Кристофер Фаулер

Бесноватые

Предисловие:

Более темная литература

«Разлука не укрепляет любовь — люди просто думают, что ты умер».

Джеймс Каан

Недавно я прочел где-то, что английская литература умерла, и это было для меня некоторым шоком, потому что мне казалось, что у меня-то пульс еще бьется. Как я понимаю, в статье имелось в виду, что умер тот вид английской литературы, который хотел бы читать сам критик. Действительно, мы редко пишем те обширные Гомеровы саги, которые с такой регулярностью публикуют американские романисты, но все-таки английская литература еще вполне жива; дело просто в том, что ее жизненность видна порой не там, где этого можно было бы ожидать. Многие английские авторы, которые вызывают мое восхищение, работают за пределами основного потока жанров, и, возможно, истинную картину можно увидеть именно на этой периферии, которую едва ли кто-либо охватывает взором.

В этой книге перед вами — послание из странной заросшей боковой аллеи, к тому, что принято считать домом художественной литературы. Более столетия мистические рассказы, основанные на фантазии, пользовались огромной популярностью. Воображение, породившее их, расправило крылья и превратилось в Чёрно-фантастическую литературу — а это жанр, который предоставляет куда большую свободу при исследовании новых тем. Та привлекательность, которую англичане всегда находили в «черном» юморе, жестокости, цинизме и манипулировании слабохарактерными людьми, объясняет причины, позволяющие занять «левое поле». Тем не менее сейчас довольно трудно найти редакторов, которые были бы готовы обратить интересы издательства к более темной территории.

Наши прабабушки зачитывались историями о привидениях, странными сказками, которые любили рассказывать завсегдатаи клубов, выбив трубку о каминную полку и плеснув в стакан изрядное количество бренди. «И до конца своих дней он не вымолвил больше ни слова», — многозначительно говорит рассказчик в конце подобной истории. Ныне эти истории присоединились к вестернам или рассказам о тайнах запертых комнат, приговоренные стоять на забытых книжных полках истории. И это правильно: мир — страшное место, а ностальгия теперь уже не та, какой бывала прежде. Гораздо более темные новые сказки ждут возможности быть рассказанными, особенно в стране, где нация помешана на новостях сексуальной жизни знаменитостей, на ценах на кокаин и на новых оттенках лака для ногтей, в то время как будто бы не существующая часть населения этой страны спит на улицах, где убивают людей.

Эта подборка задумана как сборник, в котором читатель может встретиться с чуть большим количеством мрака в форме короткого рассказа. Темнота души, чернота цинизма, нечто менее приятное, чем концовка в стиле «с тех самых пор жили они долго и счастливо», ибо Бриджит Джонс не всегда находит своего принца, а реальная жизнь преподносит нам такую ужасную ложь, что рассказчику впору проглотить язык. Похоже, что мои книги стоят на том же прилавке, что пиво «Гиннесс» или мармит,[1] я стал их литературным эквивалентом, — такой продукт никогда нельзя заподозрить в том, что он может понравиться, но как только человек его распробует, он готов к нему пристраститься. Первый фокус заключается в том, чтобы сделать каждый рассказ жизнерадостным ровно настолько, чтобы удержать читателя от порыва немедленно перерезать себе горло. Второй — в том, чтобы вести читателя за собой, по мере того как автор деликатно перемещает маячки с мачты на мачту.

Аристотель сказал: «Надежда — это сон наяву», и чем дальше мы ищем что-то новое, что можно демонизировать, линия, разделяющая бодрствование и кошмары, размывается. Идеи рассказов появляются лишь после долгих путешествий среди фактов и фантазий. Перед тем как я написал первый рассказ, включенный в этот сборник, одноклассник прислал мне старую фотографию, на которой подписал под лицами, какая сложилась судьба у каждого из ребят. Чаще всего на фото встречались подписи «В могиле», «В тюрьме» и «В страховом деле». Спустя несколько дней мое путешествие по Франции на разваливающейся старой машине закончилось кошмарной поездкой по серпантинам в районе заносимого буранами Монблана с проколотой шиной, без генератора и фар. Каким-то образом эти не связанные друг с другом события сплавились в рассказ «Мы едем туда, где ярко светит солнце», хотя мне и интересно, сколько людей по-прежнему радуется ассоциациям с фильмом.[2]

Некоторые вещи была написаны по заказу. Рассказ «Разберемся» был задуман как рождественская история для Big Issue. В наши дни редкие журналы заказывают художественную литературу, поэтому я почти не отвергаю предложения что-нибудь написать, когда меня просят. У журнала Big Issue есть определенные правила, которым необходимо следовать, и главное из них — «Не Писать О Наркотиках». Это правило вызвано необходимостью беречь продавцов, на которых нападают легко вводимые в заблуждение читатели, всегда готовые подумать о людях худшее. Еще один рассказ заказали мне в ежегоднике Dazed Confused Annual, который его опубликовал, но забыл мне заплатить. Потом они устроили вечеринку по поводу выхода сигнального номера, но забыли пригласить меня, а потом забыли прислать авторский экземпляр. Все это я рассказываю вам на случай, если вы подумываете стать писателем.

Как и в предыдущих сборниках, в этом опубликован «Странный, Ни На Что Не Похожий» рассказ, — в этом случае — «Эмоциональный ответ», написанный для моей подруги Салли, которая сказала: «А ты не мог бы раз в жизни написать милую историю любви, ну, для разнообразия?» Салли, я сделал все, что мог. Рассказ «Личное пространство» был написан за один присест, — такого я раньше никогда не делал, и мне было интересно попробовать. К сожалению, он основан на реальных событиях, и в жизни все закончилось намного мрачнее.

Обычно я переписываю рассказы, когда дело доходит до составления сборника. Цель подобной редактуры — создание «окончательной редакции». В прошлом году, будучи англичанином-книжником, плохо подготовленным к столкновениям с жестокой стороной природы, я совершил прогулку по старым малазийским джунглям. И, безусловно, я никак не ожидал завершить эту прогулку с кожей, покрытой рубцами, и в носках, пропитанных кровью. После этого я написал «Зеленого человека», обратившись к некогда популярному жанру английского тропического рассказа. Жанр наилучшим образом развили Киплинг и Уэллс, после которых в этой традиции особенно не писали, разве что Карл Стивенсон («Лининген против муравьев»).[3] Произведение Ивлина Во «Человек, который любил Диккенса», — вероятно, наиболее часто печатающийся образец такого рассказа. Это глава из его сатирического романа «Пригоршня праха»,[4] но она настолько тонко вписана в структуру романа, что часто воспринимается как самостоятельный рассказ в жанре «хоррор». Поразительно, что многие английские авторы столь чувствительны к сюрреализму и таинственности. Наверное, людей, населяющих наш серый влажный мир, привлекает экзотика.

В «Разбивающемся сердце», которое было написано для постановки на «антивалентиновом» празднике в книжной сети Borders, персонаж Эмма — это моя подруга Эмбер, опыт пребывания которой в образе Золушки я беспардонно использовал. «Каир 6.1» — мой сотый опубликованный рассказ, и я полагаю его чем-то типа заключения. Или, напротив, нового старта. Подобно многим писателям, я не написал еще ничего, что бы удовлетворило меня полностью, но надеюсь продолжать разработку плодоносных жил Странного Английского Языка до тех пор, пока мне не удастся добыть из них безупречный перл.

По чистому совпадению словосочетание «Странный Английский Язык» относится еще и к ежегодной рождественской гулянке книжного Британского Общества Фэнтези (BFS — British Fantasy Society), которая проводится на втором этаже иаба «Принцесса Луиза» на улице Хай-Холборн в Лондоне. Британское Общество Фэнтези включает в себя не только писателей, которые сопровождают свои произведения пугающе детальными картами эльфийских земель. Это клуб для любого, кто выбирает путь, уводящий с прямой и узкой дорожки литературы, отражающей одну реальность. Безусловно, на подобных сборищах присутствует избыточное количество громких гуляк и разливного портера, но при этом все присутствующие на удивление нормальны и приятны, плюс к этому — в отличие от многих других профессий — среди них женщин почти столько же, сколько мужчин. И, тем не менее, эти авторы по-прежнему сталкиваются с еще большей, чем раньше, неохотой издателей рисковать, а ведь сейчас можно просто отпечатать на лазерном принтере десять экземпляров книги, которая удовлетворяла бы какой-нибудь специфический спрос, что дало бы возможность предоставить читателю больший выбор, а не меньший. Так что, тем больше причин у меня быть благодарным компаниям вроде Serpent’s Tail, выбирающим свой особый путь.

В историях, опубликованных здесь, вы найдете пять недвусмысленно счастливых окончаний, семь плохих концовок и некоторое количество неоднозначных исходов. На мой взгляд, это справедливо отражает то, как все бывает в жизни.

У меня есть ощущение, что я отсутствовал целую вечность. На самом деле, это продолжалось чуть больше двух лет, во время которых я не прекращал писать. Мне очень приятно вернуться в мир Более Чёрной фантастики.

Едем туда, где ярко светит солнце

«Больше никаких сказочек на коленях у няни; все происходит в волшебном автобусе, по дороге в подземелье».

Джеффри Уилланс

— Да он просто девственник, — сказал Стив, раскуривая замызганный бычок. — Чтобы начать воспринимать вещи по-взрослому, надо сперва согрешить. А он никак не мог понять, что ей на него наплевать. Ей же лет было до фига, тридцать как минимум.

— Когда ты уходил из бара, он все еще к ней клеился? — спросил я.

— Сирил клеит кого угодно, лишь бы трахнуться, — Стив с отвращением взглянул на свой окурок. — Потому что он жалкий девственник.

— Ей было тридцать — и она его завернула? — Я не собирался сообщать, что тоже пока девственник.

— У нее лицо, как морда у кобылы старьевщика, но его это не смутило. Да вообще все это как-то гадко, — Стив поперхнулся дымом и закашлялся. — Скорее бы летний отпуск.

— Скорее бы летний отпуск.

У нас был перекур, и мы сидели под крышей Олденхэмских автобусоремонтных мастерских. Через открытые ворота было видно серую хмарь и дождь. Когда смотришь на горизонт, кажется, что слепнешь.

— У нас осталась всего пара педель на то, чтобы он перепихнулся, — сказал Стив, отдышавшись. — Если он срочно не найдет себе пташку, это ему на пользу не пойдет.

«Если он найдет себе пташку, — подумалось мне, — это не пойдет на пользу ей».

В Сириле была какая-то пугающая энергия, неуправляемая и неконтролируемая. Наверное, все дело было в молодости; молоды были мы все.

Олденхэмские автобусоремонтные мастерские размещались на территории старого аэродрома. Ангары, где когда-то стояли «москиты» и «харрикейны», переделали под хранение транспортной техники. Оспины выбоин, в которых радужно поблескивала вода, покрывали неровные бетонные плиты подъездных дорожек. За ними виднелись мокрые зеленые кусты живой изгороди, заслонявшие постройки от автострады. Дух былой военной славы все еще витал над горизонтом окрестных долин как дразнящее напоминание о чем-то благородном и волнующем.

Я был одним из самых молодых работников. Я ненавидел эту работу, пожилых трудяг, от которых пахло самокрутками и потом, едкую атмосферу ржавой металлической пыли, щипавшую нос вонь аэрозольной краски, висевшую в плотном воздухе, механизмы, сотрясавшие и дырявившие панели из листовой стали. Мастерская гремела от отупляющих ударов прессов. Словно гром бесконечной летней грозы, звук этот сгущался, и затем разряжался громким визгом прессовых поршней. Все вокруг было черное и коричневое, тени были серые, убивавшие любое восприятие, слышен был только шум хлопающих защитных перегородок и вибрация стальных листов пола, проникавшая через подметки.

Я не был дураком. Поэтому мне хотелось надеяться, что в жизни меня ожидает что-то еще, помимо работы в подобном месте. Я ощущал, — хотя и не мог знать этого наверняка, — что мир за пределами мастерских полон тайн. Сидя дома, я испытывал нарастающее беспокойство. Я лежал в кровати, слушал перебранку родителей и чувствовал, что где-то там, вдали от запаха нежилых помещений и натертых воском шкафов, вдали от горького привкуса металла в мастерских, есть молодые красотки, которые хохочут и безрассудно бросаются в объятия парней — моих ровесников. Я не собирался становиться похожим на Сирила, который напивался и ночи напролет гонял по пабам за утратившими вкус к жизни старыми курами. Я собирался сделать себя сам.

Об этом мечтал не только я. Нас было четверо; Стив, в квадратных очках с толстыми стеклами, работавший по выходным в скобяной лавке, и экономивший каждый заработанный пенни на планы, осуществить которые ему не доставало воображения. Сирил — тощий блондин, никогда не снимавший кепи и заводивший разговоры о девочках голосом, напоминавшим треск тонкого льда под коньками рискового конькобежца. Дон — с идеально набриолиненной челкой, в его речи звучала претензия на рафинированность, а одежда всегда была идеально отутюжена. Он придавал слишком много значения тому, что думают о нем окружающие, никогда не позволял себе расслабляться и называл нас «парни». «Эй, парни, у меня отличная идея», — словно герой одного из тех молодежных фильмов 60-х годов, которые сейчас смотрятся как кино из другого мира — с планеты по имени Любезность. Но ведь сейчас и были шестидесятые, мы были подростками, и никто из нас не имел представления о разлагающем свойстве времени.

Начал все Дон, с этого своего «Эй, парни, у меня отличная идея». Звучала идея безнадежно, в особенности из-за того, что до начала отпуска оставалось каких-то семь дней. У нас со Стивом был перекур, мы сидели, поджидая Дона, и когда увидели, как он подъезжает к нам сквозь дождь, мы почувствовали, что наши мечты реальны, и мир вокруг из черно-белого вдруг стал цветным.

Дон где-то прослышал, что компания «Лондон Транспорт» собралась продавать один из своих старых «Рутмастеров»,[5] и ему удалось уговорить их отдать ему автобус — при условии, что мы его подремонтируем (там были изрезанные в клочья сиденья, а движок уже свое отслужил). Мне пришла в голову мысль договориться кое с кем из работяг насчет ремонта мотора, мы придали салону жилой вид, и в итоге мы получили даблдекер, смахивающий на дом на колесах, хотя мы сохранили его красный цвет и надпись на табличке, уведомлявшую, что это № 9 и идет он до Пиккадилли.

У нас вдруг появилась возможность осуществить свои мечты и убежать от того пещерного существования, в которое превращается английское лето. Не думать о скучных эстрадных площадках, дешевых закусочных «фиш-энд-чипс»,[6] о дурацких стойках с открытками на южном побережье. Нет — мы ремонтируем автобус и отправляемся на юг Франции, где огромное небо и теплое море, а променады пропитаны заманчивым обещанием секса.

Реанимировать автобус нам удалось, только оплатив коллегам по цеху сверхурочные, так что ко времени получения соответствующих документов мы были практически на нуле, но при этом исполнены такой решимости сорваться с места, что нас было не остановить. И вот одним дождливым утром мы отправились в Кале,[7] пестуя идею добраться до самой Греции, и без этого не возвращаться. Сирил надеялся, что если мы докажем автобусной компании возможность осуществить такое путешествие, они подрядят нас на чартерные рейсы с клиентами по свободному тарифу, но в деталях мы идею пока не продумывали. Мысль казалась нам выполнимой: поначалу все идеи кажутся осуществимыми, если не думать о препятствиях. Мечты приходят к невинным юнцам точно так же, как и к искушенным людям, но у нас имелось преимущество — мы были молоды.

В Кале над нами словно вновь засияло солнце, и пока автобус трудился, преодолевая холмы на выезде из города, впереди лежала только залитая солнцем дорога и асфальт в пятнах прохладных теней, отбрасываемых зеленью. К вечеру следующего дня нам удалось добраться до Парижа (максимальная скорость, развиваемая автобусом, была не слишком впечатляющей). Посовещавшись в пути, мы отправились на поиски девочек в бары Монмартра. Однако с девочками не сложилось: с некоторыми мы заговаривали, но они не могли — или не хотели — нас понимать, зато в процессе мы упились до бессознательного состояния перевозбуждения от новых впечатлений. Лучший способ избавиться от мыслей о родителях — это найти объект для занятий любовью. В этом есть какой-то бунт, даже привкус измены; вот почему так легко быть трусом и вообще — делать глупости.

В ту ночь мы спали в автобусе как убитые, безразличные к сексу и все еще девственные, и поздним утром на следующий день отправились на юг, бережно лелея свое коньячно-пивное похмелье. Путешествие проходило великолепно. Дороги в это время были еще не забиты, и можно было спокойно смотреть по сторонам. Сразу за Авиньоном — там все еще виднелись стены древнего города — мы увидели симпатичную девушку, сидевшую в красном «MG», из радиатора валил пар, и мы остановились помочь. Машина была старой, и починить сальники не представлялось возможным, поэтому я предложил ей поехать с нами. Я объяснил, что запчасти можно заказать по телефону, а на обратном пути Дон их установит. Девушка, которую звали Сэнди, согласилась с такой готовностью, что я понял — она положила на кого-то из нас глаз, только вот на кого именно? Она была брюнеткой с короткой стрижкой и подведенными глазами, в плиссированной мини-юбке и вызывающих сапогах. В нашей компании она вела себя настолько непринужденно, что мы чувствовали себя детьми.

Когда мы добрались до Марселя, я уже знал, что ей понравился Дон, и когда по пути в Сан-Тропе мы остановились на ночной дороге, освещенной звездами, я был уверен, что она с ним переспит. Больше всех расстроился Стив и ныл до тех пор, пока мы не повели его выпить в бар, где звучали ритмы самбы, и там было много — сейчас уж и не помню почему — девушек из Бразилии. Они смеялись по любому поводу, глотали спиртное наравне с нами, а потом сняли нас, как снайперы снимают цель.

Та, что досталась мне, начала раздевать меня еще на улице. Любовь получилась неуклюжая и скрипучая, на одном из сидений верхнего яруса автобуса. Она освободила меня не только от родителей и от Англии, но и от всех моих неловких и тоскливых воспоминаний. Наверное, я никогда не был счастливее. Утром она ушла, держа в руке туфли и лениво послав мне через плечо воздушный поцелуй.

В это утро — первое после утраты невинности — все было иным: небо — неистово синим, от него болели глаза, воздух обжигал ароматом дикой лаванды, а море было заполнено ревущими белыми моторными лодками. Когда мы отправились в Ниццу, Сирил выбирал маршруты в объезд крутых подъемов, мы объехали грандиозную громадину Массиф д’Эстерель, потому что наш автобус быстро перегревался. Мы заложили крюк вокруг зарослей обгорелого кустарника у Сан-Рафаэля и Фрежю, в основном держась главных дорог. Но в какой-то момент стук в моторе дополнил тяжесть похмелья, и в поисках местечка, где можно купить пива и длинный французский батон, мы свернули на боковую дорогу, идущую среди сосен, пихт, оливковых рощ и акаций.

— Римляне высаживали деревья на обочинах дорог, чтобы легионеры могли спасаться под ними от солнца, — заметил Дон. — А теперь в них врезаются мотоциклисты и гибнут.

Разговор затухал. Все мы уже не были девственниками. Кроме Сирила — он остался один, и стало вдруг казаться, что он словно выбыл из игры. Чем дальше, тем более неприятным становилось его присутствие. Как будто мы были посвящены в какой-то заговор, в который ему ходу не было.

Пронизывающий утренний воздух был весь наэлектризован, мы сидели на поляне и ждали, когда остынет радиатор. Стив рассказывал о планах на жизнь. Он не собирался навечно оставаться в скобяной лавке, продавая замки и сверла. Стив планировал поступить в художественную школу и заняться живописью. Он уже начал рисовать, продал одну работу и был этим воодушевлен. Сирилу нравилось работать на автобазе, но он считал эту работу временной, пока не откроет в себе какой-нибудь настоящий дар. Я хотел стать музыкантом. Я провел некоторое время на студии звукозаписи и готовил демонстрационную пленку, только вот работа все время мешала. Дон хотел открыть в городе дело — что-то типа сети собственных баров. Он уже подготовил нечто вроде бизнес-плана, и теперь искал инвесторов. К тому времени, когда мы вновь выбрались на дорогу, наши планы на остаток жизни были расписаны.

— Значит, тебе все равно, чем заниматься, лишь бы это приносило прибыль, — мы с Доном постоянно пикировались, обсуждая будущее. Все тот же глупый спор о том, как бы не потерять совесть, став богатым и могущественным. Как будто есть какой-то выбор…

— Безусловно, я сохраню свои принципы, — ответил он, держа руки на огромной черной баранке руля и отрывая глаза от дороги, чтобы посмотреть на меня. — Если поступишься своими идеалами, все равно станешь нищим.

— Славная позиция, — согласился Стив, — надеюсь, так все у тебя и будет.

— Я не желаю превращаться в своего папочку, — сказал Сирил, — вечно в подпитии, рассуждает о старом добром времени, как будто было такое волшебное время, когда он не вел себя как идиот.

— Если мы объединимся на платформе общего политического сознания, молодежь изменит мир, — высказалась Сэнди, явно находившаяся под французским влиянием: такого рода выступления были рассчитаны в основном на то, чтобы всех раздражать. В тот год в Париже были волнения, так что, думаю, она просто озвучила широко распространенную точку зрения.

— Вы все забываете об одном, — заметил Стив, — молодежи не хватает власти и денег, а когда у нее в конце концов оказывается и то, и другое, она уже не хочет изменять мир, она хочет, чтобы он ей принадлежал. Богатому сойдет с рук и убийство.

Мы не успели приступить к решению искоренения проблемы Третьего Мирового голода, когда Сэнди напомнила, что собиралась заехать в Грасс, потому что там производят парфюмерию, а ей хотелось купить кое-какие соли для ванны. Согласно карте Сирила, дорога туда вела слишком узкая, а повороты были слишком крутыми для автобуса, поэтому мы развернулись и скатились на длинную ровную дорогу, разрезавшую две равнины, усеянные желто-коричневыми скалами. Дорогу обрамляли темные кипарисы. Какое-то время вдали были видны фермерские домики, разбросанные здесь и там. Затем вокруг тянулись уже только долины и леса.

После того как мы въехали в туннель из деревьев, настроение переменилось. Солнечный свет здесь дробился, и на черном гудронированном покрытии, раскрошившемся до земли по краям дороги, лежали неверные тени деревьев. Воздух стал прохладнее, и я впервые услышал птичье пение — не вдоль дороги, а на расстоянии, в потоках солнечного света. Была моя очередь вести автобус. Дон и Сэнди сидели наверху. Сирил и Стив только что закончили играть в карты, и со скучающим видом смотрели в окно, когда с шумом забарахлила трансмиссия. Автобус докатился до самой нижней точки на дороге, и я понял, что следующий подъем ему не одолеть. Мы остановились в густой тени, и я поставил машину на ручной тормоз.

— Что случилось? — спросил Стив, забираясь в водительскую кабину.

— Не знаю, — сказал я, — вроде перескочил на нейтральную полосу. Загляни под капот, ладно?

Дон и Сэнди спустились вниз и стали смотреть, как Стив, сияв рубашку, полез под автобус. Через несколько минут он появился, вытирая об джинсы руки, испачканные смазкой.

— Там есть такое резиновое колечко, в которое собираются все тросы переключения передач, — объяснил он. — Оно, наверное, потеряло эластичность, когда ты стал переключаться, порвалось, и тросы раскрепились.

— Починить можно? — спросил я.

— Если найдешь резинку достаточной длины, чтобы временно связать тросы. Пока не будешь переключаться на нейтралку, продержится. Может, нам удастся достать кольцо примерно того же диаметра, если в Ницце есть грузовая автобаза. Тогда сделаем временное кольцо.

Он опять полез под автобус посмотреть неполадку. Ветви высоко над нашими головами трепало порывами мистраля. Деревья издавали странный однообразный звук.

— Похолодало, что ли? — Сэнди обхватила себя тонкими руками. Подошел Дон и набросил ей на плечи свитер. — Скоро стемнеет. Посмотрите, как солнце низко.

— Беспокоиться не о чем, — бодро сказал я, — если Стиву не удастся починить поломку, нас кто-нибудь подбросит.

— Кто? — спросила Сэнди. — Других машин не видно уже как минимум час. Да здесь на много миль вокруг никого нет.

— Не будь такой трусихой, — сказал Сирил, крутясь вокруг вертикального поручня на входной площадке. — Должен же здесь когда-нибудь кто-нибудь появиться, — он шутливо вытянул шею, прислушиваясь, но слышен был только стрекот сверчков. Из-под автобуса торчали ноги Стива. Периодически оттуда раздавались его ругательства и металлический лязг. В конце концов он вылез, весь покрытый густой черной смазкой:

— Сцепить тросы мне удалось, но не знаю, на сколько этого хватит.

— Из чего сделал жгут? — спросил Дон.

— Нашел упаковку презеров у тебя в сумке.

— Ты что, в моих вещах рылся?

— Да ты израсходовал-то всего один. А на коробке написано «Сверхпрочные». Будем надеяться, что не врут.

Легкий туман садился на поля, казалось, что в воде растворяют молоко. Мы аккуратно снялись с места, полные решимости переключать передачи как можно реже.

— Как нам быть? — спросил я Дона, который сидел за рулем.

— Думаю, надо держаться направления через низину. Здесь еще вроде ничего, но если что-нибудь пойдет не так, нас придется искать на вездеходе.

По крыше автобуса постоянно скребли ветви деревьев. Мы проползли через несколько заброшенных селений, мимо стен с осыпающейся штукатуркой, мимо темных дверных проемов и высохших фонтанчиков. Дорога стала еще уже.

— Если застрянем, то развернуться не сможем, — предупредил Сирил, изучая карту. — Эта дорога даже не помечена.

— А что нам еще делать-то? — спросил я. — Если будет совсем крышка, придется заночевать здесь, а утром идти пешком в город.

— Ага, отлично. Да здесь на мили вокруг ни черта нет, а у нас есть нечего.

За узким крутым поворотом автобус опять вполз в туннель деревьев.

— Что это там впереди? — Я показал в сторону от дороги. Там был кое-как припаркован пыльный серебристый «Мерседес» с закрытым кузовом. Я различил в тени какое-то движение.

— Что? — Дон посмотрел через лобовое стекло. — Я ничего не вижу.

— И я не вижу, — сообщил Стив.

— Вам надо проверить зрение. У него же английские номерные знаки, — наклейка на бампере автомобиля приглашала: «Приезжайте в ХОУВ».[8] На полке за задним сиденьем лежала соломенная шляпа, из тех, что покупают отправляющиеся во Францию англичане, тщетно надеясь, что это придаст им изысканный вид. Я пихнул Дона локтем в бок:

— Тормози. Нам повезло.

Он дернул ручку тормоза, оставив двигатель включенным.

— Пойду поговорю с ними. — Я спрыгнул с задней площадки автобуса и побежал.

Наверное, двое мужчин в машине не заметили, как я приближался, потому что когда я постучал в стекло, они сильно удивились. Мужчина за рулем — краснолицый, с большим животом, в слишком тесно обтягивающей рубашке в синюю полоску, резко развернулся и вперил в меня рассеянный взгляд. У него было покрытое синими прожилками лицо и двойной подбородок. После секундного колебания он приспустил стекло. У второго мужчины были седые волосы, выдающийся нездоровый нос и острый кадык. Он сидел, наклонившись на сиденье и свесив руки к полу. Холодное дуновение кондиционированного воздуха овеяло мое лицо.

— Ну, в чем дело? — спросил по-английски водитель, как будто раздраженно отзываясь на стук незваного соседа в дверь.

Я собирался обратиться к ним за помощью, но то, что я увидел, меня остановило. Толстяк выглядел рассерженным и напуганным. Очевидно, моему вторжению не обрадовались.

— Вы англичане, — мои слова прозвучали глупо, как будто речь шла о принадлежности к клубу. Я перевел взгляд на второго мужчину, который теперь поднял голову. Он, похоже, был или болен, или пьян — а может, и то и другое. Кровь из глубокой раны у него на щеке испачкала желтую футболку и кожу сиденья. Обоим мужчинам было прилично за сорок. Застав их в тот момент, когда им явно не были нужны свидетели, я только и мог что перевести разговор на просьбу о помощи.

— У нас поломка, и я, ну, думал — может, вы будете проезжать деревню, откуда можно было бы вызвать механика и договориться починить…

— Не знаю, подожди, — толстый повернулся к товарищу, который пытался выпрямиться на сиденье. — Майкл, парень просит его подвезти, — он делал торопливые знаки второму, показывая пальцем на его голову…

Майкл посмотрел в боковое зеркало и поспешно вытер окровавленное лицо промасленной тряпкой.

— Нет, нам не по дороге, — начал он в некотором замешательстве. — Что за херня, Сэм, ты что, сам разобраться не можешь? — Он повернулся ко мне: — Неудачное время, парень, так что проваливай, ладно?

Сэм, — толстяк за рулем, — неуклюже заерзал в водительском кресле:

— Слушай, извини, мы здесь немного заняты, и… В общем, не можем тебе помочь.

Я был раздражен и разочарован подобной реакцией. Они едут на новехоньком «Мерседесе» с кондиционером и даже не могут меня подкинуть?

— Я просто боюсь, мы застрянем на всю ночь, если я не доберусь до города, — начал объяснять я, — потому что тут никаких машин уже…

— Тебе что непонятно-то, придурок? — заорал вдруг доходяга. Он рванулся с сиденья и, открыв толчком дверь, вылетел на меня из машины. Он попытался схватить меня за рубашку, но я отпрянул назад. И увидел, что задняя дверь открыта. Большой, обернутый в материю тюк, лежавший на заднем сиденье, медленно сползал из машины в придорожный кювет. Что-то было не так.

Толстяк выбрался из автомобиля и оттащил своего приятеля в сторону, приговаривая:

— Бога ради, он же пацан совсем, оставь его в покое!

Я уставился на шевелящийся тюк, наполовину выползший из машины на дорогу. Он был облеплен коричневыми листьями и сосновыми иголками и издавал низкие булькающие звуки.

Я оглянулся на аллею шелестящих кипарисов, но все ребята, похоже, оставались в автобусе, которого даже не было видно из-за спустившейся темноты.

— Возвращайся к своей машине, парень. Кто-нибудь скоро появится. А про нас вообще забудь, ладно?

— Ладно, нет вопросов, — я осторожно попятился. Неприятностей не хотелось. Эти двое были, похоже, замешаны в каком-то грязном деле, и мне совершенно не хотелось знать, чем они занимались. В таких пустынных местах случаются порой страшные вещи.

Но когда я повернулся, обходя «Мерседес» сзади, я не мог не оглянуться на шевелящийся мешок; только теперь я увидел, что это человек, который пытается распрямиться, — показалась голова. Это была женщина в сером жакете и темно-синей юбке с цветочным рисунком. Волосы у нее были такого же цвета, как и листва в канаве, куда она сползала. Я понял, что булькающие звуки издавала она: когда она посмотрела на меня и попыталась заговорить, кровь полилась по ее желтоватым нижним зубам, стекая с подбородка, словно алый сталактит. Она выглядела ужасно, но упрямо пыталась выползти из машины, помогая себе локтями.

— Что с ней?! — не сдержался я.

Толстый мужик — Сэм — направлялся ко мне, держа открытым пухлый монблановский бумажник. Он доставал купюры, отделяя одну от другой и одновременно считая, как это делают кассиры в банках. Его дыхание было жарким и отдавало коньячным перегаром. В правом глазу у него, наверное, лопнул сосуд, и глаз был мутно-красным. Он протянул мне деньги.

— Возьми и двигай отсюда, сынок, — он прикинул еще раз, быстро пересчитал, решил, что дает маловато, и добавил несколько банкнот из бумажника. Протянув руку еще дальше ко мне — как ребенок, который хочет покормить животное в зоопарке, но знает, что оно может укусить, — он добавил: — Ну же, возьми!

— Мне не нужны ваши деньги, — сказал я. То, как он торопливо пересчитывал купюры, вызвало у меня отвращение. — Что вы с ней сделали, черт возьми?

— Это его жена, — Сэм указал рукой на своего костлявого компаньона. — Она слишком много выпила.

— Что у нее с лицом?

— Он ударил ее, — он проигнорировал протестующие знаки приятеля. — Это была вроде как игра, немного переборщили…

Я посмотрел вниз — на женщину, которая карабкалась, помогая себе локтями, толстый зад сползал с кожаного сиденья и тянул ее в кювет у машины. Я подумал, что, если наклонюсь помочь ей, эти двое меня схватят. У тощего в руке была отвертка. Мы застыли в странной неподвижности, а она скулила и отплевывалась на земле между нами…

— Мы сами разберемся, сынок, — рука Сэма еще тянулась от бедра, как будто он надеялся, что я возьму деньги, но в то же время ему было жалко с ними расстаться.

— Скажите, что случилось. Не уйду, пока не скажете, — я не выпускал из виду второго, чувствуя, что он был более опасным из этих двоих. А я был просто пацаном, храбрившимся в попытках не уронить лицо.

— Блядовала она у меня, вот что! — заорал тощий. Рана у него на щеке открылась, и кровь капала на футболку. — Теперь ты либо поможешь нам, либо присоединишься к ней.

— Давай не усугублять это дело, Майкл, — толстый водила вытащил из кармана носовой платок и вытер пот со лба.

— Ага, давай, повторяй мое чертово имя. Во всем ты виноват, никогда тебе не хватало мужества довести дело до конца, всегда мне приходится расхлебывать то, что ты затеваешь! — Он злобно пнул ползающую женщину в живот, а затем — в голову. Она заскулила громче, пытаясь свернуться клубком, чтобы хоть как-то завинтиться, но, судя по тому, как сильно текла кровь, можно было понять, что у нее серьезные внутренние повреждения. Она была без одной сандалии, юбка сзади задралась и забилась в трусы. Она умирала, и выглядело это непристойно.

Майкл опустился на колени и стал делать что-то, от чего женщина начала визжать. Я отважился взглянуть и увидел, что он заколачивает отвертку ей в ухо ладонью. Завопив, я побежал вперед и встал чуть в стороне от нее, дрожа в нерешительности, а Сэм открыл багажник машины и вытащил большую желтую губку. Вернувшись к заднему сиденью, он начал вытирать потеки с кремовой кожаной обшивки; Майкл бил по концу отвертки ногой.

Вся сцена засела в моей памяти, как гротескная фотография забытого преступления: краснолицый водитель, вытирающий сиденья автомобиля, живот его нависает над брючным ремнем, он старательно игнорирует своего вопящего напарника, который, обезумев от злобы, скачет вокруг тела с торчащей из головы отверткой. Жалкая жертва, уже утратившая человеческий облик, — скорчившийся комок, обернутый в цветастую плиссированную ткань. Блестящий серебристый «Мерседес», все еще посверкивающий в умирающем свете дня и наполовину теряющийся в глубокой холодной зелени склонившихся деревьев. Возле его задних колес в придорожную канаву течет алый ручеек…

Я побежал за помощью.

Я говорил себе, что больше ничего не мог сделать. Я бежал без оглядки, в глубокую темень древесного туннеля, и оттуда — на гребень дороги, где стоял автобус. Двигатель все еще работал, неожиданно зажглись фары. Сэнди и Дон стояли у посадочной площадки, а Сирил и Стив побежали мне навстречу.

— Где ты был, черт возьми? — спросил Стив. — Мы тебя искали.

— Вон там, за дорогой, — я указал рукой в темень позади.

— Мы там смотрели, — Сирил явно мне не верил.

— Я был около «Мерседеса», — я слабо представлял, с чего начать рассказ о том, чему стал свидетелем и как безнадежно потерпел неудачу, пытаясь вмешаться.

— Какой «Мерседес»? Там не было никакой машины.

— Что ты несешь, она там.

— Да нет, приятель.

— Пошли со мной, — я схватил Стива за рукав, таща за собой их всех. — Пока они еще не смылись.

Мы прошли через туннель ветвей, туда, где я встретил путешественников и их жертву, но никаких признаков «Мерседеса» там не было, и уже слишком стемнело, чтобы разглядеть канаву с кровью.

— Они, наверное, спрятали тело в лесу! — кричал я. — Помогите же, может, она еще жива!

Я все еще пытался проломиться через кустарник, когда меня схватили за руки и вытащили к автобусу, в ночь, утыканную звездами…

Затем все пошло наперекосяк. Мы заночевали в автобусе, утром снова искали дорогу, но ничего не нашли. Дон съездил на попутке в ближайший городок, и автобус удалось починить. Я посовещался с остальными, отправился в полицию и, в конце концов, уговорил их выслушать меня.

Два недоверчивых жандарма доставили меня на то место, где я, как мне думалось, видел «Мерседес», по мы не смогли найти ту прогалину. Один отрезок дороги походил на другой, и через какое-то время они перестали даже делать вид, что верят мне. Остаток отпуска был катастрофой. Сэнди разозлилась и уехала назад за своей машиной без нас. Мы отправились дальше, пьяно развлекаясь, пока автобус опять не сломался. На этот раз он отверг все попытки его починить, и нам пришлось его бросить. Последний раз я видел наш большой красный даблдекер на стоянке у цементного завода, где он был брошен ржаветь под открытым небом.

Мы возвратились домой на поезде и на пароме.

После этого наша четверка распалась. Мы снова стали называть друг друга настоящими именами. А те, другие имена, принадлежали героям из фильмов, которым мы подражали.

«Дон» умер от передозировки наркотиков в двадцать восемь лет. «Стив» просто исчез. Только мы с «Сирилом» продолжаем поддерживать отношения, хотя он теперь выступает под своим настоящим именем — Майкл. А я остаюсь просто Сэмом. Я уже не тот худощавый подросток, каким был, и очень прилично прибавил в весе. Мне приходится много тратиться на деловые обеды с клиентами, — их надо ублажать. Наша компания кругом в долгах, и если аудиторы начнут копать, у всех будут неприятности. Майкл поседел и выглядит неважно. Он женат на женщине, которую ненавидит, а я кручу с ней роман за его спиной. Мы слишком много пьем. Мы слишком много лжем. Мы собираемся поехать вместе в отпуск во Францию — на «Мерседесе».

Мне было семнадцать, когда я встретил того выродка, каким стал. Сейчас мне сорок, и не проходит дня, чтобы я не думал о том закатном вечере в лесу. Я уже сделал все, чтобы оказаться на той темной прогалине. Я видел человека, которым стал, и уже ни черта не могу с этим поделать. Однажды упав, уже не поднимешься.

Но чем сильнее надо мной сгущаются роковые тучи, тем больше мне не хватает того автобуса, дружбы, смеха и чистоты — всего того, что у меня было до первого летнего отпуска.

Гость в доме Гитлера

Он был гораздо красивее, чем я воображал. Замок находится над темно-зеленой долиной, с трех сторон окруженной лесистой австрийской землей. На отдалении виднелась огромная синяя двойная вершина горы Ватцманн, гребень которой был завален глубокими первыми снегами наступающей зимы. К югу лежит Кёнигзее — живописное альпийское озеро из разряда тех, которые так любил изображать на своих картинах фюрер.

Хотя сейчас Берхтесгаден — город ленивых развлечений, некогда в нем находились соляные копи, а позже он стал летней резиденцией баварских монархов. Здесь бушевало много бешеной, дурной крови.

Мой возница довез меня до фуникулера, соединяющего город с Оберзальцбергом, который находится в пятистах метрах над Берхтесгаденом. Некоторое время, вплоть до нашего прибытия к элегантному фасаду резиденции, шел густой снег. Слуги моего хозяина ждали во дворе, готовые нас приветствовать, их руки и лица были прозрачными от холода, а снег, улегшийся на их плечи подобно эполетам, свидетельствовал о том, что они стояли там с самого начала снегопада.

Я знал, что если не считать Бергхоф, здесь находятся частные дома Геринга, Мартина Бормана и других нацистских лидеров, а серые цементные образования на вершине холма — это их бомбоубежища, принадлежащие им строения, их тайные укрытия. Людям обычно говорят, что наш хозяин ведет простую, непритязательную жизнь. Как же просто их обмануть! Я слышал, что его убежище называют «шале». Берхтесгаден же похож на шале не больше, чем на замок Дракулы. Впрочем, красный и золотой цвета доминируют не столько здесь, сколько на сборищах, где реют их бесконечные мрачные стяги — километры красного с черными печатями свастик.

Лакеи в ливреях с готовностью выступили вперед и забрали наш багаж. У меня не было при себе ничего, кроме маленького кожаного чемоданчика, и выпускать его из рук мне не хотелось, но есть такая вещь, как охрана. Мне сказали, что чемодан перенесут в мою комнату, но я был уверен: это произойдет только после тщательного осмотра его содержимого.

— Энтони Петтифер? — Я услышал, как назвали мое имя. В свете всего того, что мне было известно о гитлеровских перекличках, в этот момент у меня по коже прошел мороз. Я вступил в мраморное фойе, где меня поприветствовал строгий, остролицый джентльмен по имени герр Кеттнер. Каждого из нас поприветствовали по очереди и всех одинаково официально. По-английски здесь не говорили; допустить присутствие в этом месте людей других национальностей было невозможно.

— Фюрер сожалеет, что он не сможет быть на обеде сегодня вечером. Срочное дело требует его присутствия в Берлине. Мы надеемся, однако, что он вернется завтра.

Кеттнер сообщил, что он возглавляет хозяйственную службу, но у него были повадки матерого эсэсовца. Он проводил нас в главную гостиную. Нас было четверо: я сам, который, по идее, представлял «Таймс», американский магнат но имени Кейн, подвизавшийся в сфере недвижимости, пресс-атташе из Берлина по фамилии Швеннер и, конечно же, лучезарно прекрасная Вирджиния Пернан, с которой у нас некогда был роман.

— Вы, безусловно, понимаете, как высоко фюрер ценит удобство, — сказал Кеттнер. — Его удовлетворяет только самое лучшее.

Гостиная меня поразила. Она была не меньше шестидесяти футов в длину и сорока в ширину. В центре ее тянулся огромный дубовый стол, стоявший на обширном персидском ковре. На мягко подсвеченных стенах висели четыре гравюры Альбрехта Дюрера. Мне говорили, что комната, в которой Гитлер обычно принимал своих гостей, могла похвастаться несравненным видом на Альпы, и в ней имелся вольер для редких птиц, но во время нашего визита эту комнату нам не показали.

— В Берхтесгадене четырнадцать гостевых комнат, но на эти выходные приглашены только вы четверо, — сказал Кеттнер, и в голосе его прозвучало предостережение. — В каждой спальне есть индивидуальная ванная комната. Ужин будет подан ровно в восемь часов. — Он остановился под огромной лестницей и принял командную позу, как будто приготовился к фотосъемке в каком-нибудь берлинском журнале Nacktkultur.[9] Я почувствовал, как остальной персонал дружно затаил дыхание.

— И еще одно, — Кеттнер полез во внутренний карман мундира и вытащил оттуда несколько листков с отпечатанным на них текстом. — Это инструкция. Фюрер настаивает на том, чтобы его гости соблюдали ее все то время, что находятся под этой крышей. Он вручил по листочку каждому из нас. Я заглянул в свой и прочел следующее:

Инструкция для посетителей

1. Курение запрещено, особенно в спальных комнатах.

2. Запрещено разговаривать со слугами или передавать из резиденции слугам любые предметы или записки.

3. К Фюреру всегда надлежит обращаться именно так, и говорить о нем в третьем лице как о «Фюрере», никогда не употребляя слов «герр Гитлер» или любой иной титул.

4. Гостьям запрещено избыточно использовать косметику; ни в коем случае они не могут наносить лак на ногти.

5. Гости должны появиться в зале в пределах двух (2-х) минут после того, как прозвучит сигнальный колокол. Никто не может садиться за стол или покидать помещение до тех нор, пока Фюрер не сел или не вышел.

6. Когда Фюрер входит в помещение, никому не разрешается сидеть.

7. Гости должны удалиться в свои комнаты в 11 часов вечера, если только Фюрер специально не попросит их остаться.

8. Гости обязаны оставаться в настоящем крыле, и ни в каких случаях не могут входить в личные покои Фюрера, в помещения офисов, в место расположения офицеров СС или в бюро политической полиции.

9. Гостям решительно воспрещается обсуждать свой визит с посторонними. Распространение информации о личной жизни Фюрера будет караться строжайшим образом.

На листе было еще несколько правил и приложений подобного рода; прочтение всей инструкции в целом поставило передо мной один вопрос — как провести этот уикенд и остаться в живых. Дело в том, что я находился в резиденции под фальшивым предлогом. Мои документы были вполне настоящими, но в «Таймс» я уже не работал. На самом деле, они выпихнули меня оттуда с волчьим билетом, а произошло это из-за небольшого недопонимания по поводу перерасхода командировочных во время поездки в Ниццу. Я приехал увидеть Грету.

Впервые я встретил Грету Кель в отеле в Вене, еще до того как она отправилась работать горничной сюда, в Берхтесгаден. За то время, что я находился в Вене, мы достаточно хорошо узнали друг друга и стали любовниками. Ближе к концу месяца я предложил ей уехать со мной, но, подчиняясь велениям своей собственной судьбы, она отклонила мои притязания, приняв предложение о переводе в некую занимающуюся санитарией компанию в Баварии. В течение последующих недель ее лицо преследовало меня во сне. Я знал, что мы должны быть вместе, но мне было необходимо убедить ее в этом: так велело мне сердце. Однако письма мои, отправленные на адрес агентства в городе, возвращались нераспечатанными.

К счастью, моя журналистская выучка меня не подвела, и я нашел адрес ее родителей в Зальцбурге. Мистер Кель сообщил, что его дочь стала убежденной фашисткой и мечтала служить Фюреру, но его жена запретила ему делиться со мной деталями ее карьеры.

Дальше было уже просто — я пришел в агентство, подольстился к даме, управляющей офисом, намекнув, что хотел бы написать о ней статью, и вызнал, что Грета пошла работать в Резиденцию. У меня все еще хранился членский билет Союза журналистов (хотя членство и было аннулировано), и мне удалось добиться кое-какого содействия, хотя и не без некоего элемента шантажа в процессе, — в общем, все это кончилось тем, что я оказался в списке тех, кто ожидал приглашения в Берхтесгаден.

Вот так я и прибыл в частную резиденцию Гитлера, — с поддельными документами и легендой, которую можно было развалить с помощью одного простого телефонного звонка, — решительно настроенный заполучить обратно девушку, которую потерял в том венском отеле. С первой проблемой можно было разобраться, получив доступ к месту расположения персонала, куда нам было строжайшим образом запрещено проникать. После этого мне предстояло убедить в своих добрых намерениях саму Грету — так, чтобы она не подняла тревогу и чтобы меня в результате не отдали на растерзание охране СС.

Была у меня и еще одна причина беспокоиться. В доме, подчинявшемся удушающим законам допустимого поведения, человек не мог расслабиться ни на секунду, и я, будучи клиническим пациентом с синдромом Туретта,[10] переживал, что стресс, тоска и беспокойство, вызванные окружающими условиями, вызовут очередной приступ.

Я страдал от синдрома Туретта в течение шести лет, с восемнадцатилетнего возраста. Это наследственное неврологическое заболевание, которое проявляется в непроизвольных движениях, тиках, гримасах, хлопках руками, гавкающих звуках, подпрыгивании, подергивании, плевках и в неконтролируемом выкрикивании оскорблений. Об этой болезни, самой асоциальной из всех возможных, помимо того, что я рассказал, известно совсем мало. Можете догадаться, что я молился, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из персонала герра Гитлера, будучи в припадке.

Обнаружил я еще и то, что припадки могли вызываться определенными видами пищи и тянуться несколько дней напролет. В такое время я был способен пораниться сам или поранить других людей. Я принял решение быть крайне осторожным в еде во время уикенда и вообще есть как можно меньше.

В моей комнате лежал подписанный экземпляр «Майн Кампф» и несколько французских порнографических книжек, привезенных из Парижа. Висящий над большой твердой кроватью зловещий портрет Гитлера диктовал атмосферу всей комнаты. Я прошел по коридору навестить маленького берлинского npecca Trauie Швеннера и обнаружил, что его комната и моя были похожи как две капли воды — вплоть до покрывала с ручной вышивкой на кровати. Полотенца в ванной были сложены тоже в точности, как у меня.

Швеннер не испытывал совершенно никакого желания находиться там, где находился. Его пригласили по настоянию Геббельса, и он просто никак не мог отказаться. Подобно мне, никаких иллюзий в отношении нашего хозяина он не питал. Он точно так же видел и неистовое идолопоклонство моторизованных толп, и избиения людей на улицах. Однако мы оба были при этом наблюдателями, потому что рядом шла своей дорогой большая история, нам не подчинявшаяся, и нам нужно было просто выжить, чтобы остаться свидетелями.

Наша группа — одна из многих подобных групп, организованных для посещения резиденции в том году, — была набрана с целью заставить нас распространить слухи о добрых деяниях Гитлера. Для осуществления этой цели мы должны были провести всю субботу, слушая цикл скучных лекций, читавшихся различными высокопоставленными экспертами по пропаганде. На следующий день ожидались еще лекции, а уезжать нам предстояло вечером в воскресенье. Но моим твердым намерением было исчезнуть под покровом темноты и забрать Грету с собой.

Дом был набит известными картинами и гобеленами — на грани вульгарности: все они были взяты в бессрочный прокат из величайших музеев Германии. Когда я услышал звук обеденного гонга, я все еще боролся с галстуком-бабочкой, пытаясь его завязать, поэтому мне пришлось бежать. По рассказам Швеннера, у него в агентстве ходили слухи о гостях, которые не успевали прибыть к приему пищи у Гитлера вовремя. Никому неизвестно, что происходило с ними потом: поздно ночью они пропадали.

Несясь к лестнице, я увидел приближение Вирджинии, выглядящей совершенно неотразимой в вечернем платье из изумрудного шелка.

— Я не привыкла являться к обеду без косметики, — пожаловалась она. — Горничная явилась ко мне в комнату и предупредила насчет сережек: их нельзя надевать. Я знаю, он любит, чтобы его крестьянки были естественными и розовощекими, но это уже слишком. А ты-то, кстати, как здесь оказался? Я думала, тебя уволили.

— Специальное задание, — сказал я быстро. — «Таймс» хочет знать, искренен ли Гитлер в вопросе о политике умиротворения.

— Ну, после этого уикенда ты мудрее не станешь. Я вообще не думаю, что Фюрер даже покажется. Знаешь, в последнее время он почти не появляется. Впрочем, от этого ничего не меняется. Один неверный шаг на глазах кого-нибудь из его персонала, и здравствуй, мясная лавка; здесь доносят все обо всем.

Обед был сервирован на тончайшем дрезденском фарфоре. Когда присутствовал сам Гитлер, на столе аккуратно устраивали массивное серебряное блюдо от еврейских купцов из Нюрнберга, выкраденное агентами Гиммлера. Я смотрел на еду с беспокойством: ничего подобного простой крестьянской трапезе, о которой мы так много слышали, не было и в помине. На столе были роскошные паштеты, супы, блюда из дичи и свинины, — то есть в точности те продукты, в отношении которых меня предупреждали врачи. Я пытался есть как можно меньше, но нас окружали слуги, наблюдавшие за каждым нашим движением. Присутствовали и шестеро охранников СС; в общем, за столом сидело десять обедающих, и при каждом госте было по лакею. С дрожью я увидел, что горничной, которая стояла за креслом Кейна, была Грета. А я уже и забыл, какая у нее была бледная кожа — прекрасная, как дрезденский фарфор, с которого мы ели.

Я пытался придумать способ привлечь ее внимание. Разговор, который поддерживали Кеттнер и другие люди из СС, был туповато скучным. Они обсуждали импорт зерна и железные дороги. Все тщательно избегали еврейского вопроса. Мне было стыдно из-за этого: насколько замешанными в преступление делало нас это умолчание, если мы не отваживались затронуть предмет даже косвенно?

Мы как раз складывали ножи и вилки (все внимательно наблюдали друг за другом, чтобы кто-нибудь случайно не отстал), когда я увидел, что Грета меня узнала. Рука ее подлетела ко рту, и она только успела изменить выражение лица — от удивления к сдержанному покашливанию. Кеттнер метнул на нее взгляд. Далее на протяжении трапезы она избегала смотреть на меня. Когда охрана увела гостей-мужчин в курительную комнату, слуги вышли в коридор. Они не имели права убирать со стола до тех пор, пока за нами не закроется дверь. У меня было всего несколько секунд на то, чтобы действовать. Я схватил Грету за запястье, когда она проходила мимо.

— Что ты здесь делаешь? — зло прошептала она.

— Я приехал за тобой, — прошипел я в ответ. — Я люблю тебя. Я сожалею о том, что произошло в Вене, я был дураком. Пожалуйста, прости меня. Я уезжаю ночью в субботу и хочу забрать тебя с собой.

— Я не могу. Ты что, не знаешь, что случается с людьми, которые пытаются сбежать из Берхтесгадена?

— Я смогу тебя защитить, — пообещал я без особой уверенности. — Я смогу вывезти тебя из страны.

— А с семьей как быть? Думаешь, я могу вот так все бросить, просто потому что ты внезапно меня захотел? — Ее серые глаза зло сузились.

— Умоляю тебя, по крайней мере подумай о моем предложении.

— Иди, иди туда, пока тебя не хватились, — и она оттолкнула меня от себя как раз в тот момент, когда главный дворецкий свернул в наш коридор.

Мы уселись перед огромным уродливым камином, и нам предложили сигары, а Кеттнер пустился в очередное бесконечное описание планов фюрера о «реабилитации» тех промышленников, которые не сумели осознать роскошные перспективы наступающего мирового порядка. Он объяснил, что нам очень повезло: фюрер подтвердил, что будет ужинать с нами завтра вечером.

Во время речи Кеттнера я почувствовал первую предупредительную судорогу Туретта, прокатившуюся по телу. Кожа горячо покалывала, мускул на лице начал подергиваться. Я остановил его, упершись щекой в кулак и стараясь произвести впечатление полностью расслабившегося человека. Один Швеннер заметил, что что-то не в порядке. Без десяти одиннадцать Кеттнер проверил часы на полке камина, хлопнул в ладоши и отправил нас по койкам, как будто мы были школьниками.

— Я должен настоять на том, чтобы вы выключили свет в комнате не позже десяти минут двенадцатого, — предупредил он.

— Ты видел, как Кеттнер смотрел на мое платье? — спросила Вирджиния, когда мы возвращались в комнаты. — Очень неодобрительно. Я думала, он что-нибудь скажет. Подожди, он еще увидит, что я завтра надену специально для Фюрера. Я привезла с собой свои лучшие драгоценности. Сапфировое ожерелье матери и пару подходящих к нему сережек.

— Будь осторожна, — сказал Швеннер. — Людей уже расстреливали за то, что они выражали «декадентские» идеи. Выглядеть такой роскошной просто опасно.

— Дорогой, они ничего не могут мне сделать, — ответила она легкомысленно, подходя к своей двери. — Собственно, я собираюсь нарушить Правило Номер Один прямо сейчас и выкурить у себя в спальне сигарету.

— Ты, видимо, думаешь, что находишься в безопасности, потому что слишком много знаешь. Так вот, мы все слишком много знаем. У тебя просто есть способы распространять информацию. — Вирджиния была зарубежным корреспондентом ВВС. — Спокойной вам ночи, — Швеннер дождался, пока Вирджиния закроет за собой дверь, и повернулся ко мне. Я слышал голоса слуг на лестнице, не так далеко от нас.

— Что с тобой сегодня такое? Я видел твое лицо.

— Мускульные спазмы, вот что, — я попытался преподнести это легко. — Переутомился.

— Ну, если ты уверен…

Я видел но лицу маленького пресс-атташе, что он мне не поверил. Несколько минут спустя горничные прошли по комнатам проверить, выключен ли свет. Я рассмотрел возможность прокрасться на цыпочках на кухню поискать Грету, но свет был выключен во всей резиденции, а я не был до такой степени знаком с расположением комнат, чтобы найти потом дорогу назад в темноте.

Внутреннюю часть окон спальни затянуло инеем. Я проснулся с затекшими конечностями, все мои мышцы болели от холода. Кто-то резко стучал в дверь.

— Семь часов, сэр, — произнесла горничная. — Завтрак будет подан через пятнадцать минут.

Ночью кто-то зашел в комнату и аккуратно разложил мою утреннюю одежду в гардеробном отсеке в ванной. Вторжение меня возмутило, но, по крайней мере, оно оказалось не напрасным: теперь я не опоздаю к столу. Кейн и Швеннер уже вовсю угощались обширными порциями яичницы и различными сортами холодного мяса, а вот Вирджинии не было видно.

— Она пропала, — прошептал Швеннер, проходя сзади меня с тарелкой. — Ночью ее забрала охрана СС.

— Как ты узнал? — спросил я.

— Она была в соседней комнате. Я слышал, как они пришли за ней около трех часов ночи. Они даже не дали ей времени собрать вещи. Утром дверь в ее комнату была распахнута, никаких сумок, а постель застелена заново, как будто там никогда никого и не было.

— Думаешь, с ней все в порядке? В смысле, они ведь наверняка не могут ничего ей сделать.

— Она слишком много пила за ужином. И курила в своей комнате. Я почувствовал запах дыма. Надеюсь, ее просто депортируют — люди слишком часто пропадают в наши дни. У Гестапо есть небольшая хитрость — они тебя вроде и отпускают, но при этом портят документы, так что тебя все равно арестовывают за что-нибудь еще. Кто знает, что с ней станется?

— Но ведь ВВС, безусловно, не допустит…

— Они сделают в точности то, что им скажут. Ешь, а то идет Весельчак Чарли.

Путь Кеттнера пролегал мимо буфета. Несмотря на ранний час, он был закован в полную парадную форму.

— Надеюсь, вы хорошо спали, — объявил он. — Нам предстоит насыщенный день, открывающийся лекцией одного из наших основных экспертов по экономике, в восемь часов ровно. Вы найдете свои места и соответствующую документацию в гостиной.

Ни слова об исчезновении Вирджинии.

У экономиста, круглого человека в дешевом сером костюме, от которого исходили запахи тела, были грязные волосы, бледная щетина, цвет лица напоминал взорвавшуюся сосиску. Его стремление объяснить, как работает экономика, базирующаяся на двухъярусной системе, делящей граждан на первый и второй класс, вызывало даже какое-то возмутительное восхищение, настолько типичным было оно для убогого фарисейства режима. Стулья были твердыми, а комната — холодной, но, по крайней мере, это не давало нам заснуть. Я осторожно посмотрел на часы, не забывая проверять, нет ли поблизости Греты.

В одиннадцать она появилась, подталкивая перед собой столик на колесиках, и обнесла нас горьким кофе. К этому времени даже Кеттнер потерял интерес к происходящему и покинул комнату. Возле дверей оставались два эсэсовца. В принципе, не предпринималось никаких попыток замаскировать тот факт, что в резиденции мы были заключенными. Я воспользовался отсутствием Кеттнера, чтобы поговорить с Гретой.

— Ты успела подумать о моем предложении? — спросил я, принимая из ее рук чашку.

— Я не могу, — прошептала она, нервно наблюдая за охраной. Она прекрасно осознавала, что я нарушаю второе гостевое правило Гитлера.

— Давай об этом буду беспокоиться я. Все, что тебе надо сделать, — это быть готовой бежать через секунду после того, как я скажу. — Я увидел, что ближайший охранник поднял на нас взгляд, заметил, как его глаза сузились под козырьком фуражки, и почувствовал, как мускул на правой руке у меня бесконтрольно сжался, и я неловко опустил чашку на блюдце боком. Кофе разлился на стол.

— Я ужасно виноват, — извинился я, но последнее слово превратилось в лай, и мне пришлось изобразить приступ кашля. Как я знал, припадок такой силы мог продолжаться несколько дней. Швеннер подошел ко мне и тронул за плечо:

— Старик, ты в порядке? — спросил он.

— Кофе был слишком горячим, — заверил я. Снова подняв глаза, я увидел, что Грета выскользнула из комнаты.

День потянулся дальше, одна скучная лекция перетекала в другую: плавка железной руды, потребление электричества, производственные цели выработки джута и лубяного волокна. Сессии вопросов и ответов в конце каждой лекции делались все короче и короче, по мере того как мы ослабевали под грузом статистических выкладок, парадом проходивших перед нами. Мы старательно вели подробные записи, потому что знали, что о нашем поведении будет доложено фюреру.

