Циргибель Герберт

Время падающих звезд

Герберт Циргибель

Время падающих звезд

Пожалуй, во все времена было весьма рискованно браться за описание хода событий фантастичных, невероятных, которым нет свидетелей, которые противоречат всему опыту человечества. Доказательством загадочных событий было несколько дневниковых записей, которые предоставил мне график Ганс Вайден. Информации, которая была передана мне на словах, я обязан госпоже Йоханне Вайден, старшему лейтенанту криминальной полиции Эйхштету и, наконец, неврологу и психиатру, профессору Гразме. Последний вел себя во время нашей беседы необычайно сдержанно, несмотря на то, что именно он должен был знать случай Вайдена лучше всех.

Не в последнюю очередь, это был и сам Вайден, поведавший довольно оживленно и наглядно о своих похождениях, воодушевивший меня написать о них. И все еще я очень долго не решался; его мемуары лежали несколько месяцев на моем письменном столе. Последним толчком к моей попытке, представить приключения Вайдена в логической последовательности, послужила запись в его дневнике. Вот это место: «… потерявший иллюзию мудрее того, кто нашел истину. Я окончательно решил, уйти от воспоминаний… Рассказал об этом Регине. Она задумчиво сказала: «Выдумка или правда, история тем временем настолько прекрасна, что разницы не увидишь…»

Вполне возможно, что Вайден, которым мы с данного момента займемся, — фантаст. Все же мы находим в его описаниях размышления, которые побуждают к раздумьям.

Выдумано или действительно пережито, на этот вопрос каждый должен ответить самостоятельно. В любом случае, «это могло произойти» должно предостеречь нас в нашей оценке. Что уже в ближайшем будущем будет считаться утопией? Сами скептики не решаются произносить слово «невозможно». Наука и фантастика в последнее время соревнуются между собой. Еще неизвестно, кто победит в этом поединке.

Так пойдем же по следам нашего современника Ганса Вайдена по возможности без предубеждений. Нам предстоит долгий путь, в стороне от истоптанных асфальтовых пешеходных дорожек.

Эти первые следы приводят нас в Берлин в морозную ночь. На городских крышах, на деревьях и улицах лежит мокрый снег. В обычные ночи в это время люди и животные спят. Эта же ночь необычная. Два часа назад перевернулся последний лист календаря прошлого года, и Новый Год по старому обычаю встречают фейерверком. В многих окнах еще горит свет, музыка раздается из квартир и забегаловок. На улицах первые люди, возвращающиеся домой, потянулись к вокзалам. Почти все в приподнятом настроении, некоторые одеты по карнавальному.

Молодой человек, выходящий в новогоднюю ночь из переулка и сворачивающий в Франкфуртер Аллее, точно не принадлежит к числу людей, которые встретили смену года с большим удовольствием. Его лицо, окаймленное высоко поднятым меховым воротником зимнего пальто, выглядит угрюмым. Он торопится, и не разбрасывает взгляды на своих радостных соотечественников. Когда кучка веселых парней и девушек хочет с ним побрататься, он враждебно отстраняется от них, ускоряет шаги, пока не замирает перед полицейским участком. Мгновение он нерешительно стоит на месте. Затем открывает дверь и с каменным лицом поднимается по лестнице. Полицейский участок находится на третьем этаже.

В караулке находятся обервахмистр и вахмистр. Им эта новогодняя ночь не принесла ничего хорошего. Разнимая дерущихся и ликвидируя возгорания от полночных фейерверков не соскучишься. Полчаса как наступило некоторое затишье. Оба устроились поудобнее, распахнули свои кители. На столе стоит наполовину пустая бутылка вина, рядом два бокала и шашки, которые помогают скоротать время дежурства. Звуки за дверью прерывают их занятие.

Обервахмистр застегивает свой пиджак, снова расстегивает. То, что привело этого молодого человека в столь поздний час в полицию, мало радует. У него украли портативный радиоприемник. Но он не ограничивается тем, что дал показания. Он взволнованно требует, как если бы речь шла о бесценном украшении, чтобы воров задержали уже сегодня. Его обвинение звучит в высшей степени расплывчато. Кража была совершена за пределами города в автобусе, и он сразу не заметил пропажи.

Требование ночного гостя, задействовать без промедления полицейский аппарат, наивно. Кроме того, это дело полиции по месту совершения преступления, дает понять обервахмистр. Молодой человек не дает сбить себя с толку. Нужно только разыскать водителя автобуса. Уж этот точно опознал бы юношей, которые стащили у него транзисторный приемник. Он даже может точно указать время кражи: ноль часов шестнадцать минут.

Обервахмистр пожимает плечами. Дело возымеет свой ход. Он составит протокол. Через несколько дней будет известно больше. Ошибочно полагать, что можно добиться результатов еще сегодня, в новогоднюю ночь. И тут посетитель начинает напирать еще больше. Он ругает бюрократию, заявляет о своих правах как гражданин и налогоплательщик и многое другое. Его раздраженность передается на обервахмистра, который энергично сбавляет этот тон. «Только не в таком тоне на Новый год, господин!» слышится в ответ рассерженный голос. «Ваше удостоверение личности, пожалуйста».

Это требование вызывает в молодом человеке поразительные перемены. Его лицо приобретает растерянное выражение. «Мне очень жаль», бормочет он, «у меня нет удостоверения личности, я объявлен в розыск. Меня зовут Ганс Вайден, Рёмише штрассе пять. Вы можете позвонить моей жене…»

Удивленные, сомневающиеся взгляды. Более молодой вахмистр, который до этого больше интересовался положением шашек на игровой доске, привстает, вынимает ящичек с картотекой из стенного шкафа.

— Это недоразумение легко объяснимо, — уверяет Вайден, — завтра или послезавтра я все равно бы пришел к вам…

Вахмистр вынимает карточку, читает:

— Вайден, Ганс, Рёмише штрассе пять. Год рождения — сорок первый. Профессия — график. Цвет волос — русый, глаза голубые, размер один семьдесят семь…» Несколько секунд он критично оглядывает Вайдена, сверяет данные и затем продолжает: «С четырнадцатого июля прошлого года объявлен в розыск. Не исключен несчастный случай. Йоханна Вайден, супруга, год рождения сорок четвертый…

— Я же объяснил Вам, что все это недоразумение, — перебивает его Вайден, «я все проясню. Сейчас займитесь, пожалуйста, кражей, я обязательно должен получить обратно передатчик, еще сегодня…

Передатчик? Он действительно произнес «передатчик»? Обервахмистр услышав это, истолковывает это как оговорку. Для него куда более важно другое. «Где Вы были все эти пять с половиной месяцев, господин Вайден?»

Ответ следует нерешительно. Он был в Яуернике, маленькой деревне, жил там у подруги.

Об этом пишут романы и снимают фильмы, вдруг приходит в голову обервахмистру. У подруги — хорош брак. Ну да, график. Эти художники. И этот тоже производит впечатление оторванности от внешнего мира… Признание Вайдена весомо понижает искренность его слов.

— Почему Вы не дали о себе знать из Яуерника? — хочет знать Вахмистр, «существует положение о прописке…

Вайден втягивает голову в плечи, молчит.

— И что же скажет Ваша жена на эти эскапады? — осведомляется обервахмистр.

— Это наше личное дело, господин обервахмистр, — холодно отвечает Вайден. — Я здесь, чтобы дать показания. Полицейскому аппарату проще простого узнать имя и адрес водителя автобуса. Парни в автобусе были пьяны, они провокационно сели рядом со мной. Только они могли похитить передатчик…

Снова он заговорил о передатчике, волнуясь по непонятной причине. Оба прислушались. «Итак, был украден передатчик», заключает обервахмистр, «до этого речь шла о переносном приемнике».

Он всего лишь оговорился, заверяет Вайден, но он предпочел бы больше не рассеивать возникающих подозрений. Сначала говорит о радиоприемнике, затем, все убедительнее, о передатчике, пять с половиной месяцев числится в розыске, возвращается прямо в новогоднюю ночь, не имеет при себе документов, даже водительских прав или удостоверения профсоюза. Даже на вопрос об указанном в заявлении украденном приемнике он не может дать полных данных. Он не знает даже его марки. Вайден к этому времени сам не уверен в этом деле. Он вдруг отказывается восстанавливать дальнейший ход событий, спешно хочет уйти, но обервахмистр, ставший более подозрительным, вежливо, но настойчиво просит его подождать минуту. Он что-то шепчет в ухо своему коллеге, после чего тот исчезает в смежной комнате.

— Нам повезло, — дружелюбно заверяет обервахмистр, — здесь случайно оказались коллеги из криминальной полиции — из-за новогодней канонады. Будьте спокойны, господин Вайден, дело о краже быстро прояснится…

— Это больше не имеет для меня никакого значения, — пытается протестовать Вайден, — первым же поездом я вернусь и попробую сам…

Вахмистр возвращается. «Эйхштета интересует это дело», двусмысленно объявляет он. Кубики покатились по игровой доске. Он сопровождает мрачную жертву ограбления по узкому коридору, стучит в дверь и открывает ее.

Вайден нерешительно проходит в просторный кабинет.

Настольная лампа словно обволакивает полумрак помещения. За столом сидит седой пожилой господин, в стороне — освещенный не полностью, более молодой господин в форме майора. Оба встают, протягивают припозднившемуся гостю руку, бормочут свои имена. Седой за столом — Эйхштет. Он предлагает Вайдену присесть, требуют рассказать, в чем дело.

Вайден замечает, что его карточка лежит на столе.

— Я уже сказал, что отказываюсь от показаний, — кипятится он, — на самом деле кража не так уж и важна.

Кража всегда имеет значение и о ней должно быть заявлено, поучают его… «Итак, Вы сегодня возвращались из Яуерника обратно. В автобусе у Вас украли портативный приемник. Это был действительно приемник?»

Вайден удрученно кивнул. Он снова уверяется в том, что овчинка не стоила выделки. И вообще, он торопится, жена ждет его.

— Однако Вы заставили Вашу супругу ждать себя почти полгода, господин Вайден, — деловито заключает Эйхштет. — Итак, Вы жили у подруги.

— Да.

— Можете ли Вы назвать мне ее имя и адрес?

— Нет. Моя личная жизнь никого не касается.

Эйхштет листает книгу.

— Ваши взгляды достойны удивления, — вмешивается в разговор майор.

— Речь идет, в конечном счете, о подтверждении Вашего местопребывания в прошлом году…

— Яуерник, вот он. — Эйхштет подчеркнул что-то в книге. — Местечко небольшое, кто задерживается там на пять месяцев, запоминается. Я сейчас проверю Ваши показания, господин Вайден. Через пять минут я свяжусь с бюргермейстером. Вы все еще настаиваете на своих показаниях?

Он не получает ответа. Вайден сдал губы и уставился на книгу, Эйхштет записывает номер, критично смотрит на Вайдена, зажатого в угол.

— Зачем Вы усложняете свое положение? Я сомневаюсь, что Вы были в Яуернике. Вы принимаете нас за дураков? К примеру, что с переносным приемником из Ваших показаний? Или же это все-таки был передатчик?

Молчание.

— С кем Вы связывались? — осведомляется майор. — Или вы радиолюбитель? Тогда у Вас должна быть лицензия…

— Рача, — вдруг бормочет Вайден, — я должен был это предположить, почти два часа тому назад, представление начинается… Он раздумывает несколько секунд, потом говорит: «Вы правы, я никогда не был в Яуернике. То, что вы все же предполагаете, мягко говоря, бессмыслица.

— Тогда выкладывайте все начистоту, — требует от него Эйхштет не смягчая тона, — мы слушаем.

По лицу Вайдена проскальзывает сдержанная улыбка. «Не так уж и много выкладывать. Я жил пять с половиной месяцев вблизи Юпитера, точнее, на шестом спутнике Юпитера. Большего я не могу Вам сказать. Я уверен, что вы усомнитесь в моих словах — но это сейчас мне это не так уж важно…»

Эйхштет и майор переглядываются. Оба понимают объяснение Вайдена настолько, насколько оно соответствует настрою поздней новогодней ночи. Эйхштет высказывается с долей сарказма: «Напротив, в нашем представлении, то, что Вы называете бессмыслицей, на самом деле невероятно реалистично, господин Вайден. Но сильвестер уже почти прошел, и Вы кажетесь мне вполне трезвым. Итак, давайте перестанем шутить. Я повторяю мой вопрос: Где вы были последние пять с половиной месяцев?»

— Как я уже сказал, я находился вблизи Юпитера. Это пятая планета после Меркурия, самая большая в нашей Солнечной системе».

— У Вас будут неприятности», — предсказывает майор. — Как насчет переносного приемника из показаний?

— Это был передатчик, — решительно сознается Вайден, — его украли хулиганы в автобусе. Мои показания можно легко проверить. Вам нужно только задержать воров. Тогда Вы поймете, что этот прибор неземного происхождения. Он работает с частотами, которые здесь неизвестны.

Новое подозрение возникает у обоих криминалистов. Молодой человек, сидящий перед ними, дал понять, грубо говоря, что у него не все дома. Но, вне зависимости от его психического состояния, остается открытым вопрос о его местопребывании в последние полгода. Заявленная кража тоже нуждается в объяснении. Эйхштет еще раз пробегает глазами по дело. «Телефонный номер еще действителен?» осведомляется он.

Вайден соглашается. «Вы можете позвонить моей жене, много вы от нее не узнаете. Я не могу рассказать ей ничего нового. Может быть, вы разыщете, наконец, водителя автобуса? Передатчик принадлежал не мне…»

— Кому же?

— Я прихватил его с космического корабля.

Эйхштет набирает телефонный номер. Спустя мгновение слышится женский голос. Вайден знает, что это его жена; он нервозно пытается разобрать слова. Эйхштет задает пару вопросов, которые имею отношение к делу Вайдена. Теперь он только слушает, ни произнося ни слова, и Вайден напрасно напрягается для того, чтобы расслышать ответ.

— За счет чего Вы жили последние полгода? — осведомляется майор. — Кто Вас содержал?

— Было бы неплохо, если бы Вы смогли придти ко мне завтра утром, — говорит Эйхштет своему телефонному собеседнику, — я буду ждать Вас…» Он кладет трубку.

— Итак, — спрашивает майор. — Кто содержал Вас?

— Я не буду отвечать на этот вопрос, — мрачно объясняет Вайден, — сделайте так, чтобы мне вернули передатчик.

— За один день — или ночь до Вашего исчезновения Вы были в широком кругу приятелей и друзей. Это было там, на Вашей даче. Должно быть, это была неплохая пирушка.

Вайден кивает, соглашаясь, и смеется. «Это точно, в полночь, к сожалению, они все уже были слегка «под шафе». Поэтому я не мог показать им посадку транспорта. Это была их третья посадка у Маник Майя».

— Маник Майя?

— Так я называю дачу — Забавы ради, не более.

— Что за бред» протестует майор. — Сколько еще вы будете молоть чушь?

— Пусть рассказывает, Эрнст, — отклоняет Эйхштет. «Итак, они всегда появлялись после полуночи?» Он притворяется, что рассказ Вайдена ему интересен.

— Они всегда появлялись после полуночи. В тот раз, когда я с ними общался, я сделал один эксперимент. Я рассказал одному моему знакомому про эту встречу. Меня осмеяли — таков результат. Никто не верил мне, меня принимали за шутника. Истина, порой даже такой необычной природы, в любое время была сомнительной. При этом все просто, так доступно… Почему бы Вам не приложить усилие, и, наконец, не отыскать воров? Передатчик бы Вас убедил. Тогда бы и у моей жены не было больше этих нелепых подозрений.

— Мы разберемся, — обещает Эйхштет. — Рассказывайте дальше. Желаете сигарету или выпьете коньяк?

— Я не курю, — защищается Вайден, — и пить я начну только после того, как пройдет действие концентрата — завтра или послезавтра…

Эйхштет намеренно не задает вопроса, который напрашивается сам собой — относительно концентрата. Он терпеливо ждет, пока его посетитель сам расскажет то, что он хочет узнать. Его большой профессиональный опыт предостерегает его от поспешных выводов. Эйхштет хочет удостовериться, что это не связано с риском для него, пока примет решение.

Уже около трех часов. Время от времени с улицы раздается смех… Новогодняя ночь заканчивается. Вайдена сразу как будто подменили. Он кажется сконцентрированным, знает, какова его ставка в этой игре. Он должен убедить своих собеседников, хочет выбраться из тупика. Поэтому он только старательно взвешивает каждое слово, но и старается упомянуть каждую кажущуюся ему важной деталь, которая может доказать достоверность его слов. На самом деле ему нужно только одно вещественное доказательство, чтобы подтвердить показания — и его все еще может добыть только полиция.

Только исповедь, которую выдал Ганс Вайден в эту ночь, подобна его наивному, почти театральному выходу. То, что он говорит, мы кажется уже слышали однажды в сказках Шахерезады из «Тысяча и одной ночи».

«Ибо разумному и живому уму невозможно вообразить себе, чтобы все эти бесчисленные миры, которые столь же великолепны, как наш, или даже лучше его, были лишены обитателей, подобных нашим или даже лучших»[1]

Джордано Бруно

Сожжен заживо 19 февраля 1600 от Рождества Христова в Кампо де Фиори во имя священной веры, как еретик и грешный доминиканский монах, восставший против святого и нерушимого учения.

Часть первая

Ночи на Маник Майя

I

Это было в середине июня прошлого года.

Невыносимая жара выкурила меня из города. Я хотел спокойно работать, искал лесного одиночества, тишину. Здесь у меня было и то, и другое. Но в лесу, в Маник Майя и на прилежащем лугу царил такой же тропический климат, как и в городе. Воздух был электризован; мои волосы искрились, когда я дотрагивался до них расческой. Я был заряжен словно батарейка. В ответе ли за этот убийственный климат пятна на солнце? Как ни крути, духота в лесах Суматры не может соперничать со здешней… Я был на взводе, собирался с мыслями.

В часы одиночества мы ломаем голову над разными вещами, и если человек на нервах и возбужден, он ищет виновника своих бед. Дни напролет меня раздражал монотонный парад насекомых вокруг люстры. Это отвлекало меня от работы, кроме того, они пачкали мои листы. Я заслонил траекторию их полета облаком средства от насекомых, и удовлетворенно смотрел на их отчаянные пике, заканчивающиеся вынужденной посадкой.

В принципе, это нисколько не повлияло на мое настроение. Настоящая причина таилась значительно глубже. Я хотел сделать пару набросков, но получалась сплошная мазня. Я недовольно ходил из угла в угол. Через четырнадцать дней я должен был отдать готовые плакаты. Тема: мир будущего. Как он выглядит? Сам шеф отдела графики не смог сказать мне ничего вразумительного. «Создай что-нибудь современное, примени символы, плакаты должны пробуждать любопытство», посоветовал он мне.

— Что должно быть на плакатах? — хотел знать я.

— Ничего из сегодняшнего дня», — получил я ответ, — Модели из всех областей науки, ядерный синтез в качестве нового источника энергии, космические полеты, морская биология, биофизика, планирование городов, фотосинтез и многое другое. Одним словом: Как и в каких условиях будет жить человечество через двадцать-тридцать лет. Ты ведь занимаешься такими вещами — или тебя не интересует это предложение?

— Ты получишь свои плакаты, — пообещал я. Задание действительно прельстило меня — кроме того, мне нужны были деньги.

Поторопился ли я? Мир будущего — в принципе я не до конца понимал мир настоящего. И теперь я сидел здесь, ломал голову, искал символы и подходящие идеи, чтобы выразить ясно и точно мир будущего.

Пока что я только избавился от насекомых.

Я проклинал себя за бездействие, ругался исподтишка на моего соседа, который жил на расстоянии полукилометра от меня. Он разбудил меня сегодня ни свет ни заря, чтобы описать мне свое якобы достоверное наблюдение. Что-то о палатке, которая ночью стояла на поле. Я слушал его вполуха. Палатка на лугу, к тому же ночью! Он должно быть выпил лишнего.

Йоханна, моя жена, должно быть ревновала меня сейчас к моему лесному одиночеству. Она хотела приехать позже и посмотреть мои эскизы. Я проклял тот день, когда решил перебраться в эту глушь, и был почти готов уложить вещи, весь мой арсенал и вернуться в город. Там не было хотя бы муравьев и фруктовых жуков, которые беспардонно вторгались на кухню.

Я захлопнул свой альбом. Ты должен сделать сейчас что-нибудь разумное, сказал я себе в сотый раз. Тишина и одиночество располагали к раздумьям. Например, что считать разумным? Я пробежал глазами по названиям книг моей библиотеки, которую я прихватил с собой. В них содержалась практически вся мудрость этого мира: «Относительность и праматерия», «О превращении обезьяны в человека», «Грибы: съедобные или ядовитые?», «Эволюция физики», «Квантовая физика», вдобавок кое-что по графике. Меня интересовали естественные науки, несмотря на то, что мне было трудно следовать ученому ходу мыслей. Я взял с полки одну из книг, пролистал ее и поставил обратно. Черт бы побрал эти кванты! Моя голова засорилась, словно прогоревшая насквозь печная труба, и не было черного от сажи ангела-спасителя, который смог бы прочистить мои извилины.

Мир будущего. Лучше бы я не брался за эту работу. Ты можешь рассмотреть пятна на Солнце, апатично подумал я. В углу стоял мой маленький телескоп, с восьмидесятимиллиметровой линзой, хобби для звездных ночей… Солнечные пятна — веснушки на Солнце. Они выглядят сегодня так же, как и вчера…

В открывшемся дверном проеме показался Пеппи, мой домашний приятель, устремился вперед. В его пасти барахталась и истошно пищала мышь, олицетворявшая страх всем своим существом. Из этого следует, что Пеппи — кошка, точнее, кастрированный кот, упитанный, черно-белого окраса. Я взял его с собой, чтобы рядом была хоть какая-нибудь живая душа. Сейчас он показывал мне с гордым видом свою жертву и снова исчез, чтобы на улице продолжить свое черное дело.

Я меланхолично подмигнул ему вслед. Тебе хорошо, котяра, тебя совсем не интересует мир будущего. Но и с твоей разумностью далеко не уедешь… В смежном помещении домика часы с кукушкой возвестили о наступлении полудня. Астматичный крик кукушки напомнил мне о том, что я голоден, голоден, не имея аппетита. С тех самых пор, как я переехал в эту глушь, я сидел на консервах и жареной картошке с яйцом. На кухне скапливалась немытая посуда. Каждый день одна и та же проблема: приготовить еду, современная форма исправительной работы, чистишь картошку, варишь, ешь, моешь посуду и снова идешь за покупками — идиотская карусель. У такого отшельнического образа жизни есть свои правила игры. Интересно, чем питался Диоген? Должно быть, луком, фруктами и медовыми пирожными. В этом мы с ним едины. Действительно ли он жил в бочке? Конечно, этот весьма странный отшельник не ломал голову над тем, как выглядит мир будущего. И я тоже больше желал этого делать, решил на следующий же день вернуться с позором обратно в город.

Я нахлобучил старую соломенную шляпу, вышел на улицу, чтобы поискать немного грибов.

Зной ударил мне в лицо. Перед входной дверью Пеппи играл с мышью. Только ее жалостное пищание и было слышно. Даже птицы на кронах деревьев были не в себе.

Густой сосновый лес окружал дом, словно стена. И только за домом чаща прерывалась лугом. Когда я был здесь, мне всегда казалось, что я единственный человек в этом мире. Было тихо, как будто Земля была необитаема. В округе ни единого человеческого поселения. Луг, словно океан, сливался с пеленой горизонта. Успокаивало то, что мой сосед, ранняя пташка, жил за деревьями, пять минут ходьбы от моего дома. Раньше этот участок был частью владений, принадлежавших концерну Тиссенов. Теперь это место называется Маник Майя — мрачное название, таинственное, как и вся эта богом забытая местность. Почтальонша смотрела на меня косо, когда я называл ей это вымышленное название в адресе. Со временем на почте к этому привыкли. Письма и телеграммы приходили по адресу. Трава на лугу была мокрой, словно трут. Солнце пылало вокруг меня со всех сторон. Содом и Гоморра! Рубашка уже через пару минут прилипла к коже. Я прихватил корзинку и нож. На лугу можно было найти шампиньоны, кроме того ужей и гадюк. Я опасался этих тварей, но одна мысль о том, что снова придется выбирать между жареной картошкой и консервами гнала меня наобум по свалявшейся траве, заставляя забыть о змеях. Есть доля упрямства в этих поисках. Ходишь-бродишь, Идешь-идешь, и выискиваешь что-то перед собой, как будто потерял бумажник.

Маник Майя была в полукилометре от меня. Моей добычей оказались два шампиньона. Я бессмысленно бежал трусцой дальше, пока не оступился, и не упал, растянувшись во всю длину. Моя нога застряла в какой-то яме. Все обошлось, но какое-то время я пролежал, сдерживая проклятья, которые хотели сорваться с языка. Я принюхался. Пахло химическими веществами и лекарствами, все вперемешку, как в аптеке. Я поднялся, и заметил еще четыре углубления, округлых, каждая около полметра в глубину.

Углубления на поле, выдавленные в почве — без сомнения, феномен. На некоторых местах помятая трава. Я подумал. Следы животных? Нет, они бы отпечатались по-другому. Кто-то намеревался соорудить здесь скирды? Тогда где же балки, стройинвентарь? Поблизости нет ничего, кроме этих углублений. И откуда здесь взялся этот странный запах?

Мне вспомнилась болтовня моего соседа. Сегодня утром он взволнованно пытался рассказать мне какую-то байку. Ночью в его курятник пробралась лиса. Позднее, во время преследования грабителя — была уже почти полночь — он заметил на лугу огромный шатер. Я поднял его на смех. Видно, зря. Что-то, по всей видимости, здесь действительно было установлено. Пока я искал логическую связь и высказывал предположения относительно углублений, из-за леса появился вертолет. Он перелетел через поле, оставляя за собой шлейф, и исчез на другой стороне за верхушками деревьев.

В этот момент мне все стало ясно. У моего соседа орлиное зрение. Наверное, ночью военные проводили учения; они поставили палатку и с первыми лучами рассвета свернулись — простое и логичное объяснение.

Я забыл об этом, продолжил поиски моего обеда. Медленно, сильно сутулясь, с гипнотическим взором грибника, я вернулся в Маник Майя.

Успех, доставшийся нелегким трудом, способствовал моему самолюбию. Восемь моих шампиньонов приготовленные точно по кулинарной книге, помирили меня с окружающей остановкой. Я отложил мытье посуды снова на следующий день, развалился на диване, пил коньяк и уткнул нос в одну из наипрактичнейших книг. Я по-настоящему дерзал и вскоре мне удалось выманить кванты почтенного Макса Планка из зарослей Незримого.

Я читал до наступления темноты, потом поставил бутылку с тремя звездочками и книгу по физике обратно на полку. Снаружи в это время появились еще более красивые звезды. Противореча прогнозу погоды, погода улучшилась, небо стало кристально чистым. Далекие миры висели передо мной точно грозди винограда. Падающие звезды засияли, исследовательский спутник, яркий как звезда первой величины, следовал словно бегун с юга на восток. Я высунул телескоп из окна, направил объектив на Сатурн, чьи кольца выглядели точно нимф. Тем временем стало темно, хоть глаз выколи. Из прилежащей рощи раздался крик детеныша косули. На лугу собирался туман. Молочная пелена была похоже на море. Когда туман поднялся, с наблюдением было покончено. Какое-то время я выискивал на небе двойные звезды и звездные скопления, затем мое внимание привлекла туманность Андромеды, далекая галактика, островок звезд в бесконечном пространстве.

Эта прогулка по вселенной была для меня всякий раз новым, волнующим приключением. Солнца, огненные шары, окруженные планетами и спутниками, обманно близки и недостижимо далеки. Все прошлые поколения, начиная с древних истоков человечества, смотрели на это небо, эти звезды…

Удовольствие заглянуть одним глазком в далекие миры обернулась бы для меня ни с чем не сравнимой радостью, если бы не проклятущие комары, высасывающие мою кровь. Они нападали на меня как банда разбойников, впивались в мое лицо и затылок, из-за чего мне пришлось прекратить наблюдение Я побежал в дом и намазался мазью от комаров.

Туманная пелена на лугу тем временем стала еще гуще. Когда я вернулся, телескоп запотел. Далеко внизу туман, казалось, поднялся над полем. Он собрался вместе, как гриб. Несколько позднее я заметил, что-то, что там образовалось, был вовсе не туман. Строение имело форму шатра, большой, круглой палатки. Они снова проводят учения, подумал я. Меня удивило то, что я не услышал, шума вертолета.

Окуляр моего телескопа идеально подходил для столь небольших расстояний, вдобавок он имел свойство прибора ночного видения. Я не хотел упускать возможность, направил его на палатку и подумал на секунду, что у меня обман зрения. Дурачила ли меня моя, пребывающая в состоянии шока, фантазия?

На лугу помимо густого тумана, была видна палатка. Прибор ночного видения не мог врать, ясно и четко в перекрестии вырисовывались подробности: строение и блестящего матового металла, круглое точно юла и плоская, как огромная линза или диск. Отчетливо угадывались пять ног, которые возвышались над пеленой тумана и поддерживали металлический корпус. Странная штука возвышалась два-три метра над лугом, если смотреть на нее невооруженным глазом, принимала форму шатра. Я заметил две тени, маленьких, худых созданий, которые угловатыми движениями бегали туда-сюда. Они, казалось, что-то искали, выдергивали траву, жестикулировали или, время от времени, стояли на месте как напуганные, прислушивающиеся животные. Тени можно было увидеть только в телескоп.

Когда я смотрел на эти живые силуэты, одна мысль прочно осела в моем сознании, она заставила мое сердце чуть ли не выпрыгнуть в горло, мысль полная абсурда, которую произносят вслух в шутку после бокала вина. Мои глаза, с помощью телескопа, видели следующее: два существа, маленьких, с узкой талией, в облегающих трико, прямоходящих, внешне похожих на человека, и все же других. Ни один человек так пружинисто не двигается. И зачем человеку, если он конечно, не находится на поверхности луны, стеклянный гермошлем? Зачем эти торчащие пластмассовые или стеклянные антенны?

Необычное зрелище, в приключенческом духе и разжигающее страх. Мне пришли на ум мои полуденные наблюдения, пять углублений, необъяснимый запах. Военные учения? То, что прыгает там на лугу, мало похоже на солдат. Под юлой виднелся узкий трап. Третье существо бойко спускалось вниз. Он (или она?) тоже был в гермошлеме и в руках держал нечто, похожее на стеклянный цилиндр. Втроем они отошли на несколько шагов от своего корабля.

Черт побери, подумал я, кто эти ребята, и что им нужно в такое время на лугу? Что значит этот комичный маскарад? Необычная картина направляла мои мысли снова и снова в одном направлении. Это было сумасшествие, думать об этом, но как иначе объяснить эту ночную чертовщину? Я посмотрел на часы. Было уже заполночь.

Прошло, должно быть, минут пять. Я боролся со своими доводами, балансировал между страхом и мужеством. Мысли о смерти меня не пугали; с другой стороны меня манило любопытство. Я хотел определенности. Может быть, там просто особые военные учения, говорил я себе и осторожно собрался. Я шел пригнувшись, гуськом и как можно тише. В правой руке я держал фонарик.

Пройдя примерно пятьсот метров я приблизился к строению настолько близко, что мог расплывчато различить существ, если только еще не четче, чем в телескоп. Они все еще искали, прыгали туда-сюда, загружали что-то в свой стеклянный цилиндр. В этой местности я в полдень искал шампиньоны. Я пригнулся и начал двигаться гуськом, искал укрытие. Если бы трава не была такой мокрой, я бы лег и двигался бы к ним на четвереньках. Но было уже поздно, они заметили меня, скучковались и, кажется, советовались. Я стоял на месте, не знал, как должен был вести себя. В этом богом забытом месте не имело смысла звать на помощь…

Сейчас они пойдут на тебя, размышлял я, или будут стрелять светящимися шарами. Секунды ничего не менялось. Они стояли, словно изваяния, пристально смотрели в мою сторону. Постепенно ситуация стала казаться мне жуткой. Почему они не двигаются с места, и что они замышляют? Я подбирал подходящие слова, чтобы убедить их в том, что я не опасен для них, и нерешительно сделал несколько шагов вперед, в то время как еще думал над текстом.

И тут произошло то, к чему я был готов меньше всего. Как кошки они исчезли все сразу по трапу внутри металлического корпуса. Сразу после этого трап потянулся наверх, послышался приглушенный зуммер. Тон его повысился, и за несколько секунд повысился до свиста. Мощный диск медленно поднялся над лугом Пять выставленных подножек поднялись внутрь, слились с корпусом корабля. Снова стало тихо, как в гробу. Неподвижно, эта громадина парила над лугом словно гигантская тарелка.

Неожиданный поворот событий испугал настолько, что я забыл о простейшем: включить мой карманный фонарь. Я пялился на небо с открытым ртом, увидел, как огромная тарелка медленно поднялась выше, пока не исчезла в темноте из поля моего зрения. Безрезультатно я осматривал небо. Временами я надеялся увидеть меж звезд светящуюся точку, которая быстро двигалась, но это могло оказаться иллюзией.

Еще не совсем отойдя от произошедшего, я встал на мгновение словно вкопанный. Из-за ночной прохлады мой лоб взмок. Передо мной туман расступился по большой окружности. Сильное давление воздуха рассеяло его. Я инстинктивно нагнулся, выщипнул несколько травинок; это убедило меня в том, что я не сплю. Я действительно стоял на лугу, передо мной звездный океан.

Холод проник в мое тело. Ботинки и подвороты моих брюк промокли. Я смирился с этим, преодолел ощущение дискомфорта, шел дальше, к тому месту, где они приземлились.

В свете фонаря место посадки оказалось найти весьма просто. Перед моими глазами была та же картина, что и в полдень. Те же пять лунок и тот же своеобразный запах, только более интенсивный. Я посветил на землю, изучил каждый метр. Отблеск от чего-то черного, блестящего между травинками. В траве лежал маленький, темный предмет. Я осмотрел его со всех сторон, и не решился сразу дотронуться до него. То, что лежало передо мной, могло быть консервной банкой, покрытой черным лаком, футляром для украшений или нечто подобного. На поверхности можно было различить маленькие белые кнопки.

Забыли ли они этот предмет во время своего внезапного отлета? Или же у меня шарики за ролики настолько зашли, что я принял старую консервную банку за весточку из космоса? В необычных ситуациях такого рода сумасшедшие мысли — нормальное явление. Мне на мгновение показалось возможным то, что они оставили мне сообщение. Я нерешительно запустил руку в траву. То, что предположительно могло быть консервной банкой, было тяжелым как свинец. В ту же секунду я осознал, что пришельцы действительно потеряли предмет.

Луг был неподходящим местом для экспериментов. Я отправился в обратный путь, поторопился вернуться домой. Моя была влажной, все же я не обратил на это внимание. Я прижимал тяжелый предмет к себе, как если бы это был бриллиант императора гроссмогула[2].

Запыхавшись, я добрался до дома. В плетенном кресле кот видел сны о своих охотничьих впечатлениях. Я зашторил окна, закрыл дверь на защелку. На столе лежала моя таинственная находка.

Откуда она, что из себя представляет? Поверхность ее была покрыта стеклом или слоем прозрачного пластика. Под ним находилось нечто вроде циферблата, на котором были нанесены кривые и геометрические фигуры, непонятные, чужеродные символы. В некоторых местах циферблата выступали указатели, блестящие и тонкие, как волокна из станиола. Остальная часть корпуса состояла предположительно из темного, отшлифованного кварцевого стекла. На поверхности находились пять белых кнопок. Я повращал их и заметил, что каждый раз движется один из указателей. Нашел ли я часы? Тогда это должен быть весьма необычный хронометр. Я взял чертежную линейку, померил и вычислил. Диаметр — восемь сантиметров, высота — шесть.

Новые предположения всколыхнули меня. Может быть этот предмет — специальный компас или прибор для ориентирования в межзвездном пространстве? У меня возникло странное чувство. Нечто лежало передо мной, чужое и непонятное, возможно разработанное и произведенное на далекой звезде. Какая мысль!

Должен ли я был оставить свое открытие при себе? Следовало ли известить об этом власти? Утро вечера мудренее, решил я, завтра будет новый день. После этого мне пришла в голову мысль, пришельцы могут хватиться потери и вернуться. Может быть, они стояли уже перед моей дверью… Я пошел на кухню, посмотрел из окна на луг. Я увидел только гладкую пелену тумана.

Я не заметил, как прошло время, проигрывал все новые комбинации в голове. Словно человек из каменного века, нашедший наручные часы. Эта ночь во что-то меня впутала; я напал на след таинственных событий, запутанных, словно уравнение на неизвестном языке. Только они, пришельцы, могли ответить на мои вопросы. Мое задание пришло мне на ум, плакаты. Мир будущего — было ли оно прямо передо мной?

Усталость совладала со мной. Я спрятал мою находку в картонную коробку и закрыл ее в стенном шкафу.

Визит из космоса — одна эта мысль казалась мне настолько невероятной, что мной снова завладели сомнения. Опубликуй газета подобное сообщение, я бы не удивился. В конце концов, мы тоже пускаемся людей изучать космическое пространство; правда, скромное начало, но все же начало. Невероятным казалось мне то, что таинственные посетители совершили посадку именно поблизости со мной, на лугу.

Я еще лежал в кровати, сонно обдумывая пережитое, когда неожиданно кто-то громко постучал в дверь. Меня никогда не пугали поздние визиты, но переживания и таинственная находка отразились на моей чувствительности. У меня блеснула мысль, они вернулись, они заметили пропажу, сейчас что-то произойдет…

Я растерянно вскочил, включил свет и закутался в халат. Прошло некоторое время. Я затаил дыхание, когда стук повторился. По моей спине пробежал холодок.

Даже кот прервал свой сон. Проклятая глушь! Я потянулся за кухонным ножом, который лежал на столе — ничтожное оружие, если они прихватили с собой лучеметы. Опять постучали. Я на цыпочках подошел к окну и осторожно отодвинул шторы.

Снаружи было светло. За порогом стоял Кармиг, мой сосед, который рассказал мне историю про палатку. Меня удивило то, что он не услышал моего возгласа облегчения, когда я открыл ему дверь. «Я так и знал!» выкрикнул он с наигранным негодованием. «Гром и молния, в полдень он еще валяется в кровати…» Он держал что-то в правой руке и размахивал этим.

Я хотел пригласить его войти, но Кармиг спешил. С важным видом он объяснил, что направляется в лесничество. «Представь себе, сегодня ночью мне удалось, завалить наконец этого черта. Он снова забрался в мой курятник.»

С триумфальным гоготом удачного охотника он показал мне какую-то шкуру. Сначала я подумал, что он зарезал кролика, но на самом деле это была шкура лисы… За нее полагалась премия двадцать пять марок.

— Поздравляю, — устало произнес я. — Когда же ты ее завалил?

— Сегодня ночью на лугу, — гордо ответил он. — Черт побери, она уже схватила кур и не хотела отдавать их. В этом и был ее просчет..

— Ты был сегодня ночью на лугу??» обалдело спросил я, «И больше ты ничего заметил?

— Что я должен был видеть заметить? Это была чертовская травля, преследовать бестию…

— И палатку ты больше не видел?

Кармиг ничего не видел и засомневался, что видел что-нибудь на днях… Он провел пальцем по лисьей шкуре. «Плутовка больше не утащит кур…»

Хотя и сожалел о том, что Кармиг не был свидетелем моего ночного приключения, я был вполне доволен тем, что он ушел с лисьей шкурой, чтобы получить свою премию. Если бы он подтвердил мои наблюдения, об этом бы уже через несколько часов узнала бы вся округа. Уже вечером повсюду собрались бы толпы зевак.

Я забрался под одеяло и почти сразу заснул… Во сне я видел, как они вернулись, армия неугомонных домовых; они мыли и скребли щетками мою кухню, принесли мне шоколадный пудинг с ванильным соусом и пригоршню маленьких звездочек, из которых они выдавили сок, чтобы я смог выпить его. Я опустошил половину млечного пути и проснулся с испуганным криком, потому что проглотил полярную звезду.

II

Солнце полудня скользнуло по моему лицу. Перед моей кроватью сидел кот и мяукал на все голоса. Он ластился, урчал, ругался на меня, смотрел на меня своими янтарными глазами и говорил, в вольном переводе, примерно следующее: «Милый, хороший, жалкий, ленивый пес! Встань же и дай мне мое молоко, или сам как миленький лови мышей, уже три часа!»

Он какое-то время вынужден был попрошайничать, пока я окончательно не спустился с небес. Но и сейчас для меня нашлось кое-что поважнее его молока. Было ли все это сумасшедшим сном? Стенной шкаф притягивал меня магической силой. Я вытащил картонную коробку, осмотрел мою находку с энтузиазмом коллекционера марок, которому ночью ветер вдруг принес голубого маврита.

Нет, это был не сон, и доказательство тому лежало передо мной, невольная весточка из космоса. Я еще прекрасно помню сказки моего детства; великаны, гномы и волшебники покоились в моем подсознании. Не о таких ли невероятных случаях сложены сказки и легенды? Редкий камень или отшлифованный кристалл раскрывал тому, кто нашел его, что грядет, делал его богатым и могущественным. Мое ночное приключение показалось мне чуть ли не сказкой, и снова разожгло мою фантазию Они вернутся, сказал я себе, сегодня или завтра, когда-нибудь. Тогда я пойду к ним, заранее подготовившись. Я кивну им и отдам таинственный предмет…

В этот день после полудня я впервые после долгого времени выполнил всю работу по дому с невозмутимым спокойствием. Я вымыл скопившуюся за последние дни посуду, вычистил кухню, и все время видел из окна краем глаза луг.

Когда солнце зашло за лес, уже ничто не могло удержать меня в доме. Я прихватил с собой табуретку и поставил ее таким образом, чтобы хорошо обозревать окрестность. Из лужицы неподалеку раздавалось кваканье лягушек. Я мог насладиться помимо лягушачьего концерта полыхающим вечерним небом на горизонте.

Находка лежала в кармане моего пиджака, тяготел надо мной словно кошмар. У меня не было особого плана, я надеялся на случай. Все казалось мне таким простым, все абсурдность моей затеи — вполне нормальным явлением. В эти часы я боялся только одного, что нагрянут гости. Знакомые из города уже давно вынашивали планы, нагрянуть неожиданно, сделать мне сюрприз. Получилась бы весьма неловкая ситуация. В конце концов, не мог же я сказать им: «Нельзя ли потише, я с минуты на минуту ожидаю пришельцев из космоса…»

В этом был гротеск: я ни с кем не мог поделиться моими впечатлениями. Возможно, физики или химики могли определить, что моя находка имеет внеземную природу. Если пришельцы, несмотря на ожидание не вернутся, я мог передать предмет специалистам. А если они действительно вернутся? Я представлял себе, как они идут через луг, и их комендант держит в руке оливковую ветвь или какой-нибудь еще символ мира. Может быть, он склонился бы передо мной и произнес: «Приветствую тебя, брат по духу. Мы уже знаем, что из всех землян ты самый достойный. Мы прибыли из созвездия Плеяды …»

Перестань морочить себе голову, приказал я самому себе. Не было никакого повода, считать данные обстоятельства забавными. Что скрывалось за этими таинственными ночными посадками? Почему они не наладили официальных дипломатических отношений с Землей? И почему их до сих пор не засекли с помощью радаров? Они разработали специальные экраны? Чем больше я об этом думал, тем больше у меня возникало вопросов, на которые я не мог найти ответы.

Еще кое что не выходило у меня из головы… Опасны ли эти существа? Не говорила ли их тайная посадка о том, что они что-то замышляли? В любом случае, свидетельствовало ли научное, техническое развитие также и о высоких моральных устоях? Что, к примеру, если разум с другой планеты видит в нас только варварских существ? Что известно нам о жизненных процессах на других планетах? Техника, наука, нравственная зрелость — это ли не самые современные реактивные самолеты, напалм, спаляющий города и деревни, загрязнение плодородной почвы? Фашистские орды еще и с других планет? Жуткое зрелище. С другой стороны — маленькие попрыгунчики вчера ночью не производили впечатления агрессивных существ. Круг моих размышлений замкнулся.

Вспыхнули первые звезды, Вега поползла к зениту, оглобля Большой Повозки указала на юго-запад. Прибыли ли они с одной из этих солнечных систем?

У меня в ногах мурлыкал Пеппи. Он был ласков, запрыгнул мне на колени, потоптался и свернулся в клубок. Исчезни, котяра. Ты прекрасно ловишь мышей, и при этом приятно согреваешь по ночам, но сейчас ты нежеланный гость. Несколько позже я услышал какое-то шуршание. Кот спрыгнул вниз, и отправился на охоту за калориями. Вместо него появились новые нежданные гости. Действие мази от комаров ослабевало, жужжащие иголки приготовились к атаке, отправили разведчиков, которые вонзили свои жала в мои уши. Я остался сна месте, давал самому себе оплеухи и думал: другие принесли науке большие жертвы; Скот погиб, когда открыл Южный полюс, Амундсен потерпел катастрофу в Северном море, полеты в космос тоже принесли жертвы — сдаться ли мне комарам?

Я с удовольствием бы рассмеялся, настолько идиотским казалось мне все это. Кот, визит из космоса, комары, и Что-то тяжелое оттягивает карман жакета. К счастью, что никто не мог видеть меня и читать мои мысли.

Большая звезда созвездия Лебедя находилась в зените; за деревьями мерцало созвездие Андромеды. Час настал. Я обеспокоился, встал, сделал несколько шагов. На лугу снова растекался туман. В самой середине этого ковра, сотканного из облаков, что-то двигалось… Это были косули. Стадо паслось, чавкало, прислушивалось. Я часто любовался ими прежде, но сейчас эти возмутители спокойствия были мне в тягость. Мгновение я колебался, прогнать ли их, бросив в них камнем, но кто-то меня опередил.

Косули на какой-то момент словно окаменели. Потом они вприпрыжку помчались мимо меня и исчезли в чаще леса. Тонкое, едва слышное жужжание разливалось по воздуху. Я затаил дыхание. Далеко впереди туман кружился в воздухе, распавшийся на мелкие частицы, испаряясь поднимался выше. Кроме этой завесы тумана ничего не было видно. Оказавшись в тупике, я уставился на облачную пелену, которая медленно опадала. Я прихватил с собой полевой бинокль. Мой взгляд впился в дымку, из которой вырисовывались очертания металлического диска.

То, на что я надеялся, но едва ли ожидал, стало реальностью. Мною овладели противоречивые чувства, я заставлял себя успокоиться, выжидал. Моя рука обхватывала тяжелую находку в кармане. На сей раз на находились на несколько большем расстоянии от Маник Майя. Сейчас, когда они действительно прибыли, все показалось мне самим собой разумеющимся, Как я мог хотя бы на мгновение усомниться в этом? Моя рука задрожала, когда я убрал бинокль. В стенном шкафу есть валерьянка, вдруг пришла мне в голову нелепая мысль. Возле объекта снова двигались маленькие существа. Я положил бинокль на стул, у меня было такое ощущение, что ноги мои налились свинцом. Какой это был путь! Самый долгий и самый тяжелый в моей жизни. Я держал свою находку в руке словно трофей. На полпути я ясно увидел их возле корабля, разглядел и трап.

Когда нас отделяли уже пятьдесят-шестьдесят метров, они меня заметили. Я застыл на месте, думая: «Сейчас они снова спрячутся и взлетят». Действительно, они собрались в кружок и, кажется, совещались. Я забыл о своем намерении просто так подойти к ним. Я ни с места не сдвинулся. Нет ни коменданта, ни оливковой ветви, мы просто глазели друг на друга.

Наконец, я собрался, поднял стеклянную коробку над собой и покачал ей в разные стороны. Поняли ли они, что я честный человек, нашел вещь и хочу вернуть ее? Секунды ничего не менялось. Затем произошло что-то необыкновенное. Один из троицы повторил за мной движения. Мне показалось, что это сигнал. Пока я все еще не решался приблизиться, остальные тоже начали махать руками. Они не улетали прочь, они ждали меня. Мой пульс участился вдвое.

Я должен отметить, что я от природы пуглив и нервозен, хотя далеко не трус. Но эти качества можно было отнести к нормальным земным процессам. Сейчас, с каждым шагом приближавшим меня, я осознавал, что я кто угодно, только не герой. Я храбрился, и не переставая повторял себе, что они ничего плохого мне не сделают. Моим причитаниям был положен конец, когда я подошел настолько близко к ним, что мог дотронуться до них рукой.

В своих черных трико они сливались с темнотой. Вырисовывались лишь их очертания: стеклянные гермошлемы, спиралевидные антенны на них, пропорции их тел. они могли быть детьми. Самый высокий из них был мне по плечи. Он же оказался тем, кто взял находку из моих рук. Я указал на траву, чтобы сказать им, где я нашел предмет. К моему великому удивлению они поблагодарили меня совсем по-земному. Все трое несколько раз кивнули головами, затем низко поклонились. Инстинктивно я отвесил им ответный поклон.

Счастье, которое не передать словами, охватило меня. Море звезд перед нами, и одна из этих светящихся точек — их Родина. После нелегкого перелета они приземлились здесь, стояли передо мной, кланялись и хотели сказать то, о чем я еще совсем недавно и мечтать не мог: Приветствуем тебя, брат по разуму — эти жесты не могли означать ничего иного.

Не было бы все настолько конкретно и непосредственно, я мог бы усомниться в своем рассудке. В эти мгновения я не совсем ясно представлял себе важность этой встречи. Известны ли истории аналогичные события? Передо мной, в материальной действительности предстала мечта едва ли предполагаемого будущего. И насколько большим могло оказаться душевное сходство между нами, оно показалось мне отражением далекого будущего. Что я мог сделать, чтобы выразить им мою симпатию? Их лица были неразличимы, а их язык — едва ли понятен.

Моя восторженная улыбка угасла на секунду; один из троих, двигаясь как-то необычно, угловато, протянул руку в мою сторону. Я почувствовал его прикосновение, почти не заметив, как он положил руку на мое плечо. Возможно, он заметил мой испуг, потому что почти сразу он отдернул руку и поклонился, как если бы хотел извиниться передо мной.

Время пролетало. Дела их обстояли, пожалуй, не лучшим образом, чем у меня; нам необходимо было справиться с ситуацией, чтобы, по крайней мере, поскорее осмыслить вкратце нашу невероятную встречу. Могли ли мы общаться? Скорее всего, у них были электронные переводчики. Я рискнул, сказал: «Я ждал вас. Откуда вы»

Вместо того, чтобы ответить, они снова закивали своими шлемами. Итак, ничего не вышло.

Я попытался объясниться жестами, показал на их космический корабль, затем на мои глаза, повторил движения несколько раз. Они поняли, что я имел в виду, и в ответ жестами предложили мне последовать за ними. Тарелка в поперечнике была примерно пятнадцать-двадцать метров. Уже потом я узнал, насколько невелик был объект на самом деле, но на нем они прошли, должно быть, невообразимые расстояния.

Они остановились на узком трапе, указывали наверх. Вдруг стало светло. Зеленое свечение обозначило вход. Он находился на высоте трех метров от земли. Отверстие заканчивалось узкой камерой таких размеров, что в ней хватило бы места на троих. Жгучее желание увидеть корабль изнутри раздирало меня. И все же что-то предостерегало меня оттого, чтобы взобраться по ступенькам. Я опасался того, что они могут улететь прямо со мной. Невозможным также представлялось заходить в их корабль без кислородной маски. Воздух, которым они дышали, должен был иметь иной состав, иначе они бы не носили гермошлемы. Я сделал шаг назад, поблагодарил их кивком головы.

Они стояли плотно друг к дружке и неслышно совещались. Эта немая беседа была весьма своеобразна, она напомнила мне общение муравьев. Прошло полминуты, потом они окружили меня. Один что-то вытащил из трико. Это было похоже на свернутый лист фольги. Когда он развернул его, в свете зеленой лампы я увидел картинку, которая была мне прекрасно знакома. Это была звездная карта, знаки, которые имеют значение повсюду в обозримой нами Вселенной.

Маленький отметил карандашом звезду, затем провел белый штрих по карте и нарисовал на конце большой, не совсем удавшийся круг. Все трое вопросительно посмотрели на меня, понял ли я.

Я не понял.

Они снова показали на меня, затем на свой космический корабль и, наконец, на рисунок. Терпеливо, словно перед ними стоял неграмотный, они снова и снова показывали на эту картинку. Чего они хотели?

Я предположил, что они хотят пригласить меня в определенное время посмотреть их корабль и, может быть, чуточку полетать с ними. Тогда какая связь между этим с кругом и штрихом на звездной карте? Когда они заметили, что я не пожелал следовать за ними, они намекнули мне на то, чтобы пройти пару шагов на луг. Меня вдруг снова осенило, насколько одеревенелые и неуклюжие их движения. Это, пожалуй, было связано с изменившейся силой тяжести. Маленький с картой показал наверх. Я проследил за движением его руки и увидел звезды, относящиеся к созвездию Льва. Была ли одна из планет их родиной? Хотели ли они сказать именно это? Маленький опять описал лист, провел ладони параллельно до тех пор, пока они не накрыли друг друга.

Он повторил сценку еще несколько раз, после чего я громко вздохнул и, наконец, до меня дошло. Кругом обозначалась Луна, которая во время своего обращения вокруг Земли часто закрывает звезды. Рисунок означал: как только Луна пройдет через созвездие Льва, мы снова приземлимся здесь. Тогда ты взойдешь на борт и увидишь все сам.

После этой процедуры я почувствовал себя ученым, сделавшим открытие. На моей книжной полке есть звездный календарь на текущий год, в который занесены все покрытия звезд Луной. Итак, это была уловка, с помощью которой можно было установить время их возвращения до минуты.

Наша нелегкая беседа заняла много времени. Они забеспокоились, один из них взбежал по трапу, очевидно дал сигнал оставшейся команде. Зеленый свет погас. Я посмотрел на наручные часы. Было около часа. Мог ли я получить хотя бы один ответ на многочисленные вопросы, которые терзали меня? Были ли еще корабли, кроме этого? Откуда они явились, и что им было нужно на Земле? К чему эти тайные посадки, заведомо продуманные таким образом, чтобы не устанавливать официальных контактов?

В принципе, я знал не больше, чем вчера. Однако же, разве мог быть на свете человек счастливее меня? Впервые человек установил контакт с внеземной цивилизацией, и даже достиг договоренности. Мне показалось, что в эти часы я заглянул в будущее. От переизбытка чувств я с удовольствием обнял бы всех троих. Чтобы доказать им свою симпатию, я снял с запястья наручные часы и протянул их Маленькому. Тот не решался несколько секунд, затем взял у меня часы, оглядел их и поклонился. Он принял мой подарок.

Остальные показали наверх, объясняя, что они хотят взлетать. Я знал, что сейчас должен отойти на некоторое расстояние, но медлил, в душе надеясь на то, что они взаимно ответят подарком. Скажем, их звездную карту я был бы счастлив получить в качестве сувенира. Тогда у меня было бы наглядное доказательство нашей встречи. К моему сожалению, троица об этом и не подумала. Они все продолжали кивать. Я отошел в сторону, что наблюдать маневр взлета с соответствующего расстояния.

На этот раз они не спешили со стартом. Троица уже взошла на борт, трап медленно закатился наверх. Оттуда до меня снова донеслось тонкое жужжание. Будучи уверенным, что они могли видеть меня, несмотря на темноту, я помахал им рукой. Туман развеялся, подошел ко мне стеной. Сквозь дымку я увидел, как они поднимаются в воздух, выше и выше, пока не исчезли на небосводе.

Я ждал, обыскивая взглядом небо, кишащее звездами. Должно быть прошло две минуты, когда ярко светящаяся точка появилась почти в зените и быстро двигалась в южном направлении. В моей душе разыгрался праздник. Что ощутили бы люди три-четыре тысячи лет назад, стань они свидетелями подобной встречи? Приняли бы они космонавтов за богов? Возможно, они уже даже бывали на земле раньше. Есть ли в древних религиозных текстах, в мифах и том, что передавалось из поколения в поколения примитивными народами, указания на богов, спустившихся с небес? Не возникла ли именно на их основе вера в чудеса?

Яркая точка растворилась на горизонте. Все же я еще оставался на лугу, чувствуя себя неловко и будучи воодушевленным. Мне хотелось писать стихи, пылающие строфы, взывающие к небесам, быть может. Мое время, мое тысячелетие приоткрыло занавес и осваивало Вселенную. Еще четыреста лет тому назад опережавший свое время, мужественный монах Джордано Бруно высказался по существу: Невообразимо то, что все эти бесчисленные миры, которые так же величественны, как наш собственный или даже еще более прекрасные, заселены непохожими на нас или более совершенными существами …

Звезды сразу стали мне ближе. Завеса романтики, сквозь которую я прежде смотрел на них, вдруг порвалась. Братья по разуму — где-то жили, дышали создания, такие же, как и я …

Медленно, словно в трансе, я вернулся на Маник Майя. Вдруг я оторопел. В доме горел свет. Я был уверен в том, что оставил его в темноте. Беспокойно, я ускорил свои шаги.

III

Зрелище, которое предстало передо мной, сразило меня наповал. Еще несколько минут назад меня окружали всемогущество и величие Вселенной, и я был один на дин с мудростью грядущих столетий — сейчас же кто-то развалился в моем кресле, пил мой коньяк, вытянув ноги, обутые в грязные резиновые сапоги на ковер.

— Здравствуй, добрый вечер, Ганс, — невозмутимо поприветствовал меня гость. — Где тебя носит в такое время? Ты искал вдохновение? Я как раз изучал твои наброски. Современное искусство, смею я предположить. Может и мне попробовать как-нибудь? Немного красного, немного синего и зеленого … Итак, если ты хочешь услышать мое мнение …

Я выдавил из себя «добрый вечер». «Я устал как собака, Вальтер», — солгал я, — давай поболтает в другой раз как-нибудь». Моим незваным гостем был был Вальтер Гиз, властелин двух сотен гектаров пастбищ, председатель СПК[3]. Его частенько приводило на луга безудержное рвение к работе, где он проверял изгороди, поскольку его кооператив занимался разведением крупного рогатого скота. Он частенько стучался в мою дверь в поздний час, чтобы поведать мне о своих проблемах или также для того, чтобы поболтать со мной о том о сем. Мы прекрасно ладили, опустошили вместе не одну бутылку. Мне импонировала его энергия и его отношение к порученной ему работе.

После моих сегодняшних приключений я меньше всего хотел говорить с ним. Гиз всмотрелся в отсутствующее выражение моего лица, и даже не думал уходить. Напротив, его вдруг даже заинтересовали звезды. «Весь день было жарко, как в пекарне, трава превратилась в сено еще до того, как мы ее скосили», пожаловался он, — «И теперь это звездное небо. Думал, ты рассматриваешь себе Венеру в огромный телескоп. Но в твоей лачуге было пусто, и даже не закрыто.» Он хитро засмеялся. — «Я начинаю догадываться, где носило господина Графика. Ты был на лугу, не так ли?»

Я смущенно посмотрел на него. Наблюдал ли он за мной? Но в таком случае он должен был видеть и развитие событий. Он не мог ничего знать.

— Ты молчишь. Значит, я прав. Интересное дело, занимаешься научными изысканиями в полночь на лугу. Она хотя бы симпатичная?

— С чего ты вообще взял, что я мог быть на лугу?

Он подмигнул мне. «Есть только две возможности. Либо ты был на лугу, либо угодил в ров с водой. Твоя обувь и подвороты брюк промокли насквозь. Ты точно не искал дождевых червей в это время — итак, я предполагаю любовное приключение. Видишь, инспектор Мэгре замечает все …

Я налил себе коньяку. Меня охватило вдруг неукротимое желание рассказать ему обо всем. Как люди реагируют на истории, которые не вписываются в рамки их повседневной жизни? Гиз, эксперт в области сельского хозяйства, показался мне идеальным объектом для эксперимента.

— Ты прав, Вальтер, я был на лугу, — произнес я серьезным тоном, — и со мной приключилось нечто необычное.

— Ага, — понимающе засмеялся он. — Рита?

— Оставь шутки, я серьезно. На лугу приземлился космический корабль, понимаешь ты, настоящий космический корабль из другой солнечной системы. Еще двадцать минут назад я столкнулся лицом к лицу с инопланетным разумом.

Какое-то время он смотрел на меня как на сумасшедшего. В эти секунды нас разделяли световые годы. Затем он выпалил: «А-а, ты имеешь в виду этих ребят — я знаю их, они прилетают каждый год в это время. Мы наладили с ними сотрудничество. Они поставляют нам комбикорм с Марса, а мы расплачиваемся шницелями из телятины…»

Его ответ отставил меня равнодушным. Как я мог ожидать другой реакции? С грустью я понял, что так будет происходить со мной всякий раз, когда я рискну рассказать кому-нибудь о контакте. Весьма угнетающая тайна, иначе, как я мог сохранить ее долгое время при себе? Мог ли этот контакт оставаться моим личным делом? Рано или поздно они, возможно, объявятся официально; в таком случае они предположительно видят во мне своего первого посредника. Я показал на свое запястье, на котором все еще оставался след от часов. «Посмотри, Вальтер, ты знаешь мои часы, Электрик. Я подарил их им…» Мне и в голову не пришло, насколько невесомым был мой аргумент.

Изображая удивление, он изрек: «В таком случае, я совсем не знаю Риту. Она не раздумывая взяла у тебя часы? Между нами, мне кажется это неприличным. С каких пор она берет деньги?»

Его коварные намеки на деревенскую красотку расстроили меня. Я перестал убеждать его, взял с полки звездный календарь и погрузился в числовые данные о покрытиях Луны. Гиз рассказывал о своих коровах и о новостройке — коровнике. Когда он заметил, что я его не слушаю, он разозлился:

— Тебе обязательно читать эту чепуху прямо сейчас? Лучше покажи мне Венеру в твой телескоп, она находится сейчас как раз над нами.

— Это не Венера. — проворчал я отсутствующе. Согласно таблице Луна закрывала в ближайшие дни целый ряд звезд. Я пробежался глазами по названиям и успокоился, когда обнаружил слово «leo» — латинское обозначение созвездия Льва. Семнадцатого числа Луна пройдет мимо этой звезды; еще семь дней …

— Что случилось? — осведомился Гиз, когда заметил мою довольную улыбку. «Ты нашел что-то важное?»

— Да, я знаю, в каком месте будет находиться Луна семнадцатого числа. Этот день будет самым важным во всей моей жизни.

— У вас — интеллектуалов все-таки не все порядке с головой, — услышал я в ответ, — Если бы ты хотя бы мог предсказывать погоду … Я уже рассказывал тебе о том, что буду строить первый коровник, полностью управляемый электроникой? Четыреста пятьдесят голов скота, механическая очистка и подкормка, сток помоев подземный …

В двадцать три часа пятьдесят семь минут и три секунды начиналось покрытие Луной. Итак, они совершат посадку сразу после полуночи. От одной мысли об этом я будто опьянел. Через семь дней ты вступишь на борт космического корабля и, может быть, сделаешь виток вокруг Земли. Какое событие! Вообще-то я никому не мог ставить в упрек, если мой рассказ воспримут как шутку или плод моего воображения. Даже старшеклассник в наше дни мог описать посадку на Луне или на Марсе — это все из области возможного и представляемого, этому были примеры. Однако, представить себе других разумных существ во Вселенной — было из области запредельной всяческому опыту. Должно быть и я сам еще несколько дней назад отреагировал бы как Гиз. То, что увидел и пережил, было похоже на сказку.

— Главная проблема — это очистка коровников, — поучал меня Гиз. — Чистые коровники — здоровые животные. Через год-два, приятель, мы сможем экспортировать больше говядины.

Его болтовня не доходила до меня. Я думал: Они наверняка не употребляют в пищу ничего вроде гуляша или говяжьего рулета, у них на борту должны быть какие-либо концентраты. Вероятно, они уже постигли тайну фотосинтеза, превращение солнечной энергии в углеводород. Сотни подобных задач они должны были решить, прежде чем отважиться на освоение глубин Вселенной. Как же мы все-таки далеки от таких полетов …

Мой гость приподнялся. Левой рукой он нервозно пошарил в кармане куртки. Оттуда послышался звон монет. «Я хочу знать, что с тобой случилось сегодня», — проворчал он расстроено, — «Сначала у тебя шарики за ролики заходят, и ты твердишь про космонавтов, затем вдруг сразу интересуешься Луной. Ну, я потопал …» Он посмотрел на часы. «Вот, и еще одна половина ночи позади. Пока я не забыл, хорошенько выспись сегодня, не наблюдай слишком долго за звездами. Послезавтра мы начинаем сенокос на лугу. В три смены, днем и ночью, четырнадцать дней кряду. Ночью, тало быть, будет немного шумно …»

Раскаты грома верно испугали бы меня не так сильно. Об этом я не подумал: каждый год в это время на лугу грохотали тракторы. Я подумал о нашей договоренности. «Я не понимаю», заикаясь начал я, — «Уже послезавтра? Ты мог бы подождать с этим еще четырнадцать дней …

— Урожай важнее искусства, — получил я в ответ, — Сено означает мясо, а в этом году мне понадобится много корма …

— Вальтер, у тебя же есть и другие луга. Двадцать километров отсюда трава так же высоко растет, как и здесь, — клятвенно заверил его я, — Почему бы тебе не начать сенокос там?

Он истолковал мое предложение иначе, подумав, что мне помешал бы ночной шум. «Заткни уши», — посоветовал он мне, — «Рано или поздно траву скосят. Через четырнадцать дней все будет позади. Надеюсь, что погода останется сухой.

Я застонал. Всему пришел бы конец, если бы Гиз сейчас начал косить траву. Я налил ему коньяк, попросил присесть и заговорил так, как будто от этого зависела моя жизнь. Он без проблем начал бы сенокос в другом месте. Для достоверности я прибег ко лжи во спасение: я жду визита из-за рубежа, гости, которые хотят отдохнуть на Маник Майя. Когда я заметил, что он начал колебаться, я предложил ему делать за него канцелярскую работу, ведь я знал, насколько обременительна для него была писанина, и что он вот уже несколько месяцев подыскивал себе бухгалтера.

Его лицо засияло, мое предложение заинтересовало его. Но Гиз был пронырлив, прикинулся, что решение дается ему с трудом. «Ну да, начать где-нибудь еще — как ты себе это представляешь? Такое изменение маневра расстроит мой план…»

— Два, три дня я мог бы перепечатывать все для тебя.

— Гм… — пауза, напряженное раздумье, — Сейчас как раз подлежат к исполнению расчеты заработной платы. Ты бы смог этим заняться?

— Сделаю, Вальтер.

Он наморщил лоб. «Ну, я ведь не чудовище», — покровительственно заключил он, — «И мне бы не хотелось, чтобы у твоих гостей были бессонные ночи — откуда, кстати, эти иностранцы?»

— Из Монголии, — соврал я, не долго думая.

Он уважительно кивнул. «Я тут вспомнил еще, что нужно напечатать протокол последнего общего заседания. Шесть копий! Ну ты знаешь, совет по сельскому хозяйству … Им же нужно что-то читать, чтобы оправдывать свое жалование.»

— Я все сделаю, Вальтер, не беспокойся.

— Потом еще надо бы ответить на всякого рода письма от поставщиков, прямо беда с ними. Ты должен их поторопить. Ты бы мог начать прямо завтра с утра?

Этот вымогатель пользовался ситуацией, взвинчивал свои требования все выше и выше. Я со всем согласился и вычистил бы даже, попроси он меня об этом, его коровники. Гиз был очень доволен своей сделкой, которая ему ровным счетом ничего не стоила и приносила неожиданные преимущества. Он самодовольно потирал руки. Я не завидовал его дешевому триумфу. Позже, когда он попрощался со мной и сидел на мотоцикле, он спросил: «Теперь честно, Ганс, ты действительно подарил Рите свои часы?»

— Нет, — сказал я, — я потерял их, когда ходил за грибами.

— Какая небрежность! — прокричал он сквозь рычание своего мотоцикла, — хотя возможно кто-нибудь найдет их и передаст СПК. Он помахал мне рукой и напомнил еще раз, чтобы я не опаздывал в бюро.

На лугу вздымался туман. Небо было слегка затянуто облаками, похоже, погода менялась. Я пожелал себе иметь такого собеседника, которому я смог бы доверять, который верил бы мне. Но я должен был в одиночку справиться со всем этим и ждать. Семь дней — бесконечная пропасть времени.

Было весьма неплохо, что я перенял канцелярские хлопоты Гиза. Часы пролетали быстрее, и всецело земные проблемы наводили меня на другие мысли. Я рассчитывал, суммировал рабочие часы и прибавку за сверхурочные, отнимал прогулы и, по ошибке, умножал результат на скорость света.

У расчета заработной платы есть такое свойство. Затем последовали письма с предупреждениями и заказы различным промышленным предпринимателям. Я закупал цемент и балки для будущих коровников, очищающую пасту для трактористов и слесарей, комбикорм и сухое молоко для телят. Моя печатная машинка выстукивала грубые письма замешкавшимся поставщикам, угрозы пени. Я торговался словно заправский коммерсант, снижал цены, где это было возможно. Гиз постоянно искал возможность продлить мою деятельность. Вечерами, когда я хотел продолжить работу над моим плакатом, я был настолько вымотан, как будто космическая прогулка была уже позади.

Наконец-то наступил тот день, когда уже больше ничего не держало меня в бюро. Я сходил к парикмахеру, искупался, надел одежду из грубого тика. Все, что я делал, было продумано и целесообразно. Я готовился к самому волнующему путешествию в моей жизни. Прошлое было встряхнуто, перевернуто словно лист календаря.

