это слишком глупо, что «Дарвин» ускорился автоматически. Если бы этот булыжник накрыл нас пятью секундами раньше, все бы уже давно прошло.

— Хотя бы наша лаборатория работает без нареканий, — сказал я, — значит с голода мы не умрем.

— Нет, с голоду мы не умрем, — язвительно ответил он, — у нас есть все, что необходимо цивилизованному человеку. Только спондилеза у нас нет.

— Хватит сейчас об этом.

— Почему? Мне забавно от мысли об этом. Мои мысли работают подобно камере замедленной съемки. Все последние месяцы на Земле пронеслись у меня в голове. Я думал о наших лесах и о Дунае, о домах и улицах. Вечером, когда горели огни, я часто гулял по улицам. Теперь это все в прошлом, навсегда в прошлом. Или ты серьезно думаешь, что мы когда-нибудь вернемся обратно домой?

Я молчал.

— Видишь, ты тоже не веришь в это. Никто не верит в это. Вы обманываете себя. Ты еще помнишь? Восемь дней до нашего старта мы были на концерте. Я не помню уже, что играли, но все мы шестеро были там.

— Играли Баха, — сказал я, — концерт цембало в E- Мажор.

— Я бы это никогда не запомнил. Я тоже пошел только из вежливости. Это было скучно. Лучше бы это был джаз…

— Ты наполнил тюбики?

— Нет, еще нет. Этот концентрированный бульон единственное, что осталось от всего. Свинья на Земле живет лучше, чем мы, ты должен признать это, Стюарт. Да, даже блоха, муравей или, по-моему, даже скунс живет лучше. Представь себе, как все переживает блоха. Но и она смышленее нас. Ее прыжки скромнее, она то и дело возвращается на Землю. Даже каторжник живет лучше. У него есть небо над головой.

Он вздохнул.

— Ты говоришь глупости, Гиула, — сказал я, — мы еже можем жить и как-то надеяться. И если всему этому действительно суждено остаться нашим миром, тогда у нас есть и право покончить с этим.

Он сунул руку в карман и извлек оттуда маленькую коробочку. Это была одна из шести ампул. «Видишь, Стюарт, я уже подумал об этом. Миша хранил их в своей каюте. Здесь пять из них. Я в любом случае не буду мучаться, как он».

— Это воровство, — сказал я, — никто из нас не имеет права тайком красть оттуда, и прежде всего у нас нет причин на это.

— О каких правах ты говоришь? У меня есть право отказаться от существования недостойного человека. Кто лишит меня этого права?

На мгновение во мне вспыхнула злость. Меня разозлило то, что он перерыл каюту Ковтуна, и что он так легкомысленно говорил о своей жизни. Но я не знал, что должен был ответить ему. Разве это существование было достойным человека?

Гиула бережно спрятал коробку в карман.

— Почему ты ничего не говоришь, Стюарт? — с иронией спросил он. — Ты думаешь о вопросе Гамлета? Здесь он звучит иначе, чем на Земле. Я ответил на него. Спектакль подошел к концу, публика не допущена к заключительной сцене. Пуповина от Земли отрезана, и ребенок напрасно зовет свою маму…

— Ты можешь отделиться от нас, Гиула, тебе никто не помешает. Но если ты сейчас сделаешь это, у меня найдется для тебя только одно слово.

— Ах, слова, — сказал он, — о том, что происходит в этих стенах, не узнает ни одно живое существо, никогда. Законы Земли больше не оказывают действие на нас.

— Но мы люди, Гиула, у нас есть разум и где-то даже что-то от того, что обычно называют моралью.

— Именно об этом я и думаю, Стюарт. Мы люди. Клоп привык бы, обленился. У нас есть свобода выбора. Я не хочу быть клопом. А что касается морали, то она постоянно меняется вместе со строем, в котором живут люди. Мораль феодализма отличалась от морали капитализма, и социалистическая мораль опять таки другая. На Земле все это может быть чудненько-замечательненько, но здесь? Как ты бы обозначил это общественное устройство на «Дарвине»? Пара кубических метров воздуха, чтобы дышать, немного жидкости, чтобы смочить горло, и этот бесцветный бульон в качестве пищи — это наш мир.

Он был по-своему прав, и все же он не смог присоединить меня к своему мнению. Была ли это трусость? Любопытство? Или все еще надежда? По всей видимости, надежда, несмотря на то, что это был самообман. Вдруг в люке появилась Соня. Она держала в руке лист бумаги.

— Я принесла вам хорошую новость, — сказала она.

— Опять хорошая новость, — проворчал Гиула. — Я постоянно воспринимаю со страхом слова о хороших новостях.

Соня размахивала своим листком бумаги.

— Об этом мы не подумали в волнении: У нас на борту есть резервные консервы, отличные вещи. Послушайте, что они упаковали для нас на случай чрезвычайной ситуации…

Она прочла вслух, что было в списке, и мы слушали ее, словно она возвещала нам новый Евангелий. Дух захватывало от того, сколько твердых и жидких продуктов питания таил «Дарвин» в своих складских помещениях: сто коробок сухарей, тридцать консервов с витамином C, которые содержали изысканные лакомства, в таком же количестве с мясом и овощами, тридцать плиток шоколада, килограмм растворимого кофе, две канистры с красным вином, немного коньяка для медицинских целей — Весь рай земной был собран в этом списке.

— Черт возьми, это невероятно, — восторженно воскликнул Гиула, — этих вещей действительно не доставало. Какие же мы счастливчики. На Земле каждый приговоренный к смерти имеет право на последнюю трапезу. Но мы можем пировать до конца наших дней. Я все еще жду, Стюарт.

— Чего ты ждешь? — спросила Соня.

Гиула пожал плечами и предоставил мне объяснение. Я сказал: «Он хочет проглотить желатиновую ампулу. Он не хочет жить как клоп.

— Ты чувствуешь себя клопом, Гиула?

— Да, — сказал он, — твоя хорошая новость ничего в этом не меняет. У нас будет парочка прекрасных дней, это все. Прекрасные дни — какими скромными вы стали. Глоток красного вина, кусочек шоколада или сухарь — и вы уже довольны, словно мышь, которая гложет кусок свиной кожи с остатками сала и еще не поняла, что сидит в ловушке. Значит, давайте все поделим.

— Спокойно, — сказал я, — это будем решать все мы, Чи тоже выскажется. Я сообщу ему о твоей идеологии клопа.

— Да пожалуйста, — безразлично пробормотал он, — куда, вообще, пропал Чи? Я уже целую вечность не видел его.

— Он рассчитывает.

Гиула засмеялся и постучал себе по лбу.

— Он рассчитывает. Он хочет рассчитать Вселенную? Для этого уже есть же формула. Это просто смешно. Мы летим в бесконечность, а Чи рассчитывает…

— Разумеется, Гиула, Чи рассчитывает — и в расчетах есть смысл. Ты глупец, ты балда!

— Друзья, я кое-что обнаружил, сегодня великий день!

Это был тонкий голос Чи. Он подошел к нам и занял свое место.

— Что ты обнаружил? — с недоверием спросил Гиула. Чи ответил: «Я рассчитал, что мы не находимся на гиперболической орбите. Это совершенно точно. Хотя мы и превысили вторую космическую скорость, но мы точно находимся в поле притяжения Солнца.

— Иными словами, мы стали планетой, которая обращается вокруг Солнца, — сказал я.

— Это так.

— Чудесно, — воскликнул Гиула. — Разница очень радующая. Может быть ты уже знаешь наш афелий и перигелий?

— Не совсем точно, Гиула, но наш афелий не может лежать далеко за орбитой Марса. Наш угол наклона относительно эклиптики составляет примерно тридцать градусов — возможно, немного больше, точные числа я смогу представить только через несколько недель.

— Как хорошо, — сказал Гиула, — тридцать градусов, близость к орбите Марса — это успокаивает. Чтобы смотреть на спутники Марса, уже необходимо располагать первоклассными оптическими инструментами, несмотря на то, что самый маленький из них, Деймос, как-никак имеет диаметр восемь километров. Значит, для Земли мы останемся невидимыми.

— В любом случае оптически, — подтвердил Чи.

— Тридцать градусов, — повторил я, словно от этого зависело нечто важное для нас. Я вспомнил школьную модель нашей Солнечной системы. Там вращались маленькие шарики вокруг их общего центра тяжести, Солнца. Почти все эти планеты — кроме самой далекой, Плутона — при этом двигались на большой плоскости. Угол наклона их орбит вокруг Солнца лишь незначительно расходился друг с другом.

— Значит ли что-нибудь наш угол наклона относительно эклиптики? — спросил я.

— Возможно, — ответил он, — мы подчиняемся силам гравитации всех небесных тел нашей Солнечной системы. Поэтому расчеты так чертовски сложны. Не исключено, что в определенный момент мы снова приблизимся к Земле.

— И когда это будет? — поинтересовался Гиула.

— Это я еще должен выяснить, — сказал Чи.

Соня вдруг приложила указательный палец к губам. Из лазарета доносился голос Шитомира. Он очень тихо выкрикнул имя Сони.

— Вы это слышите? — воскликнула она в порыве радости. — Это первый раз, когда он дает о себе знать. И он выкрикнул мое имя, значит он в сознании!

Она быстро вылезла из кабины.

— Кажется, сегодня действительно день сюрпризов, — сказал я.

— Хоть бы мы действительно приближались к Земле. — Гиула неуверенно посмотрел на меня. — Хоть бы это было правдой…

— Только живые могут найти правду, Гиула.

Я не знаю, знал ли Чи что-нибудь о моем разговоре с Гиулой — пожалуй, он догадывался — потому что он добавил: «Проигрываешь только тогда, когда сдаешься сам. Мы сейчас должны сделать единственную вещь. Необходимо проверить шлюз, Мише нельзя долго оставаться на борту. Двое из нас выйдут в открытый космос и закрепят его снаружи. Мы должны также кое-что отремонтировать там. Пластины не двигаются. В настоящее время они не отражают солнечный свет — из-за этого такая парилка. Возможно, мы найдем снаружи и причину поломки наших передатчиков».

— Да, это было бы очень важно, — сказал Гиула.

— Но у нас на борту есть три функционирующих передатчика, — продолжил Чи. — Вы разве забыли о том, что у нас есть три зонд для передачи информации? Они оснащены химическими батареями. Их передатчики работают — не так сильно, но если нам немного повезет, их сигналы услышат.

Он произнес это с обезоруженным спокойствием, которое пристыдило не только Гиулу, но и меня. Чи был единственным среди нас, кто не сдавался и целеустремленно работал над спасением — даже если эта цель отстояла необозримо далеко во времени. В Гиуле начали происходить перемены.

— Три передатчика, — лепетал он, — ты слышал, Стюарт? Мы можем передавать, мы можем дать о себе знать.

— Да, совершенно безнадежным наше положение назвать нельзя.

— Мы будем не слишком надеться на эти передатчики, — сказал Чи, — они предусмотрены для радиосвязи вблизи Земли.

Гиула был у телескопа и поворачивал прибор. Прошло немного времени, пока он на секунду поймал в поле зрения Землю.

— Она не больше теннисного мяча, а Луна похожа на серебристый лесной орешек. Мы должны поторопиться, чему мы еще ждем? Давайте сходим за зондами, с каждой секундой мы все больше удаляемся от Земли.

Соня вернулась. У нее был довольный вид.

— Он поел и попил. Я дала ему глоток красного вина.

— Значит он, идет на поправку? — спросил я.

— Похоже на то. Я только надеюсь, что в его мозг не попали осколки костей.

— Возможно его скоро прооперируют по-настоящему, Соня, — сказал Гиула. — Если они услышали наши сигналы, через пару недель мы будем на Земле.

Он взял Чи за руку.

— Спасибо, Чи, я был в полном замешательстве, но теперь у меня снова есть надежда. Мы все вернемся обратно, а Паганини снова будет сочинять музыку. Когда мы вернемся обратно, мы будем слушать его музыку. Стюарт, как называлась музыка, которую мы вместе слушали перед стартом?

— Ах, Гиула, — сказал я, — это же сейчас не важно.

— Это был концерт цембало, — сказала Соня.

Пятнадцатое ноября

Порой у меня возникает такое ощущение, что наши часы идут неправильно. Чи и Гиула тоже не уверены: прошло еще только пятнадцать дней? За нашими плечами проделанная работа, которую я никогда не хотел бы выполнить повторно.

Мы освободили Ковтуна из его тюрьмы. Чи и я сделали это. Эта транспортировка не была опасной. Я надел поверх своей одежды противоатомный защитный комбинезон, затем мы осторожны занесли мертвого товарища в шлюз.

Я впервые снова находился в открытом космосе. Несмотря на то, что мне уже были знакомы такие выходы, они все же постоянно были для меня потрясающим переживанием. Несмотря на большую скорость, с которой мы двигались сквозь Вселенную, корабль, казалось, стоял неподвижно на одном месте. Конечно, я знал, из-за чего складывалось этот впечатление. У меня каждую долю секунды была такая же скорость, как и у нашего маленького мира. Все же это поначалу действовало поразительно. Точно так же было и с невесомостью. Она была такой же, как и внутри корабля — и все же другой. Как раз было такое чувство, что ты находишься снаружи. Не было защищающих стен, ограничений. Надо мной и подо мной была бесконечность.

Чи вылез вслед за мной. На наших шлемах были зеленые защитные фильтры; они существенно усложняли нашу работу. В той части «Дарвина», которая была отвернута от Солнца, было темным-темно, я и Чи порой ничего не могли видеть. Затем Солнце снова коснулось нас ярким светом, от которого болели глаза, и даже фильтр не мог защитить их. «Дарвин» выглядел страшно поврежденным. Должно быть астероид распался при столкновении на множество кусочков. Его осколки срезали антенны и выступающие телескопы, обшивка местами была исцарапана словно грифелем. Некоторые пластины, которые служили нам для регулирования температуры, теперь беспорядочно висели на своих пружинах.

Мы привязали Михаила Ковтуна между сломанными креплениями антенн. Если Чи окажется прав и нас когда-нибудь спасут, его похоронят на Земле.

Мы не рискнули пойти к корме, мы опасались возможного радиоактивного заражения. Основное время нам потребовалось для того, чтобы в какой-то степени отремонтировать пластины. Я был рад снова забраться в шлюз. Наше пребывание в открытом космосе продлилось час.

Когда мы закрыли за собой шлюзные ворота и снов были в корабле, нас ожидал сюрприз. Паганини впервые покинул лазарет. В невесомости эта вылазка не была связана с большими усилиями. Рядом с ним парила Соня. Он был похож на привидение. Из марлевой повязки, которая укутывала его голову, торчал только нос.

— Привет, Стюарт, — поприветствовал он меня.

— Привет, Паганини, все снов в порядке?

— Ничего не в порядке, — ответил он, — у меня такое чувство, что мой череп раскололся надвое.

Он повернулся к Чи.

— Это правда, Чи, что мы летим к Алголу?

— Кто сказал тебе такую глупость? — спросил Чи наморщив лоб. — Гиула, почему ты рассказываешь ему такие сказки?

— Я? — возмущенно воскликнул Гиула, — я ни слова ему не сказал!

— Это правда, — серьезно сказала Соня, — он сам придумывает такую глупость.

Гиула сделал движение около головы. Чи увидел это, но не обратил никакого внимания на это. Дали сказал совершенно нормально:

— Хорошо, что вы, наконец-то, привели «Дарвин» в порядок. Я ужасно долго спал — один год или полтора, думаю. Сейчас самое время вернуться домой. Вы хорошенько привязали шефа? Надеюсь, вы получили не слишком большую дозу излучения. С излучением нельзя обращаться так легкомысленно.

— Ты достаточно наговорился, — сказала Соня и потащила его прочь. Когда он пропал из поля зрения, Гиула сказал: «У него не все в порядке с головой. Соня считает, что осколок попал ему в голову».

— Когда он болтает только беспорядочную чушь, это еще ладно, — сказал Чи.

Позже он попросил меня зайти в его каюту. Он протянул мне исписанный числами лист бумаги.

— Пожалуйста, проверь эти данные, Стюарт.

— Почему, — спросил я.

— Потому что я надеюсь, что я ошибся в расчетах. Я попытался рассчитать наше возможное приближение к Земле. Однажды мы приблизимся к ней на расстояния от Земли до Луны.

— Действительно? — радостно спросил я. — Это было бы превосходно, Чи.

— Это будет через триста пятьдесят четыре года.

Когда он увидел мое испуганное лицо, он прибавил: «Я мог ошибиться в расчетах, возможно я поставил запятую не в том месте…»

— Это было бы очень утешительно, — саркастично ответил я, — тогда это было бы всего лишь тридцать пять лет.

— В горах Алатау и в Северной Каролине находятся самые большие приемные устройства в мире. Наши три зонда все еще работают, возможно они уже зарегистрировали там наши сигналы?

— Тебе известно лучше, чем мне, что их дальность их действия слишком мала, Чи. Земля стала размером с звезду, скоро мы совсем потеряем ее из виду.

Он ничего не ответил. Я сел на корточки и проверил его расчеты.

Чи не ошибся в расчетах. Но мне было уже все равно, что из этого получалось. Для нас 35 лет было не намного меньше, чем 350 или 3500. Я взял его расчеты с собой в свою каюту и подавленно уставился на числа. Тонкий трос, который нам однажды бросил Чи, порвался как паутина. Триста пятьдесят четыре года! Мы были пожизненно заточены в эти обломки.

В отчаянии я взял транскапус и пролистал перед собой страницы книги, смысл которой, пожалуй, больше всех подходил нашему несчастью: «Божественной комедии» Данте». В этой шокирующей фантазии было еще что-то утешительное, и все же меня больше не трогают его видения вулканов ада. Слова проходят мимо меня, чужие и далекие. В двадцать шестой песне есть такое место:

"О братья, — так сказал я, — на закат

Пришедшие дорогой многотрудной!

Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный

Отдайте постиженью новизны,

Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный!

Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены"[16].

В идеалах человечеству никогда не было недостатка. Как красиво звучало: «Но к доблести и к знанью рождены». Наша доблесть и наши знания объединялись только в одну мысль, снова ступить на Землю, желание, которое больше не было осуществимым.

Я все еще читал, когда позади меня вдруг появился Паганини. На самом деле, со своей перевязанной головой он был похож на тех измученных существ и кающихся чудовищ, которые были описаны в этих песнях. Он склонился над транскапусом, глупо захихикал и сказал:

— Оставьте ж путники, вы всякую надежду. Я знаю эту книгу, брат. О, моя голова, у меня ужасно болит голова. Соня только что массировала меня. Это прекрасно, Стюарт, иногда бывает щекотно. Тебя когда-нибудь массировала женщина?

— Оставь меня в покое, Паганини, — недовольно сказал я. Он нашел бумагу с расчетами Чи и поднес листок к себе. Я подумал, он болен и так и так не поймет чисел. Но я ошибался. Он очень быстро понял содержание этих расчетов.

— Посмотри, посмотри, — сказал он, — еще всего триста пятьдесят четыре года…

Я забрал у него бумаги.

— Возвращайся к Соне.

— Я не хочу, — крикнул он, — я хочу осмотреться на нашей новой Земле, десятой планете, которую они никогда не найдут. Полтора года я уже нахожусь здесь.

Он схватился за голову и болезненно скривил лицо. — Должно быть дело в жаре, Стюарт, моя голова не может выносить такое тепло.

— Да, стало немного теплее, — подтвердил я, — но мы теперь снова можем регулировать температуру.

— Ничего мы не можем, Стюарт, ничего. Мы приближаемся к Солнцу, и мы все там сгорим.

— Мы приближаемся вовсе не к Солнцу.

— Полтора года, — пробормотал он, — это уйма времени. Я чувствую себя как Дедал, который со своим сыном Икаром слишком близко подобрался к Солнцу и подпалил об него свои крылья. О, Стюарт, только что это, человек? Он хватает звезды! Михаил мертв. Да?

— Да, Дали.

— Он тоже не был Прометеем. Все огни, которые есть, люди уже зажгли на Земле. Я буду работать, Стюарт, много работать. Второй пассаж моей композиции будет содержать совершенно новые звучащие элементы.

Он прочел мне запутанный доклад о своей музыке, в которую он хотел ввести закономерности Вселенной.

— Музыка, — воскликнул он с энтузиазмом, — это язык природы! Все колеблется, все есть модуляция. Что жалкие законы нашего языка, грамматики и синтаксиса против физических законов колебаний медиума? Я могу сказать в миллионы раз больше этими колебаниями. Я озвучу бесконечность, вечность, которая нас окружает, тишину и бесконечную пустоту.

Я сожалел о том, что больше не мог обсудить с ним серьезные вещи. Все же я сказал: «Паганини, есть много такой музыки, которая выражает пустоту, значит это не ново, но есть также Бах и Бетховен — будет трудно сказать больше, чем они.

— Пустяки, — презрительно ответил он, — их мысли земные. Где небо, на которое мы смотрели, где облака и мерцающие звезды? Им всем не знакома эта бесконечность. Выгляни наружу, Стюарт, от Земли остался мыльный пузырь. Вокруг нас бесконечность.

Будто эту вечность нельзя почувствовать на Земле, подумал я. Путаница в его мыслях, кажется вызывала у него что-то вроде мании величия. Мне было жаль его, но мне было весьма нелегко сочувствовать ему. Паганини вжился в свою роль первопроходца музыки, он чернил искусство мастеров прошлого, говорил о старье, которое не годилось. Раньше он говорил другое. Раньше — какое странное определение. При том, что прошло еще только две недели.

Паганини говорил не переставая. Его головная повязка немного сползла, пара черных волосков на лице пустили ростки, и когда он говорил, его невредимый темный глаз тлел словно уголек. Я обрадовался, когда вдруг появилась Соня недолго думая утянула его из кабины. Странно, но он последовал за ней без всяких возражений.

Я не могу отделаться от расчетов Чи. Действительно ли для нас больше нет спасения? Нам остается маленькая капля надежды: Они могли услышать нас на Земле. Я внушал это себе и точно знал, что энергии маленького передатчика будет недостаточно для того, чтобы преодолеть такое расстояние. Разве быстрая смерть все же не лучше чем это жалкое существование? Какой смысл еще был в этой для нас? Я зашел к Соне в лазарет. Она сидела со своим пациентом. Он спал.

— Как ты чувствуешь себя, Соня? — спросил я.

Они печально засмеялась.

— Не лучше, чем ты, Роджер. Хуже ему.

— Или лучше, — ответил я, — наверное, в этом мире нужно быть сумасшедшим, чтобы выносить его.

Соня ничего не ответила.

— Как ты оцениваешь его душевое состояние?

— Я не психиатр, — сказала она, — вероятно что-то вроде деменции прекокс[17], кататонии — форм проявления шизофрении. И я не могу ему помочь, это самое ужасное.

Я подумал: Какие у нее заботы. Есть вещи, которые более ужасные. Я сказал прямо: «Ты знаешь, что мы никогда не вернемся на Землю? Чи рассчитал».

— Я знаю это, — сказала она, — он сказал мне это.

Соня показала на спящего Дали Шитомира.

— Мы отдаляемся все дальше от Земли. Значит оттуда не нужно ожидать никакой помощи.

— Возможно нас тем временем услышали, Роджер.

— Нет! — сказал я, эти маленькие передатчики нельзя услышать. Все подходит к концу, Соня, постоянно подходит к концу.

— Возможно, — сказала она и посмотрела на меня беглым взглядом.

Я даже смог улыбнуться, произнося слова: «Больше никакой надежды, Соня, никаких возможно. Больше нет смысла надеяться. Что до меня, пусть каждый делает то, что считает правильным».

Я вылез оттуда и забрался в сад.

У телескопа стоял Гиула.

— Ну, Стюарт? — сказал он.

— Ты уже обнаружил корабль спасателей?

— К сожалению нет, если бы наш ящик так не трясло, можно было бы наблюдать лучше. Какой у нас месяц?

— Все еще ноябрь, Гиула, но возможно наши часы идут неправильно.

— Я тоже так думаю, — сказал он, — у меня такое чувство, словно мы уже несколько месяцев в пути.

Я хотел было сказать ему правду столь же безжалостно, но я знал, что бы за этим последовало.

Я не смог оставить его без последней искорки надежды. Я выбрался оттуда и закрылся в своей кабине.

Двадцать восьмое ноября

В соседней каюте тяжело дышал Чи. Он отчаянно совершает усилие над экспандером, каждый день, неделю за неделей. Соня тоже тренируется и даже Шитомир. Лишь Гиула и я забросили гимнастику. Гиула нашел новое занятие. Он сидит рядом с приемником и пытается принять радиопередачи. Порой до нас действительно доходит что-то, похожее на музыку. Шорох и треск, а между ними отдельные звуки.

Чи и я в последние дни еще раз отчаянно пытались, извлечь передатчик и найти источник неисправности. Это было безнадежно, и даже если бы нам удалось устранить помехи — не было антенн. Когда поставили все снова на место, Чи сказал, что мне следует через два-три дня повторить всю процедуру с Гиулой. Гиула, который услышал этот совет, крикнул: «Чи, пока что на борту с ума сошел только один человек. Возможно, скоро и мы все последуем его примеру. К чему это баловство? Сборка, разборка, сборка, разборка — передатчики сдохли, ты думаешь, я найду неисправность?»