По мере того как приближался час обеда с Адольфом Гитлером, усталость и напряжение сказывались на возрастающей силе судорог. Я решил открыться Кейну и Швеннеру и объяснить симптомы своей болезни.

— Ты имеешь в виду, что можешь просто начать орать на Гитлера? — недоверчиво переспросил Кейн.

— Вполне возможно, — предупредил я его. — Очень важно, чтобы ничто не заставляло меня испытывать стресс.

В общем, в конце концов, они с некоторой неохотой согласились прикрыть меня в случае, если приступ окажется серьезным.

— Он не придет к нам — он приехал спросить совета у Оссицкого, — сказал Швеннер. Я слышал, что Карл Оссицкий был немецким Распутиным, астрологом Гитлера.[11] Говорили, что в Берхтесгадене существовало пять комнат, которые никогда не фотографировали (равно как и «Орлиное гнездо» — частные покои Гитлера, находившиеся высоко над основным зданием). Самым важным помещением из всех этих была Комната Звезд на крыше: потолок в ней был выполнен из синего стекла, на котором демонстрировался ход планет и созвездий. Астролог уже предсказал фюреру долгое и счастливое правление, но никому не было разрешено разговаривать с Оссицким, под страхом смерти. Учитывая ту потерю контроля над собой, которая была вызвана моим состоянием, я попытался забыть, что когда-либо вообще слышал его имя.

И вот мы пошли на ужин.

Гитлер был ниже, чем я ожидал, довольно тусклый и не впечатляющий. Было сложно представить, что это он был тем человеком, к которому были прикованы взгляды всего мира. Его рукопожатие было на удивление слабым и мягким, без настоящей силы, глаза его странно вглядывались в тебя, с бесконечной подозрительностью. В нем не было и намека на юмор, любопытство или человечность. Коротко поприветствовав нас, он занял место во главе стола и сидел неподвижно, пока ему подавал еду официант, которого мы раньше не видели. Вероятно, делалось это для того, чтобы избежать риска отравления.

Во время трапезы Гитлер задавал вопросы каждому из нас, как будто проверяя, достаточно ли внимания уделили мы занятиям, проходившим днем. И все же было ясно, что он едва слушал наши ответы, что было хорошо, потому что в какой-то момент я обнаружил, что в моем ответе прозвучало слово «ублюдок». Присутствие за спинкой моего кресла Греты заставляло меня нервничать, что, в свою очередь, обостряло симптомы болезни. После того как убрали суповые тарелки, она ловко уронила клочок бумаги на салфетку, лежащую у меня на коленях. Я не сомневался, что кто-нибудь наверняка это видел, но фюрер как раз находился на пике красноречия, и внимание всех присутствующих в комнате было сфокусировано на нем. Я воспользовался этим моментом, чтобы развернуть записку и прочесть ее. «Увидимся на кухне в полночь».

Я смял записку и спрятал ее в карман, обрадованный тем, что она по крайней мере согласилась обсудить со мной идею побега. Она простила мне позорное поведение в Вене, и теперь была готова вверить будущее в мои руки. Я знал, что она заканчивает сегодня свое дежурство и ей разрешено ненадолго отправиться домой в город в долине. Это означало, что у нее был билет и необходимые документы. Мы сядем на поезд, идущий от резиденции еще до того, как нас хватятся.

Я попытался обратить внимание на нашего хозяина, который теперь уперся взглядом в салат и ел в молчаиии. Глядя на Гитлера, я боролся с потребностью взорваться чередой грязных эпитетов. Держать себя в узде становилось все труднее и труднее — это было результатом и жирной еды, которую я съел, и возрастающего напряжения.

— Итак, мистер Кейн, — внезапно сказал Кеттнер, — я так понимаю, что вы покупаете большое количество недвижимости на территории между Кельном и Бонном. Говорят, что выгоды ваши возрастут, когда евреи покинут эти города.

Я был шокирован. Я и представить не мог, что Кейн наживался на войне.

— Но вы, конечно же, не могли бы допустить, что эти здания можно оставить пустовать — гнить и разваливаться, — негодующе сказал Кейн. Я подумал, что с его стороны было глупо обнаружить какое-то присутствие чувства.

— Возможно, нет, но, безусловно, дома должны быть экспроприированы теми, кто озабочен процветанием Отечества, а не теми, кто думает только о том, чтобы набить собственные карманы. Прежде чем приобретать новое имущество, я бы на вашем месте озаботился тем, чтобы удостовериться в том, что ваш собственный дом в порядке.

Холодок прошел по комнате; все сосредоточились на еде.

Фюрер опустил приборы, съев всего несколько кусков, и нетерпеливо ждал, чтобы у него забрали тарелку. Он посмотрел на каждого из нас по очереди, коротко кивнул, пожелав спокойной ночи, поднялся и покинул столовую, сопровождаемый охраной.

Кейн выдохнул с облегчением. Швеннер нервно пригубил вина. Я пробормотал поток ругательств и позволил мускулам на руках сократиться. Мое левое веко принялось неконтролируемо моргать.

— Ну, джентльмены, не знаю, как вы, а я изможден, — вздохнул Кейн, и в голосе его звенело напряжение. — Предлагаю разойтись по своим комнатам.

Я поставил будильник на без четверти полночь, но был слишком взвинчен, чтобы заснуть. К назначенному часу свет выключали во всей резиденции — за исключением жаровни, горевшей день и ночь в комнате, примыкавшей к куполу в другом конце здания, где Гитлер изучал звезды со своим астрологом. Швеннер утверждал, что сегодня из Берлина должен был приехать Оссицкий. Пресс-атташе чувствовал, что что-то затевается. Он слышал, что самый доверенный из всех советников Гитлера почти не общался с персоналом, и все его ненавидели. Говорят, Геринг и вовсе отказался находиться с ним в одной комнате. Когда звезды посылали плохие предзнаменования, фюрер делался озабоченным, сварливым, рядом с ним становилось опасно находиться. Предполагалось, что сегодня от астролога ожидали предсказания, и кто знает, какие беды несло это пророчество?

Чистый горный воздух был гарантией того, что над территорией резиденции звезды всегда светили ярко. Я знал, что будет сложно пересечь двор и выйти к воротам владения. Я прикинул пути отступления за границами территории замка, но так и не смог составить план внутреннего расположения помещений в здании.

Кухни — насколько я мог разобрать в темноте — были великолепны. Все было электрическим, сделанным по последнему слову техники. Это было очередным доказательством того, что Фюрер не был поклонником сельского образа жизни. В дальнем коридоре, который вел к находившимся внизу садам, спиной ко мне сидел охранник в серой форме. Я проскользнул через выложенный камнем коридор, стараясь, чтобы металлические набойки на подошвах не касались пола. Стоявшая в тени фигура в платье с узким лифом и в широкой юбке цвета полуночи поманила меня. Традиционная форма платья подчеркивала стройную фигуру Греты. Когда я приблизился, она подняла освещенную луной белую руку и прижала палец к губам.

— Я рад видеть, что ты приняла правильное решение, — все-таки не удержался я. — Я знал, что ты согласишься пойти со мной, и как следует все продумал.

Грета втянула меня обратно в коридор, ведущий на служебную половину. Внезапно я обнаружил, что иду по голым доскам, окруженным тесаными оштукатуренными стенами. Стало ясно, что богатство Третьего рейха не распространялось на тех, кто служил ему на низшем уровне.

— Действовать надо быстро, — сказал я озабоченно. — Последний поезд в город уходит через пятнадцать минут.

Грета приблизилась и запечатала мой болтливый рот сухим поцелуем.

— Я покажу дорогу. Мне известен здесь каждый дюйм, — она двинулась вперед в темноте, поспешно ведя меня через коридоры в задней части замка до тех пор, пока мы не прошли главный обеденный зал. Только теперь я осознал, что большая часть здания была фальшивкой: например, огромный каменный камин с обратной стороны был выложен гипсовыми деталями — это был почти театральный реквизит. Грета свернула в конце прохода и спустилась по крутой лестнице. На руках и в горле у меня начали неконтролируемо сокращаться мускулы.

— Ты уверена, что мы идем правильно? — тихо позвал я ее, но она была уже довольно далеко и не слышала. Мы вышли на первом этаже с задней стороны здания, как раз за первым рядом гостевых спален. Я одним прыжком догнал Грету и схватил ее за запястье, потому что она уже собралась подняться но очередной лестнице.

— Нам надо спускаться, чтобы попасть во двор, а не подниматься!

— Через двор идти нельзя. За ним постоянно наблюдают, и следы на снегу нас выдадут. Единственный безопасный путь — сзади, вдоль горы.

Теперь, когда Грета сказала это, стало очевидно, что склоны, которые вели к «Орлиному гнезду», находились в тени горы, и патрулировать их было труднее. Мы могли пуститься в обход и вернуться на дорогу уже дальше, внизу. Но этот маршрут, как я заметил, находился в опасной близости к частной обсерватории Гитлера, от ее синего стеклянного купола по-прежнему исходил свет.

Мы достигли коридора, совершенно явно рассчитанного на то, что им будет пользоваться лично Гитлер. Стены его были покрыты выполненными золотой краской астрологическими символами, а узоры сделаны в виде знаков Зодиака. Не далее чем в четырех шагах оттуда находилась большая дверь, за которой Гитлер советовался с созвездьями. Оттуда существовал всего лишь еще один выход — через арку, закрытую дубовой дверью. Грета открыла ее, и за ней обнаружился спускающийся вниз коридор, ведущий в темноту. Она помедлила перед аркой, как будто заблудилась. Собравшись с мыслями, она повернулась и положила холодную руку мне на грудь, там, где сердце.

— Я не могу вести тебя дальше.

— О чем ты? — Только в этот момент я заметил изумрудное ожерелье, блестевшее у нее на шее. Я протянул руку и дотронулся до нее. — Эта вещь принадлежит Вирджинии.

— Полагаю, ты и с ней переспал. Сейчас она уже не такая красивая, как была. — Жестокая улыбка Греты наполовину оставалась в тени. Она оттолкнула мою руку. — Теперь оставайся здесь.

— Но я думал, что ты идешь со мной! — электрические импульсы забегали по нервным окончаниям моих рук, спазматически встряхивая пальцы.

— Ты всерьез подумал, что я способна предать мою партию ради слабака англичанина? — прошипела она.

— Но ты не можешь оставить меня здесь! — нервные содрогания глубоко вгрызались в мою мускулатуру, и меня начало трясти.

— Дай мне свои часы, — ее руки вцепились в мое запястье, когда я попытался помешать ей расстегнуть кожаный ремешок. Но теперь и мои собственные руки меня не слушались.

Она все еще пыталась расстегнуть пряжку, когда дверь в астрологическую комнату напротив начала открываться. С тихим криком ужаса Грета отступила и скрылась в затемненном коридоре, захлопнув за собой дверь. Я остался один в зодиакальном проходе, а Адольф Гитлер вышел из своего звездного кабинета.

Он был все еще одет в тот же серый костюм, который был на нем за ужином, и хотя узел его галстука был слегка распущен, он все еще казался парализованным формальностью, зажатым, как восковой манекен. Позади него, внутри комнаты, я увидел фигуру еще одного человека, которого принял за Оссицкого.

Гитлер медленно шел по коридору, указательный палец его правой руки был прижат к темному подбородку, глаза опущены, шаг размерен. Одна прядь его безукоризненно смазанных волос упала ему на лоб. Беспокойство, которое я чувствовал всю ночь, переросло в волну дикого ужаса, когда я осознал, что закрываю фюреру дорогу.

Мое сердце, кажется, перестало биться, на лбу у меня собрались горькие капли пота. Я пытался удержать слова, но мускулы вокруг рта боролись за власть. Фюрер находился прямо передо мной.

— Волосатые члены, — гавкнул я на Гитлера. — Чёртова дерьмовая волосатая задница член сиськи. Фюрер расширил мертвые бледные глаза. Тут я осознал, что смотрит он не на меня, а сквозь меня. Он видел что-то внутри себя, что-то настолько обширное, настолько невообразимое, настолько кошмарное, что все, окружавшее его в реальности, для него не существовало. Он выглядел так, как будто душу его схватил и сжал сам Дьявол.

Гитлер пошел дальше, занятый только образами внутри своей головы. Воспользовавшись моментом, я вывалился в коридор у себя за спиной, распахнул дверь и закрыл за собой щеколду. Я уже думал о том, что брошу все свои вещи в комнате. А теперь я несся со всей возможной для моих трясущихся ног быстротой к тому выходу с территории, что находился, по описанию Греты, возле горы.

Я пробежал через затемненный участок территории и влетел в отходящий поезд за секунду до отправления. Я был уверен, что в последний момент появится охрана, и меня вытащат из вагона. Даже когда я уже покинул Германию, я все не мог понять, что же такое сказал фюреру Оссицкий, что обратило его взгляд столь глубоко в пустоту. Я хотел знать, что он увидел внутри себя.

На протяжении месяцев, которые последовали за этим, когда мир стал свидетелем того, на что способен один человек, я обнаружил слишком много ответов на этот вопрос.

Разберемся

— Потому что он не закрывается, насколько я понимаю.

Она перекладывает беспроводный телефон к другому уху, придерживая его плечом, при этом поднимая Эмму и проверяя ее штанишки. У младшей дочери идет первая неделя носки сменных штанишек без подгузников, и ей приходится постоянно проверять, не случилось ли чего. Квартира забита, она слишком мала для женщины с тремя маленькими дочерьми, но куда же им деваться?

— В смысле, он немного закрывается, но полностью не перекрывает воду. Да не надо больше проверять, я уже десять раз пробовала. Ну, хорошо, не вешайте трубку, — она не хочет, чтобы сантехник вешал трубку, потому что дозванивалась до него три дня кряду.

Энджи сажает ребенка, откладывает телефон и снова пробует кран. Кран издает жуткий воющий звук, похожий на звук шин по мокрой щебенке, но не закрывается. Вода закручивается над коленом трубы, тихо вибрируя, так, как будто в трубу попало что-то металлическое — например, вилка.

Энджи снова берется за телефон.

— Ну, естественно, я не хочу, чтобы она постоянно текла — у меня же расходуется горячая вода. Нет, я не знаю, что это еще за звук, они никак не связаны.

Она проверяет, нет ли в кухне детей, взгляд ее охватывает кухню, как движущийся прожектор во дворе тюрьмы. Эмма сидит на полу, загипнотизированная сплетением металлических нитей в кухонной мочалке. Виктория — за столом, тихо раскрашивает рождественскую звезду, ее бледные ножки барабанят по стулу. Мелани помогает мамочке со стиркой: это упражнение заключается в том, что она вынимает из стиральной машины чистые мокрые полотенца и сваливает их в миску с кошачьим кормом. Энджи не планировала называть детей в честь участниц группы Spice Girls, но после того как умер Джон, никто не обратил на это ее внимание, а потом — она была так растеряна, что решила сидеть тихо и не поднимать этот вопрос.

Кухня выкрашена в веселенький желтый цвет, но веселье потихоньку начинает шелушиться, и кухню уже пора ремонтировать. Дебил диджей треплется но радио, несет что-то о том, что Санта-Клаус — пришелец, но приемник находится слишком далеко, и из кухни его не выключишь. Наверху кто-то что-то забивает в стену молотком. Энджи убирает с глаз выбившуюся прядь светлых волос и смотрит на розетку:

— Я же вам только что сказала: то, что там лязгает, не имеет никакого отношения к стиральной машине, наверное, ребенок что-то засунул… нет, мне надо, чтобы вы устранили течь. Мне нужно наполнять ванну, и я уже устала кипятить чайники, и — да, я знаю, какое сегодня число, но когда вы все-таки смогли бы прийти?

Мелани тащит мокрые полотенца по полу, но они запутались в кошачьей кормушке, кормушка переворачивается, вода и грязное студенистое мясо оказываются на кафеле пола. Энджи выхватывает у нее полотенца и чуть не роняет трубку; в ухе у нее звучит сигнал того, что у нее на проводе вторая линия.

— Я вам перезвоню. Дайте номер вашего мобильного.

Она бросает полотенца в угол — их придется перестирывать — и берет карандаш из набора Виктории, отчего девочка начинает раздраженно визжать. Красным карандашом Энджи записывает номер в углу белого прилавка рядом с мойкой и отвечает на следующий звонок:

— Люси? Нет, конечно, нет, я даже не хочу думать о том, чтобы опять с кем-нибудь встречаться, это был сантехник. Ну, это потому что я долго ждала ответа. У меня нет горячей воды, а он говорит, что у него сломался фургон, плюс еще Рождество, и поэтому везде пробки. Лучше бы они признались, что набрали слишком много заказов, чем пытались вызвать у клиентов сочувствие… ты что, плачешь?!

Ее старшая сестра часто плачет. Она вообще существует только в двух состояниях — слез или радости, оба они граничат с истерикой. «Люси не везет с мужчинами», — так описывает эту ситуацию их мать. Эта фраза означает, что сорокадвухлетняя Люси, крупная и паникующая по поводу своего репродуктивного возраста, любит мужчин так отчаянно, что кажется, будто из помещения, в котором она находится, откачали весь воздух, и ее партнеры вынуждены бежать — просто чтобы начать дышать снова.

— Почему? Что он тебе сделал? Угу, я слушаю, говори.

Энджи запихивает карандаш обратно в коробку, принадлежащую средней дочери, чтобы та перестала визжать. Она пытается сконцентрироваться на проблемах Люси, но они всегда одинаковы, и их разговоры упорно ходят по кругу. Слушая сестру, она наблюдает за маленькой Эммой. Эмма ее беспокоит: она реагирует на вещи не так, как должна бы, и сидит она слишком смирно. Педиатр говорит, что надо подождать еще несколько недель, прежде чем отправляться делать анализы, но…

— Да, я здесь, здесь. Возможно, ему нужна передышка, ну, знаешь, немного личного пространства. Да нет же, он не бросит тебя. Возможно, он будет просто рад, если…

Звонит мобильный телефон. Он поставлен на режим «звонок и вибрация», и резонирует так активно, что летит по столу, готовясь упасть; Энджи еле-еле успевает подхватить его в полете.

— Люси, давай я тебе перезвоню. Пять минут, обещаю. Сделай себе чаю и положи в него меда «Манука».[12]

Меняя возле уха телефоны, она смотрит под раковину. Вода льется из белого пластикового колена на коробки с чистящими средствами.

— Мамочка, — Мелани указывает на свой нос. Из него во все стороны торчат сосновые иглы.

— Как ты это сделала?

— Я заглянула в дерево. А что мне теперь делать?

— Вы должны переодеться, обе. — Но приходящей няни еще нет, поэтому она сдается: — Ну, хорошо, можете помочь мне вытереть воду. — Она вручает Мелани губку и снова обращает свое внимание на телефон.

— Миссис Ривз?

— Кто это?

— Миссис Анджела Ривз?

— Да, кто говорит?

— Я был с вашим мужем Джоном.

— О, — ее голос прерывается. Она ждет продолжения и смотрит на Мелани, которая берется за поручение с огромной серьезностью.

— Погибнуть при исполнении обязанностей так, как он, — это достойно.

— Он преследовал угонщика машины. А парень стоял на своем. У него был железный лом.

Пятнадцать месяцев назад. Неужели действительно прошло уже столько времени?

— Наверняка он не оставил вам больших денег. Она внезапно осознает, что звонок ее беспокоит:

— Как вы сказали, вас зовут?

— Я тот человек, которого арестовал ваш муж. Резко звонит домашний телефон, она подпрыгивает.

Она не может подойти прямо сейчас. Это либо Люси, либо сантехник, и сантехнику она может перезвонить. Она смотрит на раковину, с которой Мелани только что тщательно стерла номер телефона его мобильного.

— О, Мел! Посмотри, что ты наделала!

Номера нет. На домашний телефон после сантехника звонила Люси, так что Энджи не может просто нажать кнопку «Перезвонить». Домашний телефон перестает звонить.

— Что вы сказали? — говорит она в мобильный.

— Он арестовал меня, а я его ударил.

— Откуда у вас мой телефон?

— Я ударил его, и он просто упал. Но вы это знаете. Вы все время были в суде. Я за вами наблюдал.

Вздрогнув, она захлопывает мобильный и кидает его на кухонный стол. Эмма несется вперед, как это делают только дети, странно задрав руки вверх и с восторгом уставившись вниз, как будто балансирует на верхушке холма. Энджи сгребает ее в охапку, потому что Эмма направлялась прямо к мокрому участку пола возле стиральной машины, а там повсюду накидан кошачий корм. Кошка прокладывает путь между детьми, пытаясь лизать пол. Виктория вырезает звезды из большого листа цветной бумаги, но ведь ножницами ей пользоваться запрещено, так чем же она вырезает?

— Вики, покажи мне вторую руку.

Звонит домашний телефон, и Энджи подсовывает его под ухо, приближаясь к старшей дочери.

— Один, восемь-восемь, пять. Что? Вы с ней говорите. Подождите.

Голос у нее в ухе продолжает звучать, читая что-то по бумажке. Она немедленно понимает, что это «холодный звонок».[13]

— Стойте, это ведь холодный звонок, так? Послушайте, я понимаю, что вы просто делаете свою работу, но это вторжение в мою личную жизнь, так что я кладу трубку, чтобы не тратить ни мое, ни ваше время. — Как только она кладет трубку, телефон звонит снова.

— Люси, я же сказала, что перезвоню, — она вытаскивает из ящика с инструментами раздвижной гаечный ключ и прилаживает его под раковиной, захватывая винт, удерживающий кран. При этом она старается не уронить телефон в воду. Наверху стучат молотком в стену с удвоенной силой. — Просто у меня сейчас свои проблемы, вот и все.

Это мягко сказано: вообще-то она должна быть на работе. Сочельник — время суматошное, а няня все никак не идет. Энджи опаздывает уже на час. Она тщательно избегает упоминания звонка, который приняла на мобильный телефон. Как у многих других полицейских, у Джона тоже были враги. Это входило в его работу.

— Нет, я уверена, что он не имел это в виду. Мужчины умеют быть очень жестокими в какие-то моменты. Я не думаю, что он действительно хочет разрыва.

Хотелось бы ей поверить своим собственным словам. Возлюбленный Люси был с ней целых десять месяцев, и теперь страстно стремится на свободу. Но Люси этого лучше не знать. Это все равно что указывать дальтонику на ярко-красный узор и надеяться, что тот определит цвет. Сестра снова плачет — ее рыдания мощны и отрывисты: она жалеет себя. Энджи так и видит, как она сидит на краю кровати, покрытой розовым покрывалом в окружении больших плюшевых игрушек, от которых у мужчин начинаются судороги.

— Люси, я должна идти, правда, — слушая сестру, она пытается отобрать у Виктории режущий инструмент. Где, черт возьми, она добыла ножницы? Корзинка с шитьем стоит в гостиной, но это означает, что она тайком притащила ножницы в кухню; Энджи необходимо отобрать их у нее. Ее правая рука по-прежнему сжимает гаечный ключ. Ключ соскальзывает с зазубренного основания крана и ударяет ее по костяшкам пальцев. Из радиоприемника доносится ужасающий, режущий уши звук, за которым несется гогот диджея, вопрошающего: «Разве вы когда-нибудь слышали звук ужаснее этого?!»

Она налегает на гаечный ключ всей ладонью, и гайка сдвигается, освобождая кран с места крепления на раковине. Из отверстия вырывается яростный полуметровый фонтан воды, окатывающий все вокруг. За спиной Энджи две старшие дочери издают возглас восторга и ужаса. Даже Эмма поднимает взгляд и улыбается. Мобильный звонит, и Энджи хватает его, моля Бога, чтобы в нем прозвучал голос сантехника.

— Не вешайте трубку.

Это опять тот, кто напал на ее мужа. Она должна позвонить в отделение по прямому номеру, если что-то о нем узнает, — куда она задевала клочок бумажки с телефоном?.. Дети танцуют под струей брызжущей воды, а по радио диджей тем временем экспериментирует с новыми раздражающими звуками.

— Я отсутствовал почти два года. Я всего лишь ударил его.

— Я помню. Я была в суде.

У Джона была сломана рука, но из-за того, что нападение было таким неожиданным, он поскользнулся в мокром от дождя переулке. Коронер сказал, что у него случилось прободение позвоночной вены в области шейного отдела спинного мозга. Он погиб в результате падения. Они обнаружили, что он перед этим пил. Несколько кружек пива с друзьями — был чей-то день рождения. Алкоголь способствует большей уязвимости сосудов, повышает вероятность разрывов. Вор отделался легко. Его мать ударила Энджи по лицу в коридоре суда. Вся семья Джона была покрыта позором. Все считали, что причиной смерти Джона было то, что он пил на посту, а не то, что какой-то придурок стукнул его ломом.

— Вы были беременны. Я помню выражение вашего лица, когда читали приговор.

— Я тоже вас помню, — держа телефон подбородком, она пытается отодвинуть Мелани от фонтана воды. — Положите лучше трубку сами, пока я снова не прервала разговор.

Она хватает сковороду из мойки, разворачивает ее над фонтаном и упирает ручку в стенку, закрепляя сковороду под краном. Девочки разочарованно мычат.

— Я нахожусь в вашем районе. Что за убогое местечко… Он ведь вам не оставил никакой особой пенсии, да? Я бы хотел зайти и выразить свое уважение.

— Не вздумайте приходить! — кричит она.

— Я заплатил по счетам. Я приличный человек, не как вся эта публика из вашей округи. Буду у вас через минуту.

Энджи швыряет мобильный и пытается шлепнуть Мелани по попе, но девочка кидается прочь. Теперь, когда драма вокруг раковины улеглась, Виктория возвращается к столу с ножницами в руке. Мелани принимается тянуть за спинку стула, на котором сидит ее сестра.

Энджи видит, чем это кончится еще до того, как все происходит, но сделать ничего не может: стул кренится назад и обрушивается вместе с Викторией; раздается крик боли, сопровождаемый криком самой Энджи, которая тянется за девочками. Кошка с воем отпрыгивает в сторону. Энджи растаскивает дочерей, пытаясь отыскать ножницы. Острие их успело воткнуться в предплечье Виктории. Порез неглубокий, но обе девочки в молчаливом шоке смотрят на алые капли крови на белой коже.

— Аптечку, сюда, быстро, — первый раз в жизни Мелани делает то, что ей сказали. Виктория принимается хныкать. Энджи насухо промокает порез и как раз начинает накладывать пластырь, когда звонит домашний телефон.

— Нет, я не бросала трубку, Люси, я уронила телефон. Слушай, окажи любезность: няня пока не появилась, ты не могла бы ей позвонить от моего имени? Потому что у меня тут сейчас три голодных ребенка, и Вики порезалась, и… это не «я сама виновата», что у меня дети, как ты выражаешься, я всего лишь прошу тебя сделать один несчастный звонок. Боже, я ведь слушаю тебя все время и не жалуюсь… — она говорит с пустотой. Люси в бешенстве бросила трубку. Она думает, что все специально делают все возможное, чтобы причинить ей боль.

Вода больше не течет из раковины. Теперь она достигла ее края, вытекает наружу и льется на пол, где сидит Эмма.

— О, черт!

Энджи резко дергает ребенка вверх, но она опоздала — Эмма уже промокла. По радио диджей говорит: «Тони из Кройдона[14] только что прислал свой ужасный звук». Острие ножа скрипит по фарфоровой тарелке, звук усилен в тысячу раз. Мелани наматывает пластырь вокруг руки Виктории; рука синеет. Кошка лижет воду, текущую по кафельному полу.

— Ты перекроешь ей ток крови! — кричит Энджи. — Сейчас же размотай ей руку, и делай это медленно. Виктория, не сиди как чучело, останови свою сестру.

Энджи всегда была хладнокровна. Она не любит публично демонстрировать свои эмоции. Она не плакала на похоронах, потому что была слишком занята планом организации стоянки для машин. Она так до сих пор и не плакала. По мнению ее родителей, она бесчувственная. Она не бесчувственная: она просто разбирается, вместо того чтобы разваливаться на части.

— Что я тебе говорила про ножницы? Ну, вот ты и увидела, какие они острые. — Она выхватывает ножницы у Мелани и кидает их в угол комнаты.

Сковорода позади нее соскальзывает с основания крана, и гейзер возобновляет свою работу; напор воды высок. Энджи хватает сковороду, а вода тем временем выстреливает в одну из лампочек под кухонным шкафом, лампочка с хлопком взрывается, и острые осколки разбитого стекла летят повсюду.

— Никому не двигаться, — мрачно предупреждает Энджи, вытянув вперед сковороду.

Домашний телефон снова начинает звонить. Ди-джей на радио проигрывает самый раздражающий звук во всей стране. Эмма принимается плакать. Звонят в дверь. Молоток наверху стучит еще громче.

В три шага Энджи приближается к входной двери. Она распахивает ее.

Перед ней стоит упитанный человек со знакомой татуировкой на шее.

— Ну и как же вы тут справляетесь совсем одна? — говорит он, нахально шагая в прихожую.

— Я разбираюсь, — объясняет она сквозь сжатые зубы, бросая взгляд назад, на детей. Эмма под столом сжимает кошку. Мелани наматывает пластырь на голову Виктории, прижимая ей нос.

— Думаю, настало время платить по счетам, — он смотрит мимо нее на детей, как будто пачкая их своим взглядом. Он балансирует на кончиках кроссовок и тянется за чем-то в карман. Почти не думая, Энджи обеими руками заносит тяжелую сковороду. Сковорода издает картонный звук бьющего гонга, встречаясь с его лицом. Широко раскрыв глаза и рот, он валится назад в коридор и обрушивается без сознания у стены.

— Я же сказала, что разбираюсь! — кричит она, глядя, как он лежит там под дождем. Она пинает его ноги, убирая их от своего порога, и захлопывает дверь.

— Виктория, забери у Эммы кошку, — говорит она сосредоточенно, — положи пластырь обратно в аптечку и иди переодеваться. — У нее в голове появляется список, и возле каждого пункта стоит квадратик, в котором надо поставить галочку. Отменить приход няни, позвонить сантехнику, одеть детей, позвонить сестре, позвонить на работу и сказать, что она не придет, а проведет Сочельник со своими девочками.

Энджи смотрит из кухонного окна на стену дождя, на мужчину, который лежит на площадке, и, трясясь, добавляет еще один пункт внизу списка.

Бледное неподвижное тело обмывает дождем. В заднем кармане его джинсов лежит чек, выписанный на имя Энджи, по которому уже никто не получит деньги. Это улика, которая подтвердит то, что на жену полицейского не нападали, и чек создаст еще одну ситуацию, с которой ей придется разбираться. Энджи уже может это сделать. Она может сделать все.

Зелёный человек

Джош Мачен говорил себе, что ревность в такой же степени является неотъемлемой частью любви, как и другие охотно демонстрируемые жесты, — протянутая через обеденный стол рука, поправляющая волосы на лбу любимой, многозначительные взгляды, которые кидаешь на нее через забитые пассажирами вагоны метро, — все это просто лишний раз доказывает, насколько тебе не наплевать. Кейт дразнила его этим. «Тебя послушать, так Отелло был нормальным парнем, который действовал с полным правом», — заявила она. Ревность означала, что ты постоянно о ком-то думаешь, чему каждый нормальный человек, конечно, должен радоваться, поэтому они постоянно шутили на эту тему.

Тема ревности перестала быть шуткой, после того как Джош пошел за ней на девичник и обвинил ее в том, что стриптизер дотронулся до ее бедра. Чем больше они спорили о том, в каком конкретно месте шаловливые руки юноши дотронулись до нее, тем менее веселой делалась улыбка Кейт. После этого случая он стал подвергать сомнению все ее перемещения, принялся проверять ее мобильный на предмет неопознанных номеров, а ее электронную почту — на предмет таинственных корреспондентов. Обычно после этого он извинялся, но лучше от этого не становилось.

— Такова жизнь в Лондоне, — сказал Джош во время примирительного ужина в его любимом ресторане в Кэмдене — в заведении, где хозяином был киприот. Джош всегда делал здесь какие-нибудь важные заявления. — Восемь миллионов человек, все чего-то хотят, куча мужчин смотрит на тебя так, как будто ты их последний шанс. Нет ничего удивительного в том, что отношения в этом городе долго не длятся.

— Ты хочешь сказать, что именно по этой причине мы никогда не едим в более модных местах? — спросила она, только наполовину поддразнивая. Одноглазый владелец проскользнул между клиентами, и им стало неловко.

— Разве наша жизнь была бы другой, если бы мы жили где-нибудь еще? Где-нибудь, где тепло и сухо, где улицы не покрыты мусором и где не каждый второй магазин продает на вынос жареную курицу? Лондон умирает, в нем больше нет жителей, в нем только жильцы. Здесь происходит больше преступлений, чем в Нью-Йорке, транспортная система — как в стране Третьего мира, здесь просто слишком много людей. Смотрю на старые фотографии полупустых улиц и думаю: «Я бы хотел, чтобы город снова стал таким».

— Мир невозможно остановить, Джош. Надо идти с ним в ногу.

— Вероятно. Но можно найти место, которое подойдет нам лучше.

— Ты действительно думаешь, что для нас что-то изменится, если мы будем жить где-то еще?

— Да, я так думаю.

— И ты уже что-то приглядел?

— Если я найду такое место, ты по крайней мере обещаешь подумать?

— Думаю, да, — согласилась она туманно. — Это ведь не будет означать, что ты запрешь меня на каком-нибудь острове, чтобы владеть мной единолично?

— Нет, конечно. Думаю, нам обоим пойдет на пользу, если мы немного посмотрим мир. У меня не было возможности посвятить этому целый год, как у тебя.

Она не знала, что подумать: от чего он хотел убежать — от Лондона или от сознания того, что не мог быть уверен в себе, в том, что может доверять ей в Лондоне?

Кейт долго не соглашалась выйти за него замуж. Она видела, как брак выдавил жизнь из ее родителей, и не хотела идти по их следам — в тапочках и по ковру. Почему бы еще брак называли «узами»? В конце концов, она уступила, потому что решила, что это раз и навсегда ответит на вопрос о доверии, который время от времени повисал в их разговорах. Джош полностью построил свой мир вокруг ее мира, и это было немного слишком. Он просто лег ей под ноги. Если те клятвы, которые они дали друг другу при вступлении в брак, подразумевали обоюдное доверие, то в браке он, наверное, мог бы стать достаточно свободным, чтобы найти самого себя.

После мрачной и маловразумительной гражданской церемонии, которую ее родители бойкотировали, она переехала к нему, втиснув дополнительную кровать в его маленькую квартирку рядом с Виктория-Парк. Брачный контракт включал в себя косвенно подразумевавшееся обещание, что Джош все-таки научится вести себя как муж. Ей было интересно, что за трагедия произошла в его прошлом, если он настолько боялся потерять ее.

Поначалу она опасалась, что совместная жизнь на Виктория-Парк будет клаустрофобной, но ввиду того, что они работали по гибкому графику в разных концах города, — она была исследователем в Колледже тропической медицины на Кингз-Кросс, а он работал дизайнером в какой-то чахлой компании звукозаписи в Кенсингтоне, — они виделись не так уж и часто. Они оба были лондонцами, у обоих было слишком много старых друзей, слишком много дней рождений, которые надо было отметить, слишком много договоренностей, которые предстояло впихивать в свободные часы. Времени никогда не хватало.

А потом Джош потерял работу, и в сутках оказалось слишком много часов.

После того как он просидел три месяца дома, дожидаясь, что ему позвонят представители работодателей, он стал замкнутым и растерянным. Сокращения, урезание расходов, низкие доходы в околомузыкальной среде, — снова и снова звучали одни и те же слова. Все искали дешевую рабочую силу, а это означало, что нанимали молодежь. Джошу был тридцать один год, он был дизайнером, работавшим над товарами, которые должны были привлечь покупателей-подростков, и работодатели боялись, что он миновал свой срок использования. У него оставались старые контакты, и ему иногда удавалось поработать на нерегулярной основе, но этого явно не хватало на то, чтобы оплачивать счета. Кейт часто ходила по вечерам встречаться с коллегами со своего факультета. У Джоша не было ничего общего с этими упертыми биологами, и он оставался дома, но всегда дожидался ее, чтобы ненароком допросить, когда она возвращалась.

Им потребовалось не так много времени, чтобы понять, что новая реальность их жизни и вызываемый ею стресс разрушает их отношения. Они знали: надо что-то делать. Они очень любили друг друга, но на пути у этой любви стояло слишком много препятствий.

Именно Кейт обратила внимание на предложение одной малазийки, которая недавно пришла к ним на факультет.

— Это означает довольно резкое изменение образа жизни, — сказал Джош, после того как она объяснила, что повлечет за собой их согласие поехать.

— Ты же говорил, что хочешь уехать из Лондона, — напомнила она ему, возбужденно раскрывая на столе карту.

— Из Лондона — да, но бросить Западное полушарие насовсем — это кажется мне слегка экстремальной идеей.

— Я же пишу диссертацию, и это все отлично сходится. Слушай, Малайзия разделена на два отдельных куска — на западный полуостров и на северо-западную часть Борнео.[15] Остров Тиоман, кажется, находится где-то дальше вглубь океана, если смотреть от западного побережья полуострова, — ее палец проследил береговую линию. — Вот она. Посмотри как следует.

— Она вроде говорила, что он маленький.

— Ты смотришь на остров Ланкави. Остров Тиоман находится чуть дальше к северу. Видишь?[16]

— Это просто точка. Какой здесь масштаб?

— Самолет летит до Куала-Лумпура, а затем надо добраться внутренним рейсом до Ланкави, и, наконец, там уже близко на пароме.

— Господь милостивый, судя по карте, путь туда неблизкий.

Они снова принялись разглядывать изумрудную каплю. Остров был таким маленьким, что на нем даже не было отмечено ни одного города. Кейт еще раз оглядела карту, ища на ней что-нибудь положительное.

— Похоже, наш остров находится ближе к берегу Малайзии, чем остров Ланкави. Он просто не так обжит туристами. Сейчас паром ходит всего два раза в неделю, но они обещают расширить сообщение, как только станет приезжать больше людей, — она сжала его руку. — Подумай об этом. Один из самых футуристических городов на планете будет всего в нескольких сотнях миль от нас. Если так взглянуть на ситуацию, то мы будем от цивилизации не дальше, чем, скажем, Лондон от острова Мэн.[17]

Он провел рукой по волосам, и морщины озабоченности вернулись на его лоб.

— Это точно, — сказал он мрачно.

После двух встреч с владельцами нового отеля на Тиомане Джош так и не дал убедить себя в том, что они должны принять это назначение. Им предстояло быть смотрителями отеля минимум четыре месяца — пока строители доводили до ума номера в основном здании гостиницы. Владельцы представляли собой супружескую пару швейцарских банкиров. Они хотели, чтобы кто-нибудь присматривал за строительством, пока отель не будет полностью готов к открытию в ближайший летний сезон. Деньги, которые они были готовы платить чете европейцев, согласной заступить на пост, были немалыми. В жилой части отеля уже обставили для них номер, и банкиры были готовы обеспечить их всем необходимым. Кейт получала возможность реализовать свою сокровенную мечту о токсикологическом исследовании, — она никак не могла выкроить на это время в Лондоне. А Джошу предстояло еще раз подумать о своих возможностях и, может быть, попытаться сделать карьеру фотографа, о чем он всегда мечтал. Однако срок окончательного принятия решения приближался, а он все никак не мог согласиться.

Затем Кейт встретилась со своим старым поклонником, который объявил, что снова одинок, и пожалел, что они некогда разошлись. Вечером в субботу он предложил отвести ее поужинать в ресторан Гордона Рэмсея в «Клариджез»[18] и попытаться снова навести разрушенные мосты. Пока она думала, соглашаться или нет, Джош объявил, что они едут в Малайзию.

Они подписали бумаги, заперли квартиру и полетели на место через Куала-Лумпур, имея всего один чемодан на двоих. Люди с рюкзаками, туристические группы и бизнесмены заполняли корабль, который отправлялся в Ланкави, но лишь горстка местных жителей поехала с ними дальше, до порта. Был конец октября — до начала сезона дождей на острове оставался всего месяц, и первых гостей на Тиомане ожидали только в конце марта. Стройный белый паром был современней, чем все те корабли, на которых Джош путешествовал в Британии. Они рассекали гладкое зеленое море, которое наполнялось тонким аквамариновым светом, когда солнечные лучи входили в него, и сразу же стало понятно, что они приняли правильное решение, оставив позади серый купол лондонского неба. А повсюду вокруг них из сверкающей яшмой воды вырастали невероятно крутые холмы, покрытые джунглями.

На тиоманской пристани их встретил прораб строительства — улыбающийся веснушчатый австралиец по имени Арон Танн, который с силой пожал им обоим руки и настоял на том, чтобы нести их чемодан, — он взвалил его себе на плечо так, как будто тот ничего не весил. Отель оказался на расстоянии неблизкой поездки в сильно вибрирующем джипе, который угрожал перевернуться, по мере того как все дальше забирался вверх, вгрызаясь колесами в скользкие красные канавы, вырытые шинами в грязи лишенных покрытия дорог.

— Все, что вы видите вокруг себя, — древний дождевой лес, — объяснил Арон, указывая на белоногих орлов, которые ныряли в гористые верхушки гор, видневшиеся за зеленью. Широкая, как мир, полоса оранжевого цвета протянулась над джунглями, знаменуя близкое завершение дня.

— Сколько ему лет, как вы думаете? — спросила очарованная Кейт.

— Около трехсот миллионов лет, хотя большую его часть недавно вырубили. Правительство не отличается особой любовью к окружающей среде, но теперь они пытаются сохранять баланс. Мы строим осушительные отводные каналы из старого камня и почти не трогаем покров леса — разве что для того, чтобы провести трубы. Прорубленные просеки опять полностью зарастут уже к концу сезона дождей. Со дня на день уже можно ожидать ливней, но множество жарких солнечных дней — тоже.

Джош передвинулся к двери джипа и сфокусировал взгляд на зеленых тенях леса. Пыльные лианы петляли между деревьями подобно аркам подвесного моста. Растения-паразиты росли так же густо и мощно, как и деревья, на которых они паразитировали. Что-то перепрыгивало среди кустистых ветвей, сотрясая стволы и отчаянно тряся верхушки деревьев.

— А как здесь обстоят дела с ядовитыми насекомыми? — прокричал он Арону. — Нам следует чего-нибудь опасаться?

— Есть один или два жучка, о которых обычно не говорят туристам, — ответил Арон через плечо, — и очень неприятный вид медуз, которые появляются в лагунах, когда идет сильный дождь, но, в общем и целом, фауна здесь более безопасная, чем у меня дома в Перте.[19] У нас на строительстве работает около шестидесяти человек — специалисты из дальневосточных стран и местные. Они особо с вами общаться не будут — просто приходят, работают и уходят по звонку. Я и еще трое парней находимся на стройке постоянно, но по выходным мы уезжаем на материк. Только на это время вы будете оставаться там одни, — Арон рассмеялся. — К тому времени вы, думаю, будете рады тишине и покою.

На какой-то момент Джош задумался, не едет ли он в ад, который соорудил для себя сам. Шестьдесят пропотевших мужчин, тайком наблюдающих за тем, как благоухающая белая женщина идет мимо них в свою спальню, улыбаясь худому лондонскому парню, который, конечно же, не может ее удовлетворить. «Ты насмотрелся старых фильмов», — сказал он себе.

Дорога стала опускаться по направлению к солнцу, и Джош понял, что они достигли крайней северной оконечности острова. Отель был так хорошо спрятан среди растительности, что сначала он его даже не заметил. По мере приближения между деревьев постепенно стали показываться углы каменных стен. Отель выглядел как город инков в миниатюре — центральный блок был построен низко, близко к земле и из натуральных материалов, что гармонично сочеталось с окружением интенсивного оливкового цвета. Отдельно от основного корпуса стояла серия вилл под деревянными крышами, выделявшимися среди перистых листьев растительности джунглей.

— Красавчик, правда? — спросил Арон с гордостью человека, который знает, что кое-чего достиг. Он остановил джип и выпрыгнул, отодвигая передние сиденья. — Мы сначала планировали поселить вас в номере основного здания, но его затопило, поэтому мы построили вам виллу. Закончили мы ее только нынче утром, так что может оказаться, что краска на деревянных перемычках еще не вполне просохла, но в остальном она совершенно готова для заселения. К открытию мы построим целую дюжину таких вилл.

Звонок к работе, наверное, только что прозвучал, потому что они увидели мужчин, возвращавшихся из комнаты для служащих отеля, — в белых майках с короткими рукавами и в джинсах; они несли ящики с инструментами. Проходя мимо, они вежливо кивали Арону, но, казалось, не обращали никакого внимания на вновь прибывших.

— Они не будут вам мешать, — объяснил Арон. — Они трудолюбивые и набожные, им интересно только получать деньги и возвращаться домой. По-английски они почти не говорят, только на малайском, но они хорошие люди и не будут вам досаждать. Вам здесь понравится. Все, что вам надо делать, — это охранять строительство.

— Охранять от чего? — спросил Джош, оглядывая окрестные заросли в поисках прыгающих теней. — Здесь бродят какие-то опасные местные люди?

— О, ничего подобного, — легко ответил Арон, — это просто одно из условий, предусмотренных страховым контрактом нашего строительства. Но небольшие проблемы все-таки есть: у нас были случаи воровства. Инструменты, одежда, — вещи, которые лежали без присмотра.

— Вы думаете, это рабочие?

— Нет, они слишком высоко ценят свою работу, чтобы дотронуться до чужого.

— Тогда кого же вы подозреваете?

— Нам отлично известно, кто ворует, — Арон опустил чемодан на ступеньку виллы. — Поговорим подробнее, когда вы распакуете багаж и немного освежитесь.

— Это будет так здорово, — сказала Кейт, кладя ногу на ногу под шелковым кимоно, которое лежало аккуратно сложенным на ее постели. — Ты только посмотри вокруг — это же невероятно!

Тиковые сваи, на которых стояла вилла, росли из изломанного глинистого лесного грунта. Номер в целом состоял из одной комнаты, отделанной твердой древесиной, и был разделен альковами, которые расходились в пару личных ванных комнат. Белые льняные драпировки висели полосами на закрытых ставнями окнах. Стекол на вилле не было вовсе — сезонные ветра могли бы их выбить.

— Я думал, здесь будет тихо, но ты только послушай, как шумно снаружи, — Джош с беспокойством посмотрел на раскачивающуюся зелень за верандой. Длинная желтая палка неожиданно выпустила ножки и задвигалась, побежала вдоль ограды и прыгнула в кусты. Им еще предстоит привыкать к дикости окружающего леса. Какие-то странные птицы кричали, издавая звуки электропилы, в верхушках деревьев, а сверчки и жабы выводили низкие перекатывающиеся трели, — это началось с того самого момента, как на листья упала тень. Ближе к берегу кто-то злобно ухал, и на его направленный вверх призыв ответил партнер — или враг. Крыша леса находилась так близко, что соприкасалась с крышей виллы.

— Я думал, будет тише, — повторил Джош, захлопывая ставни.

Помощники Арона уселись трапезничать в частично законченной столовой. Они сидели на толстых шелковых подушках, разбирая тарелки с курицей, с завернутым в банановые листья рисом и с кривой рыбешкой, полной сотен костей.

— Два муссона в год, девять мощных воздушных течений, двести сантиметров осадков, восемьдесят пять процентов влажности, — это фантастическая экосистема, в которой возникают уникальные виды растений, — сказал Арон, разгрызая рыбные кости сильными белыми зубами. — Еще птицы. Тут у нас есть птицы-носороги, попугаи, стрижи, орлы. Я могу наблюдать за ними часами напролет. Раньше остров продавал на материк пальмовое масло, но правительство занялось защитой деревьев. Местные были не очень счастливы по этому поводу, но потом пришел организованный туризм.

— А как насчет животных? — спросила Кейт, скусывая кусочек нежной курицы с зеленой бамбуковой щенки.

— На материке их масса — слоны, тигры, в восточной части даже осталось несколько носорогов. У нас тут водится канчиль — это такой вид маленького оленя, а еще обезьяны, которые живут в сумеречной части леса, кое-какие маленькие крокодилы, вараны, и надо, конечно, опасаться змей, в основном кобр. Хорошо, что мошкара здесь не малярийная, но на болотах вас все-таки закусают до смерти. Здесь у нас собрано все лучшее из обоих миров. У Тиомана собственные представления о том, что для него подходит, свой собственный микроклимат. Здесь по-другому развиваются и животные, и растения, все они иначе себя ведут, такого вы больше нигде не увидите. Сюда приезжают зоологические экспедиции со всего света. Кейт рассказала мне, что ты, Джош, увлекаешься фотографией. Если хочешь научиться снимать, то снимать надо именно здесь.

— Да, когда-то у меня получалось хорошо, — Джош с подозрением оглядел скелет костлявой жареной рыбы. — Правда, я не уверен, что привез с собой правильное оборудование.

— Никаких проблем, приятель. Паром привезет все, что ты закажешь через Интернет.

Джошу пришло на ум, что Кейт может счесть этого простого блондина-южанина привлекательным.

— А твоя жена по тебе не скучает? — спросил он небрежно; Кейт тут же бросила на него взгляд.

— Я не женат, Джош, — в официальном смысле. — Он открыл пару банок пива и придвинул их к ним по столу. — Боюсь, придется подождать с пополнением запасов вина — нам не удалось пока осушить подвал. Теперь, что касается твоего вопроса, Джош. На материке у меня есть подруга, но она владеет садоводческой фирмой и особо часто выезжать не может.

Следующий взгляд Кейт, брошенный на Джоша, был предупреждающим: «Доволен?»

— Ты собирался рассказать нам о том, кто этот ваш вор, — напомнил Джош, который уже стремился поскорее загладить свою неуклюжую демонстрацию неуверенности в себе.

— Скорее, воры. У нас здесь на острове есть банда макак, больших ублюдков с зеленой шерстью и рылами как у бабуинов. Не заметить их нельзя. Слышали воющие звуки? Это на закате они направляются к пляжу. Они выкапывают крабов и пожирают их. Малайцы обучают их доставать кокосы. Они воруют с веревок белье и не отдают до тех пор, пока их не покормишь. Они умные, но злобные говнюки. Они будут пытаться вовлечь вас в свои игры, но лучше всего не поддаваться. Поверьте, не надо в этом участвовать. Так что мы просто даем им возможность немного воровать — совсем чуть-чуть.

На следующее утро Джош увидел макак, десять или двенадцать особей скакали среди деревьев на длинных мускулистых лапах. Небрежно, словно вальсируя вокруг майского дерева, их вожак качнулся на лиане и приземлился рядом с виллой. Опираясь на передние лапы, он поднял собачью голову с бакенбардами и втянул воздух через широкие плоские ноздри. Через несколько минут он рванул в сторону веранды. Остальные держались сзади, как будто дожидаясь, чтобы их вожак прошел проверку. Джош увидел, что он намного больше остальных, почти как человек. Он наверняка весил больше двадцати килограммов. Его косматая шерсть была, как отметил Арон, странного коричневато-зеленоватого цвета, а голова обрамлена разделенной на пробор львиной гривой прямых, откинутых назад волос. Безжалостные шелковисто-коричневые глаза смотрели на Джоша. Нет, не на него — за него. Джош повернулся и проследил взгляд макаки. Кейт стояла в проеме двери, ведущей в спальню, через голову стягивая белую футболку с груди.

— Не двигайся, — предупредил ее Джош.

— В чем дело? — Она сняла футболку.

— Макака.

— Где? О! Боже, но он же огромен. Намного больше, чем я представляла.

— Стой, где стоишь.

— Все в порядке: он боится тебя больше, чем ты боишься его, — улыбнулась Кейт и отвернулась. — Ты не намажешь мне спину кремом от солнца?

— Не позволяй ему смотреть на тебя в таком виде.

— В каком виде?

— С обнаженной грудью.

— Он животное, Джош.

— Дело не в этом.

— Он особенно на меня и не смотрит.

— Откуда ты знаешь? — Джош шагнул вперед. Макака, разинув пасть, издала устрашающий вой и направилась прочь, сопровождаемая своей бандой.

— Ну, хорошо, ты ему показал, кто в доме мужчина, — сказала Кейт. — Давай, вожак стаи, намажь меня кремом, и пойдем, посмотрим, что здесь за пляж.

Место для отеля было выбрано великолепное — полумесяц кадмиево-желтого пляжа, окруженный густым кустарником; песок намывал на пляж ручей, который стекал с холмов. Низкие волны свидетельствовали о том, что дно залива уходило вниз плавно и отлого — что было идеально для безопасного плавания. Белые птицы падали с неба, делались обтекаемыми, достигая воды, и возникали из нее с бьющейся в клюве рыбой. Пока они шли, Джош держал Кейт за руку. Издали доносились звуки — люди Арона вбивали молотками сваи. Они начали работать в шесть утра, и продолжаться это будет до темноты.

Арон повел их осматривать границы владений. Большая часть отеля была закончена, предстояло только построить оставшиеся виллы. Бригада малайцев рыла котлованы под фундамент, но вода наполняла ямы с точно такой же скоростью, с какой они извлекали землю.

— Когда начнутся дожди, станет хуже, — бодро предупредил Арон. — Смотрите, это Синно, — он указал на крепкого вожака макак, того самого, что они видели раньше возле веранды. Он сидел на пустом месте у кромки воды, выламывая большого краба из панциря — аккуратно разделял на половинки его внешнюю оболочку. Отделенные от тела лапы все еще сокращались, когда он опускал их в вытянутый трубочкой рот. Остальные члены банды рыскали в поисках всякой мелочи по берегу ручья.

— Как он получил это имя? — спросила Кейт, когда они проходили мимо.

— От своего вида — Celebes «Cynomacaca» с острова Сулавеси.[20] Они являются болотными макаками, пожирателями крабов, хотя вообще-то они едят все, что плохо лежит. Это самые умные из всех макак, которых я когда-либо видел, но характер у них жуткий. У меня есть книга о них, если вам интересно.

— Да, я бы хотела ее посмотреть, — сказала Кейт. — Джош, ты можешь его сфотографировать.

— Не подходите слишком близко, — предупредил Арон. — Он может повыдергивать человеку руки из суставов, хотя кричит в основном на публику.

— Ты только послушай, — Кейт расправила страницу и отметила абзац. — Это существа древесные, дневные, и любят компанию. Они хорошо плавают, лазают и бегают. Некоторых особей использовали в исследованиях по разработке вакцины от полиомиелита. Это макаки вдохновили буддистов на создание афоризма «Не вижу зла, не слышу зла, не говорю зла». Некоторые верят, что они «человечны» — в том, что касается воплощения худших повадок человека.

— Он сидит под дверью в этот самый момент, — сказал Джош, который брился в ванной.

— Кто?

— Синно. Вожак. Сидит на ветке дерева. Я вижу его из окна.

— Наверное, он привыкает к новым соседям.

— Он нюхает воздух, как утром.

— Уверена, что он чувствует запах моих духов. В конце концов, здесь больше никто ими не пользуется.

Джош сбривал щетину и пену из-под носа, но мог видеть в зеркале макаку. Проклятое существо сидело на корточках, наблюдая за его женой. Он вглядывался в морду обезьяны слишком пристально — лезвие соскочило, и острие царапнуло его прямо под носом.

После ужина вечером Джош продолжил наблюдение с веранды, но широкие области леса возле дома, полные стройных древесных стволов, были спокойны и молчаливы. Ночные обитатели молчаливо пробирались через подлесок, а где-то высоко над ними стая тиоманских обезьян спокойно спала в объятиях полной звезд ночи.

Следующие три недели прошли спокойно. Как только их жизнь замедлилась, наполнившись естественным изяществом расслабленных движений, скука стала неизбежной. Спешить означало потеть и уставать. По утрам Джош занимал себя — больше, чем это было действительно необходимо, — административными заботами в отеле: там полировали напольные плиты и протягивали электропроводку. Кейт помогала в основном здании, но большую часть дня проводила, работая за компьютером, набрасывая план диссертации о токсикологии приматов, которая оставалась непонятной всем, кроме нее. Поздние вечера проходили в переносных гамаках — звуки стройки, издаваемые людьми, тогда утихали, и вся работа прекращалась. Тени делались глубже, жгущие глаза желтые краски выцветали до прохладных зеленых, и можно было услышать шевеление маленьких животных, что-то вынюхивающих в лесу. Кейт принимала продолжительные ванны, а Джош лежал на животе в кровати и читал.

Когда приходил прилив, макаки под предводительством Синно возвращались с пляжа, где выкапывали крабов. Синно всегда закладывал крюк мимо виллы, где останавливался, чтобы проверить веранду. Джош знал, что он брал мелкие вещи, принадлежавшие Кейт, — щетки для волос, ручные зеркальца, расчески, — но никогда не видел, как он это делает. Однажды обезьяна оставила аккуратную пирамидку зеленых фруктов на шезлонге Кейт. Мясистые половники плодов были внутри алыми и желтыми, на тиковый пол веранды из них вытекал сладко пахнущий сок. Джош их выбросил.

— Он болтается здесь вокруг как влюбленный, — пожаловался Джош, когда они шли через стройку в столовую, — а ты ничего не делаешь для того, чтобы его отвадить. Внутри виллы ходишь почти голая. Он смотрит на тебя не так, как животное смотрит на человека.

— А как он на меня смотрит?

— Как мужчина смотрит на женщину. Кейт эта идея рассмешила:

— По вечерам слишком жарко. Ты хочешь, чтобы я одевалась, как будто мы находимся в Лондоне? Я просто для него новый человек, и пахну я иначе. И потом, мне полезно, что он подходит так близко. Большая часть моей писанины — сплошная теория, а он мне напоминает, что предметы исследования — из плоти и крови. Только они думают не так, как люди. В течение многих лет ученые пытались научить приматов пользоваться американской языковой системой знаков, но потом обнаружили, что их так называемые «обученные» обезьяны используют ровно те же самые знаки в дикой среде обитания. Существует такой расхожий сюжет о благородном дикаре. Все — от Свифта до Хаксли — полагали, что людям полезно поучиться чувствительности у больших обезьян, но эти виды просто не идут на контакт на социальном уровне, — она дотронулась до его руки. — Я думала, ты собираешься заняться фотографией. Ты уже очень давно ничего не снимал.

— У меня не было настроения. Кроме того, Арон занял меня инвентаризацией.

— Ты же знаешь, что в конце недели он уедет на материк. Подготовь список необходимого оборудования, и он привезет тебе все, когда поедет назад.

Арон знал, что с приближением дождей дренажные проблемы на стройке возрастут, и надеялся вернуться с запасными частями, которые были нужны для поддержания насосов в рабочем состоянии.

На следующий день Джош поднялся раньше, чем обычно, и сел на веранде листать каталог фотоматериалов, когда банда Синно, ухая и крича, неслась по ветвям с пляжа назад в лес. Он попытался сконцентрироваться на страницах с товарами, но вскоре понял, что его внимание привлечено к теням среди деревьев. За мощной фигурой главаря он сумел различить самок. Обычно они никогда не подходили так близко. Джош медленно потянулся за маленькой цифровой камерой, оставленной на столе. Он тихонько включил ее и настроил жидкокристаллический дисплей. Несколько самок качали на груди детенышей, но одна отвернулась, когда Джош сфокусировал на ней фотоаппарат. Остальные самки как будто закрывали ее. Один или два раза он поймал ее на дисплее, но к тому моменту, когда он нашел необходимый для его аппарата свет, она почувствовала его внимание и отвернулась совсем.

Когда стая шла мимо них вечером, он позвал Кейт на веранду. Она подошла к нему на цыпочках и принялась изучать самок.

— У нее умер детеныш, — сказала она. Приглядевшись внимательнее, Джош тоже увидел теперь, что мать нянчит сухой пушистый трупик. Иссушенное тельце свернулось возле темного соска. — Она не бросает его, потому что ей хочется быть такой же, как другие матери, но она знает: ты понял, что он умер, и ей стыдно, что ты это видишь.

— Ты действительно думаешь, что они умеют играть в такие игры? — удивленно спросил Джош.

— Это не игры, — сказала Кейт, — это человеческое свойство. Стыд — это естественный инстинкт.

— Бьюсь об заклад, что отец — он, — Джош взглянул на Синно, который устроился на своем обычном месте, откуда мог видеть спальню на вилле. — Он опять ждет, чтобы ты разделась.