Каждую подробность я представил себе и продумал до детали. На столе лежали некоторые вещи, которые я хотел прихватить с собой: фотоаппарат, письменные принадлежности, немного белья, пару фотографий моей жены и меня самого и книгу, в которой был дан обзор, начиная от знаний в области физики прошлого, заканчивая нашим временем. Позднее я положил энциклопедию обратно; в ней было слишком много формул, которые мне трудно было объяснить. Наконец, я погрузился в звездный атлас, бесполезно пытаясь определить место, откуда прибыли пришельцы. Праздные мысли облегчали полное волнением ожидание.

Какой день! Я принял таблетки фаустана, как если бы мне предстояло сдать устный экзамен по математике, то и дело сверял время по радио с моим видавшим виды будильником. За два часа до знаменательного момента я закрыл входную дверь и положил ключ в потайное место, известное моей жене, и направился с будильником за дом. Кот мог забраться внутрь через открыток окно. Я оставил ему целый запас молока. Небо было слегка облачным. На юго-западе — я заметил это с чувством полного удовлетворения — находилась прибавившая в размере Луна, то и дело заслоняемая облаками. Звезду, которая была закрыта во время ее движения незадолго до полуночи на одно мгновение, нельзя было увидеть невооруженным глазом.

На лугу снова привычная картина: туман собирался в низинах; это выглядело так, будто луг залило водой, и на поверхности торчали отдельно стоящие деревья и кустарники. Еще целый час в запасе. Я сел на бугорке, и все земное было мне чуждо. Пеппи вился вокруг моих ног. Он заурчал, когда моя рука скользнула пол его шерсти. Берут ли они с собой животных в качестве талисманов? И как быть с коммуникацией? Вероятно у них есть электронный переводчик. Они будут задавать множество вопросов, вопросы, на которые я, вероятно, с трудом смогу ответить. Каким образом, например, мне удастся объяснить им противоречия, которые имеют место на нашей планете, скажем, двуличие наших ракет, которые несут нас к звездам и, одновременно, могут нас уничтожить. Я скажу им: Земля черная и грязная, из ее темного чрева берут свое начало гадюки и голуби… Это была поэтическая картина, которая, к сожалению, ничего не объясняла. В том случае, если эволюция человечества во Вселенной повсюду протекала одинаково, в чем я не сомневаюсь, они, вероятно, должны быть лучше меня сведущи в вопросе развития Земли. Я вдруг сразу осознал, насколько недостаточны мои познания во многих областях.

Еще двадцать девять минут до полуночи. Луны больше не было видно, черные как смоль облака заслоняли ее. Нервозно, я встал с места, на котором сидел, пробирался через траву. Туман распространялся почти до самого дома. Я почувствовал себя пассажиром на вокзале или в аэропорту, только неблагоприятная влажность выбивалась из этого описания, как и комары, которые готовили мне прощальный концерт.

Сейчас, когда всего лишь несколько минут отделяло меня от великого момента, меня вдруг охватило беспокойство и неуверенность. Мне явилось неприятное видение: возможно это мои последние минуты на Земле. «Речь» шла только об их возвращении и о моем восхождении на борт — что тогда, если они хотят захватить меня в качестве объекта для исследований. При всем моем стремлении к знаниям и всем любопытстве — такую цену я не хотел платить. Я должен был еще до взлета дать им понять, что не хочу злоупотреблять их гостеприимством дольше, чем двадцать четыре часа. Все точно будет хорошо, твердил я себе, но вырвал из своего блокнота страницу и в спешке нацарапал: «Ханни, не волнуйся, я вернусь не позднее чем послезавтра. Ганс».

Я просунул записку за оконное стекло.

В тишине тиканье часов показалось мне ударами молота. Звезды надо мной, казалось, блуждали. Проплывавшие мимо облака вызывали такой обман зрения. Еще несколько минут, в любой момент мельчайшие частицы тумана могли закружиться в воздухе, словно пыль. Тишина. Слышно было только часы, время от времени — какую-то ночную птицу. Прошла минута, две, три. Ничего. Время пришло. Вдруг пронзительный звук разорвал тишину. Зазвонил будильник. Я забыл отключить звонок. Было двадцать три часа пятьдесят семь минут.

Луг оставался без движения.

Как выразить словами, чем я был занят в эти часы? Стоял на месте, либо бежал сквозь мокрую траву, с лицом, искусанным комарами, в намокшей одежде, покорно ждал, пока на востоке не зажглось утро нового дня. Они так и не появились. Должно быть какое-то недоразумение имело место во время нашей встречи. Уставший и разочарованный, я вернулся обратно домой. Покрытие звезд Луной — что я не учел? Я вспоминал каждое движение рукой, каждую деталь, и представил себе, как они рисовали большой круг, только Луну они могли иметь в виду. Или Солнце? Тогда они должны были бы совершать посадки днем. Я ломал голову, и чокнулся от продолжительных раздумий, не находил никаких объяснений. Может быть, я неверно истолковал созвездие? Но Лев всегда остается Львом, созвездия я все еще мог отличать.

Я больше не знал ничего, был обозлен и обескуражен, чувствовал себя как тот, над кем сыграли злую шутку, заставив поверить в правдивую ложь. Через неделю истекал срок моей договоренности с Гизом, после чего для посадок еще четырнадцать дней не было никакой возможности. После чего все стало напрасным, напрасны надежды и мечты, напрасны нервные нагрузки, как напрасны и эти чертовы печатные работы тоже. Слишком много свалилось на мою голову. И самой ужасной была мысль о том, что случившееся больше не повторится, и терзании, которое становились самим собой разумеющимся, что это больше никогда не вернется снова.

Вечером я снова стоял за домом. И снова напрасно. Я так и не смог заснуть, а на следующий день поехал на автобусе в город, позвонил в обсерваторию и навел справки об особенных атмосферных явлениях. Мое внимание обратили на интересные солнечные пятна, порекомендовали несколько планет, которые особенно хорошо наблюдать в телескоп. Это было бессмысленно.

Всю неделю из вечера в вечер я ждал на лугу и спал до полудня. Напрасно, они больше не появлялись. Решили ли они по-другому или же что-то помешало им? В моих головоломках не было смысла, день которого я так боялся, наступил, и тракторы покатили на сенокос. Вечерами зажигались прожекторы, крики разносились в ночи. Моей мечте пришел конец.

Чем дольше я думал о своем фиаско, тем больше я высказывал предположений. Должно быть, я неверно истолковал их представление о времени, корчил из себя посвященного, попав туда, где в цене точные знания. Действительно ли я — да, действительно, если бы, к сожалению — жизнь кажется состоит в основном из упущений. Из-за мой легкомысленности был упущен шанс, который больше не представится. Я с удовольствием отвесил бы себе оплеуху.

Мое настроение не улучшилось даже тогда, когда двумя днями позже почтальонша вручила мне телеграмму. Она содержала лаконичный текст: «Прибываем в четверг на всю ночь. Ожидаем условий. Все привезем. Пока, Тео.» Этого мне еще не хватало. Тео и его такса, его друзья и подруги, горожане, соскучившиеся по свежему воздуху, которые каждый год совершали налет на Маник Майя, словно индейцы в боевой раскраске.

Я не хочу кривить душой, мы всегда приятно проводили время: теплые ночи у костра с шашлыком, вином и прочими напитками. Немного романтики — она в наше время стала столь редкой. Это было время падающих звезд, время сумасбродств и мечтаний, и не только Тео, но также и его друзья натуралистами-энтузиастами, с которыми можно было обсуждать внеземные проблемы. Все же, в том моем состоянии они казались мне названными оккупантами. У меня не было никакого стремления к романтике, как и к дебатам об искусстве, не говоря уже о теоретических проблемах полетов в космос. Единственная тема, которой я был движим, была для меня закрыта, чтобы не вызвать у них насмешку надо мной.

Нет, с меня хватило долгих ночей. Я поехал на велосипеде на почти, чтобы послать им отказ. Когда я уже составил телеграмму, я снова порвал ее. После нас хоть потоп!

IV

Они пришли во всеоружии, словно собрались с экспедицией в дикий тропический лес. Еще издалека я слышал их вопли. Из их приемников стрекотала музыка, заглушавшая треск тракторов. Рев перепуганных обезьян едва ли звучал более дисгармонично. Птицы искали простор, в подземных норах мыши ждали Последнего Суда. Запах сивухи и парфюма, ураган диких воплей — именно так я и представлял себе момент их прибытия.

Они пришли, решив целеустремленно и настойчиво посвятить себя безделью, еще по пути сюда сбросили с себя оковы города, откупорили бутылку. Их глаза светились счастьем. Тишина и уединенность Маник Майя сулили им прелести райского сада. Здесь не было ни асфальтированных дорог, ни чужих глаз, ничего, что было бы прямым, словно шнур. Здесь можно было забыться, не совладать с собой, пойти против системы благопристойных нравов.

Несмотря на то, что я понимал их беззаботство, у меня было такое ощущение, что я переживал вторжение. В душе я завидовал их способности переключаться, понапрасну желая подражать им. Мои проблемы все еще преследовали меня, не давали освободиться от них. Я чувствовал себя еще более одиноким, чем прежде, словно я был среди друзей, которые говорили на другом языке.

Обе девушки, которых взял с собой Тео, беззаботно вели утопический хоровод вокруг барбекю. Эрхард выполнял обязанности пиротехника, вылил литр спирта на горячие угли и разжег костер. Эрхард был художником. Он создавал картины, одна отвратительней другой, и обладал завидной способностью, никогда не замечать это. Долговязый Хайн занимался фильмами. Ему приписывали талант и богатство идей, и мне кажется почти шуткой то, что как раз в тот самый момент он работал над сценарием для утопичного фильма. Он удобно устроился в кресле-лежанке, наслаждаясь картиной танцующих фей, проявлял себе независимым и значительным. Для него барбекю, лес и крестьянский дом были кулисами, что двигалось рядом с ним — статистами, и все вместе — иллюзия, которая просилась на пленку. Он вращал регуляторы на приемнике, заставляя музыку взвывать, и именно композицию для органа.

Я сбежал в комнату, желая отправить их всех к черту. В таком беззаботном обществе всегда нет места тому, кто занят серьезными мыслями, это даже столь неприлично, как быть одетому среди голых или наоборот.

В смежном помещении что-то шипело и грохотало. Когда я открыл дверь, мне явилась уморительная картина. Вальди, такса Тео, и мой кот знакомились друг с другом. В замедленном темпе, с вздыбленной шерстью, Пеппи обходил таксу вокруг, эту жуткую огромную, жирную крысу. Он шипел, словно бестия, когда Вальди приближался к нему.

На кухне гремели Тео и Алексиус. Они начиняли молочного поросенка приправами. Пахло луком, майораном[4] и яблоками, пивом и водкой. Алексиус, работавший официантом в ресторане, правил балом, работал, словно скрупулезный хирург, зашивал начиненного поросенка. Дети обычно называли его «дядя Борода», потому что его лицо было обрамлено черной, словно смоль, бородой. Он был похож на Карла Маркса в юности. Это была единственная черта, которая их объединяла

Тео, по профессии фотограф, ассистировал, при этом проявил себя примечательно досужим до алкоголя, то и дело наполнял бокалы. Я немного работал вместе с ним на выставках. Около года назад он сделал пару удавшихся снимков Луны через мой телескоп. Было несколько хобби, которые нас объединяли. Когда он заметил меня, он восторженно улыбнулся. Он открыл мне свое самое большое желание, еще сегодня взобраться на дерево. Первый джин выбрался уже из только что открытой бутылки.

У наполненного лакомствами молочного поросенка был вид, вызывавший сочувствие. Более часа оба приложили усилия для того, чтобы приготовить жаркое. Сколько усердия, чтобы на одну ночь снизойти до уровня людей каменного века! Борода протянул мне бокал с шампанским. «Начнем», довольно сказал он, «еще многие поколения будут мечтать об этом молочном поросенке. В лучшем ресторане тебе не подадут ничего лучшего. За ваше здоровье».

Я поставил бокал обратно, отговорился тем, что у меня нет никакой тяги к алкоголю. Борода озабоченно посмотрел на меня. «Уж не заболел ли ты?»

— Нет, — сказал я, — Не обращайте на меня внимания. У меня всё отлично, мне не по душе лишь эта крепкая штука.

Тео заворчал. «Ты слышал это, дядя Борода? Он сказал штука, штука на эту божью искру! Он должно быть болен».

Официант кивнул. «Он мне сразу показался каким-то странным», ехидничал он, «может быть он влюбился?»

Они выпили за мое здоровье и затем празднично вынесли молочного поросенка, чтобы положить его на гриль. Я не понимал их радости, слышал, как работают тракторы и комбайны на поле. Даже половина еще не была скошена. Сейчас должен пойти дождь, лить как из ведра. Не могло быть так, чтобы пришельцы зависли над облаками и за всем наблюдали?

Снаружи раздавался смех. Хайн черпал шутки из своего неисчерпаемого запаса. Потом Борода рассказал анекдот, скользкий, как, впрочем, и все то, что можно было от него услышать. Я чувствовал себя словно не в своей тарелке, думал: Почему собственно? Могла ли моя сдержанность что-либо изменить в моей поверженной надежде? На столе стояла начатая бутылка. Может быть, выход в этом, встряхнуться хотя бы на одну ночь?

Хорошо, что я был один, никто не должен был видеть это. Я выпил, осушил стакан одним глотком, еще раз наполнил его. Возможность натянуть шутовской колпак была весьма кстати; после третьего бокала джин был выпущен из бутылки. Мои мысли, выписывали зигзаги, отравленные великим искусителем алкоголем, кувыркались. Без всякого повода, я начал ухмыляться, подумал о своих заоблачных друзьях, близость которых все больше становилась безусловной. Есть ли женщины у них на борту? Глупый вопрос, должны же они, в конце концов, размножаться. Или же была другая возможность для сохранения и размножения видов? В микрокосмосе, например, размножение у простейших совершенно бесполое. Они могут появляться в ужасающих количествах, таких, что из-за них вода становится мутной. При этом, до сих пор не ясно, причислить их к миру животных или к миру растений, и какого пола они — мужского или женского…

В комнату вошел Тео. «Что случилось?» осведомился он. «Почему ты не выходишь к нам?»

— Ты случайно не знаешь, какой пол у простейших?

Он похлопал меня по плечу. «Вижу, дружище, что ты уже набрался. Конечно же, же простейшие материальны по своей природы. Я бы обозначил их как разновидность космического гриппа. Жаль, что небо сейчас затянуто облаками, я с удовольствием бы посмотрел на Сатурн. Кстати, снова наблюдаются летающие тарелки.

— Где? — осведомился я и постарался скрыть мое растущее волнение.

— Где-то над Африкой…

— Не веришь ли ты в эти глупости, Тео?

— Конечно, нет, — убежденно сказал он, — Погоня за сенсацией, по всей видимости снова шаровая молния или нечто в этом роде. Что с твоим плакатом?

— Он еще не готов.

Над Африкой — как туда их занесло? Я ни капли не сомневался, что информация была достоверной. Тео рассказывал о своей неудавшейся попытке, подняться на дерево. Я не слушал его, и даже отсутствовал, когда я поднял с ним бокал. Об Африке — алкоголь сделал свое дело. Я прошептал:

— Тео, ты можешь представить себе, что они однажды приземлятся здесь на лугу?

— Кто? — спросил он.

— Пришельцы, которых наблюдали над Африкой…

— Конечно, Ганс, они обязательно совершат посадку здесь на лугу, — ответил он ухмыляясь. — А сейчас пойдем со мной, я хочу сделать парочку фотографий. Он потащил меня на улицу.

На гриле жарился поросенок. Бороды вытаращил глаза, добивался расположения маленькой аптекарши, за которой он уже долгое время ухаживал. Теперь он называл ее Розочка. В круге ароматного запаха жаркого с нетерпением. ожидала такса Тео. Эрхард вращал жаркое, ковырял палкой в углях, Хайн читал лекцию о содержании своего фильма; по радио тонкий, важный голос рассказывал о культуре Инка.

Регина, другая девушка, c волосами льняного цвета, приобщилась ко мне, предложила мне с радостным блеском в глазах перейти на «ты». Она изучала литературу, утверждала, слегка навеселе, что узнает во мне персонаж Виктора Гюго. Я не мог понять, заискивание ли это. Но это не имело значение, все потеряло значение. Мои хорошие твердые намерения окончательно канули в лета, все темные мысли преломлялись в содержимом бокалов с шампанским словно лучи света. Их сила и глубина обретали красочный венец.

Тео принес свою камеру, ложился на живот и на спину, выворачивал голову, чтобы сделать пару снимков. Это было представление для самого себя.

Тлеющие угли распространяли приятное тепло и держали комаров на почтительном расстоянии. Не был ли я среди этих пьянчуг тем, кому можно было больше всех позавидовать? Друзья на Земле и друзья в космосе. Борода и Розочка, которые беспардонно целовались, и вспышки Тео побуждали меня с сумасшедшим размышлениям. Я думал о том, как могли размножаться мои друзья с другой звезды и сколько им могло быть лет. Тысяча лет? Десять тысяч? Регина поинтересовалась, почему я вдруг стал таким серьезным и задумчивым. В неведении моих болтливых гостей было для меня что-то манящее. Во мне проснулось желание, поделиться с кем-нибудь, наконец избавиться от гнетущей тайны. Мой язык еле шевелился. «Вы беспомощные, вы несведущие», бормотал я, «если бы кто-нибудь из вас догадывался, что я знаю…»

— Рассказывай, — потребовала у меня Регина. — Выговорись, звездочет, что ты знаешь?

Ветер донес до нас слабые раскаты грома. Облака затянули небо, поглотили свет звезд. Если бы начался дождь, трактористы ушли бы с поля. В моем приподнятом настроении я серьезно взвесил возможность того, что они могли совершить посадку этой ночью. «Не исключено, что еще сегодня нам нанесут визит», огласил я. — «Достаточно только того, чтобы пошел дождь…»

— Господь всемогущий, он пригласил СПК! — ужасающе крикнул Борода. — Спрячьте бутылки! Как там жаркое?

Тео и Эрхард проверили молочного поросенка. Он был еще не совсем готов, но перед лицом грозившей опасности, они были готовы проглотить мясо в полусыром виде.

Я успокоил их. «Если бы они действительно были здесь, то прихватили бы не только еду, но и выпивку».

— Тогда милости просим, — заверил Хайн, — такие гости всегда желанные.

Они хотели узнать поподробнее, мои таинственные намеки пробудили в них любопытство. Регина присела на корточки рядом со мной, проворковала: «Рассказывай, крошка Гансик, ты ждешь даму?»

Я рад был уже изучать их озадаченные лица. «Вы не поверите мне», сказал я, «но каждое слово, которое я произнесу — правда и незыблемо, как вечное движение звезд…»

— Если твоя история хороша, я буду называть тебя Францискус, — объяснила Регина, — мне кажется, имя Францискус подходит тебе…

Я выпил глоток, подождал, пока они затихнут, и рассказал о моих похождениях, приключение моей жизни. Я был счастлив, что имел возможность выговориться. Я описывал каждую деталь, как я впервые оступился на поле, наблюдение моего соседа, таинственную находку и, наконец, их вторую посадку, наше странное общение. Мне не мешала в минуты даже беспардонная ухмылка Эрхарда, когда я описывал встречу. Мне было все равно, верят они мне или нет. Мои похождения, у меня самого покоившиеся в полных мечтаний воспоминаниях, пришлись весьма кстати в этот вечер. Они были столь же сумасшедшими, как все мы в эти минуты; отражения в кривом зеркале, которые нелепо следовали друг за другом. Я говорил так убежденно, что меня никто не прервал, пережил свою собственную историю по второму кругу.

Когда я закончил и взволнованно молчал, киношник оказался тем, кто злостно вырвал меня из моего сна. Хайн невозмутимо сказал: «Мне твоя история кажется неплохой, тебе следует доработать ее, может быть даже как фильм. Или даже в оперетту:,Госпожа Луна на современный лад, — свяжись с композитором.

В моей голове жужжало, словно меня окружил пчелиный рой. «Если бы только они появились», простонал я, «этот триумф я хотел бы пережить. Но я знаю, что в вашем тривиальном существовании нет места экстраординарному. Я все это всего лишь выдумал. Ладно, пусть будет так…»

— Будь добр, Францискус мне твоя история понравилась, — утешила меня Регина, — не волнуйся ты из-за них, они ничего не смыслят в искусстве. Тебе не было страшно ходить ночью по лугу?

Я воспрянул еще раз. «Вы, слепцы, вы несведущие, я клянусь, что сказал правду!» крикнул я таким голосом, словно хотел обратить язычника в истинную веру.

— В книгах я уже читала нечто подобное, — сказала Розочка. — Только эти три маленьких космонавта мне не нравятся. У них должны быть щупальца и огромные яйцеподобные головы. Я видела один фильм, в нем тоже вдруг всплыли существа с другой планеты. Они выглядели очень интересно, как твой упитанный кот, но много больше в размерах. В животах у них были электронные приборы — настоящие злодеи…»

Алкоголь замутил их рассудок, звездные дали отделяли меня от них и других людей. Хайн спорил с Эрхардом о проблеме исполнения в кинематографе. Потом вмешался Борода, все перебивали друг друга, никто не мог понять даже собственных слов. Пудовкин, Эйзенштейн, поп и оп, обнаженные или одетые — слова высекались словно искры. Моя история, важнейшая вещь в этом мире, казалось, уже забыта.

Я глотнул из бутылки, боролся с нарастающим сомнением, видел, как аптекарша разговаривала с травой. Уже потом я заметил, что это была такса, которую она хотела научить трюкам. Следовало ли мне показать ли им отпечатки на лугу? Но даже этого тщедушного доказательства уже не было. Трактористы уже давно все выровняли. Я свалился в кресло-лежанку, мысленно превратил всех в кабанов и кроликов.

Регина подошла ко мне, произнесла серьезно и взвешенно: «Знаешь, Францискус, мне кажется, я понимаю тебя. Ты ищешь аллегорию для своей работы. Чудненько, плакат, мир будущего и все такое, но где же отношение к дню сегодняшнему? Какой прок сегодня от Ефлемеевой звезды? Я немного навеселе, я признаю это. Но все же мой взгляд самый ясный в этой компании. Поэтому я говорю тебе: Пока мы не справимся с проблемами современности, мы не доживем до мира будущего…» Что она хочет от меня, отчужденно подумал я, почему она меня агитирует? У гриля Эрхард громогласно возвестил конец жарки… Это было волшебное слово, дискуссии сию же минуту свернулись. Борода разрезал жаркое, Розочка принесла белый хлеб из кухни, Тео нашел банку соленых огурцов. Я забыл о своем проблемах, и как гостеприимный хозяин раскладывал еду по тарелкам. Мы глотали, жевали и чавкали, чувствовали себя отброшенными в каменный век.

— Господи, как это прекрасно, — увлеченно стонал Борода. — Я всегда хотел однажды поглощать еду и чавкать как древние германцы и бросать остатки луговым собачкам.

Он швырнул наполовину объеденную кость за плечо. Такса Тео, «луговая собачка», не знала, куда первым делом бежать. Со всех сторон ему летели кости и остатки мяса. Вальди хрюкал от удовольствия. Мы поглотили молочного поросенка с толком и расстановкой. Все различия во мнениях были забыты, жаркое, свежий белый хлеб объединяли нас в круг единомышленников. Эрхард пожелал танец баядера и назвал себя шейхом из Недшда. Под звуки музыки из радиоприемника Хайн и Тео танцевали с девушками вокруг барбекю. В темноте, освещенные только костром, они были похожи на вдруг появившихся призраков.

Более или менее мы все вылезли из своей кожи. Эрхард положил остатки от старой ограды в костер, вверх устремились языки пламени. Искры разлетелись словно светящиеся червячки по окрестности. Стало настолько жарко, что нам пришлось потушить часть костра.

Еда несколько протрезвила меня, мне казалось, что взгляд у меня был яснее, чем у остальных. Немного покачиваясь, но твердо решив, справиться с опьянением, я пошел на кухню, чтобы попить воды. Чистая ключевая вода из насоса освежала словно нектар. В окно кухни я смотрел на луг. Прожекторы тракторов сновали вверх вниз. Всё так и должно было случиться, с грустью подумал я, жизнь продолжается, как ни в чём не бывало. А вообще происходило ли что-либо?

Постоянно преследовавшая меня насмешка, которую я получал взамен, начала сказываться. Я стал нерешительным, меня терзали сомнения. Не случилось ли так, что мысли о желаемом стали идеей фикс? Не могли ли быть так, что остальные, скептики и насмешники, были правы в том, что этот был лишь плод моей фантазии, вызванный постоянными умственным напряжением и эскизами плакатов для выставки? В конце концов, и мой сосед тоже был уверен в том, что видел палатку на лугу. Хотя он позднее подвергал сомнению свое наблюдение.

«Мир будущего» — чем больше я сравнивал причину со следствием, тем неувереннее я становился. Продукт фантазии; твердишь себе что-либо на протяжении долгого времени, пока желаемое не начнет приниматься за действительное.

На мгновение я серьезно помышлял о том, чтобы проконсультироваться у врача. Я окончательно решил, уйти от воспоминаний, и даже почувствовал огромное облегчение от осознания себя жертвой помутнения рассудка. Это было обыкновенное приспособление к воле и мнению окружающих — не состояла ли вся жизнь из приспособлений? Потерявший иллюзию порой мудрее того, кто нашел истину…

Они правы в том, что считают тебя сказочником, сказал я самому себе, ты всё это просто выдумал. Просто выдумал… Я повторил эти слова и довольно засмеялся. Теперь я мог даже что-нибудь приврать и послушаться доброжелательных советов. «Госпожа Луна на современный лад» — почему бы нет? Мысленно я находил новые подробности, обрабатывал их.

Регина прервала мою медитацию, пришла, тоже ведомая жаждой, на кухню. «Вот где наш космонавт. Будь добр, Францискус, налей мне воды».

Я наполнил ее бокал. «Знаешь, Регина, перед этим ты сказала кое-что очень разумное, я имею в виду твое замечание по поводу моего бреда. Мой плакат и отношение к сегодняшнему дню. Так оно и есть. Мы сначала должны справиться с проблемами настоящего, если хотим пережить мир будущего. То, что рассказал тогда, конечно выдуманная история — ты это, наверное, сразу заметила…»

Они неторопливо выпила содержимое бокала, вымыла его и затем задумчиво сказала: «Выдумка или правда, история тем временем настолько прекрасна, что разницы не увидишь. Дело не в том, выдуманы ли они. В любом случае, своей историей ты разбудил духов. Они сели вокруг костра и слушают доклад Хайна о доисторических космонавтах».

— Именно Хайн, — пробормотал я. — Почему ты не слушаешь? Вальпургиева ночь, кажется, не приводит тебя в восторг».

— Нет, — открыто сказала она, — я не лишена чувства юмора, но делу время, а потехе час. Я бы с удовольствием посмотрела бы не наброски твоего плаката — или это секрет?

— Это еще пока только наброски, Регина. Я не очень-то охотно показываю неготовые вещи, но пошел в рабочий кабинет и дал ей блок эскизов.

Она изучила рисунки, затем высказала свое мнение по наброску, который нравился мне меньше всего.: «Этот нравится мне больше всего.»

— Почему? Это еще совершенно сырая идея.

Она сказала: «На всех других набросках ты все время придерживался заголовка: Мир будущего. Смотрящий видит только, что могло быть или будет. Здесь же ты, напротив, попытался показать развитие. Я немного понимаю в графике, мне кажется лучше, если будущее не изображается в виде календарного листа. Оно неотделимо от прошлого; каждое поколение передает свой опыт дальше. Таким же образом я представляю себе то, что ты показал здесь».

Ее скромная похвала пошла мне на пользу. «Я точно так же себе это и представлял, но непонятно, если подобную тему нужно изложить другому, сразу замечаешь, что ничего не смыслишь в этом. Как часто люди умничают, говоря o кибернетике, ядерном синтезе и прочих вещах. Но если проверить их знания критически, так выясняется, что они имеют обо всем лишь смутное представление. Со мной в эти дни происходило то же самое. Дошло даже до того, я даже набрел на безумную идею. Космонавты…»

Регина отреагировала на мою самокритику утешающим замечанием, что осознание собственного невежества это первый шаг к знанию. «Как жаль, нельзя дожить до ста пятидесяти или двух сотен лет, — с сожалением сказал она, — я бы с удовольствием дожила бы до мира будущего».

— Возможно ты доживешь до таких лет, — с серьезностью в голосе заметил я, — Биохимики уже работают над препаратами для обновления клеток и регенерации посредством нуклеиновых кислот…» Я оборвал ход моих мыслей, саркастично добавил: «Снова возвышенные полеты в никуда. Потанцуем?»

Она кивнула, включила радиоприемник и нашла музыку, которая соответствовала моей неритмичной предрасположенности.

Снаружи до нас доносился заклинающий голос Хайна: «… И это можно доказать. Я цитирую: «И я видел: и вот бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него…»[5].

Регина двигалась с легкостью в такт музыке. Я подумал: Лучше бы ты не приглашал ее на танец. Ты, пожалуй, произвел на нее впечатление подпрыгивающего веника. Поэтому сразу же после первой паузы я подошел к окну и оглядел на первый взгляд стойких пьянчужек. «Посмотри только на нашего Тео», озабоченно сказала она, «он действительно пытается залезть на акацию. Какое легкомыслие. Он же пьян и может свалиться оттуда».

— Только не в таком состоянии, — сказал я. — Напротив, когда он так карабкается, в нем просыпается предок человека, а тот должно быть мог очень элегантно передвигаться по деревьям.

— Посмотрим на этот спектакль. Хайн, надеюсь, скоро закончит со своей научной скукотищей. Ты случайно не знаешь, сколько сейчас времени?

Инстинктивно я посмотрел на свое запястье, и вдруг сразу снова вспомнил о том, что со всей силой воли старался забыть или подвергнуть сомнению: мои наручные часы! Действительно ли я потерял их? Или… Я не рискнул продолжить мысль. «На днях я потерял мои часы, Регина. Близится полночь».

Ее вопрос о времени привел меня в полное замешательство. Я захотел выпить коньяка.

V

Все, кроме Тео устроились поудобнее вокруг барбекю. Эрхард постоянно подбрасывал дров. Пламя освещало окрестность; угадывалась даже тень Тео. Кряхтя и извергая проклятия, он осуществлял свой сумасшедшее намерение, на половину справился с акацией.

Тем временем Хайн читал лекцию: «Теперь поразмыслите, друзья, это же сразу должно броситься в глаза, что в том, что народы древности передавали из поколения в поколение, совпадает описание богов. А именно независимо от различных понимания религии. Боги всегда спускались с небес под раскаты грома. Что из этого следует? Что может приближаться к Земле с раскатами грома? Только космонавты могут приниматься в расчет. Отсюда вывод: Земле уже нанесли визит из Вселенной.» Невозможно было понять, шутил ли он или его взгляды пробудил алкоголь. Меня его рассуждения тоже не интересовали. Я думал о своих часах. Пока Хайн безустанно ссылался на шумеров, Инка, египтян, фантастов Старого и Нового времени, чтобы подтвердить свою теорию, Регина вдруг отошла в сторону ближайшего леса.

— Куда ты собралась, Регина? — обеспокоено крикнул я. — Ты потеряешься!»

Они пропала в темноте. Мы еще слышали ее хихиканье и треск подлеска. Эрхард изрек, зевая: «У нее, по всей видимости, рандеву с одним коллегой с Альдебарана».

Тем временем Тео достиг своей цели, сидел в кроне дерева и кричал: «Ребята, я сообщаю: Никаких летающих тарелок в поле видимости! Только сильные вспышки молнии на севере. Всемирный потоп приближается». Продолжительный грохот грома заглушил его.

Я почувствовал себя ответственным за легкомыслие Регины, и сейчас побежал бы за ней. Эрхард подложил дров. Искры, словно яркие огоньки, блуждали в ночном небе.

— Я считаю, Хайн не так уж и не прав, — серьезно произнесла Розочка, — возможно и то, что мы все происходим с других звезд. И не только мы — люди. Почему, например, собаки воют в полнолуние? Вероятно, в такие ночи они вспоминают о своей прародине?» Она изобразила жалостливый собачий вой настолько похоже, что Вальди заразился этим и тоже начал скулить. Хайн не давал сбить себя с толку. «Однажды наше Солнце уничтожит всю органическую жизнь в нашей Солнечной системе», предсказывал он, словно оракул. Затем он описал зарисовки ада, которые якобы принадлежали космонавтам из далеких миров, и, в конце концов, укрепился во мнении, что человечество в далеком будущем покорит Вселенную.

Барт предложил свои услуги повара в этом путешествии, Тео съязвил с дерева: «Покорить Вселенную — оно этого не сделает. Едва кто-нибудь на цыпочках зайдет в воду, так сразу хочет переплыть океан…»

Когда Регина дошла до соснового заповедника, она больше не могла видеть нашего костра. Счастье, если она найдет обратную дорогу. Я колебался, хотел искать ее, но в этой темноте я мог бы и сам заблудиться.

Барт попытался оборвать поток слов Хайна, спросил, не следил ли кто-нибудь за игрой Йены. Его вопрос остался без ответа.

— Человечество не остановится на месте! — эмфатично крикнул Хайн. — Однажды человек будут чувствовать себя во Вселенной как дома. Он будет пересекать ее точно так же, как мы сейчас переплываем океаны…

— Совершенно точно, — саркастично заметил Эрхард, — если только прежде какой-нибудь сумасшедший не нажмет на кнопку и не превратит Землю в палящую пустыню. В данный момент человечество упорно движется к упадку. Неверный шаг, и преисподняя разверзнется под нами.

— Прекратите вы эту чепуху, черт побери! — закричал я. — Лучше спойте или напейтесь. Я больше ничего не хочу слышать о звездах и космонавтах и адской глотке…

Мои последние слова были приглушены раскатами грома. Небо озарили молнии, сильный порыв ветра отнес дым к акации. Мы услышали как Тео закашлял и громко запричитал, затем его стрекочущий голос: «Я должен спуститься, скоро ударит молния. Но будет мне дозволено сказать кое-что: Хайн, ты бредишь! Покорение Вселенной — ты вообще имеешь представление о протяженности Вселенной? Представь себе каплю воды и несколько миллионов микробов в ней. Это наш Млечный путь. И эта капля воды дрейфует в океане, во Вселенной. Желаю удачи в покорении Вселенной.»

Хайн хотел чем-то возразить, когда из леса до нас донесся визжащий голос. Холод пробежал сквозь меня, это был голос Регины. Ее будет преследовать лиса, вдруг озарило меня, бешеные лисы ищут близости с человеком. Мы с ужасом уставились на силуэт в лесу.

— Космонавты появились, — зубоскалил Борода, «готов поспорить, они явились прямо с Полярной звезды.

Тео кричал с дерева: «Сюда, Региночка, й-хо-хо, сюда!» Тень устремилась к нам, как будто в погоню за ней пустились фурии. Я разложил свой перочинный нож, готовый к тому, чтобы отразить нападение. Мне вдруг пришло в голову, что в нашей местности водятся кабаны. Эрхард в спешке бросил ветки в костер. Поднявшиеся языки пламени отпугнули бы стаю волков. Все же Регина бежала, истошно крича по совсем другой причине. Она держала что-то барахтающееся в руках. Сначала я подумал, что это такса, затем мы вняли ее крику, что она несла живого зайца. Непостижимая случайность. Регина, как она запыхаясь сообщила, в темноте чуть было не споткнулась о животное. Из-за грома и молнии у косого должно быть сердце в пятки ушло. Она просто схватила его за шкирку и больше не отпускала. Ее руки были исцарапаны.

Борода бросился на кухню, чтобы принести нож. Эрхард раздул огонь, добавил новых дров. С акации Тео кричал и просил о помощи; в одиночку он не мог спуститься.

Я взял зайца у Регины, отнес его к черте леса и отпустил перепуганное животное на волю. Борода вернулся обратно с кухонным ножом, горланил и жаловался, называл меня идеалистичным идиотом, и открыл нам глаза на то, от какого изысканного блюда мы вынуждены были отказаться, рассказал о заячьей спинке в йогурте с шампиньонами и салом.

— Такой заяц должен провисеть по меньшей мере неделю, — сказала Розочка, — у свежего не такой вкус.

— И трех дней достаточно, — объяснил Эрхард.

— Один день его следует хранить в холоде, — выяснил Хайн из поварной книги. Регина была уверена в том, что заяц вовсе не заяц, а кролик.

Какая проблема! Борода не прекращал причитать. Тео испускал жалобные звуки, висел на ветках, словно павиан. Эрхард сжалился над ним, помог ему спуститься.

— Я снова на земле!» радостно кричал Тео. — Сообщаю, на горизонте никаких космических кораблей не замечено!

Яркая вспышка осветила наше непосредственное окружение. Секундами позже упали первые капли. Костер зашипел. Наша вечеринка на открытом воздухе подошла к концу.

Мы спрятались в доме от усиливавшегося дождя. Только Вальди, такса, остался снаружи. «Луговая собачка» скорее была готова к тому, чтобы захлебнуться в океане дождя, чем расстаться со своими остатками мяса.

Регина позволила Хайну обработать свои царапины, который кроме йода и пластыря применял также и таинственные заклинания. «Посмотри, моя подружка», бормотал он, «ты прекрасна. Твои глаза слово глаза голубя меж твоих косичек; твои волосы словно стадо коз, что пасутся на горе Гилеад. Две твои груди словно близнецы-косули, которые пасутся под розами…»

— Гильгамаш, у тебя солнечный удар средней тяжести», хихикала Регина и налила в стакан водку. Действие наступило несколько позже; ей стало плохо, ей был нужен покой. Я отнес ее на чердак, в целях предосторожности поставил рядом с раскладушкой ведро.

Эрхард зажег свечи; они способствовали уютной атмосфере. Дождь барабанил по стеклам, сопровождаемый неистовыми раскатами грома. Мы курили, пили и чесали языки, перескакивали от одной темы к другой, перебивали друг друга, решали судьбу человечества. Наконец, Эрхард предложил к обсуждению важный вопрос, моногамен ли человек по своей природе или же полигамен, тема, которая заняла у нас много времени.

Алкоголь подогрел нашу фантазию, выпустил на свободу порочное веселье. Стены комнаты были залиты розовым цветом. Вскоре у Бороды и Розочки появились свои личные проблемы. Они незаметно исчезли в смежном помещении. Хайн, Тео и Эрхард остались стойкими. Они если и зевали, то делали это исподтишка. Было около полуночи.

В отличие от них, напитки взволновали меня. Я почувствовал жажду общения, предшествовавшая беседа побуждала меня к фантастическим авантюрам. Поэтому я прочел им доклад о физической проблеме, в которой ровным счетом ничего не понимал. Я развивал скорость, превышающую скорость света и фазовые прыжки, извергал тахионы[6] и антипротоны, аннигилировал силовые поля и вызывал спектральную интерференцию. Эрхард еще с трудом держался бодрым, задевал головой за столбик термометра, Хайн вытаращил глаза, как будто внимательно слушал. Тео, который вообще не слушал, позволял себе время от времени замечание по ходу: «Однако мы должны передохнуть, самое позднее у созвездия Овна, оно находится сразу за Козерогом…»

Хайн попросил прощения. Он хотел выйти только на минуту… Когда он не вернулся, Эрхард попросил позволения, поискать его. Но и его след простыл. Только Тео остался со мной, клялся вялым голосом, что еще раз заберется на акацию.

Я сделал несколько шагов в сторону, проверил уставших воинов. Свечи погасли, из угла раздавался храп; даже Розочка и Борода находились в состоянии Нирваны. На раскладушке под крышей покоилась Регина, бледная словно Венера Милосская. Герои каменного века спали и видели сны. Реставрация прошлого оказалась слишком изнурительной.

Тео все еще кряхтел, из последних сил держался бодрым, уверял, что не покинет поле боя до тех пор, пока последняя бутылка не будет выпита. Мы подняли бокалы, выпили в четвертый раз на брудершафт. Наша беседа забурлила словно запрудившаяся река. Наконец, Тео взобрался на софу; минут на десять всего, заверил он. Я вынужден был поклясться ему, что разбужу его через десять минут. Он сразу же заснул и храпел так громко, что я вынужден был уйти на кухню.

Здесь все выглядело так, как будто Мамай прошел. Тарелки, чашки и кастрюли, куски хлеба и разбросанные повсюду соления — хаос. У меня зарябило в глазах от мойки посуды; я попробую поднапрячь обоих девушек на следующий день. Снаружи все еще моросило.

В окно кухни посмотрел на луг, от которого шел пар — трактористы пустились в бегство при виде наступающих облаков, именно то, чего я хотел.

Вдали сияло что-то яркое. Я взял полевой бинокль, открыл окно, думая при этом: Проклятый алкоголь, чрезмерное его употребление ни к чему хорошему не приводит. Я безнадежно вращал колесико у окуляра полевого бинокля, наконец, положил его в сторону и подставил голову под насос.

Ледяная вода протрезвила меня. Я снова посмотрел на сияние на лугу. При осмотре в полевой бинокль вырисовывались очертания круглого, блестящего металлического объекта. Мягкий, сияющий зеленый свет освещал лестницу, перед объектом неуклюже передвигались два маленьких создания.

На меня это зрелище подействовало как электрошок, мне кажется я почувствовал удар, от которого у меня сердце чуть было не выскочило из груди. Картина была такой однозначной и настолько мне знакомой, что любое сомнение было исключено. Третье существо поднималось по ступенькам.

Я побежал в комнату, растолкал храпящего Тео, кричал на него. Он полусонно приподнялся, посмотрел на меня стеклянными глазами. «Тео, они здесь!» кричал я. «Слышишь, они пришли, я сказал вам правду! Черт побери, очнись же, наконец!». Я потянул его вверх.

— Что случилось? — осведомился он и снова присел.

— Они прибыли, Тео, люди с другой планеты здесь… — я произнес это торжественным голосом и на полном серьезе, — Пойдем со мной на кухню, убедись…

Он пробормотал что-то вроде «Оставьте в покое», закрыл глаза и словно камень свалился на кровать. Невозможно было привести его в чувства.

Только тогда, когда я напрасно пытался, затащить Тео на кухню, я понял, что их визит пришелся мне как раз вовремя. Осознание этого полностью протрезвило меня. Я держал себя в рамках, думал, что делать. Я не ни к чему не был готов, мой дом был полон гостей. Опасение того, что они снова взлетят, если я в скором времени не покажусь, сконфузило меня. Я пойду к ним, прямо сейчас… Но что взять с собой? Что-нибудь ты должен взять с собой…

Я бросился на кухню. Они все еще стояли на поле. В спешке я выпил несколько глотков воды. Больше не оставалось времени для того, чтобы подготовиться; к тому же, я был слишком взволнован и растерян, и, как ни странно, думал только:: Такой возможности больше не будет — дважды в одну реку не войти.

Я вышел на улицу в чем был, ничего не захватил с собой и ни разу не обернулся назад. Чувство радости переполняло меня, когда я шел по лугу, мокрому от дождя и дышал свежим, чистым воздухом. Слово невесомое облако сияние парило над лугом. В эти минуты у меня было такое ощущение, что с каждым шагом я отдалялся от ужасного прошлого и шел навстречу далекому будущему. Мне казалось, что столетия сошлись к одной этой точке, к которой я стремился с бьющимся сердцем.

«Природа порождает сотни тысяч семян затем, чтобы у одного из них был шанс выстоять и произвести на свет новую жизнь. Она создала мириады солнц, вокруг которых по законам случайности вращаются кишащие жизнью планеты. Но только там, где рассудок одержит победу над инстинктом, жизнь будет развиваться бесконечно.»

Ме, Командор «Квиля»

Часть вторая

К северо-западу от Юпитера

VI

Зеленый свет — они все продумали все, знали, что я могу плохо видеть в такую погоду. Словно пятно тумана в телескопе он парил над лугом. Без колес и крыльев, и также без раскатов грома и дрожания, как расписывал Хайн. Они спустились словно стрекозы…

Я остановился метрах в пятидесяти от них, кивнул. Очертания диска просматривались уже весьма четко. Прорисовывались и силуэты трех моих друзей. Они стояли под защитным навесом своего космического корабля и кивали в ответ. Это выглядело так, словно три гнома сидели на корточках под шляпкой большого гриба.

Когда я встал перед ними, они поклонились, замотали стеклянными шлемами. Я ответил подобным образом. Как будто встретились старые знакомые. Меня охватило чувство празднично приподнятого настроения; я был взволнован, словно ребенок, которому дали то, что очень давно желал. Два моих приятеля поспешили подняться вверх по трапу, исчезли во входном отверстии, которое за ними бесшумно закрылось. И свет тоже погас, я не мог видеть даже собственной руки перед глазами. Только сейчас я постепенно начал осознавать необычайность моего положения. Все же, поначалу, я думал о совсем банальных, сопутствующих вещах. Например, я думал о том, у меня не с собой даже чистого платка и мне нужно было менять одежду. Следовало также прихватить парочку конфет с вкусом освежающей мяты.

Долгое время ничего не менялось. По всей видимости, все готовилось к моему вступлению на борт, проверялся еще раз мой скафандр и дыхательный прибор. Это ожидание в бесшумной темноте сбивало меня с толку, я боролся против растущего состояния замкнутости. В конце концов, мне предстояло совершить далеко не перелет в любую точку Земли. Мы еще не дали друг другу понять, какова цель и длительность полета. Пока я не поднялся на борт, я хотел поговорить с ними об этом.

Я посмотрел в сторону Маник Майя. В комнате у Тео все еще горел свет. Если ты хочешь, ты еще можешь вернуться, пришло мне на ум, какие-то сто метров, и ты снова с ними… Мысль о храпящих пьянчужках вернула мне немного прежней уверенности. «Госпожа Луна на современный лад» — это меня все злило. Какая судьба могла меня ожидать, у меня не было больше альтернатив. Я словно надувшийся от гордости индюк стоял на вышке в бассейне и должен был решиться на прыжок — из уважения к самому себе, из любопытства и еще затем, чтобы достать доказательство моей истории, подверженной осмешке. Через несколько часов, самое позднее завтра в это время, так я надеялся, они меня снова высадят на этом месте. В конце концов, мои гостеприимные хозяева были умными и гуманными существами.

Над нами снова забил яркий свет. Рядом со мной стоял Маленький, показывал на вход. Шлюз ожидал меня. Нерешительно я поставил ногу на первую ступеньку, медленно поднялся выше. Трап колебался под моим весом. Мой спутник шел вплотную за мной. Двоих других не было видно. Признаюсь, когда я дошел до последней ступеньки и передо мной показался небольшой входной шлюз, мое мужество опять снизилось до нулевой отметки. В это мгновение я понял, что возможно больше не было пути назад.

Шлюз был слишком узок и низок для меня; мне пришлось ползти на четвереньках, чтобы не задевать головой за потолок. Из-за этого неудобного положения мной в эти исполненные волнением секунды овладела мысль, одновременно волнующая и пугающая: теперь ты гость чужой, инопланетной цивилизации. То, что тебя окружает и чего ты теперь касаешься, было придумано и произведено на другой планете…

Я напряженно ждал того, что за этим последует — взлета. Люк входного отверстия все еще оставался открытым, и трап не был затянут внутрь. Почему они тянутся сегодня, как черепахи, размышлял я. Было видно кусочек луга, мокрого от дождя. Я любовался этой картиной так, словно видел ее в первый и последний раз.

Вдруг произошло нечто неожиданное. Тень пронеслась вверх по лестнице, затем на меня запрыгнуло животное. От испуга я отпрянул назад, хотел прижаться к перегородке. Я ударился головой о потолок. У меня вырвался крик боли, я видел, что мой спутник тоже, защищаясь, вытянул руки. Его шлем натолкнулся на перегородку, он загремел так, как бывает, когда метал ударяется о металл. Но атака производилась однозначно на меня. Бестия запрыгнула на меня, издавая звуки, которые нельзя было разобрать. Непроизвольно, с моих губ сорвался зов о помощи.

Предшествовавшая всему этому пьянка и замутняющие разум, имевшие место до нее, приключения стали, наверное, причиной того, что осмыслил это нелепое событие относительно поздно. Эта неожиданность — было верно самым сумасшедшим, что могло произойти со мной. Существо, так жалобно скулившее передо мной и запрыгивавшее на меня, было никем иным как Вальди, упитанной «луговой собачкой».

Руководствуясь инстинктом охотничьей собаки, он шел по моим следам.

Я стер испарину со лба, почувствовал на затылке болезненную припухлость. «Проклятая бестия, жалкая бестолочь, зажравшаяся такса!» рассерженно кричал я. «Пошел прочь к своему подвыпившему хозяину!»

Вальди и не думал о том, чтобы следовать моим требованиям. Он продолжал запрыгивать на меня, скулил и душераздирающе гавкал. Напрасно я грозил ему и умолял его, он и не собирался покидать шлюз. Неприятная ситуация. Напрасно я пытался дать понять моему спутнику, что такса не принадлежала мне.

Мой гостеприимный хозяин в это время очухался от удивления и понял, что атаки ни на него самого, ни на его спутников не совершалось. К моему ошеломлению, кажется, он принял Вальди за разновидность человеческого существа, потому что он поклонился Вальди, кивнул шлемом. Таким образом, он сделал свое дело. Он принялся что-то делать на перегородке.

Что мне делать с собакой? Размышлял я. Сбросит Вальди я не могу, для этого было слишком высоко, он мог бы сломать себе шею. Но и добровольно луговая собачка не желала покидать меня, напротив, она скулила до тех пор, пока я не поднял ее и не взял на руки как ребенка.

Мои гостеприимные хозяева восприняли это как знак. Входное отверстие закрылось, Вальди не по своей воле вынужден был участвовать в полете. При мысли о храпящем Тео я ощутил даже какое-то злорадство. Достаточно долго я обращался к нему, если бы он сделал всего лишь пару шагов на кухню, чтобы убедиться в правдивости моих слов. Будет он еще искать завтра свою таксу. Я слышал, как заработали приводные механизмы и поющий тон, меня прижало к перегородке; не сильно, но с нагрузкой, которой нельзя было противостоять. Все завибрировало. Вальди испуганно заскулил. Он неплохо устроился, выражал то, что чувствовал, прятал свою длинную морду у меня подмышками. Я скрывал мой страх, словно путешествие в космос для меня нечто обыденное.

Давление сохранялось, пожалуй, полминуты, после этого все было как до этого, с той лишь разницей, что Маленького уже не было со мной. Я не заметил его исчезновения. Было очень странно, у меня было такое ощущение, будто мы ни с места не сдвинулись. В стороне от меня вдруг открылась перегородка. Они исчезла бесшумно. Процесс произвел на меня большое впечатление; технические тонкости всегда воодушевляли меня. Пространство, находившееся за отверстием было в несколько раз больше шлюза, и мы с Вальди зашли туда. К моему разочарованию в нем не было иллюминаторов, я бы с большим удовольствием пережил бы зрительно наш отлет. Стены, казалось, состояли из стекла молочного оттенка. На полу я обнаружил тонкий, мучной слой пыли; он прилипал к моим мокрым ботинкам. За нами бесшумно закрылась перегородка..

Чтобы скомпенсировать мое волнение, я сказал Вальди: «Сейчас мы полетим, собачка. Кто знает, над каким континентом мы сейчас движемся — может быть над Африкой. Перестань скулить, такса, я же с тобой…»

В глубине сердца я был доволен, что Вальди побежал за мной. Теперь у был хотя бы земной попутчик. Где только мой скафандр и кислородная маска, и что будет с собакой — ей тоже нужно дышать. Опять же кто-то должен прийти для приветствия — или же у них так не принято?

Тонкий, сладкий запах ударил мне в нос. Я чихнул, опустил Вальди на пол. Этот белый порошок мог быть средством для дезинфекции. На мне держались миллиарды микробов, а собака наверняка являлась еще к тому же переносчиком совсем других зверьков. Я понял, что они защищают себя от этого.

Вальди осторожно топтался по мучной пыли. Он принюхивался и потом начал ужасающе скулить. «Тихо!» повелел я ему.

Он вытянул голову вверх, снова хотел мне на руки. Я вдруг испугался. Такса вдруг повесила голову. Он прилег, стал совсем спокойным. Пока я толком разобрался в случившемся, Вальди уже вытянул все четыре лапы перед собой. Он лежал у моих ног точно труп.

Яд… такова была моя первая мысль, порошок отравил его! Сердце от страха ушло в пятки Я задержал дыхание, с ужасом оглядывая безжизненное животное. Потом я больше не мог выдержать и выдохнул. «Наружу», захрипел я, «я хочу наружу!»

Свинцовая усталость парализовала мой голос, проникла во все мои члены. Я больше не мог стоять, у меня возникла потребность в покое и сне. Наполовину обессиленный, я сел рядом с Вальди. Он расплывался у меня перед глазами… Словно во сне я увидел перед собой Маник Майя, горящие свечи, думал, что слышу голос Хайна, как он кричал, точно пастор: «Вы неверующие! Человечество не остановится на месте. Однажды человек будут чувствовать себя во Вселенной как дома. Он будет пересекать ее точно так же, как мы сейчас переплываем океаны…» — Картины, словно за пеленой тумана. Потом угасло и последнее воспоминание.

Бесконечно медленно ощущение кралось по моему мозгу. Волнующее открытие того, что я дышал, жил. Что произошло? Я словно пробудился после долгого, глубокого сна, который сопровождался долгожданными и желанными сновидениями, после которых невозможно проснуться. Я не имел никакого понятия о место своего пребывания, не знал, что вокруг меня происходит, искал свое собственное «Я». Вокруг меня кромешная темнота.

Напрасно я старался думать о чем-либо, вызвать в память нечто конкретное, выражаемое определениями. Я воспринимал, думаю, только мои частые вздохи. Но странно было то, что я осознавал что мое состояние похоже на сон; я приложил все усилия, чтобы проснуться, но мне это не удавалось. Я находился в состоянии сомнамбулизма[7], был похож на лунатика, который во сне следует инстинктам и совершает на первый взгляд логичные действия.

Позднее — что же времени прошло? — случилось что-то странное. Я почувствовал неукротимую жажду общения. Было так, словно кто-то спрашивал меня и отдавал приказ ответить. Сразу после этого я слышал свой собственный голос, слышал, как я сказал: «Насколько мне известно, существует девять планет. Только Земля обитаема… три-четыре миллиарда людей на тридцати процентах суши… примерно две трети воды… пять частей света, несколько сотен народов, которые говорят на разных языках…» Я говорил как-то по чужому и с расстановкой акцентов.

Почему ты говоришь это? раздумывал я во время пауз и был удивлен странным побуждением объяснять все. Но прежде всего меня изумляли мои необычайные возможности запоминания. Правда в прошедшие годы я кое-что читал из некоторых областей науки, но никогда не заучивал настолько, чтобы больше не смог забыть этого. Обычно я вынужден был искать числовые данные или выражения в лексиконе.

Откуда я знал двадцать аминокислот, откуда — нуклеиновые кислоты, и, прежде всего — рибонуклеиновые кислоты и дезоксирибонуклеиновые кислоты, которые были необходимы для синтеза белка? Правда, очень давно я слышал доклад о них, но вряд ли понял что-либо об этих сложных процессах. Что за вздор я нес о генетическом коде?

Это было удивительно, я твердил о питании человека, говорил об углеводороде, говорил о фруктах, овощах, рисе, жирах, витаминах. При этом я прибегал к странным формулировкам: «Наша основная пища это мясо. Мы добываем его посредством разведения различных животных, например, коров, быков, лошадей, свиней, овец, коз, кроликов, куриц, уток, гусей и рыб. Когда животные становятся большими и сильными, мы технически убиваем их и перерабатываем их мясо в котлеты, гуляш, рулет или колбасу. Маленьких поросят жарят на костре. Излюбленная еда также жареный картофель с шинкованными яйцами… В последнее время телятину научились производить также и искусственно, преимущественно из обивочного материала для автомобилей, что в свою очередь производится из соевых… С помощью нашего языка мы можем определять вкус. Мы различаем вкусный, кислый, горький и соленый. Эти раздражители проводятся электрическим импульсом до мозга и образуют там часть сознания. Из кожи животных изготовляют папки для документов, кожаные пальто, дамские сумочки, чемоданы, обувь и стаканчики для кубиков…»

Я замолк. Внутренний голос сказал мне, что теперь я должен молчать. Может быть я сказал что-то не так или что-то неважное? Кто задавал мне вопросы и заставлял меня отвечать на них? У меня просохло горло; у меня было такое ощущение, что я говорил несколько дней.

Я не знал, как долго я молча оставался без движения. Я словно находился в состоянии обморока, был без воли. Мой мозг, управляемый на расстоянии, казалось, находился во власти другого.

По прошествии некоторого времени я снова ощутил приглашение говорить. На этот раз я сам находился в центре всех тем. Ведомый принуждением, которому невозможно было противостоять, я говорил о переживаниях, о которых человек обычно не может вспоминать. Я описывал эпизоды из первых годов моей жизни, сказал мама и папа, объяснил, как я научился ходить и прочие смешные случаи. Порой я смеялся при этом, потому что мой словарный запас происходил должно быть из детского сада. Я неуклонно тараторил, убежденный в том, что все это было всего лишь комичным сном. Год за годом в ускоренном темпе пролетали мимо меня; я становился свидетелем своего собственного прошлого.

Странные вещи были в нем, сцены из моей школьной поры, уроки, на которых я боялся гнева учителя. Я ругался на математичку, называл ведьмой с кривыми ногами. Мне этот вынужденный сон не доставлял никакого удовольствия, но я не уходил прочь из него, рассказывал об уроках пения, о лысом учителе музыки Пипере, которого невозможно было представить без дирижерской палочки в правой руке. Я ощутил приглашение петь. Я запротестовал, у меня всегда был низкий фальшивый голос. Напрасно, я вынужден был петь. Сразу после этого я услышал свой каркающий голос:: «Ах! Как вкусен сладкий кофе, он милее поцелуя…»[8]

Мне показалось это ужасно смешным, потому что увидел себя взрослым в школьном классе перед дирижирующим Пипером.

Наступила пауза для передышки. Я должен был молчать, пока спустя мгновение на меня снова не повлияла чужая сила, принуждая меня говорить. Было так, будто мои мысли организовались сами по себе к тому или иному вопросу или ответу. Собственно, сфера моей личной жизни последних лет была объектом этой игры вопрос-ответ. Кто вытягивал из меня эту исповедь?

Я проговорил всю жизнь, так мне показалось. Все знания, которые осознанно и неосознанно запоминались во мне, сорвались с моих губ. Затем произошло что-то новенькое. Это было возвращение к себе, вальсирование между сном и пробуждением в бессонную ночь. Я чувствовал себя уставшим и жалким.

Первое, что я принял к сведению, когда сознание вернулось, была рука, которая расслаблено лежала у меня на животе. Я наблюдал за ней, видел, как она медленно соскользнула вниз. Только сейчас я заметил, что это была моя собственная рука.

Постепенно воспоминания возвращались. Лес всплыл в моей памяти, крестьянский дом, луг, Маник Майя. Все больше картинок выстраивалось в цепочку, в которой все еще не хватало некоторых элементов. Тут появился космический корабль; я ступил на борт — и что? Что происходило со мной после этого? Напрасно я старался восполнить пробелы в памяти. И что сейчас? Где я? ломал я голову.

Я старательно вглядывался в мрак, который меня окружал. Мои глаза медленно привыкали к темноте. Все четче я воспринимал контуры моего пристанища. Я лежал под куполом, четыре-пять метров в диаметре, стены из материала цвета красного, словно рубин. Ни одного окна, и мебели не было видно. Было тихо как в гробнице — и все же у меня было такое ощущение, что я не один. Я постарался размышлять объективно. Они взяли тебя с собой — следовательно ты должен находиться сейчас где-то в космосе, на орбите Земли… Мое спартанское пристанище укрепляло меня в этом предположении. Помещение свидетельствовало о самом себе разумеющемся техническом рационализме.

Было бы лучше, если бы ты сейчас дал о себе знать, иначе они не узнают, что ты уже проснулся. Но если они придут и поприветствуют меня, это потребует ответа. Что ответить им? Я не был силен в риторике, но я должен был что-нибудь сказать. Может быть «Дорогие друзья…»? Нет, чересчур по-земному. Речь должна быть объективной, что-нибудь об образовании материи — в конце концов, мы все созданы из одного и того же исходного вещества…

Мои мысли были внезапно прерваны. Я услышал звук, который навострил органы моих чувств. Он был похож на сопение. Чувство того, что я не один в этом помещение, не обмануло меня. Я все четче воспринимал этот странный звук. Едва слышно — страх не позволял мне говорить громко — я спросил: «Здесь кто-нибудь есть?»

Ответ на мой боязливый вопрос был получен сию же секунду, потому что этот Кто-то дотронулся до моей свисающей вниз руки. Я содрогнулся от страха. Что-то влажное и теплое скользнуло по моему запястью. Жуткое прикосновение стало невыносимым. Я собрался с мужеством и одним рывком вскочил с кровати.

Рядом со мной, на начищенном до блеска полу, лежал Вальди. Он с укором смотрел на меня своим собачьим взглядом.

Наверное, ни одного человека в моей жизни я не приветствовал столь бесконечно искренне и благодарно как этого маленького, криволапого зверя. Я словно вернулся с того света. Такса, казалось, разделяла мои чувства. Она лаяла от радости, когда увидела меня живым и здоровым, прыгнула на мое ложе. Мне стоило немалых усилий, защититься от его нежностей. Бесшабашно мы закружились по полу.

Присутствие Вальди не только придавало мне чувство уверенности, он также заполнял пробел в моей памяти. Я прекрасно помнил тот момент, когда он мертвый лежал в кабине передо мной. Только одного элемента пока не доставало в цепочке. С момента нашего старта не могло пройти много времени, иначе мы оба ощущали бы чувство голода и жажды. Два, три часа по моим оценкам. При мысли о пьяном братстве в Маник Майя я засмеялся. Они все еще отсыпались после попойки.

— Они скоро хватятся нас, — сказал я с удовольствием. Вальди внимательно смотрел на меня. Я намеренно продолжил, повысив голос: «Теперь ты знаменитая такса, Вальди. Веди себя соответствующим образом, не тявкай, если кто-нибудь зайдет…»

Я прислушался. Ничего не менялось. Невозможно, чтобы меня никто не услышал. Я осторожно приподнялся, обследовал место моего пребывания. По моим шагам я чувствовал, что гравитация в этом помещении была слабее, чем на Земле.

Моя лежанка была своего рода раскладушкой с мягкой обивкой. В стеклянной стене я увидел свое отражение. С удивлением я обнаружил, что был одет по-другому. Меня переодели в темное облегающее трико. По сторонам и на рукавах были прижиты карманы. Эта одежда добавила мне загадок. Кто переодел меня? Действительно ли прошло только три часа? Теперь я сожалел о том, что подарил им свои наручные часы. Может быть уже прошло несколько дней?

Нервозно я избегал вдоль и поперек весь купол в поисках двери. Вальди не отходил от меня ни на шаг. Где-то должен был находиться выход; но сколько я не искал — я не нашел даже проема. Купол, казалось, был монолитным. «Мы пленники стеклянной тюрьмы, Вальди», со злостью сказал я, «и заклинание нам здесь вряд ли поможет…» Меня радовало хотя бы то, что я мог говорить с собакой. Озабоченно я подумал о том, что маленькому приятелю рано или поздно понадобится дерево — в конце концов с ним нужно выйти на улицу. Настало время для того, чтобы мои гостеприимные хозяева дали о себе знать.

— Эй, я пришел в себя! — закричал я громко. — Неужели никто меня не слышит? Я хочу знать, где я!

Тишина, не слышно ни звука. «Хорошенькое гостеприимство», ворчал я, „заточают тебя — мы для вас что-то вроде сувенира?» Я уже видел себя в клетке на чужой планете, окруженный гномами, разинувшими рты. Снаружи щит с надписью: «Человек, всеядный, происхождение: планета Земля, солнечная система на краю Млечного пути. Кормить запрещено…»

Вальди вдруг поднял свои висячие уши, посмотрел в сторону. Откуда-то исходил звук. Сразу стало светло, стеклянный купол излучал тусклый зеленый свет. Такса начала рычать. Я успокоил ее, и в тот же момент с содроганием почувствовал за своей спиной чье-то дыхание. Беспомощно я повернул голову и сжался от ужаса, с мыслью, что мне мерещится.

В трех шагах от меня стояла женщина, точнее: девушка. Она смеялась.

VII

Я пытаюсь подобрать слова, которые могли бы передать мою растерянность и замешательство. Я и раньше-то чувствовал себя беспомощным рядом с хорошенькой девушкой. Вдобавок к этому видению, словно во сне, еще и чудо ее неожиданного, внезапного присутствия. В этом помещении не было двери, и все же она стояла передо мной, словно появилась ниоткуда.

Но больше, чем этот феномен меня сбила с толку внешность девушки. Если бы передо мной стояло существо, примерно такое, какими я помнил трех моих приятелей с луга — или, пожалуй, даже соответствующих фантазии Розочки, с щупальцами и яйцеподобной головой, рогами или прочими безобразиями — оно бы сбило меня с толку много меньше. Я был готов к необычному.

И все же, передо мной стоял человек, образ, который вполне мог попасть на обложку второго издания «Лоло». Только волосы ее были темнее и длиннее; она зачесывала их назад. Ее глаза были невероятно большими, светло-голубыми, лицо словно принадлежало кисти художника. Господи, боже мой, подумал я, у тебя уже галлюцинации. Я потихоньку ущипнул себя в бедро. Девушка была примерно моего роста и могла быть не старше восемнадцати или двадцати лет. Трико, выкрашенное в оранжевый цвет подчеркивало ее безупречную фигуру.

Секунды, показавшиеся мне вечными, пролетели в безмолвной тишине. Ее улыбка вызвала у меня растерянность. Лицо мое, наверное, не было шибко остроумным, я думал: Она не поймет твоего языка. У меня было такое ощущение, что мое замешательство забавит ее. Затем она неожиданно очень приветливо произнесла: «Добро пожаловать на „Квиль“. Меня зовут Ауль. Ме, командор „Квиля“ поручил мне оставаться с тобой, отвечать на твои вопросы и исполнять любое твое желание».

Она обратилась ко мне на моем языке безо всякого акцента. Звучание ее голоса взывало у меня подозрение, которое обеспокоило меня. Мы действительно находились в космосе? До этого я ни коим образом не ощущал движения вперед и не увидел ни одной звезды. Теперь вот это очаровательное создание передо мной, которое прекрасно освоило мой язык. Ее целиком и полностью земная внешность усиливала мои подозрения, что меня шаловливо разыгрывают. Не стояли ли мы все еще на лугу, а снаружи мои подвыпившие гости?

Я решил быть осторожным, заметил с иронией:

— Благодарю Вас за Ваше гостеприимство. У меня действительно много вопросов и желаний. Вы прекрасно владеете моим языком — где вы его изучали?

Я не без удовольствия отметил, что у нее на лице были ямочки, когда она смеялась.

— Я научилась твоему языку от тебя. Это заняло лишь четверть квартина, потому что твоя голова практически пуста…

Мое озадаченное лицо забавляло ее.

— Почти семь десятых частей твоего мозга нетронуты, — просветила она меня, — и все же я многому научилась.

Я принял ее странную шутку, и парировал:

— Я горжусь тем, что Вы хотя бы что-то смогли извлечь. Мне всегда хотелось учить такую красивую девушку…

— О, действительно, я красива? — затараторила она. — Я нравлюсь тебе? Скажи, я выгляжу так же, как жены на Земле?

Беседа начала забавлять меня. «Искусству притворства Вы научились тоже от меня?»

Ауль сделала недоуменное лицо. «Ты не веришь мне? Я тебе докажу…» Она подошла к стене, прикоснулась к какому-то месту. Сразу после этого послышался голос. Голос медленно и с расстановкой акцентов прочел алфавит и затем прокомментировал: «Из этих букв мы образуем слова. Мы различаем гласные и согласные…» Ауль выключила запись. Слова казались мне знакомыми, но где же я однажды уже слышал их? Через несколько секунд голос снова появился, сказал: «Мы добываем его посредством разведения различных животных, например, коров, быков, лошадей, свиней, овец, коз, кроликов, куриц…» В этот момент замкнулась цепь моих воспоминаний. Мой сон, мой голос. У меня появилась смутная догадка. Должно быть они изысканными методами погрузили меня в сон. А их знание языка? Как можно выучить язык так быстро?

Ауль сказала: «Мы лежали рядом, когда я изучала твой язык. Малые токи связывали нас, так я получила копию твоих знаний. Я все знаю о тебе, но я хочу еще научиться другому от тебя».

Не то, чтобы мне было противно представление того, что я лежал рядом с ней, но мысль о том, что она знала мои самые заветные воспоминания, была мало приятной. «Я только одного не понимаю», сказал я, «как я мог рассказывать о вещах, которым десятки лет?

— Все, что человек однажды осознанно или неосознанно воспринимал, остается в нем, даже в том случае, если он не хочет вспоминать. Эту сокровищницу воспоминаний можно отомкнуть и прочесть необходимый слой — это мы и сделали.

Ее доверительный тон немного примирил меня с этой довольно необычной кражей. В конце концов, у них было право знать, с кем они имеют дело. Кроме того, я был для них своего рода пещерным человеком… С облегчением я спросил: «Следовательно, мы сейчас действительно находимся в космосе? Могу я узнать, где мы находимся в данный момент — я имею в виду, над каким континентом мы сейчас пролетаем…»

— Мы находится рядом с Землей, — ответила она. — Хочешь взглянуть на нее?