— Нет, я так не думаю, — ответил Чи, — но если ты не хочешь сойти ума, тогда найди себе занятие. Ты либо пялишься в иллюминатор либо пытаешься послушать радио. Мы должны что-нибудь делать, мы должны заняться чем-нибудь. По мне, делайте, что хотите, рассчитывайте что-нибудь, читайте, рисуйте, что ли, но делайте что-нибудь.

— Я не могу ни рассчитывать ни читать, — сказал я, — я могу думать только о Земле, больше ни о чем.

— Вы все когда были в барокамере, — сказал Чи. — Самое худшее там — бездействие, на которое осуждают. Там, как и здесь, недостает работы. Поэтому мы должны найти работу.

— Но в ней должен быть смысл, — возразил Гиула, — то, что ты предлагаешь, бессмысленно. И сравнение с барокамерой не подходит. Это происходило на Земле — однажды двери открывались…

— Они и здесь однажды откроются для нас, пока этот момент не наступил, мы должны занять себя чем-нибудь.

Гиула пожал плечами.

— Работать — над чем и зачем?

— Содержание человеческой культуры — работа, — прочел лекцию Чи — Прежние знатоки латинского языка прекрасно это понимали, потому что глагол «cultura, colere» обозначает ничто иное, как пасти, обслуживать, обрабатывать, застраивать — то есть продолжительно заниматься какой-либо деятельностью. Не работать — значит идти на дно от отсутствия культуры. Мы здесь не можем валить деревья или ухаживать за садом, значит мы должны заниматься чем-нибудь другим.

— Но больше не этими передатчиками, — сказал я. — Где-то здесь должны летать три болта. Я не могу работать при таких обстоятельствах, Чи, у меня просто не хватит терпения.

— Соня способна на это, и ты тоже сможешь. Даже Паганини занят чем-то. Он пишет ноты или дирижирует.

Гиула блеюще рассмеялся.

— Теперь он уже ставит нам в пример слабоумного. Я тоже в один прекрасный день начну дирижировать, Чи, будь уверен. Где же наши спасители?

Чи посмотрел на меня. Гиула все еще ничего не знал о его расчетах. «Если ты хочешь выжить, тогда последуй моему совету».

Пришла Соня. Она кивнула Гиуле. Соня делала вид, словно мы еще совершали наш испытательный полет на окололунной орбите. Два-три раза в неделю она изучала нашу кровь, мочу и стул — последнее все реже, потому что концентрированная пища переваривалась практически без остатка. Теперь он вела Гиулу в свой лазарет, чтобы взять кровь из его пальца. Мне показалось, что уединение с нашей женщиной-врачом доставляло Гиуле особое удовольствие. Чи снова вернулся в свою каюту. Я прокрался к Паганини. Он не заметил моего приближения, и чуть было не рассмеялся во все горло, когда я застал его за его занятием. Он откинулся на магнитную полосу и размахивал руками. Паганини дирижировал. Очевидно, он репетировал свою симфонию.

— Вот так уже лучше, — сказал он вполголоса, — только щелкальщиками языком я не совсем доволен. Придерживайтесь частот, господа, частот! От флейты пикколо я жду немного больше цезия. И не разбрасывайтесь так стронцием девяносто. Все еще раз сначала! Ля-ля-ля…

— Еще немного кобальта, Паганини, — серьезным тоном сказал я, — возьми наш счетчик и используй его в качестве метронома.

Он недоверчиво посмотрел на меня и пробормотал: «Что ты понимаешь о новой гармонии».

— Ты уже занимался гимнастикой?

— Я не хочу заниматься гимнастикой! — закричал он. — Не мешай мне постоянно, прочь отсюда!

Он что-то бросил в меня. Это была его бутылка. Она пролетела мимо меня и ударилась о бортовую стенку так, что стук разнесся по всему кораблю. Другие поспешили ко мне.

— Что случилось? — спросила Соня.

— Твой пациент становится холериком.

Она поговорила с ним, и Паганини делал вид, словно ничего не знал.

— Я действительно не знаю, что вы от меня хотите, — сказал он и сделал невиновное лицо. — Я сидел здесь один, затем пришел Стюарт и унизил меня.

— Он лжет! — воскликнул я. — У него это на лице написано. Я порой даже сомневаюсь, не притворяется ли он.

Чи кивком головы вызвал меня из кабины.

— Почему ты не можешь согласиться с ним? — с упреком спросил он.

— Он не в себе — ты хочешь спорить с больным?

— Я тоже болен, Чи, — устало ответил я, — мы все здесь больны. Долго я не продержусь.

— Ты продержишься, Стюарт, мы все продержимся, потому что у нас нет другого выбора.

Гиула проскользнул мимо меня, затем появилась Соня со своим «пациентом». Он с триумфом посмотрел на меня. Я был уверен, что он прекрасно знал, что делал. Но он был пациентом, он считался больным и ему было позволено все. Из сада доносился голос Гиулы. Он пел песню на своем родном языке. Я разобрал только припев: «Хей, еле, еле…».

Четырнадцатое декабря

Теперь и Гиула серьезно заболел. Он спит слишком много, а когда просыпается, он вялый. Недостаток физической деятельности — во мне это вызвало состояние. Я тренируюсь на экспандерах, словно нам предстоит принять участие в чемпионате по легкой атлетике. Соня установила, что Гиула выделяет слишком много кальция и белка. Его тело выделяло больше азота, чем он принимало. Азот, так объяснила Соня, важнейший составляющий элемент белка. Это все мы усвоили на Земле. Она кормила Гиулу таблетками, и мы втроем массировали его по очереди.

Для нас было бы немного легче, если бы мы снова заставили вращаться спицы. Но у нас на борту нет таких инструментов, чтобы предпринять за пределами корабля такой обширный ремонт.

Чи и Паганини пишут, словно одержимые. Я не знаю, сильно ли отличаются числа Чи от нот Паганини. В любом случае и то и другое непонятно…

Двадцать четвертое декабря

Рождество

Уже несколько дней мне приходится думать об этих счастливых минутах, проведенных на Земле. Сейчас мы переживаем их. Да, переживаем — это подходящее слово. У меня перед глазами постоянно мой дом и маленькое дерево со свечками, подарки, друзья и мой мальчик. На последнее рождество я удивил его музыкальным романом «Жан Кристоф». Он подарил мне аудиокассету — концерт для фортепьяно Чайковского. Я говорил себе, что это был день такой же, как все другие; но как в эти минуты не думать о доме?

Гиула более или менее отдохнул. Самое время, потому что это продолжительное массирование постепенно действовало мне на нервы. Очень часто мы не можем предоставить себя в распоряжение больного.

Запас медикаментов Сони ограничен. Двадцать четвертое декабря. Думают ли другие об этом? Чи и Паганини точно нет. У них дома другие праздники. И я даже не был уверен, были ли простановка дат верной. Может быть у нас на дворе уже май или июль? Это время! Каждый час похож на другой, утро ли, день или вечер, постоянно была одна и та же монотонная картина. Темная ночь вокруг нас и в ней невообразимое зрелище, огненный шар, Солнце. Над нами и под нами, перед нами и за нами светящиеся точки. Когда я впервые преодолел гравитацию Земли на ракете, мне все это показалось невероятным потрясающим. Я размечтался, словно девушка-подросток. Но красота и романтика охватывает нас всегда только в том случае, если мы можем сохранить ее как память. Для нас эта красота была ужасной, романтика была хаосом, нам уже давно приелась монотонность нашего окружения. И ко всему еще это безмолвие.

Рождество. Я читал, но в мыслях я был далеко отсюда. Затем я повисел на экспандерах, озлобленный и частично заболевший ностальгией. Во время моих упражнений появилась Соня. Она пригласила меня в лабораторию. Чи, Гиула и Паганини тоже присутствовали.

— Случилось что-то особенное? — невинно спросил я.

— Да, Стюарт, — сказала она, — Сегодня Рождество.

Вид у Сони был очень торжественный, когда она протянула нам наши тюбики. Ее рождественским подарком был вишневый сок немного перемешанный с вином. Я сказал: «Ты чудесная, Соня».

Он прав, — сказал Гиула, когда она смутился от моей похвалы. — Будь я поэтом, я написал бы для тебя стихотворение.

— Моя Соня, — пробормотал и Паганини. Только Чи ограничился одним «Спасибо большое» и дружественной улыбкой. Она была рада нашему одобрению. Паганини осушил свою бутылку одним глотком. Он облизал губы и потребовал еще. Но Соня, которая распоряжалась нашими запасами, не сдавалась. Паганини начал ругаться и угрожал нам. Он вел себя как невоспитанный ребенок.

— Убирайся отсюда! — озлоблено крикнул Гиула. — Я не позволю этому шимпанзе испортить мне настроение!

Но оно уже было испорчено, потому что сейчас Чи уподобился выражению «шимпанзе», а Соня с ангельским уговорила Паганини, все еще бранящегося на чем мир стоит, который снова просил вина и вишневый сок. Когда он ничего не получил, он оставил нас.

Мы молчали. Гиула сказал после паузы: «В это время они наряжали у нас елку. У вас всегда была елка, Стюарт?»

— Да.

Чи сказал: «Не исключено, что наши сигналы услышаны».

Никто не ответил. Не правда ли, что я нахожусь не на Земле? подумал я. Не правда ли, что мы никогда не вернемся домой? Это безумие, думать об этом, это невозможно! Мы же не можем провести остаток жизни в металлических стенах.

— Я хочу знать, был ли в этом году снег, — снова начал Гиула.

— У вас есть снег на Рождество, Соня?

— Чаще всего, — тихо ответила она. Я затем, как вздрогнуло ее лицо.

Гиула не прекращал свой поток воспоминаний.

— Я был неплохим гребцом. Было чудесно, когда Балатон[18] замерзал…

— Если они приняли наши сигналы, — сказал Чи, — это вовсе не значит, что они сразу же поднимут в воздух ракету. Это было бы нерационально, нас можно вызволить вовсе не из любой позиции. Вероятно, они подождут, пока мы начнем двигаться навстречу Земле.

— Хватит об этом, Чи, — сказал я. Соня вдруг отвернулась. Она плакала. Я подошел к ней и обнял ее.

— Все будет хорошо, Соня, и мы все же сообщество, мы друзья…

Она кивнула и вытерла свои слезы. В тишине было слышно тонкое шипение. Это звучало так, словно «Дарвин» вдруг дал течь.

— Что это? — спросил Гиула. В этот момент во входном люке появился Паганини. Он пялился на нас и сказал с дурацкой ухмылкой: «Вы сидите здесь, пьете мое вино, но оно будет последним! Вы поняли? Последним! Сейчас мы все вместе провалимся в ад. Слышите, как шипит?

Он дьявольски рассмеялся и исчез. На секунду мы словно оцепенели.

— Он открыл вентиль! — крикнул я.

Паника охватила нас. Мы все вместе проталкивались через люк; Гиула выбрался первым. Когда мы были рядом с ним, он уже закрыл вентиль в шлюзе.

— Я выбью ему зубы! — взвыл он. — Еще немного, и это собака отправила бы нас в ад.

— Ты не можешь обвинять его, — сказал Соня, — он больше не знает, что творит. Мы должны помочь ему…

— Но это уже слишком! — Гиула обозлился. — Он перекрывает нам кислород, но мы не можем обвинять его. Может быть нам еще извиниться перед ним? Я клянусь тебе, Соня, я убью его, если поймаю его с поличным за совершением подобного покушения.

Я согласился с Гиулой, и Чи тоже сказал: «Соня, если повреждение головного мозга действует таким образом, тогда мы должны были бы строже охранять его.

— Что ужаснее всего, что при этом с ним можно говорить как с разумным человеком, — сказал я.

— И вы только что это не сделали, — сказала Соня. — Это моя вина. Мне следовало объяснить ему, почему он мог получить только одну порцию. Он же все понимает. Я сейчас поговорю с ним и сделаю ему укол успокоительного.

Слабое утешение, подумал я, никто не мог знать, какую чертовщину он придумывал на следующий раз.

— Может быть он увидит нас этим, когда мы будем спать.

— Больше не может случиться так, что мы все заснем в одно и то же время, — сказал Чи, — с сегодняшнего дня мы больше не спустим с него глаз.

— Еще важнее то, чтобы мы не подали вид, что мы знаем и думаем о его болезни, — объяснила Соня. — Поддакивайте, льстите ему и говорите с ним как с нормальным. Роджер, раньше ты часто разговаривал с ним о его музыке. Продолжай делать это.

Я кивнул и подумал: Чудесное рождество и еще более прекрасное будущее. Было бы лучше, если бы Соня не разбудила его из его бессознательного состояния. Паганини был в лазарете. Он читал и не обращал никакого внимания на нас.

— Мы не помешаем? — с иронией спросил Гиула. — Можно подойти поближе?

Когда он не получил ответа, он заорал: «Я тебя что-то спросил, ты проклятый дурак!»

— Гиула! — Соня с упреком посмотрела на него.

— Гиула невежливый человек, — сказал Паганини, — сделай ему укол, Соня.

Гиула отчаянно засмеялся.

— Вот вам и его болезнь. Этот лицемер точно знает, что делает. Нам следовало бы устроить тюрьму в одной из кают и запереть его там.

— Тебя нужно запереть, — затрещал больной, — ты болен, ты страдаешь от своего человеческого происхождения. Куда бы не приходили люди — первый дом, которые они строят это тюрьма. Но разве не все мы заключенные, Чи?

— Да, Паганини, ты прав, мы все заключенные. Скажи, почему ты только что пытался выпустить воздух?

— Но друзья, — воскликнул Паганини и невинно улыбнулся, — разве вы больше не понимаете шуток? Шутка, ничего более. Дай мне немного вина, Соня.

— Он не получит ни глотка, — крикнул Гиула.

Соня беспомощно посмотрела на меня.

— Сделай ему инъекцию, — посоветовал я.

— Я хочу вина!

— Пойдем, примешь свое лекарство, — попросило Соня.

Я наблюдал за ним. Его лицо покраснело. Оно было таким же, как и только что, всегда, когда он пререкался, он терял всяческий контроль над собой. Он снова начал сквернословить и браниться, и требовал вина.

— Я не хочу лекарство, я хочу вина. Вы, змеи, что вам здесь надо? Кто вы вообще такие?

— Твои спутники, — сказал я, — мы хотим помочь тебе, Паганини, послушай хотя бы Соню.

— Нет, нет, вы хотите убить меня, по вам это видно…

— Теперь еще и это! — простонал Гиула.

Соня хотела забрать у него транскапус, он оказался быстрее и прижал прибор к себе.

— Что он читает? — поинтересовался Чи.

— Это стихотворения, — ответила Соня.

— И Земля потрескалась и повсюду был дым и огонь, — кряхтел Паганини: — Когда они спички нашли, была голова их еще слишком мелкою, а ненависть слишком большой. Любовью насытились они; и спичку зажгли, и стали подобными Богу людьми, затем они вновь стали рыбами, черепахами, динозаврами, птахами. Воистину, велик человек. Взгляните туда, вниз на Землю, ее больше нет.

— Она все еще на своем прежнем месте, Паганини, — сказал я и Соне: «Забери у него, ради бога, транскапус. Он все больше сходит с ума».

— Где бог? — по-идиотски спросил больной. — Его здесь нет, Стюарт, он занят. Но я буду замещать его, потому что я человек. Я уничтожу «Чарльз Дарвин»…

— А я сверну тебе шею! — крикнул Чи. — Он действительно опасен, его больше нельзя оставлять без присмотра.

Паганини захихикал.

— У меня есть право уничтожать, потому что я человек. Я уничтожу эту омерзительную звезду, и ты мне не помешаешь сделать это, маленький китаец…

Чи растерянно посмотрел на меня. Мы не сомневались в том, что рано или поздно намерение Дали было бы выполнено. Хорошо, что мы получили это предупреждение, мы будем осторожны.

Паганини говорил не останавливаясь; это была невыносимая смесь проклятий, угроз и предсказаний. Это извержение больных мыслей стало невыносимым. Он вдруг снова взял транскапус, пробежался глазами пару строчек и сказал:

«Они добились своего — они хотели стать богами

и снова стали тем, чем были раньше сами.

И больше нет пути назад, ведь снова человеком стать,

Когда им долго больше не пришлось бывать,

Довольно тяжко нашим братьям на Земле,

Ведь человечность так легко забыть во мгле».

Он замолчал и с видом победителя посмотрел на нас. От него исходило что-то демоническое. Чи сказал: «Мы это не забудем, Дали, а теперь будь разумным, и позволь Соне помочь тебе. Ты же хочешь снова стать здоровым.

— Я здоров, — ответил он. — Однажды моя душа выберется и обернется птицей.

Соня попросила нас покинуть помещение.

— Это Рождество я не забуду, — сказал Гиула, когда мы вышли. Он забрался в контрольную рубку и повращал регуляторы приемника. Динамиках завизжали и застонали — самое подходящее сопровождение для спектакля, который сыграл для нас Паганини.

Двадцать восьмое декабря

Тишина и бесконечное время были любезными и завуалировали нашу память. Происшествие с Паганини казалось бы случилось очень давно. Ни он ни мы не думали об этом. Он снова стал совершенно разумным, писал ноты для второй части своей «Ортоскопической симфонии», как он называл эту путаницу. Я похвалил его каракули и побудил его не прекращать работу над этим бессмертным произведением.

— Порой я думаю, что моих сил не хватит, — признался он, — это неискаженное отображение нашей реальности приносит мне тысячу загадок. А как я потом отправлю ее на Землю, Стюарт?

— Мы просто катапультируем ее в космическое пространство, — предложил я, — там она сохранится на все времена.

Эта идея воодушевила его. Он охотно вышвырнул бы прямо сейчас свою первую часть. В таком состоянии он был послушным и повиновался. Я отправил его на экспандеры, и он послушно развивал мускулатуру рук и ног. Я вылез из каюты. Гиула снова вращал регуляторы.

— Смешно, — сказал он, — в это время лучший прием, временами пробивается музыка.

Что он понимал под музыкой, было немногим лучше атмосферных помех. Я устал. Не физически, теснота давила на меня, и тишина въедалась в мой мозг. Мы все были больны, но мы привыкли к этой болезни, она стала нашим нормальным состоянием. Какое жалкое существование. И эта убогая жизнь поддерживалась лабораторией. Самое страшное было даже в не в катастрофе первого ноября, и даже в недостатке всего, что относится к достойному человека существованию. Самым ужасным было наше бессилие. Нам приходилось беспомощно смотреть на то, как мы медленно шли на дно. Но наш уставший рассудок еще грела искорка надежды, которую Чи постоянно высекал заново. Они могли найти нас и дожидаться подходящего момента для нашего спасения. Но в это двадцать восьмое декабря искра надежды навсегда погасла. Дремала ли еще где-нибудь на этом проклятом круге еще какая-нибудь беда, которая еще не настигла нас? То, что донеслось до нас в эти полуденные часы, было, пожалуй, последней каплей…

В пятом часу голос Гиулы пронзительно прозвучал по всему кораблю. Мы ринулись к нему в контрольную рубку. Даже Паганини был под впечатлением от этого возгласа и испуганно и недоверчиво приблизился к нам. Гиула утверждал, что слышал передачу, и дважды он смог расслышать в сообщении слова «Чарльз Дарвин». Мы прислушались. В треске действительно можно было расслышать голос — только ничего нельзя было разобрать.

— Сейчас снова будет четко, — пообещал нам Гиула, — подождите минутку.

— Вероятно это было сообщение о старом добром «Дарвине», — сказал я. В этот момент я услышал само это слово. Его можно было четко расслышать среди прочей непонятной болтовни и треска; другие тоже смогли его различить.

— Они действительно ищут нас, — взволнованно сказала Соня, — вне сомнений, речь идет о нас. Если бы мы только могли понять язык. Чи, это мог быть твой родной язык…

Чи покачал головой. «Я не понимаю ни слова».

— Зато я понимаю, — вдруг сказал Дали Шитомир, — ты поймал индийскую передачу, вероятно Калькутту.

Мы уступили ему место, и он напряженно слушал. Порой слова заглушались полностью другими звуками.

— Что они говорят? — шепотом спросила Соня. Паганини не ответил. Он продолжал слушать, и мы не решались сделать вздох. Затем мы сжались. Снова был назван наш корабль, а затем два имени: Михаил Ковтун и Роджер Стюарт. Мое имя. Это было как во сне, они назвали мое имя! По всей видимости, были названы и имена других.

— Вы слышали? Они упомянули Мишу и меня, — потрясенно сказал я. — Паганини, что он рассказывает, скажи же …

Индиец вдруг засмеялся. Это было типичное хихиканье сумасшедшего, которое могло привести меня в бешенство. Я схватил его за его тонкие руки.

— Прекрати смеяться, сейчас же прекрати! Скажи нам, что ты услышал!

— Сначала отпусти, Стюарт, — сказал он.

Я отпустил его. Все еще ухмыляясь, он объявил: «Мы мертвы. Они прочли наш некролог. Согласно их расчетам „Чарльз Дарвин“ упал на Луну».

— Он болтает чушь! — воскликнул Чи, — не верьте ему. Соня, уведи его, у него, кажется, снова приступ.

Чи сказал это только потому, что он знал, что его оптимизм потерял бы всякую правдивость, если бы болтовня больного оказалась правдой. Из динамика снова донеслись слова. Словно в экстазе, Паганини прислушался, dзатем прозвучала музыка.

— Отвратительно, — проворчал он, — очень плохо. Жаль, что я не передал первую часть моей симфонии, она была бы самой лучшей похоронной музыкой. Самой достойной, понимаете вы? Именно в первой части я проработал много переплетений с Землей…

— Хватит о твоей дерьмовой музыке! — крикнул Гиула. — Мы хотим знать, о чем шла речь.

— Расскажи, — попросила Соня.

— Я уже сказал, — заверил он. — Мы упали на Луну, нас там искали, но нас там не нашли. Теперь в нашу честь возводят обелиск. Мы вошли в историю. Братья, мы стали бессмертными, и нас убьют ударом камня — памятником. Если бы они сыграли музыку получше…

— Я не верю ни единому его слову, — сказал Чи, — и вы тоже не должны принимать его болтовню всерьез.

— Но я принимаю ее всерьез, — ответил Гиула. — Почему ЦУП прекратил звать нас? Если бы они приняли наши сигналы, тогда бы они ответили.

Его слова меня словно хлыстом ударили. Голос логики был безжалостным и неопровержимым. Чи сказал в нашем молчании: «Я не сдаюсь. Мы приблизимся к Земле, и нас найдут».

— Ты лжешь, Чи, — кряхтел Паганини, — ты сам прекрасно рассчитал. Через триста пятьдесят четыре года мы приблизимся к Земле. Я прав, Стюарт?

— Да, — сказал я.

— Но это же невозможно, — прошептал Гиула, — Чи, это не может быть правдой.

Чи молчал.

— Нет пути назад! — крикнул индиец. — Мы живем в вечности. От этого я не стал несчастным, потому что нас не забудут, если мы вовремя выйдем из корабля. Там мы умрем чисто. Через сотню или тысячу лет нас найдут, свежих, чистых — как Миша, которого вы привязали снаружи. Мы будем спать под музыку сфер мириада солнц. Это небо, о котором люди мечтают тысячелетиями…

— Уберите же, наконец, этого идиота! — ожесточенно крикнул я. Я был близок тому, чтобы закричать или заплакать. Соня что-то прошептала ему на ухо. Он последовал за ней в лазарет. В динамиках все еще трещало. Чи выключил приемник.

— Господи, — прошептал Гиула, — они прекратили наши поиски, они сделали нас героями. Но я не хочу быть героем, я никогда не был героем…

Было похоже, что у него на глазах наворачивались слезы.

— Не хватало еще, чтобы ты еще начал молиться, — укоризненно сказал Чи. — Предположим, что они действительно еще не обнаружили нас — тогда нас найдут потом. Почему мы должны сдаваться? У нас на борту есть все, что необходимо для жизни. Однажды они нас обнаружат.

— Ты сам в это больше не веришь, Чи, — сказал я.

— Я верю в это, — заверил он. — Во что нам еще верить, как не в наше спасение?

— Я больше не участвую в этом безумии. Объявлены погибшими — сейчас действительно все закончилось…, - тихо простонал Гиула.

— Он даже не уверен, сказал нам Паганини правду или нет, — возразил Чи.

Гиула оставил свое место.

— Ты куда, Гиула? — подозрительно спросил я.

— В мою каюту.

Я удержал его.

— Дай мне ампулу.

— Нет, — сказал он и вырвался. — Пусть каждый увидит, как он может справиться с этой жалкой жизнью. Я больше не могу.