Кейт раздраженно вздохнула и пошла внутрь.

К концу первого месяца Кейт и Джош изменились физически: они стали стройнее, светлее, а плечи их стали блестеть от работы на воздухе. Кейт, по крайней мере, сильно расслабилась. Арон предложил свозить их на материк, но они решили подождать, пока в них снова созреет достаточное желание окунуться в шум и хаос города.

Дожди обрушились на них с оглушительным проявлением свирепости. Люди Арона с плеском перемещались по стройке, перетаскивая переносные насосы, гоняясь за протечками и затоплениями, которые оказались первой настоящей проверкой здания на прочность. В сухих проходах появились ручейки дождевой воды. Кейт и Джош все чаще оставались заключенными на вилле, потому что добраться до основного здания, не перебираясь через предательски оползающие ручьи, было невозможно. В промежутках между дождями солнце сияло вовсю, наполняя лес паром. Воздух был наполнен запахом гниющей зелени. Кейт работала, Джош читал, и они действовали друг другу на нервы.

— Я наблюдала за макаками, — сказала Кейт как-то декабрьским утром. — Самки худеют. Они плохо выглядят. И мех у них меняется, уже не блестит. Я не очень много знаю о том, как им положено вести себя в стае, но похоже, что самки обычно не занимаются поиском еды: их обеспечивают самцы. Только последнее время самцы перестали это делать.

Джош знал почему. Синно забирал их запасы и те кипы фруктов, которые ежедневно падали с деревьев, и приносил их к вилле, как своего рода религиозное подношение. Синно залезал на свое место на ветке и дожидался, пока появится Кейт, однако, когда появлялся Джош, вожак убегал. Каждое утро Джош очищал веранду, выкидывая все назад в джунгли, — еще до того, как выходила Кейт.

На следующий день Джош открыл дверь и обнаружил огромного раненого краба, который лежал на спине и задыхался на воздухе. Синно сидел на дереве под дождем, не двигаясь, и с шерсти над его безжалостными глазами лилась вода.

— Я не буду играть в твои игры, — пробормотал Джош, осторожно поднимая краба за болтающуюся ногу и кидая его в кусты. — Ты будешь играть в мои.

На следующее утро он дождался, пока пройдет стая, а затем отправился в лес с холщовой сумкой, наполненной объедками с кухни. Макаки были всеядны, а их самки явно голодали. Они обычно шли за самцами окольным путем, и именно на этой дороге Джош рассыпал еду. Он еще вытряхивал из сумки ошмётки рыбы, когда услышал, что стая возвращается. Сердце его остановилось, когда Синно и другие самцы миновали его буквально в нескольких метрах. Самки проследовали за ними, виновато задержавшись на дороге, усыпанной едой и быстро запихивая деликатесы за щеки. Синно закричал на них и принялся бить их по головам, а затем он увидел Джоша. Его лишенная выражения физиономия, располосованная светом и тенью, не выражала никаких эмоций. Он смотрел так добрых десять минут, затем резко развернулся на месте и удалился прочь по деревьям, как будто взобрался по лестнице.

Джош испугался, но был возбужден. Он показал обезьяне, кто был хозяином территории. Он подорвал лидирующее положение Синно. В следующие несколько дней горки пахучих фруктов на веранде сократились в размерах, по Синно вскоре вернулся на свое обычное место — наблюдать за Кейт.

Когда утром в пятницу прибыли холодильные установки, Арону понадобилась помощь с бумагами, и Джош поднялся рано, чтобы помочь ему, а Кейт осталась спать. Но гораздо больше Джоша волновало то, что он пропустит момент, когда стая поутру будет проходить мимо виллы.

— Нам нужен список оборудования, — сказал Арон, разыскивая папку под рабочими прилавками в новом винном погребе. — Ты же не взял его с собой домой вчера вечером?

— Да, это я виноват, ты прав, — признал Джош. — Я забрал список с собой. Не надо было мне пить эту последнюю бутылку. — Они отмечали прибытие французских вин, разбирая клеть с разбитыми бутылками. — Я принесу.

Он побрел назад по грязным тропинкам, пересекая обжигающие полосы света. Перед ним целая армия сороконожек, красных, как английский почтовый ящик, и каждая величиной с человеческую ладонь, копошилась в мертвых мокрых листьях. Приближаясь к вилле, он услышал, как льется вода. Кейт обычно пользовалась внешним душем — крытой шифером деревянной коробкой на веранде, с широкой медной головкой душа. Она стояла спиной к нему и намыливала бедра и загорелый живот. Белая пена сползала по ложбинке у нее на спине к ягодицам. Стоя под душем, она напевала — песенку, которую они пели вместе, добираясь на машине к друзьям. Ныне между ними лежало полмира. Высоко на темном дереве сзади в своей обычной позиции сидел Синно и наблюдал за ней, пустые его карие глаза не двигались, руки свисали ниже ветки, а выставленный на обозрение кончик пениса был похож на бутон алой орхидеи.

Заорав, Джош кинулся к дереву с камнем в руке и швырнул его что есть силы. Камень попал Синно прямо в морду. Самец издал вой боли и протеста и пропал. Кейт закричала. Глаза Джоша были дикими:

— Ты знала, что он там! — кричал он. — Ты видела его! О чем, черт возьми, ты думаешь, когда заигрываешь с ним?

— Ты с ума сошел? — закричала Кейт в ответ, испуганная его внезапной вспышкой. — Я понятия не имела, что он там, мне и в голову не пришло оглянуться. Ты что, за какую-нибудь больную меня принимаешь? Да что с тобой такое, в конце концов?

— Ты помнишь, что говорил Арон, — ты играешь в игры с ними, они играют в игры с тобой, — сказал Джош, борясь за глоток воздуха в пропитанной жарой и влагой атмосфере. — Он лидер, этот твой вожак стаи, остальные пойдут за ним куда угодно и будут делать то, что он им скажет.

— Что он им скажет? — Кейт закрыла воду и схватила полотенце. — Мой вожак стаи? Послушай, что ты говоришь! Это повторялось в Лондоне, и это повторяется снова, когда вокруг даже и людей-то нет. Ты говоришь о животных, Джош, о животных! Ты ведь даже и не понимаешь, что история повторяется, правда?

Джош внезапно почувствовал себя потерянным. Он попытался обнять Кейт, но она отступила назад.

— Прости меня, Кейт, — прошептал он. Может, все дело в том, как он на тебя смотрит, я знаю, что он хочет тебя. Я знаю, это выглядит смешно, но ты должна понять, что находишься в опасности. Он изучает тебя. Он приносит тебе подарки. Он дожидается, пока я уйду, и тогда принимается свободно шпионить за тобой. Ты как-то сказала, что у некоторых людей звериные души. Разве не может быть у животного человеческой души?

— На биологическом уровне — нет.

— Может быть, дело не в биологии, может, это глубже, чем кровь и плоть. Так многое дошло до нас из тех времен, когда мы еще не делились на людей и зверей. Как мы можем понять? У них те же человеческие потребности, ты сама так говорила, а там, где существуют потребности, всегда есть место обману. Я люблю тебя, дорогая, я просто не хочу, чтобы ты пострадала.

— Когда мы вернемся, думаю, тебе надо будет обратиться за профессиональной помощью, — Кейт ринулась в виллу и захлопнула дверь перед его носом.

Джош знал: это было выше их разумения. Они находились вне своего социального круга, вдали от всех тех правил, которые обычно управляли их жизнью. Когда он был ребенком, которого водили в зоопарк в Риджентс-Парке,[21] животные были существами, метавшимися за решеткой, наполовину лишенными разума самим фактом своего заточения. В те времена гораздо меньше понимали и уважали психологию животных; шимпанзе одевали как людей и устраивали им по вечерам чаепития, как будто их неловкий этикет призван был продемонстрировать детям, что человек как вид превосходит их. Само слово «обезьяна» вызывало ассоциацию с пародией на человека. Но здесь Джош и приматы были на равных, просто вращались в разных сферах.

Он вернулся к работе, но страх и гнев не оставляли его в течение всего дня.

Утром в субботу Арон сел на паром, идущий на материк, обещая, что вернется к вечеру, но вечером разыгрался муссон и сделал его возвращение невозможным. Над головой по небу, серому и монолитному, как цементные стены, которые строили люди Арона, неслись тучи. Где-то вдалеке прогрохотал гром. Воздух был настолько подавляюще жарким, что он застревал у Кейт во рту и закупоривал дыхательные каналы. Одуревшая от головной боли, она лежала на кровати в одном белье, слушая, как стукаются верхушками деревья, и, ожидая, что наконец-то разразится буря, после чего слегка спадет температура.

Джош бродил по главному зданию с камерой, делая крупным планом пробные снимки бабочек, сушащих крылья, — большие, как страницы книг в мягких обложках. Беспокойство обволокло его, как удушающий колпак. Мысль о том, что он не находится рядом с женой, тревожила его, но он знал, что Кейт разозлится, если узнает, что он охраняет ее.

И тогда он понял. Макак не было слышно весь вечер. Он вспомнил, что находится в самом дальнем конце строительства. Отсюда до виллы было двадцать минут ходьбы. Он залез в ящичек с вещами Арона и взял ключи от джина — единственного моторизированного средства передвижения на всем острове.

Большой зеленый джип был припаркован в начале наполовину засыпанного гравием проезда. Джош влез и попробовал зажигание, но мотор не хотел заводиться. Свесившись с сиденья, он опустил голову и проследил взглядом след бензина, который тянулся от подвесного бака. Даже с водительского места ему было видно, что бензобак пробит. Опустившись рядом с машиной на колени, он дотронулся до выемок в металле, оставленных рядами широко посаженных зубов. Едкое содержимое вылилось на землю. Могла ли это сделать макака? Даже такая большая, как Синно? Мог ли он каким-то образом пройти путь эволюции быстрее своих сородичей? Джош проверил отметины зубов еще раз и почувствовал прилив страха.

В ящике у Арона был еще и заряженный помповый дробовик двенадцатого калибра со скользящим затвором. Арон рассказал о нем Джошу в первую же неделю их пребывания и даже показал, как передергивать затвор и стрелять из чертовой штуки — на случай непредвиденных осложнений. Джош побежал к шкафчику, вытащил дробовик за приклад, кинул на сгиб локтя и побежал назад в лес.

В тот самый момент, когда он увидел виллу, начался дождь. Он остановился на минуту перевести дыхание, и услышал, как где-то над ним молния расколола ветку. Воды потопа падали огромными тяжелыми каплями, стуча по кожистым листьям вокруг, немедленно превращая землю в грязь. Шум был невероятный. И тут он внезапно перестал видеть виллу.

Зато он увидел макак. Они пробирались к веранде широким полукругом, а в центре их возвышалась огромная зеленая спина одного примата, который был в два раза больше всех остальных. Джош поскользнулся на грязном склоне, нога подвернулась, и он скатился в траву. Толстые шипы воткнулись в его руки и ноги, вырывая куски плоти, когда он рванулся, чтобы встать. Сквозь завесу дождя он увидел, как макаки двинулись внутрь.

— Ну, давайте, вы, говнюки! — заорал он, передергивая затвор и стреляя в воздух, вызвав этим какофонию птичьих криков. Отдачей ему вывихнуло плечо, но он, спотыкаясь, продолжал надвигаться на рассыпавшихся обезьян, целясь в зверя, который направлялся к пляжу. На этот раз он остановился, прицелился, положив дробовик на ветку, и только тогда выстрелил. Перепуганные попугаи как будто взорвались — вспышки красного и синего в гуще дождя, — возникло дикое смятение и смешение перьев и листьев, и он стал проламываться через редеющий подлесок к морю.

Он не знал, удалось ли ему ранить Синно, потому что огромная обезьяна двигалась сейчас медленнее, так, что остальная стая быстро догнала своего вожака. Макака волочила левую ногу. Лес кончился и сменился пропитанным дождем песком и камнями, Джош оказался на дальнем конце берега, где ручьи уже намыли предательски глубокие ямы с крутыми отвесами. Дождь ослеплял его, ему было трудно держать глаза открытыми, но дистанция все же сокращалась.

— Ну, так у кого из нас железные яйца? — закричал он сквозь ливень, приближаясь к хромающей макаке. Ему нужно было встать ровно, чтобы прицелиться, и он поискал подходящий камень. Синно был в ловушке. Перед ним находилась только широкая яма, наполненная водой, хлынувшей туда из выглаженного дождем моря. И все-таки зверь не поворачивался к нему лицом, как будто не желая признавать поражения. Он доковылял до дальнего края водоема и тяжело опустился на мокрый песок. Джош повернулся, ища что-нибудь, на что можно было бы опереть дробовик.

И тогда он увидел остальных. Они находились в опасной близости, окружили его и быстро двигались вперед. Он почувствовал, как песок под его ногами размягчается, и осознал, что оползает в песчаную лужу по мере того, как пропитанный дождем берег поддавался под его весом. Джош попытался восстановить равновесие, но вес ружья мешал ему.

На другой стороне водоема огромная макака медленно повернулась — или, скорее, разделилась надвое — не один огромный примат был там, но пара самцов помоложе — один распростертый на плечах другого; их жесткая зеленая шерсть сливалась в единое целое. Они прыгнули в стороны и заняли места в круге, обратив на него спокойные коричневые глаза.

Джош быстро погружался в водоем. В воде было что-то странное — какая-то вязкость, которую он замечал и раньше, когда шел сильный дождь. Когда первый укол проник сквозь его рубашку подобно электрическому разряду, он вспомнил предупреждение Арона об опасностях плавания в ливень — именно тогда появлялись смертоносные медузы. Водоем просто кишел ими — приливом принесло сотни медуз, и сейчас, когда дождь барабанил по поверхности воды, они поднимались вверх, похожие на чистые целлофановые пакетики. Их лиловые жала находили и обволакивали его члены, присасывались к поясу, к спине, к шее, удары тока встряхивали его подорванную нервную систему, — десять, пятьдесят, сотня. Он пытался отодрать их от себя, но они присосались к его плоти, вгрызаясь в него своими иглами, как шипами. Парализованный пульсирующей болью, бесконечными инъекциями яда, он дернулся и затих, опускаясь в глубокую зеленую тьму, и на него смотрели, не двигаясь, члены лояльной стаи. Дождь стучал по земле, а обезьяны наблюдали за происходящим, и души их не давали человеческого эмоционального ответа, потому что их сердца подчинялись только законам общинной жизни.

Стоя на крыше виллы, Синно почесался и дождался, пока тишина снова вернется в лес. Затем он соскользнул на веранду и заглянул через ставни на окнах в спальню, где лежала Кейт, объятая неспокойным сном. Так же тихо, как всегда двигался Джош, огромная макака открыла дверь в спальню и проскользнула внутрь, закрыв за собой дверь очень аккуратно.

Разбивающееся сердце

— Ситуация человека доходит до отчаяния, — сказала Эмма, расчищая кусочек запотевшего стекла и выглядывая на залитую дождем улицу. — Должна сказать, что начинаю сомневаться в китсовском[22] идеале настоящей любви. Похоже, это совершенно не подходит никому, кто живет в районе Хаммерсмит. — Глаза ее рассредоточились, и она попыталась вспомнить стихи.

Ввела меня в волшебный грот

И стала плакать и стенать.

И было дикие глаза

Так странно целовать.[23]

— Мы учили это в школе. А здесь у нас один только «волшебный» грот, и не так уж и много диких поцелуев.

— Зато достаточное количество диких ножевых ранений.

— Помнишь, когда под эстакадой нашли тело девушки, разрезанное на куски? Они поймали парня, который это сделал. Полиция сказала, у них с любовью что-то не сложилось. Вот так, — Эмма без удовольствия отпила кофе. Она просила крепкого кофе со взбитыми сливками без пенки, но официантка сказала, что машина так не сможет.

— Ты что думаешь, у нас тут Старбакс? — спросила официантка, и вопрос был резонным, учитывая, что Эмма и ее лучшая подруга Мариса находились в баре под названием «Скиннерз Армз». Эмма принялась возиться с маленькой пластмассовой баночкой искусственных сливок, которая никак не открывалась. Она все еще была несовершеннолетней, и решила отличиться от своих друзей тем, что подождет до того времени, пока ей можно будет официально напиться. Мариса же скучала над пинтой сидра. Она пила уже давно и испытывала легкое отвращение к упорной воздержанности и трезвости Эммы. Девушки сидели, балансируя на слишком высоких табуретах, и просматривали странички с объявлениями, посвященными Дню святого Валентина в музыкальной газетке. У Эммы накопился большой запас подобной чуши к этому празднику.

— Гадалка моей; матери говорит, что за один-единственный вечер два человека могут наделать столько ошибок, что хватит на целую жизнь, — объяснила Мариса.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Думаю, она имеет в виду болезнь. Как в «Привидениях».

— Это где Патрик Суэйз?

— Нет, это другое. Ибсен.

Эмма с Марисой вышли в город выпить и поразвлечься. Эти две девчонки были слишком умны для своего возраста, одна исполняла сейчас роль Золушки в постановке, которую возили по домам престарелых и сумасшедшим домам, а вторая работала за прилавком, продавая домашнюю птицу. Обе надеялись на что-то лучшее, обе ни с кем не встречались, и сегодня у них получилось выбраться в Лондон на один вечер благодаря тому, что в доме престарелых прокладывали силовой кабель. Рабочий, который это делал, попал в больницу, а Эмма получила свободный вечер.

— Тебя не вгоняет в депрессию необходимость изображать пантомимы для людей, которые даже не осознают, что ты стоишь перед ними? — спросила Мариса.

— Некоторые осознают. Одна пожилая дама подошла ко мне в перерыве, потрогала мое платье и сказала: «Ты Золушка, правда?», а я сказала: «Да, это я». И она тогда сказала: «Золушка, можно тебя кое о чем попросить?», и я сказала: «Да, конечно». И она сказала: «Золушка, где, черт возьми, я нахожусь?» Когда я смотрю со сцены, я как будто вижу ожившие картинки из комиксов про стариков и инвалидов, расположенные по краю зала. Вчера вечером одна старушка встала в середине сольного номера Баттонза и закричала: «Помогите мне!» Никаких сказочных концовок, уверяю тебя.

— Люблю читать личные объявления в этой газете, — сказала Мариса. — Вот и говори после этого о поисках любви в неправильных местах.

Эмма прочла через плечо подруги пару строк и недовольно воскликнула:

— Нельзя планировать то, что должно быть особенным. Ведь она такая, не правда ли, — особенная? Я имею в виду настоящую любовь. А ведь если не быть осторожной, можно ее испортить прямо с самого начала — это все равно что воткнуть вилку в торт, покрытый безупречной глазурью, и всю ее разломать, потом ведь никогда ничего не поправишь.

— Не очень уверена, что мне нравится такое сравнение. Конечно, она должна быть настоящей. Люди, которые дают объявления, просто сами этого не понимают. Можешь прочесть мне любое описание из раздела объявлений, а я тебе скажу, что оно означает на самом деле.

— Хорошо, — Эмма снова раскрыла газету, — давай посмотрим. Пожилой джентльмен.

— Слово «джентльмен» его выдает. Ни один мужчина моложе сорока лет себя так не назовет. «Пожилой» означает древний, мумифицированный, старше, чем Райдер Хаггард.[24]

— Ну, вот тогда. Остроумный.

— Практические шутки, глупые приколы.

— Моложавый.

— Перестал расти в возрасте одиннадцати лет.

— Непредубеждённый.

— Хочет, чтобы ты трахалась с его друзьями.

— Любитель клубной жизни.

— Наркотики. Целый вечер будет орать тебе в ухо и проведет все воскресенье в постели.

— Хмм, — Эмма прищурила глаза, глядя на подругу, и перевернула страницу. — Боюсь, ты слишком цинична.

— Поверь мне, — сказала Мариса. — Мужчина должен быть особенным, или он вообще ничего не стоит. Ты вот встречаешь своего принца каждый вечер, и для тебя в этом нет никакого откровения.

— Да-а, но в нем сто пятьдесят пять сантиметров роста, и пахнет от него так, что сил никаких нет. Хорошо, — она снова вернулась к странице. — Свободный дух.

— Человек с рюкзаком.

— Профессионал.

— Работает в обувном магазине.

— Обыкновенной внешности.

— По-настоящему уродлив. Ему место в церкви возле фонтанчика со святой водой.

— Одинокий.

— Уже отчаялся.

— Тихий.

— Гарольд Шипман.[25]

— Бедная Примроуз.[26] Думаешь, она знала больше, чем выдала?

— Да, я так думаю. Наверное, у нее был восемнадцатый размер.[27]

— Домашняя.

— Прикована к постели. Возможно, униженная. Вполне может быть, что ей показан медицинский секс. Клизмы, орошение труб, все такое…

— Бе-е, — Эмма состроила рожу. — Семейный человек.

— Остались дети после развода, ему нужна экономка.

— Артистичный.

— Ни разу не появлялся на людях.

— Спортивный.

— Редеющие рыжие волосы, потное красное лицо, жирные ноги, носит рубашки для регби.

— Счастливый и удачливый.

— Без работы.

— Спонтанный.

— Появляется у тебя перед дверью среди ночи. Боже, я ненавижу мужчин. Я их действительно ненавижу. Я действительно ненавижу их.

— Да нет же. Вот, послушай женские объявления. Вот, смотри: «Милая дама, бодрая и миниатюрная».

— Это просто. Она микроскопически мала, а лицо у нее — как у куницы.

— Живая.

— Худая, как палка, постоянно на грани истерики.

— Пухленькая. Здесь даже есть фотография.

— Покажи. Господи, она похожа на Гинденбурга.[28] Я и не знала, что «Хенниз»[29] делают такие большие топы. Ей надо крепить к себе одежду канатными растяжками. Не показывай мне больше ничего, это вгоняет меня в тоску.

Эмма перевернула газету последней страницей вверх и указала на объявление.

— Вот этот милый.

— Он модель, больше он ни о чем и не думает. Ты просто теряешь время. И вообще, гетеросексуальные мужчины не занимаются увлажнением лица. — Она выглянула в окно, изображения в котором искажал дождь, и увидела, как проходящая мимо женщина застряла каблуком в решетке водостока, упала на мостовую, и из ее белых пластиковых пакетов, как опухоли, показались мясо и фрукты. Никто не остановился, чтобы ей помочь.

— Я где-то читала, что одинокая женщина в возрасте за тридцать пять имеет больше шансов быть похищенной террористами, чем выйти замуж.

— Это не может быть правдой, — Эмма полезла в сумку в поисках незаконной сигареты. — Вот, скажем, Луизина мать вышла замуж в сорок лет.

— Разве ее как-то раз не угнали вместе с самолетом?

— О, да.

Мариса оглянулась на стены, заляпанные следами никотиновых облаков, и осуждающе фыркнула:

— Я не могу выпить больше двух пинт сидра на голодный желудок. Пошли к мексиканцам?

— Нет, я не ем в местах, где на женских туалетах висит табличка «Для сеньорит». Там можно подхватить сифилис, просто взяв бесплатную мятную конфетку со стойки бара.

— Скажи, а здесь есть хоть кто-нибудь, кто нравится тебе внешне?

— Что, мужчина?

— Нет, кашалот. Конечно, мужчина.

— Даже и не знаю.

— Сзади тебя. Не оборачивайся. Похож на врача. На такую шею можно повесить стетоскоп.

Эмма изогнулась на табурете и понимающе улыбнулась. У него были короткие темные волосы и тонкие бледные черты лица. Он медленно листал газету, спортивный раздел.

— Шею можно было бы и побрить. Обратная сторона ладоней волосатая, как у обезьяны. А руки слишком длинные. Странно, что он не ест банан, — она всегда искала недостатки в красивых мужчинах. Иначе они бы были чересчур безупречными. Она тихо выдохнула через нос, глядя, как он листает страницы.

— Иди, возьми сахар и заговори с ним, когда будешь возвращаться.

— Не могу. Я употребляю заменитель сахара. Сама иди.

— Но он такой красавчик, разве нет? — Ты просто забыла надеть линзы.

— Черт, он уходит. Пошли за ним.

— Зачем?

— Посмотрим, куда он идет. Где твой приключенческий дух?

— Я не называю бесцельную беготню под дождем за незнакомыми мужчинами приключениями. Я думала, мы пойдем есть. — Он уже влезал в потертую кожаную куртку и направлялся к двери.

— Пошли, быстро, мы его потеряем! — Мариса пошла первой. Она всегда была первой, с тех самых времен, когда им было соответственно девять и семь лет. Мариса разбивала дверцу буфета, полного фарфоровых чашек, а Эмма была скромницей, всегда стоявшей в последнем ряду хора. Мариса перебегала через улицы с оживленным движением, Эмма выжидала на островке безопасности посреди потока машин. У Марисы была улыбка, которая раскрывалась, как аккордеон, а Эмма все чего-то ожидала, сомкнув губы и опустив глаза. Мариса играла в ужасные игры, Эмма была ужасно честной. Мариса была полна дьявольской лжи, у Эммы было сердце ангела.

Они шли за ним на расстоянии в семь шагов, и отскочили, когда он остановился перед витриной магазина подарков. Затем они зашли внутрь, следуя за его широкой спиной.

— Все эти розовые купидоны и пастельные мишки нагоняют на меня тоску, — Мариса сняла с полки резиновое сердце с ленточками и сжала его, отчего игрушка издала такой звук, как будто в ней разбилось стекло. — Зачем вообще делать такие вещи?

— Это разбивающееся сердце, — прошептала Эмма. — Шутка.

— Убожество. Смотри, смотри! Похож на врача!

Он возник возле прилавка, держа покупку. Девушка-кассир в несколько листов розовой бумаги завернула игрушечного мишку и положила в пакет. Он выбрал открытку — глянцевое алое сердце, пронзенное стрелой, попросил ручку и вдумчиво вписал что-то в открытку.

— У него на сегодня уже запланировано жаркое свидание. Вот и конец твоей теории.

— Он смотрит на меня, — сказала Мариса, выглядывая из-за горки набитых опилками единорогов.

— О чем ты говоришь? Он просто купил подарок жене! — Эмме было стыдно за свое поведение. Мариса постоянно толкала ее туда, куда ей не хотелось идти. Мариса указала пальцем на выпуклое зеркало для слежения за покупателями, установленное в углу на потолке. Глаза врача мельком скользнули в ее направлении.

— Он, наверное, думает, что ты ненормальная — подглядываешь за ним из-за горы плюшевых игрушек. Ты не умеешь говорить театральным шепотом.

Уходя, он улыбнулся Марисе.

— Ты, разлучница! — прошипела Эмма.

Мариса прыгнула за ним через закрывающуюся дверь:

— Пошли, трусливая кошка!

Они шли по залитой дождем большой улице, состоявшей из серых луж и коричневых домов, проскальзывая под желтыми фонарями, которые только-только начали зажигаться. Мимо парикмахерской, мимо букмекеров, мимо мрачной сауны, мимо магазина, где продается домашняя птица и где Мариса заворачивала куриные грудки в оберточную бумагу, — в переулок, который вел к улице, на которой стояли жилые дома.

— У него длинные ноги, правда?

— И волосатые руки. Хватит, Мари. Я думала, мы пойдем есть. Я уже промокла.

— Ох, Эмма, ты человек или мышка? Завязывай пищать. Тебе не интересно узнать, куда он идет?

— Честно? Нет. Он, наверное, лет на пятнадцать старше тебя. Он смотрел просто потому… потому что все мужчины смотрят.

Они всегда смотрели на Марису. Их глаза скользили мимо нее, Эммы. Эмма смущалась. Мариса была смелой. Мариса нравилась мужчинам. На улице кто-то закричал, но потом крик перешел в визгливый смех и затих среди шума машин.

Он остановился возле ступеней стоящего на пригорке дома, некрасиво отделанного серым камнем, — мрачные и уродливые квартиры, которые вынудили бы любого агента по продаже недвижимости пустить в ход потоки лживых превосходных эпитетов. «Это неправильное место для него, — подумала Эмма. — Блестящие туфли, дорогая куртка, и что он только делает здесь, среди продавцов наркотиков? Не может быть, чтобы он здесь жил. Нет, что-то здесь не так».

Он открыл дверь из металлизированного стекла и медленно поднялся по ступенькам на первый этаж, затем снова показался на залитом дождем балконе, держа в правой руке связку ключей. Где-то с высоты лилась вода, и этот льющийся поток издавал такой скорбный звук, как будто шла панихида. Двери квартиры были выполнены в соответствующих району цветах. Он остановился перед первой дверью и наклонился над замком. Щелчок, поворот, и он исчез. Мариса стояла лицом к дому, глядя в дождь.

— Мариса, пошли, это странно и глупо.

— Он выйдет.

— Нет, не выйдет.

— Выйдет. Смотри. Он только что включил свет.

И тут Эмма поняла. Она поняла, что Мариса уже это делала. Они совершали часть тайного ритуала. Она посмотрела в хитрые глаза Марисы и увидела в них кое-что новое — ожидание, которого не видела раньше.

— Ты его знаешь, — сказала она растерянно. — Он ведь и правда врач, да?

— Конечно, я его знаю. Он женат, но ее сегодня нет дома, потому что сегодня четверг. На кону стоят большие бабки, — Мариса не могла оторвать взгляда от балкона. — Он проверяет, все ли чисто.

Через несколько секунд он снова появился на бетонной площадке и стоял, не двигаясь, спокойно глядя вниз на нее. Тогда Эмма поняла, что они любовники, — Мариса и этот волосатый человек, и когда она осознала это, какая-то доверительная часть их дружбы была уже разрушена навсегда.

— Я поднимаюсь.

— Не будь шлюхой, Мариса. Он может быть маньяком.

— Он просто мужчина. Его зовут Джон. Он был врачом моей матери, — Она заправила волосы под капюшон и направилась к металлизированной двери, которая была оставлена открытой специально для нее.

Эмма медлила в переулке, не в состоянии уйти и ненавидя себя за то, что стоит там. Она слышала, как Марисины туфли постукивают по цементным ступенькам — четкий звук говорил о том, что она поднимается. Она взглянула на балкон и услышала, как мягко щелкнули щеколды в квартире. После этого дверь закрылась, а свет уже не включали.

— Как ты можешь? — закричала она в залитую дождем темноту. — Сегодня же День святого Валентина! Как ты можешь?

Открытка выпала из его пакета и теперь лежала в канаве, блестя под грязной водой. Она аккуратно выудила ее и заглянула внутрь. «С любовью, Джон». Буквы размыло. Это могло быть написано кому угодно.

— …Ты ведь говорила, что это должна быть настоящая любовь. Мы же обе так думали.

Эмма стояла в глубокой тени одна. Всю ночь дождь падал на землю серебряными стрелами, и они проникали прямо в ее сердце.

Где они сорвались

СКОТТ МИЛЛЕР: ЮНЫЕ ГОДЫ

Для двадцатидвухлетнего человека Скотт Миллер был неестественно опрятен. В его спальне не валялась разбросанная одежда, и даже под кроватью не было пыли. Он регулярно отмывал свою зубную щетку от присохших остатков пасты и вытирал стеклянную полочку под зеркалом в ванной, чтобы на ней не было пятен. В том, что у него образовались такие привычки, не было особой заслуги родителей; скорее напротив, стремление сына к совершенству их смутно беспокоило. Его книги и компакт-диски были расставлены в соответствии с непостижимыми правилами, словно в голове у него существовал некий личный реестр, которому надлежало неукоснительно следовать.

В детстве его страшили любые отклонения от привычного распорядка. Когда школьные приятели отправлялись в походы, он всегда находил причину остаться дома. Он был не из тех людей, что созданы для приключений. Обязательства, налагаемые поддержанием порядка, представлялись ему более значимыми, чем радости, приносимые неведомыми переменами. С виду он был всем доволен, но в разговорах постоянно был начеку и никогда не допускал родителей до своего внутреннего «я».

Стремление сына прятать свою истинную натуру было особенно заметно отцу Скотта. Он подозревал мальчика в самых обычных вещах — может, у него были проблемы с наркотиками или с ранней сексуальностью? Но Скотт вел себя абсолютно нормально. У него не возникало желания напиваться, глотать таблетки или вступать в беспорядочные половые связи. Не увлекался он ни политическими платформами каких-нибудь партий, ни религиями. В своих взглядах он никогда не занимал крайних позиций. Он был более чем нормальным, слишком нормальным, разве что у него никогда не было близких друзей. Никто не соответствовал тем высоким требованиям, которые установил для себя Скотт. Не то чтобы он считал себя каким-то особенным, нет. А ведь он таковым являлся.

Скотт работал статистиком в одной крупной страховой компании в Холборне, где подсчитывал уровень риска транспортных фирм и анализировал степень безопасности операций. Если судить по тому, что он никогда не высказывал претензий, работа вроде ему нравилась. Жил он по-прежнему там же, в захудалой родительской квартире в грязном и небезопасном местечке округа Льюишем. У матери были не в порядке нервы, и она редко выходила из дома. Отец работал в фирме, занимавшейся канцтоварами, дела шли хуже и хуже, и с каждым годом он зарабатывал все меньше. Несмотря на безденежье, семья держалась и, как говорил отец, «у них всегда было, что поставить на стол», хотя помимо этого не было почти ничего.

Родители Скотта выглядели старше своего настоящего возраста, и впоследствии, когда окружающие обратили на них внимание, стали стариться еще быстрее. Отсутствие достатка измотало и обескровило их. Они были слишком запуганы и слишком устали, чтобы маленькие радости жизни могли принести им удовольствие. Они любили своего сына, о чем не преминули сообщить прессе. Но Скотт беспокоил их. Именно поэтому, еще когда он учился в школе, все трое предпочитали вести себя так, словно все прекрасно, хотя на самом деле ничего особо прекрасного не было. О многом не говорили вслух: есть семьи, проблемы которых просто незаметны со стороны.

СКОТТ МИЛЛЕР: УПРАЖНЕНИЕ В СТРАДАНИИ

Выходя в обеденный перерыв на улицу, чтобы купить себе сэндвич, Скотт предается мыслям о насилии. Ярость овладевает им до такой степени, что он с огромным трудом сдерживается, платя деньги вызывающе наглой девушке, которая запихивает сэндвич в пакет и швыряет перед ним на прилавок. Его оскорбляют беспардонные манеры девушки, и он представляет, как, зажав ей рот рукой, он разрывает на ней полосатую блузку, кусает до крови плечи, сдергивает с нее трусики и вонзается в ее естество до тех пор, пока она не превращается в неузнаваемый кусок мяса.

Повсюду он видит грубость, отклонение от нормы, апатию, от которой бросает в дрожь. Он приходит к выводу, что Англия полна отвратительных типов, что Лондон — вместилище самых ужасных преступников. Поведение почти каждого, с кем ему приходится общаться, он находит вульгарным, инфантильным, грубым, недостойным, идиотским и жалким. Ему хочется убить всех.

Он видит, как по городу растекаются деньги, обычно они проходят через руки тех, кто слишком глуп, чтобы обратить на них внимание, или слишком жаден, чтобы подумать о тех, у кого их нет. Он смотрит на вульгарные белые длинные лимузины, извергающие из своего чрева размахивающих бутылками «белых воротничков», безликих наркодилеров, пробирающихся по липким замусоренным тротуарам Тоттенхэм-Корт-Роуд, девиц, одетых, как шлюхи, и орущих в метро, — будто только так и можно общаться. Летом у города словно расходятся швы — насилие просто осязаемо, люди в открытую занимаются сексом, по всем закоулкам кишит криминал — и никто ничего с этим не делает. Даже полиция смеется и закрывает на все глаза. Нет, ему обещали какой-то другой мир.

Дома, у себя в спальне, Скотт смотрит старый черно-белый фильм, одну из отцовских пленок, и не может представить себе место, которое видит на экране. Там замечательная девушка-блондинка в мини-юбке идет по Кенсиштон-Хай-стрит, свободной от автомобилей и почти безлюдной, как будто всех смыло волной. Улицы чисты и нарядны, и даже девушка-продавщица в магазине вежлива, и говорит так красиво и внятно, что ушам своим не веришь. Это так необычно и странно — Скотту милее мир, которого он никогда не видел, мир до эпохи массовых миграций, глобального потепления и кормов в пакетиках, который теперь остался лишь на устаревающих и необратимо портящихся видеопленках с фильмами из коллекции его отца.

Скотт худой и высокий, слегка сутулый, — это часто случается с людьми, которые вежливо прислушиваются к низкорослым собеседникам. У него коротко подстриженные белокурые волосы, высокий лоб и тонкий крючковатый нос; внешность, которая, по его мнению, указывает на принадлежность к истинно английскому типу, начавшему исчезать после войны, когда изменился рацион питания.

Жизнь, которую ведет Скотт, гнетет его, превращая его в парадоксальное существо — ангела, заглатываемого тьмой. Он видит себя последним бастионом благопристойности, не в ханжеском, ограниченном представлении доморощенных консерваторов, но в образе достойного мужчины, который открывает дверь перед девушкой, улыбается, говорит: «Доброе утро» и терпеливо выслушивает рассказы окружающих о неприятностях. Он устает принуждать себя к терпимости. Он знает, что не может снизить планку ни на секунду. Каждый уходящий день приближает город к наступлению хаоса, и приближает самого Скотта к распаду. Он — бомба с тикающим часовым механизмом, пистолет, снятый с предохранителя. Скотт осознает временной лимит, отпущенный его рациональному «я». Он понимает, в чем изначальная суть столичного мегаполиса, — человек может оставить след в массе людей, но лишь для того, чтобы увидеть, как отметина затянется и исчезнет за один день, стертая шаркающей толпой.

Единственное, что хранит город от Скотта, — его собственный самоконтроль. Он знает, что если достигнет точки опрокидывания и сорвется, он докажет самому себе, что ничем не лучше всех этих подонков вокруг. Он пополнит их ряды. Он перестанет быть особенным.

И он прикусывает язык, стискивает зубы и довольствуется тем специфическим фырканьем, вздохами, сердитыми взглядами и гримасами, которые демонстрирует англичанин, ненавидящий чужаков за выказываемое ими неуважение.

Скотта выставляют с работы. Ему говорят о сокращении штатов, об экономии, о реструктуризации, но настоящая причина его увольнения проста: работать вместе с ним неприятно. Коллеги чувствуют себя рядом с ним неловко. Страшась безработицы, страшась мыслей о любых переменах вообще, Скотт принимает первое подвернувшееся предложение. Наверное, с учетом его смятенного состояния, это не лучшая идея — согласиться на место в отделе по контактам с клиентами, работать с людьми, с сетью супермаркетов; но он соглашается. И скоро он обретает в этом свое спасение.

СЬЮЗЕН ГАРРЕТ: ДЕТСКИЕ СТРАХИ

С каждым днем страх охватывает Сьюзен Гаррет все сильнее. Она надеялась, что страх уйдет по мере взросления, но он лишь накапливался. Когда она была худенькой девочкой шести лет, со стрижкой «паж» и кривыми ножками жеребенка из диснеевского мультфильма, ее пугала темнота на верху лестницы, ведущей на второй этаж. Ей приходилось, дернув ручку слива воды в уборной, стремглав бежать вниз, на кухню, чтобы успеть проскочить, пока грохочет вода, иначе что-то необъяснимое могло выскочить из темноты и убить ее. Когда ей было девять лет, в гостиной рухнул потолок, они с матерью были в это время у врача. Мать сказала потом: повезло, что их не убило. Дом был старый; после войны многие дома стояли в трещинах. Сьюзен убедила себя, что теперь рухнет потолок у нее в спальне, и каждую ночь накрывалась с головой и съеживалась под влажными, затхлыми одеялами.

Родители постоянно ссорились. Мать Сьюзен все время сокрушалась из-за того, что ошиблась в выборе мужа. Порой она вглядывалась в него через обеденный стол, слегка качая головой при воспоминании о том соблазне, которому подверглась, словно удивляясь, как безумна была когда-то. Отец Сьюзен в свое время не воспользовался шансом, который мог улучшить их благосостояние, и винил жену и дочь в том, что они удержали его. Он так часто разговаривал сам с собой, ворча, шипя и кряхтя, что это превратилось в неконтролируемый невроз.

Сьюзен была уверена, что когда-нибудь отец их всех убьет — мать и еще кого-нибудь, кто, на свое несчастье, окажется в доме. Страх охватывал ее — не из-за отца, а от мысли о том, что будет, если он убьет мать. Как ей тогда жить?

С ними жила дряхлая тетя Сьюзен — Мэри. Она была не настоящей ее теткой, а приятельницей бабушки Сьюзен — старой девой, подселенной с целью остановить семейную войну. Она хранила под кроватью чемодан, полный банок консервов на случай следующей — настоящей — войны, а когда она все-таки улыбалась, ее губы складывались в жестокую ухмылку, пострашнее какого-нибудь свирепого оскала. Сьюзен ее ненавидела. Однажды, когда ей было одиннадцать лет, она осталась с тетей одна, со старушкой случился какой-то припадок, и она потеряла сознание. Она медленно стекла со стула и упала в камин, ударившись головой о медную окантовку. Сьюзен пыталась звать на помощь соседей, но те даже не открыли девочке дверь. Через несколько дней тетя Мэри скончалась.

С тех пор Сьюзен уже не сомневалась, что тоже скоро умрет, — ведь она видела, как легко это происходит.

Она была одиноким ребенком и редко играла с другими детьми, потому что отец одной ее одноклассницы попал в тюрьму за приставания к дочерям. Поговаривали, что дочери и сами были не против, в результате дети в классе стали шарахаться друг от друга. Через несколько лет Сьюзен открыла для себя мастурбацию и решила, что подхватила из-за этого венерическую болезнь. Она проштудировала медицинский справочник, пытаясь выяснить, чем заразилась, и провела еще один год в мучениях, запираясь в своей спальне с ручным зеркальцем. Когда она впервые поцеловалась с мальчиком, она решила, что каким-то образом обманула его ожидания, потому что он не выглядел очень уж счастливым и больше не звонил ей, так что секс стал для нее источником опасений.

Сьюзен так отчаянно пыталась угодить, что это раздражало.

Она не была практичной девушкой. Она любила книги, и терпеть не могла все механическое. Отец возился с мотоциклами: разбирал их на дому. На полу в холле он оставлял пятна масла, а мать потом с трудом выводила их. Он заставлял дочь помогать, — ведь он хотел мальчика, — и издевался над ней, когда она что-нибудь роняла. Он говорил, что если к тому времени, когда она вырастет, она не научится делать жучки на предохранителях, ей придется сидеть в темноте, и все будут над ней смеяться.

Она стала бояться взрослеть.

Семья еле сводила концы с концами. Мать работала на двух, а иногда и на трех работах. Отец говорил, что если они не будут трудиться в поте лица, им придется голодать, а тяжелый труд делает их достойными людьми. Она стала бояться нищеты.

СЬЮЗЕН ГАРРЕТ: ИСПЫТАНИЕ БЕСПОКОЙСТВОМ

Страх — великий стимулятор. Сьюзен сдала все школьные экзамены, потому что боялась провалиться. Ее товарищи никогда не задумывались о будущем. Сьюзен же нарисовала весь мрачный сценарий полностью: провал на экзаменах, неудача в поисках приличной работы, невозможность завести друзей, неспособность полюбить человека с добрым сердцем. Она видела себя уличной попрошайкой, видела унижение, деградацию, голод. Она резала себе руки перочинным ножом или кусками проволоки — годились даже канцелярские скрепки — потому что ее злило то, что ей не хватает силы духа.

Сьюзен работала много, еще больше, еще — и все равно: у нее не получалось даже заказать столик в ресторане, не испытывая смущения. Она пыталась заводить романы, но они не длились долго. А тем временем ее родителей все больше бесила и разочаровывала та нечестная сделка, которой оказалась их жизнь. Сьюзен устроилась на хорошую работу и добилась в ней определенных успехов, но чем выше она поднималась, тем страшнее ей становилось. Боязнь упасть с высоты угнетала ее все сильнее. Когда привыкаешь к хорошему, трудно представить, как можно без этого обходиться.

Когда ей исполнилось двадцать два года, Сьюзен попыталась радикально изменить свою жизнь, и отправилась в Калифорнию с молодым человеком, которого встретила в отпуске. И здесь худшие ее опасения воплотились в нечто до ужаса конкретное. Здесь ко всем неординарным молодым людям относились с пренебрежением, делали из них посмешище, и в результате они оказывались на обочине жизни, сходили с ума или заболевали. Они умирали, не оплаканные и всеми забытые, как собаки на шоссе. Ей казалось, что весь штат впал в коллективный идиотизм. Бойфренд ее вел себя все более странно, и она стала опасаться за свою жизнь. Она рассталась с ним и перестала верить в любовь.

Сьюзен уехала из Лос-Анджелеса, потому что устала пугаться при виде огромных порций еды, устала от того, что ей врут, устала от того, что ей говорят, как она должна выглядеть, и что она должна думать, устала слушать, как люди несут чушь, устала от всеобщей одержимости молодостью, устала от «яканья», устала притворяться, что все великолепно.

Она решила, что безопаснее будет вернуться в Англию. Но привычные места изменились. Вернувшись, она нашла старых друзей испорченными решением вопросов об имущественных правах и ожесточившимися от неудач. Растеряв с годами тот скромный шарм, который у нее был, она позволила себе немного набрать вес. Оказалось, что некоторые ее сослуживцы умерли от каких-то болезней, из них один-два как-то уж совсем нехорошо. Ей стало страшно, что и она так же уйдет из жизни — нелюбимая и забытая.

Впрочем, была одна вещь, которая пугала ее больше всего. Бесчувственность сверстников. Они лгали, воровали и вели беспутную жизнь, и это было так вопиюще бесцельно, что становилось ясно — они безумны. С каждым днем в окружающем мире оставалось все меньше и меньше сути, и наконец все, что бы ни говорили или делали люди, стало казаться ей бессмысленным. Она видела только страшных, жадных, себялюбивых и ограниченных животных, жаждущих лишь острых ощущений; это были люди, которые не задумывались над своей судьбой, они падали в бездну под аккомпанемент пустопорожней болтовни.

Сьюзен поклялась не быть похожей на них, любой ценой. Но как можно было избавиться от страхов? Когда она перевалила на третий десяток, она поняла: ее поколение стало свидетелем победы мирового зла. Больнее всего было понимать, что когда-то было лучше. И вот уже скоро, слишком скоро, придет и ее очередь умереть, уйти из мира, который стал еще хуже. Она и ее ровесники уйдут из жизни, — не узнав уважения, не оставшись в памяти, их бросит в могилу новое молодое поколение эгоистов. Теперь она стала бояться стареть.

Сьюзен поняла: единственное, чего она не боится, — это смерти. Когда перестаешь задаваться вопросами о происходящем в мире, теряешь способность думать о самоубийстве. Смирившись со смертью, можно делать абсолютно все. Панические вопли собственного сознания перестали пугать ее.

СЬЮЗЕН И СКОТТ: СОЗДАНЫ ДРУГ ДЛЯ ДРУГА

Сьюзен поняла, что нет ничего страшнее жизни. Поэтому она сняла номер в захудалой гостинице на окраине Манчестера, неподалеку от места, где родилась, легла там на кровать, аккуратно перерезала бритвой толстые синие вены на запястьях и стала ждать, когда наступит время войти в царство вечной ночи.

Наблюдая, как кровь, пульсируя, льется на кровать из горячих разрезов, она чувствовала себя с каждой уходящей секундой счастливее и счастливее. Все тревоги остались позади, и она впервые ясно увидела, как глупо себя вела, и как просто это было — жить спокойно и без страха. Она увидела с потрясающей отчетливостью, — так бывает, когда смотришь на море перед дождем, — как ошибалась в своих представлениях о мире и людях в нем, как тени детства обманули ее и как просто было сделать все правильно. И, конечно же, к этому моменту прозрение едва не опоздало.

Надо было взглянуть в лицо смерти, чтобы увидеть перспективы жизни. Ей захотелось прервать процесс. Но пошевелиться она не могла, а умирать становилось больно. В мозгу заскрипел тихий и пугающий голос.

Он говорил: «Эта тайна приоткрывается лишь в конце бытия. Ты могла бы прожить счастливую земную жизнь, Сьюзен, — просто не надо всего бояться. Но ты предпочла оставить мир, полный радости и смеха, и отправиться в безмолвную тьму, которая похожа на ту темноту, что пугала тебя в детстве, только на этот раз тебе есть чего бояться. Бояться Бесконечного Ничто».

И тогда начали закрываться ее наполненные паникой глаза, и все, что раньше так пугало ее, рванулось ей навстречу.

Если бы не горничная, которая в тот момент вошла в номер, Сьюзен упала бы и потерялась в этом проклятом мире теней.

Оперативно доставленная в больницу и исцеленная снаружи, она приступила к болезненному процессу лечения ран внутренних. Она вернулась в Лондон, чувствуя перед собой новую цель. Она нашла новую работу — в сети супермаркетов. И вот в одном из подразделений компании она познакомилась с человеком, который был настолько ей близок, что они могли бы быть братом и сестрой. Внешне он не представлял собой ничего особенного; его крючковатый нос и выпирающий кадык напомнили ей старые фотографии: такими были мужчины когда-то в прошлом.

Скотт и Сьюзен быстро поженились. Вместе они чувствовали себя достаточно сильными, чтобы выжить. Они дополняли друг друга.

Они сняли скромную квартиру в цокольном этаже дома в Финсбери-Парк и взглянули на мир новыми глазами, словно всегда были вместе, поддерживая друг друга в любых кризисных ситуациях, когда не хватало веры и когда все вокруг становилось невыносимым. Они нашли друг друга в жизни и ежедневно благодарили Господа за то, что пути их пересеклись.

СЬЮЗЕН И СКОТТ: ДОЛГОЖДАННЫЙ ПОКОЙ

Семь лет спустя, уже после их смерти (он повесился в камере, она приняла смертельную дозу эпинефрина), после того как извлекли все обнаженные тела из замурованного погреба у них в доме, чтобы полиция хотя бы приблизительно подсчитала количество жертв, после того как были заданы вопросы — как получилось так, что столько людей исчезло и никто этого не заметил; после того как дом снесли, чтобы прекратить сборища кровожадных зевак, после того как то, что осталось от их жертв, было перезахоронено под звуки публичных изъявлений скорби, и были возложены букеты цветов в пластиковых обертках; после того как все, кто могли, продали эту историю в газету «News of the World», после того как работники социальных служб были наказаны, а политики объяснили, почему такое никогда не может повториться, — газеты продолжали выражать общее мнение:

ВПЕРВЫЕ ПОСЛЕ ФРЕДА И РОЗМАРИ УЭСТ

Или Иэна Брейди и Миры Хиндли. Или доктора Гарольда Шипмена. Или Иэна и Мэри Карр. Или кто там еще вносит сумятицу в национальную статистику количества жертв немотивированных убийств? Скотт и Сьюзен Миллер не походили ни на кого из них, они были совершенно уникальны, но прессе оказалось не под силу придумать что-либо более оригинальное. Их судьбы проанализировали, их родственников проинтервьюировали, мотивы их поступков были рассмотрены, их биографии составлены, но от того, что стали известны детали их жизни, никто не стал ближе к истине. И никто не мог гарантировать, что это не повторится вновь.

Довольно скоро газеты занялись поиском свежих скандалов, которыми можно было бы наполнить страницы, и возникла нужда в новых указующих перстах, которые помахали бы перед носом сбитых с толку и разочарованных читателей.

Последние годы жизни Сьюзен и Скотта были так же мутны и таинственны, как полиэтиленовая пленка, закрывавшая нумерованные куски плоти тех, кого они лишили жизни. Их тайная боль так плотно вплелась в мотивы преступлений, что никакой анализ не смог бы проникнуть под этот покров. Если бы в отрочестве они смогли увидеть, в кого превратятся, они бы ужаснулись. Получилось так, что чудовищность их поступков поглотила их изначальную нормальность, оттеснив их в ту доступную весьма немногим область людской памяти, которая дана лишь тем, кто пытается достучаться до глухого мира.

Скотт и Сьюзен. Их имена навечно связаны друг с другом. После смерти они превратились в идеальный, незабываемый эталон зла. Но когда они еще были детьми, наблюдательными и серьезными, опускавшими глаза на фотографиях, морщившими нос от солнечного света, в них не было ничего особенного, они просто искали свой честный путь, возможность прожить жизнь тихо и ненавязчиво, так, как только и пристало жить англичанину.

В надежных руках

Мать Саймона Вульфа знала массу сумасшедших.

То есть, выражалось это в том, что она запросто выслушивала исповеди совершенно незнакомых людей и вдумчиво относилась к их проблемам, какими бы странными они, в конце концов, ни оказывались. Она делала это, потому что ей было не наплевать, потому что ей было скучно и потому что все остальные прошли бы мимо.

Саймон и его старший брат Гарри считали, что ее поведение неуместно. Они обычно стояли рядом, изо всех сил делая вид, что незнакомы с ней, пока она беседовала с людьми, которые почти не отличались от обычных бомжей. Позже они привыкли к ее склонностям, но от этого им не стало проще понимать ее. Как она могла приглашать этих совершенно незнакомых людей — некоторые из них были гоями — к семейному обеду в шаб-бат? Мальчики обычно дулись и почти не разговаривали, как бы ни старалась мать поддержать разговор.

Отец мирился с этой привычкой, потому что он любил ее, несмотря даже на то, что предпочитал закрытую частную жизнь. Саймон и Гарри боялись, что в городе подумают, будто они дураки. На самом деле, к их удивлению, обнаружилось, что эта ее готовность заводить друзей среди изгоев привела к тому, что их мать все любили, ею даже восхищались; и все это поддерживало ее социальный статус. Наверное, это происходило оттого, что другие люди не могли похвастаться подобным милосердием.

Неизбежным было и то, что в городе нашлись люди, которые не одобряли ее поведения. Они с подозрением наблюдали, как Ханна присаживается возле бездомных на прибрежные лавочки и выслушивает их истории. Чего она добивалась? Какую цель преследовала? Почему она не может вести себя как нормальные люди? Вот когда Саймон разглядел эти зажатые лица, когда они, проходя мимо, смотрели на Ханну сверху вниз, он и занял ее сторону, и был вознагражден благодарной улыбкой матери.

Он вырос, стал подростком и привык к гостям, которых мать приглашала на обед. Гости иногда рассказывали о своей жизни, хотя пострадали в ней немало. Их семьи бежали из России, из Польши, из Германии, из Франции, — огромная диаспора, пережившая ужас погромов и разрушение нормальной жизни на еще более тонком уровне, — это было вызвано скрытыми предубеждениями. Теперь они жили в тиши и безвестности скромного прибрежного городка. Семьи их вымерли, от них остались где сын, где дочь, обычно — среднего возраста, как правило, неженатые, часто сбитые с толку переменами в том мире, в котором они себя обнаруживали. А Ханна приглашала их на субботний ужин, и так и продолжала это делать, до самой последней недели, когда умерла от рака поджелудочной железы.

К тому времени Гарри переехал в Лондон, где женился и основал компанию по производству рубашек. Саймой же остался на берегу Суссекса вместе с убитым горем отцом, который отказывался разбираться в вещах, оставшихся от жены, — он предоставил это сделать сыну. Саймон послушно раздал одежду и распродал книги, которые никто не хотел покупать. Гарри женился на шиксе и редко приезжал домой по пятницам, но все-таки позванивал, проведывал отца. Вскоре шаббатные обеды стали тихим семейным делом, участвовали в них только Саймон и старик-отец, и они довольно быстро поняли, что им не хватает некоторых — а может, и всех — гостей Ханны, но было уже поздно. У большинства этих людей не было адресов, хотя иногда Саймон видел их, они сидели, завернувшись в толстые пальто на берегу, или гуляли по центральной улице городка. Они выглядели какими-то потерянными.

Саймон ожидал звонка от семейного адвоката: их должны были вызвать для обсуждения вопроса о распределении наследства и финансов Ханны. Никаких сюрпризов не ожидалось: семейство Вульфов было трудолюбивым, но далеко не богатым. С тех самых пор, как отец Саймона объявил себя банкротом, они снимали квартиру и жили скудно: Отец был слишком болен и расстроен, чтобы ехать в адвокатскую контору, а Гарри не мог оставить Лондон — у него были дела, так что младший сын пошел один. Он с удивлением обнаружил, однако, что предметом разговора была не его мать.

— Вам оставили существенную собственность, — объяснил мистер Розен, патрон фирмы. — Мистер Говард Сильверштейн, как я понимаю, был другом вашей матери. Он умер от инфаркта около двух недель назад, и мы получили указание распорядиться его имением.

Саймон попытался вспомнить человека, фотографию которого показал ему мистер Розен (она была сделана лет тридцать назад). Молодой Сильверштейн был изображен в окружении своих сотрудников, они стояли перед загроможденными товаром витринами мануфактурного магазина, и фото было выполнено в стиле ушедших времен. Саймон в уме добавил к чертам лица Сильверштейна прошедшие годы, прибавил веса, убавил волос. В результате он узнал в нем одного из гостей, чаще других посещавших мать на обедах, несмотря даже на то, что старик в последние годы появлялся менее регулярно. Он вспомнил оживленные политические дискуссии, которые вел Сильверштейн с его матерью, возможно, это была одна из причин, по которой она приглашала его, потому что муж никогда не давал втянуть себя в предметные разговоры. Саймон был озадачен:

— Что же, у него не осталось никаких иждивенцев, которым он мог бы оставить имущество?

— Его жена умерла десять лет назад, но у них остался сын. По какой-то причине мистер Сильверштейн предпочел не оставлять своему единственному наследнику дом, хотя отписал ему порядочный годовой доход, который будет выплачиваться мальчику бессрочно. Он несколько младше вас — ему двадцать один или двадцать два.

— А вы ознакомились с имуществом? — спросил Саймон, пораженный и отчасти смущенный неожиданно обрушившимся на него состоянием, которое по праву принадлежало прямому наследнику.

— К сожалению, нет. Обычно делами мистера Сильверштейна занимается мой партнер, но он сейчас в отпуске. Все детали у меня вот здесь. Единственное, что вы должны сделать, — это подписать соответствующие документы.

Мистер Розен передал Саймону толстый конверт с бумагами об обязательствах и правах сторон, план дома и всю остальную необходимую документацию. Саймон вчитался в адрес. Дом находился в старой части города, где стояли большие дома, нуждавшиеся в реставрации, — мастодонты, оставшиеся от прежних, обеспеченных времен.

— Мистер Сильверштейн был очень высокого мнения о вашей матери. Достоинство… это слово нынче не так-то часто услышишь, — Мистеру Розену было неловко говорить о покойной, поэтому он занялся ключами, которые и вручил Саймону; они были на большом медном кольце. — Иногда трудно понять, почему наши клиенты решают вознаградить или, наоборот, проигнорировать каких-то своих друзей и близких, — сказал он. — Мы можем только выполнить их пожелания. Я уверен, у мистера Сильверштейна была какая-то особая причина желать, чтобы эта собственность перешла к вам.

— А вы не знаете, что это за причина? — спросил Саймон.

Мистер Розен пожал плечами:

— Возможно, у него остались приятные воспоминания о вас, о тех обедах у вашей матери. Как он сказал моему партнеру, вы поймете, что делать.

Саймон поблагодарил адвоката и ушел, теряясь в догадках о том, что бы это могло значить.

Он нашел здание — последний дом, стоящий на углу дороги, ведущей к морю, викторианского стиля строение из красного кирпича. На связке, которую передал ему мистер Розен, было шестнадцать ключей. Темный коридор внутри дома, отделанный линкрустой,[30] просто сочился влагой. Вся мебель стояла на местах, и комнаты были чистыми, но похоже, в доме не было электричества. Там и тут на медных крючках, вбитых в бежевые стены, все еще висели старинные газовые светильники. Саймон прокладывал путь через мрачный дом, осматривая комнату за комнатой, открывая одну дверь за другой, как будто искал дорогу в лабиринте. Когда солнце скрылось за дождевыми тучами, это лишило дом остатков света, и Саймон перестал видеть вовсе. Фонарика у него не было, но в кухне удалось найти свечи и спички. Когда он зажег свечу, дом как будто еще больше отодвинулся в прошлое. Саймон знал: для того чтобы привести эту собственность в порядок, потребуется небольшое состояние. И этих денег у него не было.