Я робко кивнул. Рядом с Землей — это звучало как само собой разумеющееся, как будто мы на машине подъезжали к Дрездену. Ауль еще раз прикоснулась к стене. Я сделал шаг назад, когда в этот момент открылся свод купола. Я пристально посмотрел в расширяющуюся щель.

В первые мгновения у меня было такое ощущение, будто я посетил планетарий. Передо мной на черном фоне, словно шелк, как на ладони, парили небесные тела различной величины. Я подошел ближе, протянул руку в иллюминатор. Моя ладонь натолкнулась на стекло или нечто подобное. За этой прозрачной материей разыгрывался впечатляющий астрономический спектакль, который вызывал у меня восхищение и трепет. И ни следа Земли. Вместо этого в некотором отдалении парила другая планета, большая словно мяч для гимнастических упражнений. Насколько знаком был мне его вид, как часто я наблюдал его в телескоп. Это был Юпитер со своими многочисленными спутниками. Потеряв чувство равновесия, я сказал: «Вы же сказали мне, мы находимся рядом с Землей — но это же Юпитер!»

— Да, — сказала она, а там, желтая звезда под Альфагерцем — ваше Солнце. Рядом с ним вращается Земля. Позже я покажу тебе ее в телескоп. В данный момент она в апогее и находится в тени Солнца.

Находится в тени Солнца — так восхитительно было это словосочетание, но теперь я этого не замечал. Юпитер находился на расстоянии шестисот миллионов километров от Земли, в этот момент времени вероятно уже семьсот миллионов километров. Это она называла «рядом с Землей» — какие представления о расстояниях были у этих ребят? Я таращился на мнимый призрачный мир, взбудораженный противоречивыми ощущениями. На Земле не было ни одного космического корабля, который рискнул бы близко подлететь к этой гигантской планете. Даже автоматическому зонду понадобилось бы три-четыре года для того, чтобы подлететь. Сколько времени я уже нахожусь вдали от Маник Майя?

Потрясающее представление за куполом стало для меня ужасающими кулисами. «Как долго я нахожусь здесь?» выдавил я из себя. «Сколько дней прошло с того момента, как я ступил на борт — я имею в виду земных дней?»

Ауль напряженно подумала и затем ответила: «По точному расчету прошло два земных месяца, одна неделя и два дня».

Она произнесла это так любезно, словно хотел доставить мне большую радость. Больше двух месяцев! Меня бросило в дрожь. Почему бы не сразу две тысячи лет! Моя прежняя жизнь не состояла из одних только белых полос, я научился смиряться с окончательными и бесповоротными решениями. Однако же, теперь, когда мне стали ясны последствия моего положения, я был близок к тому, чтобы потерять самообладание. И дело было не только во мне. Я ушел оттуда не отставив ни строчки. Как это вынесла Йоханна?

Когда первые секунды ужаса прошли, я фаталистично смирился с неизбежным. Время не повернуть вспять. Но что они задумали относительно меня? Когда этот комендант со странным именем Ме намеревался отправить меня обратно? Я спросил Ауль. Она ответила: «Я этого не знаю. Несомненно, ты будешь доставлен обратно, если ты так хочешь. В данный момент готовится отлет от космического корабля. Мы полетим в шестой спутник, тебе там понравится.»

— Конечно, — пробормотал я, — если я уже здесь, пара дней ничего не изменит. Можно ли вообще жить на этом шестом спутнике? Должно быть на нем чертовски холодно.

— Напротив, там настолько тепло, как ты этого пожелаешь, — серьезным тоном заверила Ауль. — Шестой спутник был оборудован более чем девять кваринов тому назад и несколько квартинов в исследовательскую станцию. Я почти всегда живу там.

Я мог бы спросить ее, что такое «кварин» и «квартин», но эти единицы измерения времени или длины наверняка можно было пересчитать в месяцы или километры. Меня волновали совсем другие проблемы. «Послушайте, Ауль», сказал я настойчиво, «Вы хотели ответить на все мои вопросы. Я сейчас хочу получить ясность — не только о Вас и Ваших коллегах, но и о моем пути. Итак, я здесь уже добрых девять недель. Ладно, с этим уже ничего не поделаешь, несмотря на то, что я вообще-то рассчитывал на короткий отлет на несколько часов. Мое знакомство с вашими космонавтами началось на лугу. Тогда я нашел такую маленькую черную штуку со множеством стрелок и кнопок. Что это было?»

— Маленькие рассказывали мне об этом, ответила она, — ты нашел передатчик. Когда они тебя неожиданно увидели в тот раз, у низ случилось короткое замыкание. Было бы счастье, да несчастье помогло, потому что таким образом Ме узнал о твоем интересе. Он отдал им распоряжение, установить с тобой контакт.

— Хорошо. Вопрос второй: Кто Вы? С какой Вы звезды?

Ауль глубоко вздохнула, это послышалось как вздох. В ее глазах было выражение меланхолии, когда она отвечала: «Точно мне это не известно, на твой вопрос я могу ответить лишь приблизительно…»

Она подошла к иллюминатору, указала направление. «Ты видишь там маленький звездный треугольник?»

— Триангулюм, — сказал я, — созвездие, которое хорошо видно весной. Рядом со звездой Альфа находится туманность М 33, галактика, похожая на наш Млечный путь.

— «Квиль» из этой галактики.

Сначала я подумал, что Ауль всего лишь пошутила, потому что нас отделяли почти два с половиной миллиона световых лет от далекой галактики. Но она продолжила: «В этой системе, которую вы называете М 33, где-то на краю находится родина Ме. Планета, на которой он появился на свет, называется Фея.»

— Два с половиной миллиона световых лет — кто же такому поверит?

— Да, поразительно, не так ли?

Издевка чуть было не сорвалась у меня с языка, но я сдержался. Все таки они были здесь, и путь от Земли до Юпитера они проделали в поразительно короткий срок. «Ауль», сказал я и опять надулась, «ты меня уже и так всячески нагрузила, но два с половиной миллиона световых лет, это для меня уже слишком. Вы должны быть бессмертными, чтобы уметь преодолевать такие расстояния».

Я посмотрел на нее. Ауль спрятала глаза, молча смотрела на океан звезд перед нами. Наконец, она возразила: «Материя бессмертна, и они — материя. Больше я ничего не могу тебе сказать. Единственный на борту сможет ответить на твой вопрос во всех подробностях — но его ты никогда не увидишь».

Должно быть примерно так звучали пророчества дельфийского оракула. Кто же тот единственный, которого я никогда не увижу? Этот Ме? А другие члены экипажа? Почему они не могли или не смели ответить мне? Почему Ауль при постановке моего вопроса вдруг стала такой серьезной? С какой загадкой я столкнулся?

Ауль встала на колени, чтобы погладить Вальди. Она должно быть знала, что ее таинственное объяснение лишь добавило мне загадок, но она молчала. Я не оставил ее в покое.

— Ауль, кого ты имела в виду, когда сказала, что они — материя? Кто это — они?

Она приподнялась. Ее взгляд вызвал у меня замешательство. Затем последовал ответ, который сбил меня с толку: «Они, под этим я подразумевала экипаж, Квиля'. Они не такие живые существа как ты и я. Они — запрограммированные вычислительные машины. Кроме нас двоих на борту этого корабля нет ни одной живой души».

Вычислительные машины — когда она произнесла это, я понял: Это ответ, таким образом можно бесконечно преодолеть любое расстояние. Но Ауль стояла передо мной, молодая и прекрасная — они преодолевали время в состоянии анабиоза? И что с этими тремя маленькими с луга, которые доставили меня сюда? Я ведь с ними договаривался. Ауль словно прочла мои мысли, она сказала: «Ты был доставлен на, Квиль' роботами. Они были заранее точно запрограммированы. На борту таких более двухсот. У каждого свои задачи. Они могут совершать маневры на, Квиле' через пространство и время и имеют способность самостоятельно регенерироваться».

Ауль говорила так спокойно и деловито, что у меня не возникло ни малейшего сомнения в ее объяснении. Я вспомнил встречу с тремя маленькими существами и вспомнил их странные угловатые движения. Они мне тогда показались разодетыми куклами. Но кто программировал этих роботов, и кто командовал космическим кораблем? Что-то в ее объяснении не соответствовало истине, если только она и я были единственными живыми существами на этом космическом корабле. Я сказал подавленно: «До этого ты сказала, что этот комендант Ме отправил тебя ко мне. Значит, он тоже робот?»

Она закрыла иллюминатор. «Нет, Ме не робот. Он определяет все, что происходит на борту и за его пределами.»

— Тогда я хочу знать, по какой причине я никогда его не увижу — его ты прежде имела в виду?

Ее ответ прозвучал весьма странно. «Ты никогда не увидишь его, потому что более чем семьдесят биллионов кваринов тому назад он погиб в результате несчастного случая. Он сгорел поблизости с Сириусом — спутником погасшей звезды, который вы называете, Белым карликом'. Больше об этом я ничего не могу тебе рассказать, потому что я живу две с половиной тысячи лет на, Квиле'. Я, как и ты, с Земли. Моя родина — Вавилон».

Я шагал туда-сюда, при этом украдкой наблюдал за Ауль, которая снова была занята таксой и предоставила мне возможность самому разобраться с путаницей ее намеков.

Ужасная мысль испугала меня. Это очаровательное созданное, созданное для великолепия любви, должно быть сумасшедшая. Или же я сам спятил? Я прокручивал мысли перед собой; моя память и логическое мышление не были замутнены. С другой стороны — у Ауль был своеобразный, мистический способ выражать свои мысли. Не было ли простого, логичного объяснения ее словам? В моей голове витали книги, которые уносили меня в глубины Вселенной, утопии по мечтательному наивные и технические чудеса. Был ли я Доном Кихотом, безумцем, который хотел измерить земным разумом то, что было неизмеримо?

Печальный опыт научил пеня самообладанию. Как поспешно судят люди порой, доверяясь чувствам. Я хотел поостеречься делать поспешные выводы. Возможно я действительно находился в одном помещении с прекрасной сумасшедшей. Но, возможно, мой мозг был слишком вялым, слишком земным, чтобы все понять. Я постарался сконцентрироваться, выключить все эмоции. Было ли это возможно? Монотонность и бесконечность Вселенной могли вызвать у Ауль и других душевное переутомление. Такое возможно. Но каким образом эта девушка попала на борт космического корабля?

Чем больше я думал об этом, тем больше распутывались ее противоречивые высказывания, причем я пока намеренно забыл об этом живущем и все же мертвом Ме. Роботы, говорил я себе, есть и на Земле, даже несмотря на то, что у них нет такого высокоразвитого электронного мозга. Это хотя бы можно было представить. Помимо этого, я знал, что человеческий мозг был устроен на тех же принципах. Даже простейший исследовательский зонд в принципе тоже был роботом с запрограммированной схемой. По этому пункту у нас не было проблем.

Что с комендантом, который был мертв и все же отдавал распоряжения? Было только одно объяснение: комендант существовал только на пленке или также в электронной системе, в которой был записан его опыт и приказы. В таком случае космический корабль «Квиль» был бы идеальным источником информации, который можно было забросить в любые глубины космоса, и не переставая передавать информацию на родную планету. Так могло быть. Но дело могло обстоять и совершенно по-другому. По всей видимости, Ауль тоже не вникла в эту тайну.

Оставалась только она сама. Что побудило ее сказать, что она «находится ли две с половиной тысячи лет на борту, Квиля'?» Здесь отказывала моя логика, к тому же Ауль действительно едва ли отличалась от девушки из Берлина, Праги или Будапешта. Так думал я, но она утверждала, что родом из Вавилона, живет две с половиной тысячи лет на этом космическом корабле и принимает приказы и задания от живого, но погибшего в результате несчастного случая коменданта. Где ключ к разгадке этой тайны?

Ауль прекратила свою игру с Вальди. Она прислушалась, неподвижно смотрела в одну точку на стене, где вдруг в быстрой последовательности отобразились и снова пропали светящиеся знаки. На ее губах снова появилась симпатичная улыбка, когда она сказала: «Через несколько секунд мы отделимся от звездолета и полетим на транспорте к шестому спутнику».

Что может отделиться от звездолета? — подумал я, или я вовсе не нахожусь на борту? Я хотел узнать еще кое-что важное, прежде чем начнется путешествие к шестому спутнику, и в спешке спросил: «Сколько тебе вообще лет, Ауль?»

Она ответила: «О, я уже очень взрослая. По расчетам мне должно быть почти шестьдесят световых лет. Никто не знает точной даты моего рождения».

— Что это значит? Световые годы — мера расстояния. Я хочу узнать твой возраст в земных годах.

— Извини, — сказала она, — сначала я должна привыкнуть к перестановкам — здесь возраст исчисляется пройденными единицами времени. По-земному мне, возможно, девятнадцать или двадцать. Ты знаешь мою Родину — Вавилон?

— Нет, — сказал я, — только немного из литературы, но поездка туда никогда не была мне по карману…» Еще одно замечание едва не сорвалось с моих губ, но тонкое жужжание заставило меня замолчать. Звук был мне уже знаком.

Все было так, будто я стоял на лугу у Маник Майя. «Сейчас мы отделимся от, Квиля,» сказала Ауль.

VIII

То, что отделялось от „Квиля", было неразличимо, потому что временно погасло освещение. Вальди начал пищать, прыгал на меня, скулил, словно приближался конец света. Я взял его на руки, почувствовал себя с ним единым в первобытном страхе.

После всего того, что я до этого увидел и услышал, я был готов ко всему. Что бы еще не случилось, я должен был со всем смириться; индюк решился на прыжок, бассейн оказался океаном, чьи волны уносили меня в безбрежные дали.

Слабый нарастающий свет прорывался сквозь темноту. Купол раскрылся, и открыл вид на центру управления транспортом. На темной стене светились разноцветные индикаторы и светящиеся кривые. Отклоняющиеся стрелки и непонятная аппаратура вызывали смутное сравнение с земными лабораториями. Перед этой стеной я снова встретил трех моих «друзей» с луга. Роботы — теперь я осознавал их качество со постыдной четкостью. Угловато двигаясь, они контролировали показания измерительных приборов, и своими стеклянными головами напоминали манекены. И этим электронным механизмам я подарил свои наручные часы! Для них я был предметом, которое было сложено из импульсов. Теперь они обратили внимание не только на меня, но и на Ауль.

Ауль пригласила меня в маленькое соседнее помещение, в котором было овальное окошко, откуда открывалась панорама внешнего мира Впервые я смог убедиться в том, что мы действительно летели. В стороне от нас тень, в некоторых местах прерванная ярким светом. Это был космический корабль со своеобразным названием «Квиль», от которого мы отделялись. Странная форма была у этого звездолета; он был похож на гигантскую подкову. Угадывались направляющие антенны и зеркала, под подковой множество плоских конструкций, которые были похожи на капли. Они были похожи на космический транспорт, на борт которого я вступал и в котором я, вероятно, все еще и находился.

Наша скорость должно быть была чрезмерной, потому что «Квиль» уменьшился на глазах, и скоро свернулся в одну точку и стал похож на слабо светящуюся звезду. Вместо этого перед нами предстали другие объекты, светло-серые шарики различной величины — спутники Юпитера[9], который сам не находился в поле зрения. Высоко над нами блестящая полоса Млечного пути. Как часто на Земле я мечтал взглянуть на них, возносился в мыслях к далеким мирам. Казалось, все демоны и гномы танцевали вокруг меня в эти минуты и кричали хором: «Ты там, куда всегда хотел попасть, твои нелепые фантазии стали реальностью…»

Все, что мне рассказала Ауль, оказалось делом разума и логики. Все это показалось мне абстрактным и не дошло до моего чувственного мира. Только после этого полета, столкнувшись нос с носом с Вселенной, меня пронизывало осознание того, что я действительно и окончательно был во Вселенной с такой стихийной силой, словно на меня обрушился тропический дождь. Где-то среди звезд, которым не было числа, маленький желтый диск, Солнце, вокруг которого вращалась крошечная мерцающая пылинка. Я закрыл глаза, но свет мириада звезд остался у меня перед глазами. Видеть, думать, узнавать, светящаяся хаотичная материя далеких миров, зарождающаяся жизнь и смерть — никогда прежде я чувствовал себя частью бесконечного мирового пространства столь сильно, никогда не считал Землю столь осознанно своей родиной. Мне вспомнилась последняя ночь на Маник Майя, как Хайн доказывал покорение Вселенной. Насколько он был близок к истине. Я хотел, чтобы мои чувства стали объективными, и трезво, без сантиментов оценить мой путь сквозь время и пространство, но тысяча ощущений потрясали скромный мир моих представлений. Я впитывал картину вокруг меня удивленными глазами невинного Адама, который насладился запретным плодом.

Долгое время я стоял перед иллюминатором, погруженный, запутавшийся в двояких мыслях. С дрожью я вдруг ощутил, как Ауль коснулась моего плеча. Я посмотрел на нее, но ее лицо расплывалось у меня перед глазами. Мы отошли в сторону, сели на лежанку. Вальди прибежал назад, обнюхал все в центре управления, зарычал на роботов. Они не обращали на таксу никакого внимания, несмотря на то, что она даже прыгала на них. Наконец, мы услышали, как он завизжал; один из роботов наступил ей на лапу.

Ауль принесла Вальди обратно и погладила его. Спустя некоторое время она неожиданно сказала: «Я догадываюсь, о чем ты думаешь, несмотря на то, что они мне чужды. Во мне не сохранились воспоминания о Земле, потому что мне не было и двух лет, когда я вынуждена были покинуть ее. Я подразумевая под планетой только физическую величину… Кто-то сказал мне, что Земля прекрасна, что ее даже называли центром мира. Это правда, что ее нельзя забыть?»

Что за вопрос? Существовала ли еще Земля? Со слов Ауль, мы находились совсем рядом с ней, но даже Солнце с такого расстояния стало звездой среди звезд. Земля и Луна — невидимые глазу пылинки. Как этому Ме, незримому полубогу, пришло в голову забросить меня сюда? Что он замышлял относительно меня? Невообразимая мысль, возможно больше не увидеть неба над головой. Словно далекое эхо, ее вопрос донесся до меня. Я задумчиво произнес: «Невозможно забыть свою Родину».

— Значит ты всегда будешь скучать по ней?

— Да.

— Возможно это всего лишь привычка… Когда-нибудь приживешься здесь и узнаешь много нового …

— Нет, — прервал я ее, — я не могу оставаться здесь вечно.

За этим последовал глубокий вздох. «Жаль, что ты так думаешь. Я очень хотела бы знать, что тебя так держит на Земле. Было бы прекрасно, если бы я однажды смогла ступить на вашу планету. Я хотела бы однажды взглянуть на земную жизнь».

Тому, кто хочет жить там, потребуется въездная виза, подумал я. «Ауль, не могла бы ты объяснить яснее? Ты была на Земле до двухлетнего возраста. Возможно, они доставили тебя сюда как меня. Но кто рассказывал тебе о Земле? Это были роботы?»

Мое предположение вызвало у нее улыбку. «Маленькие не способны отличить прекрасное от противного — это было бы…» Она замолчала. Ее лицо стало вдруг серьезным.

— Это было бы — что, Ауль?

— Есть возможность изменить уровень их развития и разума — но это абсурдно… То, что я знаю о Земле, рассказал мне тот, с кем ты очень скоро познакомишься. Он знает Землю как ты, потому что он провел на ней больше пятидесяти лет. Сейчас она продолжает жить в его воспоминаниях…

— Кто же этот Кто-то? — удивленно спросил я.

— Мой отец, — сказала она. — Мы вместе прибыли сюда. За это время он нашел свою новую родину и приспособился. Я думаю, что он вполне счастлив здесь. Его Земля — шестой спутник Юпитера. Через десять витков он будет нас ждать, сгорает от желания поприветствовать тебя.

Странный, запутанный мир, бесконечная цепочка зависимостей, которые мы преследуем, пока тяжесть решения задачи не становится непосильной и случай не встает на место причинной связи. Ведь насколько глубоко бы мы не хотели проникнуть в загадки природы, каждая разрешенная загадка, каждое новое знание сразу же ставит новые вопросы.

— Мне было два года, когда мы покинули наш дом, — начала рассказывать Ауль. — Отец, пожалуй, сотни раз описывал наш побег. Персы вторглись в нашу страну, хотели захватить Вавилон. К это времени мы покинули город, были в гостях у друга моего отца. Там отец узнал о захвате города. Он хотел вернуться назад, был убежден в том, что город неприступен. Мы все же не смогли попасть внутрь, солдаты Кира были повсюду. Они преследовали нас, отец вынужден был бросить повозку, его рабы перебежали к персам, батрачки оказались в их власти. Под конец у отца осталась только я. Он нес меня на руках, бежал в Халдаки, шел через пустыню, пока наша провизия не закончилась. Однажды вечером отец молился к древним богам, Мардуку, Нергалу и Самасу, богу Солнца. Что случилось потом, подействовало на отца, должно быть, как чудо, потому что Самас действительно спустился с неба…

Ауль закатисто засмеялась. «Ты знаешь на собственном опыте, на что похожа посадка транспорта. Ме отдал маленьким приказ, доставить отца и меня на борт. Так мы попали на звездолет, Квиль'. Почти сразу же после нашего прибытия, Квиль' покинул Солнечную систему. Он направился к звезде на Млечном пути. Большую часть времени мы провели во сне. Когда мы вернулись обратно, на борту звездолета прошло семьдесят земных лет — на Земле, напротив, две с половиной тысячи лет. Ты с легкостью можешь рассчитать, с какой скоростью мы двигались».

Этого я конечно не мог, но мне было лестно, что она видела во мне такие математические способности. «Что с этим Ме? Твое замечание пред этим, что он где-то сгорел, но все равно еще жив, это должно быть была шутка?»

— Вовсе нет, — заверила Ауль, — каждый робот может тебе это подтвердить. Ме сгорел…

— И все-таки еще болтает с тобой время от времени, — съязвил я.

— Да, — сказала она с серьезностью в голосе. — Я ни разу его не видела, его распоряжения я получаю по радио. Он также распорядился перепрограммировать меня во время долгого полета. Так я научилась знать и понимать мир в уравнениях и превращении энергии. Только отец остался таким как прежде. Его преклонный возраст не позволяет перепрограммировать его. Я думаю, что он до сих пор толком не понял, что он остался позади земного времени — для него семьдесят лет всегда и везде одно и то же время…

Ауль подвинулась ближе, склонила голову на мое плечо. Я бегло провел ладонью по ее щеке, взял ее за руку.

— Перед этим ты сказал, что я красивая. Это правда, что я красивая?

— Гм, в любом случае, ты мне нравишься. На Земле на тебя бы, наверняка, оглядывалось много молодых людей…

Я не мог предполагать, какие чувства вызвали у нее мои прикосновения и мои слова. Она сразу заплакала, беспомощный и сбитый с толку ее взрывом эмоций, я попытался утешить ее, она хлипая прервала меня и пролепетала: «Я ненавижу роботов, я больше не могу выносить их! Ты должен навсегда остаться со мной, я не хочу быть больше одинокой…»

О, небеса, подумал я, почему вдруг сразу навсегда? Вдруг ни с того ни с всего ненависть к усердным, словно пчелам, роботам тоже показалась мне преувеличенной. В любом случае я с чувством удовлетворения констатировал тот факт, что чувственный мир Ауль и ее шарм нисколько не убыли во время бесконечного полета. В ней сочеталось женское любопытство с обаятельной наивностью. Не была ли это, в конечном счете, ее идея доставить меня на борт?

Я побоялся дальше расспрашивать ее, осторожно отодвинулся от нее и утешающе сказал: «Я здесь лишь на какое-то время, Ауль. Может быть потом будет возможность, чтобы мы вместе вернулись на Землю. И твоего отца мы могли бы взять с собой. На первое время вы бы жили в крестьянском доме в Маник Майя, места там достаточно…»

— Это было бы чудесно, — мечтательно сказала она, — однажды ступить на планету — уже по крайней мере пятьсот лет я мечтаю об этом. Были бы мы тогда вместе?

— Конечно — по крайней мере очень часто, — увиливая сказал я и подумал о Йоханне. Ауль даже не представляла, сколько сложностей вызвало бы ее присутствие. «Здесь еще многое нужно обдумать, Ауль», осторожно объяснил я, «речь ведь не идет о том, чтобы немного погостить на планете. Только попадешь туда, и возможно больше не будет дороги назад…»

— О, этого я не знаю, — прервала она меня, — если бы ты остался со мной…

— Кроме того ты не должна забывать о том, что на Земле часы идут быстрее. Там все закончится через сто, пятьсот или может тысячу лет. Через пятьдесят лет наша жизнь, возможно, закончится, но еще много раньше твое симпатичное личико постареет и будет морщинистым, а твои прекрасные черные волосы поседеют…

Мое объяснение немного убавило ее энтузиазм. Все же она решила сразу же после нашего прибытия на шестой спутник связаться с Ме и обратиться к нему с нашей просьбой.

Затем я должен был рассказать ей о Земле, о мировых океанах и континентах, о машинах, самолетах и кораблях. Когда я рассказал ей о том, что мы уже можем долететь до Луны и скоро, наверняка, посетим Марс, я пожинал ее саркастическую ухмылку. Глядя на этот транспорт и фантастический звездолет моего гостеприимного хозяина из туманности Треугольника, мне был понятно ее скептическое отношение. Много беспокойнее для меня было несколько другое. Как я мог объяснить моей жене, что Ауль вовсе не обычная девушка? Это было не трудно для меня, представить, как она отреагировала бы, если бы я познакомил ее с Ауль. Никто бы не купился на ее происхождение и прошлое. Я уже видел взгляд Йоханны, который мог заменить бокал с ядом. Существовали и другие проблемы. Где бы я достал паспорта для нас обоих? Какая же все-таки сложная штука — жизнь.

— Почему ты вздыхает? — озабоченно спросила Ауль. — Разве тебе еще счастливо?

Порой она еще путала слова.

— Я счастлив, Ауль, — искренне заверил я, — все мои ожидания уже превзойдены. Я с нетерпением жду, что меня еще ждет.

Ауль встала и сказала что-то на языке, который я не понимал. Сразу же после этого один из роботов засеменил внутрь. Он остановился возле нас, кивнул стеклянным шлемом. По старой привычке я поклонился ему в ответ. Ауль сняла его стеклянный шлем и положила его на пол.

— Он будет твоим переводчиком, — объяснила она, — в его программу был внесен твой язык. Он понадобится тебе во время беседы с моим отцом. Посмотри, так он выглядит внутри, немного разумно управляемой энергии, металл и пластмасса…

Много я не увидел. Пирамидка из тонюсеньких, перфорированных пластинок сужалась сверху вниз. Ауль копалась в маленьком иголкой, переставляла некоторые платы с места на место, где-то на уровне живота вспыхивали крохотные лампочки. Затем она снова установила шлем на место и приказала:

— Поприветствуй нашего гостя. С этого момента ты находишься в его распоряжении.

Маленький отвесил мне поклон и сказал: «Говори теперь, он ест быков, коров, лошадей. Ах! Как вкусен сладкий кофе… Пипер, дирижерская палочка в правой… Ганс Вайден, скопление дезоксирибонуклеиновых кислот и рибонуклеиновых кислот…»

— Тихо, теперь молчи! — думаю, я что-то напутала.

Она снова разобрала маленького и перепроверили что-то. Жестяной голос маленького, которым он произнес этот каламбур на моем языке, рассмешил и испугал меня. Не мог ли он вследствие дефекта стать агрессивным? Я хотел спросить об этом Ауль, но она исправила ошибку и повторила команду маленькому. На сей раз он меня очень вежливо поприветствовал и заверил в том, что всегда будет находится в моем распоряжении. Сразу после этого в транспорте стало темно. Я сначала подумал, что это дефект в центре управления, но Ауль сказала: «Сейчас мы влетим в шестой спутник»[10].

Я посчитал «полет в шестой спутник» оговоркой, и больше об этом не думал. Мне не нравилась темнота, и мне было не по себе от мысли, что робот сходу начал понимать мой язык и анализировал меня какой-нибудь частицей своего супермозга или пронизывал меня своими глазами-радарами. Неосознанно я придвинулся немного ближе к Ауль, по-дружески приобнял ее. Я не смог воспрепятствовать тому, что она иначе истолковала мое приближение и самоотверженно прильнула ко мне. Если быть честным, это мне даже понравилось и позволило мне на какое-то время забыть о моем замолкшем переводчике. Только тогда, когда снова стало светло, мы очнулись из нашего погружения.

— Мы прибыли, — сказала Ауль, — снаружи нас будет ждать отец. Не забудь, что я сказала тебе. Он старый человек, ты должен осторожен в общении с ним. И не говори ему о нашем плане — я хочу сначала поговорить с Ме. Если бы он и мне с отцом тоже позволил вернутся, тогда мы, возможно, могли бы прихватить с собой и твоего переводчика…

— Ауль, это гениальная идея! — воодушевлено крикнул я. — Обслуга у нас нынче большая редкость.

Хотя я и не совсем серьезно верил в возможность осуществления ее сумасбродной идеи, меня развеселила мысль о том, чтобы представить маленького в качестве доказательства моего путешествия Ему недоставало только имени. Я предложил назвать его Фритцом или Фритцхеном, потому что он не относился к женскому роду. Но мой переводчик — средний род. Он также немедленно поклонился и бесстрастно произнес: «Мое имя Фритц или Фритцхен.»

Серьезность, с которой он констатировал этот факт, рассмешила меня. Ауль что-то приказала ему. Фритц повернулся, подошел к перегородке, которая отделяла нас от центра управления. Я думал, что мне привиделось, когда он прошел сквозь стену. «Если так пойдет и дальше, я сойду с ума», растерянно пробормотал я. «Ты это видела, Ауль? Он прошел сквозь стену…»

Ауль посмотрела на меня так, как будто я сказал что-то очень глупое. Она взяла мою руку и потянула меня к стене. «Здесь ничего нет», уверяла она, — всего лишь лучевой экран, который абсорбирует ненужные элементарные частицы.»

Я просунул руку в мнимую стеклянную стену, не ощутил никакого препятствия. Теперь я понял, как Ауль так неожиданно выплыла появилась из пустоты.

— Сигма-излучение придает полю красноватый оттенок, — пояснила она. — Его можно так сделать голубым или зеленым. Я всегда меняю цвет в зависимости от настроения. Хочешь зеленый?

Я ответил отрицательно. «Сигма-излучение», с уважением повторил я, «ясно, что в таких вещах вы толк знаете. Мне ни в жизни этого не понять».

— Да тут и понимать-то нечего, — заверила она, — нужно лишь только абсорбировать каппа-лучи, которые возникают при образовании отрицательных ядер. Затем микрон-частицы изолируются в негативной пропорции с ламбда-минус-гиперчастицами и облучены сигмой… Почему ты смеешься? Я сказала что-то не то?

По моему лицу пробежала бестолковая улыбка. Еще бы немного, и я закатил бы глаза и зашевелил ушами. Объяснения Ауль напомнили мне мои школьные годы. На уроках математики я привык к этой отчаянной ухмылке, когда мой учитель, доктор Зандиг, вызывал меня к доске и просил найти из путаницы число, значков и буковок неизвестный X.

— Нет, Ауль, ты отлично проанализировала поле. Я только прошу тебя, пока больше не говорить об отрицательных пропорциях и отрицательных ядрах. Это меня слишком уж нервирует.

Фритц вернулся обратно через абсорбированную, отрицательную стену. Он поклонился мне и протянул что-то. Это были мои наручные часы. Ауль хотела знать, что это за странный предмет на мне. Я объяснил ей смысл измерения времени и одел их на ее запястье. «На Земле часы очень полезны, Ауль. Они будут моим первым подарком тебе."

Я больше не думал о часах и теперь хотел связать с жестом их появление. Ауль отреагировала истинно по-женски на мой неожиданный подарок, поцеловала меня в щеку и без устали снова и снова осматривала необычное украшение и прислушивалась к тиканью.

Затем она спросила с поразительной наивностью: «Скажи, все жены на Земле носят такие украшения?»

— Почти все, Ауль. Но, пожалуйста, не повторяй всегда «жены». Нынче это слово не в ходу; это звучит ординарно. Говорится: «дамы» или «женщины» или еще «девушки». Иногда можно сказать также фройляйн или милостивая госпожа. Влюбленный молодой человек может также назвать свою девушку «милой», а если он в очень близких отношениях с ней, он просто говорит ей «моя сладкая» или «куколка» или еще моя «горячая штучка» — ты еще научишься всему.

Ауль сделала растерянное лицо и сказала вздыхая:

— Отец всегда говорит только о женах — какая же на самом деле сложная реальность. Тебе следует перепрограммировать меня — я, наверное, очень невежественная горячая штучка?

— Ты самая умная девушка, которую я встречал в моей жизни, — с улыбкой признался я.

Снаружи до нас донесся мужской голос. Фритцхен перевел: «Где тебя носит так долго, моя голубка, ты забыла своего старого отца, потому что над тобой развеваются знамена любви? Не заставляй меня долго ждать…» Знамена любви — оба должно быть основательно подготовились к моему прибытию и кто знает, какие надежды связывали с этим. Нетерпение ее отца, который на протяжении всех лет мог разговаривать только со своей дочерью, было понятным.

Ауль лишь мечтательно улыбнулась после нетерпеливого вопроса ее отца и приказала Фритцхену открыть заслонку. На этот раз коротышка не исчез за воображаемой стеной, а открыл вход нажатием кнопки. За отверстием был сияющий свет. Когда мои глаза привыкли к нему, я увидел в металлическом свете стоящего мужчину.

IX

Несмотря на то, что Ауль никогда не описывала мне своего отца, меня не удивила его внешность; я был готов увидеть старого человека. В определенном возрасте все люди немного похожи; младенцев трудно отличить друг от друга, и пожилые люди схожи в степенность своих морщин.

Лицо этого человека было тоже все в маленьких складках. Статная борода, серая словно цемент, обрамляла его физиономию, доходила до уровня колен. Он тоже носил темные трико, из-под которого весьма наглядно проглядывалась подкожная жировая ткань маленького живота. Длинные волосы, ниспадавшие на плечи, придавали старику почтенный вид.

Несколько минут он стоял передо мной неподвижный словно статуя, скрестив руки, не сводя с меня водянисто-голубых глаз. Его взгляд был испытывающим, словно он хотел проникнуть в мое сознание, но в нем не было ничего навязчивого. Напротив, всем своим существом он излучал теплоту и симпатию. Наконец, он отвесил мне глубокий поклон, чем и я не преминул почтительно ответить. Затем он повернулся к своей дочери, обнял ее и несколько раз поцеловал в щеки.

После этого приветствия он подошел ко мне и сказал, что Фритцхен сразу же перевел: «Добро пожаловать, сын мой. Мой язык недостаточно богат, словарный запас слишком мал, чтобы выразить мою радость. Ты смотришь на меня глубоко тронуто; я полон благодарности тому, кто доставил тебя к нам. Твое присутствие дорого мне как свет в моих глазах, с твоим появлением мне снова были принесены в дар счастье и радость моей жизни. Итак, добро пожаловать в мой райский сад».

После этих торжественных слов подошла моя очередь, выразить ему мое почтение, только я был к этому не готов, беспомощно заикался: «Я тоже считаю себя счастливым, итак, ведь это прекрасная случайность, что мы встретились здесь и… хм… М-да, я собственно ничего не знаю об этом спутнике, в мой телескоп я всегда видел только четыре спутника Юпитера… Я действительно не мог поверить — расстояние ведь приличное…»

Я больше не знал, что говорить, особенно потому, что эта сцена показалась мне забавной. Ауль помогла мне выйти из положения, перевела мой ответ и видно вдобавок присочинила еще что-то, потому что старик, казалось, был доволен. Он распростер объятия и прижал меня к себе точно тяжелый атлет. В моих ребрах что-то хрустнуло. Я отдавался его ласкам словно потерпевший кораблекрушение бушующему урагану.

Я никогда не забуду эти причмокивания. Он расцеловал меня по предписанному ритуалу, сначала в щеки, затем в лоб, затем снова в щеки и, наконец, даже в губы. Его борода была колючей. Ладно, отец, достаточно этой жестокой игры, безвыходно думал я и пожалел о том, что его дочь не поприветствовала меня так же. Я вздохнул с облегчением, когда он наконец сделал передышку. Но я прошел еще только сквозь огонь и воду — остались медные трубы. У старика было желание наверстать упущенное за долгие годы, потому что теперь он ожидал от меня подобной церемонии.

Ауль приободряюще улыбнулась мне. С горем пополам, я должен был поцеловать его несколько раз в щеки и в лоб. Когда я, наконец, вынес тяжкий акт приветствия, старик указал направление и пошел первым. Ауль и я, а за нами Фритцхен, присоединились к нему.

Я не берусь утверждать, что необычное у меня уже вошло в привычку. Для этого я провел еще слишком мало времени в полном сознании в этих краях. Но я перенастроился, был внутренне готов к сюрпризам и непостижимому для меня.

Существование к таких необычных жизненных условиях делало аномальное вполне естественным. В словарном запасе «квилианцев», или как они себя там называли, слово «невозможно», казалось, имело только лишь ограниченное значение. Невозможным для них представлялось, по всей видимости, только лишь пробраться внутрь Солнца или двигаться гораздо быстрее скорости света и таким образом полететь в прошлое собственной истории. На этом шестом спутнике, в любом случае, они сделали возможным, то, что казалось невозможным. Замечание Ауль относительно отлета в шестую луну не было оговоркой. Мы действительно находились внутри небесного тела. Они изрыли ее словно кроты, использовали этот спутник как межпланетную станцию.

Мы шли по лабиринту туннелей, залитому светом искусственных источников энергии, где циркулировал чистый, свежий воздух для дыхания. Стены были отшлифованы, пол покрыт полимерной пленкой; операционная едва ли могла быть чище. Ауль рассказала мне, что шестая луна Юпитера очень мала в поперечнике. Его гравитация была слишком слабой, чтобы удерживать атмосферу. Потребовалось бы слишком много технических издержек, чтобы создать искусственное гравитационное поле. Кроме того, ежедневно на поверхность падали тонны метеоритов. Внутри спутника можно было не опасаться космических снарядов. Она описывала это, как если бы речь шла о самых естественных в мире вещах.

Путь по системе туннелей постоянно проходил по новым разветвлениям. Повсюду глубокая тишина, даже наших собственных шагов не было слышно. Как могли выглядеть создатели этих установок? Что побудило их к бесконечному путешествию? На Земле отважные помышляли о таких полетах и знали, что этим мечтам пока еще не дано осуществиться. Какое существо этот якобы «бессмертный» Ме? Почему он скрывался и избегал всякого контакта?

И еще кое-что занимало меня во время нашего марша по катакомбам. Насколько я мог судить, во всей Вселенной действовали одни и те же законы развития. Не было ли всякое мыслящее существо во Вселенной — какой бы ни была их внешняя форма — быть немного похожим на нас, людей? Были ли параллели нашему собственному развитию? Было заманчиво просто ответить на этот вопрос положительно. Но зачем этот бесконечный путь через Вселенную? Вынудила ли их к этому приближающаяся катастрофа? Или это был инстинкт, любопытство, котором подвигли моих хозяев к этому путешествию? Не столкнется ли, возможно, и человечество в далеком будущем с подобной альтернативой? Я шепотом обратился к Ауль с этим вопросом.

Она ответила: «Ме никогда не говорил со мной о своей миссии. Он проводит исследования, и я счастлива, что могу помочь ему в этом. Земля и другие планеты вращаются вокруг вашего Солнца; они рабы этой звезды, должны следовать за ней, пока однажды Солнце не состарится и уничтожит все живое. Ме совсем не обязательно слепо следовать этим природным законам на своем корабле; он передвигается свободно и независимо по Вселенной. В далеком будущем возможно и люди на Земле достигнут такой независимости. Разве это не прекрасно, взять вверх над разрушающими силами природы, освободиться от ее страшного принуждения?»

Я уважительно согласился и подумал: Пожалуй, еще пройдет какое-то время, пока наше Солнце не станет дряхлым. В качестве космического корабля Земля кажется мне несколько более комфортной. Я не стал еще задавать вопросы, потому что отец Ауль замедлил свои шаги. Он улыбнулся мне, счастливый, словно к нему вернулся его потерянный сын.

Перед нами туннель расширялся, заканчивался залом, огромным словно футбольный стадион. Вокруг переливающиеся стены из разноцветных материалов. В невидимых источниках звука булькало что-то; над нами парили сияющие шары, словно призраки держали их в руках. Перед панелями с измерительными приборами и аппаратурой двигались коллеги Фритцхена. Они не обратили никакого внимания на наше появление. Они бесшумно возились с переключателями, совершали непонятные мне манипуляции. Это напоминало мне религиозный культ.

Находился ли здесь энергетический центр шестой луны? Я спросил об этом Ауль. Она отрицала это и ответила: «Источники энергии находятся на северном и южном полюсах, в этом помещении только контролируются процессы в Солнечной системе. Здесь также образуется кислород, который необходим нам для дыхания.»

— И что, этим электронным механизмам нужен воздух для того, чтобы дышать? — с удивлением спросил я.

Для Ауль это было вполне естественным. Так ее ответ ограничился лаконичным замечанием: «Им нет, но отцу, тебе и мне».

— А такса, — добавил я. — Где Вальди?

— Наверное, еще в транспорте. Не волнуйся, его собачий нюх возьмет наш след. Кстати, я ничего не рассказывала отцу о таксе, это будет для него сюрпризом…

Я обернулся, Вальди нигде не было видно. Потеряться на этом спутнике он не мог. Меня удивляло, что только не предпринял Ме, чтобы позаботиться о благополучии старика. Каким бы он ни был, к варварскому разуму он не мог принадлежать. С другой стороны — чего он добился похищением этой парочки? Почему он приказал доставить меня сюда? Были ли мы объектами для его исследований?

— Позже я все тебе объясню и покажу оптическую станцию наблюдения, — сказала Ауль, и немного тише: «Отец, наверняка, будет тебя спрашивать потом о своих современниках, он не очень то и верит, что на Земле прошло столько времени. Ты хорошо разбираешься в истории своей родной земли?»

Я вынужден был вспомнить последнюю ночь на Маник Майя. Хайн, наверное, смог бы сказать больше о вавилонянах и их потомках. «Я объясню ему, как изменились времена», заверил я.

Она хотела еще что-то сказать, но вмешался старик, хотел знать, о чем мы говорим, сообщил Фритц. Ауль сказала что-то, что я не в смог понять.

По лицу старика пробежала улыбка. Он положил ладонь на мое плечо, и Фритцхен перевел: «Сын мой, пашня нашего разума слишком скудна и слишком камениста, чтобы суметь понять этот мир. Ты хочешь обладать ее знаниями, не так ли?»

— Я был бы очень счастлив, если бы смог все понять, — ответил я.

Он задумчиво кивнул. «Ты уверен, что это бы тебя осчастливило? Что есть счастье? Я никогда не понимал мою дочь. Ты думаешь, что она со знаниями, которые вбил ей в голову Ме, счастливее меня? Я сейчас покажу тебе, в чем я вижу счастье. Поверь мне, сын мой, удовлетворение инстинктов еще не приносит счастья. Любопытство, хотеть видеть природу вещей, принесет только новое беспокойство. Они создали здесь этот мир — игрушку, ничтожную имитацию, жалкая, если ты сравнишь ее с бесконечным творением. Попроси потом отвести тебя к большому окну, откуда открывается панорама и взвесь. Здесь мы в центре Вселенной, нас красит скромность…»

Когда Фритц перевел эту речь, произнесенную в сакральном тоне, он добавил после некоторой паузы: «Отец заблуждается. Мы находимся здесь не в центре Вселенной. На данный момент он проходит в области векста-материи, по подсчетам главного математического центра на расстоянии восьмидесяти трех больших кваролей и сорока четырех кваринов от нас. Однако вследствие расширения материи центр постоянно меняется…»

Ауль прервала мудрые речи Фритцхена и сделала ему выговор. «Ты должен переводить, а не комментировать! Когда ты наконец поймешь, что ты оскорбляешь отца своим всезнанием?» И обратилась ко мне: «Несколько лет я пыталась внести в его программу понятия вежливости и скромности — это было невозможно. Конечно, он прав, центр вселенной находится где-то в другом месте. Но я если я скажу, что мы сейчас движемся в спиралевидной туманности Девы, тогда дело обстоит именно так — ты это понял, Фритц?»

— Нет, — упрямо ответил коротышка, — мы движемся не в спиралевидной туманности Девы, а на краю галактической системы, которую земляне называют `Млечный путь'. Большая полуось к центру составляет два маленьких квароля и…»

Ауль шлепнула его по стеклянному шлему. «Замолчи, нас не интересуют твои математические знания. Объясни мне, что означает вежливость и скромность».

Во Фритцхене что-то затрещало. Звук был похож на то, как пленку мотают назад. Наконец он считал что-то из своей памяти. «Понятия вежливости и скромности нельзя охватить математически», — объяснил он, «следовательно они нецелесообразны и нерелевантны для изучения».

Этот электронный гомункул[11] все больше удивлял меня и вызывал во мне что-то вроде симпатии. Я почти сожалел о том, что его создатели не дали ему лица. Был бы он как две капли воды похож со своими создателями? Я сгорал от нетерпения познакомиться с духовными наставниками этого существа. Только что Фритц продемонстрировал нам, насколько чужды были ему понятия морали. Ауль поприветствовала меня от имени коменданта. Не было ли это актом вежливости? Следовательно, Ме должен быть другим. Я должен был разузнать, кто или что скрывалось за этими двумя буквами.

Отец хотел знать, о чем шла речь. Когда Ауль рассказала ему о духе противоречия Фритцхена, он с усмешкой назвал его Рача, что, как объяснила мне Ауль, означало не иначе как — болван. Непроизвольно обруганный сразу проявил скромность. Он закивал шлемом и подтвердил определение.

Мы прошли через зал, остановились перед светящейся стеной. Я уже знал такой вид стен и понял отца, когда он сказал: «Они мастера по части иллюзий, сын мой. Моя дочь может объяснить тебе, как можно Ничего сделать видимым. Они превосходные фокусники, на рыночной площади в Мехала им бы точно рукоплескали. Они, кажется, перехитрили природу. Пройдем через стену, я покажу тебе мир, который мне достался».

Мы вошли в слабоосвещенный вестибюль. Он был похож на пещеру и не стоил того, чтобы о нем упоминать, если бы я не обнаружил кое-что, что сразу показалось мне абсурдным. Это была деревянная дверь, кое-как сколоченная из узких досок, соединенных поперечной планкой и пригвозденных металлическими штырями. Дома, в моем подвале были такие же двери.

Сбитый с толку, я подошел ближе, ощупал необтесанные доски. Дерево, настоящее дерево. Эта простая дверь вызвала у меня большее волнение чем все ранее увиденное и пережитое. Это было гротескное противоречие залу поблизости. Они разрыли луну словно полевки, установили в ней энергетические центры и систему управления, установили отрицательные стены из излучения — все это укладывалось в картину их разума. Но эта деревянная дверь была непостижимой. Я еще раз убедился в том, что это действительно были доски, мягкое дерево, которое могло быть тополем.

Отец Ауль заметил мой интерес. «Дверь я сделал сам», с гордостью сказал он, «я хотел отгородиться от фокусников. Следуй за мной, сын мой, это вход в мой рай». Я открыл дверь, которая, ко всему прочему, еще и скрипела.

Не успели мы сделать несколько шагов, как нас испугало жалобное тявканье. Ауль оказалась права. Вальди шел по нашему следу. Даже мнимая стена не смогла его остановить пробиться к нам. Он запрыгнул внутрь, и его радости не было предела, когда он увидел меня.

Отец Ауль озадаченно оглядел непоседливого гостя. Ауль была счастлива, когда она увидела, сколько радости вызвала такса у ее отца. «Это прекрасный день для отца», сказала она и несколько позже: «Скажи, на Земле много собак?»

Ее вопросы порой были странными, но они подходили к этому иррациональному миру. Спутник, изрытый вдоль и поперек, находящийся всего в нескольких сотнях километров от Юпитера, скрипучая деревянная дверь, такса, который самозабвенно катался по полу и позволял гладить себя старику, которому было две с половиной тысячи лет. На Вальди посыпался поток слов, которые собаки, пожалуй, понимают на всех языках. Он хрюкал и визжал от удовольствия. Я сказал: «Да, Ауль, на Земле много собак».

— Странная порода, — заметил отец, — у меня было пять охотничьих собак, только больших и благородного телосложения. Никогда я еще не видел собаку с такими кривыми лапами.

— Это выведенная порода, — прояснил я, — его предшественники существовали уже за две тысячи лет до Рождества Христова. Постоянно спаривали друг с другом самых криволапых, так появился этот кривляка. Он своенравный, но умный.

— Силы небесные, — бормотал старик, — он напоминает мне кролика. Как ты сказал — две тысячи лет до Рождества Христова? Что это означает?

Я не должен был использовать это выражение, все развитие ускользнуло от внимания ничего не подозревающего отца. Нерешительно я сказал Фритцхену, чтобы он перевел: «Давным-давно после твоих времен жил один молодой человек, который верил в справедливость и возвещал ее другим людям. Он имел успех. Но все же, когда же он захотел применить свои идеи на практике, изгнал торговцев и ростовщиков из храмов и возвещал, чтобы все люди сразу видели, вот тут-то власть предержащим в стране стало неуютно….»

— О, это мне знакомо, это не ново, — прервал он меня. — В мое время тоже были такие пророки. «Любите друг друга, будьте друг другу братьями» смели они возвещать. Если же они требовали слишком настойчиво, они лишались головы. Я не мог выносить их. Но продолжай рассказ, что стало с твои Христом?

— Они распяли его на кресте.

Он провел рукой по бороде и задумчиво высказался:

— Сейчас я сужу о многих вещах по-другому. Поверь опыту старика. Кто хочет возвещать правду, тому нужна шапка-невидимка. Всякий раз они приходят они, хотят изменить мир. Как если бы все не было предопределено заранее. Боги создали людей по существу разными, итак, все останется по-старому. Разве я не прав, сын мой, что-либо изменилось?

— Очень многое, отец, и все будет меняться дальше. Сны пророков твоего времени начинают сбываться…

Старик с сомнением посмотрел на меня, проворчал что-то, не поддающееся переводу. Пуль попросила нас продолжить беседу позже — мы все еще стояли на пороге. Она взяла Вальди на руки. Отец пригласил меня войти.

Сперва я подумал, что попал за кулисы театрального спектакля. Большая прямоугольная комната была похожа на старинную крестьянскую комнату. На стенах висели горшки и кувшины, в углу стояла деревянная кровать. В центре помещения стоял примитивно сколоченный стол, за ним скамья и два стула. Светло-зеленая занавеска из грубого лёна, вышитая звездами, заменяла дверь во второе помещение. Окон я не заметил, но несмотря на это было светло как днем. Только искусственное освещение как-то выбивалось из стиля — керосиновая лампа или лучина подошли бы сюда больше.

Старик коснулся моей руки и поклонился. Затем он многословно поприветствовал меня в своем жилище и сожалел о том, что не мог предложить мне баранью ногу или жареного жаворонка. Он также знал, что я должен буду питаться этими противными энергетическими таблетками, новость, о которой я прежде не знал, которая, все же, показалась мне очевидной после столь долгого пребывания.

Он отдернул штору, подтолкнул меня в соседнее помещение. Оно было обставлено похожим образом и было предусмотрено для меня и Ауль. Мое ошеломление переросло в смущение, когда я увидел кровать. Она была рассчитана на двух персон, на ней были даже настоящие перьевые подушки. Большего он, к сожалению, не мог предложить своим детям, перевел Фритцхен. Я не произнес ни слова, был готов ко всему.

В то время, как я все еще совершенно ошарашено осматривал мою будущую квартиру, старик тихо разговаривал со своей дочерью. То, что Фритцхен переводил мне обрывками, привело меня в крайнюю степень отчаяния. Речь шла о банкете, о свадебном пиршестве. Затем последовали высказывания, которые я сначала принял за ошибки при переводе. Старик сожалел о том, что я не прихватил с собой петуха, бранился на роботов, называл их ленивым сбродом.

Я думал: долго ты это не вынесешь. Или эти двое сойдут с ума, или у тебя самого крыша съедет. Не могли ли одиночество и воспоминания старика время от времени вызывать помутнение рассудка? То, что он предложил мне свою дочь в качестве подарка, вполне могло соответствовать варварским нравам его времени, но почему он потребовал от меня петуха? Я решил пойти на все, что бы он ни потребовал и от меня. Только не раздражаться — на худой конец я мог бы, если потребовалось, кукарекать и кудахтать…

В доме старика было все, что было нужно для жизни требовательному человеку: инструменты, чтобы обрабатывать дерево, штабель досок, водопровод и даже туалет. В маленькой кладовке находилась холодильная установка. В ней хранились куриные яйца, хлеб странной формы и прочие продукты питания, даже лук, зеленый лук и петрушка. Рядом с кладовой стояла бочка на три четверти наполненная вином. Но что меня поразило гораздо больше, была небольшая гончарная мастерская с электрической печью. Гончарный круг приводился в движение ногой. Я бы большой охотой тут же сел бы за круг и попробовал бы что-нибудь слепить. Старик превратил это в поразительное умение. На длинной доске стояли горшки, кувшины и вазы, всем была придана превосходная античная форма.

Я не знаю, сколько времени прошло во время нашей экскурсии. Отец Ауль без устали показывал мне все подробности своего маленького мира. Он то и дело уверял меня в том, что это теперь принадлежит и мне тоже. Ему в голову даже не приходила мысль о том, что мой визит может быть мимолетным. Я кивал ко всему, что он говорил мне. То, что предстало в эти часы перед моим воображением, уже далеко вышло за разумные пределы. С отважными, романтическими представлениями я сел в транспорт, уверенный в том, что обгоню время на две-три тысячи лет. Теперь выяснилось, что меня занесло на две с половиной тысячи лет назад. «Квиль» и мудрость Ауль, электронные умники оставались мне такими же чужими, как античный мир старика.

Мы попали в узкий проход, стены которого состояли из переливавшегося разными цветами стекла. Старик запустил механизм, который разделил стену. У меня зарябило в глазах. Я вижу сон? Стал ли я жертвой зеркального отображения, которое создавало мне иллюзию мнимого мира?

Мы стояли в саду словно прекрасным солнечным днем в Маник Майя. Передо мной маленький луг, ограниченный деревьями и кустарниками. Кудахтанье куриц проникало в мои уши.

Было тепло, все было залито светом. Невольно я посмотрел наверх в поисках голубого неба, облаков и солнца. Яркий свет ослепил меня. Искусственные источники излучения освещали и обогревали сад. Отец Ауль объяснял что-то, но я не слушал его. Мой разум не решался воспринимать сомнительную картину как реальность. Я видел, как Вальди валялся на траве, сам сделал несколько шагов по траве, выщипывал травинки и был готов к тому, что сейчас случится что-то необычное, может, раскат грома, который пробудил бы меня из этой страны снов. Ничего не происходило, картина оставалась без изменения. То, что меня окружало не было миражом. Мои чувства воспринимали тысячу деталей, детали из мира, которые должно быть были созданы в лабораторных условиях. В десяти метрах от меня, под яблонями, в поисках чего-то рылись курицы, белые курицы-несушки. В траве сияли желтые одуванчики, фиалки и клевер. Две бабочки, павлиноглазка и лимонница, порхали вокруг, коричневая ящерица с золотистыми пятнышками шуршала в траве. Позади меня Фритцхен переводил похвалы старика, адресованные Великому Ме, который разбил этот сад. Я наблюдал за полевкой, которая бесстрашно грызла упавшее яблоко.

— На Земле все это выглядит так же? — осведомилась Ауль.

Я сказал: «Да, там все выглядит так же, недостает только козьих стад…»

Она заметила с иронией и сказала: «То, что ты сейчас видишь, не сверхъестественно. Отцу нужна была приближенная копия его прежней среды. Поэтому Ме велел доставить все, что ты здесь видишь, с Земли. Транспорты часто бывали на планете — ты сам однажды наблюдал их при этом. Тогда они доставили куриц и мышей».

Ее объяснение еще больше сконфузило меня. Деревья на заднем плане, несколько сосен, елей и тополей, возвышались в призрачной тишине в искусственном свете. Они не шевелились от дуновения ветра. В моей памяти всплыл ночной пейзаж Маник Майя и луга. Словно это было вчера, я видел, как они совершали посадку на своем диске и выходили, видел, как они выщипывали что-то на лугу. Какие расточительные издержки, чтобы поддерживать старику иллюзию.

Уморительная мысль вдруг вызвала у меня приступ смеха. Они появлялись всегда только в темное время суток, в сильный туман, всегда после полуночи. Но ночью курицы не бегают по лугу. Откуда они взялись? Я спросил Ауль.

— Они взяли их из курятников, — объяснили мне, — то здесь, то там. К сожалению маленькие всегда приносили только куриц, и ни разу петуха. Они не понимают разницы. Поэтому отец так и ругается, потому что без петуха у его куриц не будет приплода…

Я почувствовал неукротимое желание рассмеяться, но я лишь только булькающе ухмыльнулся. Как часто мой сосед Кармиг жаловался мне, что якобы лиса воровала у него ночью куриц. И в соседних деревнях тоже были известны подобные жалобы. Бедные, невиновные лисы. Курицы Кармига на шестом спутнике! Какая буйная фантазия могла додуматься до такого фарса?

Манекены во время своих налетов брали все, что им под руку попадалось: цветы, траву, бабочек, жуков, ящериц и даже мышей. На стене постройки я обнаружил побеги винограда, в стороне от них несколько грядок с овощами и луковичными цветами, укроп, горох и петрушку. На другой грядке росли картофельные кусты и прочая зелень, жалкая имитация земной садовой культуры. Адаму не доставало только Евы.

В то время, как я с удивлением осматривал миниатюрный мир, Вальди обнаружил кое-что, что пробудило в нем охотничий инстинкт. Он увидел мышь, он бросился к ней со злобным рыком. В крошечном грызуне были еще живы земные инстинкты; мышь молниеносно исчезла в лунной норе. Я заметил недовольство хозяина дома, когда такса засунула свою морду в нору и начала скрести. Отец Ауль схватил его зашкирку, и Вальди вынужден был безропотно сносить непонятные упреки. Старик предусмотрительно затащил его в свое жилище.

— Ожидают ли меня еще сюрпризы, Ауль? Она ответила отрицательно и, улыбаясь, прильнула ко мне, с наивной невинностью ожидала от меня нежностей. Ее непосредственная чувственность привела меня в замешательство. — Скажи, крошка, отдаст ли великий господин Ме распоряжение доставить еще животных?

— Нет, у нас есть все, чтобы быть счастливыми. Она потянула меня к деревьям и кустам, которые нас скрывали.

— Ты хотела поговорить с Ме…

— Я уже записалась на разговор. Теперь я должна ждать — возможно пять, шесть оборотов. У нас есть много время для себя. Я действительно красивая?

— Да, конечно…

— И я такая же, как жены на Земле?

— Тебе не следуют говорить все время «жены». Но ты уже похожа на них — по крайней мере в некоторых вещах.

— Почему только в некоторых вещах? Что я делаю не так? Скажи мне, я всему научусь.

— Тогда молчи. На Земле девушки так много не болтают.

Они не сказала больше ни слова.

X

Маленький мир был практически совершенным. Регулируемый простой автоматикой свет незаметно угасал в определенные промежутки времени и, наконец, совсем угасал. Так отец Ауль получал иллюзию восхода и захода Солнца и ритма дня и ночи. Даже животные и цветы руководствовались этим. Только Ауль не нужна была эта иллюзия. Она жила засчет энергетических концентратов, засыпала, по земному времени, только каждый четвертый день, но затем сразу на восемнадцать часов. Эта потребность в сне наступала с минутной точностью, в чем я, еще не зная причины, скоро смог убедиться.

Мы все еще были в кустах, когда Ауль в самом разгаре нежнейших объятий ее совершенно неожиданно сразила усталость. И, как во всем она давала волю своим чувствам, теперь она начала беспардонно зевать. И оттого, что я еще не знал причину, я растерянно убрал руку. Она поднялась, пробормотала, мол сейчас время спать, и побрела, качаясь, по траве.

— Ни одна девушка на Земле не стала бы себя так вести! — крикнул я ей вслед.

Ауль не отреагировала на это. Раздосадованный я остался лежать и выразил мое разочарование Ауль и всей шестой луной не совсем вежливыми комментариями. В своей злобе я не заметил того, что ее отец, приблизился в сопровождении Фритцхена… Я заметил обоих только тогда, когда они стояли передо мной. Я остался лежать в расстройстве.

Посмотрел на меня благожелательно, знающе улыбаясь.

— Еще несколько дней, и сон тоже будет застигать тебя врасплох, словно непогода, — передал он через Фритцхена. — Не держи зла на моего голубочка, она переняла варварские обычаи этой сверхцивилизации, отказывается от бальзама натуральной пищи и питается чудодейственным средством. Самое время вам обоим вернуться к нормальному образу жизни…

Он наблюдал за нами, подумал я, и ему в его библейской простоте это кажется вполне естественным. А почему бы, собственно, нет? Для него, под корой шестого спутника, окруженного жалкими остатками, которые означали для него прежний мир, невинная любовная забава была определенно самым безобидным явлением. Старик присел на корточки возле меня. Фритц застыл перед нами словно памятник. После того, как я узнал причину поведения Ауль, мое настроение немного улучшилось.

— Знаешь, сын мой, — начал старик, — я с удовольствием и тоской вспоминаю о старом добром времени на Земле. Когда я был молодым и сильным, у меня была жена и четырнадцать наложниц впридачу. О, Нергал и Мардук, вот это было время! Сейчас я уже вышел из такого возраста, но между нами — порой память дает о себе знать. От сорока до пятидесяти мальчишек и девчонок, которые были благодарны своей жизнью моим желаниям и энергии. Одному лишь Лотару известно, куда они все пропали. Одних унесла война, другие умерли от болезней. Только Ауль осталась со мной. Мне не очень-то симпатичен этот Ме, который путешествует от звезды к звезде. Все же я многим ему обязан. Без него война поглотила бы и меня с Ауль. Скажи, сын мой, это правда, что за это время на Земле прошли многие столетия? Я не могу понять этого, мне ведь только семьдесят пять годочков.

— Это правда, отец, — сказал я, — твое время забыто. Только в старых фолиантах можно найти упоминания о нем. У людей нынче другие заботы.

Его лицо выдавало досаду, голосу звучал раздраженно, когда Фритцхен перевел: «Как можно забыть такое время? С тех пор, как человечество стало разумным не было века величественнее, чем тот век, в котором я родился. Мне был год от роду, когда Набопаласар с союзниками взял Ниневию, самый большой, сильный и самый грешный город Земли. Сто футов в высоту была только окружная стена вокруг Ниневии, и была такой широкой, что три повозки могли ехать по ней рядом друг с другом. Захват Ниневии был величайшим военным достижением человеческой истории — и это должно быть забыто?»

— Об этом не забыли, отец. К сожалению, твой воинственный король позаботился о том, чтобы в Ниневии камня на камне не осталось. Раскопки длились более века, чтобы получить представление об этом городе….

— И все же хорошо, что ее искоренили, — заверил он. — Не сравнял ли свирепый Сеннахириб сто лет до этого с землей наш великолепный Бавель[12]? Даже ни в чем неповинную землю он срыл и развеял по ветру. Но обуреваемый манией величия просчитался. Мои предки возвели Бавель еще прекраснее, чем прежде. Ты знаешь, что последний правитель Ниневии, похотливая свинья Сарданапал, превратил город в рассадник греха. Нам он навязал короля Шамашшумукина и его тупоголового брата, настоящего Ашшуанетилшаме-ирситиубалитсу, который даже был произведен в главного жреца лунного бога. Они бы с большой охотой обложили бы нас налогом на воздух. Ниневию было необходимо уничтожить…

Имена — язык сломаешь — гладко слетавшие с его губ, вызывали у меня улыбку. Фантастический феномен, стоять перед современником давно уже угасшей культуры, вообще не пришел мне в голову во время этой беседы, прежде всего из-за того, что мои познания в области истории древности были в высшей степени недостаточными. Старик, напротив, считал вполне естественным, что его великая эпоха была для меня современностью. Поэтому-то он и истолковал мою улыбку по-другому.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, сын мой, — сказал он снисходительно. — Вдобавок, Бэлшаррууцур опустился нисколько не меньше, чем Сарданапал. Я согласен с тобой, он плохо распорядился наследством Небукаднезара, был пьяницей и бабником. Но он оставил право правом, был лояльным с пленными и не облагал нашу торговлю чрезмерными налогами. Он также довел строительство огромной башни Бела, чья вершина касалась неба, до конца. К сожалению, я не смог пережить разгром Кира, потому что Ме велел доставить меня и Ауль сюда. Наивный Кир осадил наш город и на полном серьезе верил в то, что сможет его взять. Ты слышал что-нибудь о сражении и об уничтожении Кира?

Я слышал об этом, разумеется только две с половиной тысячи лет спустя. Еще со школы у меня осталось в памяти, что персидский царь Кир захватил Вавилон. Когда я сообщил об этом старику, о сначала не захотел мне верить. Потом он вошел в раж, ругался на Бэлшаррууцура и нескольких членов правительства. Его проклятия были преисполнены поразительной наглядностью. Он успокоился только тогда, когда я заверил его в том, что за это время Кира снова прогнали[13].

После некоторого молчания он меланхолично констатировал: «Следовало уделить внимание пророчествам смутьяна. Они оказались правы».

— Какого смутьяна?

— Настоящий эзаиас — утверждал, что он пророк, упорно и обдуманно распространял слухи, будто Вавилон будет разрушен Киром. Он намеревался сломить силу нашего сопротивления, и оппозиция рукоплескала ему. Бэлшаррууцуру следовало повелеть отрубить ему голову. Но этот злосчастный повелитель допустил множество ошибок. Как, например, он мог допустить, что почитаемого бога Меродаха[14] сместили? На протяжении столетий Меродах был самым почитаемым богом в городе и стране, защищал мои караваны от засухи, мой дворец от жара господнего и жен моих от бесчестия. Но Бэлшаррууцур объявил его смещенным. Я знавал жрецов, которые стояли за этой интригой…» Он пробормотал что-то неразборчивое и позволил переводить дальше: «Оставим эту тему, сын мой, как только я начинаю думать об этом, моя желчь обесцвечивается. Расскажи мне о себе и о твоей стране. К моему стыду я должен признаться, что никогда ничего не слышал о твоем народе. У вас есть крупные города? У тебя большие поля, сколько комнат в твоем дворце? У тебя наверняка есть рабы и наложницы…»

Обрыв времени в его сознании снова и снова придавал инфантильные повороты нашей беседе. Все же — его вопросы, поначалу звучавшие так наивно, поколебали мою западную самоуверенность. Я мог понять, что он не слышал еще абсолютно ничего не слышал о моей родине. Когда колоссальный город Ниневия был сначала построен, а позднее разрушен, когда в Вавилоне развивали искусство и науку, могли рассчитать лунные и солнечные затмения, северо-запад Европы был еще погружен во тьму. Мои предки охотились на волков и медведей, когда Небукаднезар возводил роскошные дворцы из мрамора и золота. По моим представлениям руины прежних дворцов не свидетельствуют ни о чем. История человечества протекала по-разному, двигалась зигзагами. Я жалел о том, что не мог обсуждать с моим собеседником этнологическое развитие, и довольствовался тем, что рассказывал ему кое-что наших днях. Что-то он уже знал от своей дочери, хотя многое оставалось для него загадкой. Выдвинув вперед толстую нижнюю губу, он слушал молча, но с растущим скепсисом. Возможно он видел во мне своего рода сказочника, которые в его время всегда находили внимательную и благодарную публику на площадях и будучи приглашенными во дворцы… Как только я рассказал ему об авиации и космических полетах, о покорении Луны и близких к Земле планет, Фритцхен перевел мне его сомневающиеся замечания по ходу.

В шутку, он поднял указательный палец.

— Не хочешь ли ты провести старика, сын мой? В конце ты будешь утверждать, что Ме происходит с Земли.

Я заверил его в том, что сказал правду.

— Следовательно, вы можете прибыть сюда на ваших космических кораблях и вернуть меня и Ауль на мою родину?

Для этого он должен был бы пождать еще половину столетия, разъяснил я ему, Юпитер пока недосягаем для нас.

Он снисходительно засмеялся, все же решил, что следует принять мои сведения за сказку, и сказал: «В часы покоя я часто мечтал о сумасшедших вещах. Я приделывал себе крылья и улетал. Между тем, я смирился с неотвратимым. Боги дают и берут, как им заблагорассудится. Пожалуй, даже и лучше, если я закончу свою жизнь здесь — что я делал бы сейчас на Земле? Время не повернуть вспять. Больше нет друзей, ни одной живого души, которая узнала бы меня и заключила в свои объятия. Мой прекрасный дворец лежит в руинах, как постройки в Ниневии или Шумере. Возможно не будет больше ни единого раба или наложницы или евнуха. Нет, это было бы не для меня. Так пусть все остается, как прежде. Сын мой, уединенность и моя долгая жизнь позволили мне непредвзято переосмыслить вопросы нашего бытия. Это неоспоримо: Некоторые из наших прежних богов оказались несостоятельными. Я не хочу называть имен. В любом случае, жизнь мне кажется более объемлющей. Твой фантастичный рассказ о поразительных переменах на Земле — может быть в нем и есть доля правды — о напоминает мне о рассказе одного моего друга. Незадолго до того, как решилась моя судьба, он был торговцем, путешествовал через Лидию и на короткое время остановился в Эфесе, маленьком, незначительном торговом городе — провинция, никакого сравнения с Вавилоном. Во всяком случае, в Эфесе жил известный человек высокого происхождения. Его род происходил напрямую от короля Кодроса. Этот человек, его имя Гераклит, проповедовал поразительные мысли. Он утверждал — постарайся успевать за мной, сын мой: Все есть, но всего и нет, потому что все течет, следовательно, находится в постоянном изменении и понимается в постоянном становлении и проступках. Он называет эту мысль panta rhei[15]. Слышал ли ты что-нибудь об этом человеке?»