Я хотел подойти к нему, но Чи оттащил меня назад и сказал:

— Оставь его, Стюарт, это тоже что-то вроде сумасшествия, против которого мы бессильны. Он думает, ему хватит мужества, чтобы заснуть. На самом деле он самый жалкий трус, которого я только встречал в жизни. Намотать десять-двенадцать витков вокруг Луны и затем вернуться обратно чествуемым героем, на это хватило его мужества. Но с этим справился бы любой старик. Почему ты не пройдешь через шлюз, Гиула? Или ты думаешь, что мы оставим тебя при себе и, может быть, еще законсервируем тебя рядом с Мишей? Нет, так мы нашего командира не опозорим. Он принес себя в жертву — и ради тебя тоже. Я скажу тебе, мы вернемся. И тогда мы сообщим о трусе. Ступай, проглоти эту штуку, а потом мы тебя запульнем в космос. От тебя ни следа не останется, я клянусь тебе!

Гиула с ужасом посмотрел на него, на его лицо показывало неуверенность. Но затем он освободился от стенки и ни говоря ни слова исчез в своей каюте. Мне было очень жаль, но я знал, что было бессмысленно уговаривать его.

— Больше не волнуйся о нем, — сказал Чи, — возможно, он еще образумится. Он должен в одиночку справиться с этой проблемой.

— Он не образумится, Чи. В нем поддерживала жизнь лишь твоя надежда.

Я содрогнулся от мысли, что Гиула мог бы сейчас проглотить ампулу и умереть через несколько мгновений. Разве я не обязан был бы помочь ему, как самый старший на борту? Но Гиула был не ребенком, и пребывание в этой преисподней ничего общего не имеет с мужеством и трусостью. Логика оправдывала его. Жизнь только тогда имеет смысл, когда есть ради чего жить. Ради чего на здесь жить?

Тридцать первое декабря

Я не могу попасть к нему, он заперся. С десяток раз я попытался поговорить с ним. Ответа не было. Он уже сделал это? Я поговорил об этом с Чи. Мы хотели подождать несколько дней. У меня угрызения совести. Не должен ли я был отговорить его от его намерения? Сегодня утром Соня как-то странно посмотрела на меня. Мне показалось, что на ее лице читался упрек и сказал: «Почему ты смотришь на меня, Соня? Мы все будем виноваты, если он решится. Он, в конце концов, не маленький…»

— Я не упрекаю тебя, Роджер, я смотрю на тебя по другой причине. Ты в последнее время смотрел на себя в зеркало?

Я провел рукой по своей бороде. За исключением Чи, мы с момента катастрофы больше не брились. Но Соня имела в виду вовсе не мою бороду. Когда я посмотрел в зеркало, я испугался. Мои темные волосы стали совершенно седыми.

Передатчики в капсулах уже давно больше не работали. Но это было нам уже безразлично. Все стало неважным. Только Чи делал вид, словно возвращается обратно на Землю. Меня уже давно раздражало, что он регулярно брился; сегодня я застал его за тем, как он шлифовал ногти на пальцах.

— Твоя чистоплотность кажется мне несколько чрезмерной, — сказал я, — рядом лежит Гиула, а ты занимаешься гигиеной.

Он не хотел, чтобы ему мешали. Чи был постоянно занят делом и делал вид, словно мы еще были для чего-то полезны.

— Почему ты, черт возьми, делаешь это? — с горечью спросил я. — Ты хочешь поиздеваться над нами?

— Нет, — серьезно ответил он, — я не хочу издеваться над вами, Стюарт. Подобные занятия напоминают мне о том, что я человек. Я не хочу лишиться памяти об этом.

Порой я ненавижу его с его моралью и спокойствием, выставленным напоказ. Я хотел пойти к Соне, чтобы поговорить с ней об этом, она была возле каюты Гиулы.

— Гиула, — шептала она, — открой мне, я должна с тобой поговорить, будь разумным, Гиула…

— Он еще не сделал это? — спросил я.

— Я не знаю, Роджер. Это ужасно. Он не движется.

— Тогда пусть провалится в ад!

— Гиула, — снова умоляла Соня, — ответь хотя бы. Сегодня тридцать первое декабря, наступление нового года. Я кое-что приготовила…

Она отчаянно посмотрела на меня, когда не услышала ответа.

— Что за жизнь, Роджер, что за жизнь!

— Да, что за жизнь, — повторил я, — а Чи занимается гигиеной. Что ты приготовила, Соня?

— Ничего, — сказала она, — если он не выйдет…

Она не закончила свою фразу.

Я поплыл в лабораторию и прижался лицом к иллюминатору. Звезды, везде звезды, так же бессмысленны, как звезда, которая была нашим миром. Высоко над нами был ОН, светящийся ярким светом — Рай. Боже, если бы я мог еще раз ступить на него, один единственный раз. Сейчас они сидели на Земле собравшись вместе, встречали Новый год. Сейчас где-нибудь оркестр играл заключительную часть Девятой симфонии — «Радость, прекрасная божья искра…»

Я сжал зубы. Не думай об этом, Стюарт, каждая мысль об этом пустая трата времени.

Как же глубоко в нас сидело земное сознание. Оно никогда не покинет нас.

В кабину забрались Чи и Соня.

— Надеюсь, Новый год будет более благосклонным к нам, — сказал Чи.

— Конечно, — ответил я, — он начинается с похорон.

В люке напевал Паганини.

— Что вы здесь все столпились? Это вы называете празднованием Нового года? Я хочу пить вино. На Земле сейчас все пьют вино.

— Мы не на Земле, — сказал я. — Гиула умер, Паганини. Теперь молчи.

Он ухмыляясь посмотрел на нас и направился к выходу. Чи загородил ему проход.

— Ты останешься здесь, ты уже один раз кое-что устроил, когда тебе не вина.

— Я не хочу ничего устраивать, — заверил Паганини, — я хочу продолжить работу. Жаль, что у нас нет крыльев, я сейчас дал бы такой новогодний концерт, которого вы еще не слышали.

Он не получил ответа. Соня сказала после паузы: «Я хотела бы сейчас послушать страдания Маттеуса, даже если по земным представлениям сейчас не совсем подходящее время для этого…»

— Мы могли бы послушать музыку, — сказал я, — у нас есть записи, правда не со страданиями Маттеуса. Но что слушать музыку бессмысленно, когда этот гений торчит здесь, среди нас. Прекрати ухмыляться, Паганини.

Он не прекратил. Он захихикал по-идиотски и сказал: «У вас все еще две души в вашей груди — одну вам нужно вырвать из нее. Был мир лжи, там все было правдивым. Почему Вы снова хотите внедрить ложь в этот правдивый мир? Оставьте Баха на Земле, здесь ему делать нечего. Выпейте хаос, наслаждение будет воздано червям!»

В моих висках забились артерии. Я бы сейчас охотно швырнул что-нибудь ему в голову. Еле сдерживаясь, я сказал: «Паганини, замолчи сейчас же, мой тебе совет, заткни свой рот. Я тоже всего лишь человек, и когда-нибудь у меня тоже могут сдать нервы!

— Что он плохого сказал? — спросил Чи.

— Я не хочу, чтобы он в эти минуты кощунствовал над Бахом, он должен заткнуть свой проклятый рот!

Я кричал так громко, что все удивленно уставились на меня. Паганини сжался. Какое-то время он молчал; это была зловещая тишина. Я услышал дыхание Сони.

— Я не сказал ничего плохого, не правда ли, Чи?

— Нет, Паганини.

— Пожалуйста, замолкни, Дали, — попросила Соня.

— Почему? — наивно спросил он, — почему я должен молчать? У меня есть право говорить правду, и то, что я сказал, правда. Вы несправедливы ко мне и особенно ты, Стюарт. Ты думаешь, я не знаю, что значит Бах?

Это было странно, он говорил совершенно нормальным тоном, от чего мы все уже давно отвыкли.

— Бах, — продолжил он, — он был твоим земляком, не так ли?

— Нет, — проворчал я.

— Конечно, он был твоим земляком, он был европейцем. Я чту Баха больше, чем вы. Я назвал три созвездия по трем начальным буквам его имени. И — С — Б — таким он был великим. Я хочу сказать вам еще кое-что. Если бы на Земле сгорела бы вся мировая музыка и только Бах бы остался — тогда бы ничего не сгорело. Теперь ты знаешь, что я думаю о запевале, Стюарт. Я видел его во сне. Знаете ли Вы, что я был его чистильщиком обуви?

Соня посмотрела на меня и засмеялась.

— О, господи, боже мой, — пробормотал я.

— Да, я чистил его обувь, и Анны Магдалены и его детишек. Это было самое счастливое время в моей жизни. Когда он сочинял музыку, я тайком подглядывал. Он был весел и строг, и он выводил ноты, словно он писал математическое уравнение.

— Это хорошо, — сказал Чи.

— Он был способен на крепкое словцо, продолжал Паганини, — он мог браниться как кучер, если кто-нибудь мешал его сочинению. Однажды, солнечным утром, он заметил, как хорошо я почистил его ботинки. Он был очень добр ко мне и сказал:,В таких ботинках нужно прогуляться. Знаешь что, Дали, сейчас мы оба пойдем на рыбалку. У тебя есть удочка?' Да', сказал я, я даже знаю, где водится рыба. Но сегодня воскресенье, маэстро, Вы должны быть в церкви, чтобы играть на органе. Иоганн Себастьян засмеялся и грубо похлопал меня по плечу. Сегодня Господь Бог обойдется без меня, Дали. Меня заменит рак — этот рак тоже обойдется без Баха.' Он охотно выдавал подобные невинные шуточки. Я был очень счастлив в этот день. Мы сели на берегу озера и забросили удочки. Иоганн Себастьян рассказывал мне истории из свое жизни, и он бранился на отцов города городской совет и тех, кто им заправлял, и на святош, которые не понимали его музыки. „Как ты думаешь, Дали“, спросил он, сколько еще будут играть мою музыку?' Я ответил:,До конца света.' Он сказал:,Это было бы нехорошо, Дали, потому что путь до конца света далек, а Господь откроет еще много источников. Я был бы доволен уже тем, если бы время от времени вспоминали обо мне и Фридемане. Он будет творить более великие произведения, чем я.' Да, Фридеманн — это была вся его надежда. Мы ловили рыбу до полудня и наловили очень много. После этого Иоганн Себастьян пригласил меня на обед. Анна Магдалена ничего об этом не знала, и когда мы подошли к их дому, она выглянула в окно и упрекнула мужа. Иоганн Себастьян взмахнул мешком рыбы и воскликнул: Я привел тебе гостя к обеду.',Как не везет', сказала Анна Магдалена и выглядела растерянно. Я приготовила сегодня только фасольный суп.'

Иоганн Себастьян довольно подмигнул мне. Мы поднялись, и он вывалил рыбу на блюдо. Затем он позвал своих дочерей, и они чистили рыбу, а Анна Магдалена в это время чистила картошку…

— Почему картошку? — оборвал его Чи. — Если я правильно проинформирован, тогда картофель еще не был распространен в Европе. Здесь что-то не так, Паганини.

Тот запнулся, затем со злостью ответил: «Тогда ты продолжай, я больше ничего не скажу».

— Расскажи нам историю до конца, Дали, — сказала Соня, — это хорошая история.

Он лишь упрямо закачал головой. Возражение Чи относительно картофеля расстроило его. На меня его наивное, детское повествование подействовало примиряюще. Я сказал: «Я не хотел тебя только что обидеть, Паганини, извини».

— Я должен работать, — ответил он, — сейчас у меня невероятные идеи. Сейчас я создам новую фугу, я хочу озвучить хаос Вселенной, я …

Он затих, его лицо сморщилось в гримасу.

— Мертвецы оживают!

Во входном люке появился Гиула.

Он смущенно сказал: «Я желаю вам хорошего Нового года».

В нашей радости его неожиданным появлением мы на мгновение словно языки проглотили.

— Гиула, проклятый сорванец! — наконец воскликнул я. — Ты заслуживаешь хорошей взбучки.

Соня подплыла к нему и поцеловала его. Он покраснел. Чи сказал: «Значит ты выдержал, да? Ты стал разумным?

— Да, Чи.

— Все люди празднуют в эти часы Новый год, — сказала Соня, — и сейчас у нас тоже есть причина для того, чтобы позволить себе немного вина.

Она выбралась из кабины, чтобы принести кое-что из нашего запаса.

Гиула внимательно посмотрел на меня. «Стюарт, что с тобой случилось? Почему твои волосы белые?»

— Я их покрасил, Гиула, — пошутил я, — я хотел тебя удивить.

— Мы живем в мире белых волос, — закряхтел Паганини, — если ты внимательно посмотришь на меня, то и меня найдешь несколько седых прядей.

— У него сегодня изумительная фантазия, — сказал Чи. Это после долгого времени был первый раз, когда между нами царила дружественная атмосфера. Даже Паганини теперь хотел остаться с нами. Соня принесла еще прочие сладости, шоколад и фрукты. К нам пришел кусочек Земли. Мы наполнили наши бутылочки. Я сказал: «Первый глоток за Землю, за прекрасную и самую лучшую планету, которая только есть во Вселенной».

— За Новый год, который вернет нас домой, — добавил Чи.

Мы выпили, и Паганини с удовольствием осушил бы всю бутылку одним глотком. Соня помешала ему сделать это. Он снова стал задиристым, настаивал на своем. В нем была странная жадность, жажда наслаждений, которую я раньше не наблюдал в нем. Его травма, казалось, пробудила в нем самые низменные инстинкты, и он злился, если кто-то противоречил его воле. И сейчас, когда Соня призывала его пить размеренно, он обиженно пыхтел. Затем он поднял свою бутылку и с пафосом закричал: «Я пью за неизвестную планету во Вселенной, на которой живут одаренные разумом существа; существа, которые не грозятся уничтожить друг друга. Люди на Земле — патологическое развитие. Было бы плачевно, если бы природа создала только таких жадных до власти, властолюбивых существ как род, к которому мы принадлежим. Сейчас на Земле они играют Девятую симфонию. „Обнимитесь, миллионы!“ — Но каждый чувствует, что он под угрозой другого и в правой руке держит плутониевую бомбу. Патологическое развитие — этот человек, да здравствует неизвестная планета во Вселенной».

— Так говорит варвар, — сказал Чи. — Утешает то, что эти мысли возникли в больном мозгу.

— Ну да, — сказал я, — я не знаю, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к тому, чтобы постоянно жить в этом мире. Если понимание необходимости — разум, тогда я по-своему не более разумен, чем Паганини.

— Не нужно ломать над этим голову, Роджер, — сказала Соня. — Мы живы, и это все.

— Постоянно одна и та же тема, — пробормотал Гиула.

— Мы вернемся на Землю, — сказал Чи, — эту надежду я никогда не потеряю…

— Надежда и любопытство, а этом вырос род людской! — изрек Паганини. — Он постоянно надеется — изо дня в день, из года в год, из поколения в поколение…

— Однажды мы вернемся на Землю, — повторил Чи и обосновал новую теорию об этом возвращении. Его оптимизм был достоин восхищения. Он уже почти рассчитал нашу орбиту вращения вокруг Солнца. В определенной точке мы должны были выстрелить наши капсулы. Согласно его убеждению, капсулы могли бы приблизиться к Земле. Мы слушали его, но его выкладки произвели на нас незначительное впечатление.

Гиула сказал: «Мне потребовалась вечность, чтобы понять, что больше не может быть возвращения, Чи. Воспоминания — это все, что нам осталось. Какое ваше самое прекрасное воспоминание о Земле? Я думал об этом, но нет ничего, о чем бы я мог особенно вспомнить. Даже самое худшее в моей памяти о прошлом еще чудесно. Все было прекрасно.

Его вопрос пробудил прошлое, сон нашей жизни. Да, все было прекрасно, и все же были моменты, которые были по-особенному полны жизнью. Я подумал о моем мальчике, о домике, о моем друге Александре Вулько, о незабываемых минутах на озере Нясиярви. Я мог бы рассказать об этом, но как можно передать словами такие ощущения?

— Ты прав, Гиула, — сказал я,

— Все было прекрасно.

— А ты, Соня?

Она сказала, погрузившись в мысли: «Эти воспоминания каждый носит в себе — есть столько много всего…»

— Есть только одно! — ухмыляясь заявил Паганини. — Я знаю, что на Земле было самым прекрасным!

— Ну?

Он показал пошлый жест.

— Кончай с этим, — сказал я.

— Разве может быть что-нибудь прекраснее, чем спать с женщиной? — бесцеремонно продолжил он. — Гиула, конечно, не имеет никакого представления об этом o, mahadeo! Святой Тагор! О, Будда и все сопутствующие боги, нет ничего прекраснее, чем раздевать женщину, чувствовать ее кожу и ложиться с ней в постель… Чи, будь честен, разве это было не чудесно?

Чи ответил с усмешкой.

— Я не хочу утверждать обратное, Паганини, но нам не стоит вспоминать об этом.

— А ты, Чи, — спросил я, — какое твое самое прекрасное воспоминание?

Он задумался.

— Что мне на это ответить? С нашей точки зрения можно восхищаться всем. Странным образом мне приходит в голову детский сад.

— Детский сад?

— Да. Рядом с нашим институтом находился детский сад, мимо которого мне всегда приходилось проходить. Я регулярно останавливался на пару минут и смотрел, как играют дети. Иногда у меня даже были с собой сладости, они меня уже знали. У меня часто перед глазами эта картина, как они бесятся вокруг меня и смеются. С тех пор я сам мечтал о том, чтобы самому иметь детей.

— Ушло, ушло, — пробормотал Паганини, — мы последние в этом мире.

Чи поднял свою бутылку.

— Выпьем последний глоток за детей — они наше будущее.

Паганини скорчил кислую физиономию. Его бутылка уже опустела. Соня дала ему немного из своего запаса.

— Будет лучше, если бы в дальнейшем больше не будет поднимать такие вопросы, — сказал я.

— Почему нет? — спросил Гиула. — Мы живем в идеальном мире. Каждый может делать и позволить себе, что хочет.

— Новый год наступил, — сказал Паганини, — я пойду работать.

Он выплыл из кабины. Соня последовала за ним.

— В своем сумасшествии он единственный поступает правильно, — высказался, — вам следует тоже уговорить себя заняться чем-нибудь."

— Ты повторяешься, Чи, — сказал я, — эту проблему мы уже однажды обсудили подробнейшим образом.

— Вы, к примеру, могли бы изучать иностранный язык.

— А, учиться, — Гиула скорчил кислую физиономию.

— Тогда преподавай. Поговори с Соней, и научи ее своему языку.

Это предложение понравилось Гиуле. Он хотел научить и меня, но у меня не было желания изучать иностранный язык.

— Тогда займись историей или философией, — посоветовал мне Чи, — что-то же ты должен делать.

— Я подумаю об этом, — устало ответил я, — возможно, мне придет в голову что-нибудь повеселее истории или философии.

Конечно же, Чи был прав, необходимо что-то делать, заниматься какой-либо деятельностью. Только это было легче сказать, чем сделать. У меня не было терпения, и я постоянно спрашивал себя: Зачем все-таки? На Земле это имело смысл. Учились, чтобы развиваться, новые знания можно было применить. Что нам, заживо погребенные, делать с нашими знаниями?

Десятоеянваря

Эти десять дней с той новогодней ночи прошли словно миллион лет. Я мог бы написать: никаких особенных событий. Все те же лица, все та же болтовня, все те же звезды вокруг нас. Возможно, событие — понять, что ты еще не сошел с ума. Я чувствую себя бесконечно одиноким. Паганини живет в своем собственном мире. Он дирижирует своим оркестром, он постоянно придумывает новые звуки, слышит колебания межзвездной материи. Порой я завидую ему в том, что он безумен.

У Чи тоже свой мир. Мир надежды, которая у него переводится в числа. А теперь на борту есть еще двое, которые довольны. Гиула обучает Соню. Десять дней они учатся вместе. Однажды, когда они не знали, что за ними наблюдают, я невольно прислушался к их «занятию».

— Любовь, — сказал он, это значит «kedves», но любить значит «szeretni»…

А Соня повторила его слова. Она повторяла все и была способной ученицей. Я был обозлен. Часами они были вместе.

Двенадцатое января

У меня такое ощущение, что я один на борту. Я стал лишним. Когда я читаю, буквы мерцают у меня перед глазами, у меня болит голова. Порой я хочу покончить с собой.

Семнадцатое января

У Паганини снова был приступ. Виной этому был я. Я хотел поговорить с ним. С кем-то же я должен был поговорить. Чи не хочет, чтобы ему мешали, а Соня обучается — или она обучает его. В любом случае поведение обоих возмутительно. Я ненадолго зашел к Паганини. В последнее время он играет на пианино. Если у него хорошее настроение, можно посмеяться над этим. Во мне кипит кровь от его жестов и запутанной речи. Я сказал ему, что он сошел с ума. Он швырнул в меня карандаши, затем нотные листы, а потом мимо меня просвистела бутылка со сварочной жидкостью. От ее грохота все вскочили в испуге. Соня успокоила его, Чи упрекнул меня, затем и Гиула начал поучать меня. Этот подросток в сыновья мне годился, но он не стыдился говорить со мной в отцовском тоне, что я должен уважать больного и должен чем-нибудь заняться.

— Это тяжело, Стюарт, — сказал он, — но нужно уметь переключиться и преодолевать…

Я посмотрели на его провалившиеся глаза и подумал: Если он скажет еще слово, я дам ему пощечину. Чи вытащил меня оттуда. В своей каюте он сказал мне тихо: «Ты болен, Стюарт, твои нервы перенапряжены. Что с тобой?»

— Ах, мои нервы перенапряжены, — язвительно ответил я, — ты что, не видишь, что здесь происходит? Ты еще не заметил, что кроется за занятиями этих двоих?

— Ты стал мелочным, — ответил он. — Мы долго находимся в пути, очень долго, Стюарт. А Соня прекрасна и молода.

— Это говоришь ты, Чи?

— Да, я. Наступит время, когда ты привыкнешь к этому миру.

— Я не хочу привыкать к нему.

— Тогда скажи ей это. Скажи ей, что ты ее любишь.

— Ты сошел с ума, — сказал я и выплыл оттуда. Я закрылся в своей каюте и мне хотелось плакать.

Второеянваря

Сегодня, в начале пятого я наблюдал из лаборатории крошечный метеорит. В последние дни я частенько бывал здесь. Я пересаживал водоросли в другие емкости и наблюдал через фильтр солнечный диск, на котором без увеличения было видно две группы солнечных пятен. Метеорит поплыл мимо солнечного диска, этим он обратил на себя мое внимание. Сначала я был испуган и думал, что вижу космический корабль. Маленький мир был в диаметре около двадцати метров и медленно вращался вокруг своего центра тяжести.

Я привел Чи — другие были заняты свои делом. Чи на мгновение направил наш телескоп на осколок.

— Странно, — удивленно сказал он, — одна сторона этого метеорита являет собой своеобразные геометрические формы. Похоже на то, что из камня выделяются треугольники, кубы и призмы.

Я тоже видел эти своеобразные формы и нашел им объяснения.

— Есть одна весьма необычная теория, — сказал Чи. — Шаган однажды издал книгу про одну планету. Он назвал эту планету, которая якобы могла существовать между орбитами Марса и Юпитер — «Pränuntius».

— Это не очень оригинально, — сказал я, — потому что уже Йоханнес Кеплер говорил о такой планете.

— Но Шаган первым представил обширные расчеты на эту тему. Он даже указывает эпоху, в которую эта планета раскололась на части. Если бы он мог видеть этот обломок, он, вероятно, стал бы утверждать, что его планета была обитаема.

— Не только у нас есть сумасшедшие, — пробурчал я. — Подобные геометрические формы могли бы образоваться и естественным способом. Горные кристаллы, соль и снежинки все указывают на правильные формы. На каком основании Шаган может приводить числа, которые говорят в пользу существования этой воображаемой планеты?

— Это не сложно, Стюарт. Мы, например, точно знаем, когда на Земле образовался каменный уголь — это было примерно двести шестьдесят пять миллионов лет назад. Запасы этого угля сокращаются уже на протяжении нескольких веков, но еще ни разу в нем не находили метеориты.

— И что это доказывает?

— Если эти осколки — большие и малые — обломки планеты, то они уже должны были существовать ко времени образования угля на Земле, потому что мы уже несколько веков находим на Земле метеориты — но только не в слоях каменного угля.

— Но эти осколки могли долететь до нас из глубин Вселенной.

— Тогда они должны были бы обладать значительно высокой скоростью, и характер изменения их траектории тогда был бы тоже другим. Пятнадцать-шестнадцать тысяч подобных обломков различных размеров блуждают вокруг Солнца.

— Как мы, — сказал я.

Соня и Гиула появились в люке.

— Кто блуждает как мы? — весело спросил Гиула. Чи рассказал ему о моем открытии. Я вылез наружу; радость обоих была для меня мукой. Снаружи я слышал, как Гиула сказал: «Возможно это тот самый приятель, который нас так повредил? Пойдем, Csillagom, взглянем на звездочку.

