Бялик Хаим Нахман

Стихи

У порога

(Отрывок)

Дальше, о скитальцы, бодрыми рядами!

Путь еще не кончен, бой еще пред вами.

Свершены блужданья по глухой пустыне:

Новая дорога стелется вам ныне.

Сорок лет скитаний — зной, пески, граниты;

Пали мириады, пали незарыты —

Пусть: они родились в рабстве Мицраима —

И рабами пали. Не жалей их. Мимо!

Пусть гниют, обнявши то, что сердцу мило, —

Тюк своих пожитков, принесенных с Нила;

Пусть им снится рабство, с чесноком и луком,

И горшками мяса, и гусиным туком.

И поделит коршун с бурею пустыни

Жалкий прах последних из сынов рабыни.

Сладко будет солнцу озлатить впервые

Целый род свободных, не склонявших выи, —

И впервые взглянет, незнаком с бичами,

Целый род на солнце — гордыми очами!

1896

Как сухая трава, как поверженный дуб…

Как сухая трава, как поверженный дуб,

Так погиб мой народ — истлевающий труп.

Прогремел для него Божий голос с высот —

И не внял, и не встал, и не дрогнул народ,

Не проснулся в нем лев, не воскрес исполин,

И не вспрянул в ответ ни один, ни один…

И когда, живы духом, из дальней земли

На Господний призыв ваши братья пришли —

Не сбежался навстречу борцам у ворот

Весь, от моря до моря, ликуя, народ,

И для верных своих не нашлось у него

Ни пожатья руки, ни кивка, ничего…

В шумной давке глупцов пред чужим алтарем

Утонул Божий голос, заглох Его гром,

И, поруган плевками холопских потех,

Замер Божий глагол под раскатистый смех….

Так истлел мой народ, стал, как жалкая пыль,

Обнищал, и иссох, и рассыпался в гниль;

Не родится меж вами, в день кары большой,

Муж деяний и жизни, с великой душой,

Чей огонь проникал бы, как молния, в грудь,

И глаза, как звезда, озарили ваш путь, —

Рыцарь правды и грезы и дерзкой борьбы,

С беззаветной враждой против рабьей судьбы —

И с великой, как скорбь, и огромной, как срам,

И, как море, бездонною жалостью к вам, —

Чтоб ярилась, бушуя, в нем буря Любви,

И клубился пожар ненасытный в крови,

И над вами гремел его голос сквозь тьму:

Подымись! Созидай! — Не родиться ему…

Так погиб мой народ… Срама жаждет он сам

Нет опоры стопе, нет мерила делам.

Сбились люди с дороги, устали бродить,

И пропала в веках путеводная нить.

Рождены под бичом и бичом вскормлены,

Что им стыд, что им боль, кроме боли спины?

В черной яме чужбин копошася на дне,

Воспарит ли душа над заботой о дне,

Возвестит ли рассвет, возведет ли престол,

Завещает ли веку великий глагол?

Раб уснул, и отвык пробуждаться на клич,

Подымают его только палка да бич.

Мох на камне руин, лист увядший в лесу —

Не расцвесть им вовек, не зови к ним росу.

Даже в утро Борьбы, под раскатами труб,

Не проснется мертвец, и не двинется труп…

1897

Ваше сердце

Словно в дом, где разбито имя Бога над дверью,

В ваше сердце проникла толпа бесенят:

Это бесы насмешки новой вере — Безверью —

Литургию-попойку творят.

Но живет некий сторож и в покинутых храмах —

Он живет, и зовется Отчаяньем он;

И великой метлою стаю бесов упрямых

Он извергнет и выметет вон.

И, дотлевши, погаснет ваша искра живая,

Онемелый алтарь распадется в куски,

И в руинах забродит, завывая, зевая,

Одичалая кошка Тоски.

1897

Если познать ты хочешь тот родник…

Если познать ты хочешь тот родник,

Откуда братья, мученики-братья

Твои черпали силу в черный день,

Идя с весельем на смерть, отдавая

Свою гортань под все ножи вселенной,

Как на престол вступая на костры

И умирая с криком: Бог единый! —

Если познать ты хочешь тот источник,

Из чьих глубин твой брат порабощенный

Черпал в могильной муке, под бичом,

Утеху, веру, крепость, мощь терпенья

И силу плеч — нести ярмо неволи

И тошный мусор жизни, в вечной пытке

Без края, без предела, без конца; —

И если хочешь знать родное лоно,

К которому народ твой приникал,

Чтоб выплакать обиды, вылить вопли —

И, слушая, тряслись утробы ада,

И цепенел, внимая. Сатана,

И трескались утесы, — только сердце

Врага жесточе скал и Сатаны; —

И если хочешь видеть ту твердыню,

Где прадеды укрыли клад любимый,

Зеницу ока — Свиток — и спасли;