— Я слышал о нем, отец, он и по сей день еще считается мудрым человеком. Но за это время за ним последовали другие. Умные мужчины и женщины развили дальше его идеи…

— Женщины? Ты всё шутишь, сын мой, мне это нравится.

— Подумай только о своей дочурке, отец. Разве Ауль не смышленее, чем были твои современники?

— Ну, с этим я не спорю, — польщено ответил, — она тебе рассчитает в уме лунное затмение, а это что-то значит среди этих лун Юпитера. Да, Ауль умна; порой я желаю, чтобы она была несколько менее смышленой, потому что плохо, когда твоя собственная дочь знает больше тебя. Она, кажется, нашла в тебе специалиста. Потому что, все что произошло за эти годы на Земле, неизвестно ей так же, как и мне. Итак, ты соглашаешься с Гераклитом. Но я кое-чего не могу взять в толк. Пророка, о котором ты рассказывал до этого, распяли на кресте и все избрали его жизнь границей времен. Это вилами по воде писано. Если бы кто-нибудь в мое время проповедовал, что мой раб равен мне, он бы не пожинал славы…

В его понятном любопытстве, которое впрочем основывалось на взаимности, и в его беспомощности, хотя бы только предполагать исторические взаимосвязи и развитие, было что-то до смешного трогательное. Но как же мне следовало обсуждать с ним проблему, которую он не мог понять? Несмотря на нашу разницу в возрасте мое положение едва ли было схоже с его положением. Он олицетворял с моей точки зрения прошлое, так меня отделял от моего фантастического окружения столь же далекий путь, в понимании которого я, в лучшем случае, мог проявить свою сильную волю. Я вовсе не отказываю отцу Ауль в сильной воле, но для него исторические взаимосвязи были слишком сложными, он был также слишком ограничен в своем патриархальном мышлении. При том реконструирующее мышление всегда проще конструктивного предсказания.

Странный разговор и моя удаленность от Земли все четче рисовали перед моими глазами взаимосвязи нашего развития. Как глубоко не заглядывай в колодец прошлого, рабовладельцы, в каком обличии и с какими речами они бы не выступали, остались прежними. Предки и потомки Бэлшаррууцура были пугающе похожи на тех, кто и по сей день пытается зверскими методами сохранить в азиатских и латиноамериканских странах их рабовладельческий строй. Какой путь. Все пытки человеческий рассудок придумал для того, чтобы зацементировать господство людей над людьми, словно благодаря этому он мог достичь вечного блаженства. Меня подмывало рассказать ему об инквизиции, о Варфоломеевой ночи, о Галилео Галилее и Джордано Бруно, о варварских крестовых походах Средневековья во имя Отца, которого они тысячи раз распяли на кресте, об Аушвице, Лидице, Вьетнаме, Сон Ми — и дальше без конца… Но что толку, перегружать его этим.

Он наблюдал за мной, ждал ответа. Определенно, он не хотел меня провоцировать, но наши противоречия побуждали меня к философствованию. Я сказал: «Ты прав, отец, ваши боги оказались несостоятельными. Поэтому мы нашли лучших богов, таких, которые никогда не ошибаются.»

Его лицо показало скепсис.

— Вы действительно нашли богов получше? Рассказывай. Я прекрасно знаю, что природа полна загадок. Итак, что вам предсказали новые боги! Как их зовут, и где они живут?

Боги! Соломинка для тех, кто потерял надежду, извечное прибежище невежд и тугодумов, самообман, инструментарий шарлатанов и досужих до власти. Сейчас на Земле не меньше сект, чем в его времена. У меня всегда была неприязнь к недостойному человека взыванию к богам.

— Что они нам предсказали? Они дали нам совет, больше не надеяться на чудо. Они сказали: Ты есть то, что даешь себе сам. Хочешь жить лучше, тогда ты должен создать лучший строй. Это так просто, папочка…

Я вообразил, что сказал нечто особенно умное, но я пожинал только лишь насмешливую улыбку.

— Значит никаких лучших богов и ничего нового под этим солнцем, — ответил он. — Мы тоже создавали только такие устройства, при которых нам было лучше.

Такого ответа я не ожидал. Сбитый с толку, я молчал. Тем временем заметно потемнело. Лунный день подходил к концу. Кряхтя, мой собеседник поднялся.

— Ничего нового под этим солнцем, — бурчал он. — Едва они погасят свет, я устаю как собака. Что с тобой?

Я чувствовал себя свежим и отдохнувшим. Его сонливость пришлась мне кстати. Я хотел потратить время с пользой и опробовать гончарный круг. Это умение относилось к самым древним отраслям производства человеческой культуры. Я уже давно хотел слепить кувшин или вазу. И рисовать я тоже хотел — но где взять письменные принадлежности!

Я спросил старика.

— Поручи это своему рабу, — зевая сказал он, — он наколдует тебе все. В любом случае, я благодарен тебе, сын мой, то, что ты мне сообщил, это было интересно. А теперь пойду прилягу. Завтра мы снова продолжим беседу. Ты еще не сказал мне, нравится ли тебе моя дочурка. Соответствует ли она твоему вкусу и твоим ожиданиям?

Хоть от этого мира я ничего и ждал, но Ауль мне нравилась. Когда я сказал ему это, он радостно прижал меня к себе. «Она жемчужина, совсем как ее мать…» Он снова зазевал.

Я проводил его несколько шагов. Мы проходили мимо грядок, где наряду с овощами бурно разрастался картофель. Ботва была уже сухой. Мне пришло в голову, что он ничего не мог сделать из клубня, потому что картофель пришел в Европу только в шестнадцатом веке.

Старик подтвердил также мой вопрос, касавшийся этого и гневно разгорячился на «помощников», которые притащили эту несъедобную штуку. «По этому ты можешь судить, насколько они разумны, сын мой. Им чуждо самостоятельное мышление, они не могут даже отличить петуха от курицы. Я хотел черенки финика и оливок — вместо этого они притащили мне эту гнусную ботву.»

Я еще покажу тебе, какое богатство здесь зарыто, подумал я. Свет уже блекло замерцал. Отец попрощался. Я еще ненадолго остался снаружи, выдернул головку картофеля. Она была усыпана крупными желтыми молодыми картофелинами, отлично подходившими для жареной картошки и кнeдли по-тюрингски.

Фритц последовал за мной в гончарную мастерскую. Храп старика доносился досюда. Я взял из корыта пригоршню глины, старательно размял ее и сел за гончарный круг. Фритцхен застыл у входа словно столб.

Это было совсем не просто, поместить комки глины на середину круга. Когда она, наконец, вращалась по центру и мои пальцы вдавились в мягкую массу, я забыл, где находился. Кусочек Земли вращался и принимал форму в моих руках, вырастал в толстопузую вазу, принимал то и дело своевольно новые формы и, наконец, опал. Меня не испугал провал. Час за часом я вращал ногой круг, сделал три вазы и два горшка. Затем я вынужден был прекратить, потому что у меня свело ногу.

Я спросил Фритцхена, понимает ли он что-нибудь в гончарном деле, но для него бессмысленной была уже сама постановка вопроса.

— Хорошо, Фритц, я это принимаю. Но несмотря на это ты должен помочь мне. Пока отец не проснулся, мне нужен кусок жести.

Я описал ему мою просьбу, которая состояла в изготовлении простейшей картофельной терки. Мой своенравный переводчик не чувствовал себя ответственным за это, но пообещал, поручить это по радио мастерам на «Квиле». Он также хотел раздобыть мне принадлежности для письма. Самое позднее, через двадцать минут желаемое будет здесь. Как он сделает это возможным, спросил я его недоверчиво, транспорту с «Квиля» понадобится несколько часов, чтобы добраться до шестой луны. Он нес чепуху про дематериализацию и про пятое квиль-пространство, прошептав тарабарщину передал дальше мое задание. Мне было все равно, каким образом в мои руки попадут жесть и письменные принадлежности.

Все дело должно быть было в поразительной приспособляемость человеческой расы, что гротеск моих намерений уже больше не приходил мне в голову. Я относился к математическим, технологическим и физическим феноменам как к непонятным природным процессам, чувствовал себя, словно попавшим в империю Алладина, маленького Мука или калифа Аиста.

Пока Фритцхен ожидал новых указаний, я услышал как чешется и пищит Вальди. Он был привязан к ножке кровати в комнате старика. Я отвязал его. Вид храпящего старенького господина позабавил меня. Его голова была убрана в вязаный чепчик, длинная борода была собрана шнурком. Он был похож на Святого Петра.

Крадучись я вышел из комнаты, вошел с Вальди в «мою» спальню. Ауль мирно дремала в нашей общей постели. Я сел на край кровати и наблюдал за ней. Порой Ауль смеялась во сне, видела сны. Наверное, сейчас у нее перед глазами были картины Земли, она гуляла со мной по чужому, манящему миру…

На несколько минут погрузился и я в романтические размышления. Должно быть прекрасно прогуливаться с ней по улицам. В красивом платье она бы, наверняка, привлекала внимание. Такие образы льстили моему тщеславию. Но что стало бы через несколько недель или месяцев, когда новое вошло бы в привычку? Ты будешь скучать по «Квилю», Ауль, жизнь на Земле не может увлечь тебя надолго. Ты угаснешь там словно падающая звездочка.

Звездочка, да, это подходит тебе, так с этого момента я буду называть тебя. Нет, девочка, Земля не для тебя. Ты будешь работать в бюро или в институте ядерной физики, у тебя, наверняка, постоянно будут проблемы и неприятности с шефом, потому что ты всегда все знаешь лучше. Вечерами тебе будет нужно ходить за покупками — и готовить ты тоже не умеешь. Это была бы хорошенькое житье-бытье. Кроме того, еще не ясно, как ты хочешь удостоверить свою личность. Мне нельзя выдавать тебя за девушку с шестого спутника. Ни один человек на Земле не поверил бы твоей тайне.

А если нам поселить на одном из островов в тропиках? Мы бы жили тогда в хижине, держали куриц и коз, отец получил бы свою гончарную мастерскую, и, не принимая во внимание некоторые мелочи, все было бы так же, как и здесь. Это возможности, Звездочка, надеюсь, и ты тоже видишь сны об этом…

Вальди не был в восторге от тишины. Он начал рычать. Я вышел из комнаты. В гончарной мастерской все еще стоял Фритц словно вылитая из пластика кукла.

— Ну, Фритц, теперь нам никто не мешает, — сказал я, — мне нужно от тебя пару справок. Покопайся по своей электронной памяти. Кто такой Ме?

Ме — комендант «Квиля», получил я в ответ. Меня интересовало, похож ли он внешне на отца Ауль или на меня. Его сумасшедший ответ прозвучал следующим образом: я не знаю, потому что Ме бесконечное время назад сгорел рядом с каким-то «Белым карликом».

— Черт возьми! — крикнул я. — Какую логику ты развиваешь? Мертвец не может командовать космическим кораблем, понимаешь, в чем противоречие? Может быть вы всего лишь записали мысли Ме, его размышления — возможно при жизни он был гением?

— Нет, он сам отдает приказы.

— Тебе следовало бы дать затрещину, пробормотал я. Вкралась ли ошибка в его компьютерный мозг? Но Ауль выражалась столь же противоречиво. Я решил больше не спрашивать о живом мертвеце. По всей видимости, Фритц не мог понять противоречия, потому что его создатели выстроили в нем мыслительную преграду. Конечно, по разуму Фритцхен превосходил дрессированную собаку и даже дельфина. В него можно было заложить ноты партитуры, но он не был в состоянии вести разговор о содержании произведения. Несмотря на это, я сделал еще одну попытку, чтобы окольными путями выведать что-нибудь о его создателях. Я осведомился о планете Фея, уроженцем которой якобы являлся загадочный Ме. К моему удивлению, коротышка прожужжал сразу множество чисел и понятий, который были мне знакомы хотя бы частично. Я велел повторить данные.

— Планета Фея, пятая в апериодической системе солнца Альфа, Диаметр тридцать тысяч километров, среднее расстояние двести десять миллионов километров, объективная скорость двадцать три километра в секунду. Два спутника, четырнадцать внешних внешних терминалов, десять энергетических центров…

Если не принимать во внимание две луны четырнадцать внешних терминалов, то эта планета имела во многом определенное сходство с физическим строением Земли. Я осведомился относительно атмосферы.

— Атмосфера Феи состоит из двадцати семи процентов азота, двадцати четырех процентов кислорода, одного процента аргона равно как углекислого газа, криптона, ксенона, неона перфона…

Сейчас я с удовольствием бы обнял моего переводчика. Своими данными, он, вероятно, больше проболтался о обитателях Феи, чем сам об этом знал. Размеры, обращение и, прежде всего, состав ее атмосферы практически совпадали со свойствами Земли. Не значило ли это, что при схожих условиях жизни развились и похожие существа? Если это было так, то жители далекой планеты не могли существенно отличаться от нас. То, чего я все время втайне надеялся и предполагал, казалось, подтвердилось..

— Фритц, — сказал я взволнованно, — некоторые из вас были на Земле — я имею в виду мастеров, которые доставили сюда все это барахло. Скажи мне только одно: Похожа ли наша Земля на планету, данные которой ты сейчас привел?

— Нет, — ответил он.

— Теперь забудь о формальностях, Фритц. Сконцентрируйся на самом важном. Прекрасно, у нас только один спутник, и у нас нет четырнадцати внешних терминалов. И такими энергетическими центами мы тоже не располагаем. Но величина и атмосфера почти идентичны…

— Нет, — оборвала меня стекляшка.

— В чем, черт возьми, отличие?

— Фея движется в первой апериодической пульсации по законам третьего гиперборального измерения. Следовательно, в этом периоде она в семнадцать раз больше Земли. Атмосферное давление колеблется между четвертым и пятым квиль-пространством. Из этого следует рост скорости вращения на величину Дельта минус девять на два. Засчет этого изменяется периодическая контракция…

— Хватит! — закричал я. — Я больше не хочу слышать ни слова! Черт возьми, я что здесь у ведьмы на кухне? Бесстыжий садовый гном, ты принимаешь меня за дурака?

Фритц отрицал это с таким же стоическим спокойствиемe и монотонным звучанием своего голоса, как он отвечал на все. Ему не помешало даже лай Вальди, когда она, напуганный моей вспыльчивостью, начал лаять. Я успокоил его, его злобный лай мой разбудить старика. «Не волнуйся, Вальди. Мы с тобой, по всей видимости, из космической провинции и находимся здесь в обществе адепта. Этот жалкий гном не может отличить петуха от курицы, но он несет чушь о гиперборальном измерении и о квиль-пространстве. Твой простой земной собачий разум мне больше по душе.»

Не успел я договорить до конца, непосредственно передо мной, на гончарном круге, что-то произошло, что не могло убедительнее подтвердить мое предположение о том, что я нахожусь у ведьмы на кухне. Холодок пробежал у меня по спине, и я заметил, что даже у Вальди шерсть поднялась дыбом. На гончарном круге из ничего вырастал сантиметр за сантиметром кусок согнутой жести с отверстиями — овощерезка.

— Фритц, что здесь происходит? — выдавил я из себя. Но прежде чем Фритц смог ответить, я сказал быстро: — Нет, не объясняй, молчи. Я не хочу потерять рассудок.» Я вспомнил о его чепухе относительно дематериализации.

Они передавали овощерезку как телевизионный сигнал. И мои письменные принадлежности, цветные карандаши и большой альбом были доставлены сюда таким же образом. Невольно я оглянулся в поисках приспособлении, которое делало это чудо возможным. Ничего в таком духе я не заметил. Фритц не обратил никакого внимания на процесс.

— Была ли это дематериализация, о которой ты говорил перед этим? — впечатленно спросил я.

— Нет, — сказал он, — здесь только осуществилось соединение.

XI

Если я все чаще встречал процессы на шестом спутнике с иронией, то это была естественная реакция, своего рода защитный щит, который защищал меня от того, чтобы не сойти с ума от моих собственных ощущений и наблюдений. Так или иначе, терка лежала передо мной, выполненная точно по моим указаниям. Я взял картофелины, очистил и порезал их на кусочки. Снаружи в это время рассвело. В кладовой я нашел немного куриного жира и растительного масла. Гончарная печь идеально подходила для приготовления жареной картошки.

Запах жареного распространялся, в «райском саду» запахло жареной картошкой. Раньше я бы слюной изошелся от этого запаха. Сейчас я был словно евнух в ванной с дамами из гарема, я не почувствовал ни малейшего аппетита.

Я слышал, как старик, шаркая, зашел в комнату, наслаждался его удивлением. Он принюхивался словно заяц на капустном поле, выслушивал со скепсисом мои объяснения о разнообразных возможностях применения его картофеля. Его недоверие превратилось, однако, в одобрение, когда он осторожно попробовал горячие, золотистые колесики. Со зримым удовольствием он поглотил необычный завтрак, сказал причмокивая: «Этому божественному блюду я обязан тебе, сын мой. Этим насладился бы даже неудачник Бэлшаррууцур. Этот несчастный преследовал меня всю ночь во сне. Мы спорили о том, у кого самая красивая и самая длинная борода. Такой он был — провались Вавилон сквозь Землю, если новомодные завитушки его окрашенной красным цветом бороды не вызывали у придворных восхищение…»

— Как тебе нравятся мои вазы и горшки, отец?

Со свернутой картошиной в руке, он осмотрел мои «произведения искусства», пощупал их. «Для начала неплохо. Дно еще слишком толстое и стенки неравномерные. Ты попытался воспроизвести халдейскую форму. Позволь мне доесть, я научу тебя ремеслу. Позже мы поработаем в саду и засадим часть чудесным картофелем. Это сокровище бы должны беречь. К счастью, в этом климате можно пять раз в год собирать урожай..»

Я терпеливо ждал, пока он закончил завтракать и начал занятие. Он происходил из состоятельных кругов, и еще раньше занимался этим ремеслом, занимался им как хобби. Час он рассказывал мне о различных сортах глины, которые можно было применять, важный процесс обжига и прочее, что относилось к истории керамики. Затем я мог видеть, как он вращал большой кувшин, с таким узким горлышком, что он мог поднять его только с помощью стержня. Я был потрясен, предложил повелеть изготовить второй гончарный круг, на что я получил согласие.

Мой первый урок длился два-три часа, затем мы пошли в сад. Мы вскапывали лунную почву, выпалывали ее, посадили пять длинных рядов картофеля. Я не мог спину разогнуть после непривычной работы, уставший лег на траву. Старик продолжал копаться, чистил курятник и удобрял грядки куриным пометом.

— Работа молодит и способствует здоровью, — поучил он меня и неодобрительно отозвался о моем отдыхе.

Такое я уже где-то слышал, вспомнилось мне. Я хотел спать, но это мне не удавалось. Мой мозг выдавал картинки дома. Воспоминания, пожалуй, полностью никогда не сотрутся. У меня была ностальгия и сдавливающий страх, что я больше не увижу Землю.

Старик приманил курицу. Он общался с пернатой. Переноси это как он, думал я, он приспособился. Я позвал Фритцхена, велел ему переводить:

— Ты должен требовать побольше комфорта, отец.

— Да, не хватает еще многого, — подтвердил он, — но что поделаешь? Стекляшки просто никак не могут сориентироваться на Земле. Для них она просто шар, на котором немного суши и много воды. Что я еще, по твоему мнению, мог бы потребовать?

Бассейн, например, подумал я, и настольный теннис. Еще магнитофон со множеством записей. Есть много того, что здесь могло бы понадобиться. Не было библиотеки, кофе и шоколада — возможно еще парочки музыкальных инструментов, тогда можно было бы организовать камерный оркестр из роботов. Мне пришло в голову, что Ауль возможно никогда не слышала музыки. Как бы она отреагировала на концерт органной музыки? Я сказал: «Ме следовало бы привезти тебе корову».

— Корову?

— Ты не знаешь коров?

— Нет. В прошлом я никогда не заботился о таких вещах. Мое богатство имело другие источники. Мои караваны закупали товары в далеких странах. Ты думаешь, значит, корова пригодилась бы?

— Обязательно. Корова дает молоко. Из молока можно делать масло, сыр, творог и сметану. Если бы доставили еще и быка для коровы, у тебя было бы через несколько лет небольшое стадо. Мы смогли бы тогда производить колбасу, есть стейки или готовить сочное жаркое в кислой сметане…

Он неторопливо кивнул.

— Хотя мне эти блюда незнакомы, но я думаю, что могу угадать на твоем лице, что это должно быть вкусные лакомства. Значит, корову и быка — я благодарю тебя за совет, сын мой. При возможности я повелю передать Ме мои пожелания.

Он снова занялся своими курами. Я подумал сонно: Меня бы больше не удивило, если бы Ме озадачил бы роботов еще и этой нелепицей. Веселящее представление, если бы в коровнике СПК вдруг недосчитались коровы…

Тень пробежала по моему лицу. Когда я открыл глаза, я увидел Ауль. Она лежала рядом со мной, смотрела на меня с восторженной улыбкой. «Теперь я вижу, что ты действительно здесь. Сотни раз я разговаривала с тобой во сне. Когда я проснулась, я боялась, что все может оказаться всего лишь сном. Еще никогда в своей жизни я не видела таких чудесных снов, и никогда еще пробуждение не было так прекрасно.»

— Это не сон, Звездочка, я действительно здесь. Прежде у меня был повод считать все фантастическим сном. Но на деле именно реальность безумна. Когда ты сможешь установить связь с Ме?"

— Когда-нибудь он даст мне об этом знать. Мы должны потерпеть.

— Потерпеть, — недовольно пробурчал я, — для твоего Ме несколько тысяч лет не играют никакой роли.

— Так долго это не продлится. У тебя такое серьезное лицо — что с тобой?

Я не ответил. Мои мысли преодолевали пространство и время, снова и снова возвращались обратно на Землю.

— О чем ты думаешь?

Замешкавшись, я ответил: «О дожде».

— Что такое дождь?

— Дождь это дождь, вода, которая образуется в атмосфере. Летом, когда очень жарко, облака иногда трескаются и выливают свою воду на землю. Это дождь.

— Разве это не неприятно? От этого можно промокнуть…

— Ты знаешь, что у нас четыре времени года?"

— Я установила это посредством расчетов, но я не имею об этом никакого представления.

— Весной природа пробуждается, все наполняется запахом цветущих растений. Затем идет лето, становится так же жарко, как в инкубаторе твоего спутника. За ними — весна и зима. Зимой осадки выпадают в виде снега. Тогда можно кататься на лыжах или санках и делать снеговиков…

— Снеговиков? Ты хочешь сказать — роботов?

Я объяснил ей это, рассказал о моем городе и моей квартире и о тысяче мелочей. Ауль не могла наслушаться. Мне пришло в голову, что предстояло рождество. К чему этот душевный террор, подумал я, когда-нибудь я должен вернуться обратно, опять же какой ценой. «Ауль, возможно, твой Ме забыл о заявке?"

— Ме никогда ни о чем не забывает, — уверенно сказала она.

— Будем надеяться.

Я встал. Вальди снова раскапывал мышиную нору.

Когда свет погас и ее отец улегся спать, мы совершили прогулку по лабиринту туннелей. Матовое свечение освещало проходы. Мы взяли с собой Вальди. Он был привязан на узел, дергал поводок и обнюхивал гладкие каменные стены. Нашей целью была обсерватория, которая находилась рядом с нами. Ауль однако выбрала окольный путь, ей доставляло удовольствие постоянно заводить меня в новые катакомбы. Я давно потерял ориентировку.

— Разве здесь не чудесно? — воодушевлено спросил он. — Здесь можно даже услышать тройное эхо. Он приложил ладони ко рту и крикнул: «Голос, вернись ко мне!

Голос вернулся и пробудил в Ауль детскую радость. В ее невинной игре было что-то трогательное. Я тоже должен был что-нибудь крикнуть. После коротких размышлений я крикнул: «Как быстрее всего добраться до Земли?»

Мой вопрос трижды вернулся обратно, но ответа не было.

У Ауль постоянно были новые идеи. Как-то ей непременно захотелось узнать, кто из нас двоих выше ростом. Мы играючи немного поспорили об этом, затем она встала на цыпочки рядом со мной и крепко держалась за меня, когда потеряла равновесие. Мы стояли словно два сросшихся дерева. Когда мы поцеловались, она выронила поводок. Вальди убежал.

— Любишь ли ты меня больше чем своих наложниц на Земле? — хотела она знать.

— Намного больше, — сказал я.

Она прижалась ко мне. «Скажи это еще раз», попросила она.

Я выполнил ее желание, сменил тему.

— Зачем Ме велел проложить эти кротовьи норы? Но точно не для того, чтобы ты слышала здесь с их помощью свое эхо…

Мое любопытство отвлекло ее.

— За этими стенами находятся лаборатории и регенерационные помещения для роботов.

Мне хотелось поближе познакомиться с бытием электронных манекенов. Ауль повела меня в одно из таких помещений. Жужжание и журчание ударило мне в уши, я ничего не мог видеть. Собравшимся здесь свет был не нужен. Сначала Ауль позаботилась о достаточном освещении. Жужжание и журчание приглушились.

В первый момент картина, которая открылась передо мной, шокировала меня. Здесь находилось примерно двадцать роботов, я думал, что вижу перед собой Фритцхена в двадцати экземплярах. Большая часть из них сняла с себя оболочку. В их внутренностях было видно сложное сплетение волокон и электронных элементов. Сумерки делали декорацию еще призрачней. Она напомнила мне старую сценку, которая изображала сеанс спиритизма. Некоторые роботы отличались от своих коллег розовыми трико.

Чтобы поприветствовать нас, все манекены закивали своими стеклянными шлемами, если только они уже не были демонтированы. Один поклонился настолько сильно, что у него при этом — вечный дух подчинения — вывалилось реле из открытого грудного щитка и загремело по полу. Сейчас я бы лучше повернул обратно.

Ауль разрешила им продолжить приступить к своей работе. Жужжание сразу же возобновилось.

— Эти в розовом трико относятся к комиссии технического контроля, — объяснила она мне, — некоторых программируют для внешней службы. Они должны полететь к Урану и провести бактериологические исследования…

— К Урану, — уважительно повторил я. Я наблюдал за тем, как один из розовых касался представителя своего вида иглой. Сразу после этого на табло загоралась надпись, странные знаки, которые я уже видел несколько раз. Из манекена, над которым проводилось действие, было что-то извлечено, другой установил что-то. При этом они всякий раз издавали необычные звуки. Это прозвучало один раз как «ЭСДА», в другой раз как — «АЙДИ».

Я спросил Ауль о значении этих звуков. Это трудно перевести, объяснила она, потому что речь идет о символах. Можно было, несколько искаженно, истолковать одно как «ав», другое «ив», что могло означать примерно это: для внешних применений и для внутренних применений. При этом играет роль также степень износа определенных функциональных узлов.

Когда мы покинули помещение, жужжание и бормотание снова затихло. Я почти что не закричал во все горло: «Продолжайте!», но я подавил все этот низменный порыв.

Снаружи Ауль объяснила мне, что и мы тоже будем регулярно обследованы. Для этого в нашем распоряжении были двенадцать специально обученных роботов, они относились к личным врачам Ме. Помня о неприятности с Фритцхеном я воздержался от замечания о сгоревшем вблизи «Белого карлика» коменданте. Могло быть так, что он действительно был дематериализован.

Вальди ждал нас и тоже вел себя на полпути очень манерно. Ну, вот, на переднем плане завиделся свет большой контрольной рубки. С рычанием он устремился впереди нас.

Таинственный зал поразил меня. Световые кривые призрачно подергивались на гигантских экранах, клокотало словно внутри вулкана. Светящиеся шары тихо дрейфовали в нескольких метрах над нами. Ауль подвела меня к большому светящемуся матовым светом табло. Она повращала различные кнопки, табло потухло, в нескольких местах вспыхнули яркие точки. Посреди табло появилось изображение ярко-белого пятна размером с орех.

— Ты узнаешь эту картинку? — осведомилась Ауль.

— Мне это ни о чём не говорит.

— Это Солнце с его планетами и спутниками.

— Очень мило, — сказал я, — в наших планетариях мы тоже можем это симулировать.

Ауль посмотрела на меня обезоруживающей улыбкой.

— То, что ты здесь видишь, не симуляция. Это настоящая Солнечная система, уменьшенная до этого масштаба». Она показала на отдельные точки: «Меркурий, Венера, Земля — Марс сейчас находится за Солнцем. Это Юпитер, а эта крошечная точка шестая луна…

Она снова повращала кнопки, картинка увеличилась, внешние планеты вышли за пределы табло. Только Земля осталась. Шарик все увеличивался, стала видна Луна, наш спутник. Его можно было рассмотреть как в полевой бинокль. На Земле образовались структуры облаков, угадывались континенты и моря. Думаю, я видел Европу и Африку. При виде моей родины я словно язык проглотил.

Ауль прочла мне доклад о том, как происходит передача. Космические зонды «Квиля» вращались в Солнечной системе и за ее пределами, прощупывали излучением все небесные тела. Картинки передавались в центральную рубку, там были раскодированы и спроецированы на это табло.

В то время, как она выложила мне это со спокойной деловитостью, мне вдруг стало ясно с поражающей точностью, что создатели этой техники были Властелинами Вселенной в широком смысле этого слова. Контролировать движение небесных светил, эта возможность доводила утопическое мышление моего времени ad absurdum. Мне неопровержимо навязывалось уравнение. Оно, возможно, дремало глубоко в подсознании всех людей, было пугающим и радующим, принимало ужасающие масштабы. Это уравнение звучало следующим образом: Хомо сапиенс = творец, человек = сознающая себя Материя…

Невольно я спросил Ауль: «„Фея“, должно быть, прошла такой же путь развития?"

— Я ничего не знаю о «Фее», — ответила она, — но развитие материи во всей Вселенной протекает одинаково. Образование микроорганизмов через животных до человека только этап. Развитие человека, его выделение из животной сферы это дальнейший более трудный этап, противоречивый процесс, и даже если когда это развитие завершится, образуются новые, высшие формы. Конца нет.

К чему это может привести? думал я. Следовательно, и якобы «бессмертный» Ме тоже был бы всего лишь звеном в бесконечной цепочке процессов развития. Я хотел задать Ауль вопрос, когда на табло что-то задвигалось. Она снова уменьшила картинку, отчетливо было видно Юпитер, и рядом с ним двигалась светящаяся точка.

— Метеорит, — сказала Ауль. — Наш центр рассчитал, что он после трех следующих оборотов вокруг Солнца столкнется с шестой луной. Поэтому мы уничтожаем его заранее.

Едва Ауль закончила предложение, как светящаяся точка за долю секунды превратилась в огненный шар. После этого она пропала.

— Ее испарили, — сказала Ауль. — Такое часто происходит. В определенные месяцы большие потоки метеоритов достигают окрестностей Юпитера. В таких случаях мы применяем облучение поверхности…

Я почувствовал легкую головную боль. Прогулка и возвышенные полеты в немного утомили меня. Ауль хотела показать мне еще станцию наблюдения. Поэтому мы искали таксу, который вынюхивал что-то у роботов, лаял на них и вообще вел себя в высшей степени несдержанно. Мои энергичные крики он оставил без внимания, и когда я хотел взять его, он убежал. Я напрасно приманивал его, у него был бзик.

Ауль и я попытались теперь загнать его в угол. Зажатый с двух сторон, Вальди вдруг запрыгнул на узкий выступ, который возвышался из стены. Было видно красные и белые кнопки. Ауль крикнула что-то, в страшном волнении — было уже поздно.

Раздалось оглушительное громыхание, зал затрясся, все было так, словно шестой спутник трескался. Со стен посыпались искры, огоньки то вспыхивали, то снова гасли, дрейфующей яркие шары колыхались вверх-вниз словно воздушные шары в порыве ветра. Пол дрожал подо мной, я потерял устойчивость. В падении я увидел, как Ауль подбежала к выступу и отшвырнула вниз Вальди, который пытался взобраться туда своими кривыми лапами. В ту же секунду стало тихо. Вибрация прекратилась, все снова стало как прежде. В наступившей тишине я слышал только хныканье Вальди, который чувствовал себя несправедливо наказанным.

Я поднялся, растерянно посмотрел на Ауль. Она была бледнее смерти.

— Могло быть и хуже, — только сказал она.

— Господи, боже мой, что это было, Ауль?

Она спокойно ответила: «Собака прыгнула на ускоритель. Еще десять секунд, и шестой спутник сошел бы со своей орбиты. У луны есть свои планетарные двигатели. Ме все рассчитал, любой риск был учтен». Она улыбнулась и саркастично добавила: «Только о таксе он не подумал».

Эти слова прозвучали как злая шутка. У меня дрожали колени. У меня было такое ощущение, что я находился внутри атомного реактора, который в любой момент мог взорваться. Ауль взяла Вальди на руки, гладила его и успокаивающе говорила с животным. Затем она передала мне таксу и отдала распоряжения роботам.

— Действительно, все в порядке, Ауль? — испуганно спросил я.

Она лишь кивнула.

Вальди смотрел на меня своей плутовьей мордой, словно хотел сказать: Ну, господин хороший, как я снова проделал это? Я поставил его на пол, крепко держал в руке поводок.

— Невоспитанная, глупая собака, — возмущался я я, — по твоей вине вся Солнечная система была на волоске от катастрофы. С этого момента ты больше не выйдешь из сада.

Меня больше не интересовало посещение оптической обсерватории. У меня до сих пор сердце оставалось в пятках. Ауль теперь тоже поспешили вернуться. Она опасалась того, что отца могли разбудить толчки. Мы поторопились покинуть зал.

Наше волнение оказалось беспочвенным. Отец Ауль лежал в своей постели, мирно храпел, казалось, даже во сне посмеивался над всеми законами Вселенной. Упало всего лишь несколько горшков и кувшинов.

— Я чувствую себя здесь неуютно, — сказал я. — Мысль жить посреди вулкана, кажется мне жуткой. Небольшая ошибка в вашем энергетическом центре, и шестая луна, возможно, превратится в солнце. Ваши меры предосторожности несовершенны.

— Они совершенны, — заверила Ауль, — мы только не учли собаку. Конечно, шестая луна может также и превратиться в солнце. Она бы растопила лед на Юпитере и сделать его пригодным для жизни следующим поколениям…

— Я не вижу в этом ничего смешного, Ауль.

— А я не вижу ничего жуткого в том, чтобы жить здесь. Жутко только то, что не поддается расчетам — такса, например. Он плохо запрограммирован. Мы научим его тому, что он должен слушаться и больше не должен покидать сад.

Я почувствовал зуд на коже и списал это на перенесенный испуг. Также снова появились легкая головная боль. Ее невозмутимость побуждала меня к противоречию.

— Молодая такса не поддается программированию, — сказал я, — возможно, это можно проделывать с людьми…

— Все можно запрограммировать, — поучили меня, — даже твою маленькую собаку. Даже червя, мышь, любое насекомое и даже электрон можно запрограммировать.

— Прекрасно, — уступил я, — так должно быть. Но программировать значит еще долго не мыслить самостоятельно. Массовым воздействием программировали целые народы для войны…

— Я знаю это от отца. Те, кто выжил, станут умнее и будут основательнее думать.

Она сказала это так холодно и деловито, как будто она сама в этот момент была компьютером. Я крепко привязал Вальди и пошел в соседние помещения. Ауль последовала за мной. И здесь тоже попадали горшки и кувшины. Я собрал ногой осколки и подумал: Что она за существо? Она никогда не смогла бы принадлежать к Земле, ее родиной всегда будет оставаться это физическое Нечто, которое она называет «Квиль». Она анализирует жизнь, она ее не любит. Возможно, с ее точки зрения это правильно. Такие ощущения, как сочувствие, печаль или негодование не могли были быть привнесены сюда, чрезмерная роскошь, которая может стать даже опасной для жизни. Они уже давно заменили ощущения чем-то другим, наверное, логикой или не знаю чем…

Я вдруг почувствовал ее руку на моем плече, услышал ее шепот: «Я точно знаю, что сейчас происходит в тебе. Именно поэтому я хочу вернуться с тобой на Землю. Я хочу все делить с тобой: твои мечты и надежды, твой страх и печаль, твой гнев и твою любовь. Поверь мне, я буду как все…»

— Ты будешь несчастлива, Ауль. Что могла бы дать тебе Земля?

— Тебя.

— Незапрограммированного?

— Такого, какой ты есть.

Мы сели на нашу кровать. Ее слова подняли мне настроение, заставили забыть прошлое. Я поцеловал ее. В ее страстных объятиях я снова почувствовал начал чесотку на коже.

— Звездочка, здесь есть муравьи?

— Да, маленькие по неосторожности доставили несколько муравьиных яиц в комке земли. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Просто так, мне как раз это пришло в голову.

Я почесался украдкой. Надеюсь, они не доставили сюда по неосторожности еще и клопов и блох…

Ауль прильнула ко мне. «Ты знаешь, что отец хочет отдать меня тебе в жены?»

— Он дал мне это понять.

— И ты рад?

Что я должен был ответить? Брака здесь в любом случае не было.

— Конечно, Ауль. Будет чудесно, если ты с благословения твоего отца станешь моей женой.

— Ты теперь называешь меня женой. Разве я не твоя горячая штучка?

— Да, — сказал я вздыхая. Зуд стал невыносимым.

— У тебя много наложниц на Земле?

Своим допросом она совсем сбила меня с толку. Когда я замолчал, она повторила свой абсурдный вопрос.

— Сто двадцать две, — сказал я и лег поперек кровати.

— Сто двадцать две наложницы? — испуганно воскликнула она. — Я думаю, так много не было даже у Бэлшаррууцура. Она растрепала мои волосы, чудачила, поцеловала меня и укусила мочку уха. «Никогда б о тебе такого не подумала…»

Я ерзал туда-сюда. Ауль неправильно истолковала это, пока я, наконец, не закричал: «Звездочка, я либо заболел, или у вас здесь космические насекомые». Я почесался и не смог удержаться от того, чтобы зевнуть. Она внимательно посмотрела на меня и начала смеяться.

— Почему ты смеешься? — сонно спросил я.

— Это же глупо, — услышал я ее голос, — именно сейчас у тебя прекращается действие концентрата…

Меня окутала благотворная усталость. Я вытянулся, и еще почувствовал, как она подложила мне под голову подушку и поцеловала меня.

XII

У меня был странный запутанный сон, кошмар и обморок, я не мог заснуть. Я открыл и снова закрыл глаза, раздумывал. Мне отчетливо слышался жужжащий звук, равномерный, монотонный. Он преследовал меня уже несколько часов в безумных снах, приводил все к новым ассоциациям.

Он привел меня на Землю, где в центре города над костром вращался на вертеле здоровенный бык. Позднее послышался звук четырехколесной тележки, к которой я был привязан. Меня везли на казнь, но Ауль вовремя прилетела на транспорте и спасла меня. В то время, как мы взмывали наверх, хор роботов закричал мне в уши вслед гамлетовское «Быть или не быть»…

Но сейчас я проснулся, а жужжащий звук все еще был слышен. Сколько я спал?

Осколки разбитых кувшинов и горшков были убраны, на столе стояла маленькая ваза из прозрачного материала, в ней блестел камень рубинового цвета. Я больше не замечал вазу, потому что меня все еще занимало странное жужжание. Затем я услышал новый звук; он исходил из моего живота. Мой желудок урчал. Голод, я голоден! торжествовал я и выскочил из кровати. Необходимо было выяснить, откуда исходил другой звук.

В гончарной мастерской я обнаружил источник звука. Отец Ауль с энтузиазмом вращал гончарный круг, он лепил новую вазу. Рядом с ним стоял Фритцхен, из сада раздавался лай Вальди. Я пожелал доброго утра.

Старик встал, вымыл свои испачканные глиной руки и радостно поприветствовал меня.

— Посмотрите, мой сын вернулся из царства теней, — пришлось переводить Фритцхену, — я думал, что персы напали на нас, когда я проснулся и увидел осколки. Твоя такса чудовище. Мы оба восполним наши потери. Я заказал превосходную глину. Но если я правильно предполагаю, ты сейчас голоден?

Откуда он это знает, подумал я. «Да, отец, я очень голоден. У тебя есть что-нибудь из еды?»

Он засмеялся и довольно потер руки. «Моя дочурка действительно смышленая, она предсказала это». Отец открыл кладовку.

При виде блюд мой желудок заурчал словно контробасс. В одном горшочке лежала дюжина яиц, в другом картофель в мундире. Жареная курочка смотрела на меня, с гарниром из лука, петрушки и морковки. Старик подмигнул мне.

— Не желаешь курочки?

— Еще как желаю, отец. Что предсказала Ауль?

— А не желаешь ли ты еще своего изобретения: жареной картошки с яйцом?

— Отец, — умолял я, — я голодный словно стая сибирских волков. Подумай только, четверть года я ничего путного не ел…

Он сунул руку в карман, вытащил что-то. Это было похоже на плитку шоколада. «Моя голубка улетела на „Квиль“. Наверное, она должна там отчитаться перед верховным жрецом — кто знает? Перед отлетом моя голубка сказала мне:,Присматривай за ним, папочка. Не искушай его, а дай ему энергетическую таблетку. Она усмирит его голод и жажду на несколько недель. Его желудок еще не переносит другой пищи… Вот такая моя дочурка. Хочешь таблетку?»

— Я не хочу таблетку, я хочу цыпленка и жареную картошку с яйцом, — нетерпеливо сказал я.

— Он хочет курочки и прочих вкусностей. Старик ухмылялся, ему доставляло удовольствие дразнить меня.

— Моего вина ты еще тоже не продегустировал, сынок. Божий нектар, достойный намочить горло главнокомандующему. Такое винцо получается не каждый год, его стал бы пить даже Ме, при условии если он вообще существует. Кстати, тебе известно, что Юпитер, вокруг которого мы имеем честь вращаться, идентичен Мардуку? Да, семь планет, семь дней, семь богов. Кто знает, по какой именно причине я застрял здесь — кстати, я поклонялся Мардуку и его четырем гончим. Он был богом нашего дома…

У меня закружилась голова. Я подумал: Если он будет продолжать свой садизм, я его убью. Я повернулся к Фритцхену. «Скажи отцу, что ему лучше сейчас помолчать и дать мне поесть. Таблетку он может бросить в печь. Я хочу курицу и картошку…»

Когда Фритцхен перевел мои слова, старик молча подошел к печи и бросил туда таблетку. Затем он принес в комнату курицу, вдобавок поставил кувшин с вином и пожелал мне приятного аппетита. Я набросился на курочку, разорвал ее на части словно хищник и жадно проглотил мясо.

Старик пошел в мастерскую, чтобы пожарить картофель и яйца. О, курицы, почему вам не ставят памятник при жизни! Только из-за вас я вернусь на Землю… Обглоданные кости лежали на столе, я все еще был голоден. Вино немного горчило, дома я к нему бы и не притронулся. Здесь же — о божественный Мардук, голод ставил душу на второе место.

Он принес второе, с гарниром из трех фаршированных яиц, в качестве приборов я получил нож и деревянную ложку. Только когда я поглотил и это меню, я снова почувствовал внутреннюю готовность слушать его.

— Ну, ты наелся? — с интересом спросил он. — Ты заморил червячка?

Моя похвала его кулинарных способностей обрадовала его. Мы выпили. Он сказал, вытирая при этом бороду:

— Наш маленький ангелочек вернется завтра. Между нами, ей совсем не обязательно знать, что я готовил эту еду. Что жены вообще понимают в хорошей еде и божественных каплях? Скажи ей, что проглотил концентрат. Потом, когда она уснет, мы будем оба устраивать пир. С выпивкой я уже долго так поступаю. Всякий раз, когда наступает время ее сна, я выпиваю пару кувшинов. Ты не поверишь, как часто я уже напивался. О, богиня Ильтар, названная именем вечерней звезды любви, ты должен сильно натянуть вожжи, когда она станет твоей женой. Поверь опытному человеку: Все жены склонны к превосходству…"

Фритцхен перевел его слова, словно выполнял упражнение по математике. Старик наполнил кувшины, каждый вмещал больше чем пол-литра. Я почувствовал, как вино ударило мне в голову.

— Значит она на «Квиле», — пробормотал я, — это просто замечательно, отец. Она поговорит с ним и все будет в порядке. Это будет фантастическое возвращение, ты будешь рад…

Он не догадывался, что я имею в виду. «Ты прав, я всегда радуюсь, когда я могу заключить в объятия мою дочурку. Только я не думаю, что она говорит с Ме. За этими буквами кроется что-то совсем иное. У меня на сей счет своя теория. Может быть так, что за Юпитером скрывается Бел, Раман или еще Мардук, одно из их божеств…» Он показал пальцем на Фритцхена. «Всем нужны свои боги…»

Фритц перевел мне «теорию» и добавил: «Отец ошибается, Ме не бог, он всего лишь высший порядок…»

Я слушал его вполуха. Завтра, это значит еще через один лунный день и одну лунную ночь, тогда Ауль снова будет здесь. Внутренний оракул подсказывал мне, что предстоял наш обратный полет. Но совершенно точно было отдано распоряжение о моем возвращении. Мне вдруг захотелось завести песню. Ты должен использовать время, пришло мне в голову, рисовать, сделать наброски, запечатлеть то, что вокруг тебя, возможно, сегодня последняя возможность для этого. Мир будущего, вокруг тебя будущее, ставшее реальностью…

— Что он там снова несет без спросу? — недоверчиво спросил старик.

Фритц повторил свою точку зрения относительно высшего порядка.

Я встал, чтобы принести принадлежности для рисования.

— Жалкий рача! — кричал мне вслед мой переводчик. — Ты, невоспитанный олух, жалкая стекляшка, евнух! Ты заслуживаешь двадцати пяти ударов по пяткам!

Он только верно переводил слова, которыми на него бранился старик.

Я взял альбом и цветные карандаши из соседней комнаты, пошел со всем этим «на природу» и, словно одержимый, начал рисовать. Линии искривлялись в гиперболы, заканчивались в бесконечности. Пережитое и все еще то, что я не мог представить, принимало невнятные формы. Старик, держа оба наполненных кувшина в руках, с любопытством присоединился ко мне, щурясь беспомощно смотрел на мои наброски.

— Как ты называешь эти каракули? — осведомился он.

— Это не каракули, отец, это Futurum exaktum. Возможно, мир далекого будущего». Я изучал его профиль. Он казался мне словно отпрыском династии Рамзеса. Я хотел написать его портрет, но его длинная борода, которая была важной для меня, выходила за рамки листа. Наконец, я нарисовал его в полный рост, украсил фон классическими вазами, кувшинами и прочим декором.

— Тебя вел глаз Бела, он почти совершенен, — похвалил старик. — Ты, наверное, смог бы еще одеть на меня одежды, они должны быть синего оттенка, вдобавок немного орнамента на рукавах. На шее я хочу скоробея на золотой цепочке. Я также очень был бы обязан тебе, если бы моя борода приобрела легкий красный оттенок…

Я выполнил его желания, почувствовал себя посетителем музея Пергамон. Моя модель была восхищена, он назначил меня своим личным художником и искренне сожалел о том, что мы не встретились раньше.

— Я называю это Imperfektum, папочка, — сказал я.

— Называй это как хочешь. Твое творение оживляет воспоминания. Я был не кто-нибудь, сын мой; ты даже не представляешь, насколько я был богат. У меня были земли и дома, я торговал в Мадае и Гедросии, у меня были и жены и евнухи и рабы. Каждый день я мог пить лучшие вина. А яства! Блюда сервировались в золотые горшочки, бараньи ноги, жареные жаворонки и сочные фрукты со всего света. Все наперчено так, что ты чихаешь уже возле дворца. Вокруг меня радость, душевная и остроумная. Мой друг Рапсодуал, жрец, который был в тесных отношениях с богами, отлично сочинял дерзкие вирши на определенных сатрапов, которые злоупотребляли своим положением. Вдобавок, музыканты со струнными инструментами и прекрасные, изящные танцовщицы — райская жизнь! Что у меня осталось? Только жалкое Нечто, которое нас окружает…

Он вытер глаза, педантично привел в порядок бороду и попросил меня выпить глоток за друзей и родственников в подземном мире.

После того, как мы сделали это с благоговением и достоинством, он велел Фритцхену переводить дальше: «Что есть жизнь, сын мой? Проходящая волна возносит тебя ввысь, ты поднимаешься, думаешь, что ты всесилен и бессмертен. Но едва ты успеешь обрести ясность о своем собственном „Я“, эта же самая волна унесет тебя в бездну. Меня она забросила сюда…» С унылым пафосом он продекламировал:

«Ты смертен; думай об этом и о жизни, услаждающей тебя, утихомирь желания сердца. У мертвых нет благополучия. Сейчас я превратился в пыль, несмотря на то, что некогда был богат в прелестном Вавилоне. Но то, что баловало мои уста, доставляло мне потехи и любовь наслаждений, — мое; прочие оставшиеся блага я оставил. Пусть это будет мудрое увещевание жизни смертного человека…»

У доброго старого пьянчужки слезы текли по щекам. Непривычный привкус вина подмывал меня подшутить над ним. Я похлопал его по плечу и сказал утешающе:

— Хватит воспоминаний, хватит слез, Ваше объедательство. Ты не пыль, не путник по всем кругам ада. Посмотри как, нас тоже усладило чудесное вино». (Любая земная фабрика по производству уксуса позавидовала бы этим каплям).

Он снова засмеялся. Мы чокнулись. Во мне проснулся плут.

— Ты прожил жизнь, отец, — продолжил я, — пьянствовал и преследовал выгоду — вечно непросыхающий, изо дня в день. Ты опоздал со своими мудрыми предостережениями. Вы думали только о своем благополучии или же ты когда-нибудь ощущал себя существом социальным? Нет. Ты когда-нибудь думал над словами твоего Гераклита? Тоже нет. Ты когда-нибудь думал о том, что ваши прописные истины, в которые вы верили, когда-нибудь смогут забродить? Нет. Ваша сила в том, чтобы видеть ваших богов в музеях. Ты шиковал…» (Жареный гусь с брюссельской капустой и персиковый компот в качестве ужина и ужином бы не считался). «К этому прибавляется твой фривольный образ жизни с бесконечным числом жен и детей. На этом основаны все адские мучения Данте. Твои собутыльники уже по уши в грязи…

Он недоверчиво посмотрел на меня, все же решил, истолковать мои слова по-своему, теперь тоже похлопал меня по плечу и сказал: «Ты не так уж и не прав, голубчик. Существовала определенная оппозиция против Бэлшаррууцура. Кто знает, как протекло бы развитие, если бы они пришли к власти. Но опустим былое, я здесь и буду доволен тем, что осталось у меня. Жизнь и правда только там, где ты есть. И только ты надорвешь свой зад, и этого мира больше нет. Не глупец ли всякий, кто пытается остановить мгновение?»

— Это так, старичок. Только вопрос в том, как попытаться остановить мгновение. История всякого настоящего будет оценена и написана миром потомков. И против твоего времени тоже было выставлено обвинение.

Его глаза, слегка покрасневшие от вина, были направлены на меня.

— Тебе известно обвинение?

— Да. Мене текель перес — благополучно и легкомысленно.

— Это обвинение я не признаю, оно свидетельствует о неразумности, — категорично объяснил он. — Я знаю просветителей, глупцов, завистников. Мы отрубали им по очереди головы и простреливали стрелами пятки. Должен сказать, сын мой, что у тебя ординарный вкус, но я расцениваю как творческое настроение. Дай мне кувшин, чтобы я снова наполнил его». Немного качаясь старик вышел с кувшинами, чтобы принести еще вина.

Чудо выносливости, вдруг пришло мне в голову, его внутренний мир пережил тысячелетия. В конце они оправдывают свое потраченное попусту, эгоцентрическое существование тривиальной мудростью, что жизнь скоротечна. Он осмотрится, когда мы вскоре пустимся в путь. Ему придется научится, осознавать себя социальным существом. С другой стороны — паразитные касты еще подавно не вымерли. Это будет интересный эксперимент…

Старик вернулся, развеселившись сказал: «Во многом ты кажется прав, сынок, у тебя больше опыта. Таким как ты подходит пословица: Ленивый Шелиак наполовину Нови[17]. Но оставим прошлое в покое. Если я правильно смотрю на вещи, то, собственно говоря, я могу быть доволен моим маленьким личным миром. Это всегда зависит от моего настроения — меня то тянет на старушку Землю, то мне опять нравится фокус-покус Ме. Сейчас, к примеру, я чувствую себя особенно хорошо. Поднимем бокалы; за что мы выпьем?»

Я чокнулся с ним и сказал: «Выпьем за всех тех, кто вошел в учебники истории в виде цифр, благодаря кому было возможно ваше житье-бытье и которые сегодня сами вершат историю».

Он скривил лицо.

— Не имею ничего против, но позволь мне причислить к ним Мелиту. Мелита был танцовщицей. О, Ильтар, какая женщина! В ее черных глазах пылал огонь богини Арку, ее тело было гибким словно соломинка, что вьется вокруг стебля. Она была олицетворением нежного греха. Выпьем же кувшин залпом, посмотрим, кто свалится первым.

Он действительно выпил пол-литра не отрываясь. В этой дуэли у меня не было против него никакого шанса. Уже сейчас мои мысли выписывали вертеля. Старик потащил меня в гончарную мастерскую, открыл свою кладовую.

— Еда и душе и телу полезна, съешь то, что ты оставил, это полезно против опьянения.

— Я не хочу есть и чувствую себя отлично. Поверь мне, отец, прошлое тем четче видно, чем более размыто прошлое…» Я повернулся к моему переводчику: «Фритц, старина, бесчувственный приятель, ты кто ЭЗДА или АЙДИ? Для внешних или внутренних применений?»

— Я АЙДИ, — ответил Фритц.

— Этого и следовало ожидать, — пробурчал я, — интеллектуалы не годятся для внешней службы. При этом ты только наполовину интеллектуал, не способен самостоятельно думать…

— Не может отличить петуха от курицы! — между тем проворчал старик.

— Он профессиональный идиот, но он принадлежит мне. — Живо закажи-ка мне одно пиво Пильзнер, Фритц. Если нет Пильзнера, тогда — Вернесгрюнер Пилз.

Фритцхен напряг свой электронный мозг и заверил, что эти слова ему не известны. Старик вгрызся в картофелину, не очищая ее от шкурки.

— Он напоминает мне Синалаба, раба, обладавшего недюжинной силой, которого я обменял на три жирных барана, — сказал он.

— Он делал все, что от него требовали, залез бы и в печь, если бы я приказал.

В моем нетрезвом состоянии вдруг словно перевернулось моя «Я». В моей голове упоительно пронеслось: у тебя есть раб, говорящая машина. Самокритика и внутренняя цензура, которые держали под контролем нравственное сознание, уснули.

— Ты слышал, Фритц, что отец сказал о своем преданном Синалабе? — спросил я.

— Я это слышал.

— И ты знаешь также, что должен меня слушаться?

— Я знаю это.

— Итак, ты будешь делать все, что я тебе прикажу?

— Да.

— Тогда полезай в печь и сожги себя.

Он не сдвинулся с места.

— Ты не понял моего приказа? — с угрозой спросил я. — Или твой приемник вдруг забарахлил? Ты должен лезть в печь! На Земле тысячи были сожжены заживо, и это были люди…

Стеклянная голова Фритцхена вдруг стала огненно-красной. Испуганно я отступил на шаг назад, будучи уверенным, что он в любой момент должен взорваться. Его голос прозвучал несколько более ясно, когда он возразил: «Ты отдал противоречивый приказ. Мне не разрешено, уничтожать самого себя.»

Старик, жуя луковицу, перевел для себя этот диалог.

— Отвратные создания, — закряхтел он, — мои рабы были более полноценными. Они не решались высказывать собственные мысли. Мой старший надсмотрщик знал искусные методы, сломить упрямство этих тварей. Этому вот плетка не поможет, потому что у него нет никаких ощущений…

Когда старик упомянул своего раба, мое настроение переменилось. Его самонадеянная манера, его невоздержанное молчание в воспоминаниях о временах тирании уже порядком надоело мне. Теперь я думал, что пришел в себя, решил проучить его.

— Успокойся, Фритц, — сказал я, — я только хотел проверить твою разумность. Ты правильно отреагировал. Теперь кое-что другое. Сбрось горшки и бокалы с полки.

И снова его голова окрасилась на мгновение. Когда старик понял смысл моего мое поручения, он начал вопить.

— Как ты можешь отдавать такие приказы? Вино замутило твой рассудок, твой раб смышленее тебя…

Я больше не сказал ни слова, и Фритцхен не мог приступить к переводу. Оставьте же вы все меня в покое, подумал я и поковылял в сторону выхода.

В саду толклись. Я распугал их и лег на траву. Вальди подскочил ко мне, хотел поиграть со мной.

— Исчезни, такса — крикнул я. — Здесь ты разрушитель, чуть было не сбил спутник со своей орбиты. Самое позднее через семь дней мы полетим обратно, затем ты снова сможешь гулять со своим хозяином…

Я чувствовал себя усталым и разбитым. Вино и еда не укладывались в моем желудке, жареный картофель словно камень лежал в желудке. Никогда, поклялся я себе, и больше ни капли вина…

Я долго не мог уснуть, потому что все еще было светло, когда меня разбудил пронзительный крик. Еще окончательно не пришедший в себя, я прислушался. К лаю Вальди примешался болезненный жалобный стон. Он исходил из гончарной мастерской. Печь, передернуло меня, он был пьян, спалит себя или еще хуже. Я вскочил.

Странная картина предстала передо мной в мастерской. Я сначала подумал, что это забава. Старик стоял перед своим гончарным кругом словно перед алтарем и испускал при этом непонятные звуки. Картина была настолько жалостливой и одновременно смешной, что мне пришлось удержаться от того, чтобы громко не засмеяться. Когда я подошел ближе, я понял, что произошло. Будучи в состоянии опьянении он попытался вылепить новый кувшин. При этом его длинная борода попала во вращающуюся часть, которая намотала его мужскую красу словно веревку. Боль поставила старика на колени. Не в состоянии двинуться с места, он прижал свое перепачканное глиной лицо к кругу и стонал. Он выглядел так, словно молился. Фритцхен безучастно стоял рядом — для него такое странное поведение непонятным.

Я осторожно прокрутил круг назад и освободил его из неловкого положения. В переводе Фритцхена оставались лишь обрывки цепочки ругательств и проклятий, для которых в моем языке не нашлось эквивалентов. «адская пучина… лунная гадость загаженная в квадрате… Лучше бы меня сожрали гиены и выбросили мои кишки во Вселенную…»

Его ужасные проклятья утихли, когда он оглядел отхваченный кусок гордой, седой, склеившейся из-за глины бороды. У него на глазах выступили слезы. Мне стало его жаль. «Борода вырастет, папочка», попробовал я утешить его.

— Столетия со мной не случалось большего несчастья, — причитал он, — такой бороды не было даже у верховного жреца Кханаллураба. Посмотри на это свинство, по меньшей мере пятнадцать сантиметров оторвано. О, я несчастный, о Нергал, Мардук и Непул!

— Здесь нет правил техники безопасности, — объяснил я, — ты должен впредь забрасывать бороду на плечи. Сейчас остается только одно, я ровно обрежу снизу бахрому, после чего она будет выглядеть так, как раньше.

— Проклятье моих предков настигло меня», жалуясь кричал он, «никогда больше она не будет так великолепно выглядеть. Попытайся, сын мой, я доверяюсь немилосердной судьбе. Но будь осторожен, спаси, что ещё можно спасти…

Фритц помог мне с операцией. Старик жалобно наблюдал за тем, как я пытался облагородить непослушную бороду бритвой.

— Судьба жестока ко мне, — закряхтел он, после того, как первый шок прошел.

— Я считаю, что борода выглядит теперь лучше, чем прежде. Сейчас она современнее.

— Ты говоришь это серьёзно?

— Совершенно серьезно, отец. Пропорции сейчас более гармоничны. Это молодит тебя. Только подумай: просто отпустить бороду, это каждый может. Искусство как раз и состоит в том, чтобы поддерживать ее правильную длину. Сейчас это вышло.

Он взглянул украдкой на кончик бороды.

— Ты думаешь? Я жду с нетерпением, что скажет на это моя дочурка.

Его борода больше не интересовала меня, моя нечистая совесть дала знать о себе. Я сказал Фритцу: «Скажи отцу, что мне жаль за случай с горшками. Я еще хочу сказать тебе, что с твое стороны было разумно, не разбивать их…»

Старик благосклонно принял мои извинения к сведению. Он похлопал меня по плечу.

— Завтра мы продолжим обучение, я сделаю из тебя заправского гончара. Сейчас уже пора спать, снаружи уже смеркается, куры уже ползают.

Постепенно гаснущий свет впервые вызвал рефлекс и у меня. Я начал зевать, последовал за стариком в комнату. Он был прав, думал я, пару дней, которые я еще пробуду здесь, я должен использовать. До полудня я буду работать в мастерской, после полудня рисовать и вести дневник. Жаль каждый час, который тратится понапрасну…

XIII

Я хотел спать, но все же не мог успокоиться. У меня болела голова, перенапрягшийся желудок выделял излишнее количество кислоты. Я ворочался туда-сюда, не обретая наслаждения сном. Что, если Ме действительно отправит обратно нас троих? Ее можно было выдать за торгового представителя из Багдада — но где взять паспорта? Мои проблемы заботили меня еще в состоянии полусна. Затем меня разбудили приближающиеся шаги. Щурясь от усталости, я смотрел на штору, увидел как вошла Ауль, и долгое время не знал, относилось ли явление к сну или реальности.

Ауль поставила на стол большую прозрачную вазу. Затем она положила рядом мешочек и повернулась ко мне.

— Добрый день, космический странник», поприветствовала она меня. «Мой лунный человек наконец выспался?

Я был еще слишком уставшим, чтобы отреагировать на ее приветствие. Я также ощутил головную боль и неприятное давление в области живота. Она склонилась надо мной, хотела поцеловать меня. Когда ее лицо было уже совсем близко, она сделала шаг назад, растерянно посмотрела на меня.

— От тебя несет, — сказала она рассерженно, — от тебя пахнет вином и луком. Отец подбил тебя к спиртному. Я должна была заранее догадаться, его нельзя оставлять одного ни на день. И ты принимаешь в этом участие — постыдился бы.

— Еще что-нибудь? — сонно пробурчал я. — Ну что, урок морали закончен? Ты говорила с Ме? Или же ты докладывалась верховному жрецу?

— Тебе не нужно постоянно повторять глупости за отцом. Выглядишь хмурым. Ты много съел и выпил?

— Ничего, пойдет. Курицу, два килограмма жареного картофеля с луком и яйцом. Вдобавок два или три литра вина…

— О, бессмертный Ме, — простонала Ауль. Она взяла маленький кувшин, наполнила его водой и вылила в него содержимое ампулы. «Выпей это», приказала она.

— Зачем?

— Это поможет тебе.

— Я не хочу, — сказал я упрямо, — я не чувствую себя больным.

Ауль поставила кувшин обратно и со злостью направилась к столу. Там она вынула что-то блестящее из мешочка и бросила в вазу.

— Что за камни ты постоянно кладешь в вазы? — спросил я. — Ты это уже очень часто делала. Это специальное удобрение для цветов?

— Это просто красивые камни, — ответила она расстроено, — углерод, не более того.

Сверкание камней быстро поставило меня на ноги. Углерод — алмазы и рубины! Создателям «Квиля» ничего не стоило производить подобные самоцветы под высоким давлением в вакууме. Ауль высыпала содержимое мешочка на стол. Это действительно были отшлифованные алмазы, некоторые размером с куриное яйцо. В это кучке были еще маленькие геометрические фигурки из блестящего матового металла, пирамидки, додекаэдры, кубики из чистого золота.

— Мне кажется, что камни украшают цветы, — сказала Ауль, когда она заметила мое удивление. — Потом мы соберем на лугу прекрасный букет.

Ледяная струя воды не смогла бы так быстро разбудить меня. Я взвесил несколько самородков на ладони — передо мной лежало сказочное богатство. В мыслях я перевел граммы в деньги, рассчитал фантастические суммы. «Ауль, Звездочка, здесь лежит состояние. Мы богаты, немыслимо богаты…»

Ауль вопросительно посмотрела на меня, не поняла моего замечания.

— Я рада, что ты неравнодушен к камням. Снаружи, в лучах света они мерцают как звезды…

С дюжиной таких «звезд» на Земле мы были бы решили все финансовые проблемы. Какое счастье, именно сейчас столкнуться с таким богатством.

— Ауль, откуда у тебя камни и чистое золото?

— Камни и чистое золото находятся в шахты для отходов во входном шлюзе. Это отходы. Иногда я беру их оттуда. Роботы обрабатывают для меня камни и металл.

Я присел на скамейку. Отходы! Я больше не чувствовал боли. Словно моя заветная мечта осуществилась. «Звездочка, сколько еще там? Я с радостью сразу бы пошел бы туда и взглянул бы на это место…

— Когда мы соберем цветы, я покажу тебе это место. Там повсюду разбросано несколько центнеров металла и камней. Раньше эту штуку производили в лаборатории. С тех пор как маленькие обнаружили целые горы на Нептуне, они берут их оттуда, так быстрее.

У меня жужжало в голове. Я встал. Стол притягивал меня с магической силой. «Это пришлось вовремя, Ауль. Теперь рассказывай. Ты же говорила с Ме?"

Она кивнула. «Несколько часов назад. Он был очень дружелюбным.»

— Ну, и? Когда мы полетим обратно?

Ауль вдруг сделала серьезное лицо.

— Что случилось? Ты изложила ему нашу просьбу, не так ли?

Она обняла меня и с грустью произнесла: «Мы не вернемся на Землю, так не пойдет. Ты знаешь, как я была этому рада. Но если так говорит Ме…"

Я убрал ее руки. «Это что, шутка, Ауль?»

Подавлено она сообщила о своем пребывании на «Квиле». Конечно же, ее беседа с Ме снова велась по радио. Он чувствовал себя ответственным за Ауль и не мог ручаться за ее безопасность на Земле. И для меня было бы лучше, если бы я остался здесь. Опять мудрый, непогрешимый и бессмертный Ме. Достаточная причина для Ауль, чтобы согласиться со всем.

Золото и мерцающие камни враз стали не дороже, чем железяки или камни, которыми мостят улицы. Я снова почувствовал головную боль и у меня появилось сильное желание, подавить растущую во мне злобу.

— Значит он запретил тебе вернуться на твою родину, — сдержанно сказал я. Хорошо, это твоё дело, тебе с этим разбираться. Но как же я? Откуда у него право, притащить меня сюда и заточить? Почему я не могу вернуться обратно, если я этого хочу?

— Ты хочешь уйти от меня? — ошеломленно спросила она.

— Что значит — от тебя? Речь идет не об этом. Ты думаешь, я буду прозябать на этой серой луне? Ты соглашаешься с его аргументами, трясешься от почтения, когда слышишь его голос. Для ясности: Мне этот господин не нравится. Что он о себе думает? Он похищает нас с Земли, словно мы интересные зоологические явления. Но я человек, Homo sapiens, и ни какая-нибудь там ящерица и ни какой-нибудь недоразвитый грызун. За таких он, кажется, нас и принимает, потому этот изрытый норами спутник ни что иное, как своего рода террариум. Все обставлено по высшему классу, климатическая установка, стекло, мыши, кусты, курицы, картофель и парочка игр против скуки. Как раз то, что нужно зверям для жизни. Как в зоопарке. Возможно, он пишет о нас книгу: Люди в условиях дикой природы, записки из космической провинции… охотник на крупную дичь из суперцивилизации…

Ауль приложила палец к губам. «Пожалуйста, не надо», прошептала она, «здесь повсюду подслушивающие устройства и видеофоны. Он может видеть и слышать каждое наше слово…»

Услышав эту новость, я вошел в раж. «Это превосходно!» нарочно закричал я. «Прежде у меня не было возможности поболтать с этим полубогом. Он игнорирует меня с первых дней. Он должен наконец узнать, что я о нем думаю. То, что сделал твой Ме, на земле называют похищением людей, киднеппингом. Это пахнет тюрьмой. Разбойник, космический пират твой Ме, которого ты обожествляешь. Кто знает, что он замышляет. Возможно, он всего лишь спятивший ученый, который экспериментирует с нами, как с белыми мышами. Все возможно, он располагает и неограниченными техническими возможностями, а вместе с тем и властью. Пусть отец расскажет тебе, как действует власть, если ей злоупотребляют. Ему известны победоносные войны и резня его времени. Ме кажется тоже приходится по нраву роль Всемогущего. Тебе не кажется странным то, что он скрывается от нас? Никто в жизни не видел этого господина собственными глазами. А тут еще и сказочка о его якобы смертоносном сожжении на Белом карлике. И ты попадаешься на старый трюк, которым владели еще первобытные шаманы. Таким образом создается мистический ореол славы и послушных рабов. Возможно он ждет удобного случая чтобы, стереть всю Землю, испарить ее, как вы это называете. Он мог бы повлиять на земную атмосферу, чтобы превратить человечество в раболепных, управляемых на расстоянии чудовищ. Как трогательно, что он чувствует ответственность за тебя. Это вполне естественно, Ауль, с подопытными животными обращаются бережно.»