Csillagom! Как может человек так измениться? Нашей беде мы благодарны этому чертову астероиду — для Гиулы он был «приятелем», звездочкой, на которую можно посмотреть. И Соня соглашалась с этим. Она хорошо поучилась в эти последние недели. Что нам не нужно было понимать, они обсуждали на его родном языке. Жаль, что у этого обломка была другая траектория. Я был бы доволен, если бы новое столкновение принесло конец. Я забрался в свою каюту и крепко привязал себя к лежанке. Больше ни о чем не думать! Человеческий мозг не может выдумать ничего более бесполезного, чем эту жизнь. Разве уже нет сострадания?

Пятое февраля

Когда кто-то стучит тяжелым предметом по стенкам «Дарвина», звук разносится по всему кораблю, словно тянутся все регистры органа. Паганини пару раз тянул эти регистры. Это звучит по-дьявольски и действует на нервы. Он стучал в такт своей сумасшедшей композиции. На этот раз и Чи наполовину сошел с ума, и нам пришлось очень долго уговаривать Шитомира и, в конце концов, отобрать у него инструмент.

Позже он подошел ко мне и прочел доклад о своей музыке.

— Ортоскопическое отражение действительности, Стюарт, — сказал он, — это путь к милости, из-за которой путь станет еще более милостивым. Ты понимаешь меня?

— Да, — сказал я, — это естественно.

Он тараторил почти полчаса и вовсе не замечал, что я тем временем читал. Мое чтение подходило к его болтовне. Я не знаю, как эта книга попала в нашу электронную библиотеку, возможно, ее подсунул нам шутник из управления, или же это была ошибка — в любом случае я читал старый указатель железнодорожных сообщений. Какие чудесные числа! Дальневосточный экспресс, отправление ноль часов двенадцать минут, Варшавский вокзал, двадцать три часа прибытие в Москву, продолжение поездки шесть часов… числа, вокзалы, города…

Я вышвырнул Паганини. Когда он исчез, пришел Чи. Он спросил меня, знаю ли я какое-нибудь средство от зубной боли.

— Иди к Соне, — сказал я, — она вырвет его у тебя.

Именно этого он не хотел. Чи боялся. Он заставил меня поклясться, что я ничего не скажу Соне о его мучениях. Какие заботы! Чи не интересует, что Соня и Гиула уже несколько дней обособились от нас под выдуманным предлогом. Почему меня должна касаться его зубная боль? Я больше не хочу никого видеть, никакого…

Девятоефевраля

Все идет к концу. Я мог бы сократить этот путь, но я не предоставлю Гиуле этот триумф. Я занялся гимнастикой. Паганини тоже делал это, но неосознанно. Сейчас Соня снова ухаживает за ним. Обо мне она не заботится.

Мои мускулы становятся все слабее, моя плоть мягкой. Только разум остается безмятежным. Я протестую против всего, я все ненавижу. Звезды ухмыляются через иллюминатор, Солнце бомбардирует нас своими лучами; образование пятен и извержений усилились, это означает для нас повышенную доху излучения. И это правильно, мне это уже все равно. Из соседней каюты я слышу трели Паганини. Он постоянно напевает, когда не спит или когда с ним Соня. Это тра-ля-ля приводит меня в бешенство. Когда становится тихо, Гиула начинает петь. Он и раньше пел, но раньше его песни были не такими грустными. Он больше не дает уроков. Я не знаю, почему, но они теперь реже вместе. У Сони снова пациент, который занимает ее время. Паганини нужно массировать, и Паганини нужны таблетки и инъекции. Мне тоже нужны таблетки и инъекции и массаж, но меня она не замечает. Скоро все пройдет. Я жду не дождусь конца, я радуюсь этому.

Если бы я только мог думать о чем-нибудь другом. Я пытаюсь читать, но я вижу перед собой только Соню. Я вижу ее в платье, и я танцую с ней и сплю с ней. Я боюсь сойти с ума раньше, чем настанет конец.

Тринадцатое февраля

Гиула снова пел. Это была какая-то печальная песня какого-то Ракёчи. Я выбрался из кабины, уставший и нервированный. Он был в саду.

— Хватит, — сказал я, — замолкни сейчас же, Гиула.

Он продолжал петь.

— Заткнись же, наконец! — закричал я. Он испуганно затих. Я снова выбрался из кабины. Из лазарета доносились трели Паганини.

— Ты тоже сейчас успокоишься, — бормотал я. Он не хотел слышать этого. Вместо этого я слышал, как он крикнул: «О, моя Соня, разве мы не два солнечных лучика?»

— Да, Дали, — ответила Соня серьезным тоном, — Мы два солнечных лучика.

— Сегодня третье ноября? — спросил он.

— Не думаю, сейчас должен быть февраль или март, но может быть наш календарь больше недействителен.

— Он недействителен, Афродита, мой солнечный лучик. Сегодня мы празднуем день зимнего солнцестояния. Видишь фейерверк? Прощание с летом. Ты еще помнишь, как мы были вместе в Калькутте? Ты еще помнишь?

— Нет, я не помню. Я еще никогда не бывала в Калькутте.

— Ты была в Калькутте! — резко сказал он.

— Хорошо, я была там.

— Да, мы оба были там. Мы слушали вторую симфонию Барны Барагамбы. А затем мы вышли. Повсюду горели огни. Потом появился он, помнишь?

— Кто появился?

— Рабиндранат[19]…

Я пролез в люк. Они сидели друг рядом с дружкой словно пара.

— Это новый метод лечения? — спросил я. — Почему ты не делаешь ему инъекцию?

— Не мешай нам! — крикнул ее пациент.

— Наши лекарства далеко не вечны, — ответила Соня.

После паузы она добавила: «Он ведь тоже человек, Роджер».

А я, я не человек? Я вообще-то хотел от нее таблеток, но она видите ли была занята. Я оставил обоих наедине и полез в каюту Паганини. Внутри она выглядела запущенной. Нотные листы беспорядочно парили, его «Ортоскопическая симфония» порхала мне навстречу. Затем я нашел иглу для инъекций. Соня должно быть потеряла ее здесь. Я взял иглу и полез обратно. Когда я открыл люк лазарета, я оцепенел. Пациент, нуждавшийся в помощи и его врачиха лежали крепко обнявшись. Когда он заметил меня, он лишь ухмыльнулся. Соня испуганно вырвалась из его объятий. Я потерял самообладание. Я начал ругаться и так разошелся, что появились Чи и Гиула. Увидев их, я еще больше вышел из себя. Я не хочу повторять слова, которые срывались с моих губ, я был вне себя. Чи схватил меня и потащил меня в мою каюту. Я сказал: «Чи, я ненавижу тебя, я больше не хочу тебя видеть, я ненавижу всех вас. И тебя тоже, Гиула, проваливай или я тебя убью!»

Они привязали меня ремнями к моему креслу-лежанке.

— Сначала приди в себя, — сказал Чи, — потом мы поговорим с тобой.

Когда я остался один, все вдруг вырвалось из меня. Я горько зарыдал. Я плакал как ребенок.

Был ли это конец? Я уже столько всего выдержал в своей жизни; Тяготы этого полета были для меня уже слишком. И не только для меня. Другие тоже были комком нервов. Они внушали себе что-то, чего уже давно не было вовсе. Если бы у меня в эти минуты была ампула, я проглотил бы ее без раздумий. Вошел Чи. Я больше не хотел его видеть и закрыл глаза. Он сказал: «Тебе нужен покой и сон, Стюарт. Сколько времени ты больше не занимаешься гимнастикой?"

Я не ответил.

— Вероятнее всего, уже несколько недель. Я могу понять тебя, Стюарт, я знаю точно, что происходит в тебе. Что ты думаешь, порой творится у меня на душе? Но я вижу всех вас и слышу ваши разговоры, я воспринимаю это со страхом. Когда я беру себя в руки, это чистейший инстинкт самосохранения, когда я провожу расчеты и думаю об информационных зондах. Ты должен стряхнуть с себя земные представления. Все, что человечно — нормально. И то, что происходило здесь и продолжает происходит, — человечно.

Он замолчал и ждал ответа. Когда я ничего не сказал, он продолжил тихим голосом: «Ты, кажется, принимаешь меня за хладнокровного интеллектуала. На самом деле, холодная логика порой сдавливает мне горло. На Земле меня ждет жена; недолго, затем время траура закончится. Потом появится другой, который заключит ее в объятия — Чи мертв. Разве она виновата в этом? Разве я виноват в этом? Судьба не заботится о чувствах, все получит свое развитие. Эй, Стюарт, ответь же, наконец!

Я не думал об этом.

— Я хочу тебе кое-что сказать. Мне очень нравится Соня…

Почему нет, подумал я с горечью, у нее был Гиула, и у нее был чокнутый, почему бы у нее еще не могло быть и его?

— Я думаю, люди познаются по-настоящему только в тяжелых ситуациях. Мы никогда не слышали, чтобы она жаловалась. Гиулу наше беда почти сокрушила — Соня справилась с ней. Я восхищаюсь ее мужеством, ее самообладанием. Нам стоило бы поучиться у нее, Стюарт, прежде всего тебе.

Я открыл глаза. Чи был передо мной, его лицо было обращено к иллюминатору.

— Я такой, какой я есть. Оставь меня в покое.

— Почему я должен оставить тебя в покое? Ты должен преодолеть самого себя. Мы не выбирали эту жизнь — теперь мы должны справиться с ней. Соня справилась с ней. И ты, и Гиула однажды тоже найдете силы. Один должен помогать другому, иначе мы все погибнем.

— Вот именно тогда мы и погибнем.

— Нет, если ты этого не захочешь, Стюарт. Ты забыл, что ты занимаешь должность? Бортинженер на борту «Чарльза Дарвина» — помни об этом. Ты справишься, потому что ты не один.

— Но я больше не хочу жить! — Я выпрямился и посмотрел на него. — Я больше не могу, Чи, я сам себя презираю, я отказываюсь от себя, понимаешь ты?

— Я понимаю, но мы не отказываемся от тебя. А теперь ты будешь спать.

Я испугался, когда вдруг забралась Соня.

— Я не хочу! — крикнул я — Оставьте меня в покое, я не хочу укола!

Чи схватил меня, а я был слишком слабым, чтобы защищаться. Когда Соня коснулась меня, я успокоился. Она посмотрела на меня своими большими, темными глазами, и ее взгляд излучал теплоту и доброту.

— Я не хочу причинять тебе боль, Роджер, — прошептала она.

Я почти не заметил укола иглы. Ее взгляд я взял с собой в свой сон.

Третье марта

Я очень долго спал. Несколько раз я просыпался, но я не знаю уже, что происходило в это время. Хорошо, когда можно уснуть и забыться. Но только одно не покидало меня во время моего забытия. Я видел тысячу снов, и всякий раз в них появлялась она. Когда я окончательно проснулся, она сидела рядом со мной. Я не был уверен, не снится ли мне это, но Соня сказала:

— Это я Роджер, это тебе больше не снится.

— Откуда ты знаешь, что я видел тебя во сне?

— Потому что ты звал меня. Каждый день. Ты признавался мне в любви.

— Я люблю тебя, Соня, и теперь я скажу тебе это не во сне. Я люблю тебя.

Она проводила рукой по моим волосам и молчала. Я притянул ее к себе и поцеловал ее. Она оставалась со мной и все же была бесконечно далека от меня. Все подходило для нашего мира. Глубочайшая чернота и ярчайшая белизна снаружи и высочайшее счастье и самая глубокая бездна. Правда и ложь — все было рядом. Я больше не произнес вслух, что чувствовал.

— Соня, о чем ты думаешь? Где ты?

— На Земле.

— С ним?

— Да.

— А здесь? Что здесь?

— Ничего. Ничего, Роджер.

Значит это правда, что однажды сказал Чи, подумал я. А я создавал себе иллюзию.

— Мы должны жить, — утешающе сказала она, — постоянно, до самого конца. Но есть человек, которому я останусь верной, чтобы не случилось. Я хочу оставаться верной себе и ему, Роджер. Я не могу вырвать Землю из своей души. Гиула не знал женщин до меня, он не знал, что такое любовь. Он искал ее во мне. Теперь он разочарован. Я не буду принадлежать ни ему, ни тебе, ни Дали или Чи, а только одному. Пожалуйста, пойми меня Роджер.

Последние слова она произнесла шепотом.

Ее признание протрезвило меня, но оно не избавило меня от всепоглощающего желания.

— Расскажи мне о своей жене, — попросила она.

— У меня нет жены, — сказал я, — и нет смысла говорить об этом. О ней не стоит вспоминать. Кто тот мужчина, которого ты не можешь забыть?

— Его зовут Бедрих и он художник.

— А дальше?

— Больше ничего. Я люблю его.

— Значит, он останется твоим лучшим воспоминанием.

Она кивнула.

Мы немного помолчали. Затем я спросил: «У него есть имя — я имею в виду, как у художника?»

— Нет, — сказала она, — но я думаю, он что-то может, несмотря на то, что у него нет общественного признания.

— Да, такое бывает, — сказал я. — Художникам не всегда стоит завидовать и совсем не стоит, если у них есть голова на плечах.

Соня не ответила. Между нами была снова продолжительная тишина. Я взял ее за руку.

У входа в каюту появился Чи.

— Извините, я не хотел бы мешать вам, но может быть вы хотите посмотреть интересный спектакль?

— Нет, — сказал я, — ни спектакль ни трагедию.

— Что же это тогда? — спросила она.

— Это ни Шоу ни Пауст.

Меня разозлило то, что Чи помешал нам.

Чи сказал: «Суперновая, такое редко увидишь, интереснейший процесс. Действие происходит в созвездии Большой медведицы, а именно южнее звезды Каппа. Вам нужно поторопиться, если вы еще хотите что-то увидеть, максимальная яркость кажется уже достигнута.

Он снова пропал.

— Я хотел бы знать, какими категориями он мыслит, — сказал я. — Южнее Каппы! У порой создается такое впечатление, что ему даже нравится это путешествие. Южнее Каппы что-то стало ярче, и восторгается этим.

— Он чудесный, — сказала Соня. — Когда я еще работала в больнице, у нас был профессор, который был похож на него. Он проводил эксперименты с сильными ядами над самим собой. Во время третьего он умер.

— Ну да, чудесный. Мы тоже проводим эксперимент над собой, и мы тоже проведем эксперимент твоего профессора.

— Пойдем в сад, я хочу посмотреть на Суперновую.

— Я хочу остаться с тобой наедине, Соня.

— Для этого у нас еще есть время, Роджер. Пожалуйста, пойдем со мной.

Я неохотно последовал за ней.

В саду щурился, глядя в окуляр.

— Еще одна катастрофа в космосе, — ворчал он, — ты посмотри на это, серая плесень. Звезда надувается, словно мыльный пузырь и снова опадает. Бесполезно, как все в этой идиотской Вселенной.

Он отошел на шаг в сторону, чтобы уступить мне место.

— Оставь пожалуйста в покое плесень, — грубо сказал я и посмотрел на светлое пятно южнее Каппы.

— Эта ядерная реакция разыгралась примерно сто лет тому назад, — сказал Чи. — Повышение интенсивности такой звезды в сорок миллионов раз превышает первоначальную величину.

— Я в этом не сильно разбираюсь, — ответила Соня.

— Я тоже нет, — заметил Гиула, — и это меня не интересует. В сорок или в сто миллионов больше — какая важность.

— Нашему Солнцу пришлось бы светить примерно сто миллионов, чтобы произвести энергию, которая образуется при возникновении Суперновой, — объяснил Чи.

Я думал, есть вещи поинтереснее, чем дебаты об этом светлом пятне, например, Соня, ее кожа мягкая словно шелк…

— Вся наша Солнечная система ничтожно мала по сравнению с размерами, которых достигает такая звезда…

Что Солнечная система по сравнению с ее глазами…

— Пожалуйста, Соня.

Я уступил ей место и словно ненамеренно дотронулся ее руки. Чувствовала ли она, о чем я думал? Паганини забрался в люк.

— Я тоже хочу посмотреть, — прокряхтел он. — Что новенького на Земле?

— Мы смотрим не на Землю, Паганини, — сказал я, — она не так важна. Мы наблюдаем Суперновую.

— Это хорошо, — пробормотал он, — Суперновая — я озвучу ее. Моя третья часть целиком посвящена радиоактивности. А в завершение последует маленький пассаж из концерта для скрипки E-Мажор. Стюарт, ты знаешь это место, ты тоже, Соня…

Он вдруг начал напевать чудесное адагио второй части с необыкновенной нежностью и самоотдачей. Непонятно, что происходило в его больном черепе. Едва он закончил, он снова начал сквернословить. Он посмотрел на новую.

— Праматерия, адская глотка, протоны, дерьмовый мир! Ах, Соня, мой солнечный луч!

— Заткни сейчас же свой рот, — сказал Чи.

Но Паганини не заткнулся.

— Эй, Стюарт, ты знаешь, что прекрасно?

— Да, я думаю ты знаешь, что прекрасно, Паганини.

— Ты ничего не знаешь, скажу я тебе…

— Молчи, Дали! — крикнула Соня.

— Но я хочу сказать это! — упрямо настаивал он.

— Ты должен замолчать.

Соня схватила его за руку и хотела утащить прочь. Он вырвался.

— Я скажу ему наушко. Он должен знать, что прекрасно.

Он подошел ко мне и что-то прошептал на ухо.

— Конечно, что прекрасно, — сказал я.

— то он сказал? — спросил Гиула.

— Прекратите же наконец эту болтовню, — вспылила Соня.

— Я озвучу всю Вселенную! — возвестил Паганини. — Никто не видит то, что я вижу, и никто не чувствует то, что я чувствую.

— Да, ты ангел мудрости, — сказал Гиула, — а теперь исчезни, работай дальше над своей симфонией.

— Помоги мне, Соня, у меня болит голова. Пойдем, мне нужна твоя помощь.

— Он лжет, — сказал я, — у него не болит голова.

Паганини посмотрел на меня дельфийской улыбкой.

— Соня, моя голова ужасно болит.

— Сатана послал его к нам на борт, — крикнул я, когда Соня действительно последовала за ним.

— Он действительно страдает, — сказал Чи.

Гиула засмеялся.

— Ты страдаешь, Чи. Пару недель назад я тоже думал, что она святая. Но у нее нет сердца. Были бы мы на Земле, я бы нашел для нее название..

Чи вдруг вскочил, и не успел Гиула оглянуться, как получил две оплеухи. Чи продолжил бы избивать его, но состояние неуверенности остановило его.

— Гиула, — взволнованно сказал он, — я тебе врежу, если ты сделаешь еще одно замечание о Соне!

Гиула побледнел, и я тоже испугался. Таким я Чи еще не видел.

— Я больше ничего не скажу, — заверил Гиула, — я больше не скажу ни слова.

Чи посмотрел на меня. Он постарался говорить спокойно, когда произнес: «Ты прав, она не святая, потому что она гораздо больше. Она человек, и ты должен склониться перед ней на колени, мы все должны. Когда б мы были на Земле, того, что только что произошло, не было бы вовсе. У тебя бы не сорвалось с губ это замечание, а я бы не ударил тебя. Эти несколько месяцев изменили нас — и не в хорошую сторону. Что будет из нас? Перед нами длинный путь. Мы должны прожить его до конца — как люди. Я хочу, чтобы ты всегда думал об этом, Гиула, это касается всех нас. Или мы постоянно будем осознавать это, или же мы вернемся обратно на круг, из которого однажды появилось человечество».

Он вылез из каюты.

— Ты понял, что он имел в виду? — спросил Гиула.

— Да, — сказал я.

Девятнадцатое марта

Постепенно в нас затих внутренний бунт. Мы больше не протестируем, мы смирились с неизбежным. Во всяком случае, я смирился. В нас еще живы воспоминания, но этот мир стал не таким страшным. Монотонность начинает сковывать наш дух.

Я борюсь с этим. Чем больше я чувствую, как мой рассудок и мое сознание привыкает к жизни в этом металлическом гробу, тем больше я пытаюсь, равняться на Чи. В последние дни я занимался изучением истории мировых религий. Каким же долгим и мучительным был путь человечества из мрака его предыстории. Были столетия, в которые развитие казалось остановилось на месте, и были столетия, в которые люди под влиянием суеверия зверели почище самих зверей. Если взглянуть на историю Средневековья — начиная с сутенера и убийцы императора Константина, которого называют «Великим», потому что он возвысил христианство до государственной религии — до начала эпохи Просвещения, то невольно приходишь к убеждению, что большая часть человечества, по идее, должна сойти с ума. Во имя Христа мнимые заместители бога истребляли целые народы, уничтожили духовные богатства классической древности и воздвигли дамбу из огня и крови против всяческого прогресса. Каким тяжелым был путь людей из царства зверей, каким далеким и тернистым; обратный легче и значительно короче. Мы еще только полгода в этом мире, и мы должны провести здесь нашу жизнь, бесполезно, не имея возможностей для дальнейшего развития. Что будет через год — два, через десять лет? Мы должны приспособиться, приспособиться к тишине, к черному и белому, к Ничему. Нет, десять лет мы не продержимся, и пять тоже…

Двадцать третье марта

Я говорил об этом с Чи. Я сказал: «Чи, оставь сейчас на мгновение свой показной оптимизм. Сколько мы еще продержимся?»

— Я не знаю этого, Стюарт, — сказал он, — и я не хочу об этом думать. Я надеюсь, больше ничего.

— Ты об этом думал, поэтому ты надеешься. Ты надеешься на спасение, потому что ты точно знаешь, что мы больше долго не продержимся. Он уже начинает…

— Начинает что, Стюарт?

— Господи, боже мой, не спрашивай меня постоянно как доцент на экзамене! Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, ты даже знаешь это лучше, чем я. Мы бездействуем, а бездействие это деградация. Я не хочу говорить о Дали Шитомире, он легче всех переносит наши условия жизни. Но посмотри на Гиулу. Он возле иллюминатора и пялится наружу. Понаблюдай за Соней. И ее самообладанию скоро тоже придет конец. Она молчалива, как этот проклятый мир, а когда она одна, она пялится в иллюминатор. И со мной происходит точно так же. Чи, что из нас будет?

Он очень долго смотрел на меня. Наконец он сказал: «Надеяться, пока у нас есть на это силы. Я скоро закончу свои расчеты — еще день или два, затем мы посовещаемся.

— Чтобы снова надеяться?

— Чтобы снова надеяться, надежда, которая будет ограничена по времени. Теперь оставь меня одного, Стюарт, я хочу довести до конца эту работу.

Я снова погрузился в свое чтение, но мне становилось все труднее сконцентрироваться. Гиула забрался в мою каюту.

— Я мешаю тебе, Стюарт?

Нет, напротив.

Он схватился за откидной столик и замолчал.

— Что у тебя на сердце, Гиула?

— Ничего. Я хочу домой или умереть.

— Ах, умереть, — сказал я. — У Чи снова идеи.

— Мне плевать на его идеи.

— Не очень-то ты вежлив.

— Что такое вежливость? Зачем мы на этом свете, Стюарт? Я не имею в виду нас пятерых, а людей вообще. Зачем нам мозг? Я смотрю в иллюминатор и вижу сплошные солнца. Без особых трудностей можно установить из чего они состоят — а дальше? Этому существу на Земле необходимо было стать человеком только для того, чтобы осознать свою ничтожность? Какой в этом всем смысл? Почему, Стюарт, почему?

— Это бессмысленно, спрашивать „зачем?“, Гиула. Мы здесь, мы живем и мы разумны. Возможно, человек однажды покорит звезды…

— Зачем?

— Прекрати спрашивать свое Зачем! Эта проклятая головоломка убьет в тебя рассудок.

— Я должен думать, я не могу по-другому. Каждый думает о чем-то. А что еще делать? К примеру, я часто задаюсь вопросом, что вообще является нашей целью. Это долбанное тиканье наших часов? Это расстояние между стартами двух квантов? Почему моя стрелка вращается? Это же стало совершенно бессмысленно в этом мире, потому что мы больше не имеем никакого отношения к окружающей среде. Вокруг нас постоянно одна и та же картина. Когда наступает утро или вечер? А это пространство, это бесконечное пространство! На Земле только догадываются о нем — но здесь… Где конец, где начало?

Несмотря на то, что вопросы мало трогали меня, я мог понять Гиулу. Эта монотонность, этот анахронизм, побуждало более или менее всех нас к странным размышлениям. В этом вечном раздумье таилась опасность — мы могли сойти от этого с ума. Мне пришла на ум книга, в которой я когда-то прочел о таком же вопросе «Зачем?» Я откопал ее в записях и засунул в наш транскапус.

— Возможно это даст тебе ответ, Гиула: «У неизмеримого не может быть Почему. Оно то, что есть, то что оно есть — вращающееся колесо извечного бытия, вещь, у которой нет меры, кроме самого себя…»

Он вздохнул.

— Это тоже не объяснение. Замкнутый круг — вижу, ты тоже не можешь мне помочь. Я обращусь к Чи.

— Я бы не делал этого, он не хочет, чтобы ему мешали. Не думай об этом, никто не сможет дать тебе ответ.

— Я хочу выяснить это. Я хочу знать, есть ли смысл в жизни — я имею в виду нашу жизнь.