На верхнем этаже он обнаружил дверь, которую открыть не смог. Ни один из ключей к замку не подходил, все они казались слишком маленькими. В соответствии с планом дома, этот вход вел к анфиладе соединенных между собой комнат, которая тянулась через весь дом. Саймон попытался высадить дверь, но она сидела слишком плотно и легко выдержала напор его плеча. Он все же попытался подобрать ключ к замку еще раз и тогда услышал, что изнутри стучат. Стук был слишком громким, чтобы его могла издавать крыса, даже собака.

Саймон опустил свечу.

— Есть кто-нибудь? — позвал он, но ответа не последовало. Он чувствовал, что внутри, с той стороны двери, кто-то движется прочь. — Вы не могли бы впустить меня? — спросил он, но теперь движение прекратилось вовсе.

Саймон спустился вниз, чтобы попытаться разрешить эту задачу. У него было такое чувство, что в доме все еще кто-то живет — может, старик просто забыл упомянуть о жильце, который оставался в доме? Он сделал себе чашку чаю и уселся, задрав ноги на маленький кухонный столик, пытаясь решить, что теперь делать. И тут он увидел медный ключ, который был больше ключей на кольце, — он висел над раковиной.

На этот раз ручка повернулась, и дверь открылась.

Комната, открывшаяся перед ним, была обветшалой, но явно жилой. Дверь напротив вела в другие комнаты.

— Эй! — позвал Саймон напряженно, входя и поднимая свечу вверх. Через треснувшее окно в кухню ворвался пропитанный дождем ветер. В раковине были свалены грязные тарелки. С мочалки, кинутой на приоткрытую дверцу шкафчика, на голый пол капала вода. Саймон вошел в соседнюю комнату — это была тусклая коричневая гостиная, забитая вылинявшей викторианской мебелью.

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — крикнул он снова. Он скорее почувствовал движение, а не увидел его — слабое дрожание досок пола, перемещение воздуха. Кто-то прятался в спальне, за дверью, которая все еще была закрыта. Повернув ручку, он услышал какое-то скуление. Возле старой медной кровати, забившись в угол так плотно, что перестал быть похожим на человека, прятался мужчина. Его туфли скребли по полу, а когда Саймон приблизился, он поднял руки над головой, как будто боялся, что его сейчас накажут.

Саймон присел на край постели. В комнате стоял затхлый запах, как будто в ней жили слишком долго.

— Вам нечего бояться, я вас не обижу, — сказал он, — но я не уйду, пока вы не скажете мне, кто вы.

Они так и сидели в молчании. Испуганная фигура медленно распрямилась, и человек сел.

Саймон в изумлении понял, что молодой человек боялся, что ему сделают больно или вытащат из комнаты.

— Меня зовут Саймон, — он протянул руку. — Вы знаете мистера Сильверштейна?

— Я мистер Сильверштейн, — ответил молодой человек тихо.

— Простите, но я не понимаю, как такое может быть. Говард Сильверштейн скончался, так кто же вы?

— Я — Маркус.

— Что ж, приятно познакомиться, Маркус. — Первой его мыслью было, что Маркус забрался в дом, чтобы спастись от непогоды, или был вовсе каким-нибудь жильцом-смотрителем дома. Затем он заметил, что мужчина удивительно похож на того человека, фотографию которого показал ему мистер Розен. — Вы сын Говарда, — сказал он удивленно.

Они сидели рядом на кухне. Маркус обнял ладонями кружку с чаем:

— Я не спускался сюда вниз, с тех пор как умер мой отец. Я был сидящим Шивой.

— Один? Он умер десять дней назад, — сказал Саймон. — Чем же ты питался?

— Там в холодильнике годовой запас еды, — объяснил Маркус. — Но газ выключили, поэтому я ел все в сыром виде. Мы всегда держали большой запас еды — на всякий случай.

— На какой всякий случай? — Он ждал. Бледный молодой человек сжал руки, лежавшие на коленях, но ответа так и не последовало. Он попытался зайти с другой стороны. — Ты всегда здесь жил?

— Нет, мы переехали, когда еще была жива мама, — Маркус улыбнулся при этом воспоминании. Его голубые глаза делались совершенно другими, когда оживали. Кожа его была белой, как бумага. — Тогда мы были счастливее. Но она заболела, и нам пришлось остаться в одном месте. Кто-то ее отравил.

— Зачем же ее было травить?

Маркус снова замолчал, пригубив горячего чаю.

— Откуда ты знаешь, что ее отравили?

— Отец сказал.

— Это что, доказано?

— Наш семейный врач сказал, что она умерла от естественных причин. Он приглашал отца на консилиумы, но отец ходил только пару раз. У меня в школе как раз была темная полоса, меня очень обижали, поэтому я рано ее бросил — решил остаться дома с отцом.

Саймон посмотрел на молодого человека и увидел, что в нем не было и крупицы счастья, только следы тягот, которые приходят к человеку с возрастом. Ему было трудно даже представить, насколько тоскливым было подобное существование.

— И с тех самых пор ты находишься здесь. — Да.

— Тогда ты должен пойти и пообедать с нами. Пока Маркус переодевался, Саймон ждал в его спальне. На стенах висели картинки из журналов — виды пустыни Аризоны, бескрайние пески и звезды. Вошел Маркус, застегивающий на ходу ремень на брюках.

— Я собирал их — выдирал из журналов «National Geographic», у моего отца подписка, — объяснил он и потянулся, чтобы дотронуться до любимого пейзажа. — Там так красиво. Как можно не чувствовать себя свободным в месте, которое настолько открыто небу?

Саймон смотрел, как Бекки устраивала разделанную печеную курицу в центре стола. В этот вечер он должен был обедать с невестой и привел Маркуса с собой, хотя ему и пришлось долго настаивать, чтобы заставить его покинуть дом.

— Я забыл, что у Говарда был сын, — сказал он. — Я не хотел испугать тебя.

— Извини, что я так себя вел, — ответил Маркус, жадно накладывая себе в тарелку картошку. — Я думал… я думал, что это кто-то другой.

Бекки была явно смущена видом молодого человека. Маркус был худой и белый, его густые черные волосы были острижены по старинной моде — коротко по бокам и сзади. Он производил впечатление человека, пришедшего из другого времени, походил на прохожего из старой черно-белой хроники.

— Прошу, ты скажи, если я буду неделикатен, — извинился Саймон, — но я просто пытаюсь понять. Где же конкретно умер твой отец?

— Дома, — сказал Маркус. — Он смотрел телевизор, когда у него случился инфаркт. «Семейные судьбы». Можно мне курицы?

— Конечно! Чувствуй себя, как дома! — сказал Саймон, который остро осознавал неловкость ситуации — ведь он унаследовал собственность, которая по праву не должна была ему принадлежать.

— Наверное, это было для тебя ужасно, — Бекки поймала взгляд Саймона и удержала его, как будто спрашивая: «Что с этим парнем?» — И что же ты сделал?

— У него на шее был больничный сенсор с сигналом, так что я нажал на него, и приехала «скорая», но к тому времени он уже умер. Я ушел к себе в комнату и сидел там, пока все не уехали.

— Ты не подошел к врачу? Почему же?

— Отец никогда не разрешал мне разговаривать с чужими. Он говорил, что это небезопасно.

— Что ты имеешь в виду?

Маркус посмотрел на нее многозначительно.

— Я рад, что ты пришел тогда, когда пришел, — сказал он. — У меня уже начались проблемы с размораживанием пищи.

«Он слегка не в себе, — подумал Саймон. — Старик предпочитал держать его в доме, вместо того чтобы поместить его куда-нибудь. Поэтому-то он и не завещал ему дом».

— То есть, ты все это время сидел в доме? И не выходил?

— Отец купил все необходимое. Он не любил, чтобы я выходил на улицу один. Он-то сам знал людей и мог свободно ходить по городу; его не арестовывали.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Саймон. — В городе нет ничего опасного.

— Опасно везде, — пробормотал Маркус с набитым ртом. — Ты должен это знать, это всем известно.

Саймон начинал терять терпение:

— Уверяю тебя, Маркус, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Бекки успокаивающе положила руку ему на локоть.

— Маркус, — сказала она мягко, — попытайся объяснить нам, в чем проблема с выходом из дома наружу.

— Но вы же должны знать, что происходит, — Маркус посмотрел на них обоих по очереди, широко распахнув наивные глаза, — вы же, как я понимаю, иудеи?

— Ну, мы не очень строго соблюдаем кошт, — уточнила Бекки. — Моя мать использовала два набора глиняной посуды, и я все-таки не пью молоко сразу после еды, но мы не то чтобы уж совсем… к чему ты ведешь?

Саймон и Бекки опустили ножи и вилки, ожидая ответа.

— Он уверен, что до сих пор существует огромный антисемитский заговор, — сказал Саймон адвокату Розену за ланчем. — Судя по всему, у парня развилась какая-то душевная болезнь, после того как умерла его мать — ничего настолько серьезного, чтобы отдавать его в лечебницу, но достаточно для того, чтобы он не мог работать на постоянной работе. Отец скормил ему массу сказок, и, похоже, что он всем им поверил.

— Какого рода сказок?

— Ну… — Саймон глубоко вдохнул, — он не верит, что Германия действительно проиграла войну. Старик сказал ему, что фашисты продолжают распространять влияние, что они проникли во все правительства на земле. Он убедил сына, что еврейский народ заставили поверить в безопасность, но это фальшивое чувство, так что, в конце концов, их будет еще проще собрать вместе и извести. Маркус и шага не сделал из дома смерти отца. Он наотрез отказывается верить в существование государства Израиль. Я объяснил, что в 1948 году Израиль стал независимым государством. Я читал ему книги и газетные статьи, скачанные из Интернета, но я же вижу: он до сих пор не верит ни единому слову из того, что я ему сказал. У него не было телевизора, я показал ему передачу, так он отказался верить, — сказал, что это пропаганда. Ну и конечно, программы новостей, посвященные палестинским бомбежкам, не очень помогли мне убедить его в том, что он в безопасности. Как вообще можно хоть в чем-то убедить человека, который уперся в какую-то мысль так прочно?

— Я кое-что для тебя проверил, — сказал мистер Розен, разливая вино. — Дедушка Маркуса Сильверштейна прошел через концентрационный лагерь. А его собственный отец с возрастом стал придерживаться некоторых крайних взглядов. Например, его перестали пускать в некоторые места в городе за то, что он провоцировал там скандалы. Ему не было хода в библиотеку и в бизнес-клуб. Люди в конце концов стали его избегать, и именно поэтому он так ценил гостеприимство вашей матери. Как вам кажется — это только его вина, что он настроил сына против нового мира, или Маркус отчасти сам пришел к этим выводам?

— Не знаю, — признался Саймон. — Это ведь вопрос не веры, это первобытный страх преследований. Черт, у всех нас ведь есть какие-то иррациональные страхи, глубоко спрятанные на задворках мозга. В смысле, я считаю себя просвещенным нерелигиозным евреем, но я по-прежнему ощущаю большое напряжение, когда читаю в местных газетах о случаях осквернении синагог. Прошлое вылезает наружу. Я говорю себе, что это просто глупые дети, что это все повторяется циклически, и что это пройдет, но сам-то до конца не уверен в своих выводах.

— Вы пришли к какому-то решению по поводу дома? Саймон вздохнул:

— Я сказал, что он может оставаться там столько, сколько хочет. Что еще я могу сделать? А у Бекки вот какой план: она хочет вытащить Маркуса из его раковины, отвести его в местную синагогу и дать ему послушать раввина. Он-то убедит его, что нет никакой опасности.

— Ну, — сказал мистер Розен, поднимая бокал, — я восхищен вашими намерениями. Вы хорошие люди. Маркусу повезло, что он встретил вас. Лехайм.

Они подняли бокалы:

— Возможно, в этом и заключалась идея, — сказал Саймон. — Его отец знал нас. Может быть, он искал пару надежных рук перед смертью, кого-то, кому он мог бы доверить заботу о своем сыне.

— Но забить ему голову такими ужасами! Каким надо быть человеком, чтобы так жестоко поступить?

— Человеком, который сам верит в эти ужасы, — Саймон поставил бокал. — Он много страдал в жизни. Из-за того, что он видел в мире, у него развилась болезнь сердца. Я вижу это так: моя задача — не укрепить веру Маркуса в Бога, но дать ему веру в обычных людей.

— Ну, давай же, ты можешь это сделать, — Бекки уговаривала своего упирающегося подопечного двинуться вперед. Они с Саймоном стояли — Маркус между ними — на вокзальной платформе. — Я думаю, у него агорафобия, Саймон.

— Давай, Маркус, первый раз самый страшный, — подбодрил Саймон, но никакой уверенности в том, что Маркус сможет сдвинуться с места, у него не было. Тот смотрел на толпу впереди в ужасе. — В чем дело?

Маркус принялся отчаянно качать головой:

— Толпа.

— Это же большой город. Никто даже не смотрит. Они ничего тебе не сделают, — вообще-то он ожидал такой реакции. Маркус в первый раз оказался в Лондоне — они привезли его на день посмотреть город.

— Но эти люди в толпе — они же опасны.

— Ты видишь этих опасных людей? Ты можешь их показать?

— Да. Вот, вот и вот, — он указал на нескольких пассажиров в темных костюмах, которые прокладывали дорогу к входу в метро.

Над ними ухнул громкоговоритель, и Маркус дернулся.

— Парень, это же обычные служащие. Они идут на работу. Смотри, — Саймон метнулся к одному из людей, на которых указал Маркус, и спросил его, сколько времени. Мужчина посмотрел на часы, ответил и заспешил дальше. — Видишь? Они не гоняются за тобой, они не фашисты, они никого не ненавидят, они просто обычные среднестатистические люди, которые опаздывают на работу.

— Но мой отец…

— Я знаю, тебе трудно это понять, Маркус, но не все, что говорил тебе отец, обязательно должно быть правдой, — начала Бекки. — На протяжении его жизни случилось много горя, а еще больше горя было, пока был жив его отец, но большая часть этих ужасных страданий уже позади. Да, некоторые этнические группы до сих пор подвергаются преследованиям. Хорваты в бывшей Югославии пострадали почти так же, как еврейский народ во время войны. Некоторые племена в Африке по-прежнему пытаются уничтожить друг друга, утверждая, что одно племя стоит выше другого. Но твой отец вырастил тебя здесь, на Западе, а у нас существует система, которая не позволяет таким вещам повторяться.

— Тебе легко так говорить, — сказал Маркус с сомнением, но Бекки видела, что он начинает потихоньку верить им.

Они вышли из здания вокзала Ватерлоо в толпе людей, несущих рюкзаки, престарелых парочек и китайских туристов, миновали арку с выгравированными на ней именами героев, погибших в войну, и оказались на широких серых ступенях. Они шли, и на лице Маркуса играло изумление, которое нарастало до тех пор, пока он не стал выглядеть, как до крайности возбужденный человек. Он никогда не был в Лондоне. Они прошли с ним пешком до центра нового моста, соединяющего собор Святого Павла и противоположный район Лондона через Темзу, и вместе с ним восхитились тем, как ветер проносился у них под руками, — с такой силой, что на какой-то момент им показалось, что он стащит их с моста.

Они прошлись вдоль набережной, пока не показалось здание Парламента, затем вернулись назад, чтобы пообедать в Сомерсет-Хаус. Несмотря на протесты Бекки, не желавшей обрушивать на Маркуса так много впечатлений в первый же день, Саймон довел их до Трафальгарской площади и повел в Национальную галерею, где был вознагражден за все это выражением счастливого недоверия, появившимся на лице Маркуса. Солнце светило на редкость ярко, делая тени более острыми и превращая интерьер музея в прохладный монастырский двор. Они уселись перед рядом обширных аллегорических полотен на религиозные темы — и этот аспект живописи не прошел мимо их нового друга.

— Столько красоты, — пробормотал он, переводя взгляд с одного великого холста на другой, — столько способов рассказать одну-единственную историю.

— Это история, которая пережила разрушительное влияние столетий, — ответил Саймон, — и хотя сейчас мы считаем эти сцены скорее иллюстрированными уроками, чем историческими эпизодами, они продолжают вдохновлять поколения, заставляют нас верить в то, что человечеству изначально присуще добро.

— Но они полны мщения, — сказал Маркус с сомнением, — посмотрите сюда — молнии и бури, на идолопоклонников нападают, храмы уничтожают, грешников проклинают. Это Бог, у которого нет никакого доверия к людям, которых он создал. Их необходимо постоянно наказывать, чтобы удерживать на пути к спасению.

— Его за один день не убедишь, — с улыбкой прошептала Бекки на ухо Саймону. — Надо дать ему время.

Проводя время вместе, они регулярно ездили в Лондон. Это был тот минимум, который Саймон мог сделать в обмен на то, что принимал в наследство чужой дом. Он обсудил вопрос о наследстве старика с Маркусом, но тот был совершенно счастлив тем, как все устроилось. Говард оставил ему достаточно денег, чтобы Маркус мог жить со всеми удобствами, не заботясь о необходимости зарабатывать деньги, и он совершенно не желал брать на себя заботы о содержании такой крупной собственности. Саймон собирался вместе с Маркусом сделать там ремонт. Когда дом будет готов к продаже, они придут к какому-нибудь решению, чтобы Маркус мог получить финансовую прибыль и чтобы у него было где жить.

Однако Бекки было ясно, что их новый друг был не в порядке. Во время одной из поездок в Лондон они миновали группу мужчин в военной форме, и Маркуса начало трясти так отчаянно, что они были вынуждены увести его с улицы.

— Они приходят за тобой ночью, как это было с моим дедом, — сказал он, принимая стакан воды и поднося его к трясущимся губам. — Они наблюдают исподтишка, потому что они нас ненавидят.

— У них уже нет никаких причин нас ненавидеть, — настаивал Саймон. — Человек, который так их настроил против нас, уже умер. Я же показывал тебе телепрограмму о нем, помнишь?

— Но всегда есть кто-то другой, кто займет его место, и следующий за ним.

— В мире больше нет стран, подобных Германии 30-х годов, — сказала Бекки.

— А как же Америка? Самая мощная страна в мире, и все же ее корпорации коррумпированы, люди в ней экономически порабощены, а ее руководители сделали угрозу миру краеугольным камнем своей внешней политики. Почему прошлое почти ничему никого не научило?

— Даже я не могу ответить на этот вопрос, — признал Саймон. — Иногда даже демократии бывают небезупречными. Мир улучшился, но он все же не изменился полностью.

— Я бы просто хотела заметить, Маркус, что все войны в мире были затеяны мужчинами, — сказала Бекки.

— Неправда. Маргарет Тэтчер, Фолклендские острова, Утопи «Белграно».[31] — Саймон поднял бровь, глядя на Бекки за спиной Маркуса. Они спокойно могли спорить при нем, даже в те дни, когда он бывал напуган.

— А что же будет тогда, когда ты встретишь симпатичную девушку? — спросил Саймон. Они находились перед последней лункой курса «Крейзи гольф». Саймон ударил, и мячик загрохотал внутри зеленой деревянной ветряной мельницы. — Тебе же захочется иметь дом, где вы будете жить вместе и воспитывать детей. Может, все-таки оставишь дом? Ты теперь умеешь самостоятельно делать массу вещей. — Он отправил мячик в лунку.

Бекки решила, что замечание было бестактным с учетом того, что Маркус по-прежнему с трудом выходил в одиночку, но Майкл, их раввин, не согласился:

— Что ему нужно — это хорошая еврейская женщина, которая за него возьмется, кто-нибудь, кто просто хочет быть женой и матерью, ну, может еще и хозяйкой. Все в порядке, все в порядке, — он стукнул по своему мячику и перекинул его через бетонный разделитель. — Это старая идея, я знаю, но поверьте, вокруг живет огромное количество девушек, которые хотят именно этого.

— У меня есть право высказаться по этому вопросу? — спросил Маркус.

— Нет, — сказали все в один голос.

— Я думаю, вы только что придумали себе работку, рабби, — сказал Саймон.

— Какую работку?

— Вы должны помочь нам познакомить Маркуса с кем-нибудь. Подумайте об этом как о долгосрочном вкладе — размеры вашей паствы через некоторое время увеличатся.

— Чего только не сделаешь, чтобы наполнить дом, который Господь накрывает крышей, — сказал Майкл, устраивая мячик для следующего удара. — Договорились. Но я хочу получить от этого брака по крайней мере четырех детей.

— Хороший раввин должен всегда быть готов достичь соглашения, — сказал Саймон. — Ваш ответ подтверждает, что вы выбрали правильную профессию. Давайте признаемся: профессионального игрока в гольф из вас все равно не вышло бы.

Майкл сдержал слово. Девушку звали Сарой. Она была на три года старше Маркуса и была единственной до сих пор незамужней дочерью в одном реформистском семействе, владевшем компанией по производству белья в соседнем городе. Она была невысокой и изящной, с блестящими темными волосами, которые доходили ей до середины спины, и в ней читалось упрямство, которое пронизывало ее характер, как стальной стержень. Майкл познакомил их в синагоге, а затем пригласил выпить кофе. Довольно скоро они с Маркусом уже были сильно влюблены друг в друга.

Сара знала, в какую историю ввязывается. Семейный врач Сильверштейнов рассказал ей о шатком душевном состоянии Маркуса откровенно и не делал попыток пробудить ложную надежду. Он предупредил ее, что хотя условия для развития болезни были заложены еще отцом Маркуса, но и сам Маркус, и его мозг мало способствовали тому, чтобы облегчить ситуацию. Без сомнения, со временем ему станет хуже, если те, кому он доверяет, не помогут ему бороться с болезнью.

Но именно сам Маркус испытывал сомнения в своей готовности сделать предложение. Ему никогда не был нужен никто, кроме отца, и надо было еще, чтобы новая идея пустила в нем корни. Осознавая, что он пытается женить другого человека, не решившись связать себя самого, Саймон наконец-то сделал предложение Бекки.

Обе пары сочетались браком в синагоге Майкла. На свадьбе Маркуса и Сары со стороны жениха присутствовали только Саймон и Бекки. Позже, во время приема, они развернули свадебный подарок.

— Мы оплачиваем вам свадебное путешествие, — объяснил Саймон. — Это была идея Бекки. — Она ткнула его локтем в бок. — Ну, отчасти и моя тоже. Я вспомнил фотографии огромной оранжевой пустыни из «National Geographic», которые висели у тебя в спальне, и то, как ты сказал, что можно чувствовать себя в безопасности под таким открытым небом. Вот я и подумал — Аризона.

Маркус неловко пошевелился.

— Очень щедро с вашей стороны, — сказал он тихо, глядя вниз на туфли. — Но не надо было. У меня ведь даже паспорта нет.

— Мы знаем это, глупыш, так мы же заполнили уже все анкеты. Нам нужна только твоя фотография и подпись, и все документы будут у тебя на руках через двадцать четыре часа. Все уже организовано.

— Это великолепный подарок, но я не могу.

— Понимаете, что он имеет в виду? — спросила Сара, отводя их чуть в сторону. — Он же никогда не летал. Мысль о том, что надо пересекать границы, заставляет его нервничать. Вся та ерунда, которую отец вбил ему в голову, иногда все-таки вылезает.

— Саймон уже подумал об этом, — сказала Бекки. — Мы не хотим, чтобы поездка вогнала Маркуса в стресс, поэтому мы поедем с вами. Это будет и наш медовый месяц тоже. Саймон был там несколько раз и знает, что к чему. Вот так, втроем, мы сможем удержать Маркуса от приступов панического ужаса. Подожди, он скоро привыкнет к этой идее.

Бекки была права. Маркус все более загорался, когда Саймон описывал их маршрут, показывал фотографии мест, которые они собирались посетить вместе.

— Мы поедем на ранчо, где ты сможешь спать под открытым небом, в пустыне, прямо под звездами, как ты всегда хотел, — говорил он своему другу. Маркус не отвечал. Ему и не надо было этого делать — благодарный взгляд говорил за него. Саймон чувствовал, что делает больше, чем просто хоронит страх и подозрения, оставшиеся от старика. У него было такое ощущение, что он завершает работу, начатую его матерью.

Их четверка оставила дождливую Англию позади, и белый лайнер взвился высоко над землей. Маркус не мог оторвать глаз от вида из окна, даже когда принесли обед.

— Я и понятия не имел, что верхушки облаков такие красивые, — сказал он Саймону. — Именно так я представляю себе Небеса.

— Не волнуйся, — улыбнулся Саймон, — облака еще будут в небе, когда ты поешь. Лететь нам долго.

Они выпили вина из пластиковых стаканчиков за семейное счастье друг друга.

— Иногда чувствуешь себя так, как будто общаешься с ребенком, — сказала Сара Бекки. — Он видит мир настолько по-другому, что я боюсь за него.

— О, скоро ты приведешь его в форму, — Бекки допила вино. — Слышала, ты приготовила ему работу?

— Посмотрим. Это зависит от того, готов ли он поработать на моего отца. Никто ведь не рассчитывает, что он в одночасье станет таким же, как все.

— Не думаю, что это так уж опасно, — ответила Бекки, глядя, как Маркус наклоняет голову к окну, пытаясь разглядеть землю под самолетом.

Очередь на таможню в международном аэропорту Лос-Анджелеса являла собой контролируемый хаос. Впереди них изможденная грузная черная женщина в форме с золотыми шнурами разделяла очередь прибывших на потоки. Саймон и Бекки попытались остаться вместе с Маркусом и Сарой, но офицер развела их. Саймон оглянулся назад, озабоченный тем, что очереди разделились, разойдясь по разным концам зала. Прибывшие пассажиры проскальзывали вперед и назад между передвижными барьерами, проталкиваясь вперед с ручной кладью наперевес.

— Эта часть путешествия ему не понравится, — беспокоился Саймон. — Ты знаешь, как у них обстоит дело с правилами и установлениями. Им стоит только заорать — «Оставайтесь за линией!» — и готово дело, он испугается.

— Может, перестанешь дергаться? — Бекки ногой подтолкнула сумку вперед. — С ним же Сара.

Но когда они подошли к белой полосе перед столом пограничника, Саймон оглянулся и увидел, что Сара стоит одна.

— Где он? — спросил он ее беззвучно одними губами. Она указала за стол инспектора по иммиграции: два офицера куда-то уводили Маркуса.

— В чем дело? — спросил Саймон жестом, но Сара только растерянно пожала плечами.

— Я знал, — сказал он Бекки, — что-то не в порядке с его паспортом. Они повели его допрашивать.

— Я проверяла его паспорт, Саймон, он был в порядке. Возможно, в компьютере было что-то сомнительное о его отце. У Говарда когда-нибудь были проблемы с въездом в Штаты?

— Откуда же я знаю?

— Может, эта фамилия занесена в какой-нибудь черный список. Может, они просто хотят удостовериться, что он действительно тот, за кого себя выдает.

— Ну вот, теперь он подумает, что это все-таки заговор, правда? — сказал Саймон, с каждой секундой беспокоясь все больше и больше. — Он подумает, что все это время мы его обманывали. Сидит теперь в комнате, а какие-то типы в форме задают ему вопросы…

— Не будь глупым, он взрослый человек, даже если он не…

— Нет, он никакой не взрослый, в том-то все и дело. Все это для него внове. Он видит это все глазами ребенка. Боже, я должен был знать, что не надо было его тащить сюда!

— Ты не мог бы расслабиться? — спросила Бекки. — Мы же в Америке, а не в России.

— Да какая разница! Здесь надо везде давать взятки, чтобы хотя бы что-нибудь сдвинулось. Куда они его ведут?

Но Маркуса уже не было видно.

Бекки прошла первой. Пограничник казался раздражающе медленным: она предположила, что после 11 сентября ему приходилось выполнять свои обязанности более тщательно, чем раньше. Как только он поставил ей в паспорт печать, она кинулась вперед, заглядывая в комнаты, где проходили собеседования, но двери, расположенные по левой стороне коридора, были закрыты.

— Где он? — спросил Саймон, пройдя пограничный контроль и догнав Бекки. Ты его видела?

— Нет еще. Это может занять какое-то время. Я как-то ждала отца больше часа. А вот и Сара.

— Что случилось? — спросили они ее.

— Не знаю, — призналась Сара. — Его вызвали из очереди еще даже до того, как он подошел к пограничнику. Двое ребят проверяли паспорта прямо на местах. Они посмотрели его паспорт и попросили его пройти с ними. Они были вежливы, но меня с ним не пустили. С ним все еще беседуют?

— Думаю, что да, но мы не знаем, — сказал Саймон.

— А вдруг он вышел, пока вы отвечали на вопросы пограничника? — спросила Бекки. — Он ведь уже находился за барьером.

— Может быть, он искал нас и прошел за остальными пассажирами в багажное отделение? Давайте я пойду вперед, в зал? Бекки может подождать здесь с тобой.

Саймон протиснулся через толпу и нашел черную ленту багажной карусели. Он вглядывался в невыразительные лица людей, пойманных в недолгой статике путешествия. Узнав одного из пассажиров с их рейса, он спросил о Маркусе, но мужчина ничего не помнил и пребывал в каком-то ступоре. Жара давила на голову. Все были как загипнотизированные, будто жертвы некоего шока, или просто скучали в ожидании того, чтобы кто-нибудь, облеченный ответственностью, отогнал их, как пастух, из одного загона в другой.

Саймон встал на край транспортера и принялся изучать море лиц. Маркус мог быть наивным человеком со странными идеями, но он не был глупцом; он бы знал, что надо дожидаться их здесь, не идти на таможню и не выходить из здания аэропорта. Здание было настолько переполнено пассажирами, которые несли все — от клюшек для гольфа до ковров, что Саймон не мог видеть… но затем он услышал.

Он услышал, как Маркус закричал, когда кто-то потянул его за руку. Это не были служащие аэропорта: даже отсюда Саймон мог видеть, что они были одеты в форму цвета хаки, а их островерхие фуражки были надвинуты очень низко — скорее, чтобы скрыть лицо, чем для того, чтобы вызывать уважение. Маркуса плотно зажали двое, и они энергично вели его мимо таможенников к выходу. Саймон знал, что он потеряет их из виду в тот же момент, как спрыгнет с транспортера, но выбора у него не было.

К тому моменту, когда он добрался до дверей, они пропали снаружи.

Саймон помчался через дорогу, туда, где притормаживали такси, и пробежал по крытой плексигласом дорожке, соединяющей парковку, разглядывая машины, стоящие вокруг. Воротник его рубашки пропитался потом, затем он выбежал на открытую стоянку, в глаза ему било солнце. Здесь, на земле, принадлежащей автомобилям, машины злобно ухали, предупреждая, чтобы он держался от них подальше. Он понятия не имел о том, что ищет, ощущая только смутное чувство угрозы, испытывать которое так хорошо научили Маркуса.

Он вошел в другой путепровод, где было трудно разглядеть хоть что-нибудь через поцарапанный пластик, но внезапно увидел это — серо-стальной грузовичок охраны, с окнами-щелями в боку. Маркус разглядел Саймона в водовороте автостоянки, погруженной в час пик, и его руки взметнулись ввысь, он закричал ему: «Уходи, уходи, им нужен только я», а затем человек в хаки обхватил его вокруг груди руками, потащил под мышки вверх в вагончик и захлопнул стальную дверь. Саймон схватил последний короткий взгляд Маркуса, увидел его лицо через окошко машины. Он выглядел не столько напуганным, сколько сдавшимся таинственной судьбе.

Саймон заорал в поисках помощи, отчаянно пытаясь найти проход в плексигласовом барьере, чтобы попасть на стоянку, находившуюся за ним. Он ударил кулаком в стекло, но смог увидеть лишь, как грузовик без опознавательных знаков слился с потоком машин и потерялся во влажной мути лос-анджелесского полдня.

Власти аэропорта ничем не могли помочь. Они были слегка раздражены тем, что пассажир авиакомпании стал причиной нестыковки в их иммиграционной документации и путаницы в багажных квитанциях, но признали, что это иногда случается, и они ничего не могут с этим поделать. Передвижение таких больших потоков пассажиров означало, что их работа заключалась скорее в том, чтобы свести к минимуму ущерб, а не в том, чтобы обеспечивать хорошее обслуживание. Довольно скоро они вовсе отказались обсуждать происшествие, и дошли до того, что виноват был Саймон. Они сочли подозрительным, что у его друга не было ни кредитных карточек, ни финансовой истории, ни даже зарегистрированного домашнего адреса, и предположили, что Маркус специально устроил все это, чтобы встретиться с кем-то тайком от своей новой жены или лучших друзей. Американское государство пришло к выводу, что Маркуса Сильверштейна не существует, по крайней мере на его территории, и закрыло перед ним свои двери.

Официальные лица в британском посольстве оказались беспомощны. Не было ни зацепок, ни подозреваемых, хотя помощник в посольстве сказал, что слышал о таких вещах раньше, но не мог припомнить, когда и где. Не рассматривал ли мистер Вульф мысли о том, что его друг мог захотеть исчезнуть? Все хотят переехать в Америку, и то, что они делают, попадая сюда, — это их личное дело.

Когда они вернулись в Англию, они создали страничку в сети, но никакого отклика не получили.

Саймон сидел на чердаке дома Сильверштейна и слушал, как дождь падает на черепицу крыши прямо над головой. Здесь хранились все книги, которые Говард Сильверштейн оставил своему сыну — более сотни томов о распространении фашизма и идеологии правого крыла в мировой истории. В потрепанном экземпляре «Майн Камиф» он нашел известный абзац — переведенный и жирно подчеркнутый: «Широкие массы народа с большей легкостью надают жертвами большой лжи, а не малой».

Саймон смотрел вниз на улицу, заполненную людьми, которых он больше не знал и которым не верил, и плакал о своем друге, думая о том, не выросла ли доверчивость его народа настолько, чтобы поглотить весь мир.

Семь футов

Клитхорпс была никчемным мышеловом. Когда какой-нибудь грызун, белка или даже соседская кошка подходили к задней двери, она пряталась под раковиной. По-видимому, шестнадцатичасовой сон иссушал ее нервы, и когда территории грозила опасность, ей приходилось прикидываться мертвой. А хорошо она умела делать вот что: гонять моль, пока та не сходила на нет, крылышки — пыльные клочья, и таращиться на стену — в место, находившееся в трех футах над головой Эдварда. А он удивлялся: что такого видят кошки, чего не видят люди?

Клитхорпс была его единственной спутницей сейчас, когда Сэм умер, а Джилл ушла. Он купил ее, потому что все покупали кошек. В этом месяце стоимость кошек подскочила до небес. Черт, все кошачьи питомники в стране распродали товар за несколько дней, и вскоре даже самых запаршивевших бродячих котов покупали с рук по бешеным ценам. Это была самая странная эпидемия панического спроса, которую когда-либо видел Эдвард.

Он жил в Кэмден-Тауне многие годы и подумывал уехать оттуда еще до того, как встретил Джилл: после восьми убийств, случившихся на улицах, город сравнивали с Москвой и Йоханнесбургом, а через восемь недель их район уже прозвали «Смертной милей». Район патрулировало семьсот полицейских, а нужно было бы больше тысячи. Странно было осознавать, что реальная угроза для жизни исходила не от уличных грабителей, а из кафе быстрого питания.

Эдвард жил в квартире на Эвершолт-стрит, это была одна из самых странных улиц в окрестностях. На протяжении каких-нибудь нескольких сотен ярдов там находились: римско-католическая церковь, спортивный центр, легендарный рок-клуб, квартиры членов органов местного самоуправления, тюрьма для несовершеннолетних, итальянское кафе, зал для игры в бинго,[32] викторианский мужской приют для проезжих и дерзновенный кондоминиум с квартирами стоимостью в миллион фунтов, из зеленого стекла. Эдвард жил на первом этаже в доме для членов органов самоуправления, и, как выяснилось, это было не лучшее место для жилья. Рядом пролегал Риджентс-канал, и все сточные люки проходившей над ним улицы вели туда. Мэрия в какой-то момент постановила покрыть стоки стальными решетками, но было уже поздно.

Эдвард бросил взгляд на фотографию Джилл, приколотую на пробочной доске над плитой. Когда-то глаза ее были василькового цвета,[33] волосы отливали лунным светом, но сейчас фото, кажется, начало выцветать, как будто хотело вымарать ее из мира. Ему не хватало Джилл больше, чем Сэма, поскольку, что бы он ни сделал, это не вернуло бы Сэма, но Джилл ведь существовала — она жила в Хэкни с двумя братьями. Он знал, что вряд ли когда-нибудь снова встретится с ней. Он скучал по ней до такой степени, что иногда просто произносил вслух ее имя — совершенно без причины.

В те последние дни после смерти Сэма она стала такой худой и бледной, что казалось, будто кто-то стирает ее из окружающего мира ластиком. Он беспомощно наблюдал за тем, как кости начинали проявляться под ее кожей, а одежда свободно обвисала на тонких руках. Светлые, доходившие до подбородка волосы Джилл падали ей на лицо, когда она до бесконечности терла и скребла кухонные поверхности. Она перестала говорить, о чем думала, становилась такой же прозрачной, как пятна от воды, попадавшей на стену. Она поднимала вверх палец, заставляя его молчать, и напрягалась, прислушиваясь к суетливому скрежетанию когтей в стенах, под досками, внутри перекрытий.

Крысы. Худший кошмар некоторых людей. Но мысль о них его больше не беспокоила. То, что случилось с их семьей, случалось с людьми во всем городе. «Крысы! — подумал Эдвард, плотно заваривая задние двери. — Они дрались с собаками, убивали кошек и кусали младенцев в колыбелях…»[34] Он не мог вспомнить окончание стихотворения Роберта Браунинга. Конечно, ситуация была не вполне сходной, потому что Кэмден-Таун все-таки не был городом Гамелином, но все же Лондону не помешало бы обзавестись собственным Гамелинским крысоловом. Вместо этого у них был растерянный мэр с кучкой смятенных сотрудников, безуспешно пытавшихся справиться с кризисом.

Он поднял защитные очки на макушку и испытующе посмотрел на труды своих рук. Стальные листы доходили только до середины двери, но это было лучше, чем ничего. Теперь он мог заняться и прогрызенным участком внизу. Дырка была не больше двух дюймов шириной, но крыса размером с кошку вполне могла сжать ребра так, чтобы с легкостью протиснуться внутрь. Он вспомнил, как однажды вечером видел тысячи крыс, коричневым морщинистым ковром покрывших сады на задах домов. Бывали ночи, когда он сидел в затемненной гостиной, задрав ноги с пола и положив на колени клюшку для крикета, слушая, как копошащаяся толпа пробегает по крышам, стучит лапками в кухне, под кроватями, под его креслом. Он увидел, как одна жирная коричневая крыса с глазами, похожими на капли черной смолы, прокладывает путь среди книг на полке; его реакция оказалась позорно замедленной.

Лучше всего было бы приклепать стальной прут поперек лаза под дверью, но тот, что у него оставался, был слишком коротким. Он решил рискнуть и сбегать в магазин, но большинство магазинов на главной улице закрылись насовсем, а все лавки по продаже металла распродали товар уже много недель назад. Трудно даже представить, насколько может измениться восьмимиллионный город за каких-нибудь четыре месяца. Очень многие уехали. Спуститься в метро, естественно, было невозможно, и вообще стало опасно выходить по ночам. Крысы больше не боялись людей.

Он все еще думал, что делать, когда зазвонил мобильный на рабочем столе.

— Это Эдвард? — спросил незнакомый вежливый голос.

— Да, кто говорит?

— Вы вряд ли меня помните. Мы встречались только один раз, на вечеринке. Я Деймон, брат Джиллиан, — линия погрузилась в напряженное молчание. Деймон, ханжа и святоша, старший брат Джилл… как же звали второго? Мэтью. Черт. Черт.

— Вы слушаете?

— Да… Извините, вы застали меня несколько врасплох.

— Ну да, как гром среди ясного неба. Вы все еще живете в Кэмдене?

— Один из последних, кто не покинул эпицентр. На улицах здесь уже довольно спокойно.

— Я видел город в новостях и не узнал его. Я, в общем, и раньше не знал его как следует… Наша семья из Гемпшира, но думаю, вы это помните.

«Перестань трепаться и скажи, какого черта тебе нужно», — подумал Эдвард. Следующая его мысль была тяжелой: «Состояние Джилл ухудшилось, она сказала ему позвонить мне».

— Дело в Джиллиан, да?

— Боюсь, в последнее время ей стало гораздо хуже. Нам с большим трудом удается за ней присматривать. У нее, знаете, эта проблема с неприятием грязи и микробов…

«Спермофобия,[35] — подумал Эдвард. — Мизофобия».[36] У многих людей развились эти фобии после нашествия крыс.

— А теперь добавились другие вещи: она боится заболеть.

«Нозофобия, патофобия».[37] Некогда таинственные медицинские термины ныне стали обыденными словами. Все они были тесно связаны, что вовсе не удивительно, с учетом того, через что она прошла.

— Все это делает нашу жизнь очень сложной.

— Могу себе представить.

Все приходится чистить снова и снова. Скрести полы, ручки и поверхности, опрыскивать их дезинфицирующими средствами, а воздух должен быть все время холодным, как из холодильника. Всю ее еду надо промывать и запечатывать в вакуумные упаковки, только после этого она решала, будет есть или нет. Эдвард видел, как день ото дня корни страха вгрызались в нее все глубже, пока она уже почти не могла нормально жить, а он уже не мог с этим справляться.

— Она так страшно похудела. Она боится бактерий в собственном теле. Она жила на верхнем этаже дома, отказывалась встречаться с людьми, а сейчас пропала.

— Как пропала?

— Это кажется невозможным, но это правда. Мы думали, вы знаете.

— У вас есть какие-нибудь предположения, куда она могла бы пойти?

— Она могла пойти куда угодно, вот что самое странное. Мы крайне нуждаемся в вашей помощи. Вы не могли бы приехать сегодня?

«Вот это поворот, — подумал Эдвард. — Ее семья потратила год на то, чтобы от меня избавиться, а теперь я им нужен».

— Думаю, смогу. А вы с братом в порядке?

— Мы — прекрасно. Мы принимаем меры.

— У вас в семье сделали прививки?

— Нет, Мэтью и отец уверены в том, что Господь хранит нас. Вы помните адрес?

— Конечно. Я буду примерно через час.

Он удивился, что они вообще решили позвонить. Братья клеймили его как человека науки, принадлежащего к племени, которое способствовало возникновению нынешнего кризиса. Люди вроде него подогрели планету и генетически модифицировали ее плоды, вызвав их избыток и дурные поветрия. Религия братьев стремилась изгонять грешников, а вера их была мстительной. Вообще, людей, которые стремились всех осуждать, следовало избегать. Но он должен был поехать ради Джилл.

Он заблокировал дырку в двери коротким стальным прутом и решил проблему оставшегося пространства, приварив к нему жестяную крышку от коробки с печеньем. Не идеальный выход, но на время сойдет. Скоро сядет солнце. Над кафе напротив зажглась красная неоновая вывеска «Kentucky Fried Сhiken». Это была единственная часть магазина, которая все еще оставалась целой. Погромщики разнесли большую часть всех кафе по продаже джанк-фуда в районе, ища кого-нибудь, кого можно было обвинить в происходящем.

Инфекционисты объясняли всплеск численности крыс тремя причинами: более влажные и теплые зимы вызвали затопление, которое привело к увеличению периодов спаривания крыс и выгнало их из-под земли. Городской совет сократил расходы на уборку улиц. И самое ужасное — службы по вывозу мусора не успевали справляться с мусорными контейнерами, переполненными куриными костями и булочками из-под бургеров. За год численность крыс возросла на тридцать процентов. Они бурно расплодились в дренажной системе лондонского вокзала Виктория, в канализации и в сточных водах, в туннелях метро и в железнодорожных тупиках. Под городом находится лабиринт запутанных трубопроводов, которые имеют выходы почти на каждую улицу. Они двинулись в сады, а потом и в дома, захватывая все, что оставалось до сих пор незанятым.

Один статистик, на которого часто ссылались, предположил, что за какие-нибудь пять лет одна-единственная пара крыс может произвести на свет почти сто миллионов крысят. Верным признаком того, что крысиное поголовье продолжало расти и пополняться, было то, что их уже можно было видеть днем: голод гнал их наружу, на свет и в плотно заселенные районы. Они больше не знали страха. Более того, они чувствовали, что их боятся.

Эдвард всегда знал об опасностях болезни. Будучи молодым студентом-биологом, он изучал патогенные микробы. В Лондоне не было случаев чумы уже почти сто лет. Средневековая Черная смерть[38] некогда унесла треть населения Европы. Бактерия Yersinia pestis была уничтожена лондонским пожаром 1666 года. Чума вернулась, чтобы поглотить десять миллионов индийцев в начале двадцатого века, и совсем недавно — в 1994 году — убила еще двести человек. Теперь она возвращалась с новой, страшной силой и ярилась вовсю. Она разъезжала на инфицированных крысиных блохах, прибывших в контейнерах с Востока, или распространялась из плохо обработанного дезинфектантами грузового самолета, — никто точно не знал, и все стремились кого-нибудь обвинить. Крысы несли лептоспироз, хантавирус и лихорадку, вызываемую крысиным укусом, и это если говорить только о смертельных болезнях.

Эдвард проехал через пустые улицы возле Кингз-Кросс, плотно закрыв окна своего «пежо»; кондиционер гнал ледяной воздух. Лежащий напротив Макдональдса почерневший раздутый труп был частично покрыт большим картонным щитом в форме мороженого «Карамельный МакФлюррис». Похоже, это сделали, чтобы предоставить умершему человеку хоть какое-то убежище в смерти, но это благое намерение вызывало только еще большее отвращение. Он в первый раз увидел мертвого на улице, и это его шокировало. Это означало, что службы совсем не справляются или что людям стало все равно. Большинство инфицированных забирались в уединенные уголки, чтобы умереть, хотя на этот раз на их домах и не рисовали красных крестов, предупреждающих, что они не должны покидать дома.

Бациллы чумы эволюционировали в своих смертельных проявлениях. Чума больше не вспухала лимфатическими узлами на шее, под мышками и в паху. Она направлялась прямо в легкие и вызывала разрушительные внутренние кровотечения. Смерть приходила быстро — легкие наполнялись гноем и жидкостью, вызванными сепсисом. В принципе, существовала вакцина, но когда разразилась эпидемия, она оказалась бесполезной. Тетрациклин и стрептомицин — антибиотики, некогда считавшиеся эффективными при борьбе с чумой, также не справлялись с возникающей устойчивостью к лекарствам. Оставалось только жечь и дезинфицировать; воздух в городе пах и тем, и другим, но это было лучше, чем запах смерти. Лето было жарким, и безветренные вечера были наполнены зловонием гниющей плоти.

Эдварда привили еще в колледже. Джилл обвиняла его в том, что он не успел вовремя сделать прививку сыну. Сэму было четыре месяца, когда он умер. Его колыбельку оставили возле открытого окна. Они могли только догадываться: крыса залезла в комнату в поисках еды и приблизилась к колыбели настолько, что блохи перескочили с нее на свободное пространство, где принялись размножаться. Бледная кожа ребенка почернела от некроза еще до того, как переутомленные врачи из больницы Юниверсити-Колледжа успели его осмотреть. У Джилл быстро развилась фобия, связанная с микробами, и через несколько недель братья забрали ее к себе.

Эдвард бросил колледж. Теоретически было как раз походящее время остаться, потому что студенты-биологи включились в гонку по поиску более действенного оружия против болезни, но он больше не мог выносить погружения в этот предмет, потому что накануне был свидетелем того, как в том же самом здании умер его собственный ребенок.

Он сам не понимал, почему не убежал куда-нибудь в деревню, как это сделали многие. Там было безопаснее, но полного иммунитета не было ни у кого. Он обнаружил, что ему трудно думать о том, чтобы бросить город, где он родился, и был зачарован этой медленной фильтрацией населения. Мрачное спокойствие объяло даже самые перенаселенные районы. Не было туристов: никто не хотел лететь в Британию. Люди стали бояться человеческих контактов и сводили путешествия к минимуму. «Коровье бешенство по сравнению с этим — пикник на природе», — подумал он, мрачно ухмыльнувшись.

Маленькая машина проскочила Аппер-стрит до конца, направляясь к Шордичу.[39] На отливающей золотом щебенке лежали длинные тени. По Сити-Роуд мела «пурга» из газетных обрывков, что делало улицу заброшенной. Эдвард повернул руль, вглядываясь в прохожих. Он уже давно думал о них как о тех, кому удалось выжить. На дороге почти не было машин, хотя он с удивлением разминулся с обычным рейсовым автобусом. На Олд-стрит и Питфилд-стрит возле входа в закрытый супермаркет копошилось нечто перетекающее, напоминающее амебу. Когда он проехал мимо, во все стороны рассыпались блестящие черные крысы. Их совершенно невозможно переехать, как бы быстро ты ни мчался.

Крыс сейчас было больше, чем людей, приблизительно по три на каждого мужчину, женщину и ребенка, и соотношение росло в их пользу. С каждым днем они становились все смелее, и в своей борьбе за территорию наглели все больше. Говорили, что в таком плотно населенном городе, как Лондон, в любой момент невозможно было находиться от крысы дальше, чем на пятнадцать футов. Ученые предупреждали, что когда дистанция между грызуном и человеком снижалась всего лишь до семи футов, условия для чумы становились идеальными. Блоха, Xenopsylla cheopis, сосала кровь больных крыс и передавала ее человеку с шокирующей эффективностью.

Огромная черная заплатка промелькнула через дорогу, похожая на кипящее масло — блестящая, разделяющаяся и пропавшая где-то среди зданий. Не осознавая, что делает, он сжал мокрый от пота руль так крепко, что ногти впились ему в ладони.

Rattus rattus. Никто не знал, откуда происходит черная крыса, поэтому латинское название ничего о ней не говорило. Коричневые крысы — английские Rattus norvegicus — жили в норах и некогда прибыли из Китая. Они могли прогрызть ход хоть в кирпиче, хоть в бетоне, им приходилось постоянно что-то грызть, чтобы резцы не врастали в череп. Черные были меньше, с более крупными ушами, и жили они на земле в круглых гнездах. Две недели назад Эдвард проснулся среди ночи и обнаружил, что дюжина этих тварей кормилась из мусорного ведра у него на кухне. Он кинулся на них со шваброй, но они просто взобрались по занавескам и ускользнули в дыру, которую проделали в потолке, к водосточной трубе. Черные крысы были акробатами, они любили высоту. Хотя они были менее агрессивными, они, казалось, били своих коричневых братьев числом. По крайней мере, с каждым днем он видел все больше и больше черных крыс.

Он обработал инсектицидом мебель и ковры, чтобы избавиться от клещей и блох, но на лодыжках, на руках и на спине у него все-таки появились области болезненных красных рубцов. Он был рад, что Джилл больше не живет в этом доме, но ему ужасно ее не хватало. Она ускользнула от него, потому что ум ее был занят мыслями о будущем, которого она не могла ни представить, ни перенести.

Деймон и Мэтью жили с отцом над помещениями офисов в Хокстоне; здание они купили на пике бума в сфере недвижимости, который случился в этом районе. Когда-то это были дома зажиточных семей эпохи короля Эдуарда, но за бумом последовало больше полувека заброшенности, и тогда район заново открыли для себя новые английские художники. Этот пузырь тоже лопнул, и теперь дома быстро приходили в негодность, а в их подвалах копошились тысячи крыс.

Когда Эдвард поднимался по ступеням, зажглись фонари. Он слышал, что повсюду вокруг него что-то шевелится. Он посмотрел наверх и через мутный поток белого света увидел старика. Отец Джилл молча смотрел на него из открытого окна наверху.

Звонка на двери не было. Эдвард ударил рукой по стеклу во входной двери и стал ждать. Дверь открыл Мэтью. Что заставляло этих набожных людей носить такие аккуратные прически? Светлая челка Мэтью образовывала идеальную волну над его гладким чистым лицом. Он улыбнулся и пожал Эдварду руку.

— Я рад, что у тебя получилось приехать, — сказал он так, будто пригласил Эдварда на ужин. — У нас сейчас не так много посетителей.

Мэтью повел Эдварда наверх, затем вдоль пустого белого коридора в неотделанное помещение, которое служило им местом обитания. Там не было никаких видных глазу личных вещей. В центре ярко освещенной комнаты стоял голый дубовый стол и четыре стула. Деймон поднялся, чтобы тоже пожать Эдварду руку. Эдвард уже забыл, как похожи братья. У них были глаза фанатиков — яркие, черные и мертвые. Говорили они с напором, взвешивая слова и наблюдая за ним.

— Расскажите, что случилось, — сказал Эдвард, усаживаясь. Ему не хотелось находиться здесь дольше, чем было необходимо.

— Отец больше не может выходить, поэтому мы перевели его с половины на верху дома и дезинфицировали ее для Джиллиан. Мы думали, что если мы не можем ее вылечить, мы должны по крайней мере дать ей ощущение безопасности, вот мы и поместили ее там. Но черные крысы…

— Они хорошие верхолазы.

— Точно. Они поднялись по водосточным трубам и пробрались внутрь через чердак, так что нам пришлось ее переместить. Единственным местом, которое оставалось безопасным, была наша конгрегация.

«Ах, да, — подумал Эдвард. — Церковь Сумасшедших Последнего Дня. Все это я слишком хорошо помню». Джилл разошлась с отцом на религиозной почве. Он воспитал мальчиков в духе крайне правого ответвления христианства, которое выработало больше правил, чем в правилах дорожного движения на хайвэях. Оставалось загадкой, как ему удалось застрять в таких библейских болотах, но Джилл он этим не пронял. Ее братья оказались более восприимчивыми, и когда чумные крысы пошли в наступление, они заняли самодовольно неуязвимую позицию, совершенно расколовшую семью. Мэтью был отцом трех безупречно подстриженных детей, которых Эдвард окрестил Мидвичскими кукушатами.[40]

Жена Деймона была самой белой женщиной, какую он когда-либо видел, она некогда ввела на христианских кофейных утренниках кружок вязания как средства от стрессов. Ни братья, ни их политика, ни их религия ему не нравились, но он был вынужден признать, что по крайней мере они помогли его жене. Он сомневался по поводу их мотивов, подозревая, что их больше занимал вопрос воссоединения семьи до полного объема и возвращения Джилл назад к суррогатной матери-религии.

— Мы отвели ее в нашу церковь, — объяснил Мэтью. — Ее построили в 1860 году. Стены шириной в три фута. Там нет электрических кабелей, никаких водостоков, ничего, через что могла бы проникнуть даже самая маленькая крыса. Двери ризницы деревянные, и кое-какие витражи уже обветшали, но церковь всегда была надежным местом.

Эдвард был вынужден признать, что идея была разумной. Джилл находилась в том состоянии, когда ее можно было лечить только с помощью психиатра и лекарств, но в данный момент больницы превратились в кошмарное место, куда крысы отправлялись пировать среди беззащитных больных.

Мэтью сел напротив Эдварда.

— Джиллиан устроилась в церкви, и мы надеялись, что она немного успокоится под защитой Господа. Затем там стали ночевать другие члены нашего прихода, и она начала беспокоиться, что они приносят с собой чумных блох, хотя мы и опрыскивали их, прежде чем пустить внутрь. Мы не могли видеть, как она страдает, поэтому построили ей отдельную комнату, прямо там, посередине апсиды…

— …мы устроили ее с максимальными удобствами, — перебил Деймон. — Десять футов на двенадцать. Четыре стены, потолок, пол, закрывающаяся дверь и вентиляционная решетка, сооруженная из крепкой мелкоячеистой сетки, — он выглядел застенчиво, как школьник, описывающий свою деревянную поделку. — Отец возглавлял всё это строительство, потому что у него есть некоторый опыт в столярном деле. Мы перенесли туда ее постель, книги, и она наконец-то смогла заснуть. Она даже перестала принимать снотворное, которое ты ей давал.

«Она пристрастилась к таблеткам, когда мы жили вместе, — подумал Эдвард с горечью. — В том, что у нее появилась эта привычка, все обвиняют меня».

— Так я не понимаю, — сказал он вслух, — что случилось?

— Думаю, лучше нам поехать в церковь, — сказал Мэтью мягко.

Церковь находилась меньше чем в километре от дома, она оказалась меньше, чем он предполагал, — стройная и простая, без контрфорсов и арок, с минимумом резьбы. Бывшее жилище валлийского священника было зажато между двумя более высокими стеклянными зданиями — торговля подавляла религию, затемняя улицы с неизбежностью лондонского дождя.

Перед одностворчатой дверью сидел человек, — грудь колесом, — который сошел бы за вышибалу в ночном клубе, если бы к его ногам не были привязаны наколенники для игры в крикет. Когда Деймон и Мэтью приблизились, он тяжело отодвинулся в сторону. Маленькая церковь озарялась светом тысячи разноцветных свечей, стащенных из роскошных магазинов. Многие были сделаны в форме героев мультфильмов — Бэт-мен, Покемоны, Утенок Даффи, — все они неуважительно горели перед алтарем и апсидой. Скамьи были убраны и свалены возле стены. В центре прохода стояла прямоугольная деревянная коробка, привинченная к каменному полу и подпертая досками, похожая на задник декорации для кино. В стену коробки была врезана дверь, которую охраняла пожилая женщина. Она читала, сидя в кресле с высокой спинкой. В нефе тихо беседовал десяток друзей семьи, расположившихся на оранжевых пластмассовых стульях, расставленных вокруг низкого дубового стола. Они подозрительно замолчали, когда Эдвард проходил мимо них. Мэтью достал из пиджака ключ, отпер дверь в коробку, распахнул ее и со щелчком включил свет.

— Мы подсоединили лампочку к автомобильному аккумулятору, потому что она не могла спать в темноте, — объяснил Деймон, поводя рукой с накрашенными ногтями в сторону комнаты, которая была совершенно голой, если не считать развернутый белый матрас, индийский ковер и стопку потрепанных книг на религиозные темы. В коробке пахло свежей краской и благовониями.

— Она же деревянная, — сказал Эдвард, стуча по тонкой стене кулаком. — Это же бессмысленно, Деймон. Крыса прогрызет ее за минуту.

— А что еще мы могли сделать? Так она чувствовала себя в безопасности, и это было самым главным. Мы не хотели, чтобы она страдала. Ты можешь вообще представить, каково это, когда член твоей собственной семьи так сильно страдает? Отец просто на нее молился.

Эдвард почувствовал нотки отторжения в голосе Деймона. Они с Джилл решили не сочетаться браком. В глазах братьев это было грехом, который не давал Эдварду права называться членом семьи.

— Вы хотите сказать, что она исчезла отсюда, изнутри? — спросил он. — Как бы она смогла выбраться?

— Вот мы и думали, что ты сможешь нам это объяснить, — огрызнулся Мэтью. — Думаешь, для чего мы попросили тебя приехать?

— Не понимаю. Вы запирали ее каждую ночь?

— Мы делали это для ее собственного блага.

— Какое благо может быть в том, чтобы запирать испуганную женщину в комнате?

— У нее начинались приступы паники, она становилась растерянной, убегала на улицу. С тех пор как все это началось, тетя Элис сидит снаружи каждую ночь. Джиллиан получала все, что ей было необходимо.

— Когда она пропала?

— Позапрошлой ночью. Мы думали, она вернется.

— Вы не видели, как она выходила? — спросил Эдвард пожилую даму.

— Нет, — ответила Элис, как будто бросая ему вызов. — Я сидела здесь всю ночь.

— И она не проходила мимо вас? Вы уверены, что ни разу не встали со стула?

— Ни разу. И я не спала. Я не сплю по ночам, когда эти твари всюду ползают по крыше.

— Вы впускали кого-нибудь в комнату?

— Конечно, нет, — ответила женщина с негодованием. — Только члены семьи и наши прихожане могут входить в церковь. Нам здесь чужие не нужны.

«Конечно, не нужны, — подумал Эдвард. — Какой смысл в организованной религии, если не допускать неверующих?»

— И комнатой не пользовался никто, кроме Джиллиан, — добавил Деймон. — В этом весь смысл. Поэтому мы и попросили тебя приехать.

Эдвард разглядывал двух братьев. Он почти мог понять Деймона — чистого до скрипа, аккуратного, ухоженного, в блейзере и отутюженной белой сорочке, — все это сообщало ему едва ли не видимую ауру веры, но Мэтью, казалось, находился в состоянии постоянной ярости — церковный воин, не располагавший никаким терпением в отношении необращенных. Он оставался загадкой.