И знать тайник, где сохранился дивно,

Как древле чист, могучий дух народа,

Не посрамивший в дряхлости и гнете

Великолепья юности своей; —

И если хочешь знать старушку-мать,

Что, полная любви и милосердья

И жалости великой, все рыданья

Родимого скитальца приняла

И, нежная, вела его шаги;

И, возвратясь измучен и поруган,

Спешил к ней сын — и, осеня крылами,

С его ресниц она свевала слезы

И на груди баюкала… —

Ты хочешь,

Мой бедный брат, познать их? Загляни

В убогую молитвенную школу,

Декабрьскою ли ночью без конца,

Под зноем ли палящего Таммуза,

Днем, на заре или при свете звезд —

И, если Бог не смел еще с земли

Остаток наш, — неясно, сквозь туман,

В тени углов, у темных стен, за печкой

Увидишь одинокие колосья,

Забытые колосья, тень чего то,

Что было и пропало, — ряд голов,

Нахмуренных, иссохших: это — дети

Изгнания, согбенные ярмом,

Пришли забыть страданья за Гемарой,

За древними сказаньями — нужду

И заглушить псалмом свою заботу…

Ничтожная и жалкая картина

Для глаз чужих. Но ты почуешь сердцем,

Что предстоишь у Дома жизни нашей,

У нашего Хранилища души.

И если Божий дух еще не умер

В твоей груди, и есть еще утеха,

И теплится, прорезывая вспышкой

Потемки сердца, вера в лучший день, —

То знай, о бедный брат мой: эта искра —

Лишь отблеск от великого огня,

Лишь уголек, спасенный дивным чудом

С великого костра. Его зажгли

Твои отцы на жертвеннике вечном —

И, может быть, их слезы нас домчали

До сей поры, они своей молитвой

У Господа нам вымолили жизнь —

И, умирая, жить нам завещали,

Жить без конца, вовеки!

1898

Одинокая звезда

Звездочка блеснула в ночи непроглядной.

Озари, сиротка, путь мой безотрадный!

Не боюсь ни ада, ни ночных видений —

Но устал от жизни в скуке вечной тени.

Я — вскормленыш ига, побродяга темный,

И отвека нищий, и давно бездомный.

Голод был отец мой, мать моя — чужбина…

Бедность и скитанье не страшат их сына;

Но боюсь до крика, до безумной боли —

Жизни без надежды, без огня и доли,

Жизни без надежды, затхлой, топкой, грязной,

Мертвенно-свинцовой, жалко-безобразной —

Жизни пса, что рвется на цепи, голодный, —

О, проклятье жизни, жизни безысходной!

Озари же дух мой, опаленный срамом

Блуда по чужбинам и по чуждым храмам;

И свети мне долго — я мой путь измерю:

Может быть, я встану, может быть, поверю…

Долго ли продлится ночь моя — не знаю,

Мраку и скитанью все не видно краю, —

Пусть же, подымая взор из тьмы кромешной,

Твой привет я встречу ласково-утешный.

Не до дна, не все же выплаканы слезы:

Я вспою остатком цвет последней грезы.

В сердце не дотлела искорка былая —

Пусть же снова вспыхнет, пламенем пылая.

Еще сила бьется где-то там глубоко —

Пусть же вcя прольется в битве против Рока!

1899

Эти жадные очи с дразнящими зовами взгляда…

Эти жадные очи с дразнящими зовами взгляда,

Эти алчные губы, влекущие дрожью желаний,

Эти перси твои — покорителя ждущие лани, —

Тайны скрытой красы, что горят ненасытностью ада;

Эта роскошь твоей наготы, эта жгучая сила,

Эта пышная плоть, напоенная негой и страстью,

Все, что жадно я пил, отдаваясь безумному счастью, —

О, когда бы ты знала, как все мне, как все опостыло!

Был я чист, не касалася буря души безмятежной —

Ты пришла и влила в мое сердце отраву тревоги,

И тебе, не жалея, безумно я бросил под ноги

Мир души, свежесть сердца, все ландыши юности нежной.

И на миг я изведал восторги без дна и предела,

И любил эту боль, этот яд из блаженства и зною;

И за миг — опустел навсегда целый мир надо мною.

Целый мир… Дорогою ценой я купил твое тело.