— Если в ней есть смысл, тогда он заключается в том, чтобы вернуться домой.

— Значит это бесполезно, — сказал он и покинул меня.

Какие вопросы, какие мысли! Но как можно защититься от них?

Позднее…

Гиула настолько привел меня в замешательство своим «Почему?», что я теперь сам начала задуматься о всевозможных вопросах. Было ли возвращение на Землю единственный смыслом нашего существования? В этом Гиула был прав, тогда наша жизнь была бы бессмысленной, потому что для нас больше не было обратного пути. И Чи тоже не мог совершить чуда своими математическими фокусами. Но почему — снова «Почему?» — мы все еще живем?

Об этом нельзя думать. Ожидание и надежда — это все…

Двадцать девятое марта

Чем больше я занимаюсь историей развития человечества, тем больше я склоняюсь к тому, что даже от религии или — лучше — от религиозности нельзя добиться позитивной стороны развития в течении нашего развития. По крайней мере она кажется мне справедливой до определенного уровня развития. Сейчас, когда наша родная планета является нам звездой среди звезд, я вижу все гораздо яснее. Путь, который прошел человек, невероятен; темнота в начале вокруг него и в нем самом. Прошли тысячелетия, пока мозг запомнил первый скудный опыт. Его хватило для того, чтобы понять простейшие законы природы, но они остались феноменами. Разве не естественно, что он в поисках защиты глядит на более существ с более высоким уровнем развития? Во время чтения древних религиозных писаний мне пришло в голову, что практически все основатели религий и пророки связывали символ своей веры с законами морали и этическими жизненными устоями. Боги как помощники и судьи всей жизни человека. В наши дни этот процесс кажется мне первым нерешительным шагом из царства зверей. Но как же все застыло в догму и действует сковывающе, когда все не приспосабливается к развитию и не подчиняется новым познаниям, отсюда следует, что и религия наших дней должна потерять правомерность своего существования. Ее победили и преодолели микроскоп и телескоп, ядерный реактор и космический корабль. Какой огромный шаг от первого смутного представления до осознания: жизнь — общее свойство материи, всего человеческого духа и всего лишь продукт этой материи.

В то время, как я пишу эти строки, я вдруг чувствую себя связанным с моей звездой, словно я никогда не покидал ее. Мы живем, мы дышим и думаем. Сколько это, сколько! Земля…

Третье апреля

Чи что-то рассчитал. В эти месяцы он страшно похудел. Его большая голова качается на плечах, и порой я думаю, что он состоит только из одного духа. Чи пригласил нас в сад.

— Пожалуйста, послушайте меня минутку, — серьезным голосом сказал он, — я должен сказать вам нечто очень важное.

— Слово сказочнику, — съязвил Гиула, — как часто ты уже говорил нам нечто важное! Что бы ты ни сказал, Чи, я не верю ни единому твоему слову. И я не хочу даже слушать. Мы мертвы, мы окочурились. Скоро мы увидим Венеру, большую, какой была Луна с Земли.

Чи не позволил сбить себя со спокойного настроя.

— Для нас есть надежда. Я двадцать раз проверил расчеты, ошибка почти исключена. Через четыре с половиной месяца мы будем иметь угол наклона к земной орбите, который позволит нам запустить наш информационный зонд. У нас на борту есть магнитофон на батареях. Итак, каждый наговорит на пленку сообщение для своих родных. Кроме того, в каждом зонде будет содержаться расчет характера изменения нашей орбиты. Стюарт, я знаю, что ты делаешь для себя записи. И потому, что мы не продолжали вести наш бортовой журнал, мы должны также доверить зонду твои заметки. Если мы соберемся, у нас будет причина на то, чтобы надеяться на спасение.

— Четыре с половиной месяца! — воскликнул Гиула. — Почему бы тебе не сказать сразу три миллиона лет?

— Сколько зонд пробудет в пути, Чи? — спросила Соня.

— Не дольше, чем тридцать-сорок дней — затем он будет рядом с Землей. В таком случае наша высокая скорость придется нам очень кстати.

— Срок все увеличивается, — простонал Гиула, — сорок дней и четыре с половиной месяца — это уже полгода.

— Хотя бы маленькая надежда, — сказал я.

Паганини, который не был приглашен на эту беседу, залез внутрь.

— Я маленькая птичка, — напевал он, — я полечу от звезды к звезде…[20]

— С меня хватит, — сказал Гиула. — Даже если зонд когда-нибудь прибудет — они никогда не найдут эту штуку. Я плюю на все надежды. Почему так жарко в этой клетке?

Он не дожидался ответа, а сразу вылез отсюда. Действительно, стало жарко. Шитомир безучастно таращился в иллюминатор. Я сказал: «Чи, ты серьезно возлагаешь надежды на эти зонды?»

— Да, Стюарт. Мы уже однажды говорили об этом.

Он тоже выплыл наружу.

— Что нам другого еще остается, Роджер, кроме как надеяться, — сказала Соня.

— Ты права, — ответил я — сейчас я хочу с тобой поболтать, хочешь?

Она кивнула. Мы отправились к ней в лазарет.

Мы забыли спросить у Чи самое главное. Когда он позднее еще раз наглядно изложил мне свою идею, я спросил, во сколько месяцев он оценивал свою надежду. Он тоже думал об этом и ответил: «Полгода до обнаружения зонда, год до того момента, когда кто-нибудь долетит до нас».

Полтора года. Хорошо, что Гиула не слышал. Полтора года! Число, период времени — невероятно, но все таки ограничение. Чи сказал: «Время пройдет, Стюарт. Восемнадцать месяцев много, если ждешь спасения, и их мало, если после этого периода времени придется прощаться».

Так или иначе, они — вечность.

— Как твои исследования?

— Больше неохота, — сказал я.

— Жаль. Теперь мы могли бы делать это вместе. Я пока что не буду рассчитывать дальше.

— Пока что? Что же ты такое хочешь рассчитать?

— Есть интересные математические проблемы. Если хотите, я прочту вас завтра доклад о развитии физики.

Я был не очень воодушевлен этим и, по всей видимости, Гиула тоже, но я все-таки согласился.

Пятое апреля

Паганини не хотел ничего знать о докладе. Он снова был «переполнен» музыкой. Собственно, он был самым довольным из нас всех, и, кажется, в мире, в котором он живет, лучше, чем здесь.

Чи говорил долго, порой слишком много о сложных проблемах. Он рассказывал об истоках физики, о маяках этой науки, значимых мужчинах и женщинах, который в течение двух тысячелетий выложили ее камешек за камешком. Он закончил словами: «Раньше, когда физики-ядерщики только догадывались об огромной силе атома, в обществе они считались чудаками, сумасшедшими, которые искали кошку в темной комнате. Их еле выносили и причисляли их за чудачество к алхимикам. Стоило атомным бомбам взорваться в середине нашего столетия в Хиросиме и Нагасаки, физики поднялись одним махом в глазах общественности из империи снов на первое место в обществе. Этим взрывом они навсегда заставили слушать себя».

— Удивительно, — сказал Гиула, — чтобы люди не изобретали, если бы это было возможно, они использовали это в военных целях. Такое случилось как с Архимедом, так и с Леонардо да Винчи, и как с Нобелем, так и с Ферми, Ханом и Эйнштейном. Они все были гуманистами, но из их изобретений и открытий сделали оружие. Станет ли человечество когда-нибудь разумным и поймет, что у них в качестве родины есть только эта планета?

— Этот день настанет, — сказал Чи. — В любом случае, высшая цивилизация и культурный уровень возможны только в том случае, если будет установлено господство человека над человеком. До этой цели недалеко.

— Ну, да, это мы знаем, — сказал Гиула. — Что ты понимаешь под высшими цивилизациями?

— Наша современная земная цивилизация всего лишь примитивное начало, — объяснил Чи. — Можно рассчитать, когда иссякнуть запасы энергии на Земле. До этого момента должны быть созданы предпосылки для освоения новых источников энергии. Первый из этих источников — наше Солнце. Теоретически возможно использовать его энергию. Это означало бы более высокую ступень цивилизации.

— С твоим тезисом о примитивном начале нашей цивилизации я с тобой охотно соглашусь, — сказал я, — иначе не было бы возможно, что мы несемся беспомощные по Вселенной.

— А дальше? — поинтересовался Гиула.

— Если человек хочет подчинить себе солнечную энергию, в далеком будущем он будет с пользой использовать весь Млечный путь. Это нельзя исключать, потому во Вселенной уже есть существа, которые достигли такого состояния.

— Но почему это должно произойти? — спросил Гиула.

— Возможно потому, что это закон сохранения видов в высшем понимании. Человечеству не останется иного выбора. Или оно будет исследовать и стремиться дальше, или оно погибнет.

Соня сказала: «Ты видишь далекое будущее, Чи, но люди еще не справились мл своим настоящим. Они ведут войны, чтобы захватить клочок земли…»

— И за власть, — добавил я. — Еще есть страны с высокоразвитой техникой, в которых все производится ни сколько для того, чтобы удовлетворить потребности людей, сколько чтобы извлечь прибыль и еще больше — власти.

— Это правда, этот анархический способ производства является препятствием, — ответил Чи. — Но люди выберутся и из этого загона — развитие доказывает это, и техника внесет свой вклад в то, что на Земле победит разум. Кто знает, возможно эти противоречия тем временем уже устранены.

— Ты был и остаешься мечтателем, Чи, — сказал Гиула.

— Все люди мечтают — у меня нет повода для того, чтобы быть пессимистичным. Жизнь не остается на месте, иначе она была бы бессмысленной.

Гиула громко рассмеялся.

— Чи, когда я слышу как ты говоришь, мне хочется плакать. Был ли еще совсем недавно смысл в твоей Суперновой? Где же разум в этой странной природе, покажи мне его! Почему звезды таращатся на нас час за часом? Что такое гравитация? Только не приводи мне свои физические законы. Например, были также произведены расчеты, что Солнце однажды расширится и займет все пространство известной нам на данный момент Солнечной системы. Я не верю в твои суперцивилизации, это не больше, чем мания величия. Жизнь это сон, ничего более — и даже не особо прекраснее. Возникновение и протекание, этому закону подчинено человечество.

— Возможно, — сказал Чи, — возможно и нет. Но даже если жизнь всего лишь сон — почему мы должны его отбрасывать? Разве не есть смысл в том, чтобы хорошенько и красиво обустроить Землю и наслаждаться этим сном до самого конца?

— О какой Земле ты говоришь, Чи? — спросил я. — Здесь наша Земля, «Чарльз Дарвин», названная по имени натуралиста, который причислил историю сотворения мира в первой книге Моисея к сказочной литературе. Только здесь больше не возникают виды, и здесь нет естественного отбора.

— И все же мы живем, — ответил Чи.

— Ты называешь это жизнью?

Паганини заполз в кабину. Я показал на него.

— Посмотри на него, Чи, подобие Бога, наше отражение. Он определяет наш путь.

— И путь Земли, если разуму не суждено победить, — бросил Гиула.

Лицо Паганини было ужасно бледным. Его взъерошенная борода придавала ему запущенный вид. Он затряс головой и начал петь: «Я птица с зелеными перьями, и я полечу от звезды к звезде…»

— Прекрати, Дали, — сказала Соня. — Давай, сядь рядом со мной.

Он послушался.

— Порой я не знаю, человек ли я, — задумчиво сказал Гиула. — Мы разговариваем, мы можем общаться — а что мы еще можем? Человеку нужно ходить в театр, он должен менять одежду и чувствовать, когда дует ветер и когда идет дождь. Дождь — знаете ли вы еще, что это такое? Дождь…

— Прекрати, Гиула! — отчаянно закричала Соня, — я прошу тебя, прекрати!

Паганини потихоньку напевал.

— Я буду летать и найду его. И тогда я спрошу его…

— Кого ты найдешь и спросишь? — спросил Чи.

— Его, — торжественно ответил он, — его, который в ответе за все. Я все скажу ему.

— У меня скоро иссякнет терпение, — пробормотал Гиула. — Притворись же хотя бы раз обезьяной, Паганини, я хочу видеть своих далеких предков…

— Теперь хватит! — крикнул Чи.

Вспомнив про пощечины, Гиула замолк. Соня взяла больного за руку и вывела его наружу.

— Извините, — сказал Гиула, — я больше не могу.

Я положил свою руку ему на плечо и обратился к нему. Он успокоился, а я подумал: Хоть бы меня кто-нибудь когда-нибудь успокоил. Но я был самым страшим, и мои седые волосы тем более обязывали меня играть роль «отца». При этом я сам себе казался жалким, у меня на душе кошки скребли…

— Порой я просыпаюсь из-за путанных снов, — тихо сказал Гиула. — Они навязывают мне сумасшедшие картины с Земли. Вчера я мечтал о лесе. Я шагал по листве — была осень. Листья шуршали, и повсюду от неожиданности вскакивали зайцы и косули. Вдруг я увидел охотника. Он встал наизготовку со своим оружием и целился в меня. Я крикнул: Я не заяц, не стреляйте, я Гиула с „Дарвина“! Но он выстрелил. Я упал и умер. И так я проснулся — сон оказался явью, потому я же мертв, по-настоящему мертв, внесен в реестр. Ах, Чи! Мне еще нет двадцати четырех, но я отдал бы свою жизнь за один час на Земле. Всего шестьдесят минут иметь возможность еще раз увидеть и услышать все — затем мог бы прийти охотник.

— Мы вернемся на Землю, — сказал Чи.

Как часто мы уже произносили эту фразу.

Соня вернулась. Она сделала озабоченное лицо.

— Дали болен.

— Это не ново, — сказал я.

— Это уже что-то другое, Роджер. Я обследовала его несколько дней назад. Не исключено, что он болен лейкемией. Вы заметили его бледноту?

— И ты ничего не можешь предпринять против этого? — поинтересовался Чи.

— Нет.

— Я хочу знать, какие болезни могут к нам прилипнуть, — сказал Гиула.

— Мы не можем подхватить здесь только насморк. Нет погоды, нет насморка.

Наша беседа до этого журчала словно ручей; распространялась всеобщая усталость. Когда я бросил взгляд на термометр, я испугался. Он показывал тридцать семь градусов Цельсия. Пластины на внешней поверхности космического корабля были открыты. Они больше не отражали солнечный свет, вследствие этого температура бесперестанно поднималась. Я сказал об этом другим. Гиула ринулся наружу, чтобы закрыть пластины.

По всей видимости, Паганини поиграл с ними. Мы больше не волновались по этому поводу Жара сковывала наше мышление.

Девятнадцатоеапреля

Когда я еще жил на Земле, я видел однажды фильм ужасов, в котором был показан современный способ пытки. Это было совсем просто. Человека запирали в комнате, в месте его пребывания царила абсолютная тишина. Лишь рядом с крана капала вода. Кап, кап, кап — час за часом, день за днем[21].

Есть множество методов, которые могут вызвать в мозге короткое замыкание. Например, постоянный громкий звук — или даже, напротив, тишина. Я прежде всего боялся того, что сойду с ума именно из-за этого. Может быть мы уже сошли с ума? Порой мы все начинали нести околесицу, по крайней мере, мне так казалось. Порой мы даже ругались — Гиула и я или Паганини. Только Чи оставался гармонично спокойным. Сколько еще?

Спустя два часа..

Что-то произошло на борту. Произошло чудо. Да, чудо. Я думаю, теперь все будет по-другому. У меня не хватает слова, чтобы правильно описать все произошедшее. И мне трудно при этом не потеряться в сфере мистики. Соня называет это откровенным чудом, и Гиула тоже постоянно углубляется в религиозные образы. При этом все можно объяснить очень просто. Все можно рассчитать, измерить, взвесить, разделить химически или физически. Но для этого нужен отдохнувший рассудок.

Паганини, больной, несчастный, счастливый чудак нашел это чудо на борту.

Его уже несколько дней не было видно в лаборатории. Его бутылочка с питьевой водой оставалась нетронутой. Я искал его, спрашивал Соню — он, казалось, пропал. Лишь одно место в космическом корабле мы не обыскали: корму. После погребения Михаила эти камеры стали для нас табу. Чи закрыл их. Между переборками царила легкая радиационная активность, не опасная для жизнь, но в любом случае вредная.

Мы нашли входной люк открытым. При приближении мы услышали его шепот. В своем безумии он общался с Рабиндранатом Тагором.

— Слышишь, как это звучит, хозяин? — спросил он, — я посвящаю тебе мое искусство…

Он еще больше наговорил подобных глупостей. Когда я посмотрел в люк, я не поверил своим глазам. Я посмотрел на Чи, затем на Соню и подумал: Теперь ты сошел с ума. Но на лицах моих спутников было такое же удивление. Больной стоял у бортовой перегородки и держал свою правую руку близко к глазам. На его ладони сидело Нечто, и это Нечто двигалось.

— Муха, — прошептал Чи, — действительно, живая муха, это невероятно.

— Как это только возможно? — спросила Соня.

— Случилось чудо, — пробормотал Гиула за моей спиной, — это знак. Deusstatpropartenostra[22].

— Прочь! — крикнул Паганини, когда заметил нас, — прочь, он принадлежит мне! Он пришел ко мне, только ко мне!

Чтобы не волновать его еще больше, мы сделали несколько шагов назад. Паганини, обладатель мухи, в этот момент казался нам святым.

Ничто не может так потрясти человека и лишить равновесия как Необычное, которое не сразу можно охватить разумом. Существует множество таких феноменов, с которыми мы всегда соприкасаемся по-особому, к ним относится смерть. Мы знаем, почему жизнью должна закончиться, и все же нас постоянно потрясает это прощание словно в первый раз. Рождение такой же феномен, и как бы нам не пытались объяснить как воскрешение, так и протекание всякого рода ученые книги, он остается непонятным; рождение всегда остается частицей Чудесного.

Мы стояли перед люком, потеряв самообладание. Паганини пугливо прижался к перегородке и бесперестанно клялся в том, что муха принадлежала ему. Если бы кто-нибудь в этот момент закричал: «Земля приближается!», это, скорее всего, волновало бы в меньшей степени. Эта муха казалась нам предвестником Земли, непонятно, как она попала на борт. Не приветствовали ли заблуждавшиеся моряки чаек как предвестников приближающейся суши? Эта маленькая муха — о, господи, она сидела на ладони Паганини и чистила себя крылья задними лапками.

— Как это только возможно?

Я уже не помню, кто произнес этот вопрос вслух. У каждого из нас он вертелся на языке, и у меня было даже объяснение этого, но я боялся расстроить это фантастическое впечатление. Как этого стоило ожидать, Чи взял на себя задачу дать этому убедительное объяснение.

— Вспомните, наш старт откладывался. Мише пришлось выйти еще раз по какой-то причине. Тогда было очень душно — должно быть, он занес на борт личинки мух, это все. Видите, в этом нет ничего мистического…

— У тебя на все есть объяснение, — проворчал Гиула, — а если это все же знак?

— Не сходи с ума, Гиула, — сказал я, — ты точно знаешь, что она попала на борт естественным путем. Вероятно, что она уже несколько месяцев жужжит здесь. Не удивительно, что мы ее не находили. Мы закрыли эти помещения.

— Она вообще не жужжит, — сказала Соня. Действительно, муха не улетала, когда Паганини касался ее пальцем. Зверюшка поняла, что в этой невесомости лучше не летать, если не хочешь постоянно наталкиваться на стены. Соня хотела приблизиться к мухе, но Паганини истерично заорал: «Ни шагу ближе, я убью вас, если вы захотите забрать моего Рабиндраната!»

— Я не заберу у тебя твою муху, Дали, — сказала Соня, — я только хочу посмотреть, как она выглядит.

Он подошла еще немного поближе.

— Это обычная комнатная муха, Musca domestica. Эта муха везде приживается. Интересно то, как быстро она поняла, что ей лучше не летать — она приспособилась к этому миру. Нам нужно просмотреть, нет ли там еще нескольких между этими переборками.

Паганини начал причитать, когда мы пробрались через люк и осторожно обыскали стены. Мы даже решились приблизиться к реактору, но напрасно. Это огорчило нас, потому что теперь, естественно нельзя было рассчитывать на потомство. Тем более наше внимание было приковано к этому маленькому существу, которое так неожиданно вошло в нашу жизнь и могло показаться нам приветом с Земли. Даже если эта муха не была чудом, то ее присутствие на борту все же было чудом. Она пробудила нас из нашего летаргического сна.

С этим новым гостем на борту появились другие проблемы. Паганини нельзя было сподвигнуть на то, чтобы он поделился находкой с нами. Он защищал своего «Рабиндраната» и забыл при этом про еду и питье. Мы посоветовались. Муху необходимо было убрать из камеры. В саду было светло, и там были водоросли для нее, и Соня, распоряжавшаяся резервом наших продуктов питания, могла снабдить ее вкусностями. Но как вразумить Паганини?

— Он имеет право на то, чтобы держать ее при себе, — сказал Чи. Гиула предложил отобрать у него муху силой, но тогда он получил бы ее, скорее всего, мертвой Я хотел перехитрить его.

— Паганини, — сказал я, — ты хочешь пить?

— Да, очень, — сказал он, — но я знаю, что ты хочешь, Стюарт. Ты хочешь выманить меня наружу и забрать у меня Рабиндраната.

— Дурак, муха тоже может испытывать чувство голода и жажды.

Он сунул руку в карман и показал мне пару стеблей водорослей.

— Этого недостаточно, Паганини, у нас есть шоколад и фруктовый сок.

Он задумался, но затем он отклонил мое предложение. Я сказал: «Твой Рабиндранат здесь погибнет».

— Ему здесь нравится, он сказал мне.

— Каким образом ты общаешься с ним?

Он понизил тон голоса и сказал таинственно: «Если он доволен, он чистит крылышки. Смотри, Стюарт: Ты доволен, Рабиндранат, тебе здесь нравится?

Озадаченный, я смотрел, как муха чистила себе крылышки. Он еще раз проделал для меня этот трюк. Затем я понял, почему она так делала. Причиной этой нужде в чистке было теплое, влажное дыхание Паганини, потому что он постоянно склонялся вплотную к ней, когда он говорил с ней.

— Он вежливый, — сказал я, — на самом деле же он скучает по обществу и сладостям. Спроси его, может быть, он сильнее хочет все-таки жить в саду.

Паганини спросил, и муха почистилась. Он недоверчиво посмотрел на меня. Затем он повторил свой вопрос: «Этого не может быть, Рабиндранат…»

Я испугался, когда он запнулся, потому что сразу же мухе пришлось чистить крылья, и тогда это было бы согласием. Но Паганини продолжал: «… ты действительно охотнее хочешь жить в саду?» Муха обильно почистила крылья.

Двадцать седьмое апреля

Паганини успокоился, когда он увидел, что мы ничего плохого не замышляем против его «Рабиндраната». Существо ползало по водорослям и лакомилось время от времени кусочком шоколада, который мы прикрепили к стеклу. Да, мы сходили с ума по этому существу. В нашем энтузиазме мы забросили самое важное: гимнастику. Мы больше не занимались на экспандерах регулярно, теперь я снова почувствовал, как я ослаб. Гиула и Чи тоже выглядели болезненно, Паганини вообще был кожа да кости. Только Соня время от времени делала некоторые силовые упражнения.

Чи был первым, кто пришел в себя.

— Если мы хотим, чтобы нас спасли живыми, мы должны что-то предпринимать, — предостерег он.

Он потащил меня к экспандерам, и начал тренироваться, невольно и нерешительно. Позднее и Гиула вернулся к некоторым упражнениям. Лишь Паганини не поддавался убеждению. Соня добавляла снотворное в его бутылочку, затем я и Чи массировали его по очереди

Восемь дней муха находилась под нашим присмотром. Ей действительно не на что было жаловаться; тем более было странным то, что она заболела. Она больше не мылась и редко забиралась на пару сантиметров по листу. Она, кажется, умирала. Я принял это близко к сердцу, Соня и Чи тоже были печальными. Гиула убивался, а Паганини, казалось, сам готов отдать богу душу. Он причитал, ругал нас и особенно меня, потому что чувствовал, что я его перехитрил.

Третье мая

Эти последние дни были мукой. Постоянно, когда мы начинали думать, что она не жилец, она снова начала двигаться. Постепенно я проклял муху вместе с тем, кто ее нашел. Паганини дышал на нее, Гиула тоже дышал, затем Чи снова заявил, что она мертва. Это происходило каждый час. Однажды Чи отвел меня в сторонку и сказал: «Если она скоро не сдохнет, мы должны ее убить».

— Пожалуйста, — сказал я, — сделай это.

Он не сделал этого. Затем Соне пришла в голову идея. Муха, считала она, выросла между переборками. Легкая радиоактивность возможно могла создать для нее основу для жизни. Паганини был очень доволен, когда мы снова перенесли его Рабиндраната на старое место. И теперь на самом деле произошло неожиданное. Муха отдохнула, и через некоторое время она снова ползала по стенам, умывалась и была здоровее всех нас. И Паганини снова ожил. Мы заметили это по его болтовне. Теперь он совсем забросил сочинение музыки.