— Почему меня? — спросил Эдвард. — Что вас заставило позвать меня?

Озадаченные братья неловко переглянулись.

— Ну… ты с ней спал.

Судя по всему, они думали, одной этой причины было достаточно, чтобы лучше ее знать.

— Я знал ее до тех пор, пока не умер наш сын, но потом… Ну, когда кто-то меняется до такой степени, уже становится невозможно понять, как человек мыслит, — Эдвард надеялся, что они поймут его точку зрения. Раз в жизни ему захотелось, чтобы они его поняли. — Давайте я немного осмотрюсь, может, что-нибудь и надумаю.

Братья отступили, полностью осознавая свою бесполезность, руки их неловко повисли вдоль тел. Позади них открылись двери церкви, и паства медленно устремилась внутрь. Мужчины и женщины, собравшиеся в задней части храма, выглядели серыми и побитыми. У них осталась только вера.

— Прошу прощения, нам пора начинать вечернюю службу, — объяснил Деймон.

— Делайте, что положено, — Эдвард взял красный пластиковый фонарик, который предложил ему Мэтью. — Если что-нибудь найду, позову вас.

Возле церкви тянулся ряд узких улочек. Если Джилл ухитрилась проскользнуть мимо пожилой дамы, ей пришлось бы выйти туда. Эдвард посмотрел вверх, на мутнеющую синюю полоску вечернего неба. Вдоль канав располагались мощные гнезда, сооруженные из веток и пакетов для мусора; черный пластик был разорван в клочья. Прямо у него на глазах одно гнездо вспухло и изрыгнуло из себя семейство крыс с глазами-угольками. Они жались к канализационным люкам, таращась на его фонарик, а потом неожиданно устремились к нему. Эдвард поспешно отпрыгнул, а крысы пронеслись по его туфлям и далее, вниз по грязной кирпичной выемке.

Переулок выходил другим своим концом на маленькую замусоренную площадь. Эдвард с трудом представлял, откуда начать поиск. Если даже члены семьи не смогли найти ее, то почему ему должно было повезти? На ступеньках заколоченного досками многоквартирного дома сидел пожилой мужчина в грязном зеленом спальном мешке. Мужчина посмотрел на него диким взглядом человека, который только что проснулся, увидев кошмар.

— Всё в порядке? — спросил Эдвард, коротко кивая. Старик поманил его. Эдвард старался оставаться вне зоны поражения застарелым едким запахом, исходящим от старика, но тот подозвал его ближе. — Что такое? — спросил он, удивляясь тому, что кто-то до сих пор еще осмеливался спать на улицах города. Старик отодвинул верхушку спального мешка, как будто стыдливо демонстрируя свое сокровище, и позволил ему взглянуть на то, что оказалось сотней, или около того, безволосых крысят, которые возились у него на голом животе, как личинки, — розовые и слепые.

«Наверное, только так и можно сейчас выжить на улицах, — подумал Эдвард, раздираемый отвращением, — надо занять их сторону». Ему стало интересно, не был ли старик теперь почетным представителем их рода-племени, работая нянькой их детенышей, — может быть, именно поэтому его не тронули, хотя, скорее всего, правда была проще: крысы чувствовали степень безопасности окружающего посредством резонанса, проходившего через тела. Их пространственное восприятие было чрезвычайно тонко настроено на ширину лазов, на щели в стенах, на пугливых людей, которые с поспешностью бросались прочь. Джилл могла запаниковать до такой степени, что решила бежать, но она была слаба, и не убежала бы далеко. Она должна была остановиться где-нибудь, чтобы отдышаться, но где?

Он всмотрелся в темную площадь. Поднявшийся ветер пошевелил верхушки платанов, извечные басы, исходившие от транспорта, сменились на естественный природный ропот. Это был единственный звук, который слышал Эдвард. Над магазинчиком на углу светила вывеска. Скособочившись на подоконнике, два индийских ребенка таращились вниз на площадь, их распухшие глаза были почти закрыты из-за крысиных укусов.

Он вернулся к церкви, протиснулся сквозь ряды раздраженных прихожан и стал смотреть на Мэтью, стоявшего на слабо освещенном амвоне.

— Потому что это не конец, а начало, — сказал Мэтью, который явно читал старую добрую проповедь об огне и очищении. — Те, кого Господь избрал для сохранения доброго здравия, будут способны переделать землю по Его мысли. — Именно такого типа лекции Эдвард выслушивал, будучи ребенком; он никогда не концентрировался на обещаниях, приправленных помпезной риторикой, но всегда ощущал исходящую от них смутную угрозу. — Каждый из нас должен принести жертву, без которой невозможно признать Царство Небесное, и тот, кто не склонил свое сердце перед Божьей Матерью, будет оставлен вне церкви, ему будет отказано в возможности преображения.

Эдварду казалось, что прихожанам требуется точное перечисление правил, необходимых для спасения; отчаянные времена заставили их поверить, что истовые братья наконец-то определят эти правила. Он тихо пробрался к неохраняемой двери в деревянную коробку и вошел, закрывшись изнутри.

Клаустрофобия возникла немедленно. Запертая комната, охраняемая снаружи. Куда, черт возьми, она делась? Он сидел на матрасе, бесцельно постукивая ногой по ковру, и слушал приглушенный звук молитвы за стеной. В комнату проникал сквозняк, но он тянулся не из двери. Он опустил руку вниз, в темноту, и почувствовал, как холод уколол пальцы. Сначала ему не удалось увидеть угол люка, но, направив свет фонарика более точно, он понял, на что именно смотрит: это была секция покрытия пола, где-то три на два фута, выпиленная в деревянном полу рядом с кроватью. Пол был сделан из фанеры, и поднять его было просто. Люк закрывал винтовую лестницу, колодцем уходящую в склеп. Под его ногами спиралью уходили вниз выкрашенные черной краской викторианские металлические перила. А снаружи Мэтью наставлял людей в вере, но это было больше похоже на лозунги во время какого-нибудь митинга.

Эдвард опустил фонарик и вступил на треугольные узорчатые ступени. Было совершенно ясно, что Джилл держали в деревянной комнате против ее воли, но как она могла обнаружить лестницу, ведущую в помещение, находившееся под ее тюрьмой? Возможно, о ее существовании было известно всем, но никому не пришло в голову, что Джилл сможет до нее добраться. Температура воздуха начала резко падать… может быть, дело было именно в этом — она думала, что микробы не смогут выжить в таком холодном окружении?

Он спустился вниз. Фонарик высветил неверный полумесяц света — камни пола были по щиколотку залиты ледяной водой. Впереди был виден ряд каменных арок, которые вели через склеп в виде туннеля. Он побрел по воде вперед и обнаружил себя под заключенным в ребра стен основным помещением церкви. Всплеск воды прозвучал в безмолвном склепе, как удар.

Он стоял, не двигаясь, с коченеющими ногами, изо рта его вырывался пар, — и ждал, когда успокоится рябь на воде. Что-то было не так. Джиллиан могла выжить из ума, но она, наверняка, не отважилась бы спуститься сюда одна. Она знала, что крысы хорошо плавают. Это было невозможно. Что-то было не так.

Над его головой в церкви зазвонил колокол — надтреснуто и плоско. Поведение прихожан немедленно изменилось: не боясь синяков, они попадали на колени, вперившись взглядами в драную алую перегородку за алтарем, которая закрывала места для хора. Деймон и Мэтью снова появились — уже в ярко-белых стихарях — и принялись отодвигать экран, закрывающий клирос; паства зашептала в предвкушении. Помост, который обнаружился за пологом, был выстелен сияющей золотой парчой, обнаруженной в рулонах в магазине, торгующем сари на Брик-Лейн. На помосте стояла помещенная в раку фигура — как издевательство над католическими статуями — обнаженная плоть ее матово блестела от талька, которым она была покрыта до такой степени, что напоминала старый алебастр. Ноги ее были оплетены пластиковым вьюнком.

Колеса деревянного помоста скрипнули, когда Деймон и Мэтью подтолкнули шаткий настил к алтарю. Голоса в толпе льстиво зашелестели. Фигура на помосте изгибалась в истерическом экстазе, она стояла возле раскрашенного дерева — колени вместе, ладони вывернуты, в правой руке — одинокий стебель розы, на макушке выбритой головы — корона из увядших роз, глаза закатились, взгляд устремлен к невидимым Небесам. Джиллиан больше не слышала звуков отчаянной экзальтации, издаваемых ее поклонниками, она существовала в каком-то высшем месте — сосуд благочестия ее братьев, плывущий высоко над грязной испоганенной землей — в обители такой красоты и чистоты, где ничто грязное или тлетворное больше не могло коснуться ее.

Эдвард посмотрел вверх. Где-то над ним по-прежнему звонил колокол — на одной и той же тупой ноте, которая повторялась снова и снова. Он наклонил голову к столбам, поддерживающим свод, и прислушался. Сначала деревья, потом церковный колокол, и теперь этот, как будто забытый, ход природы заявлял о себе. И он услышал его снова — звук, который научился узнавать и бояться, становившийся все отчетливей и возраставший вокруг него. Подняв фонарик, он увидел, как они карабкаются по тонкой зеленой нейлоновой сетке, протянутой под потолком подвала — тысячи, намного больше, чем он когда-либо видел вместе в одном месте, — черные крысы, довольно маленькие, их тела передвигались горизонтально, почти комически, когда они оценивали и взвешивали расстояния.

Их позвали на ужин.

Они собирались в крыше главного зала, прямо под звонящим колоколом, до тех пор, пока не стали громоздиться одна на другую, некоторые оскальзывались и раскачивались на одной розовой лапке, а затем они падали, умело целясь так, чтобы приземлиться на него, а не в воду, их коготки, острые как иглы, впивались в плоть у него на плечах, чтобы не упасть, удержаться любой ценой. Эдвард инстинктивно пригнулся, чем предоставил крысам дополнительную площадь для падения, и теперь они отделялись от ячеек сети и падали в еще больших количествах, еще и еще, пока он просто не ушел под грязную воду под весом их лоснящихся тел. Это послужило им сигналом к атаке, свидетельством того, что добычу можно победить, и они принялись вгрызаться в него, проталкиваясь головами, чтобы всадить тонкие желтые зубы в его мягкую кожу. Он почувствовал, что кровь течет у него в сотне разных мест сразу, почувствовал копошащуюся массу крысиных тел — сначала теплую, потом горячую, потом обжигающую — на спине, пока они не проложили дорожку через волосы к его лицу — нацелившись на самую деликатную цель — глаза.

Он решил не кричать, не открывать рта и не признавать победы над собой их ядовитых мохнатых тел. Тогда он сделал единственное, что оставалось, — опустил голову глубоко под воду, запуская ее потоки в горло и в легкие, стремясь победить их единственным способом, который ему оставался, — не даться им живым.

«Джилл, я люблю тебя, — такой была его последняя молитва, — я всегда любил только тебя, и где бы ты ни была, я надеюсь, что ты счастлива». Смерть выгравировала эту мысль в его костях и сохранила ее навсегда.

В маленькой церкви в Ист-Энде на паству снизошли покой и удовлетворение, и Мэтью улыбнулся Деймону, снова закрывая живую картину, уверенный в спокойствии своей столь почитаемой сестры. На данный момент враг был усмирен, обязательства выполнены, прихожане умиротворены.

Наука была посрамлена надолго. Настало время суровых древних богов, и они снова улыбались людям.

Американская официантка

Женщина за четвертым столиком смеялась как курица, которую засосало в винт самолета. Она сидела там уже целую вечность, ковыряясь со своим тунцовым сэндвичем, который уже давно посерел. Было ясно, что ей просто нечего делать, и она просто сидела и занимала собой целый отсек, коротая время между мойкой машины и маникюршей, где обычно щебетала с подружками, болтая о том, что одна женщина сказала другой женщине и как муж этой женщины водит за нос их обеих. Молли никогда не переставало удивлять, к каким мелочам сводится разговор к концу дня, когда рыжий свет за ресторанными шторами делается тусклым и болезненным.

Она ухитрилась удержать свою смену в ресторане с четырех до двенадцати — так она могла работать с Сел, у которой стаж был больше, но Сел не могла оставаться после полуночи, потому что у нее была маленькая дочка с искривлением позвоночника, и уложить ее спать не мог никто посторонний. Сэл живет в общежитии для студентов-экономистов, недалеко от перекрестка 17N. Там все забито сынками богатых родителей, которые только и делают, что устраивают вечеринки и думают, как бы потрахаться, но для ребенка, которому уютнее, когда вокруг шумно, это даже хорошо. Сэл — поклонница классики: она обесцвечивает волосы и ходит, воткнув в прическу булавки и карандаши, на случай если какому-нибудь парню вдруг захочется запустить в ее шевелюру пальцы. Молли она нравится: у них нет никакой особой дружбы или вражды, но и обид тоже, они просто помогают друг другу в те два часа, когда у них совпадают смены.

Молли нравится эта работа, и она делает ее хорошо. Ее мать была официанткой в тех хромированных придорожных закусочных, популярных в пятидесятые годы, их сейчас уже почти не осталось, разве что в Миссури и во Флориде, где их сохранили как нечто забавное, а ей они нравились. Ребенком Молли проводила в столовых и семейных ресторанчиках все время, ожидая, пока мать освободится. Ей никогда не было скучно. Она читала книжки, которые забывали обедающие, или наблюдала за тем, как повар совершает свой орбитальный эллиптический проход от стола к духовке. Мать ее выкрикивала слова из старого столовского жаргона: «Адам-и-Ева на плоту», «картошка на обочине», «галька пляшет шимми», «сожги англичашку», «борзые на острове»[41] — никто уже больше так не говорит.

Теперь матери нет, а Молли работает официанткой уже так давно, что может определить тип клиента за те несколько секунд, что он проходит через дверь. Поэтому она знает, что с парнем, сидящим за столиком номер семь, будут проблемы. Ну да, никаких явных опознавательных знаков на нем нет, он не выглядит ни злым, ни пьяным, ни тем и другим вместе, но есть в нем что-то такое, отчего ей не хочется к нему приближаться. Для начала — он похож на человека, у которого слишком много денег, чтобы есть в таком заведении, как у них, и забудьте эту чушь о том, что семейные ресторанчики — великие социальные уравнители: в таких местах не едят, если только не считают пенни тщательнее, чем углеводы. На нем блейзер, галстук и хлопковые брюки из саржи, ботинки на высокой подошве, и что-то тина пижонских серебряных часов выглядывает у него из-под рукава, и все это вместе создает какую-то напряженность. Но ничего не поделаешь — он сидит в ее части зала, и выбора у нее нет.

Молли работала везде — в «Припаркуйся и Поешь», в «Чилиз», в «Хутерз», в «Виллидж-Инн», в «Денниз», в «Красном Омаре», «У Тони Рома», в «Чи-Чи», «У Хулиганов», в «Яблоневых Пчёлах», в «Красной Луковице», в «Одинокой Звезде», в «IHOPs», в «Слава Богу, Что Сегодня Пятница». Предпочитала она всё же маленькие семейные заведения — подальше от больших дорог. Постойные посетители там состоят из пар, которые приходят из года в год, это местные труженики и одинокие вдовцы, которые не любят сами себе готовить. Плюс, ходят в них еще проезжающие мимо люди, которые просто ищут место, где можно поесть и где явление яичницы не помешает им почитать газету.

В некоторых местах работа сезонная, поэтому ей приходится перемещаться по штату. Молли не имеет ничего против: у нее нет детей, чтобы волноваться насчет их «корней», в общем — она движется вслед за работой. И все-таки заведения, которые держат «мама с папой», исчезают, потому что большинство людей питаются на бегу. Сети ресторанов, в которых можно брать еду на вынос, расположены так, чтобы удовлетворить толпы офисных работников. Меню в них менее важно, чем место расположения. Сети скупают стратегически расположенную недвижимость, и товарооборот у них высок за счет отсутствия того комфорта и привычности, которыми славились старые забегаловки. Они распространяются агрессивно, залезая на территорию друг друга, и Молли становится все труднее найти место, где ей хотелось бы работать. В конце концов, она добралась из Аризоны до самой Флориды. Ей нравится теплая погода, и ей не хочется на север, но она знает, что когда-нибудь ей придется это сделать, чтобы найти место, где она потянет цены на жилье.

Молли кидает взгляд на одинокого посетителя, хватает кофейник и проходит мимо его стола, роняя на его стол меню. Он смотрит на нее как-то странно.

«Лады, вот у меня и чудик какой-то», — думает она бестрепетно. Есть забегаловки, в которые ходят только сумасшедшие, они расположены в опасной близости к автовокзалу, но их-то заведение не такое, хотя их и заставляют носить розовые нейлоновые форменные платья, которые электризуются получше грозовых туч. Она смотрит на Сэл, волосы которой похожи на мяч из размотанной шерсти цвета «блонд», с карандашами, воткнутыми в пучок, и поражается — как она это делает? В руках у Сэл пять полных тарелок и кофейник. Как и Молли, она отрабатывает восьмичасовую смену, получая по два доллара семьдесят центов в час, плюс чаевые, и при этом она постоянно улыбается. «Солнце, я могу переулыбать любого, если надо, — говорит она Молли. — Иногда у меня такое ощущение, что во рту у меня натянута сушилка для белья». Молли может обслуживать сразу восемь столиков, никаких проблем. Если надо будет больше — она сможет больше. «У Микки» семнадцать столов, так что девочки обслуживают остающийся стол по очереди. Сэл доливает кофе и воду, но не газированные напитки (хотя ее энтузиазм при доливании напитков заметно ослабевает после третьей ходки), и она ни от кого не потерпит никакого дерьма.

Молли встает рядом с парнем за столиком номер семь и вступает:

— Привет, что будем заказывать? — он закрыл меню.

— Какое у вас сегодня фирменное блюдо? — спрашивает он, заглядывая ей в глаза слишком глубоко и удерживая взгляд слишком долго. Ему прекрасно известно фирменное блюдо, потому что его название написано на доске прямо над окошком в кухню. Ему чуть больше двадцати, но он уже пошел вширь, он слишком загорел, у него водянистые карие глаза и дорогая одежда, которая обтягивает его слишком плотно. Похоже, он не слишком часто трахается.

— Мясной хлеб, пюре, луковая подлива. — Молли стоит, держа карандаш наготове.

— У вас очень красивое лицо, вы могли бы попытаться улыбаться, как ваша подруга вон там, — говорит он ей изысканным, нездешним голосом.

— Улыбаться я буду после окончания смены. Закажете фирменное?

— Нет, я буду овощное рагу и омлет из яичных белков.

— Мы не подаем завтрак после полудня. Могу предложить вам овощное рагу на гарнир.

Он вздыхает и снова открывает меню, немного медлит, выбирая, после чего наконец останавливается на жареной курице. Молли смотрит на его талию и думает, что ему бы следовало выбрать какое-нибудь другое блюдо, содержащее меньше калорий, чем самое калорийное блюдо на планете, но вслух она этого не говорит.

— Кофе?

Он кивает, она начинает наливать, и тут рука его летит вперед, он хватает ее за запястье и с силой выкручивает его, пока она не роняет кофейник, который отскакивает от стола, покрытого огнеупорной пластмассой, и фонтанирует обжигающей жидкостью ему на колени. Кофе пропитывает брюки у него в области паха и на бедрах. Он не вздрагивает и не издает ни звука. Еще более странно то, что он выглядит так, как будто этого и добивался. Затем улыбка гаснет на его лице, и он взрывается, вскакивает и обмахивает свои мокрые штаны в притворном ужасе.

— Она меня обварила! — кричит он так, что все поворачиваются. — Господи Боже!

— Сэл, — зовет Молли, — здесь нужна помощь. Тарелки ловко соскальзывают с рук Сэл на стол, и она кидается к столику, но то же самое делает и Ларри, помощник управляющего, который всегда принимает сторону посетителя, даже не потрудившись посмотреть, что произошло, отчего ситуация только осложняется.

— Да я сейчас сгорю, Господи! — вопит ошпаренный парень, прыгая, — ваши официантки кофе толком налить не умеют, да я подам на вас в суд и отниму у вас каждую траханую копейку, которую вы вложили в этот бизнес! У меня лучшие адвокаты в городе, вы — уже история!

Сэл роняет на стол стопку салфеток и кидает парню еще одну стопку, говоря:

— Вы выбили кофейник у нее из рук, мистер, я видела, как вы это сделали, вы, подонок, давайте, вытирайте эту грязищу, — и тут разверзаются двери ада. Посетители принимают разные стороны, Ларри сражается с обеими, стоя перед ошпаренным парнем, как щит. И тогда Молли понимает, что эта работа для нее кончилась, потому что посетитель так этого не оставит, а начальство уже решило, кто прав.

Только вот она не может допустить, чтобы этот инцидент вывел ее из равновесия. Позволишь, чтобы одна такая оплошность сшибла тебя с катушек, и все, — ты утонул. Денег настолько в обрез, что достаточно одного просчета, чтобы упасть в бездну такой мерзкой долговой задницы, что когда туда попадаешь, пути назад нет. Поэтому Молли поправляет на себе форменное платье и прощается с Сэл, которая печально обещает не теряться. Затем она начинает изучать объявления о найме. Следующее место, которое она находит, называется «Домашняя стряпня от Уинни» — в десяти кварталах от ее квартиры. Двадцать восемь столиков, разделенных на три ряда, красные пластиковые сиденья-скамейки, никаких туристов, потому что они предпочитают центр, где нет отслуживших зданий и бездельников с недобрыми лицами, сидящих на спинках лавочек возле автобусных остановок.

Она выбирает это место из-за меню, которые в «Уинни» переплетены в каретную кожу, подбитую уплотнителем, а не в полихлорвинил, подбитый тонким поролоном, и из-за вывески, свидетельствующей о том, что место когда-то знавало лучшие времена. Этот способ не хуже любого другого, ведь работу приходится выбирать в условиях, когда рестораны так похожи один на другой. Несколько лет назад вошли в моду меню, покрытые пальмовым волокном, но посетители загибали страницы, а одно-единственное пятно масла могло такое меню погубить. Посетители не осознают, какое количество дополнительной работы должен проделывать официант — убирать, чистить и доливать, и несчастное затертое масляное пятно может снести тебя с катушек. Молли обслуживает столики в заведениях с поварами, а не с шеф-поварами, порции у них велики и горячи, салаты покрыты льдом из-за хранения в холодильнике, сливки для пирогов идут из баллончиков со взбитыми сливками, и любая приправа к еде — от заправки для салата до сливок берется из рифленых пластиковых емкостей. Она получает смену с двух до десяти с получасовым перерывом и не идущее ей платье цвета красной лакрицы с именным значком, который ей следовало подписать самой. Помощник официанта — индиец, который говорит по-английски лучше, чем ее сослуживицы — Марла и Жанетт, — обе они ограничивают повседневное общение скороговоркой, связанной с заказами еды.

Сегодня ресторан набит, и к расположению столиков чертовски трудно привыкнуть, но она отлично умеет приспосабливаться к окружению, у нее гомеостатические инстинкты, помогающие ей при передвижении по Америке от работы к работе. Молли знает — секрет того, чтобы высоко котироваться на этой работе, состоит в том, чтобы быть в хороших отношениях с поваром, потому что стоит повару тебя невзлюбить, и вся смена полетит к чертям собачьим. К сожалению, отношения с Джомаком она начала с неверной ноты, когда случайно поставила машину на его место. Тяжеловесный повар выглядит так неуютно в своем блестящем от пота теле, что она бы не удивилась, увидев, как в один прекрасный момент он выходит из него, словно из старого спортивного костюма.

Забравшись в укромный уголок, она заворачивает столовые приборы в салфетки и вспоминает о том, как потеряла свою последнюю работу, с некоторой досадой. И тут парень, занимавший столик номер семь, входит прямо в ресторан, наглый, как петух. Она узнает его сразу, потому что забыть лицо человека, из-за которого тебя уволили, невозможно, но ведет себя так, как будто никогда его не видела, даже когда он устраивается в ее секторе зала. Первая ее мысль такая: как, черт возьми, он меня нашел? Единственный человек, который знает, куда она перешла работать, — это Сэл, но она бы в жизни ему не сказала.

На этот раз он в двубортном блейзере с золотыми пуговицами, выкрашен в пепельного блондина, типаж завсегдатая казино, только для бедных, как будто у него есть деньги и ему хочется, чтобы все думали, что он какой-то особенный, но у него не хватает вкуса, чтобы показать товар лицом. Молли очень тщательно следит за тем, чтобы держать кофейник подальше от него, и рука ее не дрожит, когда она наливает кофе в чашку. Он не сводит с Молли глаз, но она в эти игры не играет: стоит ему поймать ее взгляд, и он сразу поймет, что узнан. Она задолжала за квартиру, потому что у нее не было дохода в те дни, что она искала работу, и она не может позволить себе облажаться и с этой работой. Она изо всех сил старается, чтобы ее голос звучал обычно, когда принимает заказ, а он то и дело меняет его и хитрит, стараясь ее пробить, но она внутри как стальная — ни на секунду не расслабляется.

Передавая заказ возле окошка кухни, она украдкой бросает взгляд на столик и с ужасом замечает, что он все еще смотрит на нее. Как бы ей хотелось, чтобы Сэл была здесь, прикрыла бы! Она не может откровенничать с Марлой или Жанетт: они живут вместе в трейлере, а с ними еще и дружок Жанетт, так что у них нет ни секретов друг от друга, ни времени на кого-то постороннего. Ей придется разбираться с ним в одиночку, но кто предупрежден, тот вооружен, и на этот раз она близко к нему не подойдет. Доставив еду, она ставит тарелку напротив него, зайдя с дальнего конца столика, и потихоньку убирает руку, не давая ему возможности приблизиться, хотя он вроде и не пытается.

Она возвращается от столика, обслуживает пару за столиком номер двенадцать — подает ядовито-изумрудные куски лимонного пирога и наполняет пластиковые стаканы водой, и тут слышит крик. Она сразу понимает, откуда он исходит, и оглядывается. Он сидит, зажимая рот обеими руками, и из угла его рта, между пальцами, тянется тонкая струйка крови. Она пытается не обращать внимания, но знает, что он зовет Марлу, которая как раз проходит мимо его столика. Мир замедляет вращение, потому что он внезапно стал очень хрупким.

Она лихорадочно думает, что могло случиться. Он не мог обжечься о тарелку, или обнаружить осколок стекла в картошке — Джомак так тщателен в готовке, что нетерпеливые клиенты постоянно подгоняют официантов. У нее в мозгу быстро прокручивается, как она подавала ему еду, — ничего из того, что она сделала, не могло вызвать у него травмы, все чисто. Теперь он вопит как сумасшедший, и если она не будет реагировать, это будет выглядеть как будто ей есть что прятать, поэтому она подходит и встает рядом с Марлой, наблюдая за представлением.

Жизнь в ресторане как будто замедляется на полоборота, пока она смотрит, как Марла пытается убедить мужчину отнять руки ото рта. Он отводит покрытые алыми пятнами ладони и раскрывает рот, обнажая окровавленные зубы, а Марла проводит зондирование. Молли опускает кувшин с водой и понимает, глядя на свое форменное платье, что таблички с именем на ней нет. Вчера вечером она выстирала платье, как делает это почти каждый день, и выгладила его. Прежде чем выйти из комнаты, она приколола значок на место, но в какой-то момент между тем временем, когда она шла к своему поврежденному сбоку «Ниссану», и настоящим временем, значок исчез, и у нее возникает жуткое подозрение, что значок у него во рту.

Ну и конечно — булавка торчит у него из десны, но сильные пальцы Марлы извлекают ее — она просто лезет ему в рот, не заботясь ни о микробах, ни о чем, — она когда-то была медсестрой в городской больнице, а он рыгает и плюет на стол: маленький красный значок выскальзывает у него изо рта. Молли хватает предмет, вытирает кровь с выдавленных букв, и становится видна ее фамилия на значке. Булавка вошла ему в рот с такой силой, что чуть не погнулась пополам. Марла пытается обтереть его стеганой тряпкой, но он продолжает визжать как резаный, и теперь уже временный управляющий — бесполезный, почти призрачный техасский парень, зовущийся полностью подходящим ему именем Скетч, — подзывает ее с выражением гнева на лице, и это первая искренняя эмоция, которую она видит на этом лице.

Идет сильный дождь, первый в этом месяце, и он настолько силен, что «дворники» не справляются, дождь колотит в разбитое окно, ее плечо промокло, поэтому она тормозит возле телефонной будки. Мобильного телефона у нее больше нет — это была одна из первых затрат, от которых ей пришлось отказаться. Ей повезло: Сэл только собирается начать свою смену.

— Как он вообще мог кому-нибудь доказать, что проглотил его случайно. Бога ради, это же именной значок, он сказал, что его специально запихнули ему в пюре, и он его там не увидел. Я к чему, — что вообще такое с этим парнем?

Она слушает Сэл, которая являет собой смесь здравого смысла и южной крутизны — женщина, которая однажды пришла работать двойную смену через несколько часов после аборта, потому что ей надо было заплатить врачу.

— Нет, я не стала заявлять о разбитом окне, потому что какой смысл? Он скорее всего узнал машину на ресторанной стоянке, заглянул внутрь и увидел значок на сиденье или на полу. Мне совершенно ясно, что произошло, я уверена на сто процентов, что не приближалась к нему в ресторане настолько близко, чтобы он смог сорвать с меня значок.

Она слушает еще какое-то время. Дождь рикошетит от капота машины, образуя пар, похожий на туман в горах.

— То же, что в тот раз. Я не буду подавать в суд, если они меня отпустят, и всё такое, они не смогут выставить меня за дверь с такой скоростью, все до поноса боятся судебных разбирательств. Марла, вся запачканная кровью, — невероятно. Бог ты мой, нет, я не хочу за ним следить, я просто не хочу с ним пересекаться, черт возьми. Я даже не смогу четко описать полиции его внешность — в этот раз он выглядел как-то по-новому. Ну, конечно, я его узнаю, но это из-за того, как он себя ведет, ты знаешь, как это бывает в нашей работе — запоминаешь тех, кто жалуется. Только поменяю машину — ведь это по ней он меня нашел. Да, придется, потому что я не могу оплатить ремонт окна, хотя не представляю, что могло бы быть дешевле этой кучи мусора. Нет, понятия не имею, какая у него машина. Нет, Сэл, это у знаменитостей бывают настойчивые преследователи, а я просто официантка, но хотелось бы понять, что он вообще себе думает, — разговаривая, она оглядывает прямую мокрую улицу. Небо над ней темнее домов. — Конечно, я позвоню, если что-нибудь узнаю.

Повесив трубку, она идет в магазин на углу и берет бесплатные газеты. Ей надо начинать искать работу прямо сейчас. Она может продать «Ниссан» и взять напрокат какую-нибудь развалюху, пока снова не встанет на ноги, разница в деньгах позволит ей продержаться на плаву между двумя работами, но она совершенно не представляет, как закрыть финансовую брешь и накопить на другую машину.

Она вернулась в свою комнату в мотеле, — она поклялась, что никогда не будет снимать жилье, как Сэл: достаточно небольшого просчета, и бюджет этого не выдержит, но сейчас у нее нет выбора, она снова в бегах. Она смотрит на свое лицо в зеркале в ванной и понимает, что ее возьмут не в любой ресторан. Она всегда была миловидной, но взгляд ее теперь стал ожесточенным. Она уже не так легко относится к работе, как раньше, и это становится заметно. Начальство любит, чтобы «девочки» были свеженькими, неозабоченными. Она всегда успешно скрывала свои заботы за улыбкой, она с легкостью оставалась на ногах целый день, и работу свою она знает лучше, чем молодые, — ее клиенты всегда так ей и говорили. Если бы она работала в офисе, она бы уже давно сделала карьеру, но когда ты официантка, ты не можешь быть больше никем — только официанткой, и чем старше ты становишься, тем больше у начальства возникает подозрений, что тебя просто привлекает медицинская страховка.

Чаевые в «Уинни» были солидными, и ей нужно похожее место. Некоторое время она раздумывает, не наняться ли на две работы сразу, просто пока не вылезет из этой денежной ямы. Она может по утрам работать на аллее, потом перехватывать пару часов сна и, как и прежде, работать свои вечерние смены, или так: работать в одном ресторане, но брать двойную смену каждые три дня. Но для начала ей надо найти хотя бы одну работу, не говоря уже о двух, а в объявлениях ничего хорошего нет.

Первое же собеседование, на которое она идет, провальное: оно проходит в выкрашенном в темно-красный цвет задрипанном заведении, где подают ребрышки, оно забито подавленными эмигрантами, для которых английский — не родной язык, а страшный управляющий по имени Этель предупреждает ее, что они не терпят бездельников. Следующее собеседование, которое она проходит там же, — столовка, располагающаяся за расписанной граффити автобусной стоянкой, населенная ископаемыми, питающимися подаянием в виде старого кофе. Чтобы войти и выйти из здания, надо пройти по темной неосвещенной стоянке. Учитывая, что ее преследователь может ожидать где-нибудь поблизости, это не стоит риска.

Наконец, она получает достойное место в «Аманде» — заведении, под завязку нагруженном десертами, — в небезопасном, но, к счастью, хорошо освещенном районе в центре города, где дети валяют дурака на огороженных металлической сеткой для курятников баскетбольных площадках, покуривая и постоянно курсируя от одной компании к другой. Молли восхищают десерты в «Аманде». Они стоят в высоком стеклянном шкафу, залитом неоновым светом оттенка перечной мяты, и кажутся выполненными из каких-то неземных ингредиентов. Желе здесь таких цветов, от которых слезятся глаза, таких оттенков нет ни в природе, ни за ее пределами, сливки настолько белые, что похожи на пластиковую краску, а тыквенный пирог как будто сделан из оранжевой набивки для диванов.

Но, черт возьми, это же работа, и другие девочки, кажется, нормальные, разве что немного отстраненные. Они испуганы, она это видит — они боятся притормозить, потому что тогда они остановятся, подобно механическим игрушкам, у которых кончился завод. Плохо то, что у нее поздняя смена — до двух часов ночи, а после этого надо накинуть полчаса на уборку, но люди, работающие в обслуживании, выбирать не привыкли, и вообще, ночные посетители не так уж разборчивы в еде.

Мотель, в котором она живет, пахнет сыростью и быстрым сексом. В нем есть мерзкий бассейн, боязливый уборщик-мексиканец и странный клерк на входе, который так тщательно изучает комиксы, как будто их написал Диккенс. Она возвращается из «Аманды» слишком уставшей, чтобы стирать форменное платье, но это все равно надо делать — иначе платье вовремя не высохнет. Чаевые там меньше, потому что десерты дешевле, и это неудивительно, учитывая, какой у них вкус. Амандой звали первую хозяйку заведения, но ресторан ее угробил, и теперь заведение продолжает работать благодаря остаткам персонала — у них всех уже плохая кожа и мрачный вид, как у наркокурьеров.

В те минуты, когда работы бывает чуть поменьше, Молли смотрит через зеркальное окно на продуваемую ветром, пустынную улицу и удивляется, как дошла до такой жизни. У нее нет ни настоящих друзей, ни кого-нибудь, чтобы обменяться неформальной шуткой, ни верного любовника, который только и ждет, чтобы сказать, что все будет хорошо. А в плохие вечера, когда дождь пригибает навесы из красного пластика и в кафе никого нет, она спрашивает себя, сколько сможет продержаться так, делая вид, что все отлично, сколько времени пройдет, прежде чем ее дежурный оптимизм и многообещающая улыбка дадут трещину и отомрут под грузом такой жизни.

Но стоит только начать так думать, и пиши пропало. Поэтому она прикрывает оставшиеся на запястье ожоги от кофейника, и даже с самыми неприветливыми клиентами заботлива. Она работает на автопилоте до самого конца недели, и однажды в дождливый воскресный вечер она даже не замечает, что он вернулся, тот преследователь вернулся и втиснулся в закуток в конце ее секции прямо перед самым закрытием ресторана.

Свет над алыми сиденьями тусклый, поэтому, когда она осознает, что это его лицо, — у нее шок. Он выглядит ужасно, как будто не спал целый месяц. Он похож на маньяка, которого преследует мысль о совершенных преступлениях. Волосы его давно не стрижены, он отрастил усы, которые его старят, и она знает, что не может попросить Розмари, вторую официантку, принять его заказ, потому что ее половина пуста и Розмари выскользнула на улицу покурить.

Теда, повара, нигде не видно. Никто ей не поможет. Она роняет меню на его стол и прихлопывает рукой, затем проверяет, уходя, что ее именной значок на месте. Но ей же надо вернуться и принять заказ, потому что в этом состоит работа, и именно это она и делает. И он говорит:

— Молли, я тебя повсюду искал. Ты единственная, кто может мне помочь. Пожалуйста, не уходи, я не сделаю ничего плохого.

Она хочет уйти, но вынуждена остановиться и спросить:

— Зачем вы подводите меня под увольнение? — Она держит кофейник прямо над ним, готовая швырнуть его в лицо посетителю, если тот двинется хоть на дюйм в ее сторону.

— Ты слишком необычна, чтобы работать в столовках, — говорит он, глядя ей в глаза. — Такие большие голубые глаза, как у ангела. Ты хорошая женщина, Молли. Знаешь, как мне трудно отпускать тебя? В первый раз, когда я тебя увидел, я знал, что ты можешь спасти меня от себя самого, остановить меня, не дать мне причинять другим зло.

— Вы сумасшедший, мистер, — говорит она ему. — Я даже себя-то спасти не могу.

— Молли… — тянет он к ней руку.

— Не называйте меня по имени, и если вы хотя бы шевельнете мускулом, клянусь Богом, я вылью на вас кипящий кофе, — предупреждает она. — А теперь вы можете либо поужинать и уйти, либо просто уйти, и я не собираюсь слушать всю эту вашу чушь ни при каких условиях.

Рука ее трясется, и она не уверена в том, что еще долго сможет удерживать стальной кофейник на вытянутой руке.

— Яблочный пирог и кофе, — говорит он ей совершенно нормально, как любой другой клиент. — Никаких проблем со мной не будет.

Она уходит к буфету и отрезает кусок пирога, на всякий случай припрятав нож в кармане передника, но он держит слово. Он ест кротко, как наказанный ребенок, и оставляет на столе двадцатидолларовую купюру, даже не попросив чек. Он забирает плащ и исчезает так быстро, что она даже не успевает увидеть, в каком направлении он удалился.

Ее смена заканчивается через пять минут, и сегодня у нее нет никакой дополнительной работы, потому что они успели убраться и зарядиться на завтра, пока ресторан был пуст. Снаружи идет такой дождь, что можно топить крыс. Через дорогу тянется испещренная точками желтая лужа — там, куда выходят водосточные трубы. Ни машин, ни людей — как будто декорация для фильма, просто выходи и говори свою реплику. Она подумывает о том, чтобы попросить Теда проводить ее до машины, но ей не хочется, чтобы кто-нибудь думал, что что-то не в порядке. Поэтому она говорит, что сама закроет ресторан на ночь, и ждет, пока остальные натянут куртки на головы и отправятся под ливень. Она гасит свет и смотрит наружу, но там ничего не происходит. Наконец ожидание начинает действовать ей на нервы, поэтому она выуживает ключи и запирает за собой входную дверь. От навеса до стоянки не больше пары сотен метров, но ей приходится выбирать дорогу, потому что некоторые участки разбитого асфальта затоплены и ее холщовые кроссовки промокнут.

Она обдумывает, не пройти ли к своему взятому на прокат «Датсуну» по перешейку, тянущемуся через воду, и уже держит ключи от машины наготове, когда до нее доходит, что он сидит в машине. Фары автомобиля включаются, когда он подъезжает к ней, распахивает пассажирскую дверь и падает поперек сидений, чтобы втащить ее внутрь, но она реагирует быстро и влепляет ему пощечину. Впрочем, она все-таки не ожидала, что на ее носу окажется салфетка, и поэтому при вздохе удивления в ее легкие попадает хлороформ. Вся штука заключается в том, чтобы не впустить его через нос, как это делают в фильмах, но теперь уже поздно — потому что у нее уже зажато все на свете, и она знает, что теряет сознание. Он убьет ее, выбросит ее тело в канаву, тупо соображает она, а это совсем не то, что она планировала в жизни.

Но еще до того как она вырывается обратно из машины, хотя и сбита с толку дождем и горьким запахом внутри головы, она понимает: ей надо вдохнуть чистого воздуха как можно быстрее, или она свалится. Ему приходится замешкаться, потому что он вынужден остановить машину и подъехать к ней с другой стороны. И то ли мужчина медленно реагирует, то ли она быстро бегает, но только она уже доковыляла назад до дверей в «Аманду» и опередила его: он огибает угол и направляется к ней. Если она успеет захлопнуть дверь, она победила, но его сильная рука упирается в косяк и толкает дверь назад, и все, что ему нужно сделать, — это вмазать ей один чистый и сильный удар в лицо, и она уже на полу, без сознания.

— Медсестры, конечно, сильные, но они заботятся о тебе в совершенно другом стиле, и слишком много сочувствуют.

Сначала она слышит его, и только потом уже видит. Правый глаз у нее саднит и распух так, что не открывается. Губа вздулась, во рту металлический привкус, головная боль такая, как будто в мозгу работает отбойный молоток, но по крайней мере она сидит в одном из темных отсеков ресторана и пришла в сознание.

— А вот ты… — он трясет пальцем и ходит взад-вперед, — ты — настоящий шедевр. Я видел много официанток, но ты — классика. Вымирающий вид. Как те женщины из Ньюфаундленда, которые весь день потрошат рыбу… тебя ничем не проймешь. Мне это нравится. Настоящая enfant de malheur.[42]

— Я не знаю, что это значит, — говорит она с трудом. Ей нужно выпить воды, чтобы язык перестал прилипать к нёбу.

— Это означает, что у тебя тяжелые времена, Молли. Это видно по твоему лицу. Это то, что делает тебя сильной.

— Ты просто скажи, что происходит, — она толком его не видит. Какого черта он не может постоять минутку спокойно? — Как тебя зовут?

— Дуэйн, — говорит он тихо.

— Хорошо, Дуэйн, чего ты хочешь?

— Я знаю, что ты одинока. Я знаю, что у тебя нет денег. Боже, я видел, где ты живешь, и я не представляю, как ты это выносишь, — он сердито выбрасывает вперед руки. — Как ты вообще держишься? У тебя же ничего, ничего нет, совсем. Но ты не должна все время быть одна. Тебе не надо так бороться за существование. Я могу тебе помочь.

— Окажи любезность, — она указывает на прилавок позади него, — нажми этот рычажок.

Он оглядывается и видит стальной кофейник.

— Да, конечно, — он улыбается и трясет головой, на кофейнике загорается оранжевый огонек, а затем он поворачивается к ней снова. — Клянусь тебе, Молли, я не хотел причинить тебе боль, и я никогда больше этого не сделаю. Но мне надо было заставить тебя выслушать меня. Я хочу только, чтобы ты была счастлива, и если мы сможем договориться до того, что я при этом тоже буду счастлив, ну тогда, здорово, — всем повезло!

Она пытается сосредоточиться, сообразить, насколько далеко она сейчас находится от телефона, от двери, от кухонных ножей.

— Что ты задумал, Дуэйн?

— Ты меня не любишь. У меня нет никакого образования, я обслуживаю столики и приношу людям кофе, Бога ради! — Она бросает взгляд на кофейник. Оранжевый огонек на кофейнике погас со щелчком.

— Ты сильная, Молли. Ничто не может вывести тебя из равновесия. Это именно то, что мне нужно, — по-настоящему сильная женщина.

— Чтобы я могла об этом думать, мне нужен кофеин. Ты не нальешь мне кофе?

Он поднимается, а потом, кажется, передумывает:

— Вот ты и принеси. Ты ведь сказала, что это твоя работа.

Она думает, до какой степени сумасшедшим надо быть, чтобы позволить ей взять кипящий кофейник. Может быть, дело просто в доверии. А может быть, ему нравится, чтобы она его обслуживала.

И вот тогда она понимает истинную природу его предложения. Он любит ее силу так отчаянно, что хочет, чтобы она использовала ее против него. Он хочет, чтобы она выплеснула ему в лицо горячую жидкость, пырнула его ножом, наказала его, заставила плакать. Хочет продемонстрировать ей свою беспомощность. Он делает ей предложение. Она думает, что это безумный мир, но в нем, в этом мире, случаются сделки и похуже. Она ведь может остаться одна на всю жизнь.

Она наливает кофе в толстые белые чашки, куда входит меньше напитка, чем можно подумать. Твердой рукой она несет их вместе с кофейником к стоящему в тени столику. Глаза его следят за ней, когда она опускает на столик чашки и поднимает горячий стальной сосуд на уровень его лица.

Он подзадоривает ее.

— Давай, Молли. Давай, и я тогда сделаю так, что тебе никогда не придется работать в таком адском месте, как это. Я никогда не обижу тебя. Я буду боготворить тебя как принцессу. Там, снаружи, есть люди поненормальнее меня, — он облизывает губы. — Давай, детка, покажи, из какого ты теста делана.

Молли некоторое время обдумывает предложение, а затем опускает кофейник. Она бездумно дотрагивается до распухшей губы, прежде чем заговорить.

— Знаешь, это очень смело с твоей стороны — думать, что меня это возбуждает просто потому, что я подаю кофе.

— Каждый хочет ощущать себя нужным.

Она могла бы, конечно, швырнуть кофейник ему в глаза и убежать, но тогда это никогда бы не кончилось. Вместо этого она тихонько ставит кофейник на стол и идет к двери.

— А теперь слушай меня. Я обслуживаю твой столик, я терплю все это дерьмо, но внутрь меня тебе ходу нет. Я больше не буду бегать от тебя по городу, Дуэйн. Если ты еще раз придешь за мной, клянусь, дело кончится тем, что я прикончу тебя и сяду в тюрьму.

— Ты глупая сука! — кричит он ей вслед, и она понимает, что он говорит так потому, что принять муки и смерть от ее руки — то, чего он жаждет больше всего. Она пытается понять, что случилось с ним, когда он был мальчиком, что ввергло его в такое сексуальное рабство, под власть сильных женщин. — Что у тебя вообще есть? Ты состаришься и умрешь, подавая говенную еду людям, которым на тебя насрать! У тебя ничего нет и ничего не будет!

— Ты прав, дорогой, — она улыбается сама себе под фонарем, залитым струями дождя. — Это, — она широко разводит руки, — это то, что я делаю. Но чтобы у человека был стимул по утрам вставать с постели, ему достаточно делать хорошо всего одну-единственную вещь. А я — чертовски хорошая официантка. А что заставляет жить тебя?

Позже она сядет в баре, немного выпьет, может быть, всплакнет. Но вот сейчас, когда она уходит прочь в ночной дождь, она уже думает о том объявлении, где приглашали официантов в «Чикен-Лодж» в центре города, — это был захудалый семейный ресторанчик, с хорошими сменами, с крошечной зарплатой, плюс чаевые.

Спустя четыре месяца в газете «Кливленд Плейн Дилер» появилась заметка в две строчки о каком-то богатом парне, которого нашли заколотым во время мирного семейного обеда. Полиция разыскивала женщину, которая подавала ему последнюю трапезу.

Над стеклянным потолком

Она не могла поверить, что пропустила звонок. Алана Даттон попросила дежурную позвонить и разбудить ее в семь утра, а сейчас было десять минут восьмого, что означало, что у Макса будет фора. Первая встреча начнется через десять минут, а перед этим ей надо принять душ, одеться и что-нибудь сделать с волосами. По крайней мере, она могла пренебречь завтраком: состоявший из нескольких блюд обильный ужин в старом городе тянулся до двух часов ночи. Она привыкла спать по четыре часа в командировках. Клиенты ожидали, что их будут угощать изысканной едой, хорошими винами и густыми соусами, а обслуживание в людных ресторанах, где подают морепродукты, было до извращения медленным, и после этого всегда требовалось еще посидеть для утешения в гостиничном баре. Она подкрасилась, загружая свой портативный компьютер, скачала ежедневную электронную почту, влезая в брючный костюм, и проскользнула в главный конференц-зал отеля «Негреско» во время первой же паузы во вступительном обращении. За окном, затянутым прозрачными шторами, она видела загорелых парней на роликах, которые катались по солнышку вдоль Бульвар де Англез с таким видом, как будто им было наплевать на весь мир.

— Где ты была, черт побери? — прошептал Росс, ее помощник, — ты пропустила гонконгского делегата.

— Проспала.

— Это я вижу.

— Ты мне не позвонил.

— Ты сказала, чтобы я этого не делал, помнишь? — Росс потянул ее за воротник, поправляя его, чтобы он аккуратно лег на спине. Алана всегда удивлялась, как ему всегда удается быть таким безупречным. Росс выглядел так, как будто провел ночь в целлофановой упаковке с пупырышками, как кукла Кен, сохраняемая в неприкосновенности коллекционером-маньяком. Существуют люди, которые справляются с корпоративной жизнью запросто, как будто никакого другого существования и не знают.

— Макс был здесь за пятнадцать минут до начала.

— Как обычно.

— Может, это он сделал так, что тебе не позвонили.

— Ничего подобного он сделать не в состоянии — он прям, как стрела.

Каждому необходим соперник в бизнесе, чтобы поддерживать форму, но такой соперник, как Макс, не был нужен никому. Всегда везде успевает, всегда на шаг впереди, всегда абсолютно честен с клиентами, всегда — черт бы его побрал — на три года младше. Куда бы Алана ни шла, Макс уже был там, широко улыбающийся и сияющий, умасливающий клиентов и подписывающий сделки. По идее это не было проблемой, но он был еще и мужчиной, прекрасно осознававшим преимущества своего пола, — бывший чемпион по десятиборью, который по привычке стремился всегда выигрывать.

— Дэниел говорит, что тебе надо поехать во Франкфурт на презентацию АнглоКома, — прошептал Росс.

— Ты смеешься, я думала, он собирается туда сам. Я только-только приехала, — Алана приехала в Ниццу только вчера и должна была провести в ней три дня. — Пожалуйста, только не Франкфурт. Я была там во вторник.

— У меня уже есть билеты, — Росс вручил ей толстый белый конверт. — Четырехчасовой рейс.

— Почему так поздно?

— Сначала тебе надо встретиться с Рафаэллой в Вентимилье.[43] Я взял билет на поезд в десять двадцать.

— Это ужасно. Росс, ты понимаешь, что я объехала за одну неделю пять стран?

— Все обстоит еще хуже, — ответил ее помощник. — Бизнес-класс из Ниццы в Хитроу был переполнен, ты в — экономном.

Макс-то будет в первом классе, никаких сомнений. Как этот сукин сын ухитряется все успевать?

Когда Алана выскользнула из зала, клиент проводил ее нехорошим взглядом. Росс выпишет ее из отеля, и она спокойно отправится на вокзал.

Тысячи мобильных телефонов пискнули, доставляя получателям одно и то же сообщение, когда набитый поезд из Ниццы в Вентимилью пересек итальянскую границу и сменился оператор мобильной связи. Встреча с Рафаэллой заняла двадцать минут — достаточно времени, чтобы выслушать жалобы на последнюю запоздалую доставку, достаточно, чтобы она успела сказать Алане, что подписала контракт на три года с Максом Харвудом, и когда Алана возвращалась назад к вокзалу, кишащему пассажирами, она злилась, что съездила напрасно. Без всякого сомнения, Макс очаровал эту суку настолько, что та принялась метить территорию и заставила Алану почувствовать, будто они сражаются за мужчину.

На раскаленной платформе в Вентимилье она помогла пожилой даме забраться на высокую полуметровую ступеньку двухэтажного поезда. Позади них, лежа возле стены, рожала молодая африканская женщина. Полицейские, привыкшие просто стоять и гонять цыган, у которых лениво проверяли документы, накрыли женщину красным шерстяным одеялом и ждали, когда приедет «скорая помощь».

Алана опустилась в кресло и смотрела, как пролетают мимо станции. Маленькие курортные местечки Рок-брюн, Кап-д’Эль и Эз[44] были разделены соблазнительными заливами отчаянно сапфирового моря. Ей ужасно хотелось содрать с себя костюм и присоединиться к купальщикам, которые бултыхались далеко внизу в спокойных бухточках, но на подобные вольности времени у нее не было: у нее никогда не было времени ни на что. Руководство их отдела не хотело нанимать новых людей, потому что год был плохой; а плохой год был всегда. Ее нагрузка постепенно возрастала, дошло до того, что ей удавалось встречаться с собственным сыном не чаще одного раза за три уикенда. Встречаясь с Декстером, она замечала, что мальчик все больше подпадает под влияние своего ставшего очень религиозным отца. Дэн ударился в буддизм и с готовностью делился просветлением со всяким, кто был готов слушать, но, по крайней мере, на этот раз он находился в сетях религии, которая была дружелюбна к пользователю. Она удивлялась, как другим удавалось все сочетать. Что такого было у них и чего не было у нее? «И вдобавок ко всему — еще возраст», — подумала она горько.

Такая вот свежесть. Макс разговаривал с каждым клиентом так, как будто вышел на любимую работу в первый раз. В нем была какая-то беспокоящая честность, такой не было почти ни у кого. А помимо этого, надо сказать откровенно, существовала такая вещь, как стеклянный потолок. Алана была умница, реагировала быстро и продвинулась по служебной лестнице, но прыжок наверх в управление компании не представлялся возможным, вот так она и оставалась там, где была, — на том этаже, где торговый зал.

Самолет из Ниццы в Хитроу бы полон краснолицых английских супружеских пар в полосатых рубашках и несуразных соломенных шляпах; они пререкались с таможенниками по поводу багажа. Она сидела с другими бизнесменами в тенистом уголке залитого солнцем зала, где они могли ревниво оглядывать чужие ноутбуки, мобильные телефоны и ручные мини-компьютеры. Она подавила укол ревности, когда Макс, опережая толпу, пошел в самолет с отливающим сталью «Vaio»[45] под мышкой. Высокий и стройный, умеющий носить костюм так ловко, как будто родился в нем, — он был человеком, который всегда вызывал у персонала ответные улыбки. Дело было не только в хорошем костюме. Макс привлекал внимание, совершенно не стремясь к этому, — Алана стремилась, но у нее не получалось. Глаза служащих отелей и аэропортов скользили по ней, выписывая документы немного мужеподобной бизнес-леди, с которой они стремились пересекаться как можно меньше. С течением времени Макс стал не столько соперником, сколько проклятием.

Полет занял меньше времени, чем поездка из аэропорта. Она бы очень хотела остаться в Ницце, может быть поехать вдоль побережья в одну из этих вечно затянутых туманом горных деревушек, окружающих Монако, но идея была совершенно дикой, учитывая, сколько работы ей надо было успеть сделать. Раньше она этого никогда не успевала, так почему же сможет теперь? Это была не жизнь, это была работа во сне.

Она на секунду забежала в офис, чтобы лично отчитаться о поездке, залетела домой переодеться и снова направилась в аэропорт, прежде чем осознала, что забыла позвонить Декстеру и пожелать ему успешно примерить зубные скобки. Теперь уже было поздно: объявили посадку на очередной самолет, и мобильный выключился.

Алана занималась лицензированием техники для домашнего употребления — вещей, без которых мог бы прожить любой человек, — комнатные освежители с ванильным запахом, вазочки из матовой керамики, ароматизированные цитрусовые свечи, серебряные рамочки для фотографий и вышитые маленькие салфетки, которые захламляли прилавки дорогих магазинов во всем мире. Все это звучало бессмысленно, когда она объясняла это людям со стороны, хотя она не очень часто занималась такими объяснениями. Однако когда в расчет принимались ярмарки и выставки, без конца сменяющиеся объекты, модные пристрастия, которые внезапно выводили из бизнеса маленькие фабрики, ввергая в панику их владельцев и прочих роботизированных корпоративных поставщиков, это все становилось очень важным делом, и надо было убедить представителей других стран заниматься чужими товарами. Урбанизированные итальянцы, французы и испанцы испытывали слабость к предметам роскоши. Соответствующие английские товары были безыскусными и стоили слишком дорого, несли на себе проклятие косности многих поколений, больных традиционным провинциальным консерватизмом, переживших потерю производительной базы. Алана была вице-президентом но Европе, но это звание значило очень мало, а ее противник работал на их главного конкурента. Макс с легкостью выигрывал битву за заказы, успешно обрабатывая любую европейскую территорию, через которую проезжал, — всегда опережая ее.

Казалось, это невозможно, но неделя набирала скорость. В зале отлета в Схипхоле Алана видела, как человек приблизительно ее возраста упал с инфарктом. Он осел в своем кресле и стек набок, чего никто бы и не заметил, если бы стакан у него не упал на пол. Виски стек мужчине в носки, и менеджер бизнес-зала тщетно пыталась усадить его прямо — чтобы выглядело аккуратненько. Позже в тот же вечер из окна отеля в Бирмингеме она увидела, как в комнате через двор отчаянно ссорится какая-то пара; потом они восстановили мир и принялись шумно заниматься любовью. Казалось, за эти двенадцать часов быстро сменяющихся сцен она была свидетелем всех видов человеческого поведения, хотя ни одно из его проявлений ее не затронуло. Путешествия сделали мир открытым, но свели его к простой серии равнодушных живых картин.

Она была рада, когда из офиса позвонили и отправили ее в очередную поездку: новый проект означал, по крайней мере, что закончится полоса пассивного наблюдения. Расписание ее встреч и поездок было проверено и утверждено. Места назначения размывались, мысли ее блуждали, и она просто смотрела в сверкающие черные окна залов отлета, где сидели, дожидаясь самолета, бизнесмены, сражавшиеся за «Континент», как когда-то называли Европу.

Ночь выдалась бурной, она находилась в Кёльне или в Берлине, то здесь, то там, дожидаясь объявления отложенного рейса в Амстердам, когда небо с грохотом взорвалось. Алана помнила, что однажды уже летала через подобный ужас, когда самолет снижался и падал после резких подъемов во вспыхивающую огнями ночь; в этот раз вокруг не было ничего, кроме мертвого серого неба. Ощущение невесомости сохранялось весь остаток полета. Она приземлилась в Голландии, ошеломленная и неспособная думать ни о чем, кроме того, чтобы выставлять одну ногу впереди другой и как-то пережить следующие десять секунд. В голове у нее звенело, когда она пошла на встречу в Брюгге, посвященную подушечкам, полетела в Гатуик, но упустила своего сына, снова взлетела, снова приземлилась, но теперь чувство того, что она справляется и держится в струе, не появилось, как будто порвалась нить между тем, что она видела; и тем, что она делала. Так бывает, когда солдаты спотыкаются и начинают идти не в ногу, или когда оркестр теряет сыгранность в сложном музыкальном фрагменте.

Она теперь воспринимала свои путешествия не как линейный ряд событий, но как какие-то снимки жизни, сделанные поляроидом при плохом освещении: полки, уставленные комнатными освежителями, столы в переговорных, водители, держащие таблички, на которых неправильно написано ее имя, бары в клубных гостиных, коктейли и канапе, книги заказов, ручки, бесконечные стойки с улыбающимися женщинами, проверяющими билеты на компьютерных экранах, споры о подсвечниках и о кольцах для салфеток, — всё это не имело смысла. Она провела встречу, посвященную индивидуальным кожаным подстилкам под тарелки так, как будто от этого зависела ее жизнь. Вспышки реальности проносились мимо яркими размытыми картинками, видами и настроениями.

Она даже забыла о Максе, хотя его имя периодически продолжало проскакивать в электронной почте и торговых журналах. По крайней мере, она забыла о нем до того вечера, устраиваемого Международным Комитетом по наградам в области мягкой мебели, когда Макс получил почетную табличку из органического стекла, свидетельствующую о том, что он признан лучшим коммерсантом года. И даже это можно было бы стерпеть, если бы Макс не остановился возле ее столика и не принялся улыбаться ей настолько конденсированно, что она была вынуждена его поздравить.

Она пила слишком много — она была зла, черт побери, — и тут обнаружила себя уже возле бара с остальными бизнесменами, чья жизнь в работе так и не была вознаграждена и отмечена в этот вечер. Довольно быстро завязался жаргонный разговор, объектом жалости и зависти в котором оказался Макс Харвуд.

— Он трахает всех своих клиенток, — сказал Питер Олекса из миланского офиса. — А потом, стоит им подписать трехлетний контракт, его уже и след простыл.