1899

Уронил я слезу — и слезинку настиг…

Уронил я слезу — и слезинку настиг

Луч игривого света.

Сердце сжалось во мне:

и она через миг испарится, пригрета…

И пойду — снова нищий… За что? Для чего?

Словно капля в болоте,

Даром сгинет слеза, не прожжет никого.

Не смутит их в дремоте…

И куда мне пойти? Разве броситься ниц,

Рвать подушку зубами —

Может, выжму еще каплю влаги с ресниц

Над собой и над вами.

Слишком бледен ваш луч, и во мне он со дна

Старых сил не пробудит:

В небе солнце одно, в сердце песня одна,

Нет другой и не будет…

1902

Последний

Всех их ветер умчал к свету, солнцу, теплу,

Песня жизни взманила, нова, незнакома;

Я остался один, позабытый, в углу

Опустелого Божьего дома.

И мне чудилась дрожь чьих то крыл в тишине.

Трепет раненых крыл позабытой Святыни,

И я знал: то трепещет она обо мне,

О последнем, единственном сыне…

Всюду изгнана, нет ей угла на земле,

Кроме старой и темной молитвенной школы, —

И забилась сюда, и делил я во мгле

С ней приют невеселый.

И когда, истомив над строками глаза,

Я тянулся к окошку, на свет из темницы, —

Она никла ко мне, и катилась слеза

На святые страницы.

Тихо плакала, тихо ласкалась ко мне,

Словно пряча крылом от какого-то рока:

«Всех их ветер унес, все в иной стороне,

Я одна… одинока…»

И в беззвучном рыданьи, в упреке без слов,

В этой жгучей слезе от незримого взора

Был последний аккорд скорбной песни веков,

И мольба о пощаде, и страх приговора…

1902

Пред закатом

Выйди, стань пред закатом на балкон, у порога,

Обними мои плечи,

Приклони к ним головку, и побудем немного

Без движенья и речи.

И прижмемся, блуждая отуманенным взором

По янтарному своду;

Наши думы взовьются к лучезарным просторам

И дадим им свободу.

И утонет далеко их полет голубиный

И домчится куда то —

К островам золотистым, что горят, как рубины,

В светлом море заката.

То — миры золотые, что в виденьях блистали

Нашим грезящим взглядам;

Из-за них мы на свете чужеземцами стали,

И все дни наши — адом…

И о них, об оазах лучезарного края,

Как о родине милой,

Наше сердце томилось и шептали, мерцая,

Звезды ночи унылой.

И навеки остались мы без друга и брата,

Две фиалки в пустыне,

Два скитальца в погоне за прекрасной утратой

На холодной чужбине.

1902

Эта искра моя мне досталась…

Эта искра моя мне досталась

Не находкой в пути, не в наследство

Из кремня в моем сердце добыта

Тяжким молотом бедства.

Пусть одна и мала эта искра,

Что в груди я заботливо крою, —

Но моя, вся моя, — и зачата,

И взлелеяна мною.

И когда о кремень в моем сердце

Бьет, дробя, молот скорби и гнева,

Брызжет искра моя, зажигая

Пламя в звуках напева.

И напев опаляет вам душу,

И пожар в ней пылает, бушуя, —

А потом за убытки пожара

Кровью сердца плачу я…

1905

Приюти меня под крылышком…

Приюти меня под крылышком,

Будь мне мамой и сестрой,

На груди твоей разбитые

Сны-мечты мои укрой.

Наклонись тихонько в сумерки,

Буду жаловаться я:

Говорят, есть в мире молодость —

Где же молодость моя?

И еще поверю шопотом:

И во мне горела кровь;

Говорят, любовь нам велена —

Где и что она, любовь?

Звезды лгали; сон пригрезился —

И не стало и его;

Ничего мне не осталося,

Ничего.

Приюти меня поп крылышком,

Будь мне мамой и сестрой,

На груди твоей разбитые

Сны-мечты мои укрой…

1905

Из народных песен

I.

Между Тигром и Ефратом,

На пригорке, на горбатом,

В листьях пальмы, вся блистая,

Княжит пава золотая.

Я взмолилась златокрылой:

«Ты сыщи мне, где мой милый!

Подхвати его на месте

И, связав, умчи к невесте.

А не свяжешь, или нечем, —

Кликни зовом человечьим

И скажи… А что — не знаю…

Ты скажи, что я сгораю.

Скажешь: сад расцвел богато,

И зарделся плод граната —

Но замки-ворота целы,

И не сорван плод созрелый.