Между Гиулой и Паганини возникли своеобразные отношения. Гиуле больше не мешало сумасшествие Шитомира, напротив, он порой даже принимал его. Виной всему была эта муха. Он охотно владел бы ей единолично, и оттого что это не было возможно, он довольствовался тем, что был ее совладельцем и был в хороших отношениях с Паганини. Он был словно ребенок, и если бы это было возможно, он бы купил муху у Паганини или выменял бы на что-нибудь.

Мне тоже очень нравилась зверушка, но сумасшествие Гиулы принимало пугающие формы.

— Может быть и ты споешь мухе что-нибудь, как Паганини, — с издевкой сказал я. — Вы оба могли бы посоревноваться. Не забывай, что на Земле производят мухобойки.

— Мы не на Земле! — получил я в ответ.

— Но это далеко не причина для того, чтобы делать из «Дарвина» храм мухи, — поддержал меня Чи. — Религиозное безумие это последнее, что нам нужно на борту. Повиси-ка ты лучше на экспандерах, у меня совсем нет желания снова массировать тебя.

Гиула проворчал что-то и обратился к своему талисману.

Чи был прав, но кто был повинен в этом состоянии? Не был ли у каждого из нас свой тик?

Четырнадцатое мая

Хоть бы мы никогда не находили эту муху! Она — начало конца. Чи напрасно рассчитывал, напрасно надеялся. Для нас не может быть срока в полтора года. Вчера началась заключительная глава нашей трагедии. Ее написала маленькая, жалкая навозная муха.

Я хотел взглянуть на нее. Она принадлежала нам всем, и почему бы мне не посмотреть одним глазком, как она умывается? Паганини спал. Соня снова усыпила его. Но Гиула тоже вышел на минутку из каюты. Я один находился на корме и искал муху. Это было нелегко, найти ее в этом полумраке, потому что она могла ползать повсюду, наверху, внизу или на стенах. Я не мог найти ее. Затем пришел Гиула и тоже начал искать. Потом помогали также Чи и Соня. Это было неизбежно, что в этой тесноте кто-то придавил ее к стене. Кто ее убил, я и по сей день не знаю, и это, пожалуй, никогда не будет установлено. В любом случае, кто-то из нас раздавил ее. Она приклеилась к стенке. Гиула убежал в свою каюту. Я боялся, что он может совершить глупость, и полез за ним. Я попытался успокоить его.

— Мне жаль ее, — сказал я, — но не забывай, Гиула, это была всего лишь муха.

— Я раздавил ее всмятку, — лепетал он, — я убил ее. Я чувствую себя убийцей…

— Чушь, Гиула, это мог быть любой из нас. Но как мы теперь объясним это Паганини?

— Я убил ее…

Вошел Чи. Он скорчил мрачную физиономию.

— Это невыносимо, эта бестия только приносила несчастье. Присматривайте за Паганини, когда он проснется.

— Я убил ее, — снова забормотал Гиула.

— Если бы эта бестия умерла тогда, — сказал Чи, — теперь мы можем приготовиться к причитаниям. Прекрати скулить, Гиула, через два месяца мы катапультируем зонды. Когда мы будем на Земле, ты сможешь построить целую ферму мух. Есть вещи похуже, чем дохлая муха.

Чи держался за щеку.

— Что с тобой? — спросил я.

Он сморщился.

— Зуб болит.

— Опять? Если больше ничего — тогда Соня быстро это поправит.

— Никогда, — решительно сказал он. — Она должна будет дергать…

— Ну и что?

— Ну и что! У меня болит коренной зуб, тот самый, у которого по меньшей мере четыре корня. А она не зубной врач. Зуб необходимо пломбировать, он еще в хорошем состоянии.

— Но, Чи, такой смешной зуб. Разевай рот и черт с ним.

Он действительно разинул рот и указал мне пальцем на зуб.

— Ты называешь это смешным? Он сидит прочно словно столетнее дерево.

— Тогда путь растет дальше, — сказал я и оставил его наедине с Гиулой. Мне следовало рассказать об этом Соне, но когда я был у нее, я забыл обо всем. Так тяжело вспомнить о чем-либо. То же самое с моими записями. Если я не делаю каждый день пару записей, потом из моей памяти все словно рукой смело. Но это происходит, пожалуй, не только со мной. Порой в нашей памяти появляются проблески, без какой-либо взаимосвязи. Так было и сейчас, когда я был у Сони. Мы говорили о всяких пустяках и затем молчали целую вечность — может быть, минуту или час — не знаю. Затем я провел рукой по ее волосам, и она вдруг сказала совершенно бессвязно, погрузившись в свои мысли: «Освенцим…»

— Почему ты сказала это, Соня? — спросил я. Она посмотрела на меня и повторила слово. Я не хотел продолжать расспросы. Она потеряла там родственников. Наш мозг хранит воспоминания, и когда-нибудь вдруг он что-нибудь воспроизведет. И со мной тоже происходило такое. У меня всегда перед глазами картинка — озеро Нясиярви, когда я думаю о Земле. Затем я вижу моего мальчика и воду и лес. И еще что-нибудь снова и снова всплывает в моей памяти: самолет и небо, затянутое облаками. Я даже думаю, что говорю об этом во сне — это же однажды было моей профессией. Как это было давно — есть ли еще вообще такое?

Я еще немного побыл с ней, но затем меня понесло в сад. Прошло много времени пока я поймал Землю в телескоп. Странно, всякий раз когда я вижу эту маленькую звезду, я чувствую в себе глубокое удовлетворение.

Пятнадцатое мая

Не был бы Паганини уже душевнобольным, сейчас он точно стал бы таким. Он бесперестанно шептал: «О, Рабиндранат, где ты? Почему ты покинул нас? Я пойду за тобой и буду тебя искать. Все пойдут за мной!»

Я находился рядом с ним, и когда он меня увидел, он воскликнул: «Он убил тебя, белобрысый сделал это».

Мне совсем не хотелось связываться с ним, но он преследовал меня и изрекал страшные угрозы. Он бы всех нас уничтожил. Гиула был выше этого ужаса, он больше не жаловался. Вместо этого он апатично торчал в саду. И ему совсем не мешали сетования Чи, который лез на стенку с лицом, перекосившимся от боли.

— О, боги, — услышал я жалобы Чи, — Танталус[23] не выносил таких страданий как я! Это уже больше не зубная боль, вся челюсть загноилась!

— Это всего лишь зуб, — заверила Соня. Чи стонал.

— Дай мне таблетки, Соня.

Он принял таблетку — уже пятую, но его зубная боль не проходила. К тому же еще угрозы и проклятья Паганини. Жизнь в этой тесноте уже была достаточно тяжелой, сейчас она стала невыносимой. Я не спускал глаз с Паганини; мы опасались того, что он снова может что-нибудь учинить. Бедняга все еще был тенью самого себя. Он словно птица в клетке порхал по космическому кораблю. К тому же он хотел стать птицей, чтобы вылететь и искать своего Рабиндраната. Я больше не мог вынести нытье и бредни и умолял Соню дать ему снотворное. Она показала мне наш запас медикаментов. Если так и дальше пойдет, он скоро закончится. Все же Соня подмешала ему снотворное. Она была больна как и все мы, больна душой и телом. Нервы взбунтовались. Хоть бы случай смилостивился над нами и столкнул бы нас еще раз с каким-нибудь астероидом…

Шестнадцатоемая

Пару часов на борту царил покой. Мы все, кроме Чи, спали. Он снова лезет на стенку. Я не понимаю, как человек может выказывать столько мужества и при мысли о зубном враче ведет себя как самый жалкий трус. Чи забрался ко мне в каюту и сказал:

— Стюарт, я упаковал свои расчеты. Я доверяю их тебе. Если вы будете спасены, передай их в Институт Космических Исследований.

Он говорил с идиотской серьезностью, словно он хотел проститься с жизнью. Но Чи только лишь хотел позволить Соне вырвать у него зуб, ничего более.

— Возможно то, — продолжил он, — что со мной случится инфаркт. Я знал одного, который умер через час после того, как у него вырвали зуб…

Я сказал так же серьезно: «Я передам твою рукопись. Где нам следует похоронить тебя — рядом с Мишей или ты желаешь особенное место? Из сада открывается лучший вид…»

У Чи вырвалось проклятие, он оставил меня. Как давно я больше не слушал музыкальных концертов! Я принес магнитофон в свою каюту и поставил большую де-моль-токкату с фугой. Пьянящая гармония этой фуги, которую было почти невозможно распутать просто слушая, могла быть написана для нас. Я включил аппарат на очень маленькую громкость, но у Сони был очень чуткий слух. Она забралась в мою каюту и тихо слушала. Пара счастливых минут…

Мы сидели рядом, не говоря ни слова. Звуки отдавались в нас эхом словно буря, и я еще никогда так глубоко не ощущал, как в эти минуты, какая необыкновенная сила исходила от этой музыки. Она подрывала все земное, она была даже сильнее природной стихии. Какой великий человек, написавший ее. Я подумал о Паганини, когда он однажды по своей наивности назвал созвездия начальными буквами имени создателя этой музыка.

Соня должно быть переживала нечто подобное. Она переживала, что ее пациент больше не мог слушать такую музыку. Она сидела рядом со мной; я видел ее профиль и я думал: Как она прекрасна. Тяготы этого полета ничуть не сказались на ее шарме. Чи был прав, она сильнее всех нас. Пряди волос спадали на ее лоб. Я уложил их обратно.

— Ты веришь, что однажды мы еще вернемся обратно? — непосредственно спросил я.

Соня медлила с ответом. Затем она покачала головой.

— Нет, Роджер, я не создаю себе иллюзий. Я настроилась на то, что мы никогда не покинем «Дарвин». Так с этим легче справиться. Для нас для всех было бы лучше, если бы мы смирились с неизбежным.

Я сделал вид, будто меня не потряс ее ответ. Она не верила в расчеты Чи и все же вселяла в нас мужество. Откуда она брала такие силы?

— Как можно жить без надежды?

Она засмеялась.

— Есть нечто иное, Роджер. Это уверенность, что жизнь прожита не зря. Люди никогда не забудут про нас. Значит и мы тоже не умрем. Возможно, это тоже что-то вроде религии — но она придает мне больше сил, чем неопределенная надежда. Пока люди живут на Земле, мы будем оставаться среди них. После нас стартуют другие, подчинят планеты интересам человечества. Чи прав, они научатся создавать новую, более высокую цивилизацию и покорять всю Солнечную систему. В этих бесконечных просторах мы указали неизгладимый след, мы, Роджер. Наша жизнь была необычной, но в большом развитии у нее было смысл, как у жизни Джордано Бруно и тысяч таких же, которые в мусоре неведения откопали крошечный осколок правды.

Что мне было ответить ему на это? Я вдруг почувствовал себя незначительным и крошечным. Она пристыдила меня.

— Может быть потом еще раз послушаем фугу?

Я кивнул и положил ей руку на плечи. Мечты наполнили нас обоих.

Я не знаю, сколько мы сидели вот так в каюте, рядом, оторвавшись от пространства и времени; проклятая жизнь продолжалась, и это был снова Чи, вернувший нас обратно к реальности. Что это за мир такой, к котором страдания другого становятся собственной мукой? Он все еще говорил булькающим голосом.

— Я больше не выдержу, Соня, черт с ним с зубом!

— Хорошо, — сказала Соня, — наконец-то ты стал разумным…

— Подожди! — он задержал Соню. — Прежде ты покажешь мне все, да, и объяснишь тоже…

— Да, Чи.

Она хотела уйти, но несмотря на свою боль он еще не закончил свое перечисление.

— У тебя есть хорошее обезболивающее средство?

— Черт возьми, хватит! — крикнул я.

Его это никак не впечатлило. Соня вылезла из каюты.

— Постыдись, Чи!

Он жалобно посмотрел на меня.

— Она не ответила мне, Стюарт. Мои корни растут наискосок, понимаешь ты? В детстве мне два зуба выдернул сапожник — поэтому… Нет, нет, пусть лучше он останется внутри.

Его твердое намерение не продержалось долго. Боли снова привели его к Соне. Наконец, он позволил показать ему инструменты и объяснить все, пока нам будет позволено пристегнуть его ремнями.

Соня сделала ему инъекцию и через пять минут выдернула у него зуб. Мы успокоились.

Двадцать восьмое мая

Паганини кажется успокоился. В любом случае, он больше не шарахается без передышки. Только его слова все те же, и в них постоянно всплывает что-нибудь о смерти. Нам больше нет до него дела. Чи рассчитывает. Он хочет еще раз — уже в сотый раз — рассчитать точку нашей траектории, на которой мы должны катапультировать в космос капсулы. И до этого нам больше нет дела, потому что никто не принимает всерьез его иллюзии.

Гиула теперь редко покидает сад. Он стал флегматичным и немногословным. Он часами смотрит впереди себя, и каждый вопрос нужно повторять, пока он поймет его. Вчера я спросил его, о чем он постоянно думает. Он совершенно без понятия посмотрел на меня.

— Я спросил, о чем ты постоянно думаешь.

— Я ни о чем не думаю, Стюарт.

— Что это — ни о чем?

— Ничего это ничего, нирвана.

— Ты стал буддистом?

Он покачал головой и молчал.

— Скоро мы выстрелим капсулу, Гиула.

— Какую капсулу?

— Зонд с сообщением.

— Гм.

Я сдался. На пути в свою каюту мне что-то полетело в щеку. Сначала я подумал, что Паганини снова бросается в меня вещами. Но на этот раз он не был повинен в этом. Это был маленький болт, который парил здесь. Он был из передатчика; я полгода назад потерял его при сборке. Еще два сантиметра и он залетел бы мне прямо в рот.

Первое июня

Теперь и я начал производить расчеты. Я рассчитал, что борода мужчины примерно за шестьдесят лет в среднем будет длиной в сто двадцать девять метров. В то же время рост всего волосяного покрова на голове составит десять тысяч девятьсот пятьдесят метров. Теперь я еще попытаюсь подсчитать, сколько жевательных движений совершает человек в течение приема пищи. В пересчете на шестьдесят лет при этом собирается не только внушительное число движений челюстей, но и существенное количество энергии.

Третье Июня

Дали Шитомир, проклятый Паганини, попытался осуществить свои угрозы. Чи случайно двигался рядом с ним и видел, как он открывал вентиль. Таким образом мы потеряли немного кислорода. Чи отвесил ему сильную оплеуху. В ответ Паганини изрек полные ненависти проклятия. Он клялся в том, что уничтожит этот мир.

— Погоди, как бы мы тебя самого не уничтожили! — крикнул я. — Может быть будет лучше, если мы его привяжем — он сошел с ума…

Это было бы лучшим и маленьким злом. Но Соня противилась этому. Было ли это сочувствие? Пять минут спустя мы сожалели о нашем бездействии. Паганини удалился, и прежде, чем кто-то из нас смог добраться до него, он проник в лазарет и в приступе бешенства принялся колошматить все подряд, до чего смог достать, бутылкой со сварочной жидкостью. К счастью, невесомость не позволила ему нанести серьезный ущерб. Рывок, который он придал сам себе движениями рук, носил его по маленькому помещению. Ему удалось вскрыть резервуар, в котором находились медикаменты и инструменты Сони. Он все распотрошил. Было тяжело приблизиться к нему, потому что он держал в руке бутылку, словно топор.

Соня рискнула войти и заговорила с ним. Но она больше не имела на него никакого влияния. Коробки с медикаментами летели ей в голову, затем бешенный швырнул свою бутылку в Соню. Она попала в Гиулу, который вяло проходил мимо и безучастно смотрел на происходящее. Удар пробудил его из состоянии летаргии.

— Собака! — крикнул он, — ну, погоди, я тебе отплачу!

Он бросился на Паганини. Чи и я поспешили ему на помощь и воспрепятствовали тому, чтобы Гиула выместил на нем свое зло.

Мы потащили буйного в его каюту. Паганини выл и кричал, размахивал кулаками вокруг себя и в конце концов впился зубами в мою руку так, что я завопил от боли и освободился от него. Теперь он схватил и Чи за шею. Он душил его. Гиула, наконец, остановил его. Он нанес Паганини удар в живот. Чи снова начал дышать. Мы крепко привязали Паганини к переборке в его каюте. Экспандеры служили нам кандалами. Из моей руки сочилась кровь.

— Теперь хватит, — сказал Чи, — он меня чуть было не придушил.

— Отпустите меня, вы, змеи! кричал закованный в кандалы, — Отпустите меня, я хочу к Рабиндранату!

Мы убедились в том, что он был крепко привязан, и переместились обратно в лазарет. Соня принялась собирать свои медикаменты.

— Это, пожалуй, последняя стадия, — сказала она.

— Надеюсь, — проворчал Гиула.

— Он больше не должен быть нам угрозой, — заверил Чи, — он больше никогда не выйдет из своей каюты.

Пятое июня

Он висел на стенке каюты словно Барабас[24] на кресте. Пружины экспандера растягивались под его движениями; таким образом он невольно пришел к тому, чтобы продолжить делать гимнастические упражнения. Я хотел принести ему что-нибудь попить, но он плюнул в меня и отказывался от любой пищи. Я подумал: ему следовало бы дать ампулу, будет лучше, если он заснет и больше не проснется. Мысль была жестокой, но нисколько не страшнее, чем его облик, клонивший меня в сон. Скоро время покажет, что мои рассуждения были верными.

Больной Паганини не только развивал поразительную силу, но и проявлял поразительную разумность, которая была направлена лишь на одну цель: освободиться. Как ему удалось освободиться, осталось для нас загадкой. Соня обнаружила свою пропажу. Она позвала нас. Чи, Гиула и я целыми днями торчали в саду. Когда мы услышали крики Сони, мы совершили роковую ошибку, оставив лабораторию без охраны. Мы обыскали каюты, Чи охранял шлюз. Вдруг мы услышали как он чем-то загремел. Звуки исходили из лаборатории. У его сумасшествие была своя метода. Когда мы появились в люке, в нас полетели консервы. Он защищал этот люк, словно царь Леонид, оборонявший Фермопильское ущелье[25] от персов. Гиуле не повезло, во второй раз снаряд задел его. Но затем мы с ужасом увидели то, что он уже натворил. Водоросли парили по саду, питательная жидкость собралась в капли по всему помещению, Повсюду кружились пластиковые пакеты. Но это было не самое худшее. Паганини действовал систематически. Его усилия были направлены на то, чтобы умертвить нас. Пока мы его повсюду искали, он словно сумасшедший залетел в сложную лабораторию. Измерительные и контрольные приборы разлетались на мелкие кусочки под его ударами, потому что на сей раз он был умнее и крепко держался рукой, когда наносил удары. Система трубок, тонкие капилляры, были согнуты или разорваны. На мгновение мы словно оцепенели. Чи пробрался через люк, бутылка полетела ему в голову, но он не обратил на это внимание.

— Все умрут! — неиствовал Паганини, — этот мир будет уничтожен!

Когда мы его схватили, он не оказывал сопротивление. Он достиг своей цели и был доволен. Мы снова привязали его к стене каюты. Но на этот раз так, чтобы он больше не смог освободиться. Мы связали ему ноги и настолько крепко привязали его запястья к ручкам экспандера, что он больше шевельнуться не мог. Если бы мы сделали это раньше!

Результат его разрушений был основательным. Пока Гиула и Соня собирали водоросли и спасали от жидкой питательной среды то, что еще можно было спасти, мы осмотрели установку, которой мы были обязаны до настоящего момента нашей жизнью. Она больше не работала. Мы не сказали ни слова. Вой Паганини доносился до нас. Он звучал как волчий вой.

— Этого не может быть, — прошептал Чи, — все, что угодно, только не это.

— Гиена воет, — сказал Гиула. — Вчера у нас еще был выбор: он или мы. Он победил, теперь мы умрем от голода и от жажды.

Я больше не мог думать, у меня было такое чувство, что я задыхаюсь.

Шестое июня

Мы часами пытались восстановить работоспособность установки. Напрасно, чудесное творение человеческого разума, подсмотренное у природы, находилось в состоянии покоя. Человеческий мозг разрабатывал его в течении десятилетий, человеческим мозгом направлялась рука, которая мгновенно уничтожила его. Только очистной установке не досталось; бесцветная жидкость, которая утоляла нашу жажду, продолжала образовываться. Нам приходилось умирать с голода.

Сколько еще дней? Чи перепроверял запасы. Он делал это основательно, разделил все продукты питания по содержанию витаминов и калорийности, подсчитывал словно фармацевт, словно этот день уже наступил. В конце он озабоченно сказал: «Если мы каждую неделю будем принимать в пищу минимум, наших запасов хватит на восемь месяцев. Этого мало, очень мало». Он подумал об информационных зондах. Согласно его расчетам должен был пройти год, пока нас могли спасти, в случае, если эти зонды когда-нибудь найдут.

— Закончим с этим, — сказал я, — все против нас; астероид был против нас, муха была против нас, Паганини против нас — теперь еще и время.

— Я рассчитал очень щедро, — сказал Чи, — я нарочно оценил больше. Зонды могли бы обнаружить и раньше. Они будут достаточно умными, чтобы стартовать не сразу, потому что мы летим им навстречу…

— О чем ты говоришь вообще? — оборвал его Гиула. — Прекрати сочинять свои сказочки. Все то время, что мы торчим в этом ящике, ты цепляешься за какие-нибудь меры по спасению.

— Это не сказочки, Гиула, — взволнованно воскликнул Чи, — я могу доказать тебе это, черным по белому. У нас нет никакого повода, чтобы сдаться.

— Конечно, нет, Чи, все чудненько. Однажды они появятся и скажут: Привет, вот и мы. Те слова о падении на Луну были всего лишь нашей маленькой шуткой. И памятник вам мы тоже воздвигли шутки ради — человечеству нужны герои…

Я произнес все это в шутливом тоне, несмотря на то, что на душе у меня кошки скребли.

Чи растерянно ответил: «Ну поверьте же мне, я прошу вас, поверьте мне, мы еще можем надеяться…»

— Я во всем виновата, — отчаянно сетовала Соня, — я знала о его состоянии лучше, чем вы, не следовало присмотреть за ним.

— Никто из нас не виноват, — сказал Чи, — и он тоже. Это бесполезно, думать об этом. Я одного хочу от вас: не оставляйте меня одного. Подождите эти восемь месяцев, пока мы не примем вместе последнюю порцию. Соня…» Он умоляюще посмотрел на нее.

— Я не оставлю тебя одного, Чи, — сказала она.

— Гиула.

— Зачем нам столько мучаться? Зачем еще раз проходить половину пути вокруг Солнца?

— Я хочу услышать от тебя ответ.

Гиула глубоко вздохнул.

— Да пожалуйста!.

Я сказал: «Прежде не спрашивай меня, что остается мне кроме того, как сказать да? Хотя…»

Я сдержался, и не произнес последнее предложение. Чи вытянул руку.

— Ампула, Гиула. Она все еще у тебя.

— У меня она прекрасно сохранилась.

— Я хочу ампулу.

— Отдай же ему, — сказал я, — он ее у тебя не сожрет!

Потребовалось еще несколько наставлений, пока Гиула расстался с ампулой.

Двенадцатое июня

Как вдруг дорого стало время. Еще восемь месяцев. Мы знаем день нашей смерти, мы рассчитали, когда мы съедим последнюю порцию. Пригоршня пищи, плюс немного похожей на студень массы, которая усыпит нас навсегда. «Morscertus, horaincertus»[26] — сколько времени прошло с тех пор, как я выучил это и прочие изречения? Только эти латинские мудрости больше не соответствуют истине, потому что мы не только знаем нашу смерть, но и время ее наступления.

Я не боюсь этого часа; я жду его со спокойствием. Меня занимает другое. Имела ли вообще смысл моя жизнь? Что я упустил и пропустил? Пожалуй, я ничего не пропустил, но упустил многое. Мне нашлось бы еще столько важного сказать моему мальчику. Не беспокоились ли мы все немного о тех, которые последуют за нами? Они часть нас, несут в себе наши мысли о будущем. Как будет выглядеть это будущее? Тот ли это путь, который мы должны были пройти? Или же это увенчанный цветами путь, о котором мечтали поэты и философы? Это просто, сказать — да или нет — точности быть не может.

Странно, теперь, когда наши дни сочтены, мы живем в лучшей гармонии. Только пленный неистовствует, действует нам на нервы. Мы заткнули себе уши, но его вой проникает прямо в мозг, и мы слышим его, даже если он на мгновение затихает. Чи снова занимается своими формулами. Я не понимаю, как он может сконцентрироваться при такой шумихе.

Четырнадцатое июня

Еще восемь месяцев. Мы еще никогда не были так едины, как сейчас. Мы чувствовали, не произнося вслух: Мы братья и сестра. И нас волнуют все те же вопросы мысли, и мы таим все то же зло на пленного. Мы не ненавидели его за то, что он ограничил нашу жизнь, мы начали ненавидеть его за то, что он доводил нас до края безумия своим воем. Паганини не продержится это время, но если он скоро не умрет, на нас тоже можно будет поставить крест. Чи, потеряв всякую надежду оказался выполнять свою работу.