— Он все делает сам и работает в таком режиме, в каком не может работать больше никто, — пожаловался Саймон Картер-Филлипс — толстяк средних способностей из торгового центра Челси, который выглядел так, как будто его отделяет от инфаркта каких-нибудь восемнадцать месяцев. — Он так вкалывает, что все остальные выглядят сачками.

В полном согласии они опрокинули по стопке виски, а Алана вдруг поняла, что ей трудно завидовать Максу. Господи, человек просто великолепно работал, а все остальное было ревностью и полным дерьмом. Ей стало интересно, женат ли он.

Возвращаясь к себе, она проходила мимо двери Макса как раз в тот момент, когда он входил в номер. Она хотела сказать… в сущности, она хотела спросить Макса, как ему удалось превзойти самого себя в этом сезоне — но обнаружила вместо этого, что разозлилась, когда он пригласил ее зайти выпить, потому что это не было игрой по правилам.

То, что случилось в следующие несколько секунд, оставалось тайной для нее в течение последовавших недель. Между ними завязался разговор, который увлек их в комнату, и там Макс, похоже, споткнулся о край кровати. Он ударился головой об угол мини-бара и упал на пол лицом вниз с такой силой, что Алана услышала, как треснула диафрагма. Кровь, которая разлилась вокруг его головы, была черной и блестящей, как деготь. Алана осторожно попробовала пульс и обнаружила, что его у Макса не было — ни малейшего биения. Кровь в венах Макса просто перестала двигаться. Они все много пили — Алана где-то читала, что когда в организме есть алкоголь, кровеносные сосуды рвутся гораздо легче, настолько, что простое падение может убить человека, и Макс выглядел совершенно, невозвратимо, стопроцентно мертвым.

Она, шатаясь, выбралась назад в коридор, закрыла за собой дверь, но даже в том смущенном состоянии ума, в котором находилась, все-таки не забыла начисто протереть ручку двери, чтобы уничтожить отпечатки пальцев, — на случай, если успела до нее дотронуться. Коридор был пуст — была почти полночь, она на цыпочках дошла до своей комнаты и под душем смыла с себя горький пот.

Она была уверена: кто-нибудь обнаружит, что именно произошло, но Алана была уверена и в том, что никто не сможет напрямую связать ее со смертью Макса.

В конце концов, парень упал и умер в своем собственном номере. Их двоих ничто не связывало. В лифте они вместе не ехали. Они не разговаривали с самой церемонии, и все видели, что они в хороших отношениях. В этом не было ее вины, Бога ради, это он ее затащил в номер.

И все же, несмотря на это, она не сомкнула глаз всю ночь.

Никто не заметил, что Макс не появился на завтраке. Он обычно ел в дороге и обгонял всех по пути в аэропорт. Прошло несколько дней, прежде чем поползли слухи. На конференции в Берлине: «Вы слышали о Максе Харвуде? У него случился удар после церемонии награждения, и он умер». В Париже: «У Макса случился обширный инфаркт. Слишком много плохих обедов в отелях. Теперь нужен человек, который займется его регионами». В Амстердаме: «Он пил, а потом поперхнулся чем-то, что заказал себе в номер. Вот так какая-то глупая вещь может погубить хорошего человека».

Алана подала заявление на его место, потому что было бы глупо этого не сделать, и была настолько уверена в том, что ее не вызовут на собеседование, что даже не потрудилась проверить свою электронную почту. Когда же она это все-таки сделала, она обнаружила, что пост ей предложили. Они знали о ней все, и собеседование было пустой формальностью. Открытый коренастый американец за пятьдесят по имени Брент Кэй поприветствовал ее как нового работника компании и пригласил на небольшую вечеринку директоров компании в следующую пятницу. Они выпили в скупо освещенном баре в Холборн-отеле, затем Брент повел ее ужинать, и они сидели в тихом уголке за столом, покрытым белой крахмальной скатертью. Брент пил довольно много для американца и справлялся с этим хорошо.

— Рад приветствовать тебя на борту, — сказал он, шутливо стукнув ее кулаком по плечу. Он вел себя слегка пошловато, но за этим читалось милое смущение. — Ты пробилась в клуб, ты теперь — одна из нас.

Алана решила, что он говорит о компании, но Брент указал на свой лацкан, в петлицу была продета маленькая золотая булавка с черной эмалью. На значке была пара соединенных букв «А» и «У».

— Видела такие раньше? Конечно, видела! Немного подумав, Алана поняла, что видела. В течение многих лет она замечала достаточное количество значков с инициалами, пришпиленных к галстукам или лацканам.

— Что это означает?

— «Административное Управление»,[46] — объяснил Брент, — ты что, правда о нас никогда не слышала?

Алана подумала, не связано ли это как-то с закрытым американским орденом «Elks».

— Нет, но, кажется… — она помахала ногтем возле значка, — я видела довольно много значков с этим логотипом, да.

— Это не просто логотип, черт возьми! Ты видела его, потому что вращаешься в тех же кругах. Ты должна весьма гордиться собой. Ты первая женщина в деле, — Брент осушил свой бокал и снова наполнил его. Он пошарил в верхнем кармане пиджака и вытащил тонкий футляр из коричневой кожи, который придвинул по снежному полю скатерти к Алане. — Давай, дамочка, вперед. Мы считаем, что ты это заслужила.

Алана развернула футлярчик и вытряхнула из него золотую булавку.

— Не понимаю. Что я такого особенного сделала, чтобы заслужить его?

— Да брось ты, не скромничай. Думаю, ты прекрасно знаешь, что сделала. Ты обнаружишь, что эта маленькая цацка открывает много полезных дверей, — Брент смотрел, как она пристегивает значок к лацкану, но больше о предмете не распространялся.

Во время встреч в следующие несколько дней Алана специально обращала внимание на людей, которые носили такие же значки, — они были из самых разных стран, но казалось, что в них есть что-то общее — взгляд, манера себя держать, что-то, что она не могла обозначить словами. Если другие носители и замечали ее булавку, они никак этого не показывали. Уикенд она провела с Луаком — он занимался законами об авторских правах, и они встречались в Париже. Пока он одевался, она смотрела телевизор и заметила целый ряд официальных лиц на заседании ООН, которые, кажется, носили такую же булавку. Ей показалось, что что-то здесь не так: чем больше она смотрела на проклятую штучку, тем больше она казалась ей похожей на современную версию эсэсовского знака отличия. Однако люди, которые носили ее, — всегда только мужчины, казалось, выглядели людьми, которые не могли иметь ничего общего с военными преступлениями. Ночью она отстегнула заколку и внимательно изучила ее под светом лампы.

«АУ».

«Административное Управление». Что же, черт побери, это означало? Что владеющий ею человек получал скидку на авиарейсы или какие-нибудь льготы при заключении очередной сделки? Ну да, ее повысили, но что в этом такого элитарного и к чему была вся эта таинственность? Действительно, казалось, что представители управления компаний, с которыми она имела дело, стали относиться к ней с каким-то новым уважением, истинная правда, двери перед ней стали открываться гораздо охотнее, чем раньше, это ведь ей не привиделось, правда? Но что такого особенного она на самом деле сделала, чтобы заслужить подобную честь? Что выделило ее, чем она так специфически отличилась от всех остальных?

Она проснулась, посреди ночи, покрытая ледяным потом.

Все стало ясно, как день. Она поразилась тому, что не поняла этого с самого начала. Она убила человека — по крайней мере, они думали, что она это сделала, — и это дало ей шансы на вступление в некое подобие клуба — в общество тех, кому удавалось совершить убийство и не попасться. Она доказала, что была сделана из правильного теста, она была достойна находиться в заповедном круге делового мира. Она убила прямого честного Макса, которого с такой отчаянной преданностью любили его сотрудники и ненавидели все управленцы — за то, что он заставлял все это выглядеть таким простым.

Алана поплескала на лицо холодной водой и уставилась в свои красные глаза в зеркале. Она не была убийцей, она была профессионалом. Макс поскользнулся. Это было происшествие из числа тех, которые происходят с людьми постоянно. Ей надо было с кем-то поговорить. Ей надо было увидеть Брента.

— Административное убийство?[47] — прошипел Брент, изображая ужас. — Господи, Алана, это не то место, где можно об этом говорить.

Они стояли в переполненном баре в «Клариджез», дожидаясь момента, когда можно будет войти в богато украшенный коврами обеденный зал, похожий на старый кинотеатр.

— Не пройти ли нам к столу, прежде чем придут остальные?

Было двадцать пять минут девятого, и зал уже начинал заполняться. Американцы ужинали рано, французы ели поздно, и только английские бизнесмены заказывали столики на восемь тридцать или на девять. Брент отпил воды и облизал губы, выглядел он немного нервно.

— Я же тебе говорил, «У» означает «Управление». Никто никогда — никогда! — не говорит об убийствах. Я всегда утверждал, что мы должны больше рассказывать нашим новым членам, но совет считает, что лучше предоставить самим новичкам возможность разобраться. С чего у тебя возникла такая дикая идея о значении букв?

— Сама разобралась. Может быть, вы так себя и не называете, но это то, что вы подразумеваете.

— Я всегда знал, что. ты будешь одной из самых умных, — засмеялся Брент. — Ну, теперь, когда ты знаешь, если у тебя есть вопросы, — настало время их задать.

— Что я должна делать?

Он посмотрел на нее пустым взглядом:

— Ничего. Ты ничего не «делаешь». Ты уже заслужила знак почета. Он проведет тебя во все те места, в которые тебе надо попасть. Оглянись вокруг, ты будешь встречаться с другими членами клуба, но никто никогда не будет говорить с тобой об этом, потому что нет никакой необходимости. Это самый закрытый клуб, Алана, клуб, членства в котором не просят. Клуб этот признает тебя по одному простому деянию, которое ты совершила самостоятельно. Члены «АУ» есть во всех сферах жизни. Страхование, банковское дело, юриспруденция, СМИ — владельцы газет — безусловно, многие из них с нами. Ты завоевала себе золотой проездной билет повсюду, дорогая. Подумай об этом: ты тратила свою жизнь, вкалывая, как пчела, чтобы шарики коммерции крутились в подшипниках. Твой мир — это кошмар, от которого просыпаешься в холодном ноту — сон о беспрерывном заключении сделок, так ведь? — он одарил ее понимающей улыбкой. — Посмотри, чем ты занимаешься: брокерские услуги, планирование, прогнозирование, выгоды и потери, сведение цифр, и все это слишком быстро сменяется, но ты — ты сделала следующий шаг, вместо того чтобы просто продолжать бегать по кругу, поэтому то, что тебя вознаградили, всего лишь справедливо.

— И поэтому я могу носить булавку.

— Ну, отчасти. Есть еще причина. Она защищает тебя. Она означает, что никто не может сделать ничего подобного с тобой. Ты теперь в безопасности. Ты заплатила по счетам. Ты — охраняемый вид. Какой был бы смысл в клубе, если бы он не предоставлял своим членам какие-то привилегии? — Он сделал знак официанту: можно нам сюда вина?

Она должна была чувствовать себя чудесно. В конце концов, никто никогда не обнаружит того, что она на самом деле не «платила по счетам», а всего-навсего, отупев от выпивки, в изумлении наблюдала, как Макс пострадал во время ужасного происшествия. Снимая туфли возле гостиничной постели, Алана чувствовала только отвращение и стыд из-за того, что, в конечном счете, это был пик ее карьеры, — все, ради чего приносились жертвы. Если бы она затащила Макса в переулок и зарезала его один на один и никто не нашел бы убийцу, она все равно получила бы золотую булавку. «Расчистка пути» — назвал это Брент, как будто она помогла выкорчевать низкий кустарник, застревавший в колесах, двигающих вперед промышленность. Похоже, Макс раскачивал слишком много лодок, и никто в высшем эшелоне не сожалел о том, что его не стало.

Наличие булавки обеспечивало ей встречи с людьми, которые еще несколько недель назад даже не отвечали на ее звонки. Она стала заключать более выгодные сделки и получала более высокие проценты, и ей уже даже не приходилось надрываться на работе. Через какое-то время это стало восприниматься как что-то естественное. Она начала думать, не взять ли ей отпуск. Глядя на самолеты, выруливающие по залитой дождем взлетно-посадочной полосе Хитроу, она попыталась решить, куда свозить Луака, — куда-нибудь далеко, туда, где ни один из них до этого не был. И в этот момент она увидела лицо Брента, отраженное в темном стекле.

Американец стоял за ней, но привычная улыбка, обычно кривившая его лицо, исчезла.

— Брент, — сказала Алана, чувствуя, что чувство вины возвратилось, — ты летишь в Антверпен на керамическую ярмарку?

— Нет, Алана, — ответил Брент, — я пришел увидеться с тобой.

— Со мной? Я не понимаю.

— О, думаю, ты понимаешь.

— Присядешь? — нервно спросила она.

— Нет. Это не займет много времени. Почему ты не сказала никому правду о том, что случилось между тобой и Максом в ту ночь?

Алана лихорадочно размышляла. Она думала об этом уже тысячу раз. Никто не мог узнать, как на самом деле умер Макс. Она могла нагло это отрицать.

— Ты прекрасно знаешь, что случилось.

— Теперь я знаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, потому что Макс Харвуд сам мне рассказал.

— О чем ты говоришь?

— Он снова с нами, Алана.

— Но он же умер, — она повысила голос. Люди в зале стали оборачиваться на нее.

— Макс появился у меня в отеле прошлой ночью, он провел три недели в клинике без памяти, как дитя. Последнее, что он помнил, — было то, что он отошел от тебя, после того как ты пыталась запрыгнуть на него, чтобы потрахаться, и задел за край постели. Что означает, — Брент наклонился вперед, залез под пальто Алане, нащупал булавку и отстегнул ее, — что ты более не можешь носить это. Получается, у тебя все-таки нет качеств, которые требуются, чтобы ее иметь, вот что.

Брент взвесил булавку в руке, прежде чем опустить ее в карман:

— Это означает, что ты больше не защищена, — глаза его светились ленивым презрением. — Мы думали, ты была первой женщиной, перебравшейся через стеклянный потолок, которая действовала как мужчина.

— Я опасна для вас, — сказала Алана, осознавая, в какое положение попала.

— Может быть, но очень ненадолго, — улыбнулся Брент. — Лучше поторопиться. Кажется, объявили посадку на твой самолет, — улыбка вернулась на его лицо в виде акульего оскала. — Ты должна была понять одну вещь, Алана. Ты нас видела, поэтому ты теперь знаешь, чего опасаться.

Когда Алана бежала к выходу на посадку, она знала, что убежать не сможет. Если раньше она считала, что ее жизнь быстротечна и опасна, то теперь она даже не могла предположить, какой быстротечной и опасной станет ее жизнь в следующие несколько недель.

Свой уголок

Они позвонили в дверь — совсем как все люди. Откуда мне было знать? Было десять минут десятого утра, только что приходил почтальон. Я уже была одета, ну, как обычно, когда собираешься пойти в магазин. Никого не ждала, да в такое время утром обычно и не ждешь никого…

Обычно не ждешь.

Парень и девушка. Она выглядела чересчур худой, он — будто у него печень не в порядке; в общем, не особо пышущая здоровьем пара. «Бедновато одеты, — подумала я, — видно, испытывают затруднения». Или они всегда их испытывали. Ей можно было дать лет шестнадцать, ему — года на два или на три побольше. Джон и Эми пришли насчет комнаты. «Какой?» — спросила я. Они показали на гостиную. Увидели ее через окно, выходящее в сад; комнату, которую я по-прежнему называла залой. Снаружи шел дождь со снегом. На девушке был розовый кардиган размера на два меньше, чем надо бы — прямо девчонка. Она выглядела такой замерзшей…

Как я могла им отказать?

«Тяжелые времена», — сказал он; что-то про тяжелые времена. Ну, что ж. У всех в районе были тяжелые времена. Я считаю себя доброй христианкой. В общем, у них не было денег. При себе не было, но они могли бы раздобыть. Им бы вот комнату. «А как насчет туалета и кухни? — спросила я — Ведь они вам тоже понадобятся?» «Вы даже не будете знать, что мы здесь, мы очень тихие, — сказала девушка. — И это ненадолго».

Может быть, тогда у меня и появлялась мысль, не совершили ли они чего-нибудь предосудительного. Но глаза девушки были такими синими и широко раскрытыми, а юноша был так бледен и худ. Шея у него была покрыта сыпью и нуждалась в лечении. Так бывает жалко этих молоденьких, как им в наши дни пробиваться в жизни?

У меня достаточно места. В доме три этажа. Дом в викторианском стиле — на две семьи с общей стеной. Даже когда Сэм был жив, мы пользовались не всеми комнатами, слишком дорого обходилось отопление. А теперь, когда и его не стало, да и гостей у меня не бывает, зачем мне зала с пианино, — а инструмент требует еженедельной полировки, — и многочисленными безделушками в горке, и великолепным фарфором и коврами, наполненная воздухом таким тихим, что даже пылинки в ясный полдень парят на месте, не кружась в солнечных лучах.

Я согласилась. Был январь. Откуда мне было знать? Я дала им ключ — единственный лишний ключ, который у меня был — старый ключ Сэма. Поначалу я даже не слышала, дома ли они, так тихо они себя вели. Как-то Эми принесла мне торт; поднялась и положила на кухонный стол. Обычный магазинный торт — из бисквита с глазурью, но это было очень трогательно. Мы с ней выпили чаю с этим тортом, и она рассказала, что беременна и что отчим выгнал ее из дому. У нее нет денег. У него нет работы. Как им жить?

Я перенесла свои вещи наверх, чтобы они могли беспрепятственно пользоваться кухней и ванной комнатой. Мне казалось, так было справедливо; она сказала, что деньги мне они заплатят — вот только встанут на ноги.

Джон часто уходил в поздние часы. Я видела его из окна наверху. Эми оставалась одна, но я вниз не спускалась. Мне не хотелось создавать впечатление, будто я подсматриваю. Кому хочется, чтобы старая хозяйка вмешивалась не в свои дела и надоедала? Сейчас у молодых людей жизнь другая.

Улица у нас тихая, захудалая и грязная, но видели бы вы «е после войны, щеголеватую и ухоженную, с маленькими палисадниками, не то что в наши дни, когда повсюду вопят подростки. Теперь на тротуарах оставляют холодильники и диваны, бросают машины на дороге. Средь бела дня без всякой причины зарезали женщину. Как можно зарезать человека ни за что? Муниципалитет ничего не предпринимает. Я писала и писала, но в ответ мне приходили только какие-то стандартные бумажки: „благодарим Вас за то, что Вы обратили наше внимание на факт…“ и так далее.

В феврале шел снег, и Джон стал реже покидать дом. И начал чаще звонить дверной звонок. Поначалу это было днем. Приходили какие-то люди и спрашивали Джона. Я слышала, как Эми подходит к двери и впускает их внутрь. Они заходили на несколько минут, и затем уходили. Вскоре в дверь стали звонить и ночью — в любое время.

Помнится, однажды кто-то оставил входную дверь открытой и выстудил весь дом. Я решила проверить, все ли в порядке, и постучала в дверь залы, но никто не отозвался. Изнутри доносился плач.

В те дни я еще пылесосила. Как-то раз, занимаясь ковром в холле, я нашла иглу от шприца, мерзкую штуковину со следами крови на кончике. Мне еще тогда надо было спросить у них, что происходит. Приходила дама из социальной службы — узнать, как я; я сказала, что все в порядке. Зашла соседка из дома напротив, прихожанка методистской церкви. Я ничего не сказала о своих постояльцах, даже не знаю, почему. Мне хотелось разобраться во всем самой. Некоторое время Эми не появлялась; денег мне никто не предлагал. Мне надо было разобраться, чтобы понять, что происходит.

Я постучала в дверь, и мне навстречу вышел негр, одетый в старую рубашку моего мужа. Он сказал, что некоторое время будет жить вместе с Джоном и Эми, и спросил, кто я такая? Я даже не знала, что ответить. В годы моей молодости никто так себя не вел. Меня всю трясло, но я все-таки потребовала показать мне комнату.

Этот человек — я так никогда и не узнала, кем он был, — открыл дверь. Я была потрясена, увидев, в каком все состоянии — на полу мусор, коробки из-под пиццы, пивные банки и отбросы, грязь кругом, и Джон, лежащий на полу в полусне, одетый лишь в покрытую пятнами футболку и шорты, с ужасными шрамами на руках. Эми сказала, что он подрался, и извинилась за то, в каком виде комната. Она собиралась заняться уборкой, но неважно себя чувствовала. Живот у нее не увеличился, и когда я спросила про ребенка, она, похоже, не вспомнила о том нашем разговоре. Думаю, она никогда и не была беременна, но зачем надо было меня обманывать?

Я вернулась к себе наверх, чтобы обдумать ситуацию. По всей видимости, надо было попросить их съехать, но как?

Я решила обсудить все с соседкой и пошла к ней, но ее не было. Мне стало нехорошо, до того я переволновалась. На следующий день Джон появился с портативным магнитофоном и беспрестанно крутил музыку, хотя я и просила его выключить. Наверное, я была слепа.

Я увидела, что он уходит, понаблюдала через перила, как он закрыл за собой входную дверь, и спустилась вниз. Эми сидела, прислонившись к стене, рука ее была перетянута резиновым жгутом. Они с негром кипятили что-то в ложках на старом примусе Сэма. Конечно, я знала, что это наркотики, я смотрела о них телепередачу, поэтому я должна была это пресечь. „Никаких наркотиков в этом доме, — сказала я ей, — боюсь, что мне придется попросить вас и ваших друзей съехать“.

Еще один мужчина, по имени Ли, сказал, чтобы я уходила, — но это было гораздо грубее, он просто выбранил меня, сказав, чтобы я убиралась туда-то и занималась таким-то делом. Сказал, чтобы я больше не появлялась внизу, что теперь мне сюда вход запрещен. Пригрозил мне кулаком. Когда я поднималась наверх, меня трясло. Со мной никто не может так разговаривать в моем собственном доме.

Дождавшись утра, я пошла в полицию. Прошла вечность, пока меня, наконец, приняли, и эта дама, очень резкая в обращении, сказала мне, что я должна написать заявление, и тогда она будет разбираться с этим делом, так что я заполнила бланк, сообщила свое имя и адрес и ушла домой.

Когда Сэм был жив, дом был полон растений, ландышей, папоротников и пальм в круглых белых фарфоровых вазонах. Поблескивало столовое серебро, посуда, мой лучший чайный сервиз, фотографии в рамочках на стенах. За прошедший месяц все исчезло — ножи, картины, книги, серебро… Они все продали, чтобы покупать свои наркотики, их наглости не было предела. Эми со мной больше не разговаривала. Она казалась отстраненной и полуживой. Джон избегал меня. Однажды я вернулась из магазина и увидела еще двоих мужчин, у одного из которых был шрам через все лицо, и девушку — неряшливое существо с болячками на руках. Эти люди сказали, что они друзья Ли и остановятся здесь, но им нужен мой этаж.

Я бы им не позволила, и все-таки продолжала думать, что есть какие-то извиняющие обстоятельства, быть может, все еще есть основания проявить доброту, но уж в полицию я обязательно загляну еще раз, потому что никто ко мне так и не пришел.

А пока я перебралась этажом выше. Ступеньки туда покруче, и хотя есть туалет, но кухня ненамного просторнее каморки. Они растащили все, что оставалось, хохотали, дрались, грохотали вещами, и я поняла, что напугана, по-настоящему напугана. Я пережила войну, карточную систему, у меня на руках умирал мой муж, поэтому я, конечно, боялась не за себя. Своей губительной страстью эти люди наносили вред себе и друг другу, ими настолько завладела потребность в том, что они варили и чем обкуривались, что это разрушало их и превращало в животных. Тот, кого звали Ли, справлявший малую нужду на ступеньках лестницы среди ночи, и тот, со шрамом, грозивший мне кулаком, кулаком! Только потому, что я попросила его поменьше шуметь, потому что не могла уснуть. Они не давали мне мыться, не давали спать. Я начинала стыдиться себя.

Самое ужасное произошло, когда я спустилась вниз (я прокрадывалась по ступенькам, чтобы воспользоваться ванной комнатой, когда они спали — я не хотела попадаться им на глаза), и увидела, как один из них режет руки Эми бритвой. Кровь стекала на старый персидский ковер, словно падали маленькие красные дождевые капли. В ту ночь я кричала — зарывалась лицом в подушку и представляла себе, что ничего этого нет. Мне снилось, что Сэм все еще жив и в доме все хорошо. Я проснулась с ужасным чувством, поняв, что все мои страхи реальны.

Мне было страшно уходить из дома, но однажды я, крадучись, выбралась, пошла в полицию и рассказала им, что происходит. Они были удивлены, что никто не приходил с проверкой, и сказали, что отправятся вместе со мной, человек шесть. Сообщили мне, что были жалобы и от соседей. Я не знала об этом. Да я и не говорила с моими соседями — с молодой парой с телевидения, их почти никогда не было дома — с одной стороны, и какими-то грубыми личностями — с другой. Полицейские сказали, что „начали процедуру выселения“, но когда они уходили, эти люди в моем доме все еще оставались на месте. „Они вам ничего не сделают, дорогуша, — сказал один из полицейских, — только сообщите нам, если будут какие-то еще неприятности, и они тут же исчезнут“.

На следующий день один из них навестил меня и сообщил, что в окружной суд направлен запрос на выдачу постановления о выселении. Полицейские появились вновь, с предписанием на обыск на предмет обнаружения наркотиков, и всех выдворили из моего дома. Один человек перепрыгнул через изгородь палисадника и сломал ее.

Впервые за четыре месяца я была одна. Меня мучили ужасные кошмары. Зашла дама из социальной службы, сказала, что я могу подать заявление на выдачу компенсации и что ко мне могли бы прислать кого-нибудь помочь с уборкой, но процедура обработки заявления займет некоторое время. Она выразила сомнения относительно возможности возврата имущества. Меня же волновали только те вещи, которые были дороги как память.

На следующую ночь они вернулись. Я слышала, как они грохочут, не стараясь даже вести себя потише. Им было нечего бояться. Мне почти восемьдесят, и у меня нет телефона. Невозможно поверить, до какой степени могут обнаглеть люди. Слышишь о таком, но ведь никогда не подумаешь, что это может случиться с тобой.

В конце недели полицейские пришли вновь, и на этот раз были вооружены. „Это дилеры, у вас засели дилеры, — сказал один из полицейских, — и от них надо избавиться“. Звучало это так, будто у меня завелись мыши или тараканы. Но эти люди, и их женщины, и наркотики, — все вернулось опять. На этот раз Ли связал мне руки, отнес наверх, и сказал сидеть там, если я желаю себе добра. Каждую ночь я слышала, как они грохотали в доме, разыскивая вещи, которые можно было бы продать, до тех пор, пока не осталось ничего. Они очистили мой гардероб и забрали мои драгоценности, мое свадебное ожерелье, серьги, которые Сэм подарил мне на серебряную годовщину нашей свадьбы. Они опустошили мою сумочку, забрали даже мои старые платья.

Я не могла выйти и не отваживалась подходить к двери, потому что не знала, кто там мог оказаться. Однажды днем в конце мая я услышала стук в дверь — звонок больше не работал, потому что они вытащили батарейки — и на цыпочках прокралась в коридор посмотреть сквозь перила. Я узнала силуэт за стеклом, потому что дама из дома напротив довольно крупная. Я не знала, как поступить. Рискнуть спуститься? В конце концов я решила, что должна быть смелой, и прокралась вниз так тихо, как только могла. Дверь в гостиную была закрыта, и в доме было тихо, потому что у всех у них была привычка спасть в неурочное время, так что я аккуратно открыла входную дверь.

— Боже милостивый, — сказала соседка, — что с вами стряслось? Когда вы ели последний раз? Вы ужасно выглядите. — У нее был такой громкий голос, и я испугалась, что она их разбудит, поэтому я сказала ей, что у меня грипп, что я загляну к ней, когда мне будет получше, и быстро закрыла дверь.

Я поднялась наверх и легла. Не было особого смысла вставать, тем более в остальные части собственного дома вход мне был заказан. На следующий день я получила письмо из банка с предупреждением, что у меня превышен кредит, в особенности если учитывать мою просьбу о закрытии счета. Со мной никогда в жизни не случалось ничего подобного. Пенсия выплачивалась мне со счета напрямую, и мне всегда хватало денег прожить месяц — наверное, потому что я тратила на себя не так немного; да и не тратишь много-то, когда питаться надо только одному. Я была в шоке, и когда я стала искать коробку, в которой хранила свою чековую книжку, я не смогла ее нигде найти, поэтому мне пришлось пойти к Эми. Она пребывала в своем обычном сонном состоянии, только на этот раз выглядела еще хуже. Ее лицо было желчно-желтым, а глаза запали так глубоко, что при свете свечи я не могла понять, смотрит ли она на меня.

Она сказала, что Джон снял мои сбережения, и заплатил каким-то людям свой долг; если бы он этого не сделал, они бы убили его, так что теперь нет ничего, и есть ли у меня что-нибудь на продажу? Я разозлилась и сказала: „Как вы можете так жить, да что с вами такое, люди? Когда мне было столько лет, сколько вам, никто не вел такой чудовищный образ жизни — обманывая, воруя и причиняя боль друг другу“, — и скоро уже она плакала и обнимала меня, словно ребенок, который хочет, чтобы его утешили.

Потом вернулся Джон с какими-то людьми в куртках с капюшонами, и было видно, что они выпили, так что я быстро убежала наверх, но слышала, что они говорили Эми. „Ты не думаешь, что у нее еще где-нибудь спрятаны деньги?“ — спросил Джон. Они нам правда нужны. Ты можешь их из нее вытянуть, ты ей нравишься». А Эми сказала: «Нет, оставьте ее в покое, она такая старая, она же не переживет, если вы причините ей боль», — а затем некоторое время было тихо. «Мы могли бы связать ее и оставить без еды, до тех пор, пока она не скажет, это вроде и не настоящая пытка, да?» — сказал другой. Затем я услышала, как они поднимаются но лестнице.

Я задержала дыхание. Шаги смолкли. Что-то смутило их, и они начали спорить. Через несколько минут они спустились обратно вниз и снова закрыли дверь залы. Тут я поняла, что больше на верхнем этаже оставаться мне нельзя. Надо перебираться.

Я быстро решила, что мне остался только чулан на самом верху. Я им годами уже не пользовалась, так как он расположен в углу и до него трудно добраться. Он уходил под чердак, но, если затащить туда одеяла, я смогу сделать себе спальню. Можно будет выходить по ночам, и брать на кухне еду; наверное, использовать микроволновую печь, потому что она работает тихо, и они ее еще не продали. Я действовала быстро и тихо взяла только то, что мне могло понадобиться, и сделала себе новый маленький дом. Я представила себе, что снова идет война и если кто-нибудь обнаружит меня, мне будет плохо.

Я поступила умно. Прокралась по ступенькам вниз и открыла входную дверь, так что они подумают, что я выбралась наружу, сбежала насовсем. Конечно, на самом деле я не могла бы так поступить, потому что у меня нет денег и чистой одежды и я не могла бы навязать себя незнакомым людям. В моем возрасте такое и в голову не придет. Затем я вернулась в чулан. Нашла банку сгущенного молока и абрикос; не первой свежести, но и это лучше, чем ничего. И осталась там.

Какое-то время я думала о побеге, но я слишком ослабла, чтобы добраться дальше туалета или кухни, и конечно, не смогла бы осилить парадную лестницу, — она чересчур длинная, да и ступеньки очень высокие.

Они быстро обшарили дом, рыча и рыща друг за другом, как собаки, но никто не подумал заглянуть в чулан, потому что зачем — он такой неприметный, а они вряд ли замечали такие детали. Ночью они крушили вещи и орали друг на друга, орали жутко, и один раз даже раздались выстрелы, но никто из соседей не пришел, чтобы выразить недовольство.

Никто здесь не выражает недовольство. Я думаю, все слишком напуганы. На следующий день я добралась до самой кухни (нашла немного тунца в выброшенной банке) и обратила внимание, что соседний дом, тот, который принадлежал паре с телевидения, теперь пуст. Они отступили.

Я все еще живу тут, в моем старом доме. Я здесь уже давно. Самое худшее происходит тогда, когда появляется полиция и вышвыривает их всех вон; потому что я не знаю, когда они вернутся, а до тех пор у меня не будет еды. Но они всегда возвращаются, курят свои маленькие трубки и оставляют на полу недоеденные куски пиццы, которую я могу подобрать и разогреть, пока они спят.

Конечно, мне страшно. Мне и раньше бывало страшно, но если всегда живешь в страхе, острота этого чувства уступает место тупой боли, на которую перестаешь постоянно обращать внимание — это как потеря Сэма или другие печали, которые всегда с тобой.

Иногда я вспоминаю дом — таким, каким он был. С натертым линолеумом и тикающими часами, с фарфоровыми собачками на каминной полке и работающим радио. Аромат свежевыпеченного пудинга с джемом, запах лавандовой мастики, выстиранные тюлевые занавеси, все вычищенное, чистое и светлое. Но те дни ушли, и по мне лучше быть старой и переполненной воспоминаниями, жить в этом тесном темном углу. Это лучше, чем жить там, внизу, на открытом и жестком свете, быть молодым и обнаженным в своей беззащитности, исполненным внутреннего крика, сталкиваясь с повседневным ужасом существования в мире, которому наплевать на тебя и который тебя даже не замечает…

Попрыгун

— Я единственный, кто может остановить прыганье, — сказал Натан Чарльз полиции.

— Интересно, почему? — спросил тот из двух рыжих констеблей, что был повыше, даже не пытаясь скрыть отвращение.

— Потому что я единственный, кто видел, как это произошло. Я же все изложил во вчерашнем заявлении.

Высокий рыжий констебль придвинулся ближе. Он недавно ел что-то с карри.

— Из твоего заявления, приятель, видно только то, что ты псих. Хуже, чем псих. Знаешь, что делают с такими, как ты, в тюрьме? Охрана тебя защищать не станет.

Натан пытался сохранять спокойствие. Он напряженно думал, как бы объяснить по-другому.

— Вы верите в существование души? — спросил он. Легавый пустым взглядом посмотрел на своего дружка-коротышку. — Я человек нерелигиозный, но я верю, что душа, которую несправедливо обидели, может стремиться к восстановлению справедливости. Вы никогда не пытались исправить положение вещей? А если бы вы были при этом мертвым? Разве это не представляло бы опасности для души? «Попрыгун», «Хоп» — это древнее название дьявола, вы не знали?

— Так, довольно этой херни, — сказал тот, что пониже, выплевывая жевательную резинку на фольгу, чтобы потом ее дожевать. Он сделал знак партнеру. — Давай снова его запрем.

Натай Чарльз решил, что тратит время даром, пытаясь взывать к их духовности. Пока его не арестовали за убийство, никто даже не замечал его существования. Он был тихим нездоровым человеком с больной спиной, отчего всегда двигался осторожно, постоянно ожидая боли. Он был человеком, от которого в последнюю очередь можно было ожидать, что он кого-нибудь обидит, не говоря уж о том, что совершит настолько шокирующий насильственный поступок. Но за последние два года он попытался убить семерых детей.

Он делал это не для того, чтобы удовлетворить какое-то ненормальное желание, и не по финансовым причинам. Он пытался спасти жизнь другим людям. Натан постоянно напоминал себе, что он не сумасшедший.

«Я хороший человек, я просто был вынужден вступить на эту невероятную дорогу, — думал он. — Я попал в ловушку, в вилку ужасающей моральной дилеммы, которая не имеет одного простого разрешения. Но я должен бороться и найти его».

Говорят, полиция была в недоумении. Как можно было так часто нападать на детей и не попасться до того самого момента, когда он, в конце концов, нанес удар на людной улице? Они не знали, что Натан следовал схеме, разгадать которую не мог никто, и что он очень тщательно следил за тем, чтобы не оставлять следов. Он всегда дожидался благоприятной возможности совершить убийство, и жертвы его были беззащитны. Родители в наши дни, конечно, стали гораздо внимательнее, поэтому ему все-таки приходилось быть осторожным, но если все хорошо планировать и заранее обдумывать, то можно было вполне справиться с задачей.

Какова же была его цель? Два рыжих констебля наблюдали за ним и ожидали дальнейших инструкций, но никогда не задавались вопросом, почему арестованный вступил на этот путь — сменив удобную семейную жизнь на ненадежное прозябание в омерзительной комнатенке. Чтобы понять это, им пришлось бы пустить стрелки часов назад.

А всего два года назад Натан Чарльз был женатым человеком, который счастлив в браке, отцом трехлетней дочери. Он женился на Хлое — девушке, с которой встречался еще во времена учебы в Уорикском университете. У них родилась Мия — не по годам развивавшаяся черноглазая девочка, чье атавистическое поведение одновременно и восхищало, и поражало родителей. Натан много времени проводил с дочерью, потому что Хлоя работала, а он сидел дома и пытался закончить все те картины, которые позволили бы ему устроить вторую по счету выставку. Первая увенчалась относительным успехом, который вдохновил его на поиски в новом направлении, но слишком часто случалось, что он сидел, замечтавшись над этюдником, и принимался наблюдать за играющей Мией. Он был весьма доволен положением вещей: оно позволяло ему наблюдать за развитием дочери с близкого расстояния.

Где-то в то же время он начал ее рисовать. Он задумал серию набросков, которые отражали бы таинственные проявления ее растущего интеллекта. Он рисовал, не думая, — то, как сложены ее руки, рисовал ее затылок, и особенно не изучал свои труды, пока не завершил несколько набросков. Он разложил эскизы по папкам, решив подождать, пока у него не наберется несколько завершенных серий, а потом задумал сделать из них большое сложное полотно.

Для Натана это была новая тема в искусстве. Первая его выставка была совсем другой, и вышла такой, какой вышла, потому что так располагалась их квартира. Семья Чарльз жила на широкой серой улице, в доме, стоявшем наискосок от входа в Холлоуэйскую тюрьму. Квартира была дешевой, потому что довольно сложно сдать квартиру с видом на тюрьму и дворик для прогулок заключенных. Но ни Натана, ни Хлою вид из окна не беспокоил, а света было много, потому что квартира находилась на верхнем этаже. Они никогда не видели людей, которые приезжали и уезжали в закрытых машинах; Натан понятия не имел, как выглядели охранники и заключенные, да и не думал об этом особо, пока не случился побег.

Холлоуэй[48] — это женская тюрьма с противоречивой историей, были в ней и арестованные суфражистки, и темная история с осуждением и казнью Эдит Томпсон[49] в 1923 году, и повешенная в 1955 году Руфь Эллис,[50] и проявления расизма, кульминацией которого были самоубийства чернокожих заключенных — уже в недавние времена. И тем не менее у этой тюрьмы были связи с искусством. Одной из самых поразительных вещей, связанных с тюрьмой, была серебряная брошь, которую преподносили всем членам Национальной женской партии, которые попали в заключение за пикетирование Белого дома в поддержку движения за право женщин на голосование. Брошь была изготовлена по образу была изображена опускающаяся решетка Холлоуэйской тюрьмы, запертая цепью с навесным замком в форме сердца на ней.

Убежала девушка по имени Джеки Лэнгфорд. Ее посадили в тюрьму за убийство отца, и хотя сомнений в ее вине ни у кого не было, все почему-то понимали, что ее надо было поместить в CI — в тюремное крыло для «психических», а не в отделение для обычных преступников. Медицинское обследование показало, что с душевным здоровьем у нее были проблемы. Были люди, которые говорили, что она ужасно страдала, когда была ребенком, и вообще не заслужила тюремного заключения.

В тот день Натан возвращался с Мией из магазина и почти дошел до входной двери, когда увидел тонкую бледную девушку, перебегавшую дорогу. Завизжали тормоза, раздался удар плоти и кости по металлу, и ее тело упало у их ног. Приземляясь, она раскинула руки, и запястьем задела Мию но лицу, губа девочки оказалась рассечена.

Мия закричала, больше от удивления, чем от испуга, и вот они уже были окружены офицерами в фосфоресцирующих желтых куртках. Натана и Мию оттеснили в сторону, полицейский уложил девушку на живот и наручниками заковал ей руки за спиной. Натану показалось, что это бесчеловечно: она же не хотела ударить его дочь, и вообще ему показалось, что полицейскому надо было для начала проверить, не сломаны ли у нее кости, а уж потом давить на спину всем своим весом. Он начал что-то говорить, но вооруженный офицер сделал ему предупреждающий знак: лучше молчи. Позже, когда о происшествии рассказывали в новостях, он с изумлением узнал, что девушке, Джеки Лэнгфорд, было всего двадцать три года. Она выглядела гораздо старше, по ее бесплотный вид был вызван объявленной за несколько дней до этого голодовкой. Она с самого начала сопротивлялась своему заключению, а за полчаса до побега в то утро высадила охраннику глаз пластиковой вилкой, предварительно «согласившись» что-нибудь съесть.

Мия тоже не понесла особого ущерба. Разбитая губа выглядела хуже, чем пострадала на самом деле, и вскоре она забыла этот инцидент. Натан читал о деле Лэнгфорд, потому что в газетах о нем впоследствии писали много: она умерла по дороге в больницу, но причины смерти толком были неясны. Мнения врачей разошлись: один говорил, что она была смертельно ранена в дорожной аварии, другой утверждал, что ее покалечила охрана по пути в больницу. Журналист предположил, что ей отомстили за членовредительство, которое она причинила их другу офицеру.

«Девушка, которая предпочла бы никогда не родиться» — так называлась одна грустная статья о Джеки Лэнгфорд. Под ней были две фотографии: на одной была Джеки в возрасте трех лет, уже изуродованная пренебрежением родителей, сжимающая жалкий букетик белых цветочков, на второй была ее могила. Там никогда не посадят даже таких цветов: в смерти она будет лишена понимания точно так же, как и при жизни.

Не все факты были доступны во время разбирательства ее дела: история изнасилования Джеки собственным отцом, часто выражавшееся ею желание умереть, попытки покончить счеты с жизнью. Она родилась в семье алкоголика и наркоманки, поначалу мать от нее отказалась, затем отец добился права опекунства, а потом забрал ее к себе. Вокруг разрешения служб социальной защиты вернуть ее отцу, который над ней издевался, разгорелся скандал. И в конце концов она его убила. Сочувствие публики к Джеки умерялось тем фактом, что на момент смерти отец ее был совершенно беспомощным инвалидом, и перед тем, как жизнь его оборвалась, она его пытала. Дело было и отвратительным и печальным, но смерть Джеки не положила конец порочному кругу насилия: через несколько дней в газетах написали, что ее мать убила ребенка, которого родила перед этим от другого наркомана, а потом покончила с собой.

Натан разглядывал хмурое лицо Джеки на нечеткой газетной фотографии. Он никогда еще не видел такого воплощенного несчастья и разрушения — неужели с этим нельзя было ничего сделать? «Такие вещи случаются, — говорила ему Хлоя, — и вряд ли кто-нибудь мог хоть как-то помочь». Она расстроилась из-за того, что Мия вошла в столь близкий физический контакт с женщиной, осужденной за убийство. Она хотела уехать из этого района, но говорить о переезде не имело смысла, пока Натан не продаст несколько картин со следующей выставки, а до нее оставалось еще семь месяцев.

Писать картины было не так просто. Ни одна из них его не удовлетворяла. У Натана было чувство, что он не понимает смысла собственной жизни. Неужели у него действительно ничего не получалось?

И к тому же он испытывал затруднение, рисуя Мию. Было сложно заставить ее сидеть спокойно, но, дав ей несколько цветных карандашей и лист бумаги, он обнаружил, что она может оставаться в одной и той же позе несколько минут. Он надеялся увидеть в ней признаки рано развивающегося художнического таланта, но эти надежды оказались слишком оптимистичными: она только калякала какие-то петельки, а цвет выбирала тот, что оказывался под рукой. По какой-то причине (вероятно, потому, что листы, которые он давал ей, были того же размера, что и те, на которых рисовал он сам) он хранил рисунки Мии вместе со своими собственными картинами. Однажды пришло в голову, что он мог бы использовать какие-то элементы ее каракулей в собственных набросках. Может быть, это и был тот самый прорыв, которого он ждал.

А затем случилась странная вещь.

Под конец жаркого утомительного дня (буря, случившаяся в середине августовского дня, ввергла Мию в тоску и раздражение) Натан достал все рисунки и принялся их сортировать. И хотя ему по-прежнему нравилась идея перемешивать оба набора эскизов, было ясно, что беспорядочное использование цветов, которым отличались рисунки его дочери, нарушало композиционный баланс, поэтому он попытался приглушить краски, наложив на них гель. Первые несколько попыток оказались неудачными: под слоем геля наброски Мии пропадали. Натан кинул листы на полированный сосновый пол студии и вытащил малиновый поливиниловый светофильтр, который и положил на каракули.

Малиновый немедленно убил все красные, желтые, оранжевые и более светлые тона, оставив синие, темно-зеленые и черные краски. К своему удивлению, он обнаружил, что смотрит на связное предложение.

Там было написано:

Я МСТИТЕЛЬ ЗА ВСЕХ ОБИЖЕННЫХ ДЕТЕЙ

Это было невероятно, но слова были совершенно внятными и выписаны были печатными буквами. Они были просто похоронены под многими слоями карандашных каракулей. Разразилась гроза, дождь начал стучать по оконному стеклу, а Натан упал на колени и вытащил из стопки все остальные листы, на которых рисовала Мия. Затем он стал накладывать тот же фильтр на другие листы и смотреть, что выйдет. Подобно закодированным узорам ДНК, на рисунках медленно выявились следующие предложения:

ПОТОМУ ЧТО ВСЕ люди,

КОТОРЫЕ НЕ ЛЮБЯТ

КОГО НАДО ВИНИТЬ

ПОТОМУ ЧТО НИКТО НЕ ОТОМСТИТ ЗА МЕНЯ

Я ЖАКЛИН (sic) ЛЭНГФОРД

ОНИ УМРУТ ОТ МОЕЙ РУКИ

РУКАМИ ДРУГИХ

СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ РЕБЕНОК

НЕ ТА

Перетасовав эти фразы и добавив первый рисунок, Натан получил следующее:

Я ЖАКЛИН (sic) ЛЭНГФОРД — НЕ ТА КОГО НАДО ВИНИТЬ. ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ НЕ ЛЮБЯТ. СВОЕГО СОБСТВЕННОГО РЕБЕНКА. ОНИ УМРУТ ОТ МОЕЙ РУКИ. РУКАМИ ДРУГИХ. Я МСТИТЕЛЬ ЗА ВСЕХ ОБИЖЕННЫХ ДЕТЕЙ. ПОТОМУ ЧТО НИКТО НЕ ОТОМСТИТ ЗА МЕНЯ.

Казалось, что кто-то играет с ним в странные гротескные игры, но как бы Патан ни старался, он не мог придумать рационального объяснения. Рисунки принадлежали его дочери, а печатные буквы складывались во фразы. И он видел, что во всех случаях они были тщательно похоронены под слоями каракулей. Он ведь сам видел, как ребенок собственноручно рисовал все эти картинки — начиная с пустого листа бумаги. Она составляла буквы черта за чертой, совершенно без системы, как это делал бы медиум.

Трясущимися руками он положил перед ней чистый лист. Обрадованная Мия схватила горсть карандашей и принялась чертить и возить ими по бумаге. Натан наблюдал целый час, и все никак не мог увидеть, как образуются буквы. Если они там вообще были, то они должны были состоять из сотен тоненьких линий, не связанных друг с другом. Забрав у нее лист и положив на него сверху малиновое прозрачное стекло, он прочел:

ОНИ НЕ МОГУТ ПОЙМАТЬ МЕНЯ, ПОТОМУ ЧТО Я БУДУ ПРЫГАТЬ

В этой фразе было еще меньше смысла, чем в предыдущих заявлениях, скрытых в рисунках. Хуже всего было то, что это было последнее предложение, которое написала Мия. Когда он попытался предложить ей порисовать еще, вечером в тот же день и в присутствии матери, Мия выдала обыкновенные девчачьи каракули, внутри которых не было спрятано ничего. Натан исследовал набросок всеми возможными способами. Казалось, дочь знала, что он за ней следит, и решила выставить его дураком. Когда Натан попытался показать рисунки Хлое, она приняла сторону Мии и не поверила ему.

В долгие вечера, когда жена была на работе, он наблюдал за девочкой. Он знал, что она находится где-то в других местах. Ее движения полностью изменились. Он наблюдал за ней, а она знала, что он наблюдает. В уголках ее глаз появилась хитрость. Она стала противоестественно спокойной и сосредоточенной при выполнении своих задач и усердно избегала его, как будто говоря: «Я знаю, чего ты хочешь, но ты меня не поймаешь». Она больше уже не была его дочерью, маленькой женской формой, привязанной к нему эмоционально, она была Мидвичским кукушонком,[51] кем-то, кого следовало опасаться, когда они оставались вдвоем.

Свернувшись клубочком в дальнем конце кровати ночью, он думал: «Я люблю ее. Моя дочь всегда была желанной. Она ненавидит меня. Как она может ненавидеть меня за нелюбовь?» Он знал, что ненависть исходит от женщины, которая завладела ею, но это казалось невозможным. Поверить в это было дико.

В течение месяцев, которые последовали за этим, брак Натана и Хлои начал разваливаться. Натан не смог нарисовать достаточного количества картин для галереи и потерял возможность устраивать выставки. Вся его энергия была растрачена на изучение дочери-пришельца. В поведении Мии появились странные закономерности. Разумное существо, этот осторожный дух, выявлял себя только в светлое время суток. После наступления темноты, когда Мия хотела спать, она оставалась собой. Создавалось впечатление, что та часть Жаклин Лэнгфорд, которая так долго не имела возможности наслаждаться светом, могла действовать только при ярком свете, даже если это был подернутый серостью солнечный свет Северного Лондона. Он представлял ее дух неким подобием клеток растения, связанных с фотосинтезом, — это была чисто химическая реакция, такая же безличная и безжалостная, как у отравленной орхидеи, раскрывающейся, чтобы выпустить свои подобные ползучему раку побеги.

Хлоя начала бояться оставлять дочь наедине с мужем, который так странно себя вел, но однажды зимним вечером, когда она ходила на прием к гинекологу, Натан принял решение отвести ребенка в уединенный уголок Клиссольд-Парка.

— Я знаю, что ты здесь, — шептал он Мие, глядя, как вялое ноябрьское солнце покрывает пятнышками ее лицо. Она принялась ковырять носочком короткого сапожка мокрую траву и взглянула на него с тем новым выражением лица, которое появилось у нее не так давно: «Папа никак не хочет поумнеть». Она смотрела ему в глаза так долго, что когда внезапно пустилась бежать, он подпрыгнул от испуга.

Он поймал ее с легкостью, настигнув в несколько шагов, когда она попыталась нырнуть под клочковатый куст колючего дрока. Она не вскрикнула и не попыталась вырваться из его рук. Он потянул, но шипы не хотели ее отпускать, цепляя одежду и оставляя на бледных ручках тонкие, как паутинка, малиновые следы царапин. Тело ее обмякло в его руках, и в какой-то момент он подумал, что убил ее.

Он понял, что она собирается сделать, только когда увидел мальчика — самоуверенного, крепкого паренька лет девяти-десяти, в накинутом на голову сером хлопчатобумажном капюшоне, с тлеющей сигаретой «Silk Cut» в сжатых губах. Он слонялся за кустами, и теперь замер на месте, а разумный дух тем временем набрал силу в инертном тельце Мии, приготовившись прыгнуть.

В тот раз он почти увидел, как он выскочил, — какая-то прозрачная огненная субстанция, след чистой энергии, который передвинул воздух между девочкой и мальчиком. Теперь Мия пришла в себя и кричала, в шоке от происшедшего, а мальчик уже смотрел на него ее искушенными глазами, готовясь броситься прочь. Натан рванулся за ребенком, но в руке у него осталась только серая курточка с капюшоном.

Хорошо было, что Мия, его дочь, вернулась. У нее не сохранилось никаких воспоминаний о том, что с ней произошло, и она снова стала в точности такой, какой была до этого приключения.

Зато холодность Хлои было перенести труднее. Ей не так просто было забыть неприятное поведение мужа.

Видение же мальчика, убегающего от него по мокрому парку, являлось каждую ночь и не давало ему спать. Он начал повторять свой маршрут, след в след, по траве, разыскивая парня. Так он прошел первые шаги в своей охоте, которой было суждено продолжаться восемнадцать месяцев. Вскоре жена с ребенком покинули его, но их потеря была просто ценой, которую он заплатил за возможность быть бдительным.

Он понял, что должен защитить детей города. У него не было ни денег, ни друзей. Он преследовал истерзанный дух Жаклин Лэнгфорд от тела одного ребенка к другому, следя за тем, как он прыгает, следя за семьями от Белхэма до Тутинга, до Финсбери-Парка, до Лейтон-стоуна, до Уэст-Хэмсптеда, но существо всегда в последний момент опережато его. Дух выбирал только маленьких детей: возможно, подростки были уже слишком закрытыми, слишком знающими. Он никак не мог понять механизм процесса. Он только знал, что это не было выдумкой.

Он наблюдал за тем, как дети менялись, и иногда ему удавалось остановить их, прежде чем они причиняли вред своим отцам. Но он так толком и не понял, что надо делать с ребенком, в которого она перепрыгнула. Должен ли он убить его? Остановит ли это ее, перестанет ли она вредить другим, — бесконечно?

В тот последний дождливый четверг на Эджвер-Роуд он настиг мальчика но имени Амир, в которого здорово уже попутешествовавшая душа Джеки перепрыгнула всего несколько минут назад. Он затянул шею Амира галстуком, настигнув мальчика перед магазином. Амир выбирал апельсины и несколько штук держал в руках. Когда галстук захлестнул его шею, апельсины выпали у него из рук и покатились в канаву.

Увидев, что ее ребенок пропал, мать Амира завизжала так, как это умеют делать только женщины с Ближнего Востока.

Позже Натан рассказал полиции все, прямо с самого начала, но, конечно же, они не поверили ни единому слову. Они хотели знать только, что он сделал с мальчиком. Когда Амира нашли живым на близлежащем кладбище, заплаканного и растерянного, врачи обследовали его и не нашли никаких следов насилия. Более того, мальчик даже и не помнил странного мужчину, которого опознали свидетели, видевшие его на улице прямо перед исчезновением ребенка. Дух снова перепрыгнул.

Полиция выпустила Натана. А что еще они могли сделать, как сказали они визжащей матери Амира? Буквально несколькими днями раньше они схватили человека, который бегал как оглашенный по Оксфорд-стрит с топором, крича своим потенциальным жертвам, что он — новый посланник Дьявола на земле. Такие уж настали дни — все психи повылезали из укрытий. Может быть, дело было в том, что их просто стало слишком много. Вина Натана не была доказана.

Но Натан Чарльз уже не был прежним. Его жена подала на развод. Она хотела знать, что именно он сделал с ребенком, пока они были на кладбище. Она связалась с матерью Амира. В конце концов завели дело, которое поддержали родители детей по всему Лондону — они узнали его по фотографии, опубликованной в «News of the World», и сделали сайт в сети, на котором выступили со свидетельскими показаниями. Хлоя свидетельствовала против него. Несмотря на то, что во время разбирательства выплыло не так уж много страшных деталей, Натан оказал себе плохую услугу, настаивая на том, что его история правдива. Его поместили в психиатрическую лечебницу в Северном Лондоне.

Прошло два года, и ему разрешили гулять по окрестностям под присмотром врача. Однажды в холодное воскресное июньское утро Натан пошел на кладбище, куда отвел когда-то мальчика Амира. После этой прогулки он стал совсем спокойным и больше уже не пытался убедить врачей и следователей в своей правоте. Потому что он увидел маленькие цветочки, которые расцвели на мрачной могиле Жаклин Блэндфорд, на том самом месте, где он вытряхнул ее дух из запуганного мальчика. Свежие белые лепестки преобразили холмик, сделав могилу обителью покоя, они были маленьким знаком благодарности мужчине, который пожертвовал всем, чтобы успокоить одну-единственную измученную человеческую душу.

Скорпионовый камзол

Розовые минареты вздымались над мечетью на пустынной городской площади, тоненькие, как кисточки. Их было восемь, и располагались они среди ста семидесяти семи куполов; говорили, что увидеть их можно было с расстояния в полторы сотни километров. Но краска уже начала облезать, и решетчатые тени внутренних дворов легли на высохшие клумбы и заросшие пылью фонтаны.

Лежащий ниже Босфор был покрыт коричневыми трупами, отпущенными на волю ветров и волн. Султан Сейфеддин Мехмет II не очень беспокоился о том, какие жертвы повлекли за собой его войны с неверными, и раздраженно жаловался, когда его пазар каик, или королевская лодка, взбиралась на волны, усеянные трупами. Его мать, валиде,[52] вдовствующая императрица, ныне контролировала город, стоящий на Золотом Роге (как это частенько делали матери в этих краях), и редко покидала Мехмета, пока длился световой день. По ночам она спала в изукрашенной комнате, устланной сусальным золотом, а охраняли ее двенадцать карликов с алебардами, которые были больше их размером.

У султана Сейфеддина было шестеро братьев, но трех из них удушили с помощью гарроты, двух выслали в Албанию, а единственный оставшийся, тот, который был разумен, молодой всеобщий любимец Баязед, находился под домашним арестом на своей половине в течение последних восьми пылающих жаром лет. Ему было суждено чахнуть в своей кафес, или клетке, до самой смерти, в компании одной лишь бесплодной наложницы.

Мягко говоря, государство было в расстройстве. Армии султана защищали границы ужасной ценой; двор был погружен в хаос, крестьяне ели кору деревьев, чтобы как-то выжить, и даже большую часть султанских лебедей переловили силками и зажарили отчаявшиеся крестьяне, чьи земли забрали, чтобы обеспечить военные лагеря.

Но жизнь — такая, какая уж есть, — должна была продолжаться. Города и деревни в стране становились спокойнее, потому что люди были слабыми, а для того чтобы передвигаться по запыленной местности, требовалось слишком много сил. Те верблюды и мулы, которых еще не сварили, чтобы съесть их плоть, работали, пока не умирали, и это было для них лучше. Отчаявшиеся матери отвергали волю Аллаха и душили новорожденных детей, чтобы не выпускать их в столь безрадостный мир.

И вот, вдовствующая султанша стала готовиться к брачному пиру. Она так увлеклась заказом всего необходимого — от рулонов тончайшей голубой камки, наполненных алыми лепестками роз, до маленьких круглых миндальных пирожных, покрытых желтой сахарной пудрой, что можно было подумать, будто она сама готовится стать невестой. Однако эта двусмысленная честь принадлежала Эйми — девушке, которую выбрали в жены султану, чтобы обеспечить союз с южными территориями государства.

Это означало, что султану Сейфеддину придется умерить внимание, оказываемое дамам сераля, наложницам-черкешенкам, которым он еженощно даровал притирания из амбры и тюльпаны. С этим ничего нельзя было сделать: султану рано или поздно все-таки предстояло сделаться отцом ребенка, а он не мог зачать наследника от девушки-рабыни. Эйми было десять лет — она была старовата для невест по меркам этой части земли (отец султана женился на девочке семи лет, когда ему было двадцать восемь), но страна не могла позволить себе дожидаться наследника слишком долго. Сейфеддин не интересовался ни любовью, ни браком, ни искусством, ни политикой, ни даже собственным народом. Он был ребенком в теле дородного тридцатипятилетнего мужчины, и больше всего ему нравилось устраивать веселые розыгрыши с людьми, которые находились в его власти.

Однажды он приказал, чтобы всех женщин в гареме одели в новые сорочки из оранжевого шелка, затем повелел привести их в султанские бани и там принялся тайно подглядывать за ними сквозь затянутое тканью окошко. Его портные вынули из сорочек нитки и склеили швы клеем, который растаял в жаре бани. Рубашки развалились на части, женщины оказались голыми, а султан, глядя на их смущение, веселился от души.

С тех самых пор вдовствующая султанша была недовольна придворными портными, а когда она была недовольна, с придворными происходили ужасные вещи. Вскоре северная стена дворца была уже покрыта паутиной кровавых потеков, которые полосками спускались от торчавших из стены крюков, а во дворце не осталось ни одного портного, которого можно было бы пытать.