Чем больше я говорил, тем больше во мне рос экстаз, который заставил меня начисто забыть о предосторожности и такте. Перспектива остаться навсегда на шестом спутнике Юпитера показалась мне смертельным приговором, связывалась с захоронением.

Но не только разочарование было причиной моего волнения. Я чувствовал себя больным. К неистовой головной боли прибавились еще сильные судороги в области живота. Ауль оказалась права со своим предупреждением, мне следовало постепенно привыкать к твердой пище. Мое плохое самочувствие повысило мою раздраженность. Мне нужен был виновный, которого я смог бы обвинить; что было ближе, чем направить мое зло на незримого Сверхчеловека Ме? В конце концов, он поставил меня в такое положение.

Малышка никогда прежде не видела меня в таком состоянии. Она сидела на скамье, на ее бледном лице было выражение страха и ужаса. Это меня не тронуло — напротив, наконец я мог показать ей, что не смирился со всем безвольно. Мне уже давно была противна роль любовника поневоле. Я продолжил со злостью: «Ни одна цель не может быть такой возвышенной, такой великой, что прощает нечистые средства для ее воплощения — я однажды в это верил. Теперь я вижу, каким идиотом я был. Я был уверен, что с высшей цивилизацией должна быть связана и более глубокая, высшая гуманность. Здесь я научился лучшему.

Твой достопочтенный Ме родом из туманности Треугольника? Когда же в последний раз он был дома? Должно быть его планета уже прекратила свое существование. Он блуждает на своем супер-звездолете по вселенной, сегодня здесь — завтра там, космический цыган в своем роде. Ты не заметила противоречия между его мыслями и поступками? Что за чушь, якобы он может поручиться за твою безопасность, живи ты на Земле? Что на Земле небезопасно? Миллиарды людей живут там, глупые и смышленые, все равно, никто не согласится поменяться на этот спутник. Или, может быть, твой мудрый Ме что-то обнаружил? Я уверен, что он может наблюдать за жизнью на Земле. Снова где-то началась очередная война? Такое возможно. Жажда власти — этот инстинкт существовал не только во времена твоего отца. Он и по сей день распространен на Земле. Это ли не уважительная причина того, почему он тебя не отпускает обратно? Можешь ты поверить в это? Ты сама знаешь, Ауль, люди еще не построили империю полной справедливости и вечного мира. С глубоким убеждением я скажу тебе: Каким бы тернистым ни был путь к этой цели, он не будет оставаться утопией. Поэтому я не хочу скрываться в укромном местечке за пределами Земли. Пойми же, девочка, стерильность шестого спутника это погребение заживо. Никакой грызун не смог бы прожить здесь долго. Но в одном твой Ме прав. На Земле необходимо зарабатывать на жизнь каждый день заново. Грань между преисподней и небесным царством очень тонка. На ней рождаются вонючие отбросы и мечты о звездах. Но ваш таинственный комендант «Квиля» думает, что мы бы сокрушались, жаловались и отчаивались, потому что еще не все стало таким, каким мы представляли в лучших снах и возвещали? Однажды все переменится, наступит время, потому человеческий разум больше не думает о разрушении и работает… Звездочка, я хочу вернуться, любой ценой. В каждом из нас слезы и отчаяние, мечты и надежды прошлых поколений. Твой Ме должен знать: люди однажды как и он полетят к звездам. Я сейчас я заговорю как пророк: тогда мы не будем просто так смотреть на то, как фашистские орды угрожают жизни целой планеты. Мы не будем прятаться за планетой, а используем всю нашу силу и знания…

Я устало присел рядом с Ауль. Несмотря на усиливающиеся боли я взял ее руку и сказал тихо и настоятельно: «Ауль, крошка, ты же одна из нас. На Земле ты складывала первые слова, а здесь ты увидела небо и звезды. Забудь, что тебе здесь вдолбили в голову. Робот может долго вытерпеть это, но у тебя есть ощущения и тоска. У меня есть простой план: во входном шлюзе стоит транспорт. Роботы послушаются тебя. Мы загрузим транспорт камнями и металлом и полетим обратно. Твоего отца мы возьмем с собой. Как только мы совершим посадку, этот унылый мир нас больше не увидит. На Земле нам не будет никаких препятствий…

Ауль спрятала свое лицо в ладони, не отвечала. «Ну, скажи же мне что-нибудь, девочка. Одно твое слово, и мы свободны».

Она подняла голову, посмотрела на меня заплаканными глазами. Ее губы оставались закрытыми. Я прижал ее к себе.

— Я не хотел причинить тебе боль, Ауль. Пожалуйста, не плачь больше. Скажи мне, в чем я не прав. Я не могу существовать здесь долго. Кроме того, я не переношу еду. Мое тело спустится, словно воздушный шар…

В моем животе бушевала гражданская война, боли в животе стали невыносимыми, вдруг сразу я почувствовал усиливающуюся слабость. Мой лоб был влажным. Я встал, и, обессиленный, шатаясь побрел к кровати.

— Мне нехорошо, Ауль, думаю, я заболел. На Земле я смог бы сейчас проглотить таблетку или принять капли для желудка, — простонал я. — Только что случилось со мной? Раньше я хорошо переносил жареную картошку, и три кувшина вина никогда не смогли бы свалить меня с ног…»

Бледная и растерянная, Ауль склонилась надо мной. Ее ладонь скользнула по моему лбу. Затем она выкрикнула пару непонятных слов, принесла кувшин и приставила его к моим губам.

— Выпей немного», — попросила она меня.

Я выпил немного против воли.

— Я понял, — бормотал я, — у меня жар. Мои зубы стучали, мой лоб был влажным. «Со мной Ме потерпел неудачу. У меня, возможно, рак или язва желудка. Возможно, даже неизвестное заболевание, истощающий лунатизм или что-то в этом роде…» Я подчеркнул картины моей болезни ужасными проклятьями. «Были бы мы сейчас дома, ты могла бы сходить за доктором. Черт возьми, там целый год выплачивают социальную страховку, и если потом заболеешь, торчишь на этой чертовой луне…»

Меня тряс озноб. Ауль выбежала. Несколько позже она вернулась с шестью стекляшками, у которых были с собой носилки. Меня подняли с кровати и положили на носилки. На мой слабый протест никто не обращал внимания. «Сейчас ты верно поведешь меня к его личному врачу?» попытался пошутить я.

— Да, — сказала она серьезно.

Мне были знакомы земные операционные. По причине аппендицита, нескольких ножевых ранений и прочих повреждений я множество раз попадал под скальпели хирургов. Теперь я снова находился в помещении, у которого было, пожалуй, такое же назначение, несмотря на то, что он у него далеко не было ничего общего с операционной. Напиток Ауль избавил меня от боли, но я чувствовал себя уставшим и следил за странными процессами вокруг меня с частичным вниманием.

Сначала я стеснялся того, что стеклянные головы раздели меня в присутствии Ауль. Затем все же, случилось нечто, что чрезвычайно сбило с толку и одновременно впечатлило меня. Они приподняли меня и осторожно положили в середину помещения. Не на пол и даже не на стол, а просто в середину помещения. Я лежал вытянувшись на пустоте, был словно девица, подвешенная в варьете, невесомым.

Позже, Ауль пыталась объяснить мне феномен, но ее числа и символы остались для меня еще более загадочными, чем моя незримая опора. Одним словом, я лежал на каких-то силовых полях, которые на нескольких квадратных километрах преодолевали силу гравитации шестого спутника.

Ауль сидела рядом со мной на обычной табуретке, серьезная и заботливая. Справа от меня стояли шесть роботов в розовых трико, по левую сторону стояло столько же в светящихся красных трико. Они тихо совещались друг с другом. Что обсуждалось, Ауль мне не переводила. Надо мной находилось множество маленьких ламп и плоская, темная поверхность, таинственная, как все на этой луне. Я спросил о назначении этой установки, но Ауль только приложила палец к губам и издала звук «Псст». Она внимательно прислушивалась к диспуту ученых стекляшек.

Мне не нравилась моя роль пациента, несмотря на то, что я больше не чувствовал боли. Прежде всего мне мешало таинственное шушуканье. Я напрасно просил Ауль переводить. Она хранила молчание, словно дала клятву Гиппократа. Не было ли, в конечном итоге, тому виной мои приключенческие планы побега и жалобы? Несмотря на то, что Ауль сидела рядом со мной, у меня было такое ощущение, что она находилась очень далеко от меня. Я немного приподнялся.

— Я не ребенок, Ауль, могу я, наконец, узнать, о чем ведутся дебаты? Я не люблю, когда обо мне говорят на другом языке…

Она мягко отстранила меня назад.

— Тебя обследуют. В твой крови был обнаружен C2H5OH. Это из-за вина…

Ну и, подумал я, почему это касается стекляшек? Я свободный человек, у меня своя собственная воля. По всей видимости у меня ни что иное, как обычное похмелье. Ме следовало бы повелеть доставить мне рольмопсы[18] и соленые огурцы..

Дебаты велись все сильнее. Похоже, что они спорили. Затем вдруг стало тихо. Оратор розовых взял слово. Голос его звучал словно карканье умирающей вороны. Не успел он закончить, как они снова развели громогласный базар. Затем жребий вытянул оратор красных. Он пищал словно напуганная мышь. Когда он замолчал снова последовала горячая словесная перепалка. Все двенадцать принимали в этом участие.

Моё терпение лопнуло.

— К черту, — со злобой крикнул я, — ваша болтовня действует мне на нервы! Она бесцеремонна. Я хочу, наконец, знать, о чем идет речь. Отнеси меня обратно, Ауль, или прикажи им исчезнуть.

Я попытался встать, это было невозможно. Силовое поле держало меня мягко и крепко в своей постели.

— Псст, — сделала снова Ауль. Это должно быть было очень увлекательно, что они кричали друг другу. Было ясно видно и слышно, что обе группы не сошлись во мнении. Их голоса становились все громче и возбужденными, их жесты были угрожающими. У некоторых стеклянные головы уже слегка светились красным.

Наконец, Ауль тоже пресытилась воплями. Она приказала им молчать. Сию же секунду наступила тишина. Она повернулась ко мне: «Завязался научный спор, который можешь разрешить только ты. При просвечивании твоего тела в твоем желчном пузыре было обнаружено три белых отшлифованных камня. Они были причиной твоих болей и, пожалуй, также и твоего волнения. Теперь группа эмпириков в красном трико высказала мнение, что эти камни образовались вследствие неправильного питания, следовательно представляют собой чужеродные тела, которые должны быть удалены. Схоластики в розовых трико, напротив, придерживаются мнения, что люди вставляют такие камни искусственно, из тщеславия, чтобы украсить тело и изнутри тоже. Ты можешь прояснить это?»

Стало так тихо, что я слышал биение моего сердца.

Если бы я сам не был пациентом, я бы от души посмеялся над курьезной теорией розовых. Почечные камни в качестве украшения — еще несколько лет назад у меня были такие боли после вкуса бобов. Несомненно, камни должны были быть были причиной. От страшной угрозы предстоящей операции у меня на лбу выступил холодный пот. «Удалить чужеродные тела» — словно речь шла о занозе в пальце…

— Ты не знаешь? — спросила Ауль. — У тебя снова появились боли?

Мысль о том, что они могут вспороть мне живот и каким-либо образом заставить меня проглотить зонд, чтобы исследовать почки, заставила меня ужаснуться. Я решил, что не потерплю вмешательства, немного приподнялся с моей пустоты и грубо сказал: «Скажи красным, что они правы. Люди и вправду тщеславны, но не настолько глупы, чтобы еще украшать себя изнутри. Даже устрица не сделала бы что-нибудь в таком роде добровольно, несмотря на то, что ее жемчужина намного ценнее моих камней, которые состоят либо из извести, либо холестерина. Скажи им еще, что я хочу оставить камни, если хотите, из тщеславия. Никто не должен осмелиться приблизиться ко мне со скальпелем или шлангом…

Ауль была озадачена моими последними словами, какое-то мгновение посмотрела на меня удивленно. Затем она перевела мое объяснение. У ученых в красных трико мое объяснение вызвало одобряющее бормотание, в то время как роботы в розовых трико безмолвно и покорно кивали своими стеклянными шлемами. Несколько позже они опять начали болтать друг с другом. «Сейчас они уничтожат камни», сказала Ауль.

— Никогда! — закричал я. — Я буду царапаться и кусаться, если они подойдут ко мне слишком близко. Скажи им, пусть исчезнут. Я не позволю вспороть себе живот!

— Никто не будет вспарывать тебе живот. Я не понимаю твоей логики. Камни — причина твоих болей. Следовательно, причина должна быть устранена.

— Оставьте меня в покое, — простонал я, — я требую, чтобы уважали мою волю. Я свободный человек…

— Если ты так думаешь, значит ты не свободен, а являешься пленником своего страха», поучили меня. — Свобода основывается на разуме и на сознательно признанном понимании необходимости.

Об этом я где-то уже читал, подумал я и посмотрел на стекляшек. Ни у кого из них не было ни шприца ни скальпеля, напротив, все выглядело так, будто они потеряли ко мне всяческий интерес. Все двенадцать подошли к стене и окружили там что-то, что я не мог видеть. «Пойдем, Ауль…» Я безуспешно попытался выбраться из этой лежанки, и Ауль не думала о том, чтобы помочь мне.

— Пожалуйста, побудь хотя бы минутку спокойным, — укоризненно призывала она, — скоро это пройдет.

— Что скоро пройдет?

Она не ответила. От страха у меня лбу проступил пот. Они усыпят тебя какими-нибудь лучами, подумал я. Конечно, им не нужен скальпель, они режут лазером… Ауль улыбнулась мне ободряюще. Ее дружелюбное лицо заставило меня на мгновение забыть о моих заботах… Я, пожалуй, причинил ей боль моими планами побега. Угнать транспорт, она не могла себе этого представить.

— Звездочка, — прошептал я, — пожалуйста, отведи меня сейчас обратно, помоги мне выбраться отсюда. Я хочу еще раз поговорить с тобой обо всем. Поверь мне, я совсем не хотел обидеть тебя.

— Я это знаю, — ответила она, и несколько позже: — Теперь все в порядке, мы можем идти.

Она помогла мне выбраться. Встав на ноги, я немного покачивался.

— Что в порядке? — повторил я свой вопрос. — Почему стекляшки отказались от своего плана?

Она показала на лампы под потолком.

— Ты уже прооперирован. Они излучили камни или, если это тебе больше нравится, испарили. Теперь тебе нужны тишина и покой.

Она помогла мне одеть трико.

Привыкший к необычному, я прощупал свой живот. Никаких швов, никакого давления, никаких болей. Я с уважением посмотрел на ученых стекляшек, которые гуськом покидали помещение.

— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно спросила Ауль.

— Спасибо, сестра, — пошутил я, — как на седьмом небе. Жаль, что я никому не могу рассказать об этом методе проведения операций.

Я попросил у нее энергетическую таблетку.

— Потом, — сказала она.

Примирительно, я обнял ее за талию.

— Я большой осел, Ауль. У меня в объятиях самая красивая девушка во Вселенной, а я тебя так обидел. Забудь все, что я тебе наговорил.

По ее губам пробежала легкая улыбка. Когда я поцеловал ее, все, что еще волновало меня, стало незначительным.

XIV

Вообще, со мной все происходило так же, как с отцом Ауль. По настроению я порой склонялся к примирению с моим окружением, примирялся с неотвратимым либо меня пробирала тоска по дому, тоска по тысяче привычек, по мелочам в целом, взять хотя бы музыку, определенную еду, книгу или поход по магазинам.

Еще хуже была мысль о людях, которых я оставил, моей жене, друзьях и родственниках. В такие моменты я проклинал «Квиль» вместе с его создателями.

Я еще раз поговорил с Ауль о моей просьбе. Не во всех подробностях. Для нее покинуть спутник без ведома и позволения Ме было не обсуждаемым дерзким требованием. Как бы она ни разделяла мое желание, осуществить его мог только комендант. В ее жизни не было лжи и действий исподтишка. Она обещала мне еще раз поговорить с Ме. Он должен высказаться о моем будущем. Особо больших надежд я не питал.

Мой распорядок дня с этого момента протекал с минутной точностью. Я делал наброски, рисовал Ауль, отца и Фритцхена, запечатлел Землю и созвездия и даже изобразил на листах, когда позволяло положение спутника, даже «Квиль» и Юпитер в цвете.

После полудня я совершенствовал свои навыки в гончарном искусстве. Я делал успехи. Мы брали золото и драгоценные камни в «куче отходов» во входном шлюзе, велели мастерам отливать металл по нашим меркам и затем вдавливали материал в высокохудожественные рельефные картинки в ее еще не обожженные кувшины и вазы. Так получались произведения искусства, которым не было цены. Скоро мы сделали столько горшков и ваз, что ими можно было снабдить небольшой город. Все же мы работали дальше, не разгибая спины.

Вечерами, когда отец уходил спать, мы с Ауль совершали прогулки. Но мне был уже знаком почти что каждый закоулок на этом спутнике. Поэтому, несмотря на мой упорядоченный режим дня, мне становилось скучно. Монотонное повторение предшествовавшего дня все больше и больше давило на мое настроение.

Однажды я отказался вращать дальше горшки. «Не могу больше», сказал я расстроено. «Для чего мы работаем, для кого? Мы создали произведения искусства — кто восхищается ими или радуется им? Кто использует эти вазы? То, что мы делаем, бессмысленно, отец…»

— Мне это доставляет удовольствие, — сказал он, — меня наполняет чувством удовлетворения, что я владею всеми этими прелестями и богатством.

— Конечно, — съязвил я, — вся твоя жизнь была самоцелью. Я и снова я… Сейчас я почти осознал то, что человек для чего-то должен жить, что он неразрывно связан с обществом — иначе он еще при жизни бесполезная оболочка. Я больше видеть не могу мои кувшины и вазы. Пусть роботы запульнут их во Вселенную — возможно их там когда-нибудь найдут.

— Мне известны твои плебейские взгляды, сын мой, поэтому я не буду с тобой спорить. Во всяком случае, все эти годы я проводил мои дни со смыслом. Я работал без перерывов. Я копаю, полю, удобряю мою пашню и упражняюсь в творчестве. При этом я занимаюсь наукой. К примеру, я изучаю природу, наблюдаю за животными и хорошо отношусь к ним. Между нами царит понимание. Баффра, самая маленькая из моих куриц, например, несет яйца мне в руку. В саду я наслаждаюсь государством муравьев. В нем царит полнейший порядок. Зверьки занимаются хлебопашеством, они собирают припасы, сушат зерна, прокладывают улицы размножаются — идеальное государство. Среди ты сможешь найти даже элиту и толпу…

— Почти отражение твоего собственного общества, — ожесточенно ответил я. — Элита и толпа, господа и рабы. Чтобы ты знал: Плевал я на твоих Шумиши-укини или как там они себя величают…

Я больше не мог выносить его болтовню, выбежал на улицу.

Он крикнул мне вслед: «Ты путаешь Шамашшумукина, брата Ашшурбанипала, с его сыном Синшаришкуном…

Пошел ты к черту, подумал я и начал искать Ауль. Она спала. И такса тоже лениво развалилась на траве.

Даже в нем казалось проснулось отвращение к окружающему миру. Он с каждым днем толстел.

Когда Ауль пробудилась из своего долгого сна, я поговорил с ней о своем отвратительном состоянии. Она поняла меня, и хотела попросить Ме перепрограммировать меня. С его позволения мы также могли бы взять транспорт для полетов на другие луны Юпитера. Но Ауль попытки Ауль связаться с ним были напрасными. Шеф хранил молчание. Я сказал: «Связь с твоим Ме более чем жалкая. Ты уже несколько недель пытаешься поговорить с ним. Если на Земле кто-нибудь хочет позвонить с одного континента на другой, связь устанавливается за несколько минут».

— А сколько пройдет времени, если вы захотите поговорить с кем-нибудь в окрестности Юпитера? — спросила она. Я перестал критиковать.

Прежде, когда я перерабатывал, моим самым заветным желанием было, когда-нибудь бесконечно бить баклуши. Ничегонеделание и ни-к-чему-необязанность казалось мне настолько желанным, что я даже завидовал ленивому существованию моего кота. Теперь у меня была возможность провести жизнь в полнейшей лени, и должен был признать, что тоска пожирала меня словно болезненный недуг. Я стал нервозным и восприимчивым словно мимоза, разрабатывал неосуществимые планы побега. Порой я думал даже о том, чтобы повторить роковое непослушание Вальди в контрольном центре и сбить скучный лунный мир со его орбиты.

С тех пор, как я поссорился с отцом Ауль, я избегал встреч со стариком, и он тоже, в свою очередь, гнушался моего общества. Ауль не избегала моего разраженного настроения, она пыталась выступать посредником, но у меня не было никакого желания, выслушивать поучения старика, и он показал себя не менее строптивым. Достойно внимания, с каким усердием он вкалывал в гончарной мастерской. Роботам приходилось то и дело доставлять новую глину. Старик словно выполнял экспортные заказы для всех планет Млечного пути.

Чтобы развлечь меня, Ауль однажды придумала забавную игру. Она повела меня в куполообразное помещение рядом с энергетическим центром. Оно было расположено вплотную к поверхности луны. Стеклянная стена открывала вид на внешний мир. Я должен упомянуть, что шестая луна Юпитера имеет так называемое связанное вращение, явление, которое еще не известно земным астрономам. Как известно, наша луна тоже обладает таким свойством, поэтому мы видим постоянно только одну сторону ее растресканной поверхности.

Следовательно, мы постоянно видели перед собой Юпитер. В этом помещении находилась катапульта, с помощью которой на Юпитер выстреливались исследовательские аппараты. Процесс можно было наблюдать на экране. Теперь Ауль пришла в голову мысль переключить меня на другие мысли приятным баловством, для этого она принялась катапультировать в атмосферу Юпитера камни, кусочки металла, даже не отшлифованные алмазы. Эффект был забавным. Прежде чем снаряды, собственно, попадали в атмосферу, они оставляли за собой разноцветные светящиеся следы, падающие звезды, в зависимости от массы. Моя тоска постепенно пропала. Мы заключали пари, кто вызовет самые красивые и дольше всех святящиеся метеоры, бомбардировали Юпитер всем, что под руку попадало. Я даже испепелил в атмосфере Юпитера несколько глиняных ваз и стеклянный шлем разобранного робота.

Неделю меня увлекал космический фейерверк, потом мой интерес погас.

— Я знаю, ты желаешь мне только добра, Ауль, — сказал я, — надолго это баловство будет нудным даже для отсталого обитателя Земли.

Ауль согласилась, но у нее снова был новый план. Я должен был образовываться, сказала она и была готова научить меня основам элементарной математики. Несмотря на то, что уже при слове «элементарная математика» у меня мурашки бежали по коже, пока что я согласился. Она безотлагательно начала занятие, объяснила мне простые законы апериодической пульсации, которые получаются из плюса или минуса с каким-нибудь кубическим корнем дельты, говорила об аксиомах и сокращениях и прочих вещах. То, что Ауль обозначала простыми законами, воспринималось мной как диалект неизвестного племени. Я искренне сознаюсь, что никогда не был прилежным учеником; перед этой тарабарщиной я капитулировал.

Зато ее математическая экскурсия побудила меня к исключительной идее, которая действительно обещала мне разнообразие. Я велел мастерам чеканить монеты. Монеты различного достоинства и различной величины. Затем я вырезал тридцать две карты из фольги, разрисовал их символикой карточной игры[19]. Ауль не особо в восторге от моей задумки, она охотней осталась бы со мной наедине. Но для игры в скат требуется только три игрока. Оттого, что я не хотел говорить со стариком, я ознакомил только Ауль и Фритцхена с правилами этой игры. Они поняли их за несколько минут и уже скоро были в моем распоряжении.

Вскоре после этого старик подглядывал из-за наших плеч. Ауль постаралась, при поддержке Фритцхена, объяснить ему правила игры. Это было мучение, потому что им пришлось сначала научить его небольшой таблице умножения. Когда он, наконец, вник, он захотел играть с нами. Он заблаговременно велел отчеканить несколько килограмм монет. Ауль уступила ему свое место, помогла во время первого раунда.

Я не догадывался, какой порок я пробудил на шестом спутнике. Мы играли с контрой с реконтрой, ругательствами и бесчинствами. Старик даже бросал несколько раз карты, когда он проигрывал, а это поначалу происходило чаще — но его гнева не хватало надолго. Он становился все более одержимым, с удовольствием продолжил бы игру даже ночью. Постепенно он начал играть с изысканной хитростью, блефовал и даже жульничал. Новая забава против заунывной тоски снова установила между нами мир.

Теперь оба знали не только игру и ее правила, но освоили также и все надлежащие выражения и термины. Когда речь шла об игре, старику больше не требовался переводчик. Но с его слегка подтасованным везением — он ловко умел примешивать валетов и тузов — он снова принялся за болтовню. Однажды, когда я заявил ему «восемнадцать», он отсутствующе посмотрел перед собой и глубокомысленно произнес: «Знаешь, сын мой, на днях я долго думал о нашем разговоре. Ты говорил о развитии на Земле. Отличненько, Panta rhei, все развивается дальше. Моя голубка тоже кое-что объяснила мне. Итак, когда-то человек был Ничем, ползал в другом обличии по дну океана. Правда, я этому не верю, но так могло быть. О, боги, в каком направлении развивается человек? К чему это может привести?"

— У тебя восемнадцать, отец?

— Восемнадцать.

— Двадцать?

— Двадцать.

— Два…

— Поразительно, какими знаниями располагает этот МЕ. Но разве он человек? Я думаю, в этом мы едины, он не может быть человеком…

— Предложено двадцать два, отец.

— Я не хочу подставлять тебя с твоими ничтожными пиками. Я остановлюсь на двадцати двух.

Я спасовал. Фритц заявлял дальше. При тридцати шести старик снова завел. «Я спрашиваю себя, что движет человеком к постоянно новым исследованиям? Ему это так необходимо?»

— Любопытство такой же инстинкт как еда и пища, — сказал я. Если этот инстинкт будет контролироваться с осознанием ответственности, человек привлечет силы природы себе на службу. Он должен продолжать исследования, потому что состояние покоя означает деградацию. Это еще установил ее мой друг Хайн, тогда, на Маник Майя. И поэтому твое муравьиное государство ни в коем случае не идеальное. Здесь властвует подчинение и приспособление. Мы же меняемся…

— Я должен об этом подумать, — пробормотал я. — Я только спрашиваю себя, где же конец…

— Черт возьми, мы играем в скат или философствуем! — вспылил Фритцхен. — Я предложил тридцать шесть.

— Рача, — презрительно заворчал старик, — с какой охотой я сейчас оставил бы тебя сейчас с твоими трефами без двойки и поспорил бы с тобой. Или ты можешь предложить больше?

Фритцхен спасовал, старик объявил гранд, выложил обоих своих валетов. Пока он принимал взятки, он сказал довольно: «Прогресс туда, прогресс сюда — разве жизнь не полна удовольствий? Резаться в скат, философствовать о боге и мире — что можно желать больше? Космические корабли и атомы, всякую дребедень… ходи, сын мой, я положил червового короля».

Его болтовня сбивала меня с толку, я не мог сконцентрироваться, побил короля тузом.

— Ты играешь как ночной охранник, — канючил Фритцхен, — почему ты не выбросишь сразу десятку?

— В любом случае, те кто оборудовал эту луну, были мыслящими существами. Если бы они не властвовали над атомом и у них не было бы космических кораблей, ты бы уже давно бы сгнил.

— В этом я должен с тобой согласиться, — сознался старик и после выигранной партии придвинул колоду к Фритцхену, чтобы тот перетасовал ее. — Проделки со Святым духом тоже интересна, трюк, старый как мир. Я припоминаю, как одна из дочерей жалкого Бэлшарруссура однажды произвела на свет ребенка. Случайно мне теперь известно, что отцом был старший виночерпий. Но что объявляется изумленному народу? Высокопоставленная дама была оплодотворена Святым духом… Фритц, ты рача, ты наверное подтасовал карты.

— Как можно играть, когда ты болтаешь о Святом духе? — рассуждал Фритц.

Ему на самом деле пришлось нелегко, потому что он должен был играть и переводить болтовню старика. Он не переставал то и дело прерывать игру.

После полудня к нам присоединилась Ауль. Она обрадовалась тому, что ее отец принял активное участие в игре.

— Я обведу обоих вокруг пальца», — ликовал он, — это нелегкая игра, настоящая наука. Что ты, к примеру, сделаешь, когда обанкротишься? Будешь преуспевать или останешься без гроша в кармане — чистая случайность. В любом случае, я проиграл электронному раче больше десяти золотых. Я все же считаю, что плохо сконструирован.

Ауль снисходительно засмеялась. «Ты бы сконструировал его лучше?»

— Я бы поместил ему глаз на указательный палец. Подумай только, куда только нельзя заглядывать». Он водил указательным пальцем по воздуху, повращал им и засунул его под стол.

Ауль потешалась над курьезной своего отца. Я мог бы назвать ей причину его вновь открывшегося чувства конструктора. Старик беспрестанно ломал голову над тем, как он мог бы получше мошенничать. Не роботу он желал такой глаз, а себе самому, чтобы втихаря подсматривать наши карты.

Мы хотели продолжить нашу игру, когда произошло событие, которые преждевременно закончило раунд. По-настоящему самоуверенно вдруг вошли три робота. На них были фиолетовые трико, каждый держал в руке небольшой предмет, который был похож на фонарик. Они остановились перед нашим столом.

— Прочь отсюда! — заворчал старик и указал им на дверь.

Трое проигнорировали требование, притворялись, что не понимали его языка. Вместо этого один из них сказал несколько слов Ауль. Я приказал Фритцхену переводить. Речь шла об одном роботе, который уже долгое время считался пропавшим. Знала ли Ауль, где находится пропавший. Я наблюдал за ней. Ее лицо было бледнее смерти. Она повесила голову и молчала. Этот вопрос был задан снова и было добавлено, что Ме желал знать эти сведения.

— Оставьте нас, наконец, в покое, вы, рачи! — озлобленно крикнул старик. — Разве вы не видите, что мы заняты научной работой? Проваливайте, ищите своего робота на Юпитере!

К моему удивлению на этот раз троица последовала его требованию. Секундой позже Ауль тоже встала и вышла из комнаты. Я спросил ее, что случилось и куда она пошла. Ауль должно быть поняла мой вопрос, но я не получил ответа.

Старик перемешивал карты. «Пусть убегает, это все женское настроение. Ты видел, как они ретировались? Нужно только подобрать нужный тон…» Он разделил лист. «Кто начинает? Ты посмотри — рача. Будь внимателен, сын мой…»

Что так испугало Ауль?

— Что это были за роботы? — обратился я к Фритцхену.

— Они из службы безопасности, — ответил он. — У них есть доступ повсюду, если грозит опасность.

Охваченный беспокойством, я встал.

— Сейчас вернусь, отец.

Он по-другому истолковал мой уход.

— Поторопись! — услышал я его крик. — Лист останется лежать.

Я действительно поторопился. Еще с моих прогулок этот лабиринт туннелей был мне знаком, поэтому мне не составило труда пойти по их следу. Я видел, как Ауль поспешила за тремя роботами. Следовательно, она что-то знала. Что здесь происходило? Что это был за пропавший робот, и какое отношение имеет к этому Ауль?

Я не знал, заметили ли эти трое мое преследование. Вероятно у них были системы оповещения, которые уже давно засекли меня, мне было это безразлично. Ауль, наверняка, не догадывалась, она не оборачивалась, шла быстрым шагом по различным ответвлениям и, в конце концов, дошла до туннель, в который я прежде не заходил. Наконец, они остановились. Они перекинулась парой словечек с роботами. Один из них прикоснулся к стене. Появилось отверстие.

Я тем временем подошел так близко, что я мог хорошо различить все детали. Отверстие вело в каморку, не более трех квадратных метров. В центре этой каморки неподвижно, словно восковая фигура, стоял пропавший робот.

Один из фиолетовых подошел вплотную к нему. Он заслонил представителя своего вида, я не мог видеть, что он делал. Вдруг робот ожил. Он начал двигаться, его стеклянный шлем вспыхнул несколько раз. Затем он вышел наружу, переваливаясь с боку на бок, подошел вплотную к Ауль, которая застыла на месте. Я невольно задержал дыхание. В немой сцене было что-то мистическое.

Проходили секунды. Робот остановился перед Ауль. Она не двигалась с места. Я видел ужас в ее глазах, которые, так словно Ауль была загипнотизирована, она не сводила взгляд с жуткого гомункула. Его шлем вдруг окрасился, стал ярко-красным. Такую картину я уже наблюдал у Фритцхена. Видимо, этот процесс был вызван внутренними противоречиями. Но до этого никто ни словом не перекинулся с роботом. Ты должен что-нибудь предпринять, заколотило во мне, он прикончит ее. Нас раздело всего несколько метров. Я хотел подбежать к Ауль, когда вдруг послышались слова.

Робот говорил. Звучание было глухим и монотонным, фраза, смысл которой оставалась для меня непонятным. Я понял только одно: Он повторял снова и снова одну и ту же фразу.

Ауль попятилась назад, пока не натолкнулась на стену. Ее лицо было бледным, словно зола. Я видел, что она едва, из последних сил могла держаться на ногах и подбежал к ней. В последний момент я смог ее поймать. Ауль лежала без чувств на моих руках.

Кажется, гротеск становился трагедией, мое любопытство сделало меня свидетелем ужасного, непонятного происшествия. Я позаботился об Ауль, сделал ей искусственной дыхание. За мной стекляшка продолжал дребезжать свой сумасбродный текст. При этом он медленно двигался на нас.

— Помогите же! — безвыходно крикнул я. Мой зов остался не услышанным.

Она открыла глаза.

— Ауль, — заикаясь пробормотал я, — Крошка…

Пораженно я заметил, что она меня вовсе не замечала, а смотрела на сумасшедшего робота. Затем слово сорвалось с ее губ, громко и в приказном тоне. Поток речи стекляшки прекратился. Он развернулся, сделал несколько шагов по проходу. Сразу после этого его окружили трое фиолетовых.

Прочь отсюда, подумал я, прочь из этого лабиринта. Не успел я осуществить свое намерение, произошло нечто, что парализовало меня и приковало к месту. То, что происходило на моих глазах, было так ужасно и удивительно одновременно, что меня охватили страх и растерянное удивление.

Фиолетовые разбирали на части своего коллегу. Его стеклянный шлем загремел по полу, медленно покатился к отвесной скале. Они порвали его трико, вскрыли грудную клетку, вынимали оттуда детали и прятали в своих карманах. Правая рука робота отвалилась, коротышка покачивался. Через несколько секунд все же еще живое, сотворенное создание лежало в проходе, разобранное на части. Затем один из фиолетовых направил прибор, похожий на фонарик, на обломки. Поднялось облако пара, я почувствовал волну тепла. От робота ничего не осталось.

Мне не пришло на ум, что здесь был разобран на составляющие его части всего лишь аппарат, компьютер и был испарен. Привыкший к умному поведению Фритцхена, я воспринял уничтожение как хладнокровное убийство. Чувствуя дрожь в коленях, я поддерживал Ауль. Мы поплелись прочь, попытались бежать, спотыкались и нам приходилось то и дело останавливаться, чтобы перевести дух. Не говоря ни слова, мы бежали, бежали. Один раз я обернулся, боясь, что они преследуют нас. Но проход позади меня был пуст, словно все было всего лишь страшным сном. У Ауль заплетались ноги. Последний отрезок я нес ее на руках. Произошедшее настигло меня словно природный катаклизм, из которого я вынужден был спасать ее и себя.

В комнате старика карты все еще лежали на столе. Фритцхен и он были в саду. Я смог незаметно пронести Ауль в нашу комнату. Я принес кувшин с водой и намочил ее виски. Она очнулась из обморока словно из глубокого сна, задумчиво посмотрела на меня, пока память не вернулась к ней. Однако, в ее глазах уже не было страха. Только печаль. Я не рискнул спрашивать ее. Она должна была знать, что мне нужно было объяснение этому непонятной нелепице.

Бесконечно долго я сидел рядом с ней, держал ее за руку. Я напрасно старался вспомнить слова робота, над которым совершили расправу. Ее перевод, возможно, смог бы дать мне ключ к ее загадочному поведению. Был ли слова ключом к тайне, которую знали пока только Ауль и фиолетовая троица?

Постепенно ее щеки снова порозовели. Она повернулась ко мне и сказала шепотом: «Пожалуйста, ничего сейчас не спрашивай. И не говори об этом с отцом и Фритцхеном…»

— Я не буду спрашивать тебя, Ауль. Но когда-нибудь ты должна будешь рассказать мне об этом. Такой тайны не может быть между нами.

Ее взгляд был направлен на меня, но она не видела меня, в мыслях была далеко от меня. Только через какое-то время она вернулась из своих воспоминаний.

— Да, когда-нибудь я расскажу тебе об этом, — сказала она.

XV

Вообще-то меня беспокоило не сколько поведение Ауль, несмотря на то, что я не прекращал думать о ее тайне. Гораздо больше я ломал голову над пугающей агрессивностью роботов в фиолетовой раскраске. Какие у них были полномочия? Их разрушительное мастерство занимало меня даже во сне. Что происходило в их искусственных мозгах? Грубое, бессмысленное уничтожение резко противопоставлялось гуманистическому мышлению моего переводчика, который даже не решился уничтожить кувшины старика. Были ли эти трое другого вида, возможно, более высоко развитого? Были ли среди них разнообразные характеры?

Мне пришел в голову спор между учеными «докторами», которые в ходе дебатов о происхождении моих камней в почках также прямо-таки необычно себя вели. Что-то было не так с этим манекеном. Ауль все еще отмалчивалась. Она быстро отошла от своего шока, но стала более молчаливой. У меня складывалось такое ощущение, словно она избегает моего общества. Однажды я наблюдал за ней, когда она сидела за гончарным кругом. Я еще ни разу не слышал, как она поет, если можно было назвать пением ее трель. Она вращала ногой круг, создавая мелодию.

Фритцхен перевел мне странный текст, у которого по смыслу было следующее звучание:

Звезда вдали,

Вдали звезда.

Мне нравится

Далекая звезда…»

Привыкший, если я что-то не мог постичь сразу, искать причину в себе самом, в моих недостаточных знаниях, я долго ломал голову над скрытым смыслом строфы. Бесполезно, я не мог вникнуть в смысл.

Конечно не только ее отчужденность по отношению ко мне была виной тому, что я постепенно становился нервозным и раздраженным. В осознании бессмысленности бытия по моей собственной воле мои нервы были подвержены возрастающим нагрузкам. Таинственный Ме тоже не давал о себе знать. Во мне все больше усиливалось подозрение, что этого призрачного коменданта вообще не было, что он существовал только лишь в воображении, как фикция.

Я позволил и дальше уговаривать себя играть в скат с Фритцхеном и стариком. Было почти невозможно не уступить его ораторскому искусству, потому что в старике проснулась натура игрока. Он пренебрегал в пользу игры своей работой в саду, его можно было очень редко увидеть в гончарной мастерской.

Я играл без удовольствия, проигрывал миллион за миллионом, в своих мыслях то и дело был с фиолетовыми. Однажды я больше не выдержал этого. Ауль не показывалась на глаза уже несколько дней. Она находилась в контрольной рубке, где она проводила какие-то расчеты. Я бросил карты на стол, отказался играть дальше. Старик вопил, что нечестно заканчивать игру без предупреждения.

— Я больше не могу, отец, — устало сказал я, — она мне надоела.

— Еще хотя бы один раунд, — попрошайничал он, — скажем так, маленький мальчик сдается…

— Нет! — крикнул я. — С меня хватит! Разложил был лучше пасьянс, или попроси Ме вернуть тебя на Землю, там еще достаточно любителей ската.

Я оставил его ругающимся и направился в центральную рубку.

Ауль стояла перед проекционным экраном и взволнованно дебатировала с роботом.

— Я чувствую себя покинутым, — сдержанно сказал я, — почему ты надолго убегаешь от меня?

Она сделала невинное лицо. «Я убегаю от тебя? Как это тебе только в голову пришло, мой лунатик? Я думала, будет лучше, если ты поиграешь в карты с отцом. Ме поставил перед маленькими интересные задачи. Подумай только, мы поймали эхо вашего Млечного пути. Это позволяет сделать интересные выводы о различных двигательных процессах во Вселенной. Это ужасно волнующе, мы как раз спорим о зеркальном эффекте — тебе, наверное, известно, что мир асимметричен…»

— Мне известно только то, что этот мир действует мне на нервы, — со злобой сказал я. — Значит, вы спорите. Прекрасно, я тоже хочу спорить, но с тобой.

— Ты хочешь спорить со мной? — растерянно спросила она.

— Конечно, я начинаю приспосабливаться. Спорить в данном случае, конечно, в кавычках…

— Только для того, чтобы приблизиться к истине. Без расхождения мнений и взглядов легко попасть в тупик.

Робот квакнул что-то, Ауль ответила, снова дебатировала с ним. Она больше не замечала меня.

У меня вдруг появилось такое чувство, что моя жизнь уже была позади и теперь я тупо переживал ее раз. На мгновение я подумал: Зачем волноваться? Еще несколько дней назад она была такой отчаянной, словно ее хотели растянуть на лошадях, сейчас же она спорит со стекляшкой об эхо Млечного пути…

— Ауль, я должен с тобой поговорить.

— Подожди, пожалуйста, часок, — любезно ответила она, — мы скоро разрешим проблему.

Я не понимал ее поведение. Со злостью я крикнул:

— Я тебе сейчас задницу надеру! С меня хватит. Я схватил ее за локоть. — Ты сейчас пойдешь со мной.

— Ты делаешь мне больно, — крикнула она.

— Это хорошо. Пусть компьютеры вычисляют и спорят.

Я потянул ее прочь оттуда. Позади нас снова затараторил робот.

— Ты профессиональная идиотка, — ворчал я, — но я не позволю отстранять меня, когда тебе вздумается. Выбирай, или я, или стекляшки. Вот, что я тебе скажу: Дамского угодника из меня ты не сделаешь.

— Кто такой дамский угодник? — с интересом осведомилась она.

— Не спрашивай такие глупые вещи!

Я делал такие большие шаги, что она с трудом поспевала за мной.

— Почему ты так груб со мной? Я не могу понять, мы ведь просто производили расчеты. Может быть ты ревнуешь меня?

— К кому? — развеселившись спросил я. — С тех пор ты избегаешь меня, торчишь в контрольной рубке, либо напеваешь бессмыслицу. Я хочу сейчас, наконец, узнать, какое это имело отношение к пропавшему роботу.

Мы дошли до куста в нашем саду. Ауль стала серьезной после моего вопроса. Мы присели. Примиряюще, я сказал: «Ауль, я беспокоюсь о тебе. Почему ты оставляешь меня в неведении? То, что недавно произошло в туннеле, не было мелочью. Я видел, как ты страдала из-за этого и знаю, что это и сейчас занимает тебя. Почему ты не доверяешь мне? Это такая страшная тайна?» Она повесила голову, молчала.

— Извини, если я прежде был груб с тобой, я этого не хотел. Ты думаешь, для меня было бы проще, если буду вынужден остаться жить здесь? Чтобы выносить такую жизнь, нужно иметь либо библейский возраст твоего отца, либо твои познания в области физики. Поэтому ты нужна мне, и я думаю, что я тоже нужен тебе.

Ауль прильнула ко мне.

— Да, ты нужен мне, — прошептала она. — Я просто неправильно вела себя…

На мгновение стало тихо. Я хотел облегчить ей исповедь, сказал: «Если жить для себя одного, можно многого достичь. Но если два человека любят друг друга, если они — одно целое, если каждый откажется от своего «Я», тогда из обоих разовьется новая, более высокая единица. Богатство их мыслей станет больше и глубже, их объединенные возможности, их сила и любовь выйдут далеко за горизонт индивидуальности…

Она засмеялась. «Ты это очень хорошо сказал».

Но еще не так хорошо, как хотелось бы, подумал я. Через кусты я видел отца. Он кормил куриц. Его «гули-гули, гули» разносилось повсюду. Вальди сидел на траве и наблюдал за этим. Он освоился.

— Ты прав, — сказала Ауль, — между нами не должно быть тайн. Я расскажу тебе, что кроется за этой историей с роботом.

Она освободилась из наших объятий, пригладила свои волосы. Ее взгляд растерянно пробивался сквозь кусты.

— За несколько месяцев до того, как ты появился у нас, я входила в состав исследовательской группы, которая проводила измерения вблизи Юпитера. В этом участвовали избранные роботы, в высшей степени разумные, прежде всего с развитой логикой. Мы провели пять дней в открытом космосе. Когда наша работа завершилась, я взяла одного из них с собой в центр управления, чтобы проверить измерения. Ему, как и всем, был присвоен номер, но я дала ему имя, я назвала его Симон. С Симоном я могла говорить о многих вещах, которые были чужды представителям его вида. Его разум был выше среднего. Однажды я узнала из его дополнительной памяти о необычном случае. Задолго до того, как я ступила на борт, Симон и второй робот подверглись излучению выбросом света, который проистекал от Солнца, подвергнулся влиянию дозы коротких лучей. Несколько дней спустя произошло нечто странное. Их электронные мозги получили дополнительное количество энергии и образовали новые клетки. Это привело сразу к совершенно непонятному сближению обоих. Они гармонировали друг с другом, общались на своевольно генерируемых частотах. Как только они приближались друг к другу, между ними происходил неконтролируемый обмен информацией.

Ауль сделала паузу, подумала и продолжила: «Перед этим ты применил хорошее сравнение: Двое, мысли у которые совпадают, становятся более высокой единицей. Нечто подобное произошло и с Симоном и его партнером. Случайное облучение, пополнение чуждой энергией изменило их существо. Они сознавали кто они и сознавали рамки, в которые их заключили их создатели. Они ощущали то, что в них намеренно не было заложено: счастье и радость…

Она еще раз сделала паузу, крепко задумалась. Ее странная история вызывала у меня растущее волнение. Смутно я догадывался, к чему все идет. В тишине послышался лай Вальди. Когда Ауль продолжала дальше, я больше не слышал этот звук.

— Мышление и знание хороши, когда не ограничены. Это что-что ужасное, когда прописные истины не могут быть произнесены. Все роботы заключены в такие рамки. У них нет права, высказывать оценочные суждения или даже произносить их. В Симоне и его партнере заданная программа дала сбой. Они больше не были удовлетворены тем, чтобы сообщать только результаты, они также обдумывали результаты, критиковали их, считали, что то или иное не в порядке, короче говоря, они больше не вели себя как нормальные роботы, а все больше и больше становились наравне со своими создателями. Последствия были очевидны. Когда было замечено, что они становились самостоятельными, была стерта вся их программа и заменены различные узлы…

— Если я сейчас логично мыслю, тогда тот робот, которого они столь варварски уничтожили, был Симон.

— Да, это был Симон. После того, как я выслушала его историю, мне пришла в голову мысль снова подвергнуть его облучению. Я рассчитала необходимое количество, установила ему дополнительную память и ждала, когда наступит действие. Спустя некоторое время, загадочный процесс снова повторился. Симон идентифицировал себя. На этот раз я стала его партнершей. У него были поразительно мысли…" Ауль вздохнула. «Знаешь, вообще-то Симон больше не был роботом в обычном смысле. Вскоре у него была уже своя воля, высказывал суждения и даже думал о смысле своего существования. Сразу после того, как стало известно о твоем прибытии, в Симоне произошли странные перемены. Он избегал моего общества, был немногословным. Затем произошло то, что глубоко потрясло меня. Симон попросил у меня зеркало. Я принесла ему хромированную пластинку. Он долго смотрелся в нее и вдруг отшвырнул ее прочь. Когда я с удивлением спросила его о причине столь сильной реакции, он ответил: «Я уродлив, почему ты создала меня таким? Кто я?»

Я знаю, я вела себя не подобающим образом, я должна была стереть волшебство его сознания. Это было выше моих сил. Таким образом, я поступила так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, отвела его в пещеру и отключила его источники энергии. Я искала решение, хотела спокойно все обдумать, но потом Ме отдал мне распоряжение отправиться на «Квиль». Я познакомилась с тобой и забыла о Симоне. Во мне проснулось даже отвращение ко всем роботам…

Я еще более детально вспомнил ее бурную реакцию во время нашего полета к шестой луне: я ненавижу роботов… Тогда мне это замечание сначала показалось смешным. Теперь взаимосвязи были мне ясны. Жгучая тоска по собеседнику, возможно даже по нежности, завело Ауль в тупик. Разница между мной и проснувшейся, умной игрушкой стало заметной после моего прибытия. А игрушка? Почему Симона снова не перепрограммировали? И что он сказал перед тем, как его физически уничтожили?

Ауль сказала: «Конечно, мне пришло в голову, что импульсы, подаваемые Симоном, больше не регистрировались. Действительно, я больше о нем не думала, пока не пришли эти трое из службы безопасности. Все остальное ты видел собственными глазами. Когда они снова включили его источники энергии, он меня снова узнал. Впервые мной овладел ужасный страх, потому что не было исключено, что его сознание развилось дальше. Наверное, что-то подобное должно было произойти, по-другому его поведение не истолкуешь. Когда он стоял передо мной, он произнес с невиданной прежде агрессивностью: «Ты принадлежишь мне! Постоянно эту фразу…»

Я заметил, как взволновало ее воспоминание об ужасной сцене, привлек ее к себе. «Все позади, успокойся. Крошка…»

Мысль о влюбленном, не способном к размножению роботе была ужасно комичной и все же пугающей.

— Ты принадлежишь мне! — не просьба или утверждение, а приказ. Искусственное создание вышло за рамки, к которые его заключили создатели. К чему бы привело его развитие? Способность самостоятельно мыслить, проводить комбинации и критически перепроверять их, зависело от многих факторов. Принимаемые импульсы должны были обмениваться и подвергаться сравнению с сохраненными оценками опыта. Таким образом, один прибегал к определению качества увиденного и услышанного. Не вызывало ли такое развитие также расширение мозговых клеток? У меня было всего лишь очень неточное, дилетантское представление об этих сложных процессах, но видимо облучение должно было вызвать то, что он стал самостоятельным, независимое развитие. Ауль была права, Симон больше не был роботом в первоначальном смысле слова. Не было ли понятным, что она испытывала по отношению к нему привязанность и симпатию? В ее невиновности и желании, самореализовать себя как женщину, ей не были ясны последствия ее эксперимента. Не очень-то нравоназидательное представление, думать, что с Фритцхеном и ему подобными случайно могло произойти подобное. Но зачем было уничтожать Симона? Я спросил ее об этом.

— Они испарили только его оболочку и несущественные механические узлы, — ответила Ауль, — перед этим они извлекли носитель информации и прочее. Значит Симон еще может думать. Его будут анализировать, программировать заново, и скоро он снова будет нести службу. Он больше никогда не узнает меня…

Еще несколько месяцев назад я бы назвал подобную историю ужастиком из вымышленного мира Эдгара Алана По или Густава Мэйринка. Мыслящие существа из лаборатории, мечта всех алхимиков, стара как и сам человек мыслящий. И за желанием повторить акт творения, скепсис и страх остались такими же, вместо своего подобия всего лишь пробудить к жизни Голема или Франкенштейна. Мне казалась утешительной мысль о том, что создатели «Квиля» и разумных роботов тоже еще не перелистнули последнюю страницу загадочной книги Создания.

Я поцеловал Ауль, ощутил счастье, которое не описать словами, держать ее в своих объятиях, чувствовать ее тело.

— Все же хорошо, что они доставили меня сюда, Звездочка. Мы оба, пожалуй, лучше подходим друг другу.

— Да, — счастливо выдохнула она.

Мгновение мы сидели, забыв о спутнике и о Вселенной, в теснейших объятиях друг с другом. Когда позади нас хрустнули ветки, я подумал, что ее отец нашел нас и хотел снова подбить меня на партию ската. У меня на языке было злобное замечание. Когда я посмотрел наверх, я словно язык проглотил. Мне словно удавку набросили на шею. Всего в нескольких шагах от нас стояли три робота.

На них было фиолетовые трико.

Мой испуг был таким, что я не мог произнести ни звука. Ауль еще не заметила эту троицу. Они неподвижно стояли за деревьями, словно застыли. Беседа, только что проведенная с Ауль, которая разогрела мою фантазию, и память об их агрессивности пробудили во мне ужасные видения; они показались мне моими палачами.

— Ауль, — наконец прохрипел я, — Ауль, прикажи им что-нибудь…

Она освободилась из моих объятий и последовала моему испуганному взгляду. В этот момент трое поклонились, замотали стеклянными шлемами. Ауль вскочила, выкрикнула что-то. Троица снова поклонилась. Затем один заговорил.

Я встал и сделал несколько шагов назад. Меня немного успокоило, что они не приблизились и то, что их оратор все еще нес абракадабру. Вероятно, речь снова шла о роботе. Должна ли была Ауль быть призвана для отчета? Рядом со мной лежала увесистая ветка. Я поднял ее, оперся. В тот момент мне вовсе не пришло в голову, насколько смешным против них выглядело это оружие.

— Что они хотят, Ауль? — осведомился я, притворяясь спокойным. — Они ищут еще одну жертву?

Ауль посмотрела на меня. Ее глаза сияли.

— Они пришли по твою душу. Подумай только, бессмертный Ме просит Ганса Вайдена о беседе. Он хочет тебя видеть и хочет знать, соизволишь ли ты посетить его…

«Соизволю ли я…» Сбитый с толку, я смотрел на фиолетовых, которые покорно склонились. Что бы это могло означать? Соизволю ли я… Ловушка?

— Как прекрасно, ты будешь первым, кто будет сидеть перед ним…» Ауль была полна энтузиазмом из-за этого известия. Она обняла меня, ветка выпала у меня из руки. Я погрозил роботам, которые послушно застыли на своем месте.

— Может быть это ловушка? — прошептал я.

— Как ты можешь так думать? — возмутилась она. — Коротышки ждут ответа. Не откажешь же ты его великодушию?

Итак, Ме, феномен, хочет говорить с тобой, медленно перемалывалось у меня в голове. Значит, он действительно существует, ни призрак, ни фантом, ни автомат, а Что-то живое велело передать тебе послание. Что он мог хотеть? Приглашение оказалось сюрпризом. Очевидная мысль вспыхнула во мне. Ме знал все обо мне. Конечно, он не хотел пригласить меня просто, чтобы поболтать. Речь должна была пойти о моем возвращении — либо о том, чтобы я остался, так или иначе, перспектива личной беседы с высшим существом на борту способствовала тому, что термометр моих надежд пополз вверх.

Ауль настоятельно требовала ответа. «Господа из службы безопасности» все еще ожидали на почтительном расстоянии. У меня еще в голове не укладывалось, что Ме действительно существовал. До этого момента я относил его к непредвиденным факторам этого спутника. «Я уже сегодня полечу на „Квиль“», сказал я.

Я почувствовал себя немного легче, когда три ужасных приятеля исчезли с этим решением. «Я буду тебя сопровождать», взволнованно сказала Ауль, «через два часа мы можем лететь.»

Я подумал: я буду настаивать на том, чтобы он освободил меня или нас обоих из «квилианского плена». Я чувствовал себя словно заключенному, которому после долгого заключения наконец-то предстоит заседание суда.

XVI

Нам не нужно было готовиться к путешествию. Нам пришлось ждать подходящего момента для старта, который зависел от положения спутника. Отец Ауль хотел уговорить меня еще на одну партию в картишки. Он не мог понять, что меня так сильно занимало предстоявшее событие.

— Передавай фокуснику привет от меня, — огрызнулся он, — я жду, что он велит доставить мне еще кое-что.

Он перечислил свои скромные пожелания, пару деревьев и кустарников и парочку птиц, корову и быка, и, прежде всего, петуха, на этом он вынужден настаивать.

Я пообещал ему все, думал, пока он все еще перечислял свои желания: я постараюсь выступить настолько самоуверенно, насколько возможно, в конце концов я предстану перед ним в качестве представителя цивилизованной планеты. С другой стороны я не могу заходить слишком далеко, потому что я у него в руках. Всегда оставаться довольно скромным…

Это было чудесное чувство, когда Фритцхен сообщил нам, что предстоит старт. Я попрощался со стариком как с сокамерником, который был приговорен к пожизненному сроку. Уверенный в себе, с небрежностью путешественника, что было в порядке вещей, я залез в транспорт. Все сразу показалось мне логичным. Прошло много времени, пока Большой человек соизволил принять меня; сейчас все было забыто и прощено.

Ауль и я сидели на лежанке, когда транспорт, под действием силового поля, медленно выплыл из входного шлюза. Внешнее кольцо диска начало вращаться — мы покинули луну, мою невольную темницу. Бесшумно, словно выстрел, наш диск двигался по спиралевидной траектории вокруг луны Юпитера, затем спираль разомкнулась и взяла курс на «Квиль».

Моя выставленная напоказ самоуверенность покинула меня, когда я подошел к иллюминатору. Бесконечные месяцы я не видел эту бесконечность. Волнительное и захватывающее зрелище притягивало меня. Высоко над нами светились три звезды северного треугольника. В его непосредственной близости было видно смазанную туманность, звездный остров M 33. Вокруг одного из этих биллионов солнц вращалась родная планета Ме. Существовала ли она еще она?

Я постарался представить себе моего собеседника, но я постоянно придавал ему только известное мне, человеческое обличие. После столь вежливого приглашения, пожалуй, это было вполне обосновано.

— Я думаю, ты права, Звездочка, — сказал я, — Ме кажется мне хорошо воспитанным, культурным человеком, человеком в том смысле этого определения, к которому нужно стремится.

— Он исключительно добрый и мудрый, — объяснила Ауль самоуверенно. — Жаль, что мне нельзя его увидеть. Я уверена, что подобен нам, потому что планета, откуда он родом, имеет много общего с Землей.

Мне вспомнилась сконфуженная болтовня Фритцхена. Симон, вероятно, дал бы отвечал бы более разумно на поставленные вопросы и даже вспомнил бы своих создателей.

— Я не могу понять, почему он не пригласил и меня, — озабоченно сказала Ауль. — Он знает о наших планах и также знает, что я сопровождаю тебя.

— Вероятно его смущает присутствие красивой девушки…

Она приняла моя шутку с вялой улыбкой. Я думал: Возможно у Ме была еще одна причина. Вероятно, у него настолько пугающая внешность, что он вынужден скрываться. Ауль потеряла бы все иллюзии насчет своего почитаемого полубога. В иллюминаторе неожиданно вспыхнула ярко-белая звезда. Она превосходила по яркости остальные звезды. Наше Солнце. Я напрасно искал Землю.

Ауль сказала: «Если бы мы сейчас взяли курс на Землю, транспорт был бы там точно через двадцать три дня. Она сейчас принимает выгодное положение.

Двадцать три дня — если Ме не решится, вероятно, на обратном пути можно будет еще что-нибудь предпринять. Но мой расчет мог бы и не сбыться. Только Ауль могла отдать такое распоряжение — они никогда не пошла бы на это. Ме был и оставался ключом к свободе. У меня заболели глаза. Сначала я подумал, что они перенапряглись от света звезд, но вскоре я зачесался. Действие концентрата убыло, я почувствовал себя сонным.

Ауль глубоко вздохнула, когда она узнала о моем состоянии.

— Это слишком глупо, — озабоченно сказала она, — я плохо рассчитала действие концентрата — постоянно один из нас двоих валится от усталости в неподходящий момент. Прямо сейчас у меня была замечательная идея..

Я растянулся на лежанке и, уже засыпая, подумал: всего три-четыре недели — и таинственный старец выносить решение о твоем «Быть или не быть». Сейчас на Земле, наверное, весна. Деревья в цвету, птицы начинают высиживать птенцов, и там у парочек тоже были замечательные идеи. До туда рукой подать, гораздо ближе, чем к туманности в Треугольнике…

Космический корабль, по форме похожий на подкову, был окружен силовым полем. Оно опутывало «Квиль» невидимо, словно паутина, в которую попался, точно муха, наш транспорт. Когда я пробудился из глубокого сна, мы уже продолжительное время висели в одном из полей.

Неподалеку ко мне доносилось бормотание. Ауль говорила с кем-то. Я заглянул в контрольную рубку. Она разговаривала с двумя роботами, которые не принадлежали к нашей команде. Меня уже больше не удивляло, что и эти двое тоже отличались от других своими трико. Их трико блестели словно чешуя, они были похожи на две плотву в лучах утреннего солнца.

Когда Ауль заметила меня, она мимолетно поприветствовала меня поцелуем. Самое время, Ме уже спрашивал, где я. Две «плотвы» должны были отвести меня к нему.

— Он заставил меня ждать несколько месяцев, — спросонья сказал я, — теперь, он, пожалуй, мог бы и подождать несколько часов. Я должен идти с ними прямо сейчас?

Нужно немедленно, настояла Ауль. Она была больше взволнована, чем я. Оба моих сопровождающих вышли и вернулись несколько позже со странным транспортным средством. Оно было похоже на закрытую стеклом ванну. Я вопросительно посмотрел на Ауль — к чему смешная повозка?

— «Квиль» большой, — только сказала она и помогла мне сесть. Обе «плотвы» сидели передо мной. Повозка плавно поднялась на несколько сантиметров. Я видел, как Ауль кивнула, затем мы проплыли с небольшой скоростью внутрь «Квиля». Достойным восхищения был уже сам способ движения, он вызывал у меня на протяжении нашего полета все больше уважения. Кротовьи норы, по которым мы пролетали было слабо освещены. То здесь, то там я замечал боковые помещения, в которых находились роботы. Порой полет напоминал мне лабиринт с призраками на Руммельплатц. Недоставало только гремящих скелетов и завывания органа. Когда наша повозка остановилась, я думал, что я у цели. Но мы двигались как в лифте наверх, чтобы продолжить бесшумный полет на другом этаже. Мне казалось, что Ме на находился точно на другом конце подковы.

По моим ощущениям мы были в пути час, когда повозка, наконец, остановилась. Мы находились в ярко освещенном помещении. Мои сопровождающие открыли стеклянную стену, указали мне на выход. Когда я последовал их просьбе, они выплыли наружу на своей ванне. Перегородка закрылась за ними.

Не считая кресла, помещение было пусто. Только светящиеся разноцветные точки, которые были похожи на крошечные лампочки, были расположены на стенах в равномерном порядке. Кресло указывало на то, что я находился в комнате ожидания. Я присел в ожидание того, что будет.

Проходили минуты за минутами, ничего не менялось. Ме знал, как подчеркнуть свою значимость. Вероятно, он сидел за стеной и наблюдал за мной. Я обеспокоился, думал: Может быть у него такая же длинная борода, как у отца Ауль? Он вообще выглядит как человек? В любом случае, он был феноменом; старше Мафусаила[20], давно умер и все еще живой. Я откинулся назад, закрыл глаза, ждал, что в любой момент откроется дверь.

В тот момент, когда я меньше всего был готов, меня выскочило от испуга, услышав голос. У него было такое же монотонное звучание как у речевого устройства Фритцхена, он говорил громко и четко:

— Добро пожаловать, Землянин, с тобой говорит Ме, пират, охотник на крупную дичь, похититель людей, полубог, сумасшедший ученый, космический цыган… Я рад видеть тебя, и благодарю тебя за то, что ты принял мое приглашение.

Я облокотился об край кресла и сконцентрировался на свои сконцентрировался на свою собственную метаморфозу. Во мне было сильно желание превратиться в блоху или мышь. Ме должно быть чувствовал мое безнадежные напряжение, потому что к моему облегчению он добавил к своему малорадующему приветствию: «Твои оскорбления позабавили меня. Кстати, как связь? Ты меня хорошо слышишь?»

Я выдавил из себя «Да».

— Тогда перейдём к делу, — продолжил он, — я бы не хотел злоупотреблять твоим драгоценным временем. У меня есть несколько вопросов к тебе. Меня интересует, что ты чувствуешь по отношению к Ауль. Если я правильно информирован, вы называете отношения между мужчиной и женщиной любовью. Я исхожу из того, что эти отношения на Земле еще имеют значение, и спрашиваю тебя: Любишь ли ты Ауль?

Я не ослышался? Я должен был проделать это путешествие, чтобы отвечать на такого рода скользкие вопросы? Но я все еще был еще настолько потрясен, что только ответил, заикаясь: «Да, конечно, Ауль мне очень нравится… В любом случае, я думаю, она вполне…» В то время как это растерянно срывалось с моих губ, я украдкой оглянулся. Невозможно было определить, за какой стеной скрывался Ме.

— Я не хочу знать, что ты думаешь, — раздалось обратно, — я должен иметь ясность. Желаешь ли ты ее сильнее, чем желаешь вернуться на Землю? Я дал тебе достаточно времени, чтобы это обдумать.

Теперь только не допустить ошибки, подумал я, не давать поспешных ответов, прежде всего выносить окончательных решений. Я нутром чуял возможность. Желаю ли я ее сильнее… Какую цель он преследовал этим вопросом? Я должен был ответить, сказал: «Как я уже говорил, она мне действительно нравится, но если быть честным, я вообще-то не хотел так долго злоупотреблять ее гостеприимством. Дома по мне будут скучать…»

Мне показалось, словно я услышал стон. Спустя некоторое время он ответил: «Вы земляне…» Далее последовали слова, которые я не понял, они, наверняка, были весьма нелестными. Затем он продолжил говорить: «Мне нужна ясность о твоих противоречивых мыслях. Через несколько месяцев, Квиль' покинет вашу Солнечную систему. Мы будем долгое время в пути. Кроме Ауль на Землю может вернуться ее отец. Тебе известно, как и когда они попали на борт».

Возникла пауза. Я торопливо сказал: «Ты спас обоим жизнь, это был гуманный поступок…» Я был не вполне уверен, что был согласен с этим великодушным суждением.

Он тоже исправился на ходу, ответил: «Это было варварство, непростительная ошибка, забрать их с Земли и избавить от смерти. Их присутствие для меня обременительно. Только для того, чтобы содержать отца, я должен был распорядиться доставить с Земли бессмыслейшие вещи. Теперь появилась новая проблема, которую я не принимал в расчет. Ауль стала взрослой. Ей нужен мужчина, но у меня на борту только роботы. Буду краток: Ты бы помог решить самую большую проблему, если бы остался с нами».

В его словах витала просьба. Он не приказывал мне остаться, но связывал свою просьбу с альтернативой: Ауль или Земля. Как бы мне ни нравилась Ауль, я знал ответ еще до того, как его сформулировал. Отказаться от Земли, чтобы жить на спутнике, возможно до конца моей жизни играть в скат? Эта цена была слишком высока. Тогда, на Маник Майя, когда вид звездного неба еще вызывал у меня романтическое любопытство, я бы не мешкая принял бы его предложение. После месяцев бессмысленного безделья Земля показалась мне олицетворением всей свободы и красоты. Почему должна была быть только такая альтернатива? Почему Ауль не могла приспособиться к жизни на Земле? Я же хотел оберегать ее там. Исходя из этого, я и сформулировал свой ответ. Он должен был освободить нас обоих.

— Ее мир — это «Квиль», — раздалось в ответ. — Как ты можешь поручиться за ее безопасность? Можешь ли ты отвести от нее молнию, попросить ураган остановиться, предотвратить землетрясение? Ее жизнь вне всякой опасности только на «Квиле», во Вселенной. Здесь нет места природным катаклизмам, и здесь также не может быть войн. Ты бы лучше понимал меня, если бы остался. Сейчас пребывание в нашем мире кажется тебе пустым и однообразным, слишком мал твой кругозор, слишком узок. Останься ты с нами, я бы дал тебе наше знание, Знания тысячелетий, которые еще предстоят вам. Не спеши с ответом. Так или иначе, завтра мои помощники доставят тебя обратно на Землю. У тебя будет семь дней времени, чтобы обдумать мое предложение. Хорошенько подумай, потому что шанс, который представился тебе, больше не вернется. Ты согласен с моим планом?

В первые секунды у меня в голове была только одна мысль: Я могу вернуться на Землю! Снова небо над тобой, ходить по улицам и лесам, работать, занимать чем-то полезным, пить кофе, слушать музыку… Я напряженно постарался представить перед глазами другие воспоминания. Действительно ли все это было столь желаемо, что одна лишь мысль об этом так дурманила меня? Моя фантазия вспоминала только несущественное.

Хорошенько подумать — Ме был прав, мне не стоило торопиться с ответом. У тебя еще есть время, сказал я себе, семь дней. На седьмой день я выложу карты на стол. Я дал ему понять, что согласен с его предложением.

— Стало быть, по этому пункту мы вроде согласны. Теперь перейдем к другому вопросу. Когда ты встанешь, ты увидишь кое-что позади себя. Можешь ли ты сказать мне, построен этот аппарат на Земле или нет?

За мной бесшумно открылась перегородка. Там стояло что-то, что было мне знакомо. Удивленно я подошел ближе и осмотрел странное Нечто.

— Вокруг вашего Солнца и еще больше вокруг Земли вращается множество подобных странных металлических пауков. Этот вот я велел своим помощникам доставить на «Квиль». Не исключено было, что он происходит с другой планеты. Можешь ли ты мне что-нибудь сказать о нем?