— Сделай ему инъекцию, Соня. Он должен прекратить стонать.

Запас Сони был истощен. К тому же Паганини совсем не принимал пищи. Он выпил лишь один глоток воды. Он жаловался на головные боли, но таблетку принимать не хотел. Я приблизился к нему.

— Прекрати стонать, Паганини.

Он пристально посмотрел на меня, затем сказал: «Ты убил его. Освободи меня, я хочу быть свободным».

— Чтобы ты натворил еще больше бед. Нет, Паганини. Ты сам запустил отсчет, теперь жди, пока он не закончится.

Я хотел было вернуться обратно, но запричитал так, что я невольно повернулся. Видеть его висящим на этой стене было жалким зрелищем.

— Освободи же меня, Стюарт, — умолял он, — пожалуйста, развяжи меня.

— Ты посмотри, — сказал я, — ты вдруг можешь просить и говоришь совершенно нормально. Ты меня больше не обведешь меня вокруг пальца, Паганини. Мы были снисходительными, но ты перекрыл нам кислород. Нет, я тебя не развяжу.

— Проклятый!

Он встряхнул свои оковы и засыпал меня проклятиями. Я сбежал.

Перед выходом ждала Соня.

— Роджер, — прошептала она, — мне его жаль. Разве ты не слышишь, как он страдает? Это ужасней, чем смерть.

— Ответь мне на вопрос, Соня. Возможно ли то, что он лишь притворялся? До этого он говорил с нами совершенно нормально.

— Ты знаешь, как и я, что он болен. Но могут наступить светлые моменты. У него возникают боли, возможно они возвращают его время от времени в сознание. Он, вероятно, догадывается, что натворил что-то страшное, но он не может отдать в этом отчет.

— Имеем ли мы право убивать его?

— Нет, — решительно ответила она, — мы должны освободить его от его болей.

— Попробуй.

Соня не попробовала. Было бессмысленно, он не принимал таблеток. Ампулу он, наверное, принял бы. Но кто мог справиться с тем, чтобы засунуть ему в рот ампулу? Я был уверен: Никто из нас не хотел бы этого. Мы поговорили об этом с Чи. Он тоже был против.

— Тогда позаботься о том, чтобы он вел себя тихо, — сказал Гиула. — Мы снова столкнулись с вопросом: либо он, либо мы. Это когда-нибудь закончится? Нам что, по его милости, сходить с ума? Я больше не выдержу этого воя. Дайте ему ампулу, он больше не один из нас!

— Он один из нас, — сказал Чи.

— А если он сам потребует это средство? — спросил я.

— И тогда нет.

— Значит мы не продержимся восемь месяцев, — сказал Гиула. — Мы хотим освободить его от его страданий, в этом разница. Послушайте же, это нытье предстоит слушать нам несколько недель.

Мы прислушались. Словно из туннеля к нам доносились сетования Паганини. Я закрыл уши, но ужасные звуки не хотели заглушаться.

Девятнадцатое июня

Эти дни не забудет никто. Еще немного и бы подхватили его вой. Гиула был прав, мы сошли бы с ума, если бы не произошло что-нибудь. Чи больше не мог держать себя в руках. Он закричал на пленного, хотел силой засунуть ему в рот успокоительное, но Паганини выплюнул таблетку и продолжал выть. Он хотел быть свободным, постоянно одни и те же слова. Чи спросил его, принял бы он ампулу. Паганини ответил: «Да, дай мне ампулу!»

Когда Чи вернулся в сад, у него в руке была ампула. Он протянул ее Гиуле.

— Дай ее ему.

Секунду Гиула не решался. Затем он взял маленькую коробочку и нащупывая путь руками, выбрался наружу.

— Чи, больше нет другого выхода?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Ты можешь подсказать какой-нибудь?

— Мы могли бы развязать его.

— Нет, пока я живу, Паганини не двинется больше ни на метр по космическому кораблю.

— Ты хуже, чем Гиула и страшнее, чем сам больной, — сказала Соня.

Лицо Чи застыло словно маска.

— Через четыре недели мы катапультируем зонды на орбиту, которая донесет их до Земли. Это наша последняя надежда. Через восемь месяцев может придти помощь. Время станет тяжелее. Мы не можем постоянно приглядывать за ним. Или ты выступишь ему гарантом, Соня.

Она молчала.

— Однажды он нашел бы брешь, — продолжил Чи, — существует много возможностей полностью уничтожить «Дарвин». Я хочу быть уверенным, до последней минуты.

Он говорил настойчиво. Теперь наступила тишина. Мы ждали и представляли себе сцену в каюте. Ужасная мысль, думать о том, как Гиула протягивает ему ампулу. Время словно остановилось на месте. Вдруг что-то загромыхало о переборку. Мы сжались. Гиула пробирался через люк.

— Я не могу! — выдавил он. — Он смотрел на меня как зверь, и показался мне… Проклятый корабль!

Всхлипывание сотрясло его.

Я подумал: Комок нервов, он тоже не продержится восемь месяцев. Но мы выдержим? Из каюты снова доносились раздражающие сетования Паганини. Чи взял ампулу у Гиулы.

— Тогда будем тянуть жребий, — сказал он. — Нужно положить этому конец, я не знаю лучшего совета.

Какая недостойная играl. Пару раз я попытался сказать: Давайте я это сделаю, не будем тянуть жребий, это недостойно. Недостойно! Мысль о том, чтобы протянуть ему яд, еще страшнее. Но что нам остается? Паганини, Дали, хватит скулить! Прекрати! Я прошу тебя об этом. Ты лишил нас всего, ты поверг нас в страх и испуг, и ты измучил нас, час за часом, оставь нам оставшееся. Чи нарисовал на переборке четыре каро и закрыл их нотными листками Паганини. На одном из этих каро есть крест. Только Чи знает, где он изображен. Каждый из нас теперь может выбрать каро.

— Начинай, Стюарт, — просит он меня.

— Другой должен начать.

Я не выпускаю его из вида. Он знает, где крест, он выдаст себя…

— Я беру третье каро, — говорит Гиула.

— Третье, — повторяет Чи. Он кивает Соне. Она смотрит на меня и качает головой.

— Я не буду выбирать, Чи. Я знаю, ты прав, мы должны что-то предпринять, но это — нет.

Я вспоминаю слова Чи, которые он сказал однажды Гиуле и мне.

— Мы должны прожить этот путь до конца как люди, иначе мы вернемся обратно на круг, из которого однажды появилось человечество…

Соня права, но у нас нет никакой альтернативы.

— Я пойду к нему, — говорю я.

Соня касается моего плеча. — Подожди еще немного. Я еще хочу сделать последнюю попытку. Может быть я уговорю его принять лекарство.

— Да, сделай это, Соня, — с облегчением сказал я.

Гиула схватился за голову.

— Придет время, и все это закончится, у меня болит голова.

Соня вернулась через две минуты.

— Это безнадежно. Он выплюнул все на меня, он ничего не принимает.

Гиула вдруг сказал слезливым голосом: «Не нужно тебе идти, Стюарт, нас спасут! Космический корабль идет нам навстречу.

Гиула стоял возле иллюминатора. Он воодушевленно смотрел на нас.

— Позаботься о нем, Соня, — сказал я, — может быть, у тебя есть что-нибудь успокоительное.

Мне было жаль его.

— Нас спасут, — снова забормотал Гиула, — они придут…

Он заплакал.

Чи подплыл к иллюминатору.

— Космический корабль! — крикнул он, — космический корабль! Соня, Стюарт, идите сюда, это правда!

Мы столпились возле иллюминатора и растерянно таращились на образ, который был похож на самолет. Вне всяких сомнений, перед нами двигался космический корабль. Он находился еще слишком далеко от нас. Гиула повращал телескоп. Было тяжело сфокусироваться на небольшом корпусе. Не только потому, что «Дарвин» все еще трясло, но и, прежде всего, потому что мы были слишком взволнованы.

— Они будут передавать, — крикнул Чи и выплыл из каюты. В контрольной рубке он включил приемник и прощупал весь диапазон частот. Минуту не было ничего слышно, кроме помех и шипения, затем из динамиков донеслись сигналы, короткие и длинные сигналы, бесперестанно. Чи включил полную громкость. Звуки заглушили хныканье Паганини. Они разносились эхом по кораблю словно хор в соборе. Гиула пришел к нам.

— Это музыка!? — крикнул он. — Друзья, кто слышал когда-нибудь музыку чудеснее, чем эта!

Мы обнялись. Мы были не в себе, танцевали и плакали, в нашем радостном опьянении пробивалось пение чужого передатчика, эти чудесные, простые, многообещающие, однообразные сигналы. Музыка из рая, язык Земли на частоте 640,3 мегагерц.

Когда мы снова стояли возле иллюминатора, мы рухнули из опьянения нашей радостью в глотку горького разочарования. Космический корабль был так близок, что мы смогли рассмотреть детали. Это был исследовательский зонд, который стартовал двадцать или тридцать лет тому назад. Вероятно, он не достиг своей цели и теперь словно призрак двигался по вечной траектории вокруг Солнца. Мы могли различить солнечные батареи и антенны, и мы видели выпущенные крылья, которые служили ученым для определения микрометеоритов. Подобие наших обломков. Вблизи Солнца батареи зарядились — и зонд излучал свои бессмысленные сигналы. Он появился в черноте неба словно предвестник беды.

Двадцатое июня

Пару минут мы смотрели на небо, чувствовали, что могло было бы быть. Теперь все было в тысячу раз хуже.

Я стоял перед Паганини. Его лицо было словно из воска, неухоженные волосы спадали на лоб, глаза были глубоко посажены в глазницах.

— Паганини, посмотри на меня и прекрати хныкать.

— Развяжи меня, я хочу быть свободным! Почему я должен висеть здесь? О, вы, проклятые!

— Ответь мне на вопрос. Кто я?

— Ты — Стюарт. Отпусти меня, Стюарт, отпусти меня, или дай мне ампулу…

— Значит ты узнаешь меня. Может быть ты знаешь также, что ты натворил? Ты знаешь, что мы по твоей милости ноги протянем? Ты вдребезги разбил нашу лабораторию. Почему ты не принимаешь лекарства? Почему ты не даешь помочь себе? Почему ты плюешь на всех, даже на Соню, которая так много для тебя сделала? Какой же ты проклятый тип, Паганини!

Он затих и долго смотрел на меня. Я не мог выдержать его взгляд и повесил голову.

— Развяжи меня, Стюарт, пожалуйста, я больше не хочу здесь висеть.

— Если я освобожу тебя, мы и суток больше не проживем, — сказал я, не глядя на него, — у тебя с головой не в порядке, ты не успокоишься, пока не убьешь всех нас.

— Скоро наступит смерть, — прошептал он, — я не хочу умирать.

У меня в руке была ампула, но я не мог дать ему ее. Я стоял перед ним, взволнованный и пристыженный, и я чувствовал себя униженным. Еще одно такое обращение вокруг Солнца — и закон дикой природы царил на борту. В сущности, что он сделал? Он сократил время наших пыток, ничего более. Я видел боль и печаль на его лице. Сколько времени прошло с тех пор, как он рассказывал нам историю, мечту чистильщика обуви?

— Паганини, — прошептал я, — если я тебя отпущу, что ты будешь тогда делать?

— Я хочу быть свободным, Стюарт, я хочу быть свободным!"

Он постоянно выдавливал из себя эту фразу.

Я развязал ему ноги.

— Дали, теперь хорошенько послушай меня, соберись. Ты пойдешь со мной в сад. Мы будем присматривать за тобой, и если ты только снова попытаешься что-нибудь учинить, тогда я тебя убью. Ты меня понял?

— Я полечу и зажгу все огни!

— Понял ли ты все, хочу я знать! Ответь мне, если ты не дашь мне ясный ответ на вопрос, я снова крепко привяжу твои ноги.

— Нет, нет! — залепетал он, — не привязывайте, я все сделаю, я только хочу быть свободным!

Я освободил его из его кандалов. Он потер свои суставы, затем он обнял меня и залепетал запутанную чушь. Я схватил его под руку и потащил его из каюты.

Соня не сказала ни слова, когда я пробрался с ним через люк.

Лишь Чи и Гиула вскочили и приняли позицию, словно они должны были отражать атаку.

— Делайте, что хотите, — сказал я, — я не справляюсь.

Чи ничего не сказал. Он подполз к люку и охранял его.

Паганини осмотрелся, словно впервые находился в этом помещении.

— Ты только посмотри, что ты натворил, — проворчал Гиула, и это едва ли прозвучало дружелюбно.

Я сказал: «Он ничего не натворит, он обещал мне. Дайте ему сначала придти в себя».

Паганини сделал шаг назад. Он стоял спиной к перегородке; магнитная лента крепко держала его. Так, как он теперь висел там, раскинув руки, был похож со своей черной бородой и растрепанной бородой на распятого на костре Христа. Его взгляд потерянно рыскал над нами. Эта своеобразная картина пленила нас, мы смотрели на нее, словно в любой момент должно было случиться что-то нереальное. Он долго молчал и казалось, искал что-то в своей памяти. Наконец, что-то чуть слышно сорвалось с его губ: «Вы все здесь — это хорошо».

— Что он сказал? — спросил Гиула.

— Он сказал, что мы все здесь и это хорошо.

Немного громче, больной продолжил: «Я хочу попрощаться. Пожалуйста, простите меня, если я сделал что-то плохое. Порой все чернеет у меня перед глазами, и во мне возникают образы и слова и картины. Но сейчас светло, и я вижу вас. Ты Чи, умный Чи — а ты Соня. Я благодарю тебя, Соня, я благодарю тебя за все…»

Он склонил голову.

— Он умирает! — воскликнул я.

Паганини посмотрел на меня.

— Я хотел вам еще сказать, что на Земле было хорошо. Я ясно вижу ее. Я вижу воду и небо, ветер и дождь, лето и зиму.

Соня вздохнула. Гиула сказал: «Лучше бы ты не приводил его сюда, Стюарт, это зрелище не для всех».

— Оставь же ты его, — тихо сказал Чи, — у нас есть шанс вернуться обратно, у него нет.

— У нас мусор! — резко возразил Гиула. — Мы дохнем здесь как собаки, один за другим. Да, как собаки, и это даже не ново. Первым существом на орбите обращения тоже была собака, и его последний рацион был в точности похож на наш.

— Ты не можешь замолкнуть или хотя бы говорить о чем-нибудь другом? — устало спросил я. — К чему эти причитания?

— Это он начал. А я буду обвинять, пока я жив. Я обвиняю людей, и я обвиняю вас и эту чертову Вселенную! Он должен замолчать, чокнутый, и ничего не рассказывать нам о лете и зиме, ветре и дожде…

Паганини прервал вспышку отчаяния Гиулы.

— Я человек, и все, что сделали люди, сделал…

Его больше не было с нами, когда он произнес в экстазе:

— Я благодарю тебя, Земля, и вас, людей, и тебя, Йохан Себастьян, и тебя, Рабиндранат, я иду за тобой. Благодарю тебя, Будда…

Вдруг с его губ сорвались имена, имена, имена. Аристотель, Гераклит, Леонардо да Винчи, Галилей, Кеплер, Ньютон, Эйнштейн — из него, словно из справочника выдающихся имен. Удивительно, откуда он вдруг взял столько ясности.

— Вы, — сказал он, — были совестью человечества. Я один из вас.

Гиула хотел прервать его, но Паганини вдруг затих. Глубокое удовлетворение исходило от него. Словно перед нами стоял новый человек, и у меня было такое ощущение, что он действительно прощался, прощался с нами и со всем, что в эти минуты распахнула перед ним его память. В этот светлый час он, казалось, преодолел пространство и время. В нем не было ни зла ни печали и, пожалуй, больше никакой боли. Он выглядел так, словно его тело уже перешло и только дыхание его души еще говорило с нами. Все было нереальным и ненормальным как вся наша жизнь в этих обломках. И все же его отклонение от нормы выражало что-то, что нельзя была передать словами. Это было словно смутное предчувствие, которое возвращало к хаосу создания и нащупывая дорогу впереди себя, касалась границы между жизнью и смертью.

Соня подошла к нему. Она была великолепна. Она убрала волосы с его лба.

— Не говори так много, Дали, успокойся. У тебя за плечами долгое путешествие.

— Соня, — сказал он, — Соня, я хочу тебе кое-что сказать.

Она подошла ближе, и он прошептал что-то, что мы не смогли понять. Мы поняли только ее ответ. Соня сказала:

— Я обещаю тебе, Дали.

Его энергия вдруг истощилась. Он ослабел.

Соня держала его.

— Помогите мне отнести его в лазарет.

— Он умер? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

Гиула сказал: «Он обошел нас. Скоро он будет лежать рядом с Мишей. Хочется проявить сострадание, но даже это стало нам чуждо».

Никто не ответил. Мы отнесли его в лазарет и крепко привязали его к подпорке. Соня осталась с ним.

Двадцать второе июня

Паганини спит уже два дня. Из страха, что он может снова натворить что-нибудь, мы его то и дело разыскиваем. Он спал беспокойно, и порой разговаривал во сне. Он рассказывал что-то о большой реке и девушке. Я завидую его сну. Мои мысли не позволяют мне больше видеть картинки моей Родины. Это было так давно; ишь тусклая тень, смутное представление остались от них. На борту тишина, жуткая тишина на борту. А перед нами еще почти восемь месяцев…

Позднее…

Я долго стоял у иллюминатора. Объемные звезды зависли словно светящиеся шары вокруг нас; ни мерцают, ни движутся, гигантский театр, до них рукой подать и все же недостижимо далеко. Я хотел посмотреть на Альфу Центавра, ближайшую соседку нашего Солнца, но она не попала в мое поле зрения. Есть люди, которые серьезно говорят о том, что будущие поколения полетят к звездам. Какое кощунство над разумом! Люди никогда не покинут эту солнечную систему. Или же подобный полет должен был бы стать самоцелью, человечеству не будет от этого никакой пользы, потому что пройдут тысячелетия, пока космический корабль долетит до соседнего солнца. Возможно, однажды появятся «идеалисты», ведомые любопытством навсегда покинуть Землю. Мне их уже сейчас жаль — нет, я презираю их. Идеализм и фанатизм, пожалуй, питаются от одного корня. Следовало бы выпустить закон, который наказывает за идеализм…

Гиула позже присоединился ко мне. Я хотел объяснить ему свои мысли, но его не интересовали ни идеалисты ни Альфа Центавра. У Гиулы была только одна мысль: Земля. Он вспоминал о тысяче бессмысленных вещей, которые уже давно вылетели у меня из головы. Так он, неожиданно начал рассказывать о каштанах.

— Ты не помнишь, Стюарт, — мечтательно сказал он, — в сентябре созревают каштаны. Зеленые колючие капсулы затем падают с деревьев и раскалываются. Ты разламываешь их, и из него вынимаешь коричневый, блестящий каштан. Когда я еще был маленьким, я всегда собирал их. Я хочу снова собирать каштаны — ты тоже, Стюарт?»

— Прекрати думать об этом, — сказал я. Но он продолжал говорить, пока я не сбежал в свою каюту.

Двадцать третье июня

Порой я пытаюсь порвать свои записи. Я постарался зафиксировать всю суть, но как передать эту безутешность? Мы сидим в саду или беспокойно шарахаемся по кораблю, и постоянно одна и та же картина. Мне знакомо каждое место, каждый шпангоут, каждая заклепка. Я могу понять Паганини — порой я тоже хочу разбить все вдребезги…

Мои часы на запястье показывают сейчас двадцать два часа по Гринвичу. Они якобы идут правильно, они приводятся в движение кусочком отшлифованного кварца. Кто знает, соответствует ли еще это еще истине, когда мы находимся здесь. А показания месяцев? Я убежден, они уже давно не верны. Согласно нашим ощущениям мы уже целую жизнь в пути. Чи держится за эти показания времени. Значит я буду продолжать заносить дни и месяцы по нашим бортовым часам.

После полудня ко мне пришел Чи. Он хотел посмотреть на мой дневник. Я отказал ему в этом. Он сказал: «Это не любопытство, Стюарт. Мне это нужно только потому, что твой дневник тоже будет катапультирован. Ты все написал?»

— Нет, — сказал я, — кто бы смог это?

Он кивнул.

— Если бы только они имели представление о такой проклятой жизни. Возможно, кое-кто поймет, что совсем не понял, что значит Земля. Я тоже написал кое-что. Я попытался разрешить интересную математическую пространственно-временную проблему. Сейчас это не так важно для нас. На следующей неделе мы катапультируем первый зонд с сообщением. Второй последует через десять дней, третий еще через последующие десять дней. Один из них должен приблизиться к Земле. Зонды будут содержать параметры и характер изменения нашей орбиты. Все готово. Последний зонд вместит в себя твой дневник.

— И ты действительно возлагаешь надежды на эти зонды, Чи?

— Да, Стюарт. Ты меня уже спрашивал однажды об этом. Только эта надежда позволяет мне жить. Я боюсь смерти, я не хочу себе такой гробницы, это все.

— На это мы не можем повлиять, Чи. Сколько наших надежд уже разбилось. Я ничего не имею против твоего плана, но я боюсь этих последних месяцев.

— Они пройдут.

Он вдруг взял меня за запястье и проницательно посмотрел на меня. В его глазах был фанатический огонек. Таким я его еще никогда не видел.

— Я верю, — прошептал он, — я верю. Я хочу верить в наше спасение. Они найдут нас, Стюарт, они найдут нас! Каждый день я тысячу раз шепчу одну эту фразу: они найдут нас. Я хочу обратно, я хочу обратно на Землю! Если бы у меня больше не было этой веры, я бы уже давно превратился в животное. И ты тоже должен верить в это, Стюарт, вы все должны в это верить!

Его лицо покраснело, как при лихорадке.

— Чи, что с тобой? — испуганно воскликнул я. — Ты заболел?

— Нет, нет, — пробормотал он, — я верю! Я верю что они нас найдут, я верю, что они нас найдут! Повторяй за мной, Стюарт: Я верю, что они нас найдут! Скажи это…

— Да, я верю в это, Чи, — растерянно сказал я, — конечно, они вернут нас назад…

Я страшно боялся того, что и он больше не был в ладах с головой.

Двадцать три часа сорок минут

Паганини снова заставил нас поволноваться. Теперь — в последний раз. Он пропал. В одиночку ли он снял свои оковы? Я подозреваю Соню, я думаю, она освободила его из жалости. Она все же ему что-то пообещала. Мы ее не спрашиваем, и она ничего не говорит.

Десять минут нам потребовалось для того, чтобы убедиться, что его больше не было на борту. Мы прижимались к иллюминатору; его не было видно. Мы обнаружили только пару листов — его работу. Он прихватил их с собой. Они призрачно тянулись за нами словно шлейф, все с большими интервалами. Как ему удалось незаметно выбраться, загадка для всех нас. Он должно быть наблюдал за нами несколько дней и после этого знал, когда мы спали. В любом случае он был в себе, когда забирался в шлюз. Он надел свой скафандр, открыл и снова закрыл шлюз согласно инструкции.

Если бы я мог быть таким, как Соня. Она плачет. Она все время проводит в лазарете и оплакивает его. Я не могу плакать, и я не могу перерабатывать свои чувства в числа и формулы, как Чи. Что происходит в душе Гиулы, я не знаю; он бесперестанно цепляется за иллюминатор и таращится в окружающую пустоту. Паганини, Дали, как часто ты хотел в своем безумии стать птицей, хотел летать от звезды к звезде. Теперь ты стал птицей.

Я постоянно думаю о нем. Я никогда не забуду его мучения и его радости, его темные и светлые часы. Ты избавлен. Скоро мы последуем за тобой…

Второе июля

Сегодня мы выбросили первый зонд. В нем информация о нашем местоположении и наш призыв о помощи, больше ничего. Ни слова о двух наших мертвых спутников. Почти час мы могли наблюдать за зондом, затем он утонул в ярком солнечном свете. Надежда…

Смерть Паганини не отпускает нас. Никто не говорит об этом, но его душа, кажется, бродит как призрак. Я боюсь, что мы все сойдем с ума. Или мы уже давно сошли с ума? У нас не было больше никаких критериев измерения. Только одно я знаю точно: Нет ничего боле бессмысленного, чем слово «время». Только сейчас я понял, что это значит, когда астрономы на Земле по отношению к Вселенной постоянно ведут речь о миллионах или миллиардах световых лет. И даже это надуманно земное, на самом деле понятие времени в космосе просто смешно. Я начинаю считать нелепым, когда ставлю дату: через восемь или через двадцать четыре часа. Я мог бы точно так же написать: Восемь или двадцать четыре миллиона лет спустя…

Двенадцатое июля

Мы наговорили последнее приветствие на пленку. Чи был очень сдержанным, спокойным как всегда, мужество Сони было достойно восхищения. Я тоже постарался совладать со своими нервами. Гиуле это не удалось. Он не мог договорить до конца. Мы налили ему немного коньяка. Через час после того, как был выпущен зонд с кассетами, взволнованный Чи появился в саду. Он, возможно, написал два неверных числа в информации о нашем местонахождении. Их нужно непременно передать с последним зондом. Меня не удивило бы, если все расчеты оказались бы неверными. Я взглянул на несколько его формул и чисел. В них столько нулей. Я не уверен — разве можно «0» возводить в степень? Я не могу ни читать ни рассчитывать: так тяжело сконцентрироваться. И эта тишина, жуткая тишина. Хоть бы это вскоре закончилось. Мы разлагаемся заживо…

Позднее…

— Первый зонд уже возможно приближается к Земле, — сказал Чи.