Скажешь: ночью я часами

Плачу горькими слезами

И мечусь, полунагая,

Покрывала обжигая.

А нейдет — тогда шепни ты:

Сундуки мои набиты —

Шелк, сорочки, одеяла —

Я сама их вышивала…

И перина пуховая,

Что сготовила родная

За бессонные за ночки

К ложу брачному для дочки…

И, запрятана глубоко,

Ждет фата поры до срока, —

Все по счету, я готова, —

Что ж не видно дорогого?»

Шорох-шелест меж листами —

Молвит пава ей устами:

«Полечу во мраке ночи

И раскрою другу очи.

В грезе образ твой навею,

В сердце зов запечатлею:

Он проснется, хвать метелку

И верхом — в твою светелку.

„Я примчался издалека,

Радость жизни, светоч ока,

И хочу не шелк прозрачный,

Но любовь в подарок брачный.

Что мне в роскоши наряда!

Мне приданого не надо:

Твои косы — шелк прекрасный,

Твоя грудь — как пух атласный.

И за мной казна большая:

Чуб — и удаль молодая.

Выходи ж навстречу друга,

Нареченная супруга…“»

Вот и ночь. Туман пронзая,

Взмыла пава золотая,

Взмыла к небу и пропала —

И обета не сдержала.

И с утра до темной ночи

Подымаю к тучкам очи:

Тучки, белые туманы,

Где же милый мой желанный?..

II.

Над колодцем, что в саду,

У ведра я тихо жду:

По субботам о н стучится

У меня воды напиться,

Жарко. Все в глубоком сне:

Листья, мухи на плетне,

Мать, отец… Не спим мы двое:

Я да сердце молодое.

Да не спит еще ведро,

И роняет серебро

Кап-кап-кап на дно колодца…

Милый близко… сердце бьется…

Чу — в саду шуршат кусты —

Это пташка — или ты?

Это милый! Скоро, скоро!

Я одна, нигде ни взора…

Сядем рядом, руку дай

И загадку отгадай:

Отчего так жадно рвется

Мой кувшин к воде колодца?

И зачем мое ведро

Плачет, сея серебро,

Без утехи, без ответа

От рассвета до рассвета?

И зачем так больно мне

Где-то в сердце, в глубине?

Правда ль — мама говорила —

Что тебе я опостыла? —

Отвечает мой жених: —

Сплетни недругов моих!

Через год мы, той весною,

Будем мужем и женою!

Будет чудная весна,

Небо в золоте без дна,

И деревья все с приветом

Нас осыплют сладким цветом.

Братья, сестры, вся семья,

Свахи, дружки и друзья,

Тьма гостей за скрипачами

Поведут нас со свечами.

На ковер тебя взведу —

Пред колодцем, здесь в саду;

Ты подашь мне дар богатый —

Белый пальчик розоватый.

И промолвлю громко я:

«Посвящаю — ты моя» —

А враги придут к нам в гости

И полопают со злости…

1906–1908

Вечер

Снова солнце взошло, вновь поникло за лес,

День прошел, и не видел я света;

День да ночь, сутки прочь — и ни знака с небес,

Ни привета.

И на западе снова клубятся пары,

Громоздятся чудовища-тучи —

Что там? зиждет миры или рушит миры

Некто дивно-Могучий?

Нет, не зиждутся там и не рушатся там

Ни миры, ни дворцы, ни престолы:

То свой пепел струит по земным наготам

Серый вечер бесполый.

И шепчу я: в заботах о вашем гроше

Своего не сберег я червонца… —

И встает Асмодей и хохочет в луче

Уходящего солнца.

1907

Быстро кончен их траур: отряхнулись и встали...

I.

Быстро кончен их траур: отряхнулись и встали,

Я сажуся на землю.

Голова моя в пепле, на ногах нет сандалий,

Молча жду я и внемлю.

Не могу я молиться у безмолвного храма,

Здесь мольбы мои стынут:

Еще храм их не рухнул, еще высится прямо,

Но он Богом покинут.

В сердце траур тяжелый, в сердце черная дума,

Те проходят, не чуя;

И сижу, без сандалий, одиноко, угрюмо,

Жду конца и молчу я.

II.

И когда я погибну в вашем брошенном храме,

Захлебнусь в моей злобе —

Пусть умру средь молчанья: не пятнайте слезами

Мою память во гробе.

Семь пожаров Геенны, что прошел я при жизни,

Пусть найду и в могиле,

Лишь бы худшей из пыток — вашим плачем на тризне

Вы меня не казнили.