Я чуть было не рассмеялся. Несколько лет назад этот «аппарат», как его называл Ме, был напечатан во многих газетах. Передо мной стоял первый зонд, отправленный на Марс, с которым через четыре месяца после старта оборвалась связь. Местоположение зонда больше не удалось определить. Он, как предполагалось, был уничтожен метеоритным потоком. Я дотронулся до его антенн, он лежал передо мной словно музейный экспонат.

Когда я объяснил моему незримому собеседнику суть, он ответил: «Мне жаль, что я помешал вашей исследовательской программе. Нет ничего важнее, чем получить ясность о себе самом и месте своего пребывания. Мне уже известно, что вы осуществляете прорыв в космос малыми средствами. Многого о Марсе этот маленький дракон вам не смог бы рассказать».

Его низкая оценка земной науки пробудила во мне патриотизм. «Зонд запустили много лет назад», вспылил я, «все когда-то начинают с малого. На сегодняшний день мы уже располагаем комфортабельными космическими кораблями, еще не такими большими и так мудрено оборудованными как „Квиль“, но Марс уже будет изучен, и однажды мы ступим на него…»

— Я понимаю, — вернулось обратно. — Твой Ме должен знать: люди однажды как и он полетят к звездам… И Пророк провозглашает: «Тогда мы не будем просто так смотреть на то, как фашистские орды угрожают жизни целой планеты…»

Мои слова. Он подслушивал все, что я говорил и ничего не забыл из моих глупых жалоб. Я думал, как бы мне извиниться, но он продолжал говорить.

— Твои мысли порой свидетельствуют о необычайном незнании. Невозможно повлиять на развитие другой заселенной планеты. Мы вовсе не творцы мира, которые бороздят Вселенную, чтобы высказывать хвалу или осуждение, наказывать и награждать. Мы как и вы — продукт материи, которая существовала до нас. Это исключительно ваше дело, справляться с противоречиями вашего сосуществования. Мы трижды посещали Землю. Первый раз на стадии, которую вы называете «четвертичный период». Тогда мы наблюдали первые следы зарождавшегося Разума. Мы пришли снова, когда родилась Ауль. Разум уже научился тому, как создавать государства и вести войны. Тем временем вы приобрели новые способности, наука о первичных силах природы вошла в вашу жизнь…

Во время нашего бесконечного полета через две галактики мы видели много планет, на которых развивались существа, наделенные разумом, Homo sapiens universalis. У некоторых из них мы могли наблюдать, что они не смогли решить проблему своего сосуществования. Они уничтожали друг друга, разрушали основу жизни. В природе это процесс не такой уж и важный, потому что она порождает сотни тысяч семян затем, чтобы у одного из них был шанс выстоять и произвести на свет новую жизнь. Она создала мириады солнц, вокруг которых по законам случайности вращаются кишащие жизнью планеты. Но только там, где рассудок одержит победу над инстинктом, жизнь будет развиваться бесконечно.

Бесконечно? Куда и зачем? Я не был уверен, подумал ли я только об этом вопросе или произнес его вслух. Он вдруг сделал загадочное замечание, которое я сразу не смог взять в толк. Ме сказал: «Обернись назад в прошлое, и ты узнаешь себя и предчувствуешь свое будущее…»

И только много позже я понял смысл его слов.

Во время этой странной беседы меня волновал один вопрос, который я долго не решался произнести вслух: Как выглядел человек, которые говорил мне с такой настоявшейся мудростью? Что в болтовне Фритцхена о планете Фея было верным? Воодушевленный его дружественной манерой говорить со мной, я сказал: «У меня есть просьба. Могу ли я сейчас, пожалуй, задать тебе несколько вопросов?»

— Спрашивай, — разнеслось эхо в помещении.

— Мне трудно говорить с тем, кого я не могу видеть. Я хотел бы знать, похож ли ты на меня, и я хотел бы знать, похожа ли на Землю планета, с которой ты родом. Прости мне мое любопытство…

Едва я вздохнул, как мое внимание было обращено на противоположную стену. В ней образовалось вдруг маленькое, круглое отверстие. Я заворожено пялился на отверстие, готовый к тому, что в любой момент он вылезет оттуда. Отверстие было около тридцати сантиметров в диаметре.

— Я ждал этого вопроса, и я также понимаю твое любопытство, — снова разнесся его голос по помещению. — Подойди ближе, посмотри в окно, тогда ты поймешь, почему я должен отпустить тебя одного. Нерешительно я последовал его приглашению. За отверстием находилось маленькое залитое светом помещение. Стены были улеплены измерительными инструментами, разноцветными волокнами, светящимися трубками и проводкой из различных материалов. Оно было похоже на исследовательскую лабораторию. Даже на потолке были проводка и волокна, которые вели в центр помещения, где в цоккеле стоял приплюснутый шар из темного стекла. Ни единого следа живого существа.

Итак, это электронное Нечто, разочарованно подумал я. В этот момент шар осветился, стал прозрачным. По моему телу пробежал озноб, когда я узнал то, что скрывалось внутри него.

В питательном растворе пульсировал человеческий мозг.

— Теперь ты можешь меня видеть? Твое любопытство удовлетворено?

О, небеса, думал я, ты лишился рассудка, это всего лишь кошмарный сон. Невозможно, чтобы он был этим мозгом. Но его ответ, его мышление, управляемое биотоками, поддерживаемое питательным раствором, усиленное высокочувствительными динамиками постепенно стирало замешательство и тайну его загадочного существования.

— То, что ты видишь перед собой это все, что осталось от меня после катастрофы вблизи. «Белого Карлика». Мое тело сгорело, но на борту нашей космической флотилии находились замечательные ученые. Они спасли мое мышление, мое «Я», мое сознание. Беда стала добродетелью, несчастье — решением для эксперимента, на который прежде никто не решался. Я умер и все же существую; я в плену и все же свободен, потому что моя планета — это «Квиль», я не привязан ни к Солнцу, ни к силе тяжести. Во мне нет никаких чувств, никакой тоски по родине, никакой боли и никакого траура. Я живу без пути и времени, бесконечность меня не пугает…

Это было странно, я старался сопереживать его судьбе, но его спокойствие передалось мне. Я ничего не испытывал по отношению к нему, кроме первого шока. Мной овладел только любопытный интерес. Я заметил, что по стеклянному шару всякий раз проскакивали искры, когда он говорил. И сейчас, когда он продолжал говорить, тоже регистрировались импульсы его мыслей.

— После катастрофы автоматы различной степени Разума стали моими сопровождающими. Похожа ли «Фея» на Землю? Твой переводчик сказал тебе правду, но она будет для тебя закрыта, пока ты не будешь перепрограммирован. Мы похожи на вас — людей, но мы живем и думаем в другом измерении, мы создали новые физические отношения. Однажды, с растущей возможностью восприятия вашего мозга, вы тоже достигните этой ступени развития. Это естественный и легко понятный процесс, который начинается в нулевом пространстве…

Я не совсем понимал его, мы могли представить только три измерения, длину, высоту и ширину. Что могло быть еще кроме этого?

— У тебя ещё будут вопросы?

— Да, если можно… Я прошу учесть, что я не ученый, но все же я очень хотел бы знать, какой вообще какой смысл имеет развитие. Появиться на свет, видеть, размножаться, чтобы потом снова умереть — разве это в принципе не бессмысленно?

Бесконечно долго Ме молчал. Не понял ли он мой вопрос, или не знал ответ на него? Я уже хотел повторить свой вопрос, когда он ответил: «Я не привык к столь долгим разговорам на таком уровне. Если ты решишь вернуться, мы могли бы продолжить нашу беседу на более высоком уровне. К твоему вопросу пока столько: Ты прав, если рассматривать жизнь только как естественнонаучный феномен, то жизнь бессмысленна, как и окружающая нас природа. Натура в своем бесконечном многообразии создала как вас, как и нас. Закономерная случайность развила в нас познающий и понимающий сам себя разум. Ты можешь сказать: Я есть. Следовательно, у жизни есть смысл, который ты сам в нее вкладываешь. Ты можешь остановиться на стадии животного, ты можешь познавать и смиряться, и ты можешь осознать себя общественным существом, понять жизнь как нечто редкое и драгоценное. Смысл твоей жизни будет всегда зависеть от глубины твоего мышления и горизонта твоих познаний…»

Ме, бессмертное Нечто передо мной, сделал паузу. В его словах ничего не было от «О нет, с тобою схож лишь дух, который сам ты познаешь, — не я!»[21] Бездыханное напряжение наполнило меня. В нереальности моего окружения было что-то мистическое, подобное оракулу. И все же, в то, что думало и выдавало бестелое существо, было исполнено аподиктической логикой, он принуждал меня к тому, чтобы я следовал ходу его мыслей и размышлял.

— Все во Вселенной течет и вечно изменяется, — объяснял дальше Ме. — Продолжающееся изменение это условие для жизни. Если невежество попытается остановить изменение, наступит катастрофа, конец. Если я правильно помню, ты обсуждал с отцом девушки нечто подобное. Все течет — правильная мысль. Но дело в том, чтобы знать, почему и куда все течет. Только после этого природа позволит выхватить у нее ее тайны… Давай заканчивать наш разговор. От тебя зависит, когда мы его продолжим. Я хочу дать тебе доказательство моего доверия. Ты можешь взять с собой передатчик, такой же, который ты нашел тогда на лугу. С его помощью ты сможешь на протяжении восьми дней общаться с Ауль в любое время. Только с одним условием: Он не должен попасть в чужие руки. Ты мне это обещаешь?

— Я обещаю! — с энтузиазмом крикнул я. В этот момент, переполненный радостью и восхищением я был готов пообещать ему все, даже мое возвращение. Обладать их знаниями, их опытом, уметь заглядывать в будущее — давняя мечта человечества становилась для меня реальностью. Да, я вернусь, определенно…

Передо мной снова закрылось отверстие. Наша беседа подошла к концу?

— Желаю тебе хорошего пребывания на Земле, — объявился Ме еще раз, — Толком и основательно всё обдумай.

В помещении стало темно, цветные точки на стене потухли. Я сел, ждал. Его слова словно шторм звучали во мне. Однажды, в чем я был уверен, я снова буду сидеть здесь — на другом уровне, как выразился Ме.

Слева от меня разделилась стена, оба робота, которые были похожи на плотву, проплыли на своей повозке внутрь, чтобы доставить меня обратно на транспорт. Я сел на нее и подумал: Ауль будет рада. Вместе мы прочешем Вселенную, подслушаем у природы все ее тайны. В эти минуты мне казалось, что я держал в руках ключи от вечного счастья.

XVII

Ауль не так сильно удивилась невероятному существованию своего уважаемого коменданта, как я ожидал. Гораздо больше, чем этот феномен, ее волновало наше неожиданное, предстоящее расставание. Несмотря на то, что она пыталась скрыть свое смятение, печаль о моем неожиданном прощании с ней выдавали глаза и звучание ее голоса. Мои заверения в том, что через семь дней я предприму обратное путешествие, она приняла к сведению со скепсисом.

Нам осталось немного времени, чтобы остаться наедине. Нам нужно было дождаться Фритцхена, который сопровождал меня. Он уже был на пути к нам на втором транспорте вместе с Вальди.

Мы были одни, выставили команду. Лежанка была такой узкой, что нам приходилось прижиматься друг к другу. Долгое время каждый думал о своем. Я обдумывал заранее, представлял себе мое прибытие и озабоченно думал о том, как я мог объяснить Йоханне мое долгое отсутствие. Ауль же, напротив, волновала лишь только одна мысль о моем возвращении.

— Ты уже далеко отсюда, не так ли? — озабоченно спросила она.

— В мыслях я с тобой, Звездочка, — солгал я.

Она знала, что я сказал неправду. Страх, после этих месяцев снова стать одинокой, возможно потерять меня навсегда, побуждал ее постоянно к новым и мрачным прогнозам: но я же всего лишь слабый человек, который не смог бы ничего обжаловать; было бы лучше, если бы мы никогда бы не познакомились; я не должен фантазировать, что она будет тосковать по мне или что-то в этом роде.

Я мог сопереживать ее настроение, поэтому я постарался переключить ее на другие мысли.

— Звездочка, — сказал я, — я буду всегда буду помнить тот день, когда мы познакомились. Я никогда не забуду, как ты неожиданно, словно сказочная фея, появилась передо мной из ничего…

— Я даже верю этому. Ты будешь вспоминать об этом и развлекать этим других…

— Думай, что хочешь, — хладнокровно сказал я. — Когда я вернусь и меня перепрограммируют, я превращу тебя в негативную величину из антиматерии.

Она не откликнулась на мою шутку. Позже она сказала очень деловито: «Когда пройдет действие концентрата, не ешь снова столько много жареного картофеля».

Я пообещал последовать ее совету.

— Вечером я попробую понаблюдать шестой спутник в телескоп. Может быть ты сможешь подать мне световой сигнал…

Она согласилась с моей потешной идеей и объяснила, по какой причине это невозможно. Затем она добавила: «У тебя будут дела поважнее, чем смотреть на Юпитер. На твоей планете тебя ждут перемены».

Я сделал вид, что не услышал ее намек. «Почему вообще нельзя увидеть транспорт зрительно или засечь его радаром? На орбите Земли есть космические объекты, наверное, за это время запустили даже космическую станцию — они, наверняка, заметят нас, когда мы подлетим».

По ее лицу пробежала вялая улыбка. Она объяснила мне то, что я давно уже знал. Электронные устройства поглощали каждый принятый импульс. Видеть или слышать можно только, если посланный сигнал вернется к отправителю. Лишь дважды эта мера предосторожности намеренно не была задействована — этой случайности я был благодарен за приключение всей моей жизни.

После того, как Ауль объяснила мне это, она продолжила:

— В принципе не важно, засекут вас или нет. Ты мне как-то сказал, что невозможно забыть Землю. Согласно твоим замечания относительно шестого спутника, который ты даже называл чертовым, Земля покажется тебе раем. Твои многочисленные жены будут тебя баловать…

Она была неуклонна. «Женственность» определяла в эти прощальные минуты ее мысли и чувства. Я поцеловал ее.

— Ангел, Звездочка, волосы Береники, сколько мне тебе еще говорить, что у меня нет жен! У меня есть только ты, потому что даже моя жена за это время свыкнется с моим отсутствием. Конечно, есть некоторые проблемы, когда я вот так вдруг встану перед ней. Мне прямо сейчас должна прийти в голову хорошая отговорка, потому что моя жена ревнивая как пингвин…

— Что такое пингвин?

— Снежная птица.

— И она ревнивая?

— Я не знаю, я предполагаю это.

Она глубоко вздохнула, и это было похоже на душераздирающую жалобу.

— Звездочка, маленькая, глупая, смышленая лунная девочка, будь же наконец разумной и порадуйся со мной. Эти семь дней действительно важны для меня. Я в конце концов, как метко заметил Ме, существо общественное. Следовательно, у меня есть социальные обязательства по отношению к другим. Не будет же моя жена оплачивать мои долги? Eще необходимо сделать выплаты, холодильник куплен в кредит, нужно рассчитаться за квартплату, и в фонд страхования нужно перечислить годовой взнос…

— Что за страхование? — прервала она меня.

— Страхование жизни. Я замаскирую мой отлет таким образом, чтобы поверили, что со мной произошел несчастный случай — при самоубийстве же они не заплатят…

Ауль сразу начала смеяться.

— Это смешно, — фыркнула она, — Страхование жизни — кто страхует вам жизнь?

Я постарался объяснить, ей взаимосвязь, но она не могла или же не хотела понять меня.

— В каком измерении ты вообще живешь? — разочарованно заворчал я.

Совершенно серьезно она ответила: «В пятом».

— Так, в пятом. Мне хватает трех, чтобы понять заключение договора на страхование жизни. Можешь ты мне объяснить, что еще может быть кроме длины, ширины и высоты?

— Еще очень много», поучили меня, «существуют, к примеру, периодические и апериодические пульсационные пространства. Структура пространства меняется с возрастающей скоростью. Также играют роль силовые поля и временной фактор…

— И еще есть пятое квиль-пространство и третье гиперборальная террастия…

— Это уже из области математики, — развеселившись сказала она. — На самом деле стремление к более объемлющим измерениям не так уж и трудно понять. Для низшего организма мир состоит только из одного или двух измерений. Червю, например, для своего существования достаточно только длины и ширины, сперматозоиду достаточно одной длины, в него заложена программа движения по прямой линии по направлению к женской яйцеклетке — следовательно, он живет в одном измерении…

— Звездочка, я верю тебе на слово. — Вздыхая, я капитулировал. — Я сгораю от нетерпения погрузиться в сон с Вашим знанием.

— Ме сказал тебе о последствиях?

— О каких последствиях?

— Перепрограммированный, ты будешь жить только засчет пищевых концентратов. После них не остается недоимок пищеварения…

Я догадывался, к чему она клонит. Некоторые органы принудительно лишаться своих функций. Желудок и кишечник, к примеру, атрофировались бы. Почему она именно сейчас решила обратить на это мое внимание? «И что произойдет потом?»

Хладнокровно, будто она говорила о способе приготовления яблочного мусса, она объяснила: «Итак, долгое время будут дегенерировать толстая кишка, прямая кишка, тонкая кишка, двенадцатиперстная кишка и другие органы. Подавляющая часть твоих внутренностей, включая желудок, как и…»

— Прекрати! — оборвал я ее. — Ты портишь мне всю романтику. Это просто неаппетитно…

— Почему? — невинно спросила она. — Я только хотела подготовить тебя к дальнейшему вмешательству.

— Ты хочешь напугать меня?

Ее предупреждение действительно немного сбило с толку. Но, по всей видимости, успокаивал я себя, у них и для этого тоже есть простой метод. Эмпирики и схоластики не знали, что такое скальпель.

Она обвила меня руками. Ее волосы закрыли мое лицо.

— Нет, любимый, я не хочу напугать тебя. Я только хочу настроиться на то, что больше не увижу тебя. Я сама страшно боюсь…

— Спокойно, — прервал я ее, — только из-за тебя я вернусь.

— Точно?

— Я обещаю.

Мы не сказали больше не слова. Мы оба чувствовали, что не могло быть никакого окончательного прощания и его не могло быть. Ведь влюбленные должны уметь заглядывать в будущее.

Земной лай таксы вырвал нас из нашего забытия. Фритцхен прибыл с вторым транспортом. Вальди танцевал от радости, когда увидел нас. Он пищал и лаял, словно догадывался о цели путешествия.

С прибытия обоих началась нервная деловитость подготовки для взлета. Команда проверяла системы привода и управления и то, что было более всего необходимо. «Плотва», одна из двух, появилась снова, принесла мне обещанный приемник и передатчик. Это был действительно такой же стеклянный предмет с белыми кнопками и множеством стрелок на циферблате, который я тогда нашел на лугу. Ауль обучала меня его использованию. Он был легок в управлении; нужно было только выставлять стрелки в определенном отношении друг к другу и включить питание. Мы проделали это несколько раз.

Мое занятие прервалось волнующим событием. Фритц принес мою одежду. Белье, все такое же грязное, как при моем спешном отлете, прожженные утюгом штаны, ботинки со стертыми подошвами — это было так, словно Земля вернулась ко Мне, правда ветхая и убогая, но у меня было такое ощущение, словно я менял свое трико на лучший выходной костюм. Смена одежды вызвала у меня почти что праздничное настроение. «Квиль», Ме, старик и даже Ауль были временно помещены в какой-то из ящичков моего мозга как воспоминание. У меня было только чувство будущего.

Окончательное, настоящее прощание было таким же неожиданным, как и мой отлет с Земли. Я и Ауль все сказали друг другу. Трое из команды и Фритцхен ждали. Наш отлет проходил точно по расписанию.

Ауль помогла мне. Она не сводила с меня глаз. Фритц позволил себе замечание, которое относилось к старту. Ауль кивнула ему и протянула мне руку. Я хотел что-то сказать, но она приложила палец к губам. Я понимал ее, к чему теперь слова?

У выхода Ауль снова обернулась. Она плакала.

— Я вернусь, — прошептал я.

Ауль, возможно, больше не слышала моих слов, потому что они слились тонким, поющим звуком приводных установок. Через несколько секунд я почувствовал вибрацию. Мы отстыковывались от «Квиля».

По данным Фритцхена мы должны были провести в пути три недели. Я был рад, что меня сопровождало хотя бы одно знакомое существо из трио с шестого спутника. Впрочем, с Фритцхеном нельзя было вести настоящую беседу, но он знал ответ на многие вопросы и во время монотонного путешествия оставался живым напоминанием об остальных.

Несколько часов после старта я испытал свой миниатюрный передатчик. Сигнал был таким чистым, словно Ауль стояла рядом со мной. Я описывал ей все, что видел в иллюминатор. Описывать было почти нечего, потому что «Квиль» двигался как раз мимо гигантского диска Юпитера. Взамен я получил вид шестого спутника, который шел своей дорогой где-то далеко за иллюминатором. Ауль во время этого разговора оставалась на редкость отчужденной. У меня сложилось такое впечатление, что она не желала беседовать со мной. Она должно быть еще подвергала сомнению мое возвращение. Когда я позднее снова дал о себе знать, она поставила меня в известность о своем возвращении на шестой спутник. Она попросила меня связаться с ней сразу же после моего приземления. Мне было непонятно ее желание, но я подчинился.

Сейчас, когда самое большое волнение немного улеглось, мне пришло в голову непростительное упущение. Фритцхен мог бы прихватить с собой с парочку украшений и немного золота. И мои рисунки тоже остались на спутнике. Меня в высшей разозлило то, что я не подумал об этом. В кармане брюк я нашел банкноту достоинством в десять марок и несколько монет — все мое состояние. Этого хватило бы для того, чтобы добраться до дома. Воспоминание об упущенной возможности долгое время висело на мне недюжинным грузом. Всего лишь пара камней, и я бы на все семь дней смог бы стать любимым, хорошим, богатым папашей… И Йоханне тогда бы тоже хватило, это успокоило бы мою совесть.

На борту царила мертвая тишина. Вальди лежал на полу, спал и тихонько похрапывал. В иллюминаторе была ночь, на ее тунике неподвижные созвездия, уменьшающийся в размерах Юпитер со своими спутниками, больше ничего. Путешествие поездом или полет на самолете над континентом был бы более разнообразным.

Фритцхен попытался объяснить мне принцип движения нашего транспорта. Его терпение было безгранично. Я понял только то, что снаружи вращалась шайба, помещенная в силовое поле. При этом не образовывалась теплота от трения.

Может быть было бы лучше сократить путешествие, как во время моего первого полета, с помощью длительного сна, но я все еще боялся что-либо пропустить. Кроме того, действие концентрата было рассчитано только на несколько дней. Каждый четвертый день я сникал. В течение недели на Земле у меня снова будет расти борода. Прежде примесь останавливала рост волос.

Напряженное ожидание делало путешествие неистерпимым. Несмотря на запрет, я попробовал позвонить Ауль на шестой спутник. Она не отвечала. Я поручил Фритцхену установить контакт. Ему ответил только один из его коллег.

— Звездочка, — умолял я, — почему ты не отвечаешь? Этот полет никогда н закончится…

В конце концов, я выругался — напрасно, Ауль не реагировала.

Спать, видеть сны, просыпаться — однообразные будни моего обратного полета. У меня было такое ощущение, что я был в пути уже несколько лет. Затем Фритцхен беспардонно включил сигнал тревоги, когда он между прочим сказал: «Через несколько часов мы совершим посадку на Земле». Он сказал это с таким же безразличием, как произносил все.

Его объявление словно наэлектризовало меня. Восторженно я любовался волнующим зрелищем, которое открывалось в иллюминаторе, увидел пестрый диск планеты, который светился словно топаз на фоне черного шелка, мог видеть горы на Луне, их серые, словно зола, верхушки. Я взял Вальди на руки, поднес его к иллюминатору. Он скулил, глупое животное ничего не понимало. Проплывающие лоскутья облаков, яркий солнечный свет, горные хребты. Земля, Земля, думал я. Земля.

Мы должны еще несколько часов оставаться над облаками, потому в Европе день еще не подошел к концу. Сразу после того как Солнце исчезло за горизонтом, мы опустились ниже. Еще несколько минут. Я был в восторге, когда Фритц пришел из центральной рубки и сказал:

— Мы заметили на лугу свет; можно приземлиться там?

Приземляться — из какого банка данных он взял это слово? Восторженно я ответил: «Приземляйтесь где хотите, в случае чего я доберусь до дома на попутке…»

В иллюминатор ничего не было видно, повсюду темнота. Возможно они еще раз совершили ночной налет на луг своими тракторами. Я сел на лежанку, заставил себя совладать со своим волнением. Дома, через несколько минут дома. Я увижу людей, услышу, что они говорят… Прежде Тео должен получить обратно своего Вальди. Я засмеялся, когда представил себе его лицо. Он, наверняка, подумает, что увидел призрака…

Фритцхен засеменил в помещение.

— Мы нашли тихое, потаенное место, — объявил он, — оно находится на небольшом расстоянии от прежнего места.

Легкое вибрация охватила транспорт. Затем стало тихо. Мы прибыли.

— Фритц, — сказал я тронуто, — ты превосходен. Извини за то, что я порой называл тебя рача. Ты смышленее многих моих современников.

Мой переводчик прохладно отнесся к похвале. Ему было так же все равно, оставался я или уходил. Он только лишь кивал стеклянным шлемом, это был не Симон.

Выход открылся, выдвинулся трап. Я хотел поднять Вальди, когда меня остановили странные звуки. Это было похоже на то, как визжат обезьяны. Не приземлился же он в зоопарке? пришло мне в голову, несмотря на то, что это было совершенно бессмысленно. В иллюминаторе непроглядная тьма.

— Где мы приземлились, Фритц?

— Совсем рядом, — заверил он.

— Я хочу знать, где именно поблизости? Покажи мне место на карте.

Он охотно пошел со мной в контрольную рубку, где показывалась небольшая подвижная карта континентов и морей. Он нарисовал на карте круг и сказал: «Мы находимся здесь».

Сначала я подумал об ошибке, но пронзительный визг снаружи подтверждал точность его показаний. Транспорт опустился на Рио Тапайо, приток Амазонки. Мы находились в Южной Америке, посреди джунглей.

Я озлобленно закричал на него: «И ты называешь это совсем рядом? Какие у тебя представления о расстоянии, ты балда! Или прикажешь мне перебежать через океан?

— Это действительно недалеко, — уверял Фритцхен, — на космическом корабле ты через двадцать минут долетишь до дома.

— На чем я за двадцать минут доберусь до дома?

— На космическом корабле. Ты рассказывал отцу о том, что у вас есть космические корабли…

— Черт тебя побери, — простонал я, — Фритц, если я высажусь здесь, я буду либо умирать от голода, от жажды, либо буду приговорен к казни цивилизованными дикарями или попаду в тюрьму как шпион. У меня нет паспорта, нет туристической визы и ни единого песо. Но я понимаю, что ты не понимаешь, поэтому никаких разгогольств. Закрывай люк, вы должны снова доставить меня в Европу. На сей раз я сам найду место посадки!

Фритц не понял моей взволнованности, но он последовал моему требованию и отдал распоряжение на обратный полет. Было самое время, потому что первые солнечные лучи пробивались сквозь листву. Немного позже мы взмыли вверх и взяли курс на другое полушарие.

Когда мы снова двигались над Маник Майя, все еще было видно несколько огоньков. Мне было все равно. По линиям рек и заметным зданиям я убедился, что мы действительно находились над лугом, только тогда я разрешил посадку. Когда мы сели, я думал, что мы окружены туманом. Выяснилось, что это кружился вихрем снег. В Европе царила зима.

Снова открылся выход. Я не сдвинулся с места. В иллюминатор было видно дом Кармига. В его окнах еще горел свет. Я словно вернулся с того света. Дома, безвозвратно дома…

Вальди принюхивался и пищал словно мышь. Трап выехал, проныл Фритц позади меня. Взволнованный я похлопал его по стеклянному шлему. Его задание было выполнено. Память обо мне еще сохранилась в нем в цифрах и буквах.

— Итак, Фритц, я сейчас выйду. Не забудь, через семь дней вы снова сядете на этом месте. Потом мы вместе полетим обратно. Ясно?

Он кивнул стеклянным шлемом.

Я взял Вальди, осторожно спустился вниз по лестнице. Звонящий холод ударил мне в лицо. Поначалу я не почувствовал его, возбужденное волнение ускорило мой пульс. Под моими ногами хрустел снег. Я сделал несколько неловких шагов. На окраине леса мерцали очертания дома. Маник Майя — здесь все начиналось… Я поставил Вальди на пол. Он с визгом побежал по чудесному белому снегу, прыгал вокруг меня словно испуганный заяц. Я бы с удовольствием последовал его примеру. Вход закрылся, трап втянулся внутрь. Фритц и его попутчики торопились со взлетом.

Я отошел, взял на бегу пригоршню снега, слепил из него снежок.

— Беги, Вальди, принеси его!

Он побежал за снежком.

Когда я повернулся, до меня донеслось жужжание. Транспорт взлетал словно толстый паук. Телескопические подножки втянулись внутрь. Темнота поглотила диск. Я ожидал, хотел видеть, когда его осветит Солнце и он вспыхнет как звезда. Прошла минута, затем посланник Ме вспыхнул в западной части неба. С небольшой скоростью он двигался к горизонту.

Вальди перебесился. Дрожа, он подполз к моим ногам. Я достал переговорное устройство из кармана куртки, выставил указатели. Великий момент настал.

— Звездочка, — торжественно сказал я, — в эти минуты мы прибыли. Фритцхен снова взлетел и сейчас пополняет наше небо одной новой звездой. Моя лунная девочка, знаешь ли ты, что у нас в Европе сейчас царит зима? Повсюду лежит снег, и сильно холодно, по меньшей мере пять градусов ниже нуля. Вальди дрожит, и я тоже начинаю замерзать. Я приветствую тебя, звездочка. Пожалуйста, говори теперь, я перехожу на прием. Мы договоримся о новом времени для разговора…

Я поставил прибор на прием и прислушался. Проходили минуты, Ауль не отвечала. Я снова вращал указатели и кричал ей.

— Ну, скажи же, наконец, пару слов, Ауль, — умолял я, — ты не представляешь, как холодно на Земле. Я снова перехожу на прием…

Молчание. Мои ноги были словно снежные комья, уши замерзли навостренными. Я ждал, топал ногами по снегу. Никакого ответа. Высоко в кронах деревьев, на юге, высоко стояла и ярко светила звезда.

«Природа порождает сотни тысяч семян затем, чтобы у одного из них был шанс выстоять и произвести на свет новую жизнь. Она создала мириады солнц, вокруг которых по законам случайности вращаются кишащие жизнью планеты. Но только там, где рассудок одержит победу над инстинктом, жизнь будет развиваться бесконечно…»

Ме, Командор „Квиля"

Часть третья

Квадратура круга

(знаменитая задача древности о построении квадрата, равновеликого данному кругу. Попытки решить квадратуру круга с помощью циркуля и линейки (односторонней, без делений) успеха не имели, так как задача сводится к построению отрезка, что, как было доказано в 19 в., невозможно. Задача становится разрешимой, если для построения привлечь другие средства.) (прим. пер.) В качестве источника использовался Советский энциклопедический словарь, изд-во «Советская энциклопедия», М.,1979, с.569.

XVIII

Это был Юпитер, который находился рядом с Землей и сиял в своем ярчайшем глянце. Я восторженно и взволнованно, с чудесным чувством человека знающего смотрел на планету, которая теперь стала снова звездой среди звезд, надеялся обнаружить «Квиль» либо шестой спутник. При этом еще со времен Галилея известно, что в обычный телескоп можно увидеть только четыре самых больших спутника. Зверский холод вырвал меня из моих мечтаний.

Я не был готов к такому перепаду температур. Моя одежда была поры самого разгару лета. Все же я еще раз проверил окоченевшими пальцами передатчик. Он был в порядке, и, по идее, должен был работать. Окоченевший, я снова двигал указатели, умолял Ауль ответить. Единственное эхо, которое донеслось до меня, исходило из расположенного вблизи СПК. Там мычали телки в коровниках, были либо голодны либо также жалобно мерзли как мы с Вальди, который искал у меня тепла. Я взял его за шкирку и сунул его под пиджак.

Ауль молчала. Что случилось после моего отлета, чем можно было бы объяснить ее беспокоящее молчание? Из-за нее Ме дал мне с собой этот прибор. Я столкнулся с загадкой. После того, как по истечении бесконечных минут все еще не последовало ответа от нее, я засунул передатчик в карман куртки и с окоченевшими ногами побрел к дому. Метровые сугробы вынуждали меня обходить их. Обстановка была похожа на зимний альпийский луг. Странно, почему столько людей были на ногах в столь поздний час. В маленьких населенных пунктах за лугом повсюду все еще горел свет. По всей видимости Фритцхен был сбит этим с толку.

Должно быть на «Квиле» уже получили известие о посадке и последующем взлете. Не было никакой разумной причины, чтобы не передать мне хотя бы знак.

— Ну, погоди, Звездочка, когда я снова оттаю, — ворчал я, — тебя я призову к ответу. Из-за женской прихоти можно подхватить чуть ли не воспаление легких.

Передо мной всплыл крестьянский дом. Мне пришлось разгребать снег, чтобы добраться до двери.

Ключ находился в старом потайном месте, которое было известно только моей жене и мне. Замок промерз, и прошло какое-то время, пока я смог его открыть. Я включил свет, и с радостным ожиданием человека, вернувшегося домой, прошел по комнатам, обнаружил знакомые до боли предметы, с которыми было связано столько много воспоминаний. Словно я и не был далеко отсюда, и покинул дом только вчера. На термометре было пять градусов ниже нуля. Я поискал свой старый пуловер в тумбочке с одеждой и влез в него.

В углу стоял мой телескоп, на книжной полке беспорядочно были навалены книги. Рядом со мной убежавшие вперед часы с кукушкой показывали половину седьмого. Я подтянул гири и нашел себе забаву в том, чтобы подкручивать стрелки и слушать крик кукушки. Ничего не изменилось, даже мыши бесцеремонно бегали по кухне. Они знали, что кот зимовал в городе. Мне следовало затопить печь и переночевать, но я страстно хотел снова видеть людей и, прежде всего, хотел поговорить с Йоханной. По моей оценке могло быть не позднее двадцати трех часов. Последний автобус на вокзал отправлялся сразу после полуночи.

До остановки у гаштетта было двадцать минут ходьбы. Мне пришлось нести таксу, он утопал в снегу. Со времени моего возвращения прошло, наверное, минут двадцать-тридцать.

Ясное звездное небо и отражающаяся белизна позволяли хорошо узнать местность. Я остановился на новопосаженной лесопосадке, искал мою планету. Она сияла словно блуждающий огонь сквозь сосны. Неожиданно я вздрогнул. Своеобразный треск прервал тишину. На северо-западе, где простирался город, небо стало неестественно ясным. Теперь оттуда послышалось приглушенное громыхание. Что это еще значит, подумал я. У меня сердце в пятки ушло, когда на приближавшемся проселке раздались выстрелы. Сигнальные ракеты взмыли вверх, затем снова прозвучал взрыв.

Хорошенькое приветствие! Мое долгожданное свидание с этим клочком Земли совпало именно с учениями. Но с каких пор военные учения распространялись на город? Свечение над морем домов стал таким ярким, словно там развели гигантский костер. Взрыв теперь исходил уже из окружающих населенных пункты. Словно абсурдный сон невероятная мысль замутила мои чувства. Я хотел избавиться от нее, внушал себе, что переволновался и мои нервы перенапряжены, но громыхание снарядов нельзя было пропустить мимо ушей, так же, как на огненное сияние над городом нельзя было закрыть глаза. Я прислонился к дереву. Этого не может быть, говорил я себе снова и снова, это невозможно! Но стрельба не прекращалась. Непостижимое, сумасбродное казалось дьявольской реальностью. Ме на прощание пожелал мне хорошего пребывания на Земле. Сейчас мне казалось, что в его словах прозвучала ирония. И смысл других замечаний теперь тоже стал мне ясен. «Но только там, где рассудок одержит победу над инстинктом, жизнь будет развиваться бесконечно…»

Огонь, взрывы вокруг меня. Знал ли он об этом? Я был словно дрожащий заяц, окруженный гончими собаками. Семь дней срока — какое великодушие. Семь дней в таких условиях могли облегчить мне процесс принятия решения. Теперь мне стало понятным упорное молчание Ауль. Ме возможно обо всем сообщил ей после моего отлета, возможно обязал молчать…

Я посмотрел наверх. Проклятая планета все еще мерцала сквозь кроны деревьев. Где-то поблизости с ней шестой спутник. Старик сейчас, наверное, спал или торчал в гончарне, а Ауль где-нибудь устраивала дебаты с роботами об интересном эффекте эха. Теперь я понял, почему ей нельзя было со мной на Землю. «Ее жизни не грозит опасность только на „Квиле“. Здесь нет никаких природных катаклизмов и никаких войн…»

Нужно ли было еще более наглядное доказательство его напускного великодушия? На выжженной Земле действительно придется туго. Чем дольше я думал об этом, тем больше я зацикливался на этих мыслях. Стрельба вокруг меня все усиливалась. Возможно, Me действительно отдал приказ посадить транспорт на лугу через семь дней. Возможно также и то, что для него имело значение мое отсутствие — ему нужна была пара для разведения. Они прибудут, теперь я знал, что мне нужно сделать. На сей раз он просчитался.

Я ступал дальше, прижимая к себе Вальди, увидел вспышку сверкающий свет на проселке, услышал сумасшедший крик. После первого шока я постепенно успокоился. Возможно, здесь и сейчас решается быть или не быть; тогда было хорошо, что в этот важный момент я не находился в безопасном месте за пределами Земли. Пусть этот апокалипсис заканчивается, как ему будет угодно, я буду у Йоханны, даже если мне придется проделать весь путь пешком.

Моя фатальная неосведомленность о событиях последних месяцев побуждала меня к бесполезнейшим предположениям. Я готовил себя к худшему. Когда я повернулся, над городом висела розовая дымка. Ветер разносил по округе шум взрывов. Сквозь деревья было видно Юпитер, самую яркую звезду на небе.

Несколько метров от меня с воем пролетел снаряд. Я бросился на снег, и ждал взрыва. Ложная тревога, снаряд, должно быть, не детонировал. Надо мной разрывались красные и белые сигнальные ракеты. Сигнал к атаке? Вальди дрожал, спрятал свою длинную морду у меня подмышками. Все движется… В каком направлении? К концу? Я изрек проклятия и ругательства. Наполовину замерзший, я встал, отошел подальше от неразорвавшегося снаряда, думал: Если в этом конфликте должна была быть взорвана бомба, тогда все пройдет…

Только несколько шагов отделяли меня от улицы. Здание столовой было ярко освещено. Сбитый с толку, я попытался совладать с собой, не понимал странную картину. На улице напротив столовой стоял автобус. Я заметил несколько мужчин и женщин в карнавальной одежде, с клоунскими носами и пестрыми колпаками. Они зажигали бенгальские огни, бросали взрывающийся горошек на асфальт на асфальт. Один из них подошел ко мне дерзко ухмыляясь. Он покачивался. Я вспомнил, что где-то раньше уже видел его. Когда он встал передо мной и с интересом разглядывал меня, он вдруг завопил во весь голос: «Мертвецы восстали! Ребята, идите все сюда, Вайден здесь!»

Другие последовали предложению, окружили меня и кричали: «С Новым годом!»

Они засыпали меня вопросами, хотели знать, где я пропадал все это время. Я стоял там замешкавшись, почувствовал неукротимое желание, мычать так же, как они. Один тракторист настоял на том, чтобы выпить со мной за Новый год. Мне стоило немало усилий, чтобы отклонить его предложение.

Рядом со мной кто-то зажег петарду. Что-то зашипело и выстрелило, красные и желтые сигнальные ракеты разорвались над нами, между тем пронзительно зазвучал звуковой сигнал водителя автобуса. Отправление автобуса избавило меня от отговорок и лжи.

Я много раз спрашивал себя потом, что могло вызвать во мне это короткое замыкания. Пожалуй, виной тому были мое долгое отсутствие, разговор с Ме и злополучное столкновение с началом года. Как я мог думать в этот момент о новогодней канонаде? Угроза ядерной войны осталась реальностью нашего времени. Жить с бомбой — и в мире будущего тоже? Рано или поздно эта дьявольская сила должна была быть изгнана с Земли — в конце концов справились же люди с чумой, холерой и другими эпидемиями…

В любом случае мое заблуждение было достаточным поводом для того, чтобы про себя попросить прощения у Ауль и Ме. Всякое опрометчивое и необдуманное заключение не приводит ни к чему хорошему.

В автобусе было тепло. Такса лежала свернувшись на моих коленях. Она беспрестанно принюхивалась, чуяла отвратительный самогон, который сзади нас пили несколько молодых ребят. Они так громко разговаривали, что было слышно каждое слово. Речь шла о двух девушках, у которых они хотели продолжить новогоднее торжество. Их болтовня и все окружение казались мне странными. У меня в голове не укладывалось, что теперь все было как раньше. Я несколько месяцев мечтал о том, что снова увижу Землю, и первыми, кого я встретил на своем пути, были пьяные. Все было более буднично, чем я представлял себе далеко отсюда, сравнивая с моими романтическими воспоминаниями.

Так часто страстно желаемое «Я снова на Земле» было еще и смешно.

Один из ребят подошел ко мне, назвал меня «маэстро» и хотел заставить меня выпить его разбавленное бренди. Я вежливо отказался, объяснив, что мне нужно на службу. Настойчиво, как все пьяные, пришла еще двое других, украсили меня серпантином и не прекращали прельщать меня спиртным. Без приглашения они сели в моей стороне и напротив меня. Парень с бутылкой ласково похлопал Вальди. Я с удовольствием вышел бы из автобуса.

Мы проехали одну остановку. Неожиданно в автобуса раздался голос. Он был настолько громким, что заглушил все разговоры. Даже Вальди поднял голову и прислушался.

Голос, правда, исходил из кармана моих брюк и гласил: «Ганс, любимый, я все прекрасно поняла. Ты забыл о том, что твое слова достигнут тебя только через сорок минут, мой ответ придет с такой же задержкой. Прости меня, мой любимый, если я молчала во время твоего полета. Я не хотела, чтобы ты слышал мой заплаканный голос. Как жаль, что ваша атмосфера не позволяет мне видеть, иначе я смогла бы наблюдать посадку. Ах, мой космический путешественник, как мне жаль, что ты так мерзнешь — мы оба не подумали о временах года. Будешь ли ты сейчас кататься на санках и делать снеговика? Я передаю тебе сердечный привет от отца. Он ждет твоего возвращения так же заветно, как и я. Я должна еще сказать, что мы теперь знаем точный возраст вашего Млечного пути. Я объясню тебе это, когда ты вернешься. Возвращайся скорее, мой землянин, я скучаю по тебе. Сейчас я переключаюсь, мой аппарат включен на прием…»

Ее неожиданный ответ, как бы он ни обрадовал меня, поставил меня в неловкое положение. Некоторые пассажиры засмеялись, приняли голос из кармана моих брюк за особенно удавшуюся новогоднюю шутку, в то время как подвыпившие молодчики предположили наличие у меня транзисторного приемника. Они спросили меня о смешном передатчике, хотели послушать музыку. Я едва мог защититься от их назойливости. Один из них подражая голосу Ауль пропищал: «Ах, приди же, мой землянин, мы будем вместе делать снеговика, мой аппарат включен на прием….»

Я глубоко вздохнул, когда они на следующей остановке вышли из автобуса. Как глупо, не подумать о том, что на таком расстоянии невозможно вести настоящую беседу. Я должен был это знать и условиться с Ауль об определенном времени для ответа. Теперь она ждала понапрасну еще несколько часов, потому что помимо автобуса, я мог ответить ей из метро.

Я вышел на вокзале Осткройц, и с противоречивыми чувствами шел по оживленным улицам. У Вальди прошло действие концентрата, он рычал и принюхивался в поисках чего-нибудь съедобного, довольствовался даже снегом. И мне тоже недолго оставалось ждать до тех пор, пока голод не даст о себе знать. Я надеялся на то, что смогу найти в холодильнике шоколадный пудинг.

Фейерверк в городе уже давно закончился, но в некоторых местах в небо взлетали светящиеся снаряды. Никогда раньше я не ходил по улицам в Сильвестер таким трезвым. Я был рад иметь возможность еще раз увидеть все это в последний раз. Во многих окнах еще горел свет, танцевальная музыка раздавалась из домов; город стоял на ушах. Я остановился возле афишной тумбы и в свете уличных фонарей рассмотрел плакаты. «Мира будущего» на нем не было; много шрифта, совсем немного графического изображения, не считая скелета, который предупреждал о вреде курения. Концертная афиша сообщала, что четыре часа назад исполнялась девятая симфония и то, что сегодня в полдень в Мариенкирхе давался концерт органной музыки.

Свалившиеся на меня проблемы не давали мне времени для дальнейшего изучения анонсов и объявлений с знакомствами. Было уже недалеко до моей квартиры. Мои мысли то и дело вращались вокруг одного и того же вопроса: Как я мог представить жене убедительным мое отсутствие? Не оставалось, пожалуй, никакого другого пути, кроме лжи. Я должен был сочинить подружку, девушку, с которой я провел прошедшие месяцы в каком-нибудь захолустье. По правде говоря, это даже не было неправдой, шестая луна заслуживала оценки «захолустье», и подружку я тоже не выдумал. Но было совершенно бессмысленно рассказывать об обстоятельствах достоверно. С другой стороны я должен был подготовить Йоханну к моему повторному и окончательному отлету. Мне было жаль, что должен расстаться с ней с ложью.

В то время как меня непрерывно занимала наша встреча, в поле зрения попала квартира Тео. Еще издалека было видно освещенное окно. Я не намеревался подниматься к нему. Какая ирония — из-за него мне приходилось врать. Будь тогда Тео немного пособранней, он сейчас был бы моим свидетелем.

Вальди не узнавал свой родной дом. Он обнюхал стену дома, оставил на нем свою магическую метку. Я ходил туда-сюда, ждал. Наконец, по лестнице спустились двое мальчишек. Я дал им две марки, мои последние деньги, и попросил их, отнести таксу Тео.

— Она похожа на его прежнюю таксу, — сказал один из мальчишек, — которая у него утонула полгода назад с каким-то мужчиной.

— Он обрадуется, когда получит новую таксу, — сказал я и поторопился покинуть район Тео. Он наверняка будет искать незнакомца, который вернул ему его Вальди.

Значит утонул — можно и так сказать. В сущности, заключение не было удивительным. Поблизости с Маник Майя были рукава Шпрее, которые протекали через многочисленные озера. Таким образом можно было объяснить даже то, что тело все еще не удалось найти.

Чем ближе я подходил к моей квартире, тем медленнее становились мои шаги. После моего последнего марш-броска у меня болели ноги; я не привык к таким растянутым прогулкам. Меня охватило нервозное беспокойство, когда я увидел наш жилой блок. В принципе, Йоханна могла еще не лечь спать. Окна моего рабочего кабинета были темными. Я пошел на другую сторону, куда выходили окно зала и спальни. И там свет не горел. Отсрочка казни, подумал я, она будет с друзьями. Возможно, она даже праздновала Новый год вместе с Тео и Эрхардом… Неприятно было то, что у меня не было ключа от квартиры.

Дверь подъезда была только прикрыта. В некоторых квартирах еще праздновали; смех и музыка развевались по подъезду. В этой новостройке было слышно каждый вздох. Даже у нашей соседки, госпожи Бертрам, одинокой пожилой дамы, были гости.

Нерешительно я какое-то время простоял перед дверью в нашу квартиру, прислушивался. Несмотря на то, что было не было особого смысла звонить, я, по старой привычке, коротко нажал два раза на кнопку звонка. «Динь-динь» раздался по всей квартире, перерос через несколько секунд в неопознанный звук. Пеппи, мой кот, спрыгнул со своей лежанки, шаткого кухонного стула. Я был уверен в том, что сейчас он настороженно сидел перед входной дверью.

Я сел на ступеньку. Рано или поздно Йоханна вернется. Драгоценное время, для того, чтобы подготовиться к нашей встрече…

Должно быть прошло полминуты. У входной двери вдруг послышался легкий щелчок. Затем произошло нечто чудесное. Дверь открылась. Медленно, словно в замедленном темпе, щель увеличилась. Сначала я увидел красные тапочки, затем пестрые цвета халата. В дверях стояла Йоханна.

Это было так неожиданно, что я забыл встать. Я больше ни о чем не мог думать. Ее глаза смотрели с недоверчивым изумлением на помятого и выглядевшего запущенным мужчину, который словно бродяга сидел на корточках на лестнице. Кот воспользовался шансом, пронесся мимо меня и поскакал вниз по лестнице.

Йоханна молча смотрела на меня. Она была не совсем уверена, что это зрелище не было частью ее сна. На площадке погас свет.

XIX

Я встал, включил свет.

— Доброе утро, Ханни, это действительно я, это не сон… Я с трудом заставил себя улыбнуться. — Поздравляю тебя с Новым годом.

Она все еще не произнесла ни слова.

— Я могу войти?

Она пропустила меня. Я хотел обнять и поцеловать ее, но она отклонила голову в сторону, молча ушла в комнату.

— Я тебя понимаю, — пробормотал я, — но все же ты бы могла немного порадоваться…

Я достаточно знал свою жену, читал на ее лице и в поведении в целом, что она думала о моем «воскрешении из мертвых». Я не мог поставить ей это в вину. На протяжении нескольких месяцев она оплакивала попавшего без вести, теперь вдруг он стоял перед ней целый и невредимый. Что могло быть более естественно, чем мучительное осознание, что она одурачена и обманута. Неприятная ситуация с легкостью бы утряслась, если бы это дело касалось только нас двоих. Но мое исчезновение должно было наделать шума, полиция, друзья и подруги знали об этом, а я стоял здесь с единственной отговоркой, которой мог лишь подтвердить ее абсурдное подозрение.

— Ханни, — изворачивался я, — давай поговорим о моем отсутствии как два разумных и взрослых человека? Ты обвиняешь меня, не выслушав.

Не оглядываясь на меня, она сказала: «О чем нам еще говорить? Полгода я думала… Ни звонка, даже ни строчки — а ты говоришь о разуме и взрослости. Ты эгоистичен. Но ты ошибаешься, если думаешь, что я просто приму на веру твое одиночество…"

Теперь она еще и заплакала. Когда я с виноватым видом приблизился к ней, она крикнула мне, чтобы я оставил ее в покое и возвращался к своей бабе. Таким скверным я не представлял себе этот спор. При этом я заметил, что у нее была новая прическа, которой ей очень шла.

Чтобы выиграть время, я пошел в ванную комнату, вымыл руки и почистил зубы. Хотя бы что-то приятное, я установил с мрачным удовлетворением, что и эта цивилизация тоже давала очень многое. Стиральная машина, холодильник, горячая вода одним поворотом крана, вдобавок душистое мыло и соль для ванной… Раньше я не замечал этого, привычка делает все самим собой разумеющимся. Если бы с Йоханной все утряслось, я принял бы горячую ванну. Я прополоскал рот, проиграно вращал кран, в мыслях был все еще немного на шестой луне. Такой ванной комнаты там не доставало. Принимали ли ванну эти двое хотя бы один раз в две с половиной тысячи лет? На Земле отец Ауль наверняка был окружен подобной роскошью. Раб, «instrumentum vocale», как называли его римляне, инструмент с голосом, установка, которая делала возможным благополучие старику и его касте…

Рядом со мной хлопнула дверь. Шаги Йоханны оторвали меня от моих наблюдений. Я должен был объясниться, ломал себе голову, напрасно искал выход из положения. Я вернулся в комнату и заметил меланхолично: «Жаль, я хотел поднять с тобой тост за Новый Год, но это для тебе больше не важно, пожалуй…" Само это заявление не соответствовало истине, потому что концентрат все еще действовал. Я ничего не мог пить, мне стало бы плохо. Она вдруг сказала сдержанно: «Ты должен признать, что наша совместная жизнь после этого случая больше не может быть браком. Поэтому я за то, чтобы мы развелись».

— Это же полный вздор! — вырвалось у меня, но сразу же я подумал: Не было ли это лучшим решением? Тогда бы не было больше никаких трудностей. Хотя Ме и дал мне неделю на размышление, но рано или поздно должен был сообщить Йоханне о своем решении. Возможно, использовать ее нервное состояние было верным вариантом. Ее понятное, если даже не смешное подозрение при таких обстоятельствах могло бы избавить меня от болезненного прощания. Но я принимал предстоящий разрыв к сердцу ближе, чем хотел себе признаться. С другой стороны, шанс, который представлялся мне, таким уникальным, что пожалуй, было бы неразумно отклонить предложение Ме.

Несмотря на то, что негодование Йоханны, как и ее поразительное предложение были мне на руку, я не торопился, использовать ее заблуждение для моих планов. Напротив, мне было больно от того, насколько опрометчиво она говорила о разводе — словно она только и ждала повода. Я заставил себя говорить очень спокойно, и ответил: «Ханни, сейчас ты взволнована, я это понимаю. Но зачем сразу рубить сгоряча? Разве мы всегда не ладили с тобой? Давай поговорим обо всем спокойно…»

— О чем?

Да, о чем — об этом я уже спрашивал себя все время.

— Я попал в одну историю, — запинаясь бормотал я, — всё очень сложно и трудно объяснить….

— Я и не жду никаких объяснений, — холодно возразила она, — я лишь только хочу положить конец этому недостойному положению.

Недостойное положение — что я такого натворил? Я мог понять, что это было больно, обманываться или верить, но почему она вдруг столь импульсивно настаивала на разводe? Такой Йоханну я не помнил. У меня появилось предположение, подозрение, которое давало этому нерадостному заявлению новое толкование. Для Йоханны я считался пропавшим без вести, считай мертвец. Не могла ли она познакомиться за этот промежуток времени с другим мужчиной? Не поэтому ли она так второпях настаивала на разводе? Подозрение на мгновение заставило меня забыть свою собственную тупиковую ситуацию. Ожесточенно я сказал: «Итак, ты хочешь быть свободной. Хорошо, ты будешь, не нужно никакого развода. Через семь дней я вернусь туда, откуда пришел, скажи это своему поклоннику…»

Я ждал реакции, но она молчала.

— Или ты будешь утверждать, что за этим не стоит никакой мужчина?

— Не выставляй себя на посмешище, — сказала она и пошла в другую комнату. Я последовал за ней.

— Ты еще ни разу не задала мне ни единого вопроса о моем отсутствии. Тебя это даже не интересует, напротив, ты бы даже расстроилась, если бы твое предположение не подтвердилось, мое внезапное возвращение тебе не на руку.

Йоханна посмотрела на меня, ответила мягко, но деловито:

— Ты сошел с ума. — и немного позже: «Хорошо, ответь мне на вопрос: Где ты был?»

Я ходил из стороны в сторону, ломал голову и знал, что у меня оставался еще один путь. Она села на диван и закурила. Я сел в кресле напротив нее. «Ханни, слушай меня внимательно и не суди прежде, чем я расскажу до конца. Ты знаешь, что в прошлом году был в Маник Майя, чтобы сделать эскиз плаката для выставки. Однажды вечером что-то совершило посадку на поле. Это была разновидность космического корабля, транспорт…»

Я вглядывался в ее лицо, опасался иронии либо отказ, но игра ее мимики не выдавала ничего подобного. Так я описал ей, не вдаваясь в детали, мою встречу с роботами, взлет с Вальди, рассказал о Ме, Ауль, ее отце и Фритцхене. И о своем возвращении я тоже рассказал, что еще несколько часов назад припарковались в южноамериканском тропическом лесу, и о договоренности покинуть Землю навсегда через семь дней. Она, как я думал, слушала внимательно, ни единого раза не прервала меня. Я тешил себя надеждой, сказал: «Конечно, то, что, в чем я доверился тебе, звучит нелепо. Люди склонны находить странным необычное, которое не сочетается с нашим опытом. Но не правда ли, такую историю нельзя же высосать из пальца? Ханни, ты же веришь мне?»

— Конечно, — сказала она. — Это же так просто. Ты пропадаешь на полгода, и на вопрос, где ты был, получаю в ответ: на Юпитере. Почему вообще не на Сатурне или Марсе? Твоя жена необразованная, ей ты можешь все втолковать. О-да, я верю каждому твоему слову. У кишмя кишат летающие тарелки — это хотя бы что-то новое…

Ее язвительная ирония заставила меня забыть мои намерения и обещания. Я не хотел представать перед ней лжецом. Взволнованный, я встал. «Я докажу тебе, что я не солгал. Ты станешь свидетелем разговора, который кроме меня не вел ни один человек и никогда не будет вести. Я установлю связь с шестым спутником Юпитера. Правда, ответ придет только через час и двадцать минут, это зависит от расстояния. Пожалуйста, подожди секундочку…»

Я пошел в коридор, где я положил пиджак. Леденящий ужас охватил меня, когда я запустил руку в карман. Он был пуст.

Я почувствовал, как забилась артерия на шее, обшарил все, на чем были карманы, обыскал коридор и комнаты, напрасно. Передатчика там больше не было. Растерянно, я реконструировал свой путь. Мне вспомнился водитель автобуса, пьяные молодчики, которые так настойчиво сели рядом со мной. Теперь мне стало ясно, почему они так неожиданно вышли. Они предполагали, что у меня транзисторное радио — должно быть, один из них незаметно стащил у меня приемник.

У меня выступил пот на лбу. Ценный прибор в чужих руках! Именно то, что я должен был пообещать Ме, я не сдержал. Моя жена подошла ко мне, изучающе посмотрела на меня. «Тебе нехорошо?»

— Они украли у меня передатчик, — прошептал я, — понимаешь ты, что это значит? Ме дал мне его с собой на полном доверии.

— Я думаю, у тебя жар, — сказала она. — Я вызову врача. Неудивительно, как ты одет.

Она хотела позвонить.

— Оставь это, я не болен! — крикнул я. — Я должен вернуть передатчик. Ауль может подумать, что со мной что-нибудь случилось. Но только что мне делать? Это был последний автобус. Водитель, возможно, знал ребят… Я должен пойти в полицию. Им нужно только разузнать имя водителя автобуса…

Совершенно сбитый с толку, я вынул свое зимнее пальто из шкафа. Йоханна встала передо мной, озабоченно сказала: «Посмотри же на часы, Ганс, сейчас около двух. Тебе нужен доктор. Пожалуйста, не выходи больше на улицу».

Еще полчаса назад ее забота была бы бальзамом, сейчас я больше не слушал ее. Еще на лестнице она расстроено просила меня остаться. Возможно, она пошла бы за мной на улицу, но она не была одета. Несмотря на то, что меня осенила смутная догадка, что ее внезапно проснувшаяся забота могла исходить из совсем других соображений, я не думал об этом в своем сродни паническому настроении. Ведомый страхом, что воры могли где-нибудь по-пьяни сломать бесценный передатчик, я торопился, терзаемый мрачными рассуждениями, в новогоднюю ночь по улицам к ближайшему полицейскому участку.

Круг замкнулся, долгий, полный приключений путь нашего мечтателя, казалось бы, должен закончиться. Мы снова оказались на отправной точке. Непредсказуемый случай закатил шар на зеро.

Нас немного охватывает грусть, стоит нам подумать о его разрушенных надеждах и о напрасно ждущей теперь Ауль. Все, что теперь еще могло бы последовать и последует, сталкивается с принуждающей логикой. Даже вычислительная машина не смогла бы вызволить нашего друга из лабиринта, в котором он, провинившись, запутался. Из его земного существования выпало пять с половиной месяцев. Счет должен быть погашен.

Мы подозреваем роковое подозрение его жены Йоханны, и не нужно быть пророком, чтобы расшифровать точный ход мыслей криминалиста Эйхштета, которому Вайден доверился со всей наивностью своей души.

Так как теперь его последний отрезок пути, который он должен пройти, столь четко прорисовывается перед нами, мы вообще-то могли бы закончить его фантастическую историю на этом месте, не будь мы сами немыми свидетелями его приключений. Любопытство, этот, живущий в человеке инстинкт, пожалуй, оправдает нас, если мы сейчас сопроводим его в последнем, но не менее полном приключений пути. Шар его судьбы еще на зеро, уже покатился снова. Так проведем же еще немного времени за игровым столом случая и пронаблюдаем его путь.

XX

Последние месяцы часто удивляли меня странным пробуждением; я был готов к сюрпризам. Но сейчас мне показалось, словно обратной дороги не было. Я лежал в постели, щурясь смотрел на одеяло, выкрашенное в бордовый цвет, косился на разноцветные стены, не находил нити, с помощью которой я смог бы размотать клубок моих воспоминаний.

Справа от меня было окно, рядом с ним стол. За этим столом сидела женщина, вся в синем и белом. Она сидела ко мне спиной и что-то писала. Была ли это Ауль? В какой постели я спал? Покрывало было тоже в черно белую клетку. И как бы я не ломал голову, с этим местом у меня не было связано никаких воспоминаний. Наконец, я набрел на мысль, что нахожусь в лаборатории шестой луны. Приглушенно я воскликнул: «Ауль, Звездочка, где ты?»

Женщина встала, подошла к моей кровати. Это была медицинская сестра. Дружелюбно улыбаясь, она произнесла: «Доброе утро, господин Вайден, проснулись, наконец? Я — сестра Хильдегард. Мы долго спали, более семнадцати часов. Я сейчас поговорю с профессором, а затем и принесу завтрак». Она вышла.

Почему «мы» долго спали? Напряженно размышлял я. Эту сестру Хильдегард ты прежде никогда не видел. И какого профессора хочет она притащить? Я откинул одеяло и удивленно увидел себя в пижаме. Перед кроватью лежали мои тапочки. Слева от ночного столика, в ящике неотъемлемые принадлежности палаты. Она была обставлена довольно комфортабельно, небольшой уголок, раковина, на полке несколько стаканов, в том числе кружка с зубной щеткой. Там висело даже полотенце с моей монограммой.

Через окно, загороженное решеткой, открывался вид на парк. Сначала покрытые снегом деревья и дорожки постепенно сплетали нити воспоминаний. Обратный полет, луг, Вальди, ответ Ауль в автобусе, Новый год, Йоханна. Картина разом прояснилась. В полиции я говорил с этим Эйхштетом словно со священником, который исповедал меня, описал ему каждую деталь моих приключений. Затем на каком-то месте усталость застала меня врасплох. Должно быть я заснул перед ним на стуле. Ауль, Фритцхен, украденный передатчик — это все, пожалуй, перемешалось в самом конце во время моего забытия.

Место моего пребывания доставляло мне не так много хлопот. Я недооценил Эйхштета, но все же было лучше лежать в больнице, чем быть под другим подозрением. Отсюда я мог освободиться в любое время. Гораздо больше меня занимал вопрос, последовал ли специалист из криминальной полиции моим указаниям. Оттого, что он велел доставить меня сюда, можно было едва ли предположить, что он занимался кражей. Значит, я должен был взять дело в свои руки. После визита профессора я хотел незаметно исчезнуть и самостоятельно искать пропавший передатчик.

Я открыл кран с водой, почистил зубы и умылся. Голод дал о себе знать. Всякий раз, когда концентрат переставал действовать, на меня нападал волчий словно озноб. Где-то в этой больнице должна была быть кухня. Я не хотел так долго ждать завтрака, пошел к двери. В этот момент она открылась. Вошли несколько дружелюбно и любопытно взирающих господ.

Все были одеты в белые халаты, следом за ними была и уже знакомая мне сестра Хильдегард, к сожалению, без подноса с завтраком. Профессор незаметно выделился из этой группы. Он выглядел точно так, каким можно представить себе профессора, смышленое лицо с роговыми очками, немного поседевшие волосы. Он был среднего роста, лет пятидесяти.

И он тоже единственный поприветствовал меня, и то с таким пафосом, как будто встретил лучшего друга после долгой разлуки. «Добрый день, мой дорогой господин Вайден, я профессор Гразме. Как я вижу, мы наконец-то выспались. Как мы себя чувствуем? Болит ли у нас голова?»

Я потряс протянутую правую руку. «Мы чувствуем себя хорошо, господин профессор», ответил я, «мы выспались и голова у нас не болит. Только сильно проголодались».

— Рад это слышать, — сказал он и попросил меня сесть на кровать. Он сам устроился поудобнее на стуле, и сестра тоже приняла сидячее положение. Она держала наготове блок со стенограммами Сцена напоминала мне мою операцию на шестой луне. Не хватало только базара. Уверенный в том, что мое пребывание здесь не продлится надолго, я смотрел на обследование со спокойствием.

— Я полагаю, Вы знаете, где Вы находитесь, господин Вайден, — начал профессор.

— Если я не ошибаюсь, я в больнице. Почему я здесь, все же я не могу сказать. Я не давал на это свое согласие.

— Ваша супруга была такой любезной, и господин Эйхштет тоже посчитал, что будет лучше передать Вас под врачебное попечение, — объяснил мне профессор и успокаивающе добавил: «Я ни в коем случае не считаю эти симптомы опасными или неизлечимыми. Перераздражение определенных церебральных отделов может привести к последующим нарушениям функций, но мы это исправим. Я хочу только одного: Будьте предельно честны со мной, доверяйте мне, здесь Вы в лучших руках…"

Не говоря ни слова, он неожиданно ударил меня локтем по колену. Моя нога подскочила вверх, ударила по стулу, на котором сидела сестра Хильдегард.

— Ау! — крикнул я. — Это было обязательно?

— Рефлексы оживленные, — деловито установил он. — Мы не чувствуем преследование или угрозу?

Его вопрос был больше, чем утверждение.

Исключительно с Вашей стороны, попытался я ответить. Так, значит, обстоит дело. Йоханна и этот Эйхштет тоже считают меня душевнобольным. При том, от этого паршивца Шерлока Холмса требовалось только, чтобы он проверил мои показания. Вместо этого он, вероятно, записал на пленку допрос и мою заключительную историю и передал кассету профессору в качестве доказательства. Снова я оказался из-за необдуманных поступков в неловком положении. И моя отдельная комната — сколько она могла стоить в день? Конечно, за этим стояла Йоханна, за мои удобства она обременила долгами наш и без того уже тщедушный банковский счет.

— Ваш случай чрезвычайно интересует меня, — прервал профессор мои раздумья. Ну да, это в некотором роде в духе времени: Космическая станция, луна, космос. — У Вас есть телескоп?

Это тебе ведь давно известно, подумал я и приготовился заранее к его тактике. Он будет медленно пробираться в глубины моей психики, затем он спросит, наблюдаю ли я иногда Юпитер. Вероятно, он осведомится еще и о моих снах. Я должен поостеречься, профессор, вероятно, уже сформировал мнение, сейчас он хотел бы найти ему подтверждение с помощью этой игры «вопрос-ответ». Я сказал: «Один собирает марки, другой — крышки от пива. Мое хобби — телескоп».

— Интересное хобби, — подтвердил он, — оно некоторым образом выходит за рамки нашего бытия, расширяет кругозор — разве я не прав?

Это и правда верно, но ты ни на йоту не интересуешься астрономией.

— Вы правы, господин профессор.

— Вы, собственно, каждую ночь глядите в телескоп?

— Нет.

Его лицо показало тень недовольства.

— Но очень часто, не так ли?

Если я сейчас еще раз скажу ему «нет», он разозлится, подумал я, это поставило бы на уши его теорию.

— Если погода позволяет и у меня есть время, я гляжу на небо. Очень многое зависит от природных особенностей.

Дружественная улыбка поощрила меня.

— Конечно, небо должно быть ясным.

Бедняжка Ауль, ты сидишь там наверху, звонишь и ждешь понапрасну. Это не моя вина. Как я радовался этим семи дням. Я хотел еще раз насмотреться на все, хотел сходить на концерт и пару дней дышать лесным воздухом Маник Майя. Сейчас я вдыхаю запах карбола клиники для душевнобольных, должен выслушать болтовню профессора. Ну, спрашивай же о Юпитере, профессор, спроси меня, что я об этом думаю, сколько у него спутников и еще можно ли увидеть шестой спутник…

— У одного из наших коллег такое же прекрасное хобби. Он считает, что выгоднее всего планеты Марс, Плутон, Нептун и так далее…

У твоего коллеги должна быть собственная суперобсерватория, если он может видеть даже Плутон. В любом случае, можно пойти и таким путем, мы приближаемся к цели. Ну, куда дальше, профессор? Я мог бы прикинуться тупым, но это бы лишь впустую затянуло процедуру. У меня уже в горле сидит этой сухой тон, кроме того, у меня собачий голод. Ну что ж, выручим его…

— Ваш коллега прав, господин профессор, эти планеты близки к нам, особенно Юпитер с его многочисленными спутниками. Но и далекие галактики интересны. К примеру, М 33 в созвездии Треугольника. Возможно и то…

Я сделал паузу, его поощрительный взгляд.

— Говорите дальше, господин Вайден, что еще возможно?

— … что и оттуда родом могут быть разумные существа.

Ну, все, разобрались. Его глаза благодарно загорелись. Он мимолетно повернул голову, посмотрел на своих коллег, словно хотел сказать: Ну, господа, что я вам говорил? Галлюцинации с предшествующей легкой кататонией…

Я заметил, что кончики его пальцев на правой руке были желтыми. Тенденция к невропатологии, поставил я диагноз, повышенная самооценка посредством преходящего блокирования определенных участков нервной ткани. Сколько сигарет он выкуривает в день? Для него ты останешься пациентом, даже если я дам понять, что мое путешествие на шестой спутник и на «Квиль» — новогодняя шутка. Какой у него мог быть тип темперамента? Предположительно смесь сангвиника и холерика…

Мое изречение побудило профессора к большому скачку мыслей. Он приступил к фронтальной атаке.