Мы подумали о его неверных числах и молчали.

— В первом зонде данные были правильными, в этом я уверен.

После паузы: «Почему вы молчите?»

— О чем нам говорить, Чи? — спросил Гиула. — Мы же обо всем поговорили, обо всем. Только одно я еще хочу знать. Какой смысл в жизни? Зачем мы живем?

Чтобы достичь познания, — ответил Чи.

— Какого познание?

— Что есть рай, созданный для нас людей.

— Мечта, — сказал Гиула, мечта.

Немного погодя Соня сказала: «Люди всегда искали рай за пределами Земли. Все религии направляют свой взор в никуда. Они не поймут, что Земля это все».

— Все может быть, — прибавил я. — Чтобы понять, что значит Земля, необходимо прежде познакомиться с этим миром.

Тишина. Мы слышим только тиканье наших часов. Это похоже на громкий стук. Так стучит судьба в ворота — еще семь месяцев. Через иллюминатор на нас пялятся звезды, уже несколько месяцев. Они будут и дальше таращиться на наш мир. Час за часом, день за днем, неподвижно словно жуткая тварь с миллиардом глаз…

— Возможно, Паганини все же был прав, — прошептал позднее Гиула, — он всегда хотел летать от звезды к звезде. Где-то могут быть другие населенные миры, лучше чем тот, по которому мы тоскуем.

— Нет мира лучше Земли, — ответил Чи, — потому что не может быть воды лучше, чем на Земле, Земли лучше, чем на Земле, облаков лучше, чем на Земле, более прекрасных лесов, чем на Земле. Всего вы, люди, добились кровью и потом, всех сокровищ, которые мы слышим, видим, можем почувствовать…

— Но есть другие населенные миры, — прервала его Соня, — возможно мы однажды вступим с ними в контакт.

— Никогда, Соня. Миллионы световых лет не преодолеть. что толку от ответа на вопрос, который дойдет до нас через десять, двадцать или больше миллионов лет? Предоставим фантастике изучение глубин Вселенной…

Я сказал: «Никто не может сказать: То невозможно, и это невозможно. Есть другие населенные миры. Значит, однажды люди отправятся в странствие и нанесут визит своим соседям».

Чи молчал.

— Зачем? — спросил Гиула.

— Зачем?

Я пожал плечами. Зачем мы стартовали? Почему человек исследует?

Чи сказал: «Мы можем только мечтать о других населенных мирах. Они как отражение — близки или далеки, но недоступны. Конечно, возможно было бы покинуть Землю навсегда на кораблях размерами побольше. Помните Суперновую несколько месяцев назад?

— Да, южнее Каппы, — иронично сказал я

— Правильно, южнее Каппы. Я много думал об этом и также пытался произвести кое-какие расчеты. Не исключено, что мы в случае Суперновой имеем дело со столкновением двух противоположных миров. Мир материи сталкивается с миром антиматерии. Этим можно объяснить чудовищное повышение интенсивности; массы двух звезд превращаются в энергию — E = m´c^2, возможно, в этом ответ? Но мы этого точно не знаем, но вне всяких сомнений, что существуют миры, состоящие из антиматерии — наше отражение…

— Ты имеешь в виду то, что эта антиматерия уже обозначила космонавтике границы? — спросила Соня.

— Контакт космического корабля с одним из таких миров вызвал бы создание новой звезды, — ответил Чи, — но поначалу так далеко человек не зайдет. Вполне будет достаточно того, что мы исследуем ближайшее окружение Земли: Луну, Венеру, возможно еще Марс и Юпитер…

— Я не хочу даже думать об этом, — сказал Гиула. — Если я еще смог бы вернуться однажды на Землю, я бы стал горняком. Я бы забурился в нее как крот; я вцепился бы в нее руками и ногами. Меня никто бы больше не вытащил с Земли — я бы основал лигу против космонавтики…

Он произнес это одновременно на полном серьезе и смешно. Мы какое-то время молчали и погрузились в раздумья. Затем Чи сказал:

— Возможно, вы принимаете меня за фантазера, но я убедился в том, что у человечества нет более безотлагательной задачи, чем космонавтика.

— Такая уверенность кажется мне на самом деле немного невероятной, Чи, — сказала Соня и я согласился с ней.

Чи ответил: «Я не думаю о материальной пользе, которую могло принести бы это исследование. На протяжении тысяч лет люди живут в войнах. Последствия я были всегда страшнее того, что предшествовало им. Сегодня война уничтожила бы жизнь на Земле. Если бы люди увидели Землю, как мы — маленьким шариком, который как космический корабль летит в глубины Вселенной, тогда они, возможно, не так легкомысленно поставили бы на карту это неповторимое существование. На Земле создается такое чувство, что ты находишься в центре мира. Все изгибается над тобой и вращается вокруг тебя; равнина кажется бесконечной и заставляет забыть, как ничтожна на самом деле эта планета. Осознание исключительности нашего бытия и нашей ничтожности во Вселенной должна занять место в сознании людей. Космонавтика могла бы стать истоками совершенно нового мышления, дать почувствовать, что мы — обитатели планеты.

— Планеты, — пробормотал Гиула, — ты слышал это, Стюарт? Он тоже относится к идеалистам, которых ты не выносишь. Теперь я разделяю твою антипатию. Эти гуманистические мысли у меня уже в горле сидит…

Гиула поднялся.

— Зачем ты нам это рассказываешь? — напустился он на Чи. — Какое отношение мы имеем к людям? Они побеспокоились о нас? Что до меня, они могли бы снова стать неандартальцами!

Соня посмотрела на меня. Мы понимали друг друга без слов. Какой смысл разводить дебаты о судьбе человечества? Мы должны справиться с собственной жизнью, а это достаточно сложно, потому что наши дни сочтены. Мы оставили Чи и Гиулу одних…

Девятнадцатое июля

Эта дата напомнила мне о чем-то не важном. В этот день, сорок четыре года назад я увидел свет мира. Этого мира? Нет, это красочный свет земли. Может быть, кто-нибудь вспоминает в этот момент о моем дне Рождения — Седрик, Александр Вулько или какой-нибудь другой приятель. Затем они будут говорить обо мне, превозносить мои хорошие стороны, как принято, когда говорят об умерших. Здесь никто не обратил внимание на этот день: ни Чи, ни Гиула, ни Соня. Даже я сам натолкнулся на него случайной датировкой моих записей. Двадцать четыре часа как все другие. И все же они дают повод спросить: имела ли твоя жизнь смысл? Стоило ли это того? Схематично напрашиваются эпизоды, мелочи, которые остались в памяти. Остались в прошлом, категорически остались в прошлом. Что осталось? Тоска, любовь и бессильная надежда.

Снаружи, всего в нескольких метрах от меня, своим вечным сном спит Миша. Где-то Дали, наш бедный Паганини, движется по траектории — которую нельзя установить, пропавший без вести навсегда. Теперь я понимаю, почему он в свои последние ясные часы старался вспомнить всех тех, которые оставили след в памяти людей. А мы? Лишено ли наше убогое существование, наша смерть всякого смысла? Стоит ли о нас вспоминать?

Я ломаю и ломаю голову; поток мыслей громоздится во мне. Почему мы живем? Гиула однажды терзал себя этим вопросом. Почему? Это самый бессмысленный и самый неважный вопрос, которым может задаться человек. Мы состоим из праматерии, из которой себя создала Вселенная. Настроение природы, цепочка случайностей связала органическую материю, из которой спустя миллионы лет развилось разумное существо. Случайности определяли также и полет «Дарвина», а вместе с тем и наш жизненный путь. Логика безжалостна и допускает только этот ответ на вопрос: Почему?. Любой последующий вопрос привел бы в область мистического.

Нет, не над этим вопросом стоит задуматься, а над совершенно другим. Кто мы вообще, мы люди? Кто я, который знает о своем рождении, о своем существовании, о своей смерти? Мы превозносим моменты великих открытий и изобретений, с которыми мы связываем громкие имена, и мы чтим память мучеников, которые отдали свою жизнь, веруя в разум. Но не было ли в нашем бытие такого момента, который был значительнее и возвышеннее, чем все эти важные открытия? Однажды, когда-то осознал, кто он. Однажды, когда-то он нерешительно и с удивлением установил: Я есть, я живу, я хозяин этой планеты. Я ЕСТЬ! Какое осознание.

Кто мы? Мы знаем о нашем бытии, мы искали и исследовали и не испугались в своей жизни добиться капли новых познаний. Сегодня мы знаем о создании материи, держим атом в своих руках. Мы исследовали Землю, завоевали ее шаг за шагом и подчинили ее себе. Мы дошли до того, что можем смотреть на этот свой дом снаружи, определить его местоположение в пространстве и подчинять соседние планеты нашим целям. Мы снова стоим на пороге нового бытия. Чи намекнул на то, что мы знаем и чувствуем: мы обитатели планеты. Мы познали тайну законов природы; поэтому наступит день, когда мы будем определять движение далеких светил и извлечем пользу из их мощной энергии. Пользу? Для чего? Этот вопрос выходит за все представления о нашем прошлом и настоящем бытие. Я почти вздрагиваю при мысли и осознании того, что больше нет дороги назад. Человек не может остановиться на месте, больше не может прекратить мыслить, исследовать и формировать. Ему необходима сила атома в качестве источника энергии, ему необходима космонавтика для нового познания. Каждый простой в этом развитии привел бы к гибели. Кто же тогда мы, которым взбрело в голову, подчинить однажды нашей воле материю за пределами нашей планеты?

Ввиду нашего бессилия, нашего неотвратимого конца в этом металлическом саркофаге, ответ кажется мне ошибочным. Оглядываюсь назад в далекое прошлое человеческого рода, и вижу картину грядущих поколений, и я чувствую: мы сами создатели! Не проникаем ли мы в своих мыслях в глубины космоса? Не познанием и не понимаем ли мы больше с каждым днем? В нас отражается Вселенная, она принадлежит нам. С неизбежной уверенностью мы проникнем в глубины космоса и завладеем ими. Семя человеческого рода сделает свидетелями акта нашего творения мириады далеких планет.

Какое значение имеет в этом мощном процессе наша гибель? Живы ли мы четверо с «Чарльза Дарвина» или нет — не более, чем затерявшийся воробей. Это так же неважно как вопрос Гиулы о «Почему?». Только человечество как большое целое, продолжение его существования имеет значение. Это хорошо, думать в эти часы об этом — прощание будет легче… Все случившееся — это всего лишь уравнение; недостаточное, здесь событие будет…

Несколько часов спустя

Соня со мной. Она подумала о моем Дне рождения. А благодарю тебя, Соня, я благодарю тебя….

Она сейчас спит в моей каюте. Ее дыхание совершенно спокойно и равномерно. Я постоянно смотрю на нее, и в мыслях я говорю с ней. Ты права, любимая, когда ты однажды сказала мне: пока люди населяют Землю, мы будем среди них. Да, ты была и ты будешь не менее чем любой другой, чье имя внесено в фолиант истории. Мы тоже будем потом среди них, когда наши имена будут давно забыты. Потому что наша жизнь была полной смысла, и она была прекрасна — несмотря ни на что.

Двадцать второе июля

Мои последние строки. Мы хотим катапультировать зонд, в нем будет находиться этот дневник. Чи полон нетерпениям. Зонд стал для него предметом суеверного почитания и надежды. Надежда — весь наш словарный запас состоит из одного этого слова: Надежда!

Еще пару месяцев, затем эта глупость закончиться. Семь месяцев — у меня в глазах темнеет от этого срока. Я приветствую вас, люди, и я… Слова, лишь слова…

Тринадцать часов двенадцать минут

Роджер Стюарт

XXII

«Чарльз Дарвин» — крошечный кусок осознанно соединенной материи. Непредсказуемый случай сделал его планетоидом; он вращается, подчиненный законам природы, по вечной траектории вокруг центральной звезды нашей планетной системы. И четыре человека, четверо выживших, ждут, тревожатся и надеются в безмолвном молчании на чудо, что их неутомимый полет даст передышку. Источник их жизни, работа, осмысленная, полезная деятельность иссякла; их запас продуктов питания приближается к концу. Они не знают, что их зов о помощи был услышан, и они не знают также, что на отдалении в немногим больше чем в миллион километров «Йоханнес Кеплер» движется по своей траектории.

Оба космических корабля движутся навстречу друг другу. Согласно данным траектории, которые были найдены в информационной капсуле, эта встреча должна быть неизбежной. Но что, если в эти данные вкралась крошечная ошибка в расчетах. Неправильное измерение, неправильно поставленная запятая — и оба космических корабля несутся мимо друг друга с расхождением в сотни тысяч километров. Об этом никто не может дать справку, даже компьютеры на борту «Кеплера» и специалисты в Центре управления. Остаются поиски спички в океане; вечность назад профессор Сёгрен однажды предрек эту картину, когда он хотел продемонстрировать невыполнимость экспедиции. Окажется ли он прав?

«Йоханнес Кеплер», казалось, остановился в пространстве. Словам, направленным в ЦУП, потребовалось одиннадцать минут и три секунды, чтобы добраться до своей цели. Трое заключенных экспедиционного космического корабля уже очень редко смотрели в иллюминатор. Несмотря на постоянную связь с Землей ими овладело чувство безнадежности и одиночества. Где находилась эта блестящая точка, из-за которой они поднялись в воздух несколько месяцев назад? Была ли она вообще? Еще пара недель, затем должен был истощиться провиант в «Дарвине». Недели — это была бесконечность. Автоматика напрасно нащупывала в пространстве частоты их передатчиков. Ни единого признака жизни. Впустую вращались радары, тщательно обследовали градус за градусом окружавшую их сферу. Молчание, темнота и нанесенные на нее мириады мерцающих световых точек, далеких светил. Бесконечное время и пространство.

Они уже давно прочли дневник Роджера Стюарта. Все казалось отброшенным назад на целую вечность. Что произошло после запуска последней капсулы с сообщением? Ищут ли они еще живых людей? Воля и надежда заставила трех космонавтов выдержать все, что этот полет требовал от них. Они сделали больше, выдержали больше, чем может представить человеческий рассудок. Теперь они чувствовали, что их энергия истощалась и слабела их воля. Тишина изнурила их, сомнение в точности их траектории парализовало их мысли.

Седрик был первым, кто был близок тому, чтобы потерять контроль над собой. Поначалу он пытался объективно обосновать, почему их полет не мог привести ни к чему хорошему. Он хотел услышать возражения, но ни Джефсон, ни Массиму не ответил. Тогда Седрик потерял самообладание. Он ретировался в контрольную рубку, установил связь с Центром управления и потребовал прекратить экспедицию.

Массиму возразил ему: «Ты хочешь сдаться, Седрик, именно ты? Ты забыл, что они ждут нас? Что мы со дня на день можем засечь их?»

— Они ошиблись в расчетах, — лепетал Седрик, — мы ищем их не в той сфере. Они уже давно нашли свой конец — семь месяцев прошло…

Массиму удостоверил его в том, что до этого момента осталось еще несколько недель. Седрик постепенно успокоился. ЦУП вышел на связь. Массиму сказал: «Мы продержимся, но скажите нам, когда поиски станут бессмысленными».

Он объяснил ситуацию на борту. У Седрика после прочтения дневника не выдержали нервы. Он бесперестанно опасался того, что они ищут не в той сфере. Но и у Джефсона силы были на исходе. Он апатично торчал в своей кабине, потерял надежду. Даже Массиму сомневался в успехе, но он однообразно повторял фразу, которую он произносил уже стони раз: «Скоро мы будем у них, возможно сегодня или завтра».

На самом деле же его поддерживали совсем другие мысли. Более или менее всем стало ясно, что обратного пути для них больше не было. Они должны были найти обломки и спасти заточенных — мертвых или живых. Без этого груза жизнь на Земле стала бы для них бессмысленной. Прекращение экспедиции было бы дня до конца их жизни упреком против них.

Они безвылазно сидели в саду. Генри Джефсон напрямую сказал: «Если бы мы сейчас повернули, мы были бы через шесть-семь месяцев дома».

Он не получил ответа. Молчание. Минуты мчались, становились вечностью.

— Сколько еще дней, Георг? — спросил Седрик.

— Сколько дней мы еще можем просуществовать?

— Если их данные верны, тогда еще от двадцати до двадцати пяти дней.

— Двадцать дней, — повторил Седрик. Он поднялся и подошел к телескопу. По вращательным движениям они видели, что он направил объектив на Землю. Джефсон выбрался наружу. Немного позднее они услышали его тяжелые вздохи. Он тренировался на экспандерах.

— Генри прав, — сказал Массиму, — самое разумное, что мы можем сделать, подумать сейчас о своем здоровье.

— Пойдем, Седрик…

Массиму выбрался наружу. Седрик посмотрел вслед своего спутнику. Немного погодя он тоже выбрался наружу и медленно проследовал в свою каюту. С разочарованным напряжением он заставлял себя укреплять вялые мускулы на экспандерах.

Сколько еще продлится этот полет с целью, которую невозможно обнаружить? Они хотели, они должны были продержаться, но болезнь, четвертый, незримый гость на борту, могла разразиться внезапно в любую минуту у любого со страшной стремительностью. Лишь одно средство могло бы прогнать этого невидимого гостя: цель экспедиции. Они не догадывались, насколько они близко подошли к этой страстно желанной цели.

После полета в общей сложности длиной в шесть с половиной месяцев, двадцать четвертого февраля, в 15 часов эфемероидного времени, команда «Йоханнеса Кеплера» заметила крошечную светящуюся точку в созвездии Большой медведицы. Маленькое небесное тело медленно двигалось две угловые секунды ниже звезды Мизар, занесенной в каталог под греческой буквой z (zeta), в направлении звезды Бенетнаш, последней звезды ковша Большой медведицы. Курс «Йоханнеса Кеплера», который к моменту обнаружения двигался без привода, отклонялся на четыре градуса от расчетной позиции.

В тот же час станция на Земле получила следующую волнующую передачу от командира Массиму:

— Космический корабль «Чарльз Дарвин» в поле зрения. Координаты: прямое восхождение = 200°31" — Отклонение = 48° 5'. Расстояние тридцать четыре тысячи километров. Мы включаем двигатели и изменяем траекторию ручным управлением. Дальнейшие сообщения при приближении.

Маневр сближения было закончено через несколько минут после восемнадцати часов эфемероидного времени. «Йоханнес Кеплер» завис на расстоянии пятидесяти метров от «Чарльза Дарвина». В командной рубке стояли Массиму, Джефсон и Седрик Стюарт. Все трое надели свои скафандры. Их передатчики не переставая передавали сигналы на «Дарвин».

Они ждали ответа и не знали, теплится ли еще в обломках жизнь. В окуляр телескопа со слабым увеличением Седрик мог наблюдать призрачный силуэт «Дарвина». Он видел повреждения, и он видел безжизненное тело на внешней поверхности. Седрик собрался с силами, чтобы остаться спокойным. Долгое время у него была такое ощущение, словно на борту их собрата погасла жизнь. Затем он сжался от страха; в иллюминаторе кабины «Дарвина» можно было различить лицо женщины. Оно, казалось, было без выражения, никакого волнения радости или удивления не обнаруживалось на нем. Но это могло быть вызвано и толстыми оконными стеклами. Немного позднее рядом с женщиной появились двое бородатых мужчин. Седрик видел, что они говорили друг с другом и то и дело бросали взгляд в сторону «Кеплера». У одного из мужчин были совершенно седые волосы. Седрик не узнавал мужчину.

Рука коснулась его плеча. Через стекло своего гермошлема он увидел Джефсона. Серьезный голос его попутчика донесся до него через микрофон: «Allright, Седрик, мы скоро будем у них, inthenickoftime.

— Да, — сказал Седрик, — еще вовремя.

Он ответил на жест приветствия Джефсона, затем и Массиму ободряюще кивнул ему. Оба прошли в шлюз. Седрик снова посмотрел на иллюминатор «Дарвина». Женщина все еще стояла там, обоих мужчин больше не было видно. Прошло восемь минут. В динамиках зажужжало. Станция выходила на связь. Седрик хотел ответить, когда он заметил обоих своих спутников. Они парили, застрахованные тросом, перед «Чарльзом Дарвином». Он слышал их команды и видел, как перед ними открылся шлюз. Центр снова выходил на связь.

Примечания

1

Постепенное возрастание силы тона (муз.)

2

Большинство астероидов находятся между орбитами Марса и Юпитера, в главном поясе астероидов. На настоящий момент в базе данных содержится информация о 40000 астероидах. На первый взгляд, из полученной схемы можно сделать вывод, что Солнечная система переполнена объектами. На самом деле, все они распределены в пространстве протяженностью в миллиарды километров и в основном вращаются вокруг Солнца в одном направлении.

3

(лат.) До абсурда

4

Точка наименьшего или наибольшего удаления планеты от небесного светила, вокруг которого она вращается (астроном.).

5

Деревня в юго-восточной Азии, похожий на деревню район на окраине города.

6

город в Финляндии, расположенный в юго-западной части страны на озере Нясиярви.

7

(лат.) «Я виноват» (возглас во время исповеди)

8

знаменитая задача древности о построении квадрата, равновеликого данному кругу. Попытки решить квадратуру круга с помощью циркуля и линейки (односторонней, без делений) успеха не имели, так как задача сводится к построению отрезка, что, как было доказано в 19 в., невозможно. Задача становится разрешимой, если для построения привлечь другие средства.) (прим. пер.)

9

Иезекиль, еврейский пророк, жил в эпоху вавилонского пленения. Его пророчества и проповедь чистой веры изложены в книге его имени.

10

Город в Индонезии, расположенный на острове Калимантан, восточнее о. Суматра.

11

Множество видов в тропических и субтропических лесах Южной Америки и Океании, относящийся к «Чудесным цветкам» кустарник или небольшое дерево с розовыми, желтоватыми или белыми листьями на красных, фиолетовых или белых стеблях. Назван по имени французского моряка Л.А. де Бугевиля

12

Со всеми нами все в порядке (англ.)

13

Настоящим автор предсказывает появление обсерваторий на околоземной орбите. В настоящий момент реализован ряд проектов — орбитальный телескоп «Хаббл» и «Чандра» (Луна) — сложнейшая космическая рентгеновская лаборатория НАСА, которая была выведена на орбиту 23 июля 1999 года шаттлом «Колумбия».

14

(астроном.) угол, под которым из центра небесного тела был бы виден радиус Земли, мысленно проведенный в данную точку земной поверхности.

15

Илиада. Песнь шестая. Свидание Гектора с Андромахой.

16

Перевод М.Лозинского. Данте Алигьери. Божественная комедия. Издательство "Правда", М.: 1982

17

Dementiapraecox — «группа шизофренических психозов», снижение, «ослабление» ума, характеризуется «словесным винегретом» и «отрицательной речью», аутизмом (потерей контакта с действительностью).

18

Озеро в западной части Венгрии.

19

Тагор Рабиндранат (Тхакур Робиндронатх) (1861, Калькутта, — 1941, там же), индийский писатель и общественный деятель. Автор популярных лирических песен на собственные тексты и балетов. Писал на бенгальском языке, занимался в Англии литературой и музыкой. В его поэзии прослеживается эволюция идейно-эстетических воззрений, в итоге которой он сформулировал гуманистическую концепцию «джибандебота» («божество жизни»), восходящую к Упанишадам и идеалам средневековых поэтов-вишнуитов.

20

Рабиндранат Тагор учил пению как естественной форме самовыражения, как это происходит, например, у птиц.

21

Автор имеет в виду классический фильм «Шахматная новелла», снятый по одноименному произведению Штефана Цвейга. В нем гестаповцы пытались добиться от заключенного признания, заточив его в тихой полумрачной комнате в отеле, оставив включенной воду. В итоге, он спасся от одиночества, украв у своих стражников книгу — сборник шахматных партий, и открыл в себе неожиданный талант, обучившись игре в шахматы на уровне гроссмейстера (Прим. пер.).

22

(лат.) Бог сделал тебе сообщение.

23

В «Одиссее Гомера» в наказание за вызов богам Танталус должен был постоянно стоять по пояс в воде, умирая от жажды.

24

Барабас — латинизированное имя евангельского Вараввы, разбойника, убийцы, которого Понтий Пилат по просьбе местных жителей отпустил на волю по случаю Пасхи.

25

Ущелье, соединяющее северную и южную части Греции. В 480 г. до н. э. 300 спартанцев во главе с царем Леонидом обороняли Фермопильское ущелье от персов.

26

(лат.) Смерть известна, час нет.

Content

Герберт Циргибель
Иной мир

Предисловие переводчика

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Примечания