Дайте гнить без помехи, глядя мыслью бессонной,

Как гниете вы сами,

И обглоданной пастью хохотать о бездонной

Вашей муке и сраме…

1908

… И будет, когда продлятся дни, от века те же...

… И будет,

Когда продлятся дни, от века те же,

Все на одно лицо, вчера как завтра,

Дни, просто дни без имени и цвета,

С немногими отрадами, но многой

Заботою; тогда охватит Скука

И человека, и зверей. И выйдет

В час сумерек на взморье погулять

Усталый человек — увидит море,

И море не ушло; и он зевнет.

И выйдет к Иордану, и увидит —

Река течет, и вспять не обратилась;

И он зевнет. И в высь подымет взоры

На семь Плеяд и пояс Ориона:

Они все там же, там же… и зевнет.

И человек, и зверь иссохнут оба

В гнетущей Скуке, тяжко и несносно

Им станет бремя жизни их, и Скука

Ощиплет их до плеши, обрывая

И кудри человека, и седые

Усы кота.

Тогда взойдет Тоска.

Взойдет сама собой, как всходит плесень

В гнилом дупле. Наполнит дыры, щели,

Все, все, подобно нечисти в лохмотьях.

И человек вернется на закате

К себе в шатер на ужин, и присядет,

И обмакнет обглоданную сельдь

И корку хлеба в уксус, и охватит

Его Тоска. И снимет свой чулок,

Пролипший потом, на ночь — и охватит

Его Тоска. И отхлебнет от мутной

И тепловатой жижи — и охватит

Его Тоска. И человек и зверь

Уснут в своей Тоске, и будет, сонный,

Стонать и ныть, тоскуя, человек,

И будет выть, царапая по крыше,

Блудливый кот.

Тогда настанет Голод.

Великий, дивный Голод — мир о нем

Еще не слышал: Голод не о хлебе

И зрелищах, но Голод — о Мессии!

И поутру, едва сверкнуло солнце,

Во мгле шатра с постели человек

Подымется, замученный тревогой,

Пресыщенный тоскою сновидений,

С пустой душой; еще его ресницы

Опутаны недоброй паутиной

Недобрых снов, еще разбито тело

От страхов этой ночи, и в мозгу

Сверлит еще и вой кота, и скрежет

Его когтей; и бросится к окну,

Чтоб протереть стекло, или к порогу —

И, заслоня ладонью воспаленный,

Алкающий спасенья, мутный взор,

Уставится на тесную тропинку,

Что за плетнем, или на кучу сору

Перед лачугой нищенской, — и будет

Искать, искать Мессию! — И проснется,

Полунага под сползшим одеялом,

Растрепана, с одряблым, вялым телом

И вялою душой, его жена;

И, не давая жадному дитяти

Иссохшего сосца, насторожится,

Внимая вдаль: не близится ль Мессия?

Не слышно ли храпение вдали

Его ослицы белой? — И подымет

Из колыбели голову ребенок,

И выглянет мышенок из норы:

Не близится ль Мессия, не бренчат ли

Бубенчики ослицы? — И служанка,

У очага поленья раздувая,

Вдруг высунет испачканное сажей

Свое лицо: не близится ль Мессия,

Не слышно ли могучего раската

Его трубы…

1908

Бежать? О, нет! Привык у стада...

И сказал Амассия Амосу: Провидец, беги!..

(Амоса, VII, 12).

Бежать? О, нет! Привык у стада

Я к важной поступи вола:

Мой шаг тяжел, и речь без склада

И, как секира, тяжела.

Мой пыл угас, и в сердце холод,

Но не на мне за то позор:

Не встретил наковальни молот,

И в гниль обрушился топор…

Что ж, покорюсь Судьбе решенной,

Свяжу мой скарб, стяну кушак

И прочь пойду, цены поденной

Не заработавший батрак.

И будут рощи мне подруги,

И будут долы мой приют,

А вас — а вас лихие вьюги,

Как сгнивший мусор, разметут…

Content

Бялик Хаим Нахман Стихи

У порога (Отрывок)

Как сухая трава, как поверженный дуб…

Ваше сердце

Если познать ты хочешь тот родник…

Одинокая звезда

Эти жадные очи с дразнящими зовами взгляда…

Уронил я слезу — и слезинку настиг…

Последний

Пред закатом

Эта искра моя мне досталась…

Приюти меня под крылышком…

Из народных песен

Вечер

Быстро кончен их траур: отряхнулись и встали...

… И будет, когда продлятся дни, от века те же...

Бежать? О, нет! Привык у стада...