Поэтому султанша призвала янычара и повелела поехать в первую же попавшуюся деревню, не опустевшую из-за холеры, и найти там портного, который смог бы сшить ей прекрасный наряд для намечавшегося бракосочетания.

Янычар опросил селян и отправился к молодому человеку по имени Абдул Пайзар, который жил с женой и дочерью в глинобитной хижине, стоявшей в конце выбеленной солнцем улочки, обочины которой были завалены скелетами умерших от голода животных. Янычар был поражен упадком и бедностью, которые увидел в городе, и подумал, как хорошо было бы, если бы портной оказался достаточно умелым и обеспечил и себя, и семью, потому что когда вдовствующей султанше служили хорошо, она умела быть щедрой.

— Как я понимаю, ты лучший портной в этих краях, — сказал янычар, пытаясь успокоить подрагивающего коня, которого остановил возле хижины портного.

— Я, конечно, говорю это сам, господин, но нет такого предмета одежды, который я бы не сшил.

— В таком случае, довольно долгое время ты никому не был нужен… или, по крайней мере, не получал вознаграждения, — заметил янычар, разглядывая драную одежду портного и его жалкое жилище. — Ты поедешь со мной во дворец и будешь служить валиде, вдовствующей султанше. Если справишься — разбогатеешь.

Так и получилось, что портной Абдул предстал перед вдовствующей султаншей, которая показала ему собственные наброски наряда, который хотела сшить: он состоял из тугого корсета, украшенного крученой золотой нитью, и из длинного шлейфа гусиных перьев, выкрашенных пурпуром. Ее царская скромность не позволила предоставить ему возможность спять с нее мерки физически, потому что руки крестьянина не могли прикасаться к плоти избранницы самого Аллаха. Поэтому портному предстояло угадать ее размер, что, с учетом склонности вдовы одеваться в многослойные костюмы, не упрощало его задачу.

Ситуация была сложной: Абдул знал, что если сделает корсет слишком свободным, мать султана покажется менее привлекательной, чем предполагаемая невеста ее сына, а за этим последует соответствующая месть портному — что-нибудь традиционное и долго длящееся, типа острых крюков. Если же, с другой стороны, он сделает платье слишком тугим, ей будет в нем неудобно, и она не будет выглядеть вполне счастливой, а результат будет тот же — внутренности незадачливого портного вскоре достанутся собакам на улице.

Но Абдул был умным человеком и придумал решение проблемы: времени у него было мало, а средств — много, поэтому он заставил дворцовых швей сделать не одно платье, но десять, каждое немного другого размера, так, чтобы вдовствующая султанша смогла выбрать тот объем, который в точности соответствовал бы ее размеру.

План оказался очень удачным, и работа над платьями закипела. Когда все десять платьев были закончены незадолго до полуночи накануне дня свадьбы, портной проверил работу швей при свете лампы, и только осмотрев каждую вещь подробнейшим образом, одобрил все платья. Он обратил внимание, что в материи одного из платьев был небольшой недостаток — вряд ли заметный, если не разглядывать его пристально, но все же это был недостаток. В любом случае, было слишком поздно затевать шитье другого платья, и, кроме того, наряд с браком имел всего один шанс из десяти, что его выберут.

К несчастью, уже спустя несколько часов портной обнаружил, что вдовствующая султанша выбрала платье с браком.

На невесту почти никто не смотрел, потому что, несмотря на то, что она была тонка и робка, с безупречной кожей ребенка, не так давно покинувшего материнское лоно, вдовствующая султанша приказала, чтобы ее лицо было спрятано за вуалью из плотного красного атласа, и запретила ей надевать хоть какие-нибудь драгоценности. Сама же она имела на ногах пятидюймовые панттоблес — туфли, поднимавшие ее над всем остальным двором, а платье ее было украшено сплетенными шнурами из золотой нити, унизанными жемчугом.

Свадьба проходила в мечети, расписанной оранжевыми и белыми полосами, под обширным навесом из светло-вишневого бархата, натянутого между четырьмя золотыми деревьями. Навес, конечно же, был расположен под углом, ибо ни один Оттоман не желал любоваться миром, состоявшим из квадратов, углов и прямых линий: подобное устройство пространства отдавало смертью. Ничто не было прямолинейным и бесхитростным в этом мире — ни любовь, ни война, ни месть.

Процессию к свадебному банкету возглавлял начальник военной полиции и его офицеры, судьи, эмиры, визири, муфтий, гобоисты, музыканты, стражи арсенала, казначей, евнухи, и только после них шла семья принцессы, чтобы знала свое место при доступе к кормушке — в соответствии с дворцовым распорядком.

Все шло хорошо, пока портной не заметил, что бракованный рукав платья вдовствующей султанши зацепился за золотое плетение на ее браслете. Этого оказалось достаточно, чтобы спинка ее корсета, который был туговат, начала расходиться, да при этом довольно быстро. Чем больше двигалась вдовствующая султанша, тем больше рвалась ткань, пока придворные у нее за спиной не начали шептаться и указывать пальцами. Мечеть постепенно погружалась в неестественное молчание, и только сама Вдовствующая Султанша не могла понять, что происходит.

Сказать, что, обнаружив происходящее, она потеряла контроль над собой, было бы большой недооценкой. Она потеряла разум, достоинство, перестала владеть собой и в результате потеряла равновесие, с грохотом сверзившись на землю со своих высоких панттоблес.

После того как ее похлопали по щекам влажными розовыми лепестками в уединенном покое спальни и она пришла в себя, она немедленно приказала казнить портного — предпочтительно через привязывание к жеребцам, которые тянут в разных направлениях.

Однако султан Сейфеддин придумал идею получше. Его страсть к практическим шуткам последнее время приняла немного более жестокую форму, как могли бы подтвердить подружки невесты, которых заставили пересечь ковер, выложенный из горящих углей. Султан заметил, что больше всего на свете портной заботится о благополучии своей прекрасной дочери Мирисы, эбонитовый портрет которой он всегда носил на шее.

— Скажи мне, — спросил султан своего Великого визиря, — кто самый уродливый человек во всем пашем царстве?

— Как же, господин, нет никого более смехотворного, чем наш собственный муэдзин, наш царский астролог, — ответил Великий визирь. Это было верно: Ибрагим, придворный астролог, получил свой дар еще ребенком, когда упал с отцовской лошади, несясь но пустыне. Бедного мальчика протащило четверть мили по горячему песку. Раскаленные солнцем песчинки обожгли его кожу, подобно миллиону огненных угольков, и вошли в его лицо, как осколки расплавленного стекла. Теперь Ибрагиму было двадцать два года. Хотя он был силен и хорош телом, говорили, что лицо его может заставить остановиться даже итальянские часы с шестью циферблатами, которые стояли в Часовом зале, за главным внутренним двором. Ни одна из наложниц (комнаты которых выходили на жилище астролога) не осмеливалась выглянуть из своего скромного окошка, когда Ибрагим работал над таблицами, потому что его рабочий стол был виден из их апартаментов.

Вот так и было решено, что дочь портного должна выйти замуж, против своей воли, за самого уродливого человека во всем царстве султана, в качестве воздаяния за ошибку ее отца, потому что в Оттоманской империи давно верили в то, что причинение страдания — искусство не менее утонченное, чем любое другое. В ночь накануне свадьбы Мириса билась в истерике, потому что чувствовала, что навлекла позор на свою семью, родившись девочкой. Свадебная церемония была скромной, присутствовали на ней только самые незначительные придворные, которые доложили султану, что когда девушка увидела лицо мужа, она не издала ни звука. Напротив, она приняла удар судьбы с огромным стоицизмом. Один из придворных рассказывал султану об этом с таким оттенком уважения, что султан велел выкинуть его из окна за предательство.

Портного же удержали при дворе и сделали личным портным султана, положив ему приличное жалованье. Чтобы месть султана была еще более изощренной, Абдул не имел права разделить свое вновь обретенное богатство ни с дочерью, которую поселили рядом с ним, ни с женой, которую принудили остаться дома без еды, в родной деревне, пораженной холерой. Вдобавок к этому, портному было запрещено разговаривать с Мирисой. Не мог он обращаться и к ее ужасному мужу.

Лишенный семьи портной чувствовал, что причин оставаться жить у него больше не было. Плохо выполненная работа приговорила их всех к убогому существованию, но если бы он покончил с собой, он бы поставил под угрозу жизнь из всех, поэтому портной с головой ушел в работу и изо всех сил пытался не думать о том ужасе, в который превратились ночи его дочери и одинокие, полные борьбы с нищетой дни его жены. Мир снова принялся за свое медленное и усыпляющее вращение, а портной шил, и наблюдал, и ждал.

Вскоре Эйми, молодая жена султана, стала взрослой настолько, что могла выносить ребенка, и так оно и произошло: она родила своему мужу здорового сына и наследника. Было назначено празднование, и султан приказал портному сшить камзол прекраснее, чем что-либо, виденное ранее. Он собирался произвести впечатление на жену в честь того, что они снова смогут проводить ночи вместе.

Утром в день-празднования Абдул преподнес султану свою работу. Аккуратно развернув шелковистый футляр, в котором лежал камзол, он достал из него действительно выдающееся произведение искусства. Он приметил этот фасон на картине, где был изображен путешественник с Запада, и с радостью отметил на лице султана улыбку одобрения. Более узкий в рукавах и приталенный, чем было обычно принято носить при дворе, камзол был сделан из единого, бесшовного куска, подобно второй коже, которая, как предположил портной, должна была вызвать у Эйми восторг. Более того, поверхность камзола состояла из ярко-оранжевых пластинок, находивших друг на друга, как чешуя на коже черепахи, и он сверкал под утренним солнцем — сначала рыжим, потом вишневым, а потом померанцевым светом, как будто отражая тысячу фосфоресцирующих закатов.

Конечно же, вещь понравилась султану, потому что темные цвета ассоциировались с окончательностью смерти, а свет солнца был совершенно противоположен этому. Сейфеддин был заворожен и возжелал примерить камзол немедленно, но Абдул настоял на том, чтобы провести примерку лично, и в редком приступе восторженного тщеславия султан позволил ему дотронуться до монаршего тела. Как только камзол был должным образом застегнут и затянут, султан призвал мать, чтобы заручиться ее одобрением.

Валиде, вдовствующая султанша, не относилась к женщинам, отличавшимся умением выражать восторг или удовольствие по поводу других, по даже она была заворожена работой портного. Она ходила вокруг сына кругами, как перекормленная гиена, восхищаясь камзолом со всех сторон.

— Он потрясающий, правда? Что это за невероятный новый материал? — сиял султан, ловя свое отражение в огромных медных панелях на стенах уборной. Он позвал евнуха: — Приведи сюда мой диван, — приказал он. — Я желаю оставаться в своих небесных одеяниях вплоть до начала празднования.

— Я бы не стал этого делать, ваше королевское величество, — предупредил Абдул. Султан был шокирован — никому не дозволялось говорить вне очереди в его присутствии.

— Чего бы ты не стал делать, прошу, скажи? — прогрохотал он.

— Вы не сможете расслабиться, государь. Видите ли, я сделал камзол из тысячи скорпионьих хвостов, и я посадил его на вас, как влитой. Поэтому если вы сожмете камзол в каком-нибудь месте, хвосты, — каждый из которых прошит золотой нитью и все еще содержит каплю яда, — выдвинется вперед и уколет вас сквозь подкладку, и я могу обещать вам, что это будет медленная смерть, потому что скорпионы, которых я отобрал, были среднего размера, вследствие чего ядовитость их столь же велика, сколь и болезненность их укусов. Любой нажим в любом месте этого камзола — и вы будете ужалены, ужалены и ужалены — снова и снова. Только укус пустынного тарантула может принести такое же страдание.

Султан разглядел левый рукав и осторожно стиснул пластинчатый материал, который состоял из сегментов, как шейка креветки. Сделав так, он увидел, что золотая нить натянулась, и в ужасе обнаружил, что одно из жал проникло через шелковую подкладку камзола, прижавшись к мягкой белой коже его запястья, и прокололо ее.

Портной отошел к двери, потому что султан издал испуганный и гневный рык.

— Сними его с меня! — завопил Сейфеддин, а вдовствующая султанша завыла в голос.

— Я не сделаю ничего подобного, господин, хотя уверяю вас, что я — и только я — мог бы попытаться снять с вас камзол, ибо только я один знаю, как расположено каждое жало, но я не сделаю этого, прежде чем вы не разрешите моей дочери прервать ее замужество.

— Как ты смеешь ставить мне условия! — заорал султан. — Стража! Разрежьте предателя на тысячу одинаковых кусков!

— Подожди, — прокричала вдовствующая султанша, — если ты нанесешь ему вред, ты никогда не сможешь снять камзол. Ты должен показать силу и кинуть ответный вызов этому неверному.

Султан в упор смотрел на портного. Абдул смотрел на султана. Положение было безвыходным.

— Очень хорошо, — усмехнулся султан. — Я покажу тебе силу избранного наследника трона Оттоманов. Султан обладает силой, с помощью которой может контролировать свое тело так, как никто другой из смертных и вообразить не сможет. Я больше не буду спать и буду все время стоять, вот так я и справлюсь с твоим предательским планом.

Так он и поступил — простояв всю церемонию, дальнейший вечер (после которого он отослал удивленную жену назад в ее личную спальню) и весь следующий день. Янычары построили ему специальную подставку, на которую он мог опираться руками, но к концу третьего дня железная воля султана начала оставлять его и глаза стали закрываться.

Мать приказала аптекарям смешать химические вещества, которые не дали бы ему уснуть, а когда даже те перестали ему помогать, она колола его булавками, чтобы он помнил о смертельных жалах скорпионов. Одежда, которая привела Сейфеддина в такой восторг, ныне сверкала на нем, подобно чешуе смертельной змеи, но он все равно отказывался терять сознание. Вдовствующая султанша велела запереть портного в комнате на то время, пока она придумывала для него соответствующую по изощренности пытку.

Кто знает, что могло бы произойти? Казалось неизбежным, что султан рано или поздно падет жертвой слабости своего тела и что его мать велит умертвить портного. Но вышло по-другому.

Вместо этого на четвертую ночь, такую же черную и беззвездную, как тьма на конце мира, когда султан стоял, опершись о свою подпорку, а портной оставался прикованным в своей комнате, в дверь Абдула постучали.

— Отец мой, я должна увидеть тебя, — на цыпочках перед жилищем портного стояла Мириса, заглядывая внутрь через темные звезды, из которых была сделана сандаловая решетка в двери.

— Дочь моя, ты не должна говорить со мной, — цепь на лодыжке портного не позволяла ему приблизиться к двери, поэтому он возвысил голос настолько, насколько осмелился. — Разве не достаточно позора я принес в нашу семью?

— Я вынуждена умолять тебя об одолжении, — видны были ее губы, сияющие в ромбовидных отверстиях дверной решетки. — Я хочу, чтобы ты выпустил султана из убийственного камзола.

— Зачем же мне это делать, после всего того, что случилось с нами? — спросил портной.

— Потому что произошло кое-что из ряда вон выходящее, — ответила Мириса. — Сейфеддин, возможно, и правит государством с помощью железного кулака, но даже он не властен над человеческим сердцем. Видишь ли, я полюбила своего мужа. Я знаю, что при дворе его считают омерзительным, но под обманчивой внешностью таится благороднейший характер в мире. Ты не должен чувствовать стыда за то, что навлек позор на свою семью, потому что ты принес мне счастье, которое я ценю превыше всех других вещей.

И тогда портной позвал янычар султана и попросил устроить ему аудиенцию с их господином, который уже почти не мог более бодрствовать, и поэтому стремился найти выход из этой ситуации, без того чтобы потерять лицо. Абдул согласился снять с него камзол, предварительно заручившись у Сейфеддина и его матери обещанием, что ни он, ни кто-либо из членов его семьи не будут наказаны. Султан согласился с условиями договоренности, портной попросил ножницы и аккуратно освободил султана от ядовитого костюма с помощью нескольких продуманных разрезов. Трясясь от облегчения и изможденный несколькими днями бодрствования, султан свалился в свой паланкин, и его немедленно унесли в спальню, где он и проспал два дня и две ночи.

Но вдовствующая султанша не позволила портному уйти.

— Только султан может отпустить тебя, — воскликнула она, искусно скроив улыбку на лице, а он спит, как убитый, так что ты остаешься на месте.

Портной ждал. По обе стороны от него стояли дворцовые евнухи, вперившие взгляды прямо вперед; в руках у них были сабли. Когда село солнце и запах варящегося миндального риса проник в окна комнаты, портной принялся размышлять о своей судьбе.

Когда Султан наконец-то проснулся (и заказал огромное блюдо из козлятины, запеченной с мандаринами), он призвал портного в свой кабинет. Абдул начал опасаться самого худшего, когда увидел, как к нему приближается Сейфеддин, а за ним идет вдовствующая султанша. Тонкая опасная улыбка разделила ее лицо пополам, как ножевой разрез на немолодом гранате. Оба они были одеты в тонкий черный шелк — официальный цвет, символизирующий приход скорой смерти.

Евнухи молча приблизились, встав в две дуги, и опустили паланкин за королевской четой. Портной слышал, что когда планировалась казнь, совершаемая с большой выдумкой, для нее использовали специальную церемониальную скамью. Когда Султан достал из одежды темный свиток, подозрения Абдула подтвердились. Но Сейфеддин задумал месть страшнее, чем боялся Абдул, потому что он прочел еще два имени — не только имя портного, но и имена его жены и дочери.

Когда указ был дочитан до конца, султан и его мать уселись, чтобы объявить вид казни. И тут их глаза расширились.

Абдул ждал, затаив дыхание и сжав зубы.

Султан и его мать замерли, сидя бок о бок друг с другом. Затем они начали кричать.

А потом портной, пошатываясь, прошел мимо покрытых пленкой пота евнухов, которые продолжали таращиться вперед. Им под угрозой смерти запрещалось предпринимать что-либо без приказания, поэтому они оставались на своих местах, как их и обучили.

Никто не осмелился следовать за ним.

В конце концов Абдул достиг двора, где до него уже не доносились крики вдовствующей султанши и ее сына, и сел на солнце перед выцветшим и высохшим фонтаном. Когда-нибудь, решил он, он сделает так, что все фонтаны во дворце снова заработают, потому что ему очень хотелось услышать, как плещется вода на ажурных плитках.

Он снова был свободным человеком.

Скорпионовый камзол оказался столь успешным предприятием, что он продолжил свои эксперименты, пока султан спал. Подчиняясь его указаниям, Мириса и ее муж отправились в пустыню и вернулись с полными корзинами. В плетенках находилось достаточное количество тарантулов, чтобы полностью покрыть темную поверхность сиденья в паланкине, предназначенном для транспортировки султана на казнь, хотя вшить их в сиденье оказалось задачей гораздо более сложной, чем вшивание скорпионьих хвостов, потому что на этот раз он работал с отравленными резцами, а не с отдельными жалами.

Вот сейчас почерневшие зады султана и его матери будут раздуты от одного из самых мучительно переносимых ядов в мире, известных аптекарям. Они в конце концов умрут среди ужасающих выделений смертельного гноя, но у них будет время поразмышлять о причине такой злой судьбы.

Абдул пошел на запах жарящейся дичи в султанскую кухню. Он решил как следует подкрепиться, прежде чем освободить молодого Баязеда из восьмилетнего заключения в тюрьме и прежде чем занять место придворного любимца возле первого мудрого правителя государства за многие десятилетия.

Один выходной

В тот вечер, когда я повез отца на запад, он был мертв уже в течение тридцати пяти лет. Знаю, что звучит это странно, но случилось следующее:

Я стоял на табуретке в ванной комнате, обдирая старую краску со шкафчика для белья с помощью одного из этих электрических фенов, и мысли мои были далеко. Краска вспузырилась и легко поддавалась нажиму скребка, но мне оставался еще где-то час работы, поэтому я прикидывал, что еще надо сделать в тот день, думал о проблемах с персоналом, которые возникли у нас в залах, а потом я неожиданно вспомнил, что сегодня Хэллоуин. И это немедленно заставило меня подумать об отце.

Признаюсь, что теперь вообще-то я не думаю о нем так часто, как бывало, но на Хэллоуин у него был день рождения, и хотя он никогда особо не любил отмечать даты, мы обычно ходили куда-нибудь пропустить по стаканчику, — обычно в «Королевский дуб».[53]

Пока я отжигал полоску старой зеленой краски, меня поразила мысль, что он бы пришел в восторг от этого навороченного приспособления, которым я пользовался, вместо старомодной паяльной лампы, которую, бывало, нам приходилось мучительно возвращать к жизни каждый раз, когда нам надо было ободрать старый лак. Он очень любил технические приспособления и изобретения, которые экономят время, его просто приводило в восторг то, как они работают. У него не было никакого особенного образования — ни высшего, ни технического — в те дни, когда он ходил в школу, образование ценилось невысоко, но обычно по вечерам он сидел на кухне, возясь то с тем, то с этим, то мастерил музыкальную шкатулку, то корпус для часов, говорил он мало, просто наслаждался простой точностью, которая требовалась для подобных занятий.

Я как раз подумал о том, чтобы отдохнуть и открыть банку пива, когда зазвенел звонок. Жена моя ушла в кино с подругой, и их не было всего час, поэтому, выключив фен и направляясь к входной двери, я подумал — уж не отменили ли их сеанс?

Когда я открыл дверь, я чуть не выпрыгнул из собственной кожи.

За дверью был отец, он стоял на ступеньках в своей старой коричневой кожаной куртке, а руки держал в карманах. Я не мог вымолвить ни слова. Я даже открыл рот, но ничего не получилось.

— Здесь жутко холодно, — сказал он. — Можно я войду?

Я был настолько потрясен, что просто отошел назад и открыл дверь пошире. Он вошел внутрь и миновал меня в коридоре. От него немного пахло баночным табаком, в точности так же, как когда он был жив. Выглядел он хорошо, — так же, как в конце того лета, когда попал в больницу. Загорелый, слегка исхудавший, волосы немного редеют, на бугристом носу, который он неоднократно ломал в молодости, — очки. Изборожденный морщинами лоб, прямо как у меня, и глубокие впадины, идущие от скул к челюсти, в точности такие, как начали появляться и на моем лице. Моя жена всегда говорила, что я стану его точной копией, когда состарюсь.

Так он стоял, держа руки в карманах, и ждал, когда я приглашу его в гостиную, что я и сделал.

— Здесь хорошо. Милая квартира. Ты, наверное, доволен тем, как устроился.

Он оглядел комнату, увидел стул с прямой спинкой и сел на него.

— Что… что ты тут делаешь? — Ничего лучше я не придумал и сказал именно это.

— Хэллоуин, — сказал он, все еще оглядываясь и осматривая комнату. — Мой день рождения. Знаешь, я бы выпил полчашки чаю.

По-прежнему остолбеневший, я пошел в кухню и поставил чайник на плиту. Когда я вернулся, он все еще сидел, держа руки в карманах, и с восхищением смотрел на полки.

— Черт, у тебя все еще стоят эти часы, — сказал он, указывая на тикающую коробку, которую сам он и сделал тысячу лет назад. — Они по-прежнему отстают на полминуты в день?

Я просто таращился на него.

— Как ты сюда попал? Я думал, что ты… — Я не мог заставить себя это произнести.

— Не знаю, — ответил он и нахмурился еще больше. — Я раньше никогда не возвращался, даже в дни рождений. Думаю, меня просто отпустили на один вечер — в качестве вознаграждения. Как Кэт? Все в порядке?

— Да, отлично. Ушла в кино.

— А где дети? — Он оглянулся в поисках детей.

— Они уже не дети, пап. Стивен женился, и у него самого уже выросли дети.

— Ну, знаешь, я ведь их не видел довольно давно…

— Все еще не могу поверить, что ты здесь.

— Да. Думаю, не можешь. — Он поднялся и принялся ходить по комнате. Он никогда не умел долго сидеть спокойно. Ненавидел телевизор. Предпочитал работать где-нибудь в сарае, мастеря что-нибудь на токарном станке. Сарая теперь нет. Весь наш район уже не существует.

— Отец…

— Ммм? — Он разглядывал рамочки с фотографиями, стоящие на книжных полках.

— Не знаю, что сказать. Это… невозможно.

Он постоял минуту или две молча. Он и когда жив-то был, особенно много не разговаривал.

— Для меня это тоже странно. До этого было… ничто. Больница. Причем давно, заметь.

Я осознавал, как проходят минуты, и боялся, что ему надо будет уйти, а мы так и не скажем друг другу чего-нибудь важного. Внезапно мне показалось, что он понял, о чем я думаю. Он провел рукой с взбухшими венами по редким каштановым волосам и стал на меня смотреть — долго и тяжело.

— Думаю, я могу остаться на вечер, сынок. Не знаю, как долго меня тут не было. Мать твоя умерла? — это было скорее предположение, чем вопрос.

— Да. Вскоре после тебя.

— Хмм. — Он держал сейчас свадебную фотографию Стивена, моего сына, и его жены.

— У тебя все еще цел тот старый мотоцикл?

— Ммм, нет… Его уже давно нет, пап.

— Жалко. А то мы могли бы поехать в Рейнольде и взглянуть на старый дом.

Мне не хотелось говорить ему, что улица теперь осталась одна такая, потому что все дороги вокруг нее сровняли с землей, чтобы проложить новую кольцевую магистраль. Эстакады и развязки ныне покрыли все окрестности, — те места, где некогда на пригорках стояли домики с ульями, а куры бегали по садикам. Еще в конце шестидесятых куры были там, в пригородах Лондона. Теперь в это было почти невозможно поверить.

— Что бы ты хотел сделать, папа?

Он вернул фотографию на место и повернулся ко мне.

— Да все равно. Можно поехать, пропустить по кружечке пива в «Королевском дубе».

— Его снесли. Хотя «Солнце в песках» все еще стоит. Тебя не было тридцать пять лет. Здесь очень многое изменилось.

И вот тогда меня осенила идея. Похоже, что его она осенила ровно в тот же момент.

— Хочешь посмотреть, что у нас тут стало новенького, пап? Здесь произошла куча разных новых вещей.

Глаза его загорелись, и он широко улыбнулся. Он принялся застегивать свою старую кожаную куртку. Я заметил, что на нем та же самая одежда, которую он носил тем летом, когда умер.

— Ну, пошли тогда… покажи, что они сделали с… какой сейчас год?

— Две тысячи третий, пап.

— Черт. Эти старые дома долго простояли. Никогда бы не подумал, что они столько протянут, судя по тому, как шли дела.

— С чего ты хочешь начать?

— Отсюда, с дома. — Он бродил по комнате, ему очень хотелось увидеть что-нибудь интересное.

— Хорошо, — начал я. — О! Знаешь, у нас в течение многих лет была женщина премьер-министр.

— Черт, да ты шутишь. Ну и как она?

— Просто прекрасно. Значит, вот… лазеры и компьютеры, — это все сильно развилось с тех пор.

— Я так и думал. А ты все еще делаешь вещи из стекла? Всяких животных там и прочее?

— Нет, сейчас все делают машины. А я — менеджер выставочного зала. Сейчас то, что я делал раньше, никому не нужно. Посмотри на это, — я показал ему свои старые электронные часы.

— Черт побери, они используют ртуть! И весят немного, правда?

— Кристалл кварца. Он выдает импульс, когда через него проходит электрический заряд.

— Дорогие?

— Нет, на гаражных распродажах их раздают задаром. Посмотри на это, тебе понравится, — я показал ему свой компьютер, зажег экран, а затем подключился к Интернету. Запустил простую компьютерную игру-головоломку и объяснил, как это все работает.

— Ты хочешь сказать, что они сделали это все просто ради детской игрушки?

— Нет-нет. В нем куча практических приложений. Ты можешь находить разную информацию, просто он вообще-то оказался не настолько хорош, как все раньше думали. В нем слишком много вещей, которые никому не нужны, — я показал ему кое-какие сетевые страницы и дал постучать по клавишам.

— Немножко запутанно, — сказал он радостно. — Всякие изобретатели, помню, носились с этой идеей во время войны. Тьюринг и вся эта шайка-лейка. А что у тебя еще есть?

В течение следующего часа я водил его по дому, вытягивая ящики и открывая шкафы, отыскивал самые разные штуковины, о которых ему можно было рассказать. Глядя ему в глаза, я пытался понять, не оказался ли мир менее интересным, чем он надеялся. Изменилось-то не так уж и много. В доме все еще были старые стулья и столы, и кровати, и телевизор. Его забавляли разные глупости, типа собачки-робота, которая махала хвостом, когда ей свистели. Его очень заинтересовал проигрыватель компакт-дисков.

— Это как пластинка, — объяснил я. — Она покрыта крошечными дырочками, которые считывает концентрированный световой луч. Его изобрели уже много лет назад.

Он покрутил диск в руке, и его пальцы не оставили на поверхности смазанных следов. Я коротко дотронулся до его руки. Она была холодной и сухой.

Меня снова осенило, я вытащил из кармана свой мобильный и открыл его.

— Смотри, — сказал я, — телефон, такой маленький, что его можно носить в кармане. Никаких проводов. И им можно фотографировать.

Он прищурился, глядя на крошечный экран:

— Зачем?

— Не знаю.

После того как мы посмотрели свадебные фотографии Стивена, я предложил поехать выпить пива. Ему было интересно все, что касалось приборной доски в машине, и почему она подсвечивалась, как проигрыватель для компакт-дисков. Это казалось ему слишком навороченным, без необходимости сложным.

— А кто вообще ее сделал? — спросил он, оглядываясь на заднее стекло и разглядывая окрестности через свое окно, когда мы отправились к Тоттенхэм-Корт-Роуд.

— Японцы, — ответил я. — Они сейчас много машин делают.

Он молчал, пока мы не припарковались в подземном гараже рядом с Шафтсбери-авеню.

— Здесь стало много новых зданий. Мне не очень нравится, как они сделаны. Все это стекло, никакой возможности уединиться.

— Всё делают машины на заводах, а потом уже собирают части на месте, — объяснил я. — Никто ничего больше не делает руками. Вещи уже не ломаются, как раньше.

— Это хорошо. А улицы очень грязные, да? Дороги все разрыты — почему? И людей больше, чем раньше, — он указал на человека, который брал деньги в банкомате. Я объяснил, что это такое.

— А как они знают, что это ты, а не еще кто-нибудь? — спросил он.

— У тебя есть такая карточка, видишь? — Я достал свою из портмоне. — И специальный номер, который больше никто не знает.

— Снова компьютеры. Хммм.

— Точно.

Мы вошли в один из старых пабов в Сохо. Мне показалось, что там ему будет приятнее, чем в заведении с мигающими огнями и видеоэкранами. Я отыскал марку пива, которого он хотел бы выпить, и мы уселись в углу, подальше от музыкального автомата.

— Тогда у них тоже была вся эта громкая музыка. Черт, ты только посмотри на них, все вырядились, как на Хэллоуин.

Две девушки из готов вошли в паб и направились к бару. Обе были одеты в черный пластик и кожу, с белыми лицами, в носах — цепочки.

— О. Они… что-то типа стиляг, — никак иначе я не смог объяснить ему суть их стиля. — Они просто так наряжаются, когда идут куда-нибудь отдохнуть.

— Должно быть что-то, что осталось совершенно таким же, — сказал он.

— Ну, Клифф Ричард все еще на месте.

Он молчал все то время, пока к готическим девушкам не присоединились двое сильно накрашенных юношей в высоких шнурованных ботинках. Все они говорили по-немецки. Несколько растафарианцев уселись в углу, смеясь и выпивая.

— Здесь никто не говорит по-английски, — сказал он. Это была не жалоба, а наблюдение. В целом он выглядел менее удивленным, чем ему было бы положено при таком неожиданном скачке в будущее.

— Путешествовать дешево, папа. Теперь можно объездить весь свет.

— Значит, войн больше нет, да? — спросил он, допивая свое пиво.

— Есть, только они теперь другие, они ведутся скорее ради того, чтобы делать деньги, а не захватывать территории. Еще хочешь?

— Я тебя сам угощу, только не знаю, хватит ли у меня, — он вытащил горсть старых монет — в шесть пенсов и трехпенсовых.

— Они уже не используются, пап, — я показал ему новые деньги.

— Слишком маленькие, — сказал он, взвешивая несколько десятипенсовых монет в руке. — Слишком легкие. Не ощущаются, как настоящие деньги. Наверное, и не купишь на них много.

Мы выпили еще по пинте, и я рассказал о каких-то вещах, которые делал после того, как видел его последний раз. Все это звучало так обычно, так буднично. Я раньше думал — как, наверное, и многие другие люди, о том, что сказал бы ему, если бы мы когда-нибудь встретились, и я знал, что вспомню все эти вещи, после того как он уйдет. Я посмотрел на часы. Только что пробило одиннадцать.

— Они не били в колокол, — удивленно сказал он. — По крайней мере, они наконец-то что-то сделали с законами о продаже спиртного.

Пока мы заканчивали свое пиво, сидя рядом за окантованным медью столиком, он просто смотрел в пространство, слушая музыку. Он постукивал пальцами левой руки по меди, хмурясь. Затем он улыбнулся.

— Помнишь, как мы катались на старом байке в Детт-линг и Бокс-Хилл?

— Как же это забудешь, пап? Сэндвичи с яйцом на полянке, а мама разжигает примус и делает чай. Было весело.

— Хотя я был с тобой строг.

— Это оказалось к лучшему. Тогда так было принято. Теперь жизнь у детей совсем другая.

— Лучше?

— Да, в чем-то. Но им приходится беспокоиться о большем количестве вещей.

Когда мы вышли и пошли по улице прочь от огней Лестер-сквер, вокруг нас зашевелился холодный ночной воздух, выносящий тепло из окон китайских ресторанов, теснящихся вдоль противоположного края дороги. Я заметил, что его старые перчатки из овечьей кожи засунуты в карман куртки по причине ненадобности. Мы остановились возле магазина, торгующего электроникой. Большое объявление в витрине гласило: «ПТЕРОДАКТИЛИ НА РАДИОУПРАВЛЕНИИ ЗА ПОЛЦЕНЫ». Я объяснил, как работают цифровые фотоаппараты. Пока я говорил, он кивал с интересом, но мы оба понимали, что его время выходит.

— Где люди находят время всем этим пользоваться? — спросил он. — И что они со всем этим делают?

— У людей теперь гораздо больше вещей, чем раньше, — сказал я ему. — Жизнь стала быстрее, люди хотят все время получать удовольствие.

— Почему они просто не разговаривают друг с другом?

— Даже и не знаю.

— Все эти вещи. Это же бессмысленно.

Мы дошли до угла Кембридж-Серкус. Там было не особенно много людей. Я посмотрел на часы, было без трех минут двенадцать. На другой стороне улицы закрывался магазинчик, торговавший жареной курицей на вынос.

— Мне жаль, что мы не увиделись с Кэт. Она хорошая девочка. Здорово было опять съездить на запад. Все выглядит так же, только народу гораздо больше. — Он снял очки и машинально протер линзы.

— Я очень рад, что ты появился, — сказал я. — Мне было сегодня очень хорошо.

Он оглянулся вокруг, посмотрел вперед и назад, оглядывая Чаринг-Кросс-Роуд, чего-то ожидая. Казалось, что на север направляется очень мало машин. Издалека к нам приближался ярко освещенный пустой автобус.

— Я думаю, дело в том, что… — он надвинул очки обратно на переносицу, — я скучал по дню рождения. Так долго был в больнице. Думаю, кто-то из родных сделал так, что я смог вернуться.

Я слышал, как мотор автобуса работает вхолостую, ожидая переключения светофора на другой стороне площади.

— Похоже на правду.

— Думаю, это просто совпадение, что сегодня Хэллоуин. Мне такие вещи совсем не подходят. Это твоя мать верила в судьбу, гадание на чайных листьях и в гороскопы.

Автобус пересек дорогу и, по правилам, должен был продолжать ехать вокруг площади к северной части Чаринг-Кросс-Роуд. Вместо этого он поехал к нам. Теперь я увидел, что в нем сидела пара пассажиров — молодой мальчик-азиат и пожилая дама. Отец похлопал по карманам и повернулся ко мне.

— Кажется, ничего не забыл.

— Это твой автобус?

— Хм-м.

— Ты еще вернешься?

— Не думаю, что смогу. Думаю, что выходной дают только один раз.

Я улыбался, глядя, как он забирается на платформу автобуса. Когда автобус начал выруливать на дорогу, отец повернулся ко мне и тоже улыбнулся.

— Бьюсь об заклад, это твоя тетя Нелл, — сказал он, внезапно рассмеявшись. — Теперь, когда увижу ее, смогу сказать, что с тобой все в порядке, Билли, мальчик мой. Просто уверен, у нее все еще есть этот чертов говорящий скворец.

— Стой! — Я протянул руку и дал ему электронные часы. — Все, что могу.

Он зашел внутрь и уселся на нижней палубе автобуса. Но он смотрел на меня, пока огни автобуса не растворились в холодном тумане, который затянул лежавшую впереди дорогу и пока звук мотора не слился с отдаленным шумом городского уличного движения.

Возвращаясь домой, я думал о том, как будет хорошо когда-нибудь навестить моего сына.

Эмоциональный ответ

В тот вечер, когда Нелл встретила мужчину, в которого влюбилась, она выглядела совершенно сногсшибательно, лучше, чем когда-либо в жизни, что могло означать только две вещи. Либо ей придется постоянно выдерживать напряжение, вызванное такой хорошей формой, как будто он находится где-то поблизости, либо она встретит его только после того, как он уже выпьет.

Нелл пришла на прием по случаю сбора средств для картинной галереи на Коламбиа-Роуд, которая располагалась в столь приятной местности, что по всему району подняли плату за жилье, а местных — выжили. Для вечеринки она выбрала обтягивающее черное платье от Билла Бласса,[54] в котором ноги ее выглядели длиннее. Она балансировала на каблуках удивительной высоты от Маноло Бланик,[55] которые немедленно оценили все присутствовавшие в помещении женщины — и по цене, и по достоинству. Волосы ее были выкрашены и подстрижены Дэниелом Гершезоном (лично, а не одним из его наемников), а в декольте блестел легкий загар — наследие конференции в Ницце, закрепленный аэрозолем «Блеск для тела после загара» от «Кларинс».[56] Она находилась в том весе, к которому стремилась.

На момент открытия она уже две недели питалась жидкими заменителями пищи «Слимфаст» на снятом молоке, и от этого была немного ошалевшей и слегка дрожала. Ее организм более не задерживал лишнюю воду, и она изменила режим преобразования углеводов в мускульный тонус, перейдя от поднятия тяжестей к тренировкам «пилатес».[57] Она ненавидела бесконечные записи хип-хопа, которые крутили в спортзале, не говоря уже о странно пахнущих мужчинах, которые сексуально порыкивали на тренажерах, развивающих мышцы пресса, и все время забывали вытирать пот.

К тому моменту, когда Нелл вылезла из такси и направлялась к галерее, выглядевшей подозрительно похожей на ресторан, переделанный на один вечер в выставочный зал, и была окружена большим количеством огней, чем Нюрнбергское шествие, дождь уже закончился. Воздух пах чистотой — а это случается в Лондоне так редко, что всегда замечаешь, когда это происходит. Ночь была сухой, ее дезодорант вполне справлялся, и для разнообразия она не выглядела так, будто по пути на вечеринку упала в колодец. Волосы ее находились точно в том состоянии, в котором оставил их Дэниел, — то есть, им была придана форма, но форма эта выглядела естественной. Нелл жила в постоянном страхе превратиться в свою мать, у которой на голове находился шлем туго накрученных буклей: их укладывали у нее на голове каждый второй вторник, а побрякушек она носила на себе больше, чем Энн Миллер[58] в возрасте восьмидесяти лет. На Нелл были скромные серьги из черного жемчуга, а на запястьях — минимальное количество дорогого серебра, но она все равно знала, что слишком старается понравиться мужчинам.

Справедливости ради надо заметить, что она ударилась в панику и приняла вид соблазнительницы по причине недавно прошедшего тридцать второго дня рождения — событие это ощущалось ею так, как будто весть о нем была вырублена на мраморной плите, а не упоминалась лишь в полученных ею поздравительных открытках. Ее лучший друг, мультипликатор Керри Мартинес, который был гетеросексуален, но ее все же не хотел, сказал, что тридцать два — отличный возраст и что когда Зигель и Шустер[59] создали Супермена, они специально нарисовали его тридцатидвухлетним, потому что считали, что это лучший возраст в жизни человека, на что Нелл напомнила Керри, что а) Суперен был мужчиной, и поэтому перед ним не стояла проблема борьбы с целлюлитом, б) в него были влюблены Лоис Лейн, Лана Лэнг и еще какая-то русалка, а у Нелл не было никого, и в) что он был героем комикса, которого, когда он носил очки, никто и узнать-то не мог, бога ради! Но в общем и целом выглядела она чертовски хорошо. Больше всего ее беспокоило, что могло случиться так, что она больше никогда не будет выглядеть так хорошо.

Поэтому, если она влюбится прямо сейчас, это не только поддержит ее самолюбие и восстановит самооценку, но, возможно, даже спасет жизнь. И вот сегодня, ровно в девять часов десять минут вечера она встретила мужчину, который изменил ее жизнь и разбил сердце. За то время, что они были вместе, на самом деле, разбились и склеились целых три сердца, но ведь нельзя сделать омлет, без того чтобы… и т. д.

Но сначала было искусство и, что более важно, канапе, сочетавшие в себе прозрачные срезы обжаренного тунца и синюшного, болезненно выглядевшего карпаччо,[60] нарезанного так тонко, что для того чтобы набрать по калориям эквивалент одного сэндвича с яйцом, надо было съесть целый поднос с этим канапе. Нелл пожалела, что не поела перед приемом, но в таком случае она без посторонней помощи не влезла бы в платье, а она пока не научила Биффо, свою кошку, застегивать ей сзади молнию, так что более безопасным выходом из положения было голодание.

После двух — нет, давайте скажем, трех — бокалов удивительно едкого шампанского цвета мочи (наверное, эту марку использует авиационная компания, специализирующаяся на перелетах эконом-класса) — того типа шампанского, которое немного отдает блевотиной, даже экспонаты стали казаться симпатичными. Это были работы, понять которые без километра сопровождающего текста невозможно — иначе не допрешь, что пять отрезков ржавого железа и ярд голубой нейлоновой веревки с колокольчиком на конце означают порабощение чувств женщин, думающих о своем теле.

Нелл не любила такого искусства, она любила другие произведения — те, на которые интересно смотреть. Это было даже не то искусство, которое шокирует англичан, — их вообще просто шокировать, — это было что-то другое: оно стремилось изменить восприятие зрителя посредством простого хулиганства. Нелл не хотелось слушать лекции об искусстве. Она пришла посмотреть на мужчин. Просто посмотреть. Больше ничего она не ожидала, потому что в течение долгих лет ожидала слишком многого.

Ей вполне хватило бы улыбки и надежды на ответную улыбку, ей надо было, чтобы ее заметили, чтобы люди отметили ее взглядами. Ничего особенного — вполне достижимая цель, вполне в пределах ее возможностей, и это было хорошо. Но она и думать не могла, что в этот вечер все получится именно так. Стены были ослепительно белыми, освещение слишком ярким, зал слишком жарким и переполненным. Чтобы всего лишь добраться до бара, надо было проявить маневренность, превышающую уровень прочности ее платья, которое угрожало разойтись на спине.

Когда она приехала, было восемь тридцать, — ровно на три четверти часа позже начала приема и на сорок минут раньше того момента, когда она увидела мужчину с изумрудными глазами. Он уже был поблизости: стоял в пабе «Королевский дуб» через дорогу и ругался с женщиной, которая обвиняла его в том, что он заигрывает с официантками, вместо того, чтобы извиниться за то, что он не пришел к ней на день рождения предыдущим вечером. (Я понимаю, это сложно, но в жизни же ничего не происходит чисто, стык в стык, тем обиднее, иначе бы Нелл и этот человек встретились, влюбились друг в друга, оставались вместе всю оставшуюся жизнь, и никакого рассказа бы не вышло.)

Итак, Нелл посматривала на свои «Картье Пантера» — подарок от благодарного клиента, потягивала горькое шампанское и делала вид, что ее приводит в восторг отрез узловатой рыбацкой сети, прибитый к стене открывалками для консервов. И тут какая-то женщина постучала ее по плечу.

— Так я и думала, что это вы, — сказала женщина, одетая немного не по возрасту — на ней были штаны для занятий восточными единоборствами, за плечами рюкзак, а на ногах туфли на каблуках и с круглым носом. Нелл смутно вспомнила ее и классифицировала под заголовком «деловой обед в „Азия-де-Куба“,[61] Элис или Аманда». Затем женщина добавила: — Вы кого-нибудь здесь знаете?

— Не среди художников, — призналась Нелл, — я работаю с продавцом этой собственности.

— Могу себе представить, как дорого сейчас стало в этом районе, — сказала Элис или Аманда, и разговор, вступать в который Нелл не хотела, начался. Нелл не нравилось быть продавцом недвижимости, эта профессия безгранично ее смущала, и, тем не менее, она была до извращения хорошим специалистом в своей области, настолько хорошим, что ей вообще-то следовало уже заводить собственную фирму. Однако она была партнером в процветающей компании, имевшей шесть филиалов, и это давало ей возможность зарабатывать приличные деньги без этих приступов беспокойства, которые заставляют человека выскакивать среди ночи из кровати, чтобы приклеить самому себе бумажку с запиской не забыть что-нибудь сделать на следующий день.

— …Что жалко, потому что совершенно невозможно избавиться от запаха трупа в комнате, — заключила Элис или Аманда задумчиво, и Нелл задумалась над тем, какую часть разговора она пропустила. Она исподтишка снова взглянула на часы, осознавая, что в последнее время проверка времени стала чем-то вроде нервного тика, и взяла кусочек клубники, приклеенный к чему-то, похожему на треугольник картона, у проходящего официанта.

— Я думаю, художнику приходится заниматься массой всяческих вещей, — фыркнула Элис или Аманда, изучая расходящиеся протуберанцы шестиугольных гаек, покрытых розовым мехом. — Не уверена, что я бы захотела иметь такое у себя в гостиной, но смотрите — к ним прикреплено некоторое количество оранжевых бумажек с заказами.

— Это корпоративное искусство, — вступил низкий голос за ней. — Взгляните на размеры. Эта вещь создана для того, чтобы висеть в фойе офиса, она большая, умеренно провокационная, не угрожающая, нацеленная на то, чтобы быть проданной в какое-нибудь рекламное агентство среднего класса.

Нелл повернулась посмотреть, кто говорит, и с разбегу врезалась во Взгляд.

Немногие мужчины умеют пользоваться Взглядом. Это был взгляд, который плавил шапки полярных льдов и поднимал уровень океана. Он заставлял раскрываться пещерные анемоны и обнажал женские тайны. В его состав входил легкий наклон головы и подъем глаз — так, чтобы они улыбались из-под линии бровей — одновременно невинно и развратно. Этот человек овладел искусством Взгляда в совершенстве: бросая его, он не выглядел полным идиотом. Он знал, что это мощное оружие, и разумно дозировал его применение. Нормальный человек никогда не станет наставлять заряженный револьвер на одного и того же человека чаще, чем один раз за вечер.

У Нелл перехватило дыхание. Загорелая рука протянулась вперед, заставляя Элис или Аманду отодвинуться в сторону. На нем был фантастически элегантный пиджак от Тьерри Мюглера[62] поверх черных джинсов и хлопчатобумажных кроссовок «Адидас»: он признавал важность вечера, но не склонял перед ним голову.

— Рафаэль ДеНапьо, — сказал мужчина, у которого были короткие черные волосы, широкие плечи и глаза цвета пустой бутылки из-под джина «Гордонз». Наверное, он зарабатывал на жизнь, снимаясь в рекламе безопасных бритв. На фотографиях он получался отчасти слишком уверенным в себе, щурящимся на солнце, как средиземноморский авантюрист, чье желание выглядеть консильере[63] приводило к тому, что его принимали за barista[64] или за мужчину, занимающегося проституцией. Он был похож на итальянца, но был наполовину испанцем и наполовину англичанином из города Лутон, что в графстве Бедфордшир. Мать его так и не смогла пережить потрясения, вызванного английской погодой, и воспользовалась услугами аэропорта сразу, как только снизились цены на билеты. Она оставила Рафаэля и его отца разбираться самим, и вследствие того, что отец его не мог разобраться ни в чем, Рафаэль научился разбираться во всем.

— Вам нравятся эти работы? — спросил он вежливо.

— Мы как раз говорили о том, как разочаровывает… — начала знакомая Нелл, но Нелл прервала ее.

— Вы ведь не художник, правда? — спросила Нелл.

— Нет, но я ее хороший друг. Она вон там, — он указал на элегантную чернокожую женщину в кожаном платье, облегающем фигуру, и с африканскими бусами на шее. — Она очень хорошо продается в банки.

— Но все эти заявления о порабощении женщины…

— Ну… Это предлагает покупателю историю, которую можно рассказать клиентам, это рисует их в выгодном свете, дает им возможность выглядеть филантропически.

— Что-то мне это кажется не очень честным, — заявила Нелл.

Он поднял бровь:

— Вы считаете, что зарабатывать деньги — плохо?

— Нет, конечно.

Элис или Аманда постучала по бокалу обручальным кольцом и пробормотала: «Наполнить», — а затем выскользнула в толпу, оставив Нелл и Рафаэля спорить об искусстве.

— Вы считаете, люди должны добиваться признания только после смерти? — спросил мужчина.

«Уже второй раз сегодня кто-то упоминает смерть, — подумала Нелл. — Остался еще один раз». Она испытывала иррациональный страх перед смертью, но разве его не испытывали все, кроме мексиканцев?

Нелл все никак не могла перевести дыхание:

— Почему здесь так жарко? — спросила она. Рука ее потянулась к горлу.

— Сохраняет это очарование, от которого перехватывает дыхание, — сказал он ей.

— Простите?

— Знаете, старая песня Фреда Астера «The Way You Look Tonight».[65] — Он одарил ее еще одной небольшой дозой своего Взгляда и повел к выходу дышать воздухом.

Она ощутила его руку у себя на спине, когда он направлял ее, и подумала, почувствовал ли он присутствие там маленького, но упорного жирового отложения, — она знала, что оно там было. В том, как он вел разговор, было что-то удивительно старомодное и странное, и от этого было неспокойно. Противоречивые эмоции, которые вызвало в ней это небольшое прикосновение, заставили ее осознать: надо чаще выходить в люди.

Снаружи была теплая ночь; было так ясно, что можно было слышать, как возле мэрии в Хэкни кричит женщина, и пожарные машины несутся к Тауэр-Хамлетс.[66] Через дорогу из квартиры каких-то стариков неслись звуки старого фильма компании RKO.[67] Может, это был какой-нибудь фильм с Фредом Астером. На обочине содрогалось припаркованное такси-малолитражка — не столько средство доставки пассажиров, сколько носитель колонок, в которых стучали басы старого школьного хип-хопа. Мимо них пронеслась волна режущего глаза запаха мочи. Лондонцам приходилось находить романтику в самых неподходящих местах.

— Ну, как вам сейчас дышится? — спросил он озабоченно.

«Дыхание у меня в порядке, — подумала она, — но вот пульс бьется так, как будто я только что выпала из самолета».

— Лучше, — сказала она, отводя взгляд и пытаясь представить вокруг приятный пейзаж. Но урны Коламбиа-Роуд никак Fie могли сойти за пальмы Тобаго, поэтому ее попытка провалилась.

— Возможно ли, чтобы канапе заставляли человека испытывать еще больший голод, чем до того как их съешь? — спросил он. — Вам не кажется, что вы сейчас голоднее, чем когда приехали?

— Как вы догадались? — Она посмотрела на него и почувствовала легкий укол в сердце, как будто кто-то кольнул ее разогнутой скрепкой. Он тоже посмотрел на нее, в его глазах нарастало удивление, и тогда она поняла, что он смотрит не на нее.

— Ну вот, такое увидишь не каждый день. Похоже, это какое-то знамение.

Она проследила направление его взгляда и увидела взрослого тигра, мягко ступающего по середине Коламбиа-Роуд. Тигр остановился обнюхать канаву, в которую рыночные продавцы выливают воду из цветочных ваз. У тигра было длинное тело, сквозь кожу проглядывали ребра, а шерсть была пятнистая и оранжевая, как у детского медвежонка.

Нелл и Рафаэль с уважительным недоверием смотрели, как он аккуратно вступил на щебенку, а затем остановился и свернулся полумесяцем, будто сонная домашняя кошка. Он широко зевнул, высунув огромный розовый язык, который вытянулся и загнулся на кончике, и из его пасти вырвалось низкое урчание, похожее на треск поворачивающегося турникета в метро. Над закрывающимися глазами животного вместо унизанных звездами небес Индии ярко светились аккуратные окна муниципальных квартир.

— Помнишь, как мы увидели тигра? — спросила Нелл спустя год и два месяца, когда они лежали в постели и смотрели жутко старый фильм ужасов с Джоан Кроуфорд, которая играла самую старую в мире женщину-инспектора циркового манежа.

— Господи, она похожа на трансвестита, — пробормотал Рафаэль, почти не слушая ее. — Хотя ноги хороши. Я уже видел этот фильм, в нем распиливают пополам Диану Доре.

— У него были такие желтые глаза, — Нелл подтянула пуховое одеяло, закрывая соски. Она до сих пор отдавала себе отчет в возрастной пропасти, лежавшей между ними, и редко позволяла ему увидеть себя обнаженной при включенном верхнем свете. Она была в некотором роде волшебницей, когда дело доходило до того, чтобы встать с постели и дойти до ванной так, чтобы он не увидел ее талию сбоку. Она знала, что это пустое, но он был настолько совершенен, что заставлял ее чувствовать себя слишком простым человеком. В течение одного года и двух месяцев она смотрела, как он спит в ее постели, его профиль наполовину утоплен в подушке, рот приоткрыт, — помятый ангел с блестящими веками и густыми непослушными волосами цвета сумеречного леса. Казалось невозможным, что кто-то может спать так красиво и не знать этого, но Рафаэлю удавалось не замечать ее взгляда, когда он просыпался. Он спал больше всех, кого она когда-либо видела, и проспал бы все воскресенье напролет, если бы она его не разбудила.

Квартира Нелл была расположена в Примроуз-Хилл, и солнечный свет проникал в нее из-за парка. Комнаты были маленькие, простые, выкрашенные кремовой краской и обставленные мебелью из переработанного дуба. Она платила за нее слишком много, но это была хорошая сделка, потому что, в конце концов, она была агентом по продаже недвижимости, и как бы это выглядело, если бы она не совершала хороших сделок? Рафаэль был высококлассным поваром, но он бросил кулинарию, чтобы стать художником. У него были загадочные работы — его рисунки и скульптуры разматывали клубки странных историй, полускрытых пейзажей, которые только смутно намекали на его истинные идеи.

Секс с Рафаэлем был мускульным, спортивным, заряженным энергией. Он как-то так особенно расправлялся внутри нее, что это сводило ее с ума. Он был молод, конечно, ему было всего двадцать три года, а ей сейчас было тридцать три, что, по идее, не должно было иметь значения, но почему-то имело. Он заставлял ее чувствовать себя моложе и делал какой-то смелой, и ей это было надо, потому что родители больше любили ее сестру — Карен была жената и имела двух детей. Что бы ни говорила и ни делала Нелл, это не могло заставить родителей смотреть на нее как на взрослого человека. Нелл считала себя зрелой, циничной обладательницей сухого юмора, но когда приезжали родители, они обращались с ней как с глупым ребенком, который ведет себя безответственно. Родители заставляли ее чувствовать, как будто она чего-то не сделала в жизни, но если бы она им это сказала, они бы принялись отрицать. Говорить же с Рафаэлем они и вовсе не могли и разговаривали только с Нелл, как будто его и не было в комнате.

У Рафаэля была маленькая мрачная квартирка на Каледониан-Роуд над металлоремонтной мастерской. В тот единственный раз, когда она приехала к нему домой, на рекламной полосе в витрине под окном его спальни было написано «Убийца с Кэлли-Роуд снова наносит удар». Нелл больше не приезжала к нему, а он не переезжал к ней, потому что она ему этого не предлагала. Она боялась, что он под каким-нибудь предлогом откажется, и щадила себя. Нелл финансировала его карьеру. Она сняла ему мастерскую, взяла напрокат мебель, купила холсты и материалы, необходимые для занятий скульптурой. Она покупала ему одежду и — ввиду того, что готовить не умела, а у него уже не было времени — покупала ему вкусную еду в приятных ресторанах с умеренными ценами, за что он регулярно выражал свою благодарность. Иногда он танцевал с ней в гости-пой — его широкая загорелая рука сзади у нее на талии, его сильное надежное тело ведет ее четко, мастерски.

Вы бы назвали это любовью? Ей было хорошо. Ей не хотелось, чтобы эти отношения во что-то развились, но она боялась, что все может закончиться, поэтому работала еще больше, и стала чаще ходить в спортзал, а Рафаэль делал ей горячие ванны, массаж ступней с ароматическими маслами и объяснял эффекты света, падающего на дерево. Иногда он проводил вечера у себя в студии, а затем, по мере приближения к двадцать четвертому дню рождения, стал иногда проводить там ночи. Нелл ни в чем его не подозревала, потому что ей казалось, что Рафаэль не замечает других женщин. Это они всегда замечали его.

Нелл старалась не задумываться о том, сколько это еще протянется, напротив, она твердила себе, что живет настоящим. Она жила как в дурмане и была безнадежно, жалко влюблена в него, несмотря на то, что в последнее время он стал как-то отдаляться от нее. Она отказалась от планов основать собственную компанию по продаже недвижимости, и вместо этого приняла предложение о партнерстве в фирме, которой управлял человек, считавший себя либералом, но на самом деле он был таким женофобом, каких и в семидесятые-то годы надо было еще поискать по ночным клубам. Она поступила так, потому что хотела, чтобы сбылась мечта Рафаэля.

На следующий день был день рождения Рафаэля, и Нелл приготовила ему сюрприз. Она нашла галерею, которая согласилась выставить его работы. Это был тот самый зал, в котором они познакомились на Коламбиа-Роуд, и вот в течение двух недель в июле этот зал будет принадлежать ему. Она знала, что у него уже готово достаточно работ, и позаботилась о приглашениях. Ей нужны были адреса его друзей, и однажды вечером, когда он уехал в студию и забыл мобильный, она открыла телефон и отыскала необходимые почтовые индексы. Она также наткнулась на сообщение, которое гласило: «Без твоей любви я только тень целую рафаэль». Она села на угол кровати: момент, которого она так боялась, обрел плоть, и солнце в ее жизни померкло. Сначала ей стало стыдно за себя, за то, что она не может быть сильной, а затем она разозлилась. Она набрала номер, на который было отправлено сообщение. Ответила девушка с детским голосом.

— Рафаэль дома? — спросила Нелл.

— Нет, он здесь не живет, — сказала девушка напряженно. — Кто говорит?

— Его жена, — сказала Нелл. — А вы кто?

— О, Боже мой! — воскликнула девушка и повесила трубку.

Нелл хотела знать одну вещь: как давно это продолжалось? Она набирала номер снова и снова, пока ей не ответили.

Квартира находилась в полуподвальном помещении эдвардианского дома на углу Крауч-Энд, где подъезды были засыпаны гравием и заставлены урнами, а на домах там никогда не бывало менее четырех звонков. Хоуп было не больше двадцати одного года, и она открыла дверь, одетая так, как Нелл не одевалась никогда, — натягивая расходящийся коричневый кардиган на груди, как будто пытаясь защититься от того зла, которое могла принести ей эта более старая женщина в отместку за ее ложь.

— У меня совсем мало времени, — извинилась она, оглядывая элегантную одежду своей соперницы.

— Ничего страшного, — Нелл опасливо опустилась на стул, усеянный кошачьей шерстью, и смотрела, как Хоуп приседает за плохо выкрашенным кухонным прилавком и появляется оттуда с разномастными кружками. Хоуп надо было сменить кондиционер для волос — волосы у нее, как говорят в рекламах, «разлетающиеся», но под этой мешковатой одеждой без талии, под этим беспорядочным покровом пряталась потрясающе привлекательная девушка. Хоуп с трудом добывала средства на жизнь, работая телемаркетологом в компании, которая специализировалась на пустых обещаниях и потихоньку разорялась. Они с Рафаэлем «встречались» — это она так сформулировала — уже почти год. Он обещал скоро перебраться к ней. Хоуп так самозабвенно верила в своего бойфренда и была при этом так искренне невинна, что Нелл с трудом могла поверить, что они говорят об одном и том же мужчине.