— Вернемся обратно к Вашим приключениям. Вы знаете, что я имею в виду. Что Вы сами думаете о Вашей истории?

— О какой истории?

— Ну, об этом спутнике Юпитера и космическом корабле? Или Вам в конце все приснилось?

Все время заставлять говорить пациента, облегчать ему признание, подумал я… Будьте внимательны, господа коллеги, мы достигли конечной цели, обращайте внимание на каждое его слово, наблюдайте за его глазами, отмечайте его дикцию, и прежде всего замечайте его возрастающее волнение. Спутник Юпитера и космический корабль, это катализаторы. — Стоп, что это было? Откуда было это урчание? Ага, пациент потирает живот, он голоден, урчал желудок…

Хорошо, профессор, сыграем в игру, так и так я выйду отсюда.

— Нет, мне это не приснилось, господин профессор.

— Значит?

— Это было так.

Моя немногословность ему не нравилась.

— Что было так? Ну, говорите же, господин Вайден, облегчите себе душу.

— Это действительно интересует Вас?

— Чрезвычайно.

— Я голоден, — сказал я, — всякий раз, когда ослабевает действие энергетического концентрата, мои внутренности бунтуют.

— Какой энергетический концентрат?

— Как мне ему это объяснить? — бормотал я себе под нос и громче: «К примеру, мы едим, чтобы обеспечить наши клетки важными полезными веществами. Все это сжигание и превращение. Только наша пища не чистая, и только частично перерабатывается организмом. Мы слишком много вкушаем, вместо того, чтобы снабдиться самих себя энергией. Результат этого — жировые мешки и лишние складки. Создатели «Квиля» разработали питательный концентрат, который усваивается организмом полностью. Он выдается по-разному в малых дозах и продерживается сколь угодно долго. Они в некотором роде придали приему пищи его первоначальный смысл.

— Ага, — растянуто сказал профессор. — Ну да, в таких долгих путешествиях требуются такие концентраты. Вы, значит были на Юпитере…

— Нет, я был только короткое время на «Квиле» и затем прибыл, так сказать, команду внешнего реагирования, на шестой спутник.

— Конечно. Продолжайте.

— Это все, господин профессор.

— Что, к примеру, с этим Ме? Он плещется там в рассоле…

Он подчеркнул жестом свою тупую фразу.

Плещется в рассоле — и это говорит мне ученый в области естественных наук! Мне придется рассказывать подробнее, иначе он расширит свой диагноз до мутизма и негативизм. Не приключись этой переделки с передатчиком, можно было бы неплохо повеселиться. Какую только несчастье не может причинить грязный карманный вор…

— Этот Ме, господин профессор, как личность не интересен, он больше не существует как физическое лицо. От него остался только аппарат мышления, его мозг. Разумеется, он не плещется в рассоле, а его жизнь поддерживается биотоками и питательным раствором. Пока он будет снабжаться достаточной энергией, он будет функционировать. Он работает даже лучше, более сконцентрирован чем раньше, потому эмоции больше не препятствуют его мыслительному процессу. Чему, я не могу сказать, потому что это могло бы быть состоянием, к которому стоит стремиться. Вам как врачу и ученому в области естественных наук, наверняка, известно, что опыты над животными проводятся и на Земле. Были принесены в жертву уже гетакомбы[22] быков — с малым успехом. Мозг без быка — еще одна проблема, быки без мозга, напротив, справляются отлично…

Выражение лица Гразме не изменилось. Сестра Хильдегард заносила каждое слово в свой блок стенограмм. Я ждал, пока она запишет последнее предложение, и затем продолжил: «Этот чужой разум немного выше нас, он решил проблему. Вы не согласны со мной, господин профессор, что человеческий организм довольно закупоренная конструкция? Я Вас умоляю, только девять метров кишок — какое расточительство. Тридцать два зуба — и те только для того, чтобы глодать свиную ножку. Я не говорю уже о зубной боли. Или подумайте о бесконечных плоскостопиях, о камнях в почках, слепой кишке и прочих болячек. Если смотреть на это объективно, в нас, в принципе, заслуживает внимание только аппарат мышления. Разве я не прав?»

— Конечно, — нервозно сказал Гразме, — продолжайте. Он смотрел на меня, словно перед ним был кролик, которому он сделал какую-то инъекцию.

— Мне кажется, Лютер был совершенно прав, когда называл тело человека ленивым червивым мешком, если даже я извлекаю из этого другие выводы.

— И что это за выводы?

— Что наше бессмертие основано на нашем мышлении и исходящем из него логичном действии. Этот процесс происходит во всей Вселенной. Возьмем к примеру, Большого Пса…

— Вы имеете в виду Вальди, таксу?

— Нет, это всего лишь маленькая собака. Я имел в виду созвездие. Мы знаем, что там обращаются планеты. Есть ли на них жизнь? Кто рискнет сказать «невозможно»?

Профессор потер ладони. Он вспотел. Нарушение кровообращения, констатировал я.

Вероятно, он регулярно принимает корвалол и пытается с его помощью устранить действие никотина. Гразме прокашлялся.

— Конечно, господин Вайден, еще много загадок. Время от времени болтать об этом — почему бы нет? Но можно ведь в чем-то и зациклиться. Теперь давайте отложим в сторону эту совещательную комиссию. Если я правильно проинформирован, там был один старик..

— Да, отец Ауль.

— Правильно. Его возраст составляет две тысячи лет, не так ли?

— Относительно, — многозначно возразил я.

— Ага, относительно. Эйнштейн и так далее.

— И так далее.

— Вы знаете известную формулу?

— Е равно МС в квадрате.

— Гм, правильно. Каково расстояние до Юпитера?

— Время отправки сигнала сорок минут.

— Назовите мне число километров.

— Господин профессор, Земля то здесь то там, и Юпитер тоже не стоит на месте. Может быть примерно семьсот семьдесят километров.

— Меркурий?

— Пятьдесят семь целых девяносто одна сотая…

— Из чего состоит атом углеводорода?

У был уже своеобразный метод проверки уровня моего развития. Я уже чуть ли не сказал, что он состоит из птичьего навоза. Атом углеводорода — болтовня утомила меня. Кроме того, здесь я не сдавал экзамен по физике. Я сказал: «Я давно забыл химические соединения, господин профессор, что до меня, он может состоять из белого сыра. Дайте мне семь дней сроку и соответствующий учебник, тогда я прочту Вам доклад о строении элементов».

Наступила тишина, полная ожидания. Профессор прошептал что-то сестре. Я подумал: Сейчас ты допустил ошибку. Сейчас он скажет: Вы симулянт, я передам Вас полиции, пусть они разбираются, где Вас носило полгода…

Но у Гразме было что-то совсем другое на уме. Мои ответы до этого момента были для него, пожалуй, слишком просты и, пожалуй, даже казались слишком логичными и шуточными. Теперь он попробовал подойти ко мне с другой стороны. Дружелюбно улыбаясь он похлопал меня своей рукой курильщика по плечу.

— Я очень доволен, голубчик, превосходно! У нас, наверное, есть и математические способности?

Я удержался от того, чтобы улыбнуться. Я, и с математическими способностями. Но если он того хочет — почему бы нет?

— Математика для меня все, господин профессор. Если Вы прикажете мне, я просчитаю Вам в уме лунное затмение.

— Я так и думал, — сказал он, — давайте-ка сейчас попробуем, мы же ясная голова, не правда ли?

Несколько секунд он изучающе смотрел на меня. Я приготовился к сложной формуле, но он любезно спросил: «Тогда мы можем подсчитать сколько будет трижды четыре?»

Этот преглупый вопрос настолько сбило меня с толку, что поначалу я подумал, что за числами должно было скрываться что-то особенно трудное. Затем я начал делать предположения, к чему клонил хитрец. Вероятно, он говорил себе: Пациент с упрямой настойчивостью заявляет, что был на одном из спутников Юпитера, следовательно, у него должен быть заметный бзик. Так как он, кажется, имеет на словах общее образование, его не встряхнуть вопросами из его области знаний. Но где-то круг должен был замкнуться и раскроется его слабость.

Я подумал над ответом, он прямо-таки вырывался наружу.

— Так мы что, не знаем? — дружелюбно спросил он.

— Я сейчас скажу ответ, господин профессор, — ответил я.

Наверное, было бы лучше, с самого начала вращать глазами и трясти головой, вместо того, чтобы отвечать на его вопросы. Для психиатра человечество в любом случае состояло только из пациентов. Но, в конце концов, всему есть предел. С чего он взял, что может хлопать рукой по моему плечу и обращаться ко мне этим доверительным «мы»? Я наморщил лоб, показал, как напряженно я раздумываю.

— Трудно, не так ли?

— Господин профессор, семь десятых моего мозга еще не использованы, поэтому я не могу сказать сколько будет трижды четыре, — объяснил я и добавил со злобной любезностью: «Мне все же совершенно ясно, что Вы фрейдистский архиболван».

На какое-то мгновение его взгляд омрачился, я ожидал гневного замечания. Но он быстро собрался, по-приятельски похлопал меня по плечу и сказал:

— Превосходно, совершенно замечательно! — Гразме кивнул своему коллеге, затем сказал что-то на латинском сестре.

— Дважды или трижды? — спросила та.

— Трижды, — определил он, и мне: «Это мы вылечим. Нам нужно много покоя и сна — у нас же нет расстройств сна?»

— Я думаю нет. Мы только голодны.

— Пока только легкая пища, — распорядился он. Не говоря больше ни слова, он направился к двери в сопровождении своих коллег и сестры Хильдегард.

— Рача! — крикнул я ему вслед.

Он остановился. «Что, простите?»

— Я сказал рача.

Профессор поразмыслил секунду, затем соглашаясь, кивнул.

— Потом, голубчик, это мы вылечим».

Я был один.

— Ауль, — вздыхал я, — ты не поверишь ни одному моему слову, когда я снова буду с тобой. Ты спросишь: Почему ты так долго молчал? О, звездные небеса, почему такое должно было случиться именно со мной? Никаких свидетелей здесь — и на шестом спутнике тоже…

Я проверил решетки на окнах. Они были крепкими. Сбежать можно было только через коридор, но для этого мне нужна была моя одежда.

Вошла сестра. Она принесла таблетку с чаем, белым хлебом и мармеладом.

— Это что, попытка убийства?» — спросил я и взял таблетку из ее рук. — Я голоден словно медведь после зимней спячки.

Она пообещала принести еще немного белого хлеба.

XXI

Мои хорошие намерения погрязли в джунглях предрассудков и подозрений. Молчаливое перенесение чрезвычайного еще только начиналось, было личным делом. Возвещать об этом было сродни библейскому греху, который я теперь должен был искупить.

Смешная случайность во второй раз вовлекла меня в ситуацию, разрешение которой было похоже на решение квадратуры круга. Казалось, все вокруг меня сговорились против меня и решили провести меня по пути честных добродетелей. К этому относились теперь еще и неописуемый чай на завтрак и хлебцы, намазанные мармеладом. Предупреждение Ауль, постепенно переходить к нормальному питанию, и мой собственный опыт с ее отцом были еще живы в памяти. Поэтому я проглотил постный хлеб и мое неудовольствие, оставив желудок урчать дальше и вышел в коридор, чтобы исследовать пути к побегу.

Сестра Хильдегард пронеслась мимо меня, показала направление. «Туалеты там», крикнула она.

Я шел дальше, увидел створчатую дверь. Когда я хотел открыть ее, кто-то коснулся моего плеча. Передо мной стоял мужчина в белом халате. Его телосложение было достойно уважения. Он мог бы быть противником Кассиусу Клэю[23]. Он спрашивал, куда я собрался, в пижаме было бы слишком холодно на прогулке. Против этой логики я ничего не рискнул возразить. Я отступил.

По пути мне снова встретилась сестра Хильдегард.

— Мне нужна моя одежда, сестра, — обратился я к ней.

— Зачем? — спросила она. — На прогулку Вы сегодня больше не пойдете. Мы еще должны пойти в лабораторию, чтобы сдать кровь на анализ и на рентген. После этого обследование у доктора Калвейта. Кроме того, профессор сказал, что мы должны много отдыхать. Я сейчас принесу Вам Ваши таблетки.

— Как я могу найти профессора Гразме?

— Он сейчас в своей личной клинике.

Я пошел обратно в свою комнату. Там уборщица натирала пол. Не волноваться, внушал я себе, ты должен оставаться спокойным, анализировать все холодно и трезво. Учинишь погром, так они увидят в этом новые симптомы…

Я лег на кровать. Я должен связаться с Йоханной, только она может освободить меня из этой дилеммы. Возможно, мне следует сказать ей, что все это было всего лишь шуткой. Я сознаюсь, что был у другой женщины… Невольно я сначала глубоко вздохнул, затем изрек проклятие.

Не прерывая своей деятельности, уборщица сказала: «Вы все время бранитесь, успокойтесь».

— Могу ли я позвонить? — осведомился я.

— Это Вы должны спросить у доктора, — сказала она, — я всего лишь прибираюсь здесь.

Лучше бы я остался с тобой, Звездочка! Сестра Хильдегард принесла таблетки. Она дала мне коричневые шарики, налила стакан воды и осталась со мной, пока я не положил шарики в рот и не выпил воду. Когда она вышла, я вынул зажатые между нёбом и языком таблетки, завернул их в бумагу и спрятал в ночном шкафчике.

У них была моя кровь, несколько проб моего позвоночника и электрокардиограмма. Сейчас доктор Калвейт занимал меня игрой ловкости, которая напомнила мне детский сад.

Доктор Калвейт был молодым врачом, низкого росточка, подстриженный под ежик и симпатичным мелодичным голосом. Его забавляло, когда я рассказывал ему что-нибудь между делом о шестом спутнике и об Ауль. Я был в хорошем настроении, потому что сестра принесла мне мою одежду. Калвейт хотел знать, как выглядела звездная девушка.

Я описал Ауль в сладостных воспоминаниях.

— Одним словом, доктор, — закончил я ее портрет, — она похожа на Белоснежку. Если бы она была здесь и умела бы играть на гитаре, любой клуб битлов рвал бы за не на себе волосы.

— Вы, конечно, очень любите Ауль…

— Этот вопрос я пожелал бы оставить без ответа. Но она не только сказочно красива, но и исключительно умна. Вы должны признать, что такое встретишь не часто.

Он с ухмылкой ответил: «Жить в пятом измерении, верно, необычно. Или же, это возможно была лишь пятая иллюзия?»

— Очень смешно, — проворчал я.

Он попытался проникнуть в мое воображение, чтобы сделать из него выводы, осведомился о моих снах. Когда я заверил его, что не вижу снов, когда сплю, он положил передо мной лист бумаги с чернильными кляксами, которые я должен был истолковать. Мне показалось, будто эти кляксы специально были подтасованы для меня, потому что я без особого труда смог различить космический корабль и планеты. Я сказал: «Неплохая графика, предметная, экономит мышление. Без лишней скромности, я рисовал и получше. Итак, здесь у нас швейная машинка, эта клякса могла бы быть слоном, а здесь я вижу телевизор…»

Калвейт недоверчиво посмотрел на меня. Он недовольно пробурчал:

— Необычная фантазия. Я бы увидел здесь женщину, там космический корабль, а здесь звезду.

— Каждый видит то, что хочет видеть, — невозмутимо ответил я. — Если Вы настаиваете, я охотно присоединюсь к Вашему определению.

Он вдруг склонился ко мне и сказал низким голосом: «Если я могу дать Вам хороший совет: Продолжайте плести про свой шестой спутник».

Я озадаченно посмотрел на него. Что это еще такое? Новая уловка? На его губах играла ироническая улыбка.

— Это Вы должны объяснить мне поподробнее, доктор. Что Вы имеете в виду под «плести»?

Мгновение он не решался, затем он объяснил подмигивая:

— Вы сами знаете, что я имею в виду.

Я пожал плечами, сделал растерянное лицо, думал: Будет ли он в конце считать тебя нормальным? Тогда с ним должно быть что-нибудь не в порядке…

— Я хочу открыто выразить Вам свое мнение. — доктор Калвейт поднялся, сделал несколько шагов в разные стороны, не выпуская меня из вида. — Я знаю Вашу историю от А до Я, есть даже звукозапись». (Я так и думал!) «Вы каждое слово высосали из пальца. Причины очевидны, но меня не касаются Ваши амурные приключения. Я бы не принял Вас, даже в класс «люкс». В любом случае Ваша интрижка весьма дорогое удовольствие. Я не понимаю шефа, он, кажется, разглядел в Вас сумасшедшего и старший врач поддерживает его в этом…

— Подождите, доктор, не так лихорадочно и неуравновешенно, — прервал я его, — во-первых верит ли мне Ваш шеф так же мало как Вы, и во-вторых — к чему мне выдумывать такую историю?

— Конечно, такую нелепицу шеф тоже не принимает за чистую монету, но связывает его с болтовней о Вашем хобби и истолковывает это как особый случай шизофрении. Если так подходить к делу, больше нет вообще нормальных людей. Я вижу все это в ином свете. Меня не касается, если роскошь Вам по карману — Вы у нас отдохнете. Мне бы все же такое окружение не особо доставило удовольствие…

— Это фантастика, — сказал я, — первый человек, который хотя бы не принимает меня за сумасшедшего.

— За сумасшедшего в смысле этого слова никто Вас здесь не принимает, — объяснил Калвейт, — только за немного сбитого с толку. Кстати, тест показывает, что Вы охотно говорите обратное тому, что Вы действительно думаете. Не космический корабль, а слон и так далее. Вероятно и столь почитаемая Вами дама не брюнетка, как Белоснежка, а, видимо — простите за формулировку — белый Рапунцель.

— Рапунцель был белым?

— Я думаю.

— Вам следовало стать криминалистом, доктор. Вы бы, по всей видимости, вернули бы мне мой передатчик. Только я всё ещё не понимаю, почему я должен плести дальше, если Вам все так ясно.

— Во-первых, потому что шеф рано или поздно «вышвырнет» Вас. Правда, он представитель старой школы, но долго он позволит себя обманывать. Во-вторых, у нас не хватает коек, хватает настоящих больных. Если Вы останетесь со своей сказочкой, шеф припишет Вам провал памяти, тогда Вы получите, что хотите. Никто больше не потребует от Вас объяснения, где Вы были пять с половиной месяцев, и Ваша любимая останется инкогнито.

— Поздравляю, — сказал я без иронии, — Вы очень наблюдательны. Ваши остроумные выводы были бы неомраченной радостью, если бы в них не вкралась маленькая ошибка. Все же моя сказочка — чистая правда. Я все же благодарен Вам за то, что Вы нашли такое истолкование. При этом Вы знаете далеко не все, есть переживания, которые нельзя описать словами.

— Кстати, какой у Вас телескоп? — сменил тему Калвейт.

— Линзовый телескоп, восемьдесят миллиметров.

— Недурно, — сказал он со знанием дела, — у меня всего лишь полевой бинокль с десятикратным увеличением.

— Каждому телескопу свое небо, — процитировал я, — значит Вы и есть тот самый коллега с таким же хобби, о котором говорил профессор? Вы якобы видите в свой бинокль даже Плутон.

Калвейт засмеялся.

— Хобби это слишком громко сказано, мне не хватает времени. В отпуске бинокль со мной…

Молодой врач становился мне все более симпатичнее. Мне было жаль, что я вынужден был и ему задолжать доказательство… Я не мог удержаться от того, чтобы протестировать его. Я сказал: «Представьте себе, доктор, во время своего отпуска Вы наблюдаете ночью в свой полевой бинокль большой диск, который опускается на луг или лесную поляну. Вы убеждаетесь в том, что имеете дело с внеземным явлением — что бы Вы сделали? Вы бы рассказали о своем наблюдении своим близким?»

Он поразмыслил. «Я думаю, в таком случае мне никому ничего не нужно было бы объяснять. Ни один объект не смог бы незаметно совершить посадку на Земле, и то что я увидел бы, увидели бы и другие.»

— Инопланетный разум, вероятно, мог бы защититься от радаров. Я повторяю: Вы единственный человек, который наблюдал этот объект…»

Уголок его рта снова дернулся.

— Даже если Вы тоже назовете меня фрейдистским архиболваном, господин Вайден, в таком случай я бы, вероятно, не стал бы верить собственным глазам. Как раз в этом и состоит парадокс Вашей истории, она не соответствует оценкам опыта, которые хранятся в наших головах. Никому, например, не придет в голову представить себе четвертое или пятое измерение. Его нельзя представить. Вишня цветет весной. Если кто-нибудь будет утверждать, что видел ее цветущей при сорока градусах мороза, его бы назвали лжецом. Конечно, можно в чем-то довести себя до истерики. У нас в третьем отделении есть такой тип. Человек считает себя изобретателем, он каждую неделю пишет душераздирающие письма в патентную службу…

Зазвонил телефон. Калвейт взял трубку и назвался. Было отчетливо слышно голос его собеседника, доктора вызвали к пациенту. Когда он положил трубку, он спросил: «Пока я не забыл, мы проводим здесь курс автосуггестии. Вы хотели бы поучаствовать в таком курсе?»

— Нет, — решительно сказал я, — Вы же знаете, я всего лишь симулянт…

— Как Вам будет угодно. У Вас есть еще вопросы?

— Вы позволите мне позвонить моей жене?

Он придвинул аппарат ко мне. «Пожалуйста, не говорите никому об этом, шеф от этого не в восторге.» Он оставался в комнате, пока я набирал наш телефонный номер.

Голос Йоханны звучал несколько растерянно, когда я поприветствовал ее. Она осведомилась о моем самочувствии. Я упрекнул ее в том, что она потратила из-за меня столько денег. О нашем споре в новогоднюю ночь не было сказано ни слова. Наконец, она подтвердила, что посетит меня в среду, пообещала принести белье и деньги, потому что у меня не было ни гроша в кармане. Когда мы попрощались, я впервые ощутил снова большое облегчение. Она больше не держала на меня зла, и для меня было очень важно расстаться с ней по-хорошему.

В поздний полдень я снова попытался прозондировать территорию для побега. Мои старания были все же снова прерваны услужливым санитаром. Чтобы не вызвать подозрений, сперва я прекратил свои поиски. Мое бессмысленное пребывание в санатории врядли ли было бы при нормальных обстоятельствах неприятным. Сестры были красивыми и дружелюбными, молодой доктор симпатичным, еда, насколько я мог судить по прохождению небольшого времени, вкусная и более, чем достаточна. Но при нормальных обстоятельствах я бы тоже был бы нормальным.

Я дождался ночи. Сестра еще раз принесла мне таблетки, которые я спрятал таким же образом. как и остальные. Сразу после двадцати одного часа она погасила свет. Я боролся со сном, держал голову под краном. Через час я прокрался наружу. Коридор был тускло освещен.

На этот раз я прошел незамеченным до створчатой двери. Лестница вела вниз. Где-нибудь должен был находиться выход. Я спустился вниз, попал во второй коридор. Из палат слышалось бормотание, кто-то истерично смеялся. За мной захлопнулась дверь, шаги стали громче, сестра спускалась по лестнице. Я не хотел быть замеченным, пробежал по коридору и, наконец, нашел место, в котором я мог спрятаться по пути. Когда я закрыл за собой дверь и повернулся, я испугался. В полумраке маленького помещения скрывался мужчина. Он сидел на батарее, сложив руки на груди, и смотрел на меня выразительными глазами. В губах он держал окурок.

Сбитый с толку, я пролепетал бессмысленное извинение. Не выпуская окурка изо рта, мужчина вдруг поклонился и пробормотал сквозь полуоткрытые губы: «Хорст Зибеншлэфер, второе имя Бринкфрид. Считаюсь параноиком.»

— Очень приятно, — пробормотал я и также представился.

— Новенький? — спросил он.

— Да, начиная с позавчера.

— Тоже по поводу…? — Он постучал указательным пальцем по лбу.

Я растерянно кивнул.

— И? Дебильность? Маниакально-депрессивная или гебефреническая шизофрения? Если не деменция прекокс[24]. Я же знаю. Ваши глаза выдают это: ипохондрический синдром и немного шизофрении, не так ли?

— Да, да, — сказал я сбитый с толку и впечатленный его познаниями в этой области. Шаги в коридоре продолжали держать меня в этом негостеприимном месте. Этот человек казался мне жутким. Я боялся, что раздражу его моей холодностью, поэтому я доверительно сказал ему: «Знаете, мне не верят, что я был на спутнике Юпитера.»

Импульсивно, он протянул мне руку. «Верю Вам на слово. Это же ясно, что нас здесь не понимают, кто мы для этих господ? Каждое замечание, которое они не понимают, вызывает у них подозрение. Посмотрите на меня, я сломленный человек. У меня украли дело всей моей жизни. Я могу Вам доверять?»

— Конечно, — заверил я.

— Вы слышали о моем изобретении? Подождите, сейчас Вы сами поймете: Так, так, так, так — ну, как, вы догадались?

— По правде говоря, я не знаю…

Он повторил свое идиотское «Так, так», затем заворчал:

— Вы что, немного туго соображаете? Вероятно все-таки тенденция к дебильности. Это четырехтактный мотор[25], господин хороший. В регистратуре лежит официальное письмо из Стокгольма. Нобелевская премия. Этого Вы небось не ожидали, не так ли?

— Нет, — признался я. — Где находится регистратура?

— По коридору направо, вниз. Но туда не пройти, дверь постоянно закрыта. И никакой ручки, все гладко. Кроме того Цербер всегда начеку. У Вас не найдется сигареты для меня?

— К сожалению, нет, я не курю.

— Они хотят выписать меня. Профессор Гразме не выносит меня. Он ненавидит мыслителей. Но во мне он ошибся, я не ухожу, я требую обследования. Я не позволю выслать меня росчерком пера, я не кто-нибудь, в конце концов. Остерегайтесь говорить здесь правду. Где Вы были?

— На спутнике Юпитера.

— Так у Вас ничего не выйдет, мой друг. Расскажите шефу, что вы были шурином Наполеона, такие типажи ему по душе. Это неслыханная несправедливость, пациенты с недержанием, те могут оставаться, людей, которые сочиняют истории, прогоняют.

Почему бы еще и ни этот человек, отчаянно подумал я, пожалуй, к этому все относится.

— Это сестра Ингрид, — сказал Изобретатель, — крошка еще новенькая у нас. Она знает, что я здесь, но она стесняется вытащить меня из туалета. Ну, я же не кто-нибудь. Вы знали, что я открыл закон разумности материи?

В этот поздний вечер я уже больше ничего не терял. «Нет, этого я не знал».

— Я это также называю «Законом обусловленной аккомодации». Как все значительное этот закон тоже на так легко понять. Дело обстоит таким образом: У всякой материи есть собственный, живущий в ней разум. По этой причине, он может при определенном опыте содержать субстанциональное сходство, которая делает его способным к мышлению и действию. Вы понимаете?

Если бы только эта сестра Ингрид убралась из коридора. Я не ни хотел ни при каких обстоятельствах быть замеченным. Дарвин в области матери продолжил: «Возьмем к примеру простую булавку. Вы для чего-нибудь использовали ее. И, вот, она у Вас падает. В девяти из десяти случаев она остается невидимой. Она залетит в какой-нибудь темный угол — почему? Почему бы ей не остаться видимой посреди комнаты? Очень просто: Потому что она не глупа. Или подумайте о запонках. Одна падает у Вас на пол. У Вас было когда-нибудь такое, чтобы она лежала видимой у Ваших ног? Нет, запонки постоянно закатываются под шкафы и столы. Порой они и вовсе исчезают. На днях у меня из рук выпал кремень. Я отчетливо почувствовал его на моей ноге. Знаете, где я нашел его тремя днями позже? Под моим матрацем. Это я называю „разумом материи“ или также „законом обусловленной аккомодации“».

Снаружи стало тихо. Я открыл дверь. Коридор был пуст.

— Вы уже хотите идти? Останьтесь же, сестра Ингрид, наверняка, закроет на это глаза…» Когда я уже отошел от него на несколько шагов, он крикнул мне вслед: «Приходите завтра снова в это же время. Мы тогда обсудим Ваше путешествие на Сатурн…»

Я боялся, что он пойдет за мной, помчался обратно с намерением закрыться. Шансы выбраться из этого здания были не очень обнадеживающими.

В среду в нервозном напряжении я ждал Йоханну. Прошел полдень, время посещений подходило к концу. Она не пришла. Я также не мог позвонить ей, у доктора Калвейта не было дежурства, а другие врачи строго придерживались предписаний. Апокалипсическое настроение завладело мной. Я снова перепроверил решетки на окнах. Пришла дежурная сестра, уговорила меня лечь спать. Я послушно забрался под одеяло, с мыслями: Как это было, когда Фритцхен организовал мне картофельную терку и письменные принадлежности? Разве он не наплел что-то про дематериализацию? Вообще-то Ме мог бы доставить его сюда таким же образом…

Через несколько дней профессор во второй раз соблаговолил нанести мне визит. Он долго не выдержал, задал парочку рутинных вопросов. Мое замечание, что мне нужен день отгула, чтобы разрешить важные дела, он не принял во внимание. Я дождался конца визита, затем обратился к доктору Калвейту.

Он проявил понимание к моему беспокойству и позволил мне позвонить с его телефона. Я звонил две минуты, Йоханна не отвечала. Что случилось? Калвейт попытался утешить меня, сказал, что она, вероятно, пошла за покупками, мне не следует драматизировать.

— Драматизировать! — воскликнул я. — А что было вчера? Почему она не пришла? Я же знаю свою жену, доктор. Это не в её манере. Она сдерживает обещания. Кроме того она бы позвонила сюда. Наверное, что-то случилось. Вы не могли бы отпустить меня хотя бы на полдня?

— Это может только шеф, спросите его, — сказал Калвейт. — Я считаю, что это мило, что Вы так беспокоитесь по поводу Вашей жены. Но успокойтесь, если бы Вашей супруге помешало что-то серьезное, нас бы уже давно поставили бы в известность. Позвоните попозже еще раз. Вы увидите. Ваша супруга назовет вполне убедительную причину.

Возможно, мрачно подумал я. Только настоящую причину я не узнаю. Не было ли мое подозрение действительно ложным? Она красива — почему бы кто-нибудь не ухаживал за ней во время моего отсутствия? Если это подтвердится… Но, вероятно, дело обстоит совершенно по-другому… Я должен вырваться отсюда, и даже если мне придется прокладывать путь силой!

— Ну, не делайте такое трагическое лицо, — подбадривал меня Калвейт, — всему есть своё объяснение.

— Доктор, я поразмыслил над этим. Я признаюсь, что пять с половиной месяцев жил у девушки. Вы правы, я не хотел скомпрометировать даму. Ауль и шестой спутник были забавой. Я выдумал их вместе с вышеназванной дамой — времени у нас было достаточно. Выпишет ли меня Ваш шеф, если я сознаюсь ему в этом? Или любовные интрижки на стороне для психиатра тоже болезненный симптом?

Калвейт ответил с ухмылкой: «Это слово. Я знал, что Вы не сможете долго ломать комедию. Все же я не рискну прогнозировать, что заблагорассудится шефу. Вы еще только несколько дней под его опекой. Возможно, он сразу же выпишет Вас, но, возможно, также, что он оставит Вас еще на пару дней для наблюдения. В любом случае я изложу шефу свою точку зрения. Все же есть одна загвоздка: Вы должны уже раскрыть имя и адрес вышеназванной дамы. Это в любом случае останется врачебной тайной…»

Раскрыть имя и адрес — я не выберусь из этой психушки. Где взять девушку, которая была готова взять грех на душу? Моя возлюбленная жила в ничего не подозревающей невинности на шестой луне. Я проклял час моего возвращения. Постепенно во мне росло убеждение, что я был изгнан из рая.

В начале шестого меня пригласили в кабинет старшего врача Хаусшильда. Сначала я думал, что речь шла о моей выписке, но старший врач, худощавый человек с постоянно изучающими глазами и сдержанным сухим голосом, всего лишь протянул мне телефонную трубку. «Ваша жена».

Йоханна извинялась. Она простудилась и поэтому не пришла. Я не поверил ей, потому что ее голос звучал нормально, но в присутствии старшего врача я не хотел задавать вопросов. Меня все еще тешила надежда, что Фритцхен совершит посадку согласно договоренности. Если мне не удастся покинуть санаторий до этого времени, изменить положение еще могла моя жена. Каким-либо образом я должен был сподвигнуть ее провести эту решающую ночь на Маник Майя. Как я мог убедить ее сделать это, мне еще самому не было ясно. Я умолял ее, посетить меня в субботу при любых обстоятельствах. Йоханна пообещала мне, что обязательно придет.

Когда я положил трубку, Хаусшильд осведомился о моем самочувствии, рутинный вопрос. Я заверил его в том, что чувствую себя превосходно, спросил его, смог бы он разрешить мне один день отгула, потому что моя жена больна. Но старший врач видел насквозь мои намерения и утешил меня субботой, когда Йоханна хотела посетить меня. Я за несколько дней уже настолько акклиматизировался, что принял его указание к сведению без протеста.

Два дня до следующего дня времени посещений показались мне дольше, чем мое пребывание на шестой луне. Я попросил у сестры Хильдегард книгу. Волнующее чтение не было положено пациентам. К этому относилось практически все, что было в литературе. Она принесла мне «Плоды леса».

Со стоическим терпением я читал о чернике, малине, ежевике, лесной землянике и грибах. Я мечтал о них, культивировал на шестой луне наши лесные ягоды, которые на профессиональном языке называются вацциниями, так называемая дикотильная группа растений, подсемейство эрика. В немом отчаянии я прочел, что, например, черника как правило созревает на низких кустах, имевших различный габитус[26], как правило со стоящими относительно друг друга под определенным углом, с коротким стеблем, гладкими или шершавыми вечнозелеными листьями, зачастую цветущими в стоящих отдельно аксилярных или терминальных гроздях и округлых ягодах…

К субботу я прочел «Плоды леса» от корки до корки. Опасение, что Йоханна могла еще раз заставит ждать понапрасну, превратил меня в комок нервов. Я написал письмо Ауль, дополнительно заклеил конверт полоской бумаги. О, Ме, придай моим словам силу убеждения всех пророков прошлого! Если бы моя жена выполнила мою просьбу, я был бы спасен. Из кухонного окна она бы без проблем смогла бы наблюдать маневр приземления.

Внизу, в портьере, стало шумно. Пришли первые посетители. С нетерпением кошки, которая сидит перед мышиной норой, я ждал у створчатой двери. Затем я увидел ее меховую шапку и ее черное меховое пальто. Она поднималась по лестнице нерешительно, с понятной боязливостью нормального человека.

Многое, что я делал в эти часы, думал и даже произносил в слух, в прежние времена даже не пришло бы мне в голову. Необычные события нельзя измерить нормальными мерками. Мое мышление приспосабливалось к сложившейся ситуации, я вел себя таким образом, как вынуждало меня к этому мое окружение.

Йоханна сидела напротив меня, ей едва ли удавалось скрыть свое смущение, она была плохой актрисой. Ни слова о причине моего невольного пребывания, несмотря на то, что она уверяла меня, что я выгляжу выспавшимся и отдохнувшим, болтовня о погоде — о чем она еще могла со мной говорить? Душевнобольного нельзя волновать.

Я больше не выдержал этого.

— Послушай, Ханни, — сказал я почти грубо, — я не могу запретить тебе считать меня чокнутым. И если я должен провести здесь всю оставшуюся жизнь, я не подумаю о том, чтобы лгать самому себе. Почему ты действовала поспешно? Я был агрессивным? Нет. Я был рад тебе, но ты не нашла дел срочнее, чем отправить меня в психушку». Я забыл о своем намерении не вспыляться.

— Пожалуйста, не говори так, — умоляла она, — это не правда, я не тебя считаю тебя… — Она побоялась произнести слово. «Когда ты вернулся домой в новогоднюю ночь, ты был действительно болен, Ганс. И господин из полиции посчитал, что будет лучше, если ты попадешь под наблюдение врачей…

«Господин из полиции» — а именно Эйхштет, на которого я возложил все свои надежды. Он мог бы найти воров и найти доказательство. Я собрался, подумал о письме в ночном шкафчике. В полночь Фритцхен хотел совершить посадку. Как я мог убедить мою жену переночевать на Маник Майя? И если бы мне это удалось — отважилась бы она пойти к транспорту? Она откажется, подумал я, она увидит в моей просьбе всего лишь подтверждение моей «болезни». Это бессмысленно…

Йоханна взяла мою руку и заботливо сказала: Я разговаривала с профессором, Ганс. Он считает, что тебе нужен покой. Ты просто переработал».

— Конечно, я просто переработал, — расстроено ответил я. — Теперь я наслаждаюсь личной заботой господина профессора. Дорогое удовольствие — моя потребность в покое, наши последние сбережения пойдут на это.

Я не должен ломать над этим голову, сказала она и рассказала мне о ремонте нашей квартиры, для которого она наняла маляров, о нашем соседе, который умер, и прочие мелочи жизни, которые меня не интересовали. Если все пойдет не так и когда-нибудь я выйду отсюда, я продам телескоп, размышлял я. Я заставлю себя все забыть. Еще только эту, последнюю попытку.

— У меня тогда действительно кое-что украли, Ханни, — клятвенно прошептал я. — Поверь, я точно знаю, что говорю. Если бы передатчик нашелся, я бы больше не сидел здесь. У меня есть еще одно доказательство, но я смог бы представить его, если бы в ночь с воскресенья на понедельник был бы на Маник Майя…

Она изучающе посмотрела на меня. Она никогда не даст согласие на мое предложение… Возможно, и Фритцхен вообще не появится. Ме возможно принял мое молчание как отказ. Взгляд Йоханны сбивал меня с толку. Она была такой же прекрасной, как в тот день, когда мы познакомились, подумал я. Несмотря на мою печаль, сейчас я с удовольствием обнял бы мою жену. Но я опасался давать волю своим чувствам в этой комнате и под ее подозрением. Я спросил напрямую: «Ты еще хотя бы помнишь, как мы познакомились, Ханни?»

По ее лицу проскочила беглая улыбка. «В твоей холостяцкой квартире. У тебя был день рождения, и я вообще не была в списке приглашенных».

— Тебя привел Хорст. Я подумал тогда: Откуда у такого урода такая красивая девушка. Позже, было уже около полуночи, ты подошла к шкафу с пластинками. Я с любопытством ждал, какую пластинку ты выберешь. Ты поставила Шуберта…

— Шумана.

— Или Шумана, может быть и так. Я глаз с тебя не мог свести… В этом отношении до сих пор ничего не изменилось…

Она снова сжала мою руку. «Ты скоро выздоровеешь, Ганс, тогда все снова будет как раньше…»

Ее сочувствие причиняло мне боль. Я встал, вынул письмо из ночного шкафчика. Адрес на конверт я не написал.

— Письмо для меня? — удивленно спросила она.

— Нет, Ханни, для друзей. Не могла бы ты выполнить одну мою просьбу? Это было бы для нас очень важно, если бы ты смогла передать это письмо. Ты же хочешь обрести ясность о моем отсутствии…

— Что я должна сделать? — спокойно спросила она.

Я постарался говорить естественно и спокойно. «Я уже упомянул, что есть еще одно доказательство. Я хочу, чтобы ты завтра в полдень поехала в Маник Майя и осталась там до полуночи. Поздно вечером на лугу приземлится транспорт, вроде вертолета. Ты всего лишь должна подойти к нему и передать это письмо, больше ничего. Пожалуйста, Ханни, выполни эту просьбу. За печью в доме сложено немного дров, ты можешь затопить ее…»

Какое-то мгновение она не решалась. Затем она взяла письмо и засунула его в сумочку. «Если это так важно для тебя, я это сделаю».

Я был удивлен и рад тому, что она не задавала вопросов, принял ее согласие как освобождение.

— И ты не пожалеешь об этом, Ханни, — заверил я, — это письмо устранит все разногласия. Через два, три дня они должны меня выписать. Позвони мне сразу рано утром в понедельник…

— Хорошо, — сказала она, — я сделаю все, чтобы помочь тебе.

— Спасибо, Ханни. И больше никому ни слова. Дело должно остаться между нами.

Она пообещала это. В порыве моей радости я прижал мою жену к себе и поцеловал ее. Еще два дня. Вид транспорта должен был окончательно убедить ее. Когда сестра объявила конец времени посещений, у меня было чувство такого воодушевления, словно я стою перед новым, чудесным началом моей жизни..

В первый раз я с благодарностью выпил успокоительное, которые мне протянула сестра Хильдегард. В обе ночи мне удалось сносно поспать и в воскресенье с некоторым спокойствием посмотреть на драматический перелом.

Рано утром в понедельник я вскочил в шесть часов, снова принял таблетки. В это время первый автобус уезжал в город. Около семи часов я ожидал ее звонка. Было восемь, девять часов. Профессор Гразме посетил меня. Он настоятельно осведомился о моем самочувствии. Мои заверения, что я чувствую себя отлично, он удовлетворенно принял к сведению, правда сказал, что Nervus sympathicus еще нуждался в определенном отдыхе. Я подумал о Йоханне, она уже давно должна была позвонить.

Понедельник прошел в страшном неведении. Она не позвонила. Я проглотил таблетки, немного поклевал то, что мне принесли на полдник и делал самые сумасшедшие предположения. Ночью меня дважды разбудили кошмары. Мне снилось, что моя жена вместо меня села в транспорт и полетела на шестую луну.

И на следующий день Йоханна не объявилась. Я воспользовался телефоном доктора Калвейта, позвонил моей жене. Ее не было дома. Телеграмма, которую я отправил его в поздний полдень, осталась без ответа. Впервые у меня было такое чувство, что действительно болен.

Наконец, через четыре дня после ее посещения, сестра принесла мне письмо. Дрожа от волнения я прочел отправителя. Письмо было от Тео. Он писал:

«Ганс, мученик! Что за история? Парень, пожалуй, ты всех нас поставил на уши. Но самой сумасшедшей была новогодняя ночь. Я был просто поражен, когда мальчишки вернули мне Вальди, по которому я уже сыграл траур. Бедняга почти оголодал, съел сразу три котлеты. Ты действительно мог бы подписать мне открытку. Ты же знаешь, что я — могила.

Как я все это вижу, ты слишком много взял на себя, старина. Ну да, там где любовь, я не хочу вмешиваться, все, могу я, как твой старый друг, пожалуй, дать тебе совет. Вот, что я скажу тебе: Забудь женщину, сделай мертвую петлю и снова вернись на землю.

Недавно я встретил твоего шефа. У него для тебя заказы, заказы (одних только выставок три). Как только ты снова встанешь на ноги, я проведаю тебя.

Еще кое что, Ганс. Я говорил несколько дней назад с твоей женой. Она беспокоится о тебе. В понедельник она поедет в Лейпциг. Ты узнаешь, что она семь дней назад заняла должность в Интертексте.

На сегодня хватит. Держи хвост пистолетом!

Твой Тео

P.S.: До лета мы хотим увидеть тебя в форме. Молочный поросенок уже заказан.

Вышеназванный»

У меня было такое ощущение, что комната вращается вокруг меня. Ложь — ее обещание, что она переночует в Маник Майя, ни слова о ее новой должности. Волна моих тихих надежд ударила меня. Может, в конце она даже открыла и прочла мое письмо? Я не мог поверить в это, это не было похоже на нее. Только одно было ясно наверняка: Йоханна никогда не поверит в то, что я пережил.

Теперь у меня был только один выход. Мне должно было удастся убедить профессора в моей безобидности. Не хотел ли он выписать даже «Изобретателя»? Я решил сбросить с себя дурацкий колпак.

XXII

Сестра Хильдегард пригласила меня на личный прием к профессору. Он не торопился, и только двумя неделями позже изволил выслушать меня.

Его кабинет находился этажом выше. Это было большое, внушительное помещение с солидной библиотекой и мощным письменным столом. Натюрморт на стене вызывал аппетит: индюк свисал со стола, в бокалах искрилось красное вино, рядом лежал хлеб и сыр. Масляное полотно напомнило мне в неподходящий момент кутеж на шестой луне.

Профессор встретил меня дружелюбно, потряс мою руку, словно видел меня впервые. После того, как он зажег сигару и мы сели в удобные кожаные кресла напротив друг друга, он перекинулся парой словечек о погоде, дымил и вел себя так, словно он выполнял по отношению ко мне приятную общественную обязанность. Это была его профессия, создавать доверительную атмосферу. После того, как это произошло, он осведомился о моем настроении.

Я искал подходящее начало. То, что я выдумал заранее, вдруг показалось мне примитивным. Гразме слишком умен, чтобы попасться на это, пришло мне в голову. Но я должен был что-нибудь сказать. Я начал: «Господин профессор, я прежде хочу извиниться перед Вами…»

— За что извиниться? — спросил он с наигранным удивлением. — Голубчик, мы здесь затем, чтобы выздороветь. Итак, без лишних разговоров, что у Вас на душе?

— Речь идет о дурацкой истории о моем космическом полете, — сказал я напрямую, — она придумана от А до Я.

— Значит, Вы не были на шестом спутнике?

— Это Вы знаете не хуже меня, господин профессор.

Он откинулся назад, довольно выпустил кольца дыма в потолок. «И где же Вы бродили полгода?»

— Я был у одной знакомой, — в спешке выдавил я из себя. — Ну, хорошо, у одной подруги…

Гразме понимающе улыбнулся.

— Затем вы взаимно надоели друг другу и расстались…

— Не надоели, были другие причины…

— Меня интересует Ваш брак. Он не был счастливым?

Эти слова пришлись мне кстати. Я скорчил обеспокоенную мину.

— Я доверяю Вам, господин профессор, и поэтому буду с Вами честен." (Ты не только фрейдистский архиболван, но и глуп как картофель.) „Нет, мой брак не был счастливым. Нам не следовало жениться. Моя жена поверхностна, у нее только платья и удовольствия на уме… Пожалуйста, не подумайте, что я хочу свалить всю вину на нее. Мы не подходим друг другу. Я должен всех же заметить, что моя жена никогда не старалась понять меня».

Я сделал паузу, бесцеремонно продолжил: «В мае прошлого года я познакомился с Розуитой, студенткой-искусствоведом. Это было на моем дне рождения. Она пришла в обществе моего знакомого. Я еще подумал: откуда у такого урода такая красивая девушка? Вы, наверное, знаете, господин профессор, как Стендаль описывает кристаллизацию любви. Я никогда не забуду, как Розуита в довольно в поздний час подошла к шкафу с пластинками. Моя жена, вероятно, поставила бы танцульки — Розуита поставила Шумана… Нет, чтобы не соврать, это был Шуберт, да, она поставила в проигрыватель его „Форель“, я точно помню. В этот момент между нами словно проскочила искра, от меня к ней, и наоборот. Мы любили друг друга и были бы, вероятно, до сих пор вместе. Но между нами легла тень ее родителей. Вы должны знать, что Розуита очень была воспитана в зависимости от родителей. Дошло до споров, женатый мужчина был бы трагедией для ее мамы…»

— Весьма прискорбно, — прокомментировал Гразме. — Эта Розуита не знает, в каком положении Вы находитесь?

Я ответил отрицательно, основательно выкручивался, хотел выиграть время. Шефу, казалось, пришлась по нраву моя версия.

— Запутанное дело, голубчик. Искренность могла бы от много избавить Вас. Ну, все же у нас живется неплохо. Все же… — Он вдруг сменил тон, сказал рассерженно: «Как так можно! Забавляется пять с половиной месяцев с женщиной и его объявляют пропавшим. Сейчас Вы, пожалуй, расскажете Вашей супруге всю правду?

— Конечно, — быстро заверил я, — мне следовало это сразу сделать, но обстоятельства…

Гразме встал, сделал несколько шагов в разные стороны. Наконец, она остановился передо мной, кивнул и сказал: «Хорошо, дайте мне адрес этой студентки-искусствоведа, затем я составлю соответствующий запрос».

Этой просьбы я боялся. Я сказал: «Я не хочу впутывать Розуиту, она уже достаточно натерпелась из-за меня.»

— Как пожелаете, — хладнокровно сказал он, — это Ваше дело. Ваш визит был, право, поучительным для меня. Век живи, век учись.

Что он имеет в виду, размышлял я, это единственная его реакция? Я тоже встал.

— Могу ли я заключить из Ваших слов, что этим недоразумение прояснено, господин профессор?

Гразме успокаивающе ответил: «Мы не будем слишком торопиться, голубчик. Я слышал, вы изъявили желание к чтению. В Вашем случае я хочу сделать исключение. Моя библиотека в Вашем распоряжении».

Он просто смеётся над тобой, вдруг пришло мне в голову, он не поверил ни единому моему слову. Гразме назвал несколько книг, вынул том, это было что-то из Шекспира. Повержено я спросил: «Значит ли это, что я должен и дальше оставаться здесь?»

— Не так мрачно, драгоценный мой, всему своё время…

Он был снова прямо папашей доктором, положил свои желтые пальцы на мое плечо и объяснил:

— Мы еще всего-навсего три недели здесь, а же я должен составить о Вас мнение. Кроме того мы ничего не пропускаем. Пойдемте, господин Вайден, сейчас мы вместе пороемся в библиотеке. Вы любите классиков? Как насчет Гамлета? Или Вы хотели бы что-нибудь естественнонаучное?

Я хочу отправить тебя на эллиптическую орбиту вокруг Солнца! Сдержавшись, я спросил: «Сколько я еще должен оставаться?»

Гразме покачал головой. «Так точно этого сказать нельзя, голубчик. Не будем думать об этом, отделимся от всего от прошедшего и грядущего, попытаемся, быть самим собой, целиком ориентированным на день сегодняшний. Сейчас, например, для нас не должно быть ничего важнее, чем найти прекрасную, увлекательную книгу. К примеру, как насчет микрокосмоса — или чего-нибудь другого…»

Великий, бессмертный Ме, выполни самое большое желание моей жизни, испари этого профессора, излучи его, преврати его в термоэнергию! С горечью в голосе я сказал: «Дайте мне уголовный кодекс. Я хочу знать, сколько лет полагается за незаконное лишение свободы».

Он поставил книгу обратно на полку. Его лицо приняло выражение профессорской строгости, и строгим был также и его тон, когда он попросил меня присесть. Гразме сел за свой стол, порылся в ящике. Меня больше не интересовало, что он еще хотел сказать мне. Моя попытка провалилась, я должен быть рассчитать это заранее. Но я сказал в последнем безвыходном волнении:

— Вы мне не верите, я считаю это очень странным, потому что другие, например, доктор Калвейт, вошли в мое положение. Мне не ясно, на чем Вы хотите обосновать Ваш диагноз. Я должен оставаться здесь, чтобы Вы, если говорить словами Шекспира, «смогли проникнуть в тайну моего сердца». Попробуйте, профессор. Долго Вы не сможете держать меня здесь. Я не буйствую, встречаю всякого с приличием и уважением. И чем Вы хотите меня попрекнуть? Безвредной историей о спутнике Юпитера и Ауль? Я от этого отказался. Вам нужно письменное подтверждение?

Я говорил спокойно и деловито, на какое-то мгновение мне показалось, что я оставил впечатление. Но я не предполагал, что ждало меня. Гразме вытащил козырь, карту, о которой я ничего не знал. Теперь он пустил ее в игру с разрушительной деловитостью.

— Неплохо придумано, — начал он. — Значит, другие вошли в Ваше положение. Ну, ладно, это недостаток других. Меня Вы не сможете водить за нос такой байкой. Розуита, несчастливый брак — наврал с три короба и на полном серьезе думает, что старика Гразме можно обвести вокруг пальца. Сейчас я прочту Вам кое-что, навострите уши…

Гразме вынул бумагу из ящика и прочел: «Милая Ауль, моя Звездочка! Это письмо моя жена передаст Фритцхену. После моего возвращения с шестой луны для меня началась черная полоса. Я не мог представить доказательства, где находился пять с половиной месяцев. И тогда по глупости я сказал правду. С тех пор один чокнутый профессор проверяет мое душевное состояние. Но я еще не сказал тебя самого плохого. У меня украли передатчик. Ауль, моя звездная девочка, ты знаешь мой адрес. Наверняка, Фритцхен или другие роботы, смогут вытащить меня отсюда. А лучше, посоветуйся с бессмертным Ме. Я жду весточки от тебя и обнимаю тебя. Твой несчастный Ганс».

Гразме положил лист бумаги обратно в ящик стола.

Во время его чтения я осунулся, мне казалось, что я слышу хохот миллиона дураков. Йоханна отдала мое письмо, адресованное Ауль, профессору. Я не сомневался в том, что она сделала это с лучшими намерениями, в заботе обо мне. А хитрец Гразме дал мне выговориться и проводил свои исследования. Мне казалось, что я словно стоял совершенно голый перед ним, беспомощный, как ребенок, который наказан всесильными взрослыми, что он не делал.

Но хуже всего было то, что с этого момента для меня исключалось любое другое объяснение. И что я бы ни сказал, могло повернуться против меня. И, в то время, как я понял это с ужасающей точностью, меня сразу же охватило глубокое отчаяние. За всё приходится платить, фаталистично пронеслось у меня в голове, и для всего есть компенсация, так же, как Велленталь следует за Велленбергом. После радости — траур, после смеха — слезы. Ты увидел клочок будущего, теперь расплачиваешься этим настоящим…

Профессор сидел передо мной словно судья.

— Так вот, для меня было новостью, что уже есть почтовое сообщение с Юпитером. Ну ничего, с этим мы справимся. Радуйтесь, что у Вас такая понятливая жена. Она беспокоится о Вашем здоровье. Попытайтесь же, Бога ради, подавить свои сумасбродные мысли, мы же неглупы. С завтрашнего дня мы попробуем сделать это холодной водой…

Будь это в моих силах, я продел бы кольцо в твой нос… Но зачем волноваться, он в этом не виноват. Только дети и наивные люди выкладывают все начистоту. Да, я был настоящим простофилей, говорил тогда, когда следовало молчать и хитрить. Подавлено я сказал: «Вы правы, господин профессор, я поступил необдуманно. Я сожалею о письме. Но почему Вы не расцениваете все это как безобидный тик? Не потешится ли однажды каждый с сумасбродными мыслями? Какие нелепицы позволяете Вы себе время от времени, господин профессор?»

Мой вопрос раздосадовал его.

— От таких замечаний Вам лучше воздержаться, господин Вайден. Вы только подчеркиваете этим лабильность состояния Вашего здоровья. Не надейтесь надуть меня, я вижу Вас насквозь. Очевидно, Вы питаете слабость к Гамлету, поэтому я хотел бы продолжить дальше Вашу цитату с этого места. Вспомните, дальше там продолжается несколько по-другому: «Да заберут Вас черти, Вам кажется, играть на мне полегче будет, чем на флейте? Вы меня лишь расстроить можете, но не играть на мне!».

Я почувствовал легкое недомогание и захотел выйти на свежий воздух.

Его слово было законом, а законов придерживались дотошно. Мне назначили обтирания холодной водой и я был облит мощной струей воды с головы до пят. Гразме питал к водным процедурам особую любовь, поэтому было не удивительно, если санитары и пациенты называли его за спиной «плескуха-Пауль». Процедура была напряженной, после обливания я всякий раз был таким уставшим, что спал всю оставшуюся часть дня.

После моего жалкого наступления я решил стать образцовым пациентом. С этого момента я теперь хотел заниматься и аутотренингом, начинал его уже без вступления, в котором я снова и снова бормотал себе под нос определенные предложения, вроде: «Я никогда не был на шестой луне, нет никакой Ауль и никакого Ме. Нет также и корабля, который обращается вокруг Юпитера…» Еще немного, и я начал бы лгать самому себе, что нет Юпитера.

Однажды вечером я занялся полезным делом, хотел пришить пару пуговиц. Из окна я мог осматривать часть безоблачного вечернего неба. Звезда затмила все блеском и яркостью. Непостижимо, что еще несколько недель назад я был там. Для Ме и Ауль «случай» Вайдена был сейчас, пожалуй, закрыт. Через несколько месяцев они покинут Солнечную систему. Ауль и ее отец наверняка будут законсервированы на несколько эпох и забудут после пробуждения эпизод на краю галактики, «которую земляне называют Млечный путь», Так, пожалуй, было лучше всего — и для меня тоже. Когда-нибудь должен был быть нанесен последний штрих.

Я нечаянно уронил запонку. Она должна была бы лежать у меня в ногах. Я включил освещение и, совершенно запутавшись, обыскал всю комнату, приподнял даже матрасы. Напрасно, запонки не было видно. «Разумность материи» — я уже почувствовал определенное душевное сходство с Изобретателем, и если я должен буду обыскать пол сантиметр за сантиметром, я найду ее, поклялся я и заполз под кровать. Пока кряхтя искал пропавшую запонку, в дверь постучали. Кто-то вошел.

— Спать под кроватью крайне неудобно, — услышал я голос доктора Калвейта.

Я выбрался, стряхнул пыль с пижамы и ответил несдержанно: «К Вашему сведению, господин доктор, у меня всего лишь упала запонка. В этих стенах все вызывает подозрение?»

— Вы меня неправильно поняли, — смеясь ответил Калвейт, — я всегда нахожу смешным, если кто-нибудь заползает под кровать. Все еще не устали?

— Нет.

Он подошел к окну, посмотрел на небо и сказал мечтательно: «Юпитер превосходно видно. Вчера я наблюдал его в бинокль, но смог увидеть всего два спутника. Кстати, когда взойдет Сатурн?»

— Наверное, вместе с Солнцем, меня это не интересует. Лучше не смотрите на звезды, доктор, Вы видите по мне, к чему это может привести.

— Смотреть это несколько другое чем подлетать. — Калвейт вынул из кармана журнал. — Я кое-что принес Вам. Здесь на странице сорок три Вы найдете интереснейшую статью про опыты локализации мозга обезьян. Действительно, повезло, энцефалон около десяти минут сохранял свои функции. Основной проблемой остается, пожалуй, кровоизлияние и нарушение связи между теленцефалоном и мезенцефалоном. Несмотря ни на что, десять минут, совсем ложным, как Вы можете представить…

— Доктор, я больше не желаю обо всем этом ни слышать, ни читать. Я только хочу, как можно быстрее попасть домой.

— Я это понимаю, — сказал он — Но если Вы и дальше будете писать такие сумасшедшие письма, Вы вряд ли убедите шефа в том, что здоровы.

Значит Гразме посвятил его. Почему бы и нет — сейчас для меня все стало второстепенным. Профессор не мог держать меня здесь до конца жизни.

— Вы хотите дальше проводить свою жизнь в иррациональном мире? Сейчас Вы и мне придаете загадок…

— Что сказать Вам на это? — устало сказал я. — Я могу лишь только пообещать Вам, что глава о шестой луне и всем, что с ней связано, закончена.

— Бог мой, тогда выкладывайте же, наконец! — крикнул доктор расстроено. — Скажите четко и ясно, где Вы пропадали полгода. Давайте начистоту, мы одни, Вы действительно впутались в темное дело?

Я лег на кровать.

— Оставьте меня в покое со своим дурацким подозрением, — резко ответил я, — я устал и хочу спать.

Калвейт повернулся к двери. Если я буду выставлять себя таким упрямым, тогда и он тоже не смог бы мне помочь, укоризненно жаловался он, такой случай еще не попадался ему. Я закрыл глаза с мыслью: Когда же этот цирк наконец закончится? Они все хотят помочь тебе, Йоханна, профессор, Калвейт. Все-таки я не могу жаловаться, в средние века со мной бы обошлись по-другому. При этом поначалу все было так просто. Не случись кражи, я бы давно уже снова сидел в шестой луне. Сейчас меня может вернуть к нормальной жизни либо терпение, либо покорность, либо чудо.

Я не догадывался, что в эти часы затевалось изменение моего безнадежного запутанного положения, что для меня этой ночи суждено было стать последней в этих стенах. «Чудеса» были и в нашем рациональном мире. Настроение и логика случая все еще держали меня на привязи.

XXIII

Профессор Гразме считался величиной в мире психиатрии. Из-под его пера вышел помимо прочих известный труд «Рефлексия неосознанного», работа, которая сделала его известным во всех культурных странах. На международных съездах Гразме был частым и желанным гостем. Понятно, что число его приемов всегда было в избытке, прежде всего в личной клинике. Две секретарши охраняли и распределяли его драгоценное время.

На пятый день моих процедур холодной водой Гразме до полудня проторчал в клинике. Дважды ему позвонили из секретариата его личной клиники; комната ожидания была переполнена. Профессор поспешил собраться домой. Он надел зимнее пальто, распорядился по телефону о том, чтобы подали машину, закурил четвертую сигарету и хотел было выйти из кабинета, когда вошла взволнованная сестра Хильдегард. За дверью ждала незнакомая дама, которая не хотела уходить. Сестра сделала при этом объяснении немногозначное движение рукой у лба.

Гразме отмахнулся. «Пусть ее примет старший врач Хаусшильд или доктор Калвейт. Я ушел».

— Это я уже попыталась объяснить ей, — заверила сестра Хильдегард, — она хочет вести переговоры только с Вами, да, она сказала вести переговоры. Иностранка…

В этот момент объявленная посетительница вошла без спросу. Сестра вернулась на место. Невольно Гразме бросил взгляд на одетую по чужому молодую женщину. Она была одета как девушка с востока, но грубый материал из светло-зеленого лена выглядел бедно. Он небрежно висел на ее плечах, под ним она носила облегающее, переливчатые трико. Ее обувь была сплетена из рогожи, длинные темные волосы были распущены по своеобразной одежде. В правой руке она несла желтый целлофановый пакет.

Чужеродная внешность непрошенной гостьи сначала ненадолго заняла внимание профессора, заставила его постепенно забыть свою злость.

— У меня не так много времени, — сказал он. — Что у Вас на душе?

— Мое время тоже ограничено, — ответила названная гостья, — я прибыла после долгого ночного перелета. Меня зовут Ауль. Вам это о чем-то говорит?

— Очень приятно, — ответил Гразме и оторопел. — Как вы сказали, дорогуша, вас зовут?

— Ауль.

Гразме забыл о своей сигаре. «Я правильно расслышал, Ауль?»

— Именно так.

— И откуда Вы?

— С «Квиля».

— С «Квиля», конечно, шестой спутник…

Его ошеломление переросло в живой интерес. Пока он предлагал кресло загадочной посетительнице, множество предположений пронеслось у него в голове. Он забыл о своей переполненной приемной, положил пальто и сел за свой письменный стол. Вне сомнения, больная, констатировал он, но какое отношение имеет ее визит к нашему Вайдену? Возможность была бы более прозрачной, если бы перед ним сидела нормально одетая девушка, хотя бы Розуита…

— Значит Вы с «Квиля». Гм, интересно, я хорошо разбираюсь в нем. У Вас есть отец, ему две с половиной тысячи лет, не так ли?

Посетительница кивнула, согласившись с ним.

— Вы случаем не встречались тоже с этим Ме?

— Конечно, я только три недели назад как попрощалась с ним. Значит, я пришла по адресу…

Я постепенно начинаю думать, что моя клиника все-таки сумасшедший дом, подумал Гразме и втянул дым из своей погасшей сигары. Он подозревал сговор, искал взаимосвязь. Не успел он задать следующий вопрос, как посетительница сказала: «Я плохо разбираюсь в земном образе жизни, но я знаю, что Ганса здесь держат в плену, и я пришла, чтобы забрать его с собой.»

— Ганс? — удивленно спросил Гразме. — Какой Ганс? Скажите совершенно честно — у Вас не бывает часто сильной головной боли?

— Нет, у меня нет головных болей. Я говорила о Гансе Вайдене, которого вы здесь держите взаперти. Не лгите, я была у его жены.

После этого объяснения профессор думал, что видит все в более ясном свете. Размытая картина обретала контуры. Спокойно размышляя он снова зажег свою сигару, затем сказал в отцовском тоне:

— Уважаемая фройляйн, пожалуй, я не ошибаюсь на тот счет, что Вы иностранка. Ваше правительство дало Вам возможность учиться у нас. В какой-то момент Вы познакомились с господином Вайдена, мечтательным, романтичным человеком, немного интровертным, но без сомнения симпатичным. Я могу все это понять, даже медовый месяц, который позднее стал шестым спутником. Но поверьте мне, я уже несколько десятков лет врач. Я знаю из опыта, на какие мыслительные комбинации и хитрость способны неустойчивые и душевнобольные люди, когда они хотят достичь определенной цели. Фройляйн… Гразме поднялся, понятливо улыбнулся, «Вы помогаете не только себе, но и Вашему другу, если подобной уловкой Вы хотите освободить пациента от врачебного контроля. Кроме того, таким образом Вы ставите под угрозу Ваше место в институте».

Он снова сел, ожидая ответа. Его гостья молчала, поэтому он продолжил:

— Своим визитом Вы ему все же помогли. Теперь догадываюсь, где, попросту говоря, собака зарыта…

— Он погребен? — растерянно осведомилась иностранка. — Вальди мертв?

Профессор погрозил ей указательным пальцем. «Не будем преувеличивать, фройляйн, шутки здесь неуместны. Вне всяких сомнений, благодаря Вашему визиту, в этом учреждении с пациента может быть снято всякое подозрение. Где Вы провели ваш медовый месяц, нас не интересует. Но небольшой тик все еще остался. Это мы исправим, это я Вам обещаю. Сейчас мы смело можем разойтись по домам. Может быть Вы позвоните снова через пару дней…"

С него достаточно было болтовни, он нервозно посмотрел на часы. Посетительница тем временем и не думала вставать. После короткой паузы она вдруг сказала громко и с расстановкой: «Ты рача».

Он смутно помнил, что однажды уже слышал это слово. На какой-то миг Гразме потерял самообладание, прежде всего, потому, что ему так неожиданно начали тыкать.

— Сударыня, — рассерженно крикнул он, — к такому тону я не привык — значит, передо мной пациент. Но, принимая во внимание Ваше гражданство, я совладаю с собой. Пожалуйста, покиньте сейчас же мой кабинет!

«Сударыня» непочтительно ответила: «Моё терпение на исходе! Своим вонючим дымом, который ты постоянно выпускаешь изо рта, ты меня не испугаешь. Отвори врата и приведи меня к моему возлюбленному, или же я призову тебя к ответу…»

Ошибочный диагноз, но душевнобольная, размышлял профессор. Пожалуй, будет лучше, если я оставлю Вас здесь. Странное совпадение, возможно, начало эпидемии космической шизофрении, оригинальная эпидемия…? Он любезно улыбнулся и сказал успокаивающе: «Не кипятитесь Вы сразу, милочка, это мы поправим. Ты можешь остаться у нас, в четвертом отделении у меня как раз есть свободная кушетка…»

Посетительница покопалась в своем пластиковом пакете, бормотала при этом: «Ганс был прав, это сложнее, чем я сначала предполагала. Сначала нужно привыкнуть к мышлению в трех измерениях. Несчастный, как мне довести это до твоего сознания?»

Теперь, когда профессор был убежден, что перед ним пациентка, он принял случай к сведению с рутиной опытного медика. Любовная интрижка с трагическим исходом, с обоих сторон легкая дебильность.

— Значит так выглядит наша маленькая Розуита, — сказал он в шутливом тоне, — ну ничего, мы Вас живо поставим на ноги! Позднее Вы сможете увидеться. Я только не пойму разгильдяйства в регистратуре, пропускают каждого.

— Кто такая Розуита? — с интересом осведомилась посетительница. — Она одна из его наложниц?

— Наложницы это хорошо, — весело заметил Гразме — А теперь хватит. Старшая сестра запишет твои данные и направит тебя в палату. Затем тебя чудненько искупают и ты получишь другое белье. Как только можно бегать в такой мороз в такой одежде?

Он протянул руку к кнопке звонка.

— И чтобы мне больше не пришлось лаяться с другими дамами…

— Руки прочь!

Профессор Гразме хотел нажать на кнопку, чтобы вызвать сестру. Приказной тон, в котором последовало это требование, заставило его замешкаться на секунду. В ту же секунду поднялось маленькое облако дыма. На том месте, где выступали округлые контуры кнопки звонка, были обуглившиеся остатки. Пахло паленой пластмассой.

Ауль решительно и целеустремленно отправилась в долгое путешествие, приготовилась ко всем мыслимым случайностям. Сохраняя душевное равновесие, она сказала: «Кроме того, что я Розуита, я еще и иностранка, которая здесь учится. Чему я могу научиться от вас? Меня зовут Ауль и я с „Квиля“. Ты уже сегодня поймешь это. То, что ты только что видел, мы называем „испарить“. Хочешь еще попробовать, или отведешь меня сейчас к нему?»

Сбитый с толку, профессор смотрел на обугленные остатки звонка. Они еще немного дымились. Он взял цветочную вазу и вылил несколько капель воды на раскаленное место. Гразме было далеко до того, чтобы поверить, что его посетительница могла учинить этот маленький переполох, он скорее предполагал короткое замыкание в проводке.

— Вы это право хорошо заметили, — с благодарностью сказал он, — у звонка всегда был дефект. Благодарю за то, что Вы своевременно обратили на это мое внимание. Я сейчас схожу за сестрой Хильдегард…

Он встал. Предупредительный возглас Ауль заставил его застыть на месте.

— Ты останешься здесь. Я Ауль и я с «Квиля». Три долгих недели я была в пути. И теперь я смотрю на отвратительную картину на стене. Она напоминает мне шестой спутник, так отец имеет обыкновение есть…

Профессор с ухмылкой посмотрел на свое масляное полотно, но улыбка угасла на его губах, когда картина вдруг упала вниз. Рама с грохотом треснула о спинку стула, полотно вспоролось. В первом ужасе он не произнес ни слова, растерянно пялился на свою уничтоженную картину. Затем он заметил, что Ауль рылась в своем пакете: в нем вспыхнула догадка. Разве эта девушка не с Востока, где магические трюки были традицией?

