Михаил Логинов

Битва за Кремль

Все имена и события вымышлены.

Любые совпадения случайны.

И никак иначе.

Пролог. 2000 год

Если стенам дано запоминать эмоции, то стены бывшего Дворца бракосочетаний впитали самый лучший аромат. Радостные охи невест, веселый шепот их подружек, добродушные пересуды родни, счастливые слезы родителей. Кружева, вспышки, ленты, море цветов, шуток, пожеланий и марш, под который никто никогда не воевал. Праздник любви!

Сейчас аромат праздника медленно вытеснялся безвкусным запахом казенного учреждения. Женихов с невестами, как и весь загс, выгнали из дворца на набережной Невы еще четыре месяца назад. Здание потребовалось для нового учреждения — полпредства по Северо-Западному округу.

Президент приказал, полпредство появилось, и теперь его сотрудники пытались найти себе занятие. Одним из них было рассмотрение письменных обращений граждан.

Не пренебрегал этим делом и сам Полпред. По весьма уважительной причине: письмо пришло из Кремля с пометкой «разобраться».

Пометка «и доложить» — отсутствовала. В принципе Полпред мог спихнуть обращение подчиненным. Но он был в новой должности всего четыре месяца и стартовый запас служебного рвения еще не растратил.

Уважаемый Президент!

Ответьте мне: нужен ли России мой труд?

Я, как и мой отец, и мой дед, был готов служить стране как офицер. Я выполнял интернациональный долг в Афганистане и был готов выбрать военную карьеру.

Когда я пришел с войны, страна изменилась. Армия сокращалась, ей не были нужны тысячи кадровых военных. Я, как и многие мои соотечественники, как и Вы, отказался от карьеры офицера и выбрал мирную профессию.

Руководство страны заявило, что наше спасение в рыночной экономике. Я пришел в эту сферу, незнакомую мне, но смог освоиться в ней.

Мне было непросто создать стартовый капитал. Есть принципы, через которые нельзя переступить. Я не мошенничал с авизо и не играл с ваучерами, я не ввозил в Россию «Ройял» и не продал ни капли нефти. Я никогда не крутил бандитский общак и не натравливал бандитов на конкурентов.

Я зарабатывал тем, что привозил импортные стройматериалы, которые были новинкой для нашей страны. Сначала в автомобильном прицепе, потом на грузовике. К середине 90-х у меня накопилось достаточно средств, чтобы не импортировать стройматериалы, а выпускать их здесь, в Ленинградской области…

Полпред отложил письмо, дал глазам минутный отдых — взглянул на благородную зелень Летнего сада, отделенную от полпредства лентой Невы. До недавнего времени он сам работал на том берегу, в высоком и некрасивом здании, обитатели которого должны знать все.

Поэтому знал он историю ЗАО «Лензаводстрой». Не то чтобы полностью. Но достаточно, чтобы в дальнейшем пробегать глазами письмо через две строчки.

…Еще прошлой осенью наш производственный коллектив насчитывал шестьдесят человек. Я дал работу людям, сокращенным из армии, людям, ушедшим с обанкротившихся предприятий, беженцам из Грозного и Душанбе. Я честно платил налоги, я восстановил церковь в райцентре и финансировал ставки двух тренеров местной спортивной школы.

Когда произошел дефолт, некоторые партнеры не рассчитались со мной за поставленную продукцию. Я сам никого не обидел и, хотя сократил коллектив на четверть, выплатил каждому выходное пособие в долларовом эквиваленте июльской зарплаты. Через год, когда производство вернулось к докризисному уровню, все уволенные вернулись на завод…

«Вот тут-то мы и возгордились, — подумал полпред. — Досочки да пенопласт производим, налоги платим, социальную ответственность проявляем. Значит, можно и повыеживаться».

Прошлой осенью ко мне обратился человек, представившийся помощником кандидата в губернаторы Ленинградской области, и попросил о спонсорской поддержке. Я ответил, что принципиально не занимаюсь политикой. Услышал, что мне и не нужно заниматься политикой, а просто профинансировать кампанию будущего губернатора. Также я услышал, что СП «Нева-Петкула» уже сделала правильный выбор, а областной рынок стройматериалов может оказаться маленьким для двух предприятий.

Наши неприятности начались весной…

Полпред читал чуть внимательнее, пытаясь понять, насколько нерадостная история «Ленстройзавода», изложенная в письме президенту, отличается от заявлений, направленных в местные органы. Все то же самое: пожарная инспекция, природоохранная инспекция, конечно же, налоговики. Три милицейских рейда — поиск несуществующего подпольного водочного завода… Изъятия бухгалтерских документов, и бумажных, и процессора… Досрочное расторжение права аренды фирменного магазина строительных товаров и проигрыш дела в арбитраже…

По уму, бедолаге надо вынимать деньги из нынешнего бизнеса и попытать счастье в другой сфере — водкой бы занялся или окорочка возил. Или вообще податься в другие края. Или уйти из бизнеса, поселиться с семьей на Кипре. Нет, характер не тот.

Между тем автор письма, похоже, угадал мысли Полпреда.

Мне открытым текстом сказали, что на этом рынке я лишний и в области будет работать «Петкула», а я должен продать свое предприятие, пока оно не стало банкротом. Этого не будет. Предприятие — это люди, которые на нем работают. А я никогда не бросал своих людей. Ни в Афганистане, ни здесь.

Уважаемый Президент. Я никогда бы не стал обращаться к Ельцину. Он обещал лечь на рельсы, если от его реформ хоть кому-то станет хуже. После этого мне говорить с ним не о чем. Но к власти пришли Вы, и я поверил в то, что годы лжи закончились.

Вы объявили войну терроризму и сепаратизму. Вы доказали, что интересы России для Вас не пустой звук. Я убежден, что мое предприятие работает в интересах страны и нашего народа.

Мне не нужно льгот и привилегий. Разрешите мне работать и дальше. Работать, а не бороться за выживание. Я всегда соблюдал закон. Если все же выяснится, что я его нарушил, я заплачу государству столько, сколько должен. Но я не хочу платить людям, которые хотят уничтожить наше предприятие, чтобы оно не конкурировало с иностранной фирмой.

Михаил Викторович Столбов,

Генеральный директор ЗАО «Ленстройзавод».

Полпред отложил бумажный лист, опять взглянул на умиротворяющую гладь Невы, тихо насвистал припев песни «Комсомольцы-добровольцы» и потянулся к телефону:

— Сергеич, здорово. Объясни, друг сердешный, что за жопа такая? Опять твой знакомый проявился, тот самый Столбов. Ну да, досочный магнат. Ты что, как маленький, не можешь без бзды работать