Хоуп была похожа на красивую актрису, играющую роль, в которой ей надлежало первую половину фильма провести в стиле гадкого утенка. Она была так неловка и так смущена, что боялась даже поднять голову и посмотреть в глаза Нелл. Было совершенно ясно, что она никогда в жизни еще ни с кем ни за что не боролась.

— Собственно, я ему не жена, — Нелл почувствовала, что хочет признаться ей в этом. — А где ты его встретила?

Ожидая, пока Хоуп найдет слова для ответа, она смотрела, как умывается кошка.

— Мы снимали небольшую картинную галерею в Хокстоне, и он начал рассказывать мне о своей работе, — кротко принялась объяснять Хоуп. — Поверьте, я и понятия не имела, что он с кем-то еще встречается.

— Встречается — это большая недооценка наших отношений, — пришлось заявить Нелл, которая отлично помнила, что это именно она финансирует его карьеру.

Хоуп потрясла головой, глядя в пол, смертельно смущенная необходимостью вести неприятный разговор с незнакомым человеком.

— Я помогла Рафаэлю в работе. Я придумала ему идею главного экспоната, который будет гвоздем выставки. Этот экспонат составлен из найденных вещей, которые должны символизировать любовь, которую мы друг к другу испытываем.

— Все лучше и лучше, правда? — Нелл нашла чистое место и поставила чашку с кофе, пить который было невозможно.

— Честно говоря, я думала, не встречается ли он с кем-нибудь еще, потому что он всегда работал допоздна… но, с другой стороны, художники же всегда работают не как все люди, правда?

— Если ты что-то подозревала, что же ты у него не спросила?

— Я не очень умею ссориться, — призналась Хоуп. — Мне не хватает уверенности в себе. Может быть, нам надо поговорить с ним вместе?

— Думаю, это плохая идея. Нам надо поговорить с ним по отдельности. Что бы ты ни делала, не говори ему, что мы встречались. Никогда нельзя открывать мужчине все свои карты.

— Я буду ужасно себя чувствовать, если ему придется выбирать между нами двумя, — сказала Хоуп, слабая, как зимняя тень.

— Тогда давай выслушаем его без предвзятости, — предложила Нелл. — Сукин он сын.

Выясняя отношения с Рафаэлем в следующие два вечера, Нелл и Хоуп сказали, что узнали о его неверности, вскрыв мобильный телефон, и настояли на честном ответе, в результате чего он с легкостью согласился оставить их обеих. Он сказал им — как они отметили, даже с каким-то облегчением, — что не испытывал ни к одной из них настоящей любви. Еще он сказал, что мужчине положено иметь столько партнерш, сколько он потянет, и хотя Нелл и Хоуп относились к нему хорошо, настало время расстаться. Собственно, он был даже рад, что это произошло, потому что они мешали ему полностью раскрыть свой потенциал. Он объяснил, что был готов совершить большой прорыв в мире искусства. Уходя, он ни в чем не раскаивался, был бодр, и каждую поцеловал в щечку.

Отдав Рафаэлю все свое доверие, Нелл потратила на него и все свои сбережения. Когда он ушел, она оставила мечты о своем возлюбленном, а Хоуп тоже пожертвовала ради него всем, что имела, и теперь потеряла веру в мужчин. Нелл объясняла себе, что в любви мужчины не страдают так, как женщины.

Первая выставка Рафаэля приближалась, и две женщины условились встретиться. Угощаясь мороженым на софе у Хоуп, они смотрели, как Рафаэль дает интервью по телевизору, и надеялись увидеть хотя бы какой-то намек на раскаяние. Но молодой художник был еще более обаятелен, чем обычно, и, к их обоюдному изумлению, сказал интервьюеру, что его искусство вдохновлено эмоциональной честностью, и еще — что без любви он был бы ничем. Он снял ткань, закрывавшую его главную работу — «Бездыханное сердце», и ни словом не обмолвился о женщинах, которые помогли ему достичь успеха.

Твердо решив как-то себя взбодрить, Нелл и Хоуп пошли в город и, проведя ночь в барах Уэст-Энда за опрокидыванием дорогих сладких коктейлей, осознали, как жестоко их использовали.

— Ты же понимаешь, что с юридической точки зрения мы ничего от него не добьемся, — сказала Нелл, заказывая еще по коктейлю. — Придется смириться с тем фактом, что на нашей шее прокатились. Мы старше его, в моем случае — намного старше, но не мудрее, — Нелл казалось, что возраст оставил на ней шрамы, точно так же рассматривала Хоуп свою застенчивость. — Я это так не оставлю. У нас есть один козырь: Рафаэль понятия не имеет, что мы с тобой знакомы.

— По крайней мере, у нас есть наша дружба, — высказалась слегка опьяневшая Хоуп. — Может, из этого что-нибудь хорошее и выйдет.

— Ты чертовски права: так оно и будет, — пообещала Нелл, скусывая вишенку со своей соломинки. — Мы с тобой уложим его на грунт лицом вниз.

Нелл понадобилась целая неделя, чтобы придумать способ отомстить Рафаэлю. Она написала Хоуп электронное письмо и сообщила, что они должны вывесить в Интернете объявление о поиске молодой девушки. Не просто какой угодно молодой девушки, но такой молодой, тоненькой и сногсшибательно сексуальной, что Рафаэль не сможет устоять. Она заставит его отчаянно влюбиться в нее и будет водить его за нос столько, сколько понадобится, чтобы он признался, что не может без нее жить. А затем она публично его отвергнет и разобьет на мелкие осколки его глупое бездыханное сердце.

Им нужна была девушка, которая ненавидела бы мужчин с настоящей, разрушительной страстью. Они долго мучились над составлением объявления. В конце концов сошлись на нескольких предложениях, заряженных глубоким подтекстом, и поместили письмо на паре десятков сайтов. После этого они принялись ждать собеседования.

Ожидание показалось им вечным. Сообщения и фотографии летали туда и обратно, но никто не подходил им, пока не объявилась Миранда. У нее был острый лондонский акцент, но дело было не в этом: она превосходно подходила под требования, выставленные в объявлении. Ей был двадцать один год, она училась в колледже, а в свободное время водила такси-малолитражку в Мидлсексе, чтобы сводить концы с концами. Она объяснила, что мужчины, обманщики и изменники, в прошлом заставили ее много страдать, и теперь она не доверяла мужчинам как виду, ненавидела их. Она чувствовала себя покрытой такими глубокими эмоциональными шрамами, что даже отказалась от выгодной карьеры модели, потому что больше не желала потворствовать мужским фантазиям.

За неплохую сумму, которая поможет ей закончить колледж, Миранда согласилась отправить Рафаэля, выражаясь фигурально, в прачечную. Она с готовностью согласилась выполнять правила, придуманные женщинами, и с негодованием отправилась покупать убийственно-сексуальную одежду, которую, как знала Нелл, любил Рафаэль. Ей в мельчайших подробностях объяснили, чего художник хочет от женщины и чего не хочет. Был отработан и вопрос о близости: Миранда была готова сделать все, что угодно, лишь бы поработить Рафаэля, показать ему, что значит по-настоящему разбитое сердце. Вскоре она была полностью готова к выполнению поставленной задачи и отправилась в мир с миссией — заставить мужчину пострадать от любви.

Настал вечер открытия выставки Рафаэля. Большая вывеска в витрине гласила: «Проект ДеНапьо — Эмоциональный Ответ». Если бы не это, картинная галерея на Коламбиа-Роуд выглядела бы почти так же, как в тот раз, когда они встретились на другой выставке: и гости, и даже канапе были теми же самыми. Но на этот раз Нелл наблюдала за Рафаэлем издалека. И она запретила Хоуп подходить к себе. Никто не должен был понять, что они дружны. Миранда приехала на такси, на ней была пара сияющих шифоновых треугольников, соединенных серебряными цепочками. Когда она вошла, разговоры в зале немедленно утихли. Нелл предупредила, чтобы Миранда не шла на контакт первой. Она бросила взгляд на Хоуп, находившуюся на другом конце заполненного посетителями зала, и ободряюще ей улыбнулась. Рафаэль заметил их протеже и немедленно двинулся навстречу. Они с Мирандой стояли, с восхищением глядя на составленный из всякого мусора пурпурный фаллос, который возвышался в центре зала. Когда Нелл посмотрела туда еще раз, они уже не стояли рядом.

— Что случилось? — прошипела Нелл Миранде, сделав ей знак уединиться в дамской комнате.

— Он совершенно отвратителен, — ответила Миранда. — Сказал мне какую-то идиотскую строчку из старой песни Фреда Астера.

Нелл покраснела от смущения, вспомнив, что чувствовала в той же ситуации.

— Никогда еще не встречала такого абсолютного подонка, — Миранда взбивала волосы, глядя в зеркало, как будто пытаясь избавиться от его духа.

— Так что ты ему сказала?

— Я сказала, что его работа — это просто один большой член, и фигурально, и буквально, и он просто пользуется своим раздутым самомнением, чтобы обманывать людей, убеждая их, будто у него есть талант. Он ушел.

— Ты же должна была влюбить его в себя, а не оттолкнуть!

— Это слишком сложная задача, Нелл. У меня от него начались корчи. Господи Боже, он такой елейный… И что вы обе вообще в нем нашли?

— Но ты должна это сделать, Миранда! Больше никто не сможет нам помочь. Пожалуйста, вернись и обольсти его! Если не ради денег, то ради всех женщин на земле! Подумай обо всех тех, кому он еще причинит боль, если только ты не положишь конец его деятельности!

Кажется, это ее проняло. Миранда подновила свою боевую раскраску и отправилась назад, на поле сражения, а Хоуп и Нелл наблюдали за ней от стойки бара. На этот раз она вступила в разговор, и что бы она там ни говорила, но все у нее получилось. Они договорились о встрече через несколько дней, затем Рафаэль новел ее обедать, а Миранда докладывала им все подробности этих встреч. Было ясно, что дается ей это нелегко: больше всего она ненавидела в нем неискренность и то, что его интересовало в ней только тело. Миранда принялась вставлять в свои речи дурацкие фразы, просто чтобы проверить, слушает он или нет, но было ясно: ее физическая красота сделала его совершенно глухим. Во время третьего свидания он умолял ее переспать с ним. Чем дольше она отказывалась, тем больше он в нее влюблялся. Нелл была в восторге от этих докладов, Хоуп — в меньшей степени, потому что не получала особого удовольствия от мести.

Свидания переместились по времени с вечера на день — они выходили вместе. Постепенно Рафаэль был вынужден изменить свое поведение: ему приходилось подстраиваться под эту удивительную молодую женщину. По прошествии шести недель Нелл начала волноваться — Миранде пора было уже отвергнуть его; Хоуп тоже с трудом переносила напряжение. Миранда объяснила, что ей надо было потянуть Рафаэля еще какое-то время — чем больше он влюбится, тем больнее ему будет падать. Она уверяла Нелл, что ее решимость была твердой, как прежде, что Рафаэль только укрепил ее уверенность в двуличности мужчин и что им всем втроем предстоит насладиться его падением. Он вошел в стадию преподнесения подарков и планировал представить ее родителям. Она все еще отказывалась с ним спать.

Однако прошло слишком много времени. Лето сменилось осенью, и Нелл стала выказывать признаки нетерпения. Пора было отставить Рафаэля! Нелл вызвала Миранду на встречу в местный паб в Примроуз-Хилл. Едва увидев Миранду, она поняла, что что-то случилось. Они сидели снаружи, и умирающее солнце отбрасывало тени на холодную траву. Пригубившая пиво девушка выглядела какой-то нашкодившей и чувствовала себя беспокойно.

— Я, наверное, должна сказать тебе, — сказала она, не в силах смотреть Нелл в глаза. — Я в него влюбилась.

— Как ты могла? — спросила Нелл в ужасе. — Ты же ненавидела его до кончиков ногтей!

— Он говорит, что хочет на мне жениться, Нелл. Слушай, я найду способ отдать деньги, которые ты на меня потратила…

— Дело не в деньгах, ты же знаешь!

— Он изменился. Я изменила его. Он узнал, что такое смирение, даже доброта. Он научился любить, Нелл. Он признает, что плохо поступал с женщинами всю прежнюю жизнь, особенно с тобой и с Хоуп. И он признал прошлые ошибки. Он пообещал, что в этот раз все действительно будет по-другому.

— Но это же именно то, как он это делает, Миранда, просто с тобой он это делает по-другому. Ты что, не видишь? Ты попадаешься на самом старом из всех трюков! Он просто прикрывает себя со всех сторон и делает все, только чтобы затащить тебя в постель.

— Мы спим вместе, — призналась Миранда. — Даже такой человек, как он, не может не показать своих истинных чувств, когда занимается любовью.

Нелл была возмущена:

— Господи, откуда ты взялась такая наивная? — спросила она.

— Посмотри на себя, Нелл. Откуда ты взялась такая циничная? Если хочешь знать правду, Рафаэль считает, что ты слишком старая, а Хоуп — слишком нервная, но он был слишком джентльменом, чтобы отказать вам. Может быть, дело с самого начала было в вас самих.

Нелл смотрела, как Миранда уходит через темнеющую стоянку.

На следующий день Рафаэль позвонил и Нелл, и Миранде, — рассказать им о планах вступления в брак. Обе женщины были в шоке.

— Я предупреждала тебя, что это может произойти, — сказала Хоун. — Жаль, что я вообще тебя послушала. Какую бы боль тебе ни причинили, желать мести никогда не надо.

— Я ей позвоню, заставлю бросить его, — сказала Нелл. — Я ей докажу, что ни одна женщина не может ему доверять.

— Оставь это, Нелл, — сказала Хоуп. — Разве мы сделали недостаточно?

— Подожди-подожди, — предупредила Нелл. — Он надует ее точно так же, как и других. Ему наплевать на нее точно так же, как было наплевать на нас. Такие мужчины никогда не меняются.

— Может быть, ты ошибаешься. Может быть, они меняются.

Нелл отказывалась в это верить. Она наблюдала и дожидалась подтверждений двуличности Рафаэля. Первая его выставка имела сногсшибательный успех.

Благодаря работе, которую он создал из воспоминаний Хоуп на деньги Нелл, он оказался любимцем СМИ. Его вещи купил Чарльз Саатчи.[68] В газетах с готовностью помещали его фотографии. И то, что он встречается с самой обаятельной девушкой в городе, шло ему только на пользу.

Когда Рафаэль объявил о дне свадьбы, Нелл решила, что им нужно придумать способ продемонстрировать его невесте худшую сторону Рафаэля, чтобы она увидела, какую ошибку совершает. Им обеим начала мерещиться страшная возможность: Рафаэль действительно полностью изменился, а они подсунули ему настоящую любовь всей его жизни, а ведь они могли продолжать жить в счастливом неведении и относительном счастье, потихоньку деля его между собой.

Когда приблизился день свадьбы, Нелл вытащила туз, спрятанный у нее в рукаве.

— Я убедила Миранду рассказать ему правду о том, как мы ее наняли, — объяснила Нелл. — Посмотри, вот теперь-то он и покажет свое истинное лицо. Ни один мужчина не сможет смириться с тем, что из него сделали дурака.

Она слишком много выпила, и вообще уже звучала, как заезженная пластинка. Хоуп уже больше не доставляли удовольствия вечера, что они проводили, шатаясь по барам. Чем больше пила Нелл, тем больше ожесточалась. Хоуп все еще была зла и расстроена, но у нее был предел, за которым она не могла продолжать пестовать свои обиды.

Из сумочки Нелл донесся звук «Полета валькирий»:

— Это должна быть она, — сказала Нелл, залезая в сумку, чтобы извлечь мобильный. — Она должна была сказать ему в девять, а сейчас уже почти полдесятого.

Нелл слушала, и по мере того как ее собеседница говорила, лицо ее вытягивалось. «Она выглядит уставшей», — подумала Хоуп. Эта история ее пожирает; чем скорее она закончится, тем скорее мы сможем снова нормально жить. Она дождалась, пока Нелл захлопнула мобильный и кинула его в сумку.

— Миранда ему сказала.

— И что он ответил? Нелл скроила рожу:

— Она сказала, что сначала он был обижен, почувствовал, как будто его предали, но затем простил ее, — она закинула в себя спиртное и жестом попросила бармена повторить. — Он даже признался ей в бессмертной любви и сказал, что собирается связаться с нами, чтобы официально извиниться за свое прошлое поведение.

— Ох.

— Это означает, что он снова будет мне звонить. Он пристрастился звонить мне постоянно, как будто ожидает, что мы все каким-то волшебным образом теперь станем друзьями. Его вежливость и легкомыслие меня просто убивает.

— Может, мы и сможем подружиться, Нелл. Знаешь, когда-нибудь, в конце концов. Может быть, он просто хочет зарыть томагавк в землю.

— Да уж, я-то прекрасно знаю, где бы нашла место для этого томагавка!

Но на этот раз Хоуп решила высказаться:

— Знаешь, возможно, настало время с достоинством отступить, — мягко предложила она.

— Ты так ничего и не поняла, да? — огрызнулась Нелл. — Он лжет. Ложь читается в его глазах, в том, как он смотрит на женщин этим своим патентованным сексуальным взглядом. Поверь мне, он по-прежнему пользуется этим взглядом, чтобы трахаться направо и налево, я просто уверена.

— У тебя нет никаких доказательств, Нелл. Ни у кого из нас нет.

— Я чувствую себя ужасно, — сказала Нелл. — В конце концов, это именно я втянула ее в это все. Он проломился через ее броню и одурачил ее.

— Ты просто ревнуешь, — сказала Хоуп, вставая с места. — Ты не хочешь, чтобы Миранда была счастливой. Она молодая, красивая и наконец-то влюбилась. Никто не мог этого предсказать, так получилось само собой.

— Может, я немного и ревную, но еще больше я волнуюсь за нее. Помнишь, какой была Миранда, когда мы ее в первый раз увидели? Теперь он разрушит веру в мужчин, которая у нее снова появилась. Во второй раз она не выдержит. Он разрушит ее жизнь.

— Я ухожу, — сказала Хоуп, — и тебе тоже пора. Уже поздно, а мы немного выпили.

— Подожди, — выкрикнула Нелл. — У меня другая идея. Можно проникнуть на мальчишник и поймать его, когда он будет делать что-нибудь неблаговидное — например, трахать официантку где-нибудь в комнатке для швабр, — это случается сплошь и рядом.

— Ты сама-то слушаешь, что ты несешь? — сказала Хоуп зло. — Я больше не могу это выносить, Нелл. В какой-то момент надо остановиться. Спокойной ночи.

После этого вечера Хоуп перестала поднимать трубку. Хуже того, они позвонила Нелл только один раз — для того чтобы объявить, что приглашена на свадьбу в качестве свидетеля со стороны жениха. Церемония, как ни странно, была запланирована на полночь. Было принято проводить церемонии бракосочетания до заката солнца — в соответствии с древними законами, направленными на борьбу с подменой невест под покровом тьмы. Для Рафаэля полуночная атмосфера была артистическим вызовом, это заинтриговало прессу и дало газетам повод посвятить свои страницы описанию жизненного стиля молодой пары. Счастливая пара улыбалась со страниц цветных приложений и глянцевых журналов. Они появлялись вместе на нескольких ток-шоу — рука об руку. Рафаэль и Миранда вошли в элитарную группу широко востребованных звезд, чьими мнениями интересовались по поводу каждого интересного события текущей жизни.

Нелл сделала попытку двинуться дальше по жизни, но ей казалось, что все в ней застыло. Работа требовала все больше внимания, потому что цены на дома подскочили. Она оказалась запертой в ловушку, которую ненавидела. Она упустила шанс выскочить, и считала себя идиоткой, доверившейся такому человеку, как Рафаэль, и такой красивой девушке, как Миранда. Она должна была понять, что они созданы друг для друга. Рафаэль же тем временем усвоил знаменитый афоризм Дамьена Хёрста о том, что британским художником быть просто, и быстро богател.

В ночь бракосочетания шел проливной дождь. Нелл пила в одиночестве, осуждая Хоуп, которая была способна так запросто праздновать свадьбу человека, столь жестоко ее обманувшего. Она вышла из бара в десять часов вечера, не имея в голове никакого четкого плана, но обнаружила, что едет к студии Рафаэля. Свет был выключен, и хотя задняя сторона здания была защищена решетчатой оградой, у Нелл все еще оставались ключи. Она неуверенно брела по затемненной студии и узнавала запах лосьона после бритья, которым пользовался Рафаэль, смешанный с запахами грунтовки и краски. Она поискала каких-нибудь улик, ничего не нашла, села на пол и расплакалась. Голова ее гудела. В хилом свете, льющемся с улицы, она увидела новую версию его самой знаменитой скульптуры — еще один памятник сексуальному самомнению. Растерянность немного отпустила ее, когда она сняла с крюка на стене огнетушитель и ударила по лиловой мозаике. Осколки зеркала брызнули в стороны, как хрустальная радуга. Она снесла верхушку начисто.

Темный пустой центр скульптуры манил ее взгляд. Она заглянула внутрь и пошарила там. Что он там спрятал? Кончиками пальцев она аккуратно потянула за картонный квадратик, пытаясь догадаться, что там спрятано. Не рискнув включить свет, она нашла в шкафчике фонарик и аккуратно навела луч на предмет. Нелл обнаружила, что смотрит на сделанную поляроидом фотографию, приклеенную к внутренней части скульптуры. На синюшном фото, предусмотрительно подписанном фломастером, фигурировал Рафаэль, целующий в своей кровати обнаженную девушку с разрисованным телом и подстриженными золотыми волосами, — двумя неделями раньше, в то самое время, когда он, по идее, должен был допоздна работать в своей студии. Он даже украсил фотографию своим автографом.

Это было бесстыдно. Это было непотребно. И, что более важно, это была улика. Она позвонила Миранде и рассказала ей о том, что нашла.

— Ты пьяна, — заявила Миранда. — Я одеваюсь. Где ты находишься?

— Я у него в студии. Просто приезжай, — прошептала Нелл. — Он трахался с кем попало у тебя за спиной, у меня есть доказательство тверже цемента.

— Да как я туда поеду? Я через час выхожу замуж! Меня могут услышать. Слушай, тебя там не должно быть, выбирайся, пока тебя не застукали, — она не знала, что Нелл раскроила последнюю работу Рафаэля почти напополам. — О каком это цементном доказательстве ты говоришь?

«В самом буквальном смысле», — подумала Нелл, безнадежно пытаясь отковырять фотографию, прочно закрепленную в мощной цементной основе скульптуры.

— Отлично, — огрызнулась Нелл, — давай, выходи за него замуж. Надеюсь, вы будете счастливы. — Она повесила трубку, негодуя. Это действительно означало смерть любви. Миранда знала, что будущему мужу нельзя доверять, но все равно готовилась вступить в позорный брак, просто потому что хотела его. От этой мысли Нелл стало плохо. Ну, все, хватит женской дружбы. Хватит равенства. Если бы она могла как-нибудь доставить улику на церемонию… Она посмотрела на скульптуру. Затем выглянула из окна и посмотрела на свою машину, припаркованную снаружи.

Другого выхода не было. Если она начнет выступать во время ритуала или на приеме, ей придется обвинить его во лжи, не имея на руках доказательства. Он скажет, что она ревнует и не может его простить, и вообще — ее вышвырнут из галереи. Она станет посмешищем. Но она может притащить скульптуру через весь город в Шарлотт-Стрит-Отель, где проходит свадьба, и открыть Миранде правду, пока не поздно.

Скульптура оказалась легче, чем она ожидала, но все-таки было ужасно неудобно нести ее от задней двери до улицы. Помогло то, что верхняя часть статуи (сантиметров шестьдесят) — отсутствовала. К тому времени, когда она ухитрилась приторочить проклятую штуковину к багажнику на крыше, она была вся покрыта цементом и штукатуркой, ее промокшая одежда была разодрана, и она где-то оставила свои туфли.

Езда через город оказалась жуткой — ей приходилось придерживать нейлоновые веревки, которыми она укрепила скульптуру на крыше машины, продев их через окна. Она доехала до Тоттнем-Корт-Роуд и застряла в забитом машинами объезде, устроенном возле залитого участка пути. На Шарлотт-стрит припарковаться было негде, поэтому она поставила машину рядом со свадебным лимузином и ринулась в отель. Клерк возле стойки предупредил, что служба уже началась и что он не может ее пропустить, но коридор, который вел в зал, был пуст: все были внутри.

Когда Нелл открыла дверь, компания дружно ахнула. Миранда и Рафаэль, оба одетые в голубое, которое выглядело бы шикарно в пригородах, собирались обменяться клятвами. Ритуал был похож на приукрашенную разновидность традиционной внецерковной церемонии, в нем принимали участие африканские певцы, и использовалось сложное звуковое и визуальное сопровождение. Нелл чувствовала себя жалко, глядя на любящих, которые вступили на белое возвышение и взглянули друг другу в глаза. Хоуп стояла со стороны жениха, И была еле видна в своем мешковатом бежевом костюме. Кажется, она плакала.

Нелл едва могла на это смотреть. Стоя перед всей своей семьей, перед друзьями, коллегами, съемочными группами и собравшимися, жених сказал «да» и поклялся в вечной любви к Миранде. Миранда ему отказала.

Нелл не могла поверить своим ушам. Девушка действительно сказала «нет». По рядам собравшихся пробежал ропот. Рафаэль смотрел на невесту, не в силах поверить.

— Я тебя не люблю, — сказала Миранда твердо. — Собственно, я ненавижу все, что с тобой связано. — Тут все разом заговорили. Рафаэль выглядел так, как будто сейчас упадет на колени. Он не разозлился. Он не кричал и не плакал. Он выглядел уничтоженным, побежденным, униженным. И точно так же выглядел он, когда Миранда спустилась с возвышения и вышла из комнаты.

— Не знаю, почему ты так удивлена, — сказала Миранда. — Ты же знала о моих намерениях. Мы достаточно часто об этом говорили, — она потащила Нелл и Хоуп в бар через дорогу напротив отеля, подальше от вопросов прессы. — Мы же договорились, как я буду действовать. Я просто не отклонялась от плана. Я разбила ему сердце, как и собиралась, а вы оплачиваете мне колледж.

— Но ты сказала нам… ты сказала нам… — Хоуп оборвала предложение на полуслове и глотнула свой джин.

— Мне надо было убедить вас, иначе Рафаэль обнаружил бы правду, узнав ее от Хоуп. Не обижайся, Хоуп… В смысле — он же названивал тебе день и ночь.

Нелл и Хоуп молчали.

— В чем дело? — спросила Миранда, пораженная. — Ни одна из вас не выглядит такой уж счастливой. Вы же получили то, что хотели.

— Не знаю, — Хоуп как будто находилась не в своей тарелке. — Ты не думаешь, что все это… ну — повредит тебе?

— Должна признать, кое-что изменилось, да, — сказала Миранда. — Эта история вывела из моего организма злость. У меня есть чувство, что я больше не ненавижу мужчин. В конце концов, мы теперь в расчете.

Шум на улице привлек Нелл к окну.

— О, Боже! — закричала она. — Скульптура!

Ливень размыл основу мозаичного фаллоса, и он разваливался на куски. Половина его соскользнула на капот машины в лужице мокрой штукатурки. Нелл бросилась сквозь потоп и выудила сделанный поляроидом снимок, который высвободился из цемента. Дождь размыл написанную фломастером дату и подпись, сделав их нечитаемыми. Она принесла фотографию в бар.

— А, это я, — сказала Миранда, изучив фотографию. — Это мы однажды вечером валяли дурака. Я примерила парик. Необдуманно экспериментировала с кожей на голове.

— То есть… — Нелл внезапно захлестнула мысль о том, какой злобной она оказалась, — мы поступили несправедливо с человеком, который все-таки исправился. Мы разрушили возродившуюся невинность.

— Я бы не стала делать такие смелые гипотезы, — ответила Миранда. — Он на самом деле не такой уж невинный. С того самого момента как я его встретила, я знала: когда-нибудь он обманет меня. Главное было ухитриться довести его до алтаря. Как он одаривает доверчивых женщин этим взглядом, — это же ясно как божий день! — Она заказала всем еще по стаканчику. — Черт, как же мне хорошо. Ужасно приятно разок выиграть пари.

А там, где проходила церемония, потихоньку разошлись фотографы и друзья, а Рафаэль собрался, тряхнул стариной и устремил свой патентованный взгляд на подружку невесты. Сначала она посмотрела по сторонам, а потом улыбнулась ему в ответ.

Нелл осматривала испаряющуюся грязь на своей машине, а Хоуп и Миранда по очереди крепко обняли ее.

— Ты же понимаешь, если одна из нас решит выйти замуж, остальные две будут очень внимательно следить потенциальным партнером — предупредила Хоуп. — Если бы я была мужчиной, я бы не решилась иметь с нами дело.

Нелл и Миранде пришлось с ней согласиться.

Потом они стали встречаться с мужчинами, все три. Нелл, Хоуп и Миранда, — они все еще там — где-то в городе.

Каир 6.1

— У тебя сегодня важный день, да? — сказала крашенная в блондинку хорватская девушка в «Кофейной республике», улыбаясь и добавляя в его картонный стаканчик кипящую пену. Капля молока отлетела на ее голый живот, но она даже не пошевелилась. — Ты, наверное, очень рад.

— У тебя хорошая память, — сказал Марк, втайне польщенный.

— Ты ходишь сюда каждый день уже четыре года. Я видела твою фамилию в списке, — список каждый день публиковали в «Ивнинг стандард».

Похоже, она не осуждала его, а это было необычно. Девушка нажала кончиками серебряных ногтей на белую пластиковую крышку, и та встала на место.

— Мне будет не хватать любимого клиента, но думаю, для тебя это будет хорошо. Сегодня — бесплатно, — она махнула рукой, чтобы он забрал деньги, затем вставила стаканчик в манжету из прессованного картона и передала ему, после чего обратила свою улыбку следующему посетителю. Он задумался над тем, могло ли то, что он больше никогда не придет в ее кафе, как-нибудь отразиться на ее поведении. В другой жизни он мог бы с ней переспать. Ничего подобного уже больше не случится.

Снаружи шло очередное рабочее утро. Курьеры развалились на сиденьях мотоциклов, расслабляясь под невысоким еще солнышком. Разбрызгиватели орошали измятую траву на Сохо-сквер. Девушки в коротких юбках стояли за дверями «Барклиз банка»,[69] украдкой покуривая, как нашкодившие школьницы. Он повернул, на Бейтман-стрит и нажал плечом на дверь, ведущую в серую бетонную приемную, которая была его офисом в течение последних семи лет.

— Мы не были уверены в том, что ты сегодня придешь, — сказала Бьянка из-за стойки, держа возле уха телефонную трубку. — Я слышала, ты вошел в список, — у нее работало радио, по которому передавали песню о настоящей идеальной любви.

— Ты постриглась? Тебе идет. Думал, загляну, чтобы сказать, знаешь… Не то чтобы я рассчитывал на прощальные песни и танцы. Просто разобраться на столе, ну, ты понимаешь.

— Конечно. Если б дело касалось меня, я бы чувствовала точно то же самое. Никаких там тортов или открыток, — просто уйти, что-то типа того.

— А что, ты туда не попала, что ли?

— Я? — Бьянка прижала руку к груди, обидевшись. — О нет, эти затеи не для меня, — она быстро исправилась. — Но ясно же, что некоторым людям это идеально подходит, учитывая, что они такие… ну, ты знаешь, — она принялась крутить кончики волос, увлеченная идеей. Однажды после какой-то вечеринки она с ним переспала, но его память по какой-то причине не смогла удержать это событие. Наверное, это было не очень здорово.

Марк пошел к своему столу и вытряхнул содержимое ящиков в мешок для мусора. Несколько коллег подошли сказать неловкие слова прощания. Некоторые старались говорить о его отъезде легко, как будто он просто уходил в отпуск. Другие усиленно избегали его.

— Триш, как ты считаешь, что я должен с этим сделать? — спросил он, указывая на свою коллекцию стеклянных шариков, внутри которых шел снег над различными городами: Париж, Рим, Барселона, Будапешт, Ницца, Берлин. Интересно, что Каира среди них не было.

— Можешь оставить их мне, я передам ребенку. Ему совершенно не обязательно знать, откуда они.

— Спасибо, очень мило с твоей стороны, — когда кто-то, попавший в список, передавал кому-то вещи, создавалось впечатление, будто на вещах стоит какое-то клеймо. Процесс был окружен собственной мифологией. Он пошел наверх попрощаться с боссом. Было странно уходить по-настоящему. У него сосало под ложечкой.

Штурман ожидал его визита. Он был не прочь пообщаться с Марком — если разговор держался практического и несентиментального русла. Раньше ему не приходилось бывать в подобных ситуациях, хотя их и обсуждали на собраниях руководителей компании. Многие уверяли, что хотят это сделать, но лишь некоторые были настолько смелыми, чтобы сделать.

— Я заполнил все твои документы, Марк, беспокоиться не о чем.

— Спасибо. Мне нравилось здесь работать, ты знаешь, что дело не в этом. Я ждал возможности попасть в список очень долго.

Штурман подошел к окну и посмотрел на улицу.

— Такой прекрасный сегодня день, — это звучало как укор.

— Я знаю, но я решил уже давно.

— Значит, я ничего не могу…

— Нет. Но я высоко ценю то, что ты предлагаешь.

— Когда ты должен там быть?

— В полдень.

— Думаю, это нечто.

— Они отбывают с интервалом в полчаса в течение всего дня.

— Да, понятно. Поразительно, как это стало популярно, особенно среди молодых.

— Это совсем не удивительно, учитывая, что творится. Мне надо быть там за пятнадцать часов до отбытия. Приготовиться.

— Тогда не буду тебя задерживать, — Штурман пожал Марку руку и вернулся к компьютеру еще до того, как дверь закрылась. Общаться с монитором ему было гораздо удобнее. Это было проще, чем разбираться с людьми.

Марк вернулся к своему голому столу. Утро проползало мимо. Он хотел записаться на первый же рейс, но более ранние маршруты стоили дороже, и билеты на них уже разобрали. В конце концов, он решил позвонить матери. Он откладывал этот звонок до последнего момента. Она выслушала его, затем начала подвывать.

— Я читала об этом — а кто не читал, по телевизору говорят уже многие месяцы, я просто не понимаю. Мы с твоим отцом хорошо относились к тебе, это так несправедливо, мы же всегда хотели добра…

— Дело не в вас с отцом, — объяснил он как можно более терпеливо. — Это я должен сделать для себя.

— Должен же быть какой-то выход, — ее голос был жалким. — Мы могли бы встретиться и поговорить? Прошу тебя, Марк.

«Теперь она хочет поговорить», — подумал он.

— Я люблю тебя, мам. Порадуйся за меня, — и закрыл телефон. Он подумал, не позвонить ли Анне, но они встречались всего четыре-пять раз, и он сомневался, что она будет по нему скучать. Она встречалась с кучей парней. Будет одним меньше — ничего особенного.

Шел небольшой дождь — как раз достаточный для того, чтобы улицы стали темнее. Набитые автобусы на Тоттнем-Корт-Роуд, толпа студентов, изучающих английский, толкающихся возле станции метро, — везде были толпы народа, и он опаздывал. Он пробежал мимо киосков с прогорклыми котлетами, мимо витрин порнографических магазинов, наполненных лысыми манекенами и дешевым красным нейлоновым бельем для фетишистов, мимо липкого от пива входа в «Асторию»,[70] забитого очередями подростков с мертвыми лицами. На обширном освещенном рекламном щите был изображен тропический пляж, до невозможности идиллический, тщательно заретушированный. Бомжи, асимметрично расположившиеся вокруг этого рая, похоже, не знали, что нарушали картину.

Когда толпа столкнула его с тротуара на проезжую часть, ему не оставалось ничего другого, кроме как пробежать через целую россыпь продавцов на Крэк-Эллей, мимо недействующего фонтана у входа в «Сентер-пойнт»,[71] заполненного мусором. Весь район вокруг башни уже стал зоной, куда лучше было не соваться — темным ветреным туннелем, заполненным наркоманами. Он подумал, как здание могло выглядеть на макете архитектора, — долина тенистого спокойствия, усеянная улыбающимися парами и маленькими деревьями с круглыми кронами. Великие социальные эксперименты, элегантно распланированные палисады досуга и коммерции, — ничто не осуществилось. Мир перемещался, его сносило во тьму, и все мечты рассыпались в прах при виде всепоглощающего доллара. Находясь в таком состоянии сознания, как сейчас, ему не надо было вообще соваться в офис. Не в этот день. Надо было погулять в парке, сходить в музей, пройтись вдоль реки, — вот это было бы правильнее.

Группа протеста сегодня была меньше. Обычно ее теснила полиция. Он узнал некоторые гневные лица, которые запомнил с прошлого раза. Ядро протестующих врылось в землю надолго, они устроили небольшой передвижной лагерь из плакатов и стендов с надписями «Выбери жизнь».

«Все готовы рассказать нам, как жить», — подумал Марк. Он поднялся по белым ступням и зарегистрировался, используя pin-код, который ему дали.

Мужчина, его фамилия была Даттон, — сидел за столом возле компьютера в точности там же, где и в тот раз, когда Марк впервые пришел заполнить анкеты. Казалось, на нем надеты те же рубашка и галстук. Может быть, он даже не уходил домой. Марк усомнился в том, что он очень доволен своей работой.

— Мистер Кокс, вы немного опоздали, но и мы тоже запаздываем. Садитесь. Я знаю, что вы все подписали в прошлый раз, но вам надо подписать еще одну последнюю анкету, подтвердить, что вы не передумали. Это всего лишь предосторожность. Люди порой уходят.

— Конечно, — Марк почти не посмотрел на листок с анкетой, взял шариковую ручку и написал свою фамилию. Даттон проверил подпись.

— Хорошо. Теперь, пожалуйста, следуйте за мной, — он поднялся с места и повел Марка по коридору. Белые стены были увешаны старыми железнодорожными плакатами, видами какого-то невероятно живописного города — как с конфетной коробки. — Вы не ели?

— Я выпил только кофе.

— Хорошо. Это действует быстрее и более эффективно, когда желудок пуст.

— Вы мне это уже объяснили.

— И у вас было достаточно времени, чтобы разобраться…

— Все в порядке. У меня было не так много дел.

— Нет, так бывает с большинством клиентов. Люди думают, что нужно более тщательно подготовиться, надо разобраться со своими страхами, исправить ошибки, возместить ущерб. Но на самом деле, с такого рода вещами, наверное, разобраться нельзя никогда, — он открыл дверь в конце холла и завел Марка в скупо освещенную комнату, зажег несколько рядов карандашной толщины светильников, затем подошел к металлическому столу и влез в белый врачебный халат. Марк с удивлением увидел, что в комнате стоит молодая медсестра. Она выглядела лет на семнадцать. Ее белое одеяние было обшито симпатичным красным кантом, и казалось театральным костюмом, призванным выглядеть как медицинская форма. Ему было интересно, как долго она стояла вот так в темноте, ожидая его. Он попытался запомнить, как она выглядит, на случай, если ему захочется взять ее в Каир.

— Это Карен. Она будет мне сегодня помогать. Будьте добры, сядьте в это кресло и устраивайтесь поудобнее. Мы создали компьютерный диск, на котором, я думаю, вы найдете все, что хотели, — Даттон взял пластиковый чемоданчик и открыл его, осторожно вложив диск в тонкое стальное гнездо. Затем передал Марку беспроводные наушники.

— Повесьте их на шею, но пока не включайте: сенсоры уже включены, но я еще не вполне готов транслировать данные. И закатайте правый рукав, пожалуйста. На чем вы остановились: люди, воспоминания, абстрактные цвета или место назначения?

— Место назначения, — пробормотал Марк, едва слыша сам себя.

— Конечно, — Даттон достал изящный сосуд с бесцветной жидкостью и слегка встряхнул его, прежде чем отвернуть пластмассовую крышку. — Вы задумали какое-то конкретное место?

— Каир.

— Каир? Приятные воспоминания об этом городе, не правда ли?

— Ничего подобного. Совсем наоборот.

Если Даттон и был удивлен, он этого не показал. Никогда нельзя было знать заранее, что могут сказать люди на этом этапе игры. Карен вышла вперед и перехватила пластиковым жгутом руку Марка выше локтя.

— Вы едва почувствуете, — Карен мягко ввела шприц в вену Марка. Затем вынула иголку, сняла жгут и бросила шприц в ярко-желтый пакет с надписью «Зараженные материалы».

— Теперь наденьте наушники, — проинструктировал Даттон, — затем встаньте и подойдите к машине.

Марк поднялся с кресла и начал переставлять ноги — одну впереди другой. Он почувствовал, как равновесие его смещается по мере того, как наркотик начинает на него действовать.

— Очень хорошо, Марк, у вас прекрасно получается.

Машина показалась ему похожей на старый поезд-привидение. Она была гораздо более древней, чем он ожидал. Снаружи машина сверкала красными и синими полосками, призванными подчеркнуть скорость ее передвижения. Вокруг колес вылезли желтые червячки густой смазки — там, где ремонтники с излишним энтузиазмом поработали своими смазочными пистолетами. Машина стояла на косой стальной раме, которая выступала вперед метра на полтора и упиралась в противоположную стену.

Карен придержала дверь, пока он забирался внутрь. Одноместное сиденье было обтянуто мягкой красной кожей, а ремня безопасности не было. Когда Марк закончил изучать интерьер, он поднял глаза и увидел, что Карен уже нет.

Даттон находился у своего терминала, программируя завершающую стадию процесса.

— Лекарство — это просто психотропный стимулятор, в который добавлена пара штучек, чтобы вы оставались спокойным и хладнокровным. Теперь вы могли бы начать думать о месте назначения.

— Это так быстро действует? — спросил Марк.

— О да, улучшенная формула, продвинутая программа, работает гораздо быстрее, чем прежде. OS 6.1. Они меняют ее каждые несколько месяцев, и нам приходится покупать новое программное обеспечение.

Карен выступила вперед и пристроила ему на глаза мягкую полосу из черной кожи. Она аккуратно завязала тесемки у него за ушами.

— Удобно? Хорошо, отправляемся ровно через одну минуту.

Заиграла музыка, и всего через несколько секунд вокруг него принялись крутиться абстрактные образы. Казалось, что Даттон неожиданно включил свет, и огни просачиваются, как кровь, через повязку на глазах, принимая призматическую форму. Цвета стали очень яркими. Машина снялась с тормоза, и он почувствовал, что покатился вперед.

Внезапное ускорение, как на американских горках, ввело его в шок, потом он откинул голову назад на подушку и расслабился, и в этот момент звук и визуальные образы мягко синхронизировались. Музыка — немодная пышная оркестровая версия какого-то современного клубного гимна — была не вполне тем, что он просил, но по крайней мере он расслышал псевдоегипетскую инструментальную обработку, которая накладывалась на мелодию. Он почувствовал, как поворачивается вниз головой, и открыл глаза, чтобы посмотреть под ноги. Под ним проносились теплые потоки воздуха, его зимнюю одежду сорвало, и предметы летели по небу, как взъерошенные птицы. Он находился далеко вверху над пролетающей землей, дыхание неба щекотало его голую кожу. Англия — скучная и покореженная каша внизу — потерялась под скользящими кучевыми облаками, а горизонт начал потихоньку круглиться.

Когда туманные занавеси в очередной раз разделились, они больше не появились, и он обнаружил, что несется по чистому куполу небес, отражающемуся через отчаянно сочный потолок кляйновской[72] синевы, а сверкающий океан виднелся внизу лазурной чашей, которая дополняла картину. По логике, приближавшаяся береговая линия должна была принадлежать Франции, но когда она появилась, отдаленные земли оказались желтыми, и желтизна тянулась во всех направлениях, только маленькие изумрудные вкрапления оазисов мерцали, когда на них падало солнце.

Теперь он прыгал через небеса, как будто подбрасываемый пружиной, от одного воздушного течения к другому. По мере того как рвущийся ветер превращался в мягкое беззвучие, его стала обволакивать музыка, и он медленно перевернулся, голова его опустилась ниже ног, и он смотрел, как перекатывалась внизу волнообразная земля.

В отдалении стоял огромный город, горделиво и угловато, на сотне разных уровней, — мозаика раскаленных добела крыш, а вдалеке были видны пирамиды и Нил. Он взглянул на хаос Булака,[73] на извивающиеся улочки Города Садов, на обнесенный стенами Вавилон Египетский.[74]

Каир, каким он был в его детских фантазиях, в мечтах и снах, в надеждах, — не тот задыхающийся от движения лабиринт хайвэев, пестрых неоновых знаков и осыпающихся серых многоквартирных домов, которые разрушили его романтические ожидания во время осложненной дизентерией поездки, которую он совершил в свободный год после учебы. Каир — подобно железнодорожным плакатам в коридоре, подобно улицам Лондона, — лгал. Место, которое ему обещали, не существовало, по крайней мере, при его жизни. Удовольствие бродить по этим широким пыльным дорогам принадлежало его деду и бабке, его разрушили, и последующим поколениям его уже не досталось, теперь существовал только один способ вернуться в те места, которые были обещаны ему в детстве.

Его тело наклонилось вперед, когда он начал опускаться, пролетая через высокие воздушные течения, как ястреб, пикирующий на добычу. Он почувствовал, как к лицу и шее прилила кровь. Город стал различим лучше — в нем не было ни офисных зданий, ни побитых такси, гудящих на улицах, ни клочковатых пластмассовых пальм вокруг площадей в Гизе, ни пульсирующих огнями корабликов с гуляками на Ниле, — только засиженные мухами ослы и верблюды, торговцы на рынке, торговцы в джелабах[75] женщины с закрытыми лицами в развевающихся одеждах. Он смотрел на ярко раскрашенную книжку с картинками, которая, наконец, ожила. Минареты песочного цвета больше не ограничивали один лишь Город мертвых,[76] они покрывали всю дельту — до самого конца ее южной долины. Древний город приближался и приближался. Он увидел Каир таким, каким его предки викторианской эпохи изображали его в красках: изящные участки света и тени, купцы, которые спорят под ярким солнцем, горбятся в затененных проемах дверей, нагруженные корзинами и рулонами тканей, исчезают на лестницах. Каир, каким он должен был быть, наполненный не усиленными громкоговорителями призывами к молитве и изящными изгибами арабской речи. Он был свободен — в первый раз в этой отравленной токсинами и пустой жизни — свободен лететь через мир, наполненный жарким солнечным светом и бесконечными возможностями… он будет жить бесконечно в этом воплощении, лишенном любых ограничений. Каир 6.1 приближался. Картина расслоилась и надломилась: диск застрял. Он смотрел вниз на неподвижный мокрый поток машин на серой от дождя Тоттпем-Корт-Роуд.

Он увидел, как на него несется пустой грязный мусорный контейнер. Он закричал.

Даттон снял палец с кнопки, и машина вернулась в стартовое положение, скрипнув шестернями. Сиденье опустилось, возвращаясь из наклоненного вперед положения, и, мягко щелкнув, пришло в изначальную позицию. Заключительный фрагмент программы заело, и внешняя стена вновь закрылась. Даттон вынул поврежденный диск, снова зажегся свет.

— Оборудование — просто говно, — сказал Даттон Карен, кидая диск в мусорную корзину — Его последние минуты могли бы быть более приятными. Хорошо хоть не попросит вернуть деньги.

— Там на Дороге Смерти в Миссури, в каком-то проклятом месте типа этого — случай с психом, — сказал Гарри, водитель. Ему приходилось перекрикивать шум машин, несшихся мимо в одном направлении. — Они дают человеку наркотик, который на несколько часов делает его нормальным, и тогда они могут его казнить, мать твою. Представляешь себе? Помоги нам.

Он захлопнул крышку контейнера и потянул железную защелку болтающейся цепи, но она никак не застегивалась на ручках контейнера.

— Подожди, — подошедший помощник стукнул по крышке ботинком. Замок защелкнулся с тугим звуком. Он махнул водителю и стал смотреть, как натягиваются провисавшие цепи. Они подтянули контейнер и медленно подняли его на грузовик, а стоявшая сзади машина ждала своей очереди, чтобы вернуть пустой контейнер на место.

— Было бы, мать твою, намного проще, если б мы не тратили на каждого но отдельному контейнеру, — сказал Гарри, кашляя сквозь сигарету.

— Санитарные правила, — объяснил помощник. — В Хэкни один промахнулся мимо контейнера, мать твою. Рассыпалось все к чертям по Олд-стрит, прямо в час пик. Кишки по всей улице. Какая-то старушка обнаружила его челюсть в сумке с продуктами.

— А чего еще можно ожидать, когда ублюдочный городской совет контролирует «СПП»? — Вообще-то, жаловаться ему не приходилось: «Стратегия Персонального Подхода» была организацией, распределявшей мощные денежные потоки между лондонскими районами. Они говорили о том, чтобы перейти на круглосуточную работу семь дней в неделю, что повышало оплату его сверхурочных. Он обернулся на скандирующих демонстрантов. — «Выбирай жизнь», как же! вы, ребята, можете отвалить сразу, — Гарри отбросил мокрую сигарету. — Можно подумать, такая жизнь лучше, чем возможность быть сброшенным в контейнер, мать твою.

— Они вечно парят в мечтах, — сказал помощник. — Поэтому это так дорого и стоит. Он сейчас там, где хочет быть. В конце концов, единственное, что важно, — уйти из этого мира в состоянии восторженной эйфории.

— Не будь бабой, — Гарри поднял лицо, глядя на низкие облака и на падающий дождь. Он закрыл глаза и попытался отрешиться от какофонии грязных звуков и почувствовать холодной серой кожей только ветер и воду. На какое-то мгновение он попытался сделать вид, что находится где-то далеко отсюда, но так как он никогда не был нигде, кроме Лондона, он смог вспомнить только рекламный щит с тропическим пляжем на Тоттнем-Корт-Роуд. Пожав плечами, он сдался и отправился на свалку.

Примечания

1

Блюдо французской кухни: бульон, к которому отдельно подают гарнир. — Прим. пер.

2

Скорее всего имеется в виду фильм Джона Форда «Солнце светит ярко» (1953 г.).

3

Carl Stephenson, «Lciningen versus the Ants».

4

«A Handful Of Dust», London, 1956.

5

Routemaster — марка лондонского двухэтажного рейсового автобуса, который называют даблдекером (double-decker — букв. — «двухпалубный»).

6

Fish-and-chips — традиционное английское блюдо — жареная рыба с картошкой. — Прим. пер.

7

Кале — город, порт на севере Франции.

8

Хоув — сокращенное название одного из самых популярных городов-курортов в Великобритании на побережье Ла-Манша — Браитона-и-Хоува.

9

Nacktkultur (ием.) — нудизм.

10

Синдром Туретта — разновидность гиперкинеза, проявляется в разнообразных тиках, а также в копролалии, то есть и непроизвольном произнесении вульгарных или нецензурных слов. (Прим. пер.).

11

Автор путает: Карл фон Осетией (Carl von Ossietzky) не был астрологом Гитлера. Так звали немецкого радикального пацифиста, лауреата Нобелевской премии мира 1935 года.

12

Считается, что этот новозеландский мед превосходит остальные по своим целебным качествам. Этот мед получают из цветов чайного дерева (Manuka).

13

Предложение сделки или покупки по телефону без предварительного представления продукции. — Прим. пер.

14

Кройдон (Croydon) — южный пригород Лондона.

15

Государство Малайзия, расположенное в Юго-Восточной Азии, находится на южной оконечности полуострова Малакка и в западной части острова Калимантан (бывший Борнео), большую часть которого занимает Индонезия. — Прим. пер.

16

Автор слегка путается в географии: остров Тиоман находится в Южно-Китайском море к востоку от полуострова Малакка, тогда как остров Ланкави расположен в Малаккском проливе к западу от полуострова, при этом Тиоман находится значительно южнее Ланкави. — Прим. пер.

17

Героиня говорит о столице Малайзии Куала-Лумпуре. Isle of Man — остров с самостоятельной юрисдикцией, расположенный в Ирландском море.

18

Гордон Рэмсей (Gordon Ramsey) — модный британский кулинар. «Клариджез» — роскошная гостиница высшего класса в лондонском районе Мейфэр. — Прим. пер.

19

Перт — прибрежный город в Австралии. — Прим. пер.

20

Произносится «синомакака», отсюда прозвище животного. — Прим.

21

Риджентс-Парк (Regent’s Park) — большой парк в северо-западной части Лондона; некогда — место королевской охоты; в нем расположен лондонский зоопарк. Открыт для публики с 1838 г.

22

Джон Китс (John Keats) — великий английский романтический поэт (1795–1821). — Прим. пер.

23

Отрывок из стихотворения Джона Китса «Прекрасная беспощадная дама» (La Belle Dame Sans Mcrci) дан в переводе В. Левпка. — Прим. пер.

24

Генри Райдер Хаггард (1856–1925) — английский прозаик, публицист, общественный деятель. Его перу принадлежит 68 романов (в том числе известный роман «Копи царя Соломона»), сборников рассказов и книг публицистического характера. — Прим. пер.

25

Гарольд Шипман (Harold Shipman) — самый кровожадный серийный убийца Великобритании, получивший прозвище «Доктор Смерть», врач, убивший пятнадцать своих пациентов. — Прим. пер.

26

Супруга Шиимана. — Прим. пер.

27

Соответствует традиционному пятидесятому размеру в России. — Прим. пер.

28

Пауль фон Гииденбург (1847–1934) — немецкий военачальник и политик, обладатель мясистого лица и крупного тела. Политика Гинденбурга способствовала возрождению германского военного потенциала и восстановлению военной мощи Германии. — Прим. пер.

29

Fisher Henney Naturals — американская компания, специализирующаяся на выпуске простой одежды из натуральных материалов для дома и спорта. — Прим. пер.

30

Линкруста — натуральный материал, изобретенный в Англии во второй половине XIX века и изготавливаемый на бумажной основе с использованием древесной мцуи и льняного масла. — Прим. пер.

31

«Белграно» — аргентинский корабль, потопленный английской подводной лодкой вне зоны военного конфликта на Фолклендских островах. — Прим. пер.

32

Бинго — игра, в которой обычно разыгрываются призы; современный вариант лото.

33

Автор сравнивает глаза героини с цветком cyanothus, или красно-корепником, «дикой сиренью», — это калифорнийский кустарник семейства крушиновых, обильно цветущий красивыми голубыми цветами. — Прим. пер.

34

«В живых ни одной не оставили кошки,/У повара соус лакали из ложки,/Кусали младенцев за ручки и ножки». — Пер. С. Я. Маршака.

35

Патологическая боязнь микробов. — Прим. пер.

36

Патологическая боязнь загрязнения или заражения. — Прим. пер.

37

Патологическая боязнь заболеть. — Прим. пер.

38

Черная смерть [Black Death] — название чумы в Европе в XIV в., особенно — эпидемии в Англии и Ирландии в 1348–49-м, унесшей четверть населения.

39

Модный район лондонского Ист-Энда. — Прим. пер.

40

«Мидвичские кукушата» (Midwich Cuckoos) — роман английского писателя Джона Виндэма (Jonn Wyndham) о том, как пришельцы высаживаются в скромной английской деревушке и вступают в связь с женщинами, которые рожают от них странных детей с блестящими глазами и выдающимся интеллектом. Кроме того, слово Cuckoo имеет разговорное значение «сумасшедший, чокнутый». — Прим. пер.

41

Глазунья из двух яиц на тосте, гарнир — картофель, тост с джемом, поджаренная английская булочка, сосиски с фасолью. — Прим. пер.

42

L’enfant du malheur (фр.) — «Дитя несчастья»; герой путает французский предлог. Так, в частности, называют Эсмеральду в книге Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери».

43

Город и Италии. — Прим. пер.

44

Курортные местечки на французском побережье неподалеку от Ниццы. — Прим. пер.

45

Престижные японские ноутбуки фирмы Sony. — Прим. пер.

46

В оригинале — «ЕЕ» — «Executive Elite». — Прим. пер.

47

В словах «Executive Execution» — «Административное убийство», которые произносит Брент, те же начальные буквы, что и буквы на булавке, — «Е.Е.». — Прим. пер.

48

«Холлоуэйской броши» Сильвии Пэнкхёрст:

Игра слов: «холлоуэй» (holloway) по-английски является также устаревшим и табуированным обозначением женского лобка. — Прим. пер.

49

Эдит Томпсон и ее возлюбленный Фредерик Эдвард Фрэнсис Байуотерз были казнены за убийство мужа Эдит, Перси Томпсона. — Прим. пер.

50

Руфь Эллис была последней женщиной, повешенной в Великобритании за убийство своего возлюбленного. — Прим. пер.

51

См. примечание к рассказу «Семь футов».

52

Valide — дама, леди, госпожа (тур.) — Прим. пер.

53

«Королевский дуб» — Royal Oak — сеть британских пабов. — Прим. пер.

54

Билл Бласс (Bill Blass) — известный современный американский дизайнер одежды. — Прим. пер.

55

Маноло Бланик (Manolo Blahnic) — известный современный испанский дизайнер обуви. — Прим. пер.

56

«Кларинс» (Clarins) — французская компания но производству дорогой косметики для ухода за телом. — Прим. пер.

57

Пилатес (Pilates) — комплекс физических упражнений для мышц спины и живота, выполняемых на специальном тренажере; первоначально — лечебная физкультура, в дальнейшем — направление в фитнесе; автор комплекса — Йозеф Пилатес (Joseph Н. Pilates)

58

Энн Миллер — бывшая медсестра, прославилась тем, что была первым человеком в мире, спасенным пенициллином (1942 г.), умерла в возрасте девяноста лет. — Прим. пер.

59

Джером Зигель и Джо Шустер — авторы комикса о Супермене, который они создали в 1936 году. — Прим. пер.

60

Карпаччо (carpaccio итал.) — ломтики сырого мяса или рыбы с оливковым маслом и пармиджано. — Прим. пер.

61

«Азия-де-Куба» (Asia de Cuba) — сеть фешенебельных ресторанов в Англии и Америке, специализирующихся на кулинарных традициях стран Карибского моря и китайской кухне. — Прим. пер.

62

Тьерри Мюглер (Thierry Muegler) — известный современный французский модельер, фотограф, танцовщик и сценарист. — Прим. пер.

63

Consigliere (итал.) советник мафии.

64

Barista (итал.) — бармена.

65

«То, как ты сегодня выглядишь».

66

Один из рабочих городских районов лондонского Ист-Энда имеющих самоуправление. — Прим. пер.

67

RKO — одна из старейших голливудских кинокомпаний. — Прим. пер.

68

Чарльз Саатчи (Charles Saatchi) — один из известнейших коллекционеров и устроитель галерей, британец. — Прим. пер.

69

«Барклиз банк» (Barclays Bank) — крупнейший из банков входящих в «Большую пятерку» (Big Five). Основан в 1896 году.

70

«Астория» — название лондонского кинотеатра.

71

Centrepoint, «Средоточие» — главная организация в Великобритании, занимающаяся благотворительностью. Располагается в одном из заметных небоскребов. — Прим. пер.

72

Ив Кляqн (Yves Klein) — французский художник, прославившийся своим синим цветом, который запатентовал как «Международный синий Кляйна» (IKB — International Klein Blue). — Прим пер.

73

Булак — исторический пригород Каира. — Прим. пер.

74

Египетский Вавилон — один из старейших районов Каира с крепостью; христианское поселение. — Прим. пер.

75

Мужское мусульманское платье — свободная туника с широкими рукавами и с капюшоном. — Прим. пер.

76

Город мертвых — самый большой в мире некрополь, находящийся в Каире, наиболее древние захоронения относятся к XV веку. — Прим.

Content

Кристофер Фаулер
Бесноватые

Предисловие: Более темная литература

Едем туда, где ярко светит солнце

Гость в доме Гитлера

Разберемся

Зелёный человек

Разбивающееся сердце

Где они сорвались

В надежных руках

Семь футов

Американская официантка

Над стеклянным потолком

Свой уголок

Попрыгун

Скорпионовый камзол

Один выходной

Эмоциональный ответ

Каир 6.1

Примечания