Ее невинная улыбка привела его в раж.

— Ах вот как, — разгневанно фыркнул он, — своими карманными трюками ты меня не убедишь! По видимости, шлюшка, ты из варьете или бродячего цирка. Но для тебя у меня есть успокоительное, ты у меня будешь такой маленькой…» Гразме пророчески указал большим и указательным пальцами на будущие размеры Ауль. «А картину я запишу на твой счет, ты заплатишь мне все до последнего пенни. Настоящий Гейдемюллер, достался мне по наследству — ну, погоди, ты, шлюха…»

— Что такое шлюха? — с интересом осведомилась Ауль.

— Спокойно! Я больше не хочу слышать от тебя ни слова! Вон!

Он хотел подскочить к Ауль, но бесконечное удивление нарисовалось на его лице, когда он вдруг остался в комнате один. Кресло, в котором только что сидела его посетительница, было пусто.

Сбитый с толку, профессор открыл дверь. В коридоре ни единого человека, везде мертвая тишина.

— Потихоньку я и сам тоже схожу с ума, — бормотал он и украдкой заглянул под письменный стол. Он присел, растущее смятение сковывало его мысли.

— Меня зовут Ауль и я с «Квиля». Ты это понял, наконец? — спросил голос рядом с ним.

Гразме медленно повернул голову. Рядом с ним сидела Ауль. Он взял себя в руки.

— Неплохо сделано, — охнул он, — Отражения, ты понимаешь толк в своей профессии…

— Как меня зовут?

— Да ради бога! Ауль. Но сейчас достаточно твоего вялого волшебства — или мне стоит сначала позвать санитаров?

— Откуда я?

— Да перестаньте Вы говорить эти глупости! — слабо запротестовал Гразме. — Что Вам вообще от меня нужно?

— Я вижу, ты все еще не совсем убежден. В этой комнате прекрасные большие окна, а снаружи холодно. Посмотри, это не фокус…

Он видел, как Ауль направила небольшой прибор на окно, у него больше не было сил, чтобы протестировать. Стекла тихо задрожали, в них вырезались буквы. «Что Вы делаете» тихо простонал он.

— Прочти, что там написано, — приказала Ауль.

На стекле, высотой двадцать сантиметров, были вырезаны буквы Р А Ч А. Холодный ветер дул через образовавшиеся отверстия. Гразме боязливо посмотрел на слово.

— Я больше ничего не понимаю, — признался он.

— Ты должен прочесть это.

— Рача, — пробормотал он едва слышно и теперь точно вспомнил, что этот Вайден как то называл его так.

— Отец порой так называет роботов, — деловито прокомментировала Ауль. — Ты мне можешь сказать сейчас, откуда я?

— Я не могу поверить этому, — буробил профессор, — я просто не могу поверить этому… Наверное… Нет, нет…

— Тогда мне придется представить тебе доказательство, о котором ты будешь помнить всю свою жизнь, — решительно объяснила Ауль и вынула из своего пакета другой прибор. Она повращала кнопки, что-то выставила и при этом невозмутимо объяснила: «Это интерферрективная пульсационная камера, с помощью которой можно дематериализовать известные вещи. Сейчас я уменьшу тебя до размера карлика, примерно до восемнадцати сантиметров. Твои умственные способности при этом не пострадают. Через минуту ты будешь примерно такого роста…» Теперь она, в свою очередь, указала на его будущие размеры. «Это не больно…»

С ужасом Гразме вскочил. «Нет, пожалуйста не надо! Я верю Вам, я клянусь, я верю Вам во всем. Вы Ауль и Вы с „Квиля“! Простите меня, я не мог предположить…»

— Ты отведешь меня сейчас к нему?

Шеф клиники боролся против немой, отчаянной борьбы с логикой ученого-натуралиста против всего опыта человечества, против разума и знаний, двигался на границе реальности и трансцендентальности. Он не верил в чудеса, и вдруг ему стало ясно, что его собеседница обладала необычными способностями. Никаких ведьм и волшебников нет, но увиденные здесь феномены можно было объяснить присутствием существа с другой планеты. Это было ближе еще и потому, что это проясняло также и непонятное поведение его пациента.

Гразме был в эти минуты слишком запутан, чтобы дать себе отчет в последствиях свои выводов. Он знал только одно: В его клинике и в этом помещении произошло что-то необычное, что-то значимое. Не указывала ли также и одежда девушки на интермундиум[27]? Кто в снег и в минус пять мороза ходит в лаптях и без зимнего пальто? Он вспомнил письмо, которое написал его пациент. «А лучше, посоветуйся с бессмертным Ме…» С почтением и чувством облегчения профессор увидел, как Ауль снова спрятала таинственный прибор в свой пакет. Опрометчиво он пошел к двери. «Если Вам будет угодно проследовать за мной, фройляйн Ауль, я отведу Вас к господину Вайдену. Разумеется, он уже сегодня будет выписан как совершенно здоровый человек».

— Минутку.

Гразме предполагал худшее, заверил, что все делал только с лучшими намерениями. Ему пришли на ум процедуры холодной водой для Вайдена.

Ауль сказала: «У Ганса был ценный передатчик, но он оставил мои вызовы без ответа. Ты знаешь что-нибудь о причине?»

— Я очень сожалею, — с облегчением ответил профессор, — пациент говорил об этом. Да, я припоминаю, он был украден у него в автобусе. Но я врач, кражами на Земле занимается полиция. Если я не ошибаюсь, господин Эйхштет тоже что-то предпринял, это значит, он, пожалуй, не думал… Хотя — кто бы мог подумать…

Ауль воспрянула. «Я очень рада, что он был украден, — объяснила она, — потому что я сначала подумала, что он не отвечает по другой причине. А сейчас отведи меня к нему».

Хоть профессор Гразме не желал следовать ходу мыслей Ауль, но он был доволен, что, наконец, мог покинуть свой зловещий кабинет. В спешке он выбежал оттуда, думая при этом: Чудо, настоящее чудо. Теперь я прекрасно понимаю Вайдена. Ну и наделал же я дел. Я должен радоваться, что она такая миролюбивая. Холодок пробежал по его спине, когда он подумал о ее угрозе уменьшить его. Ужасная мысль иметь рост всего лишь восемнадцать сантиметров — прямо как лилипут… Он беспрестанно опасался, что Ауль могла передумать и уменьшить его за его спиной. Я должен всячески извиниться перед Вайденом, подумал он. Если бы только я не прописал ему лечение холодной водой. Надеюсь, он не злопамятный…

Совершенно сбитый с толку, он залепетал: «Знаете, фройляйн Ауль, я действительно не мог предположить… Когда пациент поступил к нам — ну, сначала мы подумали о деменции прекокс… Было тяжело — психология такая область, не правда ли? Не хватает времени для повышения квалификации… Наверное, нужно было все- таки парапсихологию… Я право не знаю, наше время скрывает столько тайн. Луна, звезды — но, как говорится, errare humanum est[28]… Я не знаю, понимаете ли Вы меня, это, пожалуй, не сравнимо с оккультизмом…»

— Я тебя не понимаю, — сказала Ауль. — Еще далеко?

— Еще одна лестница. Я уверяю Вас, ему было у нас хорошо, отдельная комната с раковиной для мытья рук, парк за окном — отличный вид… И кровать тоже — резиновый матрас. Конечно же, все расходы аннулируются, за мой счет…

Гразме замолк, он осознал, что мелет чушь. Близость звездной девочки сбивала его с толку. Когда они прошли мимо комнаты сестер, он попросил Ауль минутку терпения, открыл дверь. К его несчастью, там кроме нескольких сестер, присутствовали также старший врач Хаусшильд и доктор Калвейт. «Сестра Хильдегард, подготовьте, пожалуйста, немедленно бумаги на выписку для господина Вайдена!» энергично выкрикнул он.

Доктор Калвейт и старший врач Хаусшильд с любопытством подошли ближе, чтобы рассмотреть Ауль.

— На выписку или перевозку? — осведомилась сестра.

— Я нечетко выразился? — вспылил Гразме. — Я сказал выписка! Реабилитацию я продиктую Вам позже.

— Вы хотите «вышвырнуть» Вайдена здоровым? — изумленно спросил Хаусшильд.

— Разумеется, совершенно здоровым, господа.

— Могу я напомнить Вам карточку пациента, господин профессор? — старший врач был убежден, что имеет место недоразумение.

Профессор знающе улыбнулся. Он почувствовал в своих коллегах, что натолкнул их не только на профессиональные, но и душевные размышления. Выделяя слова, он ответил:

— Уважаемый коллега Хаусшильд, есть вещи между небом и Землей — ну, Вы знаете, что я имею в виду. Пойдемте, фройляйн Ауль…

Он оставил своих коллег с этими таинственными намеками и повел Ауль к вожделенной цели.

Доктор Калвейт и старший врач растерянно переглянулись. У обоих было предположение, что должно быть случилось что-то необычайное.

XXIV

Я лежал одетым на кровати, когда в дверь постучали и сразу же после этого она открылась. Потому что сестры не имели привычку стучать в дверь, моя первая мысль была, Йоханна пришла проведать меня. Но юная, странно одетая девушка не была моей женой. Задорно улыбаясь, посетительница стояла на пороге, у меня сложилось впечатление, словно она подтрунивала надо мной.

Чем дольше я смотрел на девушку, тем больше мимолетная мысль приобретала во мне ясные очертания. Я был уверен в том, что окончательно и навсегда потерял рассудок. Потому что девушка передо мной была похожа на Ауль.

На моих губах была идиотская ухмылка. Так оно оказывается, когда появляются галлюцинации, теперь ты догнал и перегнал изобретателя. Наверное, я сейчас должен был сейчас петь: Звезда вдали,

Вдали звезда….

Мне оставалось немного времени, что подумать о моем больном воображении. Все еще сияюще улыбаясь, прекрасное создание подбежало ко мне, обняла меня и сказала: «Теперь для тебя все закончилось, мой бедный Гансик. Никто больше не держит тебя на этой планете.»

Я подумал: Профессор должен придти и обследовать меня, мне нужно обследоваться… Сию же минуту мое желание выполнилось. Профессор Гразме, с немного поблекшим лицом, стоял перед все еще открытой дверью и молча поклонился.

— Я никогда не был на шестом спутнике, — прошептал я, — нет никаких роботов…

— Ты уже забыл меня за такое короткое время? — озабоченно спросила Ауль. — Посмотри-ка хорошенько на меня…

Я заглянул в ее прекрасные глаза, увидел чувственный рот, который я так часто целовал, и знал, что это был не обман зрения, я не сошел с ума. Передо мной действительно и вправду стояла Ауль.

— Звездочка, — шептал я, — моя лунная девочка, я вижу сон? Скажи мне, что я не сплю, и что ты действительно стоишь передо мной, что ты прилетела с шестого спутника…

Ауль засмеялась и ущипнула меня за уши.

— Наконец-то ты снова обрел дар речи, и наконец-то ты опять со мной. Шестая луна словно вымерла, когда ты больше не был со мной. Сейчас ты должен поцеловать меня, тогда ты будешь знать, я ли это.

Я последовал ее совету, сперва нерешительно, затем меня увлекла ее страсть, я снова на мгновение перенесся на спутник Юпитера. Словно мы снова находились в лабиринте туннелей или за кустами в саду ее отца. Сперва звук двери вернул меня обратно к реальности.

Серьезно, осознавая величие и значение этого момента, профессор Гразме подошел ближе. С уважением он произнес: «Мне, как Вы можете предположить, господин Вайден, крайне неудобно, что я поставил Вас в такое неприятное положение. Но проявите понимание ко мне, дорогой господин Вайден. Разве мог я хотя бы приблизительно предположить… Пожалуйста, простите меня…»

Я не представлял, как Ауль удалось убедить профессора в своем иноземном происхождении. Теперь пришел тот час, которого я так часто ждал с нетерпением. Я не скрываю чувство моего триумфа, которое я испытал во время его Mea culpa. На мгновение я даже подумывал о том, чтобы спросить его, сколько будет трижды четыре, но я совладал с собой, мог посочувствовать ему из горького опыта. Его почтительного уважения мне было достаточно.

— Как это возможно, господин профессор, — спросил я, — что вы не считаете Ауль тоже психопаткой?

Гразме, смутившись, молчал.

Укоризненно Ауль объяснила: «Он поначалу хотел даже оставить меня здесь. Мне понадобилось много терпения и убедительные аргументы.»

Вид профессора, стоявшего сейчас передо мной, немного вызывал у меня жалость. Примирительно я сказал: «Вы сами видели, к чему могут привести казалось бы маловероятные утверждения, профессор. Оставьте при себе то, что Вы знаете, когда я покину Ваш гостеприимный дом. Еще раз Ауль не появится как Deus ex machina[30]. Все-таки, я хотел бы на всякий случай получить ваше заключение».

— Документы уже оформлены, — усердствовал Гразме, — Вы будете полностью реабилитированы.

У меня были свои представления о медицинских справках, я попросил его, признать за мной временную потерю памяти. Это была мера предосторожности, которая ограждала меня от того, чтобы еще раз представлять доказательство, где я пребывал пять с половиной месяцев. Профессор был готов продиктовать все, что от него требовалось. Когда он был уже в дверях, он повернулся еще раз, и в полном замешательстве спросил: «Если я могу позволить себе ещё один вопрос, фройляйн Ауль — не так часто встречаешь людей с другой планеты — Как Вы сделали таки себя невидимой?»

Ауль быстро ответила: «Объяснение у этого процесса довольно простое. Мы используем для этого медиум третьей гиперборальной террастии, так называемый ноуменон. Проходящие потоки света экранируются магнитным полем, пульсовый приемник определяет их частоту, одновременно излучаются Р-волны с укороченной амплитудой. Таким образом образуется, как Вы знаете, негативное квильпространство…»

Я прикусил губы, что бы не захохотать. Такие объяснение были мне знакомы. К моему удовольствию они оказали на профессора такое же влияние. Он тоже показал сейчас такой же печальный овечий взгляд. Я сделал умное лицо и заметил с деловым видом знатока: «Это так просто, профессор. Нужен только лишь медиум из третьей гиперборальной террастии. Но решающее значение, правда, имеет укороченная амплитуда. Ведь квильпространство будет положительным, если она будет слишком долгой. Тогда все перевернется вверх дном. Но у меня такое впечатление, что Вы не совсем вникаете в суть вопроса…»

— Действительно, — смущенно признался он, — это, наверное, специальная физическая проблема… А сейчас, вы меня извините, я продиктую заключение». Он спешно оставил нас.

Я прислушался к его шагам и довольно произнес: «Это мы вылечим, это мы исправим…»

Ауль прильнула ко мне. «Теперь я вижу, что ты счастлив. Четырежды восемнадцать часов я ждала этого момента и тосковала по нему».

Ауль на Земле. Я обхватил руками ее талию. «Ты действительно со мной, Звездочка; я снова и снова опасался того, что вот-вот проснусь. Ме в курсе, что ты здесь?»

— Разве я могла быть здесь без его согласия? — спросила она с легким упреком в голосе.

Мне вспомнилась сцена на шестом спутнике, когда я напрасно пытался уговорить ее к тайному побегу. Нет, без разрешения Ауль ничего не делала. Следовательно, и интерес у Ме ко еще не пропал. Я сгорал от нетерпения узнать подробности.

— Я расскажу тебе обо всем позже во всех подробностях, миленький мой, — сказала она. — Я должна передать тебе привет от Ме. Он хочет напомнить тебе о разговоре с ним и о сделке.

— Я ничего не забыл, Ауль.

Мы сели на краешек кровати. Как часто я проводил бессонные ночи в мечтах об этом мгновении; теперь она сидела рядом со мной, словно это было самое естественное в этом мире. Она ни в чем не изменилась, давала мне почувствовать ее потребность в нежности, словно мы еще находились на шестой луне. Ее невинная наивность смутила меня. В мировом одиночестве ее далекой луны все было гармонично, здесь же мне мешало окружение и также немного мысль о Йоханне. Я попытался скрыть мою скромность, спросил у нее о ее отце.

— Он передает тебе тысячу приветов и поцелуев, — ответила она. — Он также изволит просить тебя кое-что доставить для него. Он хочет петуха, немного семян цветов и овощей, кроме того еще корову и быка…

Озадаченно я посмотрел на нее. «Корова… Что отец там себе думает? Где я возьму корову и быка? Как ему только в голову пришла такая сумасшедшая идея?»

— Ты сам ему это предложил. Предположительно корова дает сметану, масло и молоко. Только я не знаю, как выглядит корова.

Я пообещал показать ей парочку коров. Ее близость и конфузные желания ее отца снова приблизили прошлое. Раззадорившись, я сказал: «Однажды с неба спустился прекрасный ангел… Так происходит в наших сказках и легендах. Да, Звездочка, это действительно сказка, то что мы нашли друг друга, потеряли и снова нашли. Мне не понятно только одно. Откуда ты могла знать, что я нахожусь именно здесь?» В дверь постучали, заглянула сестра и снова закрыла дверь.

— Когда мои звонки к тебе оставались без ответа, — рассказала Ауль, — я боялась, что что-то могло помешать тебе. Ме разделял мои заботы и позволил мне начать твои поиски. Мы множество раз облетели Землю. Я совсем отчаялась, думала, что никогда не найду тебя в этой суматохе городов и людей. Какое счастье, что у меня был адрес…

— Мой адрес? Что еще за адрес?

— Дом, в котором ты живешь с твоей женой…

Я испугался. «Не была же ты у моей жены?»

— Конечно же я была у твоей жены — как иначе я смогла бы найти тебя? У тебя красивая жена, только она ревнивая — как пингвин.

Вокруг меня летали звездочки.

— Что тебе сказала Йоханна, о чем вы разговаривали?»

— Она тоже сначала приняла меня за иностранку, как и этот профессор. Потом я назвалась, и твоя жена посчитала, что ей якобы все теперь известно, мне больше не следует ничего говорить. Она дала мне твой адрес, и мы поговорили о том о сем…

— О чем? Я хочу точно это знать, Ауль.

— К примеру, что я хочу забрать тебя на шестой спутник насовсем.

— Дальше, что она ответила?

— Она никогда не даст развод. Скажи ты, звездный странник, собственно, кто такая Розуита?

— Я не знаю никакую Розуиту. Что тебе еще сказала моя жена?

— Но профессор тоже подумал, что я Розуита…

Я застонал. Йоханна сейчас верно увидела в Ауль подтверждение своего первого предположения. Сейчас Было бы не трудно убедить ее в обратном — но мог ли я оставить ее здесь с таким знанием?

— Розуита одна из твоих наложниц?

— Чепуха, — сказал я. — О чем вы еще говорили?

Она больше не знала этого или не хотела знать.

Я решил при первой же возможности разъяснить все Йоханне. Теперь у меня по крайней мере было два свидетеля.

Ауль между прочим сказала: «Кстати, твоего переводчика я тоже взяла с собой. Ме настаивал на этом».

— Фритцхен тоже прибыл? Он ждет в транспорте?

Она показала на дверь.

— Он в клиник».

Я подошел к двери, открыл ее. Фритцхена я не увидел.

— Вспомни о третьем гиперборальной террастии и отрицательном квильпространстве, — шутливо сказала Ауль. — Мне еще раз объяснить тебе процесс?

— Посмей только!

В поцелуе мы забыли обо всем.

Профессор тем временем продиктовал свое заключение и подписал его. Он поспешил обратно в свой кабинет, чтобы взять зимнее пальто, тешил себя надеждой отвезти своих из ряда вон выходящих гостей в город.

Когда он вошел в свою комнату и увидел разрушения, он ощутил невиданное прежде чувство удовлетворения. Сломанные рамы картин и спаленная кнопка звонка показались ему реликвиями. Только разрезанные стекла не понравились ему, при том, что из букв сильно дуло. Притом ему не нравилось слово, значение которого было ему неизвестно. Он взял с полки лексикон, открыл его на букве «Р» и прочел: «Рача, ругательство, означает — болван, пустоголовый, также злодей…»

Раздосадованный, Гразме решил замести следы, и, поскольку расщепленное стекло больше нельзя было склеить, он решительно взял словарь и разрушил с его помощью оконное стекло окончательно.

Насколько понятной с общечеловеческой точки зрения ни была его реакция, умным образ его поведения, конечно, не был, но таинственные буквы могли бы объяснить многое. Профессору также не пришла в голову мысль закрыть дверь своего кабинета. Из-за звона стекла он не услышал, что кто-то стучал в дверь. С педантичным рвением он продолжил процесс разрушения, чтобы также удалить мельчайшие осколки стекла из оконных рам.

Что должны были подумать старший врач Хаусшильд и сестра Хильдегард о своем шефе, когда они открыли дверь и таким образом стали невольными свидетелями его откровенного буйства? Как профессионал, Хаусшильд понял ситуацию с первого взгляда. Сломанные рамы картин, распоротое полотно — ну и даже сам шеф, который вынимал осколки стекла из замазки и еще даже не заметил вошедших.

Холодный ветер дул из окна, свалил несколько листков с письменного стола. Сестра Хильдегард собрала их. Старший врач кашлянул.

— Что Вы здесь делаете, господин профессор, Вам не хорошо? — осведомился он.

Гразме испуганно остановился, смущенно засмеялся и подчеркнул: «Все в порядке, коллега Хаусшильд. У меня беспорядок, не правда ли? Сквозняк выбил стекло, я всего лишь удаляю осколки. По глупости при этом упал мой Гейдемюллер, скверно. Вы, наверное, знаете, вещь старинная, досталась мне по наследству…»

Старший врач изучал лицо своего шефа, затем обнаружил спаленное место на письменном столе.

Гразме стало дурно. Он догадывался о совершенно нелепом подозрении своего старшего врача и вспомнил предупреждение своего пациента Вайдена. Ну, это мы исправим, подумал он, все еще я главный. Он скорчил веселую мину и сказал как бы между делом: «Беда не приходит одна, положил сигару, не уследил. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы электрик все поправил, сестра Хильдегард».

Та, к которой обращались, многозначительно переглянулась со старшим врачом и немедленно покинула кабинет; но совсем не за тем, чтобы переговорить с электриком, а затем, чтобы посоветоваться с доктором Калвейтом.

Хаусшильд остался со своим шефом. Он мог предположить, какая трагедия развернулась здесь перед его глазами. Все совпадало с таинственными и запутанными высказывания профессора перед комнатой сестер. У старшего врача было достаточно опыта, чтобы вовремя распознать определенные симптомы. Здесь, вне всякого сомнения, он имел дело с нервным переутомлением…

Эта непредвиденная случайность послужила причиной того, что немного позднее доктор Калвейт вошел в мою палату, чтобы вручить мне бумаги на выписку. Он спешил, пожелал мне всего хорошего и несколько с менее дружелюбно обратился к Ауль: «Вам следовало бы побеспокоиться пораньше. По Вашей милости господин Вайден попал в неприятную ситуацию».

— Я знаю, — озабоченно ответила Ауль, — у сожалению траекторию нельзя определить произвольно, к тому же Юпитер сейчас находится в удалении и нам пришлось уклонятся от метеоритного потока.»

На мгновение доктор выглядел так, словно хотел вспылить. Он все же задумался и проворчал сумрачно улыбаясь: «Детки, прекратите же, наконец, молоть чушь, мое терпение подходит к концу. Шеф тоже начинает потихоньку бредить — совсем переработал. Если так и дальше пойдет, я сам пропишу себе лекарство».

Меня интересовало, что случилось с профессором. Когда Калвейт рассказал о картине и оконных стеклах, я оттащил Ауль в сторону и шепотом выяснил что к чему.

— Может быть мне прояснить недоразумение? Я бы смогла быстро убедить этого доктора…

— Ты будешь вести себя тихо, — прошептал я. Калвейт хотел попрощаться. Я сказал: «Вы совершаете большую ошибку, доктор. Профессор Гразме так же здоров, как Вы и я…»

— Это не нуждается в Вашей оценке, — поучили меня. — Он уже настолько свихнулся, что он обращался к Вашей знакомой, как если бы она была Ауль.

Серьезная ошибка, подумал я, если он и дальше будет болтать такое, то может сразу же перебираться в мою комнату. Чтобы хотя бы избежать худшего, я сказал: «И все же Вы ошибаетесь. Моя подруга, как Вы знаете, изучает искусство. Она хотела проверить „шедевр“ в кабинете Гразме на его мнимую подлинность. При этом он свалился. Разбитые оконные стекла в любом случае пойдут на Ваш счет. Профессор так надымил, что она попросила его открыть окно — при этом разбились стекла…

Калвейт недоверчиво посмотрел на Ауль.

— Это мне ново, — проворчал он, — об этом шеф ничего не сказал.

— Но это было так, — настойчиво подтвердила Ауль.

Я надел мое зимнее пальто, взял из моей тумбочки сверток, положил его на кровать. В свертке были все принятые таблетки. Это было чудесное чувство, быть свободным от всякого принуждения. Где-то здесь скрывался Фритцхен, охранял Ауль и меня. Я почти сожалел, что он не мог здесь показаться — вероятно, тогда бы и Калвейту затем понадобилась бы помощь.

Мы попрощались. Когда мы спускались по лестнице, мне показалось, что я слышу с третьего этажа взволнованный голос профессора. Он, казалось, бурно протестовал против чего-то.

XXV

Все шлюзы счастья открылись передо мной, боги благотворного веселья отдыхали на мне. Ме послал мне Афродиту и подарил свободу. Я действительно был свободен в идеальном и анархическом смысле этого слова. Мир до звезд был открыт передо мной. Рядом со мной чудесная девушка, незримо рядом с нами смыленный ангел-хранитель, гений, который заботился о нашей безопасности. Не исполнились ли все мои мечты? Не хотел ли я однажды оказаться с Ауль на Земле и иметь при себе Фритцхена в качестве предприимчивого домового? Возможности, о которых я не догадывался, открывались передо мной. Да, у меня был бы повод для безоблачной радости, останься моя вновь обретенная свобода надолго. Но мне оставалась всего лишь ночь и день, затем нас должен был забрать транспорт. Это Conditio sine qua non[31] для моей свободы лежало передо мной словно пропасть.

Покупать платья для Ауль, как бы я сильно не желал этого, не имело смысла. Она тоже ничего не хотела об этом слышать. Но было уже темно, когда мы вышли из клиники, но прохожие, укутанные в теплую зимнюю одежду, поворачивались в нашу сторону, делали свои замечания о странных пристрастиях в моде иностранки.

В то же время, Ауль не была такой закаленной, как могло показаться, как могло показаться. В своих переливчатых трико с регулируемыми обогревающими свойствами, и приняв перед этим препарат, она не чувствовала холода. Грубый светло-зеленый льняной материал, которым они были дополнительно драпированы, был ничем иным как завесой с шестой луны, который разделялись друг от друга обе комнаты. К моему недовольству она даже не убрала вышитые звезды с материала.

На такси до моей квартиры можно было добраться за несколько минут. Я решил поехать домой, чтобы посвятить во все Йоханну, но Ауль наотрез отказалась пойти со мной. Но она и не хотела оставаться в городе, утверждала, что Земля постоянно наполнена адским шумом и воздух имеет противный, ядовитый привкус. Ее жалоба была мне понятна. Почти всю жизнь Ауль провела в гробовой тишине Вселенной. Ее нервы слуха и обоняния реагировали на тончайшие нюансы. Теперь она вдруг подвергнулась влиянию рычания автомобилей, гудения самолетов и других, привычных нам звуков. В городе вибрировали паровые молоты, визжали экскаваторы и пневматические буры, пищанию уличного движения. К этому прибавилась вонь выхлопных газов и дымящейся мостовой. Ауль хотела обратно на луг, провести оставшиеся часы в крестьянском доме, который она уже посетила после своего прибытия. Там, в каких-то кустах, лежало несколько ее свертков.

— Звездочка, в это время года в Маник Майя нельзя оставаться на ночь, — объяснил я. — Давай снимем номер в отеле…» Когда я предлагал это, мне пришло в голову, что у Ауль не было документов.

— Что может помешать нам жить в этом, как ты его называешь, крестьянском доме? — спросила она.

— Зима. Дом холодный. Во-вторых, сейчас темно, это было бы слишком хлопотное путешествие, в-третьих, у меня нет дров, в-четвертых, печь дымит, в-пятых, там сейчас все влажно, в-шестых, сначала нужно убрать снег…

— В-седьмых, в-восьмых, в-девятых, — прервала Ауль мое перечисление, — Ты думаешь, что я не подумала обо всем? Как ты можешь считать меня такой глупой? Ты увидишь, мы не замерзнем. А снег уберет Фритцхен.

У меня был волчий аппетит и желание съесть стейк с поджаренным луком, я с большим удовольствием сходил бы в ресторан. Кроме того, я помышлял о возможности отсрочить отлет, но Ауль настаивала на своем. Она бы улетела немедленно, если бы это было возможно. Ничего иного не оставалось, как поискать такси. Когда я рассказал о моем урчащем желудке, она вынула концентрат из своего пластикового пакета. «Я и об этом подумала. Ты доволен?»

— Я вне себя от радости, — сказал я и подумал о моем стейке. Ауль нельзя было провести, как сестру Хильдегард, и мне пришлось проглотить концентрат. Наконец, я поймал такси. Фритцхен, все еще скрытый во впадине световой волны, неловко плюхнулся на заднее сиденье. Я с неприятью ощутил его стеклянную голову рядом со мной, прильнул к Ауль. Меня удивило то, с какой естественностью она использовала неизвестное транспортное средство. Она не задала ни одного вопроса.

Вместо этого Ауль могла рассказать о других вещах. Я узнал о том, что ее отец был на шаг от изобретения фарфора, услышал о новом открытии в созвездии Девы, где анормально расширялась материя, что могло завершится образованием нового Солнца. Кроме всего прочего у не существующего для водителя Фритцхен тоже нашлось сказать несколько точных сведений об этом процессе. В зеркале заднего вида я видел недоверчивое лицо водителя такси. Я боялся, что он может остановиться и вышвырнуть нас.

Еще более странными мы показались ему, когда Ауль поведала, как она добралась от луга до моей квартиры и позднее оказалась в клинике. Она основательно подготовилась к этому путешествию, пусть даже некоторые советы ее отца казались немного антикварными. После посадки Ауль прежде дождалась сумерек, встретила рабочего, который объяснил ей, как попасть в город. На проселке ее подобрал дружелюбный водитель, который довез псевдо-иностранку до моей квартиры. От своего отца Ауль получила инструкции относительно нравов и обычаев на Земле. Старик научил Ауль тому, что на любом базаре драгоценные камни и золото можно обменять на принятую в стране валюту. Ауль тогда не нашла никакого базара, но от моей жены она узнала, что ювелиры интересуются такими камнями и металлами. И этот трюк Ауль продела без трудностей, она даже была довольна всем, что предложил ей ювелир.

Она раскрыла свой пакет и показала мне толстую пачку банкнот.

— Эти бумажки мне дал торговец в обмен на два камня. Он пошел мне навстречу и был очень вежлив…

— Святые угодники, да он тебя просто надул, — пробормотал я при виде пачек банкнот.

— Он меня не надувал, — заверила меня Ауль. — И кто такие святые угодники?

— Святые… Я объясню тебе позже. У тебя еще есть камни и золото?

— Еще достаточно. Хватит бумаги на два петуха, немного семян и, возможно, на пару птичек?

— За это тебе дадут целый зоопарк, — сказал я и пощупал новые, хрустящие купюры. Неожиданное богатство магически притягивало меня. Ауль рассказала что-то о шестом спутнике. Я снова заметил в зеркале подозрительное лицо таксиста, попросил Ауль помолчать. Мы должны были скоро приехать.

На улице было хоть глаз выколи. Свет фар впивался в белизну проселка. Я думал: теперь ты в такой же ситуации как два или три месяца назад. У тебя есть деньги, больше чем ты когда-нибудь мог потратить, но они действительны только на один день. Завтра около полуночи сон закончится… Было ли возможным переубедить Ауль, подвигнуть ее остаться здесь? Ведь не повсюду же был такой шум и смрад. С болью я осознал бессмысленность таких надежд. Ее отец жил наверху, и ее осознание долга было сильнее, чем гравитация Земли… Таксист сбавил скорость. Я показывал ему дорогу через лес, до тех пор, пока мы не остановились перед домом. Несмотря на то, что я щедро вознаградил его, его страх перед странными пассажирами был очевидным. Он умчался прочь так, что снег столбом поднялся.

Тишина Маник Майя была благотворной. Фритцхен выключил свой экран, наконец, снова стал виден во всем своем обличии гнома. Я взял из сарая метлу и дал ему задание очистить от снега проход к двери.

За сараем, в кустах сирени, Ауль спрятала свой багаж. Она втащила два шара величиной с кокосовый орех, которые были закреплены на квадратных цоколях. Я открыл перед ней дверь, с нетерпением ждал, как она справится с фокусом и обогреет холодные помещения. Ауль поставила в каждой комнате по шару, что-то повращала на них. Я совсем не удивился, когда шары не только начали интенсивно выделять тепло, но и осветили комнаты. Через несколько минут, мне пришлось снять пальто.

— Где дымит печь? — весело спросила она. — Скоро тебе придется открыть окно.

— Инфракрасные лучи? — грамотно спросил я.

— Нет, нейтральное ядерное излучение с величиной тепла двенадцать. Мы используем бета-распад, который через заторы векстаматерии…

— Ни слова больше, Звездочка, я все понял.

Она обвила меня руками. «Как я ждала этого часа. Без тебя было ужасно».

Я должен был сначала привыкнуть ко всему. В любой момент, думал я, может войти дежурная сестра. Она заметила мое расстройство.

— О чем ты думаешь? Ты не здесь…

Я приложил палец к ее губам. «Ты ничего не слышишь?» Мы прислушались. Снаружи доносились скребущие звуки. Ауль открыла окно. «Я думаю, он очистил достаточно снега», сказала она.

Фритцхен очистил не только луг перед домом, но и намеревался очистить от снега и лес тоже. От метлы осталась только палка. Мы направили его в соседнюю комнату.

Неожиданно Ауль спросила: «Тебе бы понравилось, если бы я постригла все волосы?»

— К чему это? — оторопело спросил я.

— Я заметила, что у многих жен на Земле короткие стрижки.

— Посмей только! — сказал я. — Нет, Белоснежка, оставайся такой, какая ты есть. Мода имеет смысл только тогда, когда ее есть, с чем сравнивать. На шестой луне ты будешь единственной женщиной…

Да, это чудесно, я этому уже рада, — с удовольствием заметила она. — Но опять таки, кто такая Белоснежка?

Я щелкнул ее по носу. «Кто такая Белоснежка, кто такая Розуита, кто такие святые угодники? Это все, маленькая Звездочка, понятия, которые не относятся к твоему пятому измерению. Оставим их. Не стоит ломать над этим голову. Через двадцать девять часов все уйдет в прошлое».

Концентрат продлевал часы прощания, подарил мне одну ночь. В сладостном дурмане нашей любви время, казалось, остановилось. С рассветом раскрылся самообман. Еще раз, в последний раз, мне представилась возможность попрощаться со всем.

Я не устал, но после бурной ночи свидания с Ауль я тоже и не чувствовал себя прямо как тореадор. С пачкой банкнот в кармане я побрел к проселку, я вызвал по телефону из гаштетта такси и поехал в город. Меня мучили угрызения совести и боязнь неизбежного, когда я приблизился к нашей квартире. Возможно, так я надеялся, что Йоханна позволит убедить себя поехать со мной в Маник Майя. Тогда мне хотя бы не потребовалось уходить от нее с ложью. Я также хотел оставить ей часть денег. Когда поднимался по лестнице, я чувствовал себя, словно иду на собственное захоронение.

Был ранний полдень, когда я позвонил. В этот момент мне пришло в голову, что моей жены вовсе не могло быть дома. Она заняла должность — только где? Я постучался к нашей соседке, фрау Бертрам. Когда она открыла дверь и увидела меня, «Доброе утро» угасло у нее на ее губах. Весь дом знал о моем пребывании в клинике. Я спросил ее о месте работы моей жены. Госпожа Бертрам сожалела, она не могла назвать мне адрес.

— Но вы же знаете название фирмы или предприятия, фрау Бертрам…

Она ответила отрицательно и хотела закрыть дверь. Меня разозлило ее дурацкое поведение. В конце концов, я часто помогал ей, когда нужно было принести что-нибудь из подвала. Со злостью в голосе, я сказал: «Вы бы получше запирали дверь, дело в том, что я вампир и предпочитаю кровь старых девственниц!»

Когда я, вдобавок, начал подражать хрюканью кабана, она с криком ужаса захлопнула дверь.

Я спустился вниз, бесцельно бродил по улицам. Еще двенадцать, тринадцать часов, затем все прошло. Конечно, не из-за богатства Ауль, которое делало мне прощание все проблематичнее. В обмен за то, чтобы не улетать, хотя бы не так скоро, я бы с радостью отказался бы от камней и банкнот. Путешествие в неизвестное, добровольное прощание с планетой, которая, собственно говоря, была мои миром — это мне становилось все яснее — было похоже на выбор между жизнью и смертью. Существовать где-то в далеких сферах Вселенной, пребывать, возможно, тысячелетия во сне, чтобы в конце непрерывного полета проснуться заново запрограммированным, без воспоминаний о минувшем — что в этом заманчивого? И что я получал взамен? Казалось, выбор прост. Ме не только предлагал мне умную и завидную партнершу, но также и натренированный разум, который мог запомнить знания, о которых я и не догадывался. Сердце разрывалось от того, что я оставлял за это: выражать чувства, любовь или ненависть, досаду или удовлетворение, печаль или радость; заботы и надежды, исполнившиеся и не исполнившиеся мечты — просто жизнь.

Просто жизнь. Все, казалось, так просто. Одно слово, которое нельзя взвесить: жизнь. Я хотел продумать все холодно и трезво, но для этого мне не доставало отчужденности Ме. Моя прогулка по городу пробудила тысячу ощущений и воспоминаний. На «Квиле», в окружении Ауль и ее отца и электронных помощников мои проблемы были бы анахроничными. Их бы не было. Время бесконечно, мой мир безбрежен. Здесь же напротив, жить значило совсем другое, здесь я был частью неразрывного целого, к которому относились люди, животные и целое многообразие изменчивой природы. Что делать, как решиться?

Снежинки кружась, падали вниз, придавали уже грязной, затоптанной белизне новую окраску. Я остановился перед моим переулком. Дети делали снеговика, несколько мальчишек играли в снежки. Снежок попал мне в плечо. Я стряхнул снег с пальто, услышал, как женщина бранится на бесстыжих сорванцов. «Не беспокойтесь, всё в порядке», сказал я и с удовольствием принял бы в этом участие.

Я вспомнил слова Ме, услышал деловито-монтонное звучание его голоса, словно это было вчера: «Все во Вселенной течет и вечно изменяется, продолжающееся изменение это условие для жизни. Если невежество попытается остановить изменение, наступит катастрофа, конец…» И еще одно предложение, которое неизгладимо запомнилось мне: «Смысл твоей жизни будет всегда зависеть от глубины твоего мышления и горизонта твоих познаний…»

Не было ли это определение неопровержимым? Была ли это последняя, вечная правда? Долгое время я был убежден в этом, сейчас у меня появлялись сомнения. Ме исходил в своем опыте и мудрости из другой точки зрении, которая не имела отношения к жизни, которая меня окружала. Емкое определение, что все должно пониматься в постоянном становлении и движении, оставалось необязательным, если не спрашивать о направлении и о цели.

Постепенно я выходил из лабиринта моих противоречивых мыслей и ощущений, решался мой «Быть или не быть». До этого момента я постоянно думал только о том, что может предложить мне Земля — что я, собственно, сам давал ей? Что я делал со своей жизнью, что делал из нее?

Две девочки, не старше одиннадцати-двенадцати лет, спешили мимо меня. Я слышал, как они серьезно и веско обсуждали контрольную работу по химии. Их проблемы напомнили мне сцену на шестой луне, спор со стариком в гончарной мастерской. Мы лепили вазы, кувшины и горшки, пока я не осознал, как бессмысленно мое отшельническое существование. Жить — зачем и для кого?

Не содержался ли ответ уже в самом этом вопросе? Смысл жизни не мог зависеть только от глубины мышления и горизонта познаний. Только исходящее из истинного познания логичное действие, действенное, целеустремленное старание, принимать участие в изменении мира, придавал жизни смысл.

«Кто с постоянным стремлением старается, от того мы можем избавиться» — вывод из моих раздумий окрылил мои шаги. То, что я еще не решился произнести, становилось все больше и больше несомненным. Ме и Ауль требовали от меня невозможного. Только здесь, на Земле, мое существование было наполнено смыслом, только здесь оно могло быть связано со стараниями других.

Остаться здесь, дышать, видеть, быть занятым со смыслом — это вскружило мою голову словно наркотик. Я поспешил дальше, дрожащий от напряжения. Я остановился перед витриной музыкального магазина, ознакомился с ассортиментом пластинок. Легкая музыка для танцев и мечтаний, Битлз и классики; Вивальди, Бах, Гендель, Чайковский, Барток, Шопен, Смéтана[32], Бетховен — столетия были выложены здесь, музыка Земли. Она тоже просилась на чашу весов. На «Квиле» все это было бы стерто. И больше никаких проблем…

Мне пришло на ум стихотворение, которое я однажды прочел: «Из страны, где воздух сладше винных слез, бежишь ты — слишком прекрасна клетка. — Земля, на которой замерз ты в мороз, ее ты любишь вечно и крепко…»

В эту минуту мне стало с неопровержимо точностью: убежать от настоящего значит умереть. Это было так же фатально как остаться позади него.

Не так ли давно я ломал голову над плакатом? «Мир будущего» — его можно было представить, возможно, не таким, с которым я столкнулся во время своих приключений, оно выглядело бы так, каким мы его устраивали. Я глубоко вдохнул свежий зимний воздух и знал, что я сделал свой выбор. С моих плеч словно камень свалился; у меня было такое ощущение, что я родился заново.

Пересекай Вселенную, Ме и однажды возвращайся. Мои потомки поспешат тебе навстречу и встретят достойно. Возможно, ты вспомнишь потом еще о человеке, которого к этому времени больше не будет среди живых…

Мое решение подняло мое настроение. Я бы с большой охотой сейчас начал бы громко петь и пожелал бы всем людям доброго дня. Неукротимое желание сделать что-либо из ряда вон выходящее, вдруг овладело мной. В кармане моего пальто хрустели банкноты. Зачем мне столько денег? На пару желаний старика хватило бы крупицы. Кроме того — успокаивающее ощущение — в сто раз больше лежало в стенном шкафу в Маник Майя.

В какое-то мгновение мне пришла в голову мысль пойти домой. Наверное, у Йоханны рабочий день уже закончился.

Но что я бы ей сказал? В доме меня ждала Ауль. Я сначала должен был выяснить отношения, справиться со всем этим, с тем, что было и с тем, что в полночь глава моей жизни заканчивалась навсегда. Завтра все будет по-другому, еще двадцать четыре часа… В порыве моей радости заново обретенной жизни во мне проснулось легкомыслие. Впервые я мог выполнить сумасшедшее и, пожалуй, даже ребяческое желание, которое я давно лелеял. Я мог теперь сыграть запоздалого Деда Мороза, который в виде исключения даже спустился с небес. Деньги, которые не были заработаны кровью и потом, можно было легко транжирить.

Я зашел в кондитерскую, купил плитку шоколада, несколько коробок самых дорогих конфет, заплатил и ушел, не дожидаясь сдачи. Продавщица бежала за мной до самой улицы, чтобы прояснить мое недоразумение. Она не могла понять того, что я не хотел забирать «мелочь». Возможно, она приняла меня за выжившего из ума. Сладости я дарил школярам. Несколько раз мне посчастливилось подсунуть пачки банкнот в авоськи пожилым дамам, которые пришли за покупками. На углу мужчина продавал лотерейный билеты. Я взял всю коробку, щедро расплатился и выбросил билеты в ближайшую корзину для бумаг.

Оказалось, что утомительно избавиться от такого количества денег. Наконец, я упростил метод, ходил по подъездам и без разбору распихивал банкноты по почтовым ящикам. Когда стемнело, я в прямом смысле этого слова «раздал народу» состояние до последнего пенни. Не часто я был так счастлив и доволен, как после этой напряженной деятельности, которой у старшего врача Хаусшильда, наверняка, нашлась бы латинская формулировка parat.

На рынке я купил двух петухов, клетку для них, коробку цветочных и овощных семян и букет альпийских фиалок для Ауль. От пары птичек я вынужден был отказаться. Денег как раз хватало на полкило кислых конфет, которые Ауль хотела прихватить для своего отца, и на обратную дорогу в Маник Майя.

XXVI

Ауль с нетерпением ждала меня. Она оценила мои покупки, высказала удовлетворение по поводу петухов в слишком узкой клетке, на которых нельзя было посмотреть без жалости. Ауль хотела усыпить их на борту и продезинфицировать.

Я озабоченно обдумывал, каким образом я мог щадяще преподнести ей свое мое решение. Я дал ей конфеты для отца и альпийские фиалки и был удивлен тем, как сильно она обрадовалась моему вниманию.

— Как хорошо, что ты подумал обо мне, — тронуто сказал она. — Таких цветов я никогда еще не видела.

Она открыла стенной шкаф, нашла там вазу. На верхней полке, небрежно положенные, между уложенными банкнотами мерцали камни. Цена старого крестьянского дома в одно мгновение взлетела до небес, словно шикарная вилла. Рядом Фритцхен изучал петухов. Когда я спросил его, знает ли он теперь, в чем разница, он ответил отрицательно. Ему эти научные знания не были запрограммированы.

Ауль хотела знать, почему я не принес еще и пару птичек. Я рассказал ей о моем сумасшествии, которое стоило мне всех денег, еще раз насладился сомнабуличным состоянием моего расточительства.

К моему удивлению, знаки моего великодушия не вызывали у нее одобрения. Хотя, она не упрекнула меня, но ее лицо стало вдруг необычайно задумчивым.

— Почему ты смотришь на меня так укоризненно? — обеспокоено спросил я. — Я должен был принести деньги обратно, или ты злишься, потому что я не принес птичек?

Она задумчиво засмеялась. «Нет, ты достаточно много принес, и деньги нам действительно не нужны. Я только не понимаю, почему ты их раздарил».

— Я и сам толком не знаю. Мне это просто нравилось, возможно, взрыв чувств…

Она молчала. У меня было такое впечатление, что она не одобряет мое настроение, склонное к пожертвованиям. Спустя мгновение она обняла и поцеловала меня, потянула меня к софе. Я подумал: Сейчас уже восемь часов, самое позднее, через четыре часа приземлится транспорт, ты должен сказать ей сейчас…

— Зима вовсе не так прекрасна, как ты мне ее описывал, — сказала она. — Фритцхен находился сегодня снаружи несколько часов, должен был определить местоположение транспорта, при этом его центральный процессор замерз.

— Ну да, Фритцхен… Если бы ты осталась здесь подольше, я бы показал тебе, как прекрасна зима. Но ты отгораживаешься от всего… Смотри, Звездочка, если бы ты осталась еще хотя бы на две, три недели… Я бы показал тебе музей Пергамон. Там ты можешь снова найти эпоху твоего отца — Мумии и всякое такое…»

Целую вечность она молча смотрела на меня. В моей просьбе, в сущности, содержалось все, что я хотел и должен был сказать ей. Это было для Ауль, пожалуй, слишком неожиданно, потому что она только лишь ответила грустным голосом: «Мумии — ты знаешь, что я не могу остаться здесь».

Совсем рядом раздавалось тиканье часов с кукушкой, время от времени петухи издавали несколько звуков. Наша беседа словно прервалась. Меня сразу бросило в жар. Догадывалась ли Ауль, о чем я думал? Я взял ее руку. «Звездочка, я много часов думал обо всем… Мне ужасно печально и я не знаю, как я сказать тебе это…»

Почти весело она ответила: «Ты это уже сказал, Ганс. Я понимаю тебя; это, пожалуй, жестоко и неприемлемо хотеть вырвать тебя из твоего круга».

Удивленно, но и с облегчением, я спросил: «Ты можешь читать мысли, Ауль? Я же еще не сказал тебе ни слова».

Она занялась обогревателем, склонилась над ним и что-то регулировала. Ее длинные волосы ниспадали на ее плечи. Не поворачиваясь, она ответила: «Когда ты рассказал мне о своей прогулке по городу, я догадалась о причине твоего настроения. Большая радость порой берет свое начало в сомнении…»

Она снова села рядом со мной, склонила голову на мое плечо. «Это хорошо, что ты не руководствуешься уважением», рассудительно продолжила она свою мысль. «Было бы ужасно, если бы мы ступили на борт с ложью». Объективность и спокойствие, с которыми она излагала мне свое мнение, могло бы послужить поводом для радости. Я совершенно зря беспокоился. Но Ауль приняла к сведению мое решение, как если бы это было само собой разумеющимся, что мы расстаемся навсегда. Ее безразличие расстраивало меня.

— Как я вижу, тебе совершенно безразлично, что я остаюсь здесь.

Ауль не отвечала.

— Звездочка, одно твое слово, и транспорт совершит посадку через несколько дней или недель…

— Что это бы изменило? К чему откладывать неизбежное?

И в этом она тоже была права. Дни или недели — это только бы оттягивало часы прощания. Но откуда у нее вдруг сразу появилось это мучительное самообладание и холодную объективность? Она забыла все то, что мы говорили друг другу, что чувствовали? Эта ее мысль о неизбежном расставании глубоко тронула меня. Сейчас, когда этот момент неудержимо приближался, я осознал, сколько она для меня значила. Мне причиняло боль то, что я не слышал от нее слов сожаления. Я хотел выразить ей мои ощущения, но ее поведение сбивало меня с толку; я не находил слов, которые могли бы передать мои чувства.

В комнату неожиданно зашел Фритцхен, монотонно сообщил параметры траектории транспорта. Ауль приняла их к сведению без комментариев и снова выпроводила его.

Молчание. Нам больше нечего было сказать друг другу? Тиканье часов с кукушкой в соседней комнате нервировало меня. Я встал, вышел и остановил часы. Как жаль, что нельзя остановить и время, пришло мне на ум, те счастливые мгновения, которые никогда не вернутся…

Когда я вернулся в комнату, я на мгновение потерял равновесие. Ауль лежала на софе, спрятала лицо в подушках и безудержно рыдала. Никогда я не видел ее такой дрожащей и потрясенной. Растерянный, я подсел к ней.

Нас связывали вместе радости жизни, теперь объединяла боль прощания. Она потребовала от нас дисциплины, заставляла наш разум, наши чувства держаться в рамках. Многого бы и не потребовалось, и я бы снова отказался от своего решения.

Когда Ауль начала что-то говорить, я сказал: «Ауль, любимая, мы оба связаны тысячью нитей к своему миру. Мы возвращаемся в них обратно и берем с собой тайну в неизвестное будущее. Месяцы нашей близости стоят больше, чем все сокровища Земли и шестого спутника.

Замешкавшись, Ауль ответила: «Ты будешь дальше жить во мне, пока я буду мыслить. Я благодарна тебе за все. Безбрежная любовь есть, наверное, только в ваших сказках и легендах».

— То, что мы пережили, было сказкой. Если бы я только мог поддерживать с тобой связь, но там, куда ты возвращаешься, все еще царит разум. Для тебя пройдет год или два, затем это настоящее уже будет принадлежать далекому прошлому. Твои воспоминания будут относиться к давно умершему человеку».

— Я это знаю, — сказала она, — но не только на «Квиле» царит разум. Мы оба пошли у него на поводу, несмотря на нашу любовь. Так лучше: останавливаться в чувстве и выражать себя только в чувстве — недостойно человека.

Мы оба старались, трезво оценивать наши ощущения. Это помогало нам пережить мучительные минуты прощания. Для того, что мы действительно хотели сказать друг другу, больше не нужно было слов. Вокруг нас глубокая тишина, достойное молчание, в которой было слышно только биение наших сердец. Прощание навсегда, и все же не смерть. В неизбежности была утешительная определенность, что прошлое, настоящее и будущее связывали нас через незримый мост до самого нашего конца. Каждое будущее однажды должно стать настоящим, каждое настоящее — прошлым.

В то время как мы сидели молча в тесных объятиях, я вспомнил о волнующем разговоре с Ме и, особенно, о замечании, смысл которого я тогда не сразу смог понять. «Обернись назад в прошлое, и ты узнаешь себя и предчувствуешь свое будущее…» Сейчас, в это торжественное мгновение прощания, я понял его. И теперь я знал, что он поймет мое решение и будет уважать его.

Мне словно сыпнули соль на рану, когда вдруг вошел Фритцхен и бесцеремонно объявил: «Транспорт прибыл».

Ауль убрала руки, приподнялась. Ее бледное лицо напомнило мне о страшном мгновении в лабиринте туннелей шестой луны. Тихим голосом она отдала по переговорному устройству распоряжения команде, затем попросила Фритцхена доставить обогреватели и покупки на борт. Неспособный думать о чем-нибудь разумном, я тоже встал и вышел на улицу. Матовым блеском транспорт выделялся на фоне снега.

Мы держались за руки. Снег на лугу сковывал наши шаги, но силуэт транспорта неотвратимо приближался. Когда нас разделяло еще несколько метров, Ауль остановилась. «Ганс, любимый…», сказала она, и я приготовился к чему-то невероятно важному, но она продолжила свое вступление: «В твоем доме сейчас станет очень холодно. Оденься потеплее, чтобы не простудиться».

— Я не забуду твой совет до самого конца, — ответил я. Это было удивительно, как она подавляла в себе бурление чувств, и я с благодарностью подыгрывал ей. Транспорт вблизи показался мне хищной птицей, которая хочет вырвать сердце у меня из груди.

Мы дошли до трапа. Фритцхен уже стоял во входном люке. В зеленом свете лицо Ауль казалось еще бледнее. Я передал через нее привет отцу.

Она вдруг сказала задумчиво: «Я не знаю, когда Ме заблагорассудится покинуть вашу Солнечную систему. Пока мы будем находиться в окрестностях Юпитера, я смогла бы время от времени подавать тебе знаки».

— Знак от тебя? Как ты себе это представляешь?

— Это были бы весточки от меня, которые были бы понятны только тебе. Помнишь катапульту, с помощью которой мы забрасывали метеориты в атмосферу Юпитера?

— Как я могу забыть это, Ауль. Я понял, к чему она клонит. — Лунная девочка, — воодушевлено крикнул я, — если бы это действительно было возможно…

— С точки зрения математики это не проблема, — сказала она. — Ты будешь видеть мои весточки светящимися падающими звездочками.

Такого рода невероятная идея могла придти в голову только Ауль. Любовные послания из космоса, которые мог расшифровать только я.

— Было бы чудесно, если бы тебя удался этот трюк, — тронуто сказал я, — но что ты хочешь катапультировать в земную атмосферу? Слишком большие и слишком твердые тела могут попасть на поверхность Земли и нанести ущерб.

— И об этом я тоже подумала. Вспомни, на шестом спутнике ты возделывал с отцом картофель. Он ужасно бурно разрастается в нашем климате, а отцу много не надо…

Несмотря на гнетущие минуты прощания, я засмеялся. Ауль сначала не поняла мою веселость. Я сказал: «Через три недели ты вернешься обратно, и еще через три-четыре недели до меня бы смогли дойти твои первые весточки. Я буду каждый вечер следить за падающими звездами, любимая. Надеюсь, после твоих приветов в Европе не будет пахнуть жареным картофелем…»

Ее забавная идея немного смягчила напряжение и боль расставания. Затем, раздался слабый сигнал, которого ждали долго и опасались. Он пронзил меня словно сотня иголок. Я собрался, посмотрел на люк, в котором все еще стоял Фритцхен и теперь все еще старательно кивал головой.

В последний раз мы обнялись, в последний раз поцеловались. Ее рука выскользнула из моей, Ауль медленно поднялась по трапу, наверху повернулась еще раз ко мне лицом. Болезненная улыбка была последним, что я увидел от нее.

Я пошел обратно, был словно оглушен, когда послышался тонкий, поющий звук. Диск поднялся в воздух, через несколько секунд скрылся из моего поля зрения. Метелица затрудняла видимость.

В доме было еще тепло. Все было наполнено ее присутствием. Только сейчас, в тишине и одиночестве, я осознал смысл страшного слова «неизбежно». Я призвал себя к спокойствию, прилег и мысленно прокрутил перед собой последние часы. Чистым, глубоким ощущением счастья были наполнена, пожалуй, и горечь прощания. Все-таки — что может человек ожидать больше в своей короткой жизни, чем чуда такой встречи? Ауль навсегда осталась моей, ничто не могло стереть эти восхитительные воспоминания, даже сон, который теперь постепенно возвращал меня в мечту моей жизни.

Ледяной холод уже через несколько часов развеял мою дремоту. Привыкнувший к лампам, щедро дарившим тепло, я не подумал о том, чтобы развести огонь. Стуча зубами, я выбрался из кровати, провеpил градусник. Температура упала до одиннадцати градусов. Я вспомнил о предупреждении Ауль. Насморк — это самое малое, что мне грозило. Будни, заурядное земное однообразие, снова окружали меня, заставляли меня думать о том, что будет дальше. Я сжег в печи стопу газет.

Было начало восьмого. Ауль, вероятно, находилась сейчас уже за орбитой Луны, видела Землю большим красочным шариком. Холод не оставлял мне времени думать об этом. Я натянул ботинки и пальто, хотел как можно быстрее сбежать в город. Когда я вышел к двери, мой взгляд упал на стенной шкаф.

Драгоценные камни и банкноты! Волнуясь, я так больше и не подумал о них.

В трех шагах от меня лежало целое состояние. С восторженным взглядом я открыл шкаф и в тот же миг оцепенел. У меня было такое ощущение, словно на меня вылили ушат ледяной воды. Еще несколько часов назад, я знал это точно, здесь лежали камни и банкноты. Среди них еще была парочка драгоценных металлов.

Я обыскал комнату, обшарил другие помещения — ничего. Ошеломляющему открытию напрашивалось простое, чудовищное объяснение, разожгло во мне злобу: Фритцхен, этот рача, оттащил назад вместе с обогревателями и моими покупками также золото, банкноты и камни, хотя его никто уполномочивал и не поручал этого. В боли нашего прощания ни Ауль, ни мне не пришла в голову мысль проконтролировать его усердие.

Я тихо выругался, пошел к кустам сирени, где Ауль устраивала тайник. Напрасно, сказочное сокровище находилось на пути к шестой луне. «Ну, надо же, какая невероятная глупость!» отчаянно простонал я. «Какой болван! И этот запрограммированный идиот еще кивал мне на прощание!» Я бы охотно выкрикнул свои проклятия в темное утреннее небо.

Небрежность, упрямое, слепое рвение электронного доместика за какие-то несколько минут лишили меня состояния. Я порылся в моих карманах, даже нашел еще достаточно мелочи, чтобы добраться на автобусе до города. На подоконнике я нашел кислые конфеты. Они напомнили мне о моем расточительстве в полдень. Правильно, так и надо, ожесточенно подумал я, глупость должна быть наказана.

Мое дурное настроение между тем долго не продлилось. Что я, собственно, потерял…? Не был ли я еще несколько часов назад готов отказаться от всех сокровищ, если бы я только мог остаться? Это желание было искренним. Сейчас оно осуществилось. Я ничего не потерял, напротив, мое богатство, воспоминания о чудесных приключениях, было стойким, оставалось мне на всю жизнь.

Нет, не было никакого повода, чтобы жаловаться. Я вышел на улицу, посмотрел на небо, затянутое облаками, немного с тоской подумал о крошечной звезде, навстречу которой устремилась Ауль. Чужой, пожалуй, даже пугающий для нас мир; но ее окружало будущее, которое нам было не понять. Для нас оно осталось столь же загадочным, как далекое прошлое. Я увидел частицу этого будущего, так и не сумев понять ее. Только одно я мог, радостно осознавая, сказать с полной уверенностью: Каким бы тяжелым ни был путь, который предстоял человечеству, он вел во Вселенную. Те, кто будут прокладывать этот путь, будут исполнены таким же глубоким гуманизмом, который Ме обнаружил в своем мышлении.

Я благодарю тебя, незнакомый друг. Ты понимаешь, почему я не смог последовать твоему зову. Я благодарен и тебе, Звездочка. Ты всегда будешь со мной, твоя наивная радость и твоя порядочность всегда будут со мной…

Я вернулся в дом, открыл кран с водой. Было самое время, покинуть недружелюбное жилище. На кухонном столе стояла ваза с альпийскими фиалками. И этот маленький подарок Ауль тоже забыла. Здесь они бы замерзли, поэтому я вынул их и завернул в газету. Я хотел вылить воду из вазы, когда услышал тихое дребезжание. На дне вазы мерцал голубой бриллиант великолепной шлифовки размером с лесной орех.

Удивленный и пораженный великолепный камнем, я сначала не понимал этот феномен. Затем я вспомнил о заядлой привычке Ауль украшать таким образом цветочные вазы. Так она нечаянно оставила мне еще один очевидный прощальный подарок. Жгучее сияние драгоценного камня наполнило меня бесконечной радостью. Словно сверкающая звезда он лежал у меня на ладони, живое воспоминание о незабываемом, конец и начало, утренний дар для кого-либо, кто не мог лететь к звездам, но всегда крепко стоял на ногах на Земле.

Я завернул наследство Ауль в платок. Снаружи проснулся день. Вдалеке с грохотом двигался трактор. Они доставляли сено в коровники. Я закрыл входную дверь, медленно пошел, утопая в снегу проселка. Моя рука судорожно обхватывала в кармане пальто единственное оставшееся доказательство неповторимых событий. Фантастическая глава моей жизни подходила к концу, новая страница еще не была перевернута. Но нельзя было оставаться на месте. Я должен был справиться с днем сегодняшним и тем, что мне еще предстояло. Твердой воли и хороших намерений мне было не занимать.

Из сообщений астрономического журнала «Звезды» от июля текущего года:

«4 июля, 22 часа по центрально-европейскому времени, многими обсерваториями Центральной Европы, как и многочисленными астрономами-любителями в северной части неба наблюдался исключительно интенсивный метеорный дождь. Ввиду того, что аквариды, не попали в магнитное поле Земли, как известно 24 июля, некоторые астрономы предполагают, что эти светлые и необычайно долго светящиеся метеориты относятся к экстрагалактическому метеоритному комплексу. Известный швейцарский астроном Гвидо Юхтели все же оспаривает этот тезис. Из размера, цвета и продолжительности свечения Юхтели заключил распад сверхтяжелого ядра кометы. Мистер Дженкинс из Британской Королевской обсерватории и И.П. Варшавский из Софийской обсерватории, присоединились к такому видению проблемы.

Профессор Канберт из обсерватории Ауэрбаха, напротив, придерживается мнения, что необычные явления от 4 июля имеют происхождение за пределами нашей Солнечной системы, потому что геоцентрическая скорость (относительно Земли) падающих тел составила менее 20 км/с. Согласно измерению красного смещения профессор Канберт получил следующие значения: m = + дельта 1,9 — позиция — угол = 21,3— v =20 (по ср. к t в Альфе Cygni), что составляет относительное значение c2 — c2 t/v. До удивления как логичный, так и простой расчет.

Изучение загадочного метеорного дождя не прекращается, при окончании редакции нам даже пришло сообщение, что тремя днями позже наблюдались подобные явления».

Словами можно искусно спорить, словами можно систему построить… Нам далеко до того, чтобы осмеивать безнадежные старания экспертов. Мы все же с удовольствием следим за дальнейшими исследованиями и заинтриговано ждем, к каким теориям еще придут ученые.

Старая истина: Простому всегда сложнее всего найти объяснение. Эти падающие звезды, это точно, будут еще часто вспыхивать на ночном небе. Мы все же воздержимся от того, чтобы раскрыть тайну их происхождения, но будем радоваться им. Ведь время падающих звезд — это неустанная надежда, незаглушимая тоска и вечная любовь.

Наших усердно вычисляющих и спорящих ученых мужей мы можем все же утешить словами поэта:

«Все быстротечное -

Символ, сравненье.

Цель бесконечная

Здесь — в достиженье.

Здесь — заповеданность

Истины всей.

Вечная женственность

Тянет нас к ней.»[35]

1970

1

Джордано Бруно. Философские диалоги: О Причине, Начале и Едином; О бесконечности, вселенной и мирах (DE L'INFINITO, UNIVERSO E MONDI). — М.: Алетейа, 2000, Перевод: М.А. Дынник.

2

Титул правителей севера Индии с XVI по XIX в.

3

СПК — сельскохозяйственный производственный кооператив, крупные хозяйства, специализировавшиеся в ГДР на выпуске определенных видов продукции (прим. переводчика).

4

Пряная, эфиромасличная многолетняя трава, произрастающая у Средиземноморья

5

В книге пророка Иезекииля, глава 1 приводится данный фрагмент. Сторонники существования древних астронавтов утверждают, что пророк Иезекииль видел приземление и взлет инопланетного корабля (Прим. пер.)

6

гипотетические элементарные частицы, которые теоретически имеют скорость, превышающую скорость света (прим. пер.).

7

(букв. Снохождение) Расстройство сознания, при котором автоматически во сне совершаются привычные действия, напр. Ходьба, перекладывание вещей.

8

Фрагмент из «Кофейной кантаты» (CANTATA DEL CAFÉ) Иоганна Себастьяна Баха, написанной в 1734 г на стихи немецкого поэта Пикандера. Так поет в этой кантате девица Лизхен, отвечая отцу, который запрещает ей пить кофе. Голос этого персонажа по задумке — сопрано.

9

На январь 2001 года число известных естественных спутников Юпитера стало равно 28.

10

Шестой спутник Юпитера (J VI) — малый спутник, Гималия (в греческой мифологии имя Гималия носит одна из нимф), открыт астроном Ч.Д.Перрайном в 1904 г.

11

Гомункул — человекоподобное существо, искусственно созданное в лаборатории алхимика. Слово это буквально означает "человечек" (homuncnius — уменьшительное от homo — человек). Один из героев «Фауста» Гёте.

12

"Бавель" с ударением на последнем слоге в т. н. "ашкеназийском" произношении — Вавилон, выходец из Вавилона)

13

Во время битвы на восточном берегу Амударьи Кир потерпел полное поражение и погиб сам. По свидетельству Геродота, торжествующие враги отрубили ему голову и бросили ее в мешок с кровью.

14

Меродах — вавилонское гл. божество, прозванное Бел ("господин"), бог весеннего солнцестояния.

15

Все течет (греч.), слова, приписываемые Гераклиту, VI/V век д.н. э.

16

(лат.) до абсурда

17

Ленивый посыльный наполовину пророк.

18

Слово, первоначально из берлинского диалекта. Блюдо, сравнивается по форме с округлым тельцем собаки породы мопса, очищенная, маринованная сельдь, разрезанная вдоль, в которую завернут огурец или луковица и фиксируемая деревянной палочкой.

19

По традиции в скат играют картами, отличающимися от обычных по рубашке (крапу), обозначениями и названиями мастей. Так, трефы — это желуди, кресты, пики — листья, вино, зелень, черви — сердце, красные, бубны — звонки.

20

Мафусаил жил 969 лет,

21

Иоганн Вольфганг фон Гёте. «Фауст». /Пер. Бориса Пастернака. Реплика Мефистофеля в Первой части (Ночь).

22

Жертвоприношение в Др. Греции, первоначально состоявшее из 100 быков. Впоследствии гетакомбой стали называть всякое значительное общественное жертвоприношение, огромные жертвы войны, террора, эпидемии и т. д.

23

25 февраля 1965 года 22-х летний Кассиус Клэй (Мухаммед Али) после боя с Чарльзом Сонни Линстоном в Майами Бич стал чемпионом мира по боксу в тяжелом весе.

24

Dementia praecox — «группа шизофренических психозов», снижение, «ослабление» ума, характеризуется «словесным винегретом» и «отрицательной речью», аутизмом (потерей контакта с действительностью).

25

В 1876 году Николаус Аугуст Отто завершил создание "четырехтактного двигателя", для любого вида топлива и для всех областей применения. Этим, работающим на светличном газе двигателем, было положено начало моторизации на Земле. Патент DRP 532 от 4 августа 1877.

26

зд. (лат. habitus), внешний облик, наружный вид растения.

27

(фил.) Понятие, введенное Эпикуром, предполагаемое промежуточное пространство между бесконечным числом параллельных миров.

28

Человеку свойственно ошибаться (лат.)

29

(лат.) «Я виноват» (возглас во время исповеди)

30

(лат.) бог из театральной машины, здесь. — неожиданный, появившийся в нужный момент в критической ситуации помощник, неожиданное решение проблемы.

31

Условия, без которого не … (лат.), необходимое условие

32

Бедрих (Фридрих) Смéтана (1824–1884), чешский музыкальный педагог и основатель музыкальной школы, стремился к созданию национального стиля. Его судьба схожа с судьбой Бетховена.

33

Во всеоружии (лат.)

34

Метеорный комплекс Акварид, богатый неяркими метеорами, хорошо подходит для телескопических наблюдений. Активность с 15 июля по 25 августа, скорость 34 км/с, предшествующий поток Пегасидов 7-13 июля, не подходит из-за высокой — 70 км/с скорости и непростой контроллируемости потока.

35

Строки, завершающие «Фауст». /Й.В. Гете, «Фауст» пер. Бориса Пастернака.

Content

Циргибель Герберт Время падающих звезд

Герберт Циргибель Время падающих звезд

Часть первая Ночи на Маник Майя

I

II

III

IV

V

Часть вторая К северо-западу от Юпитера

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Часть третья Квадратура круга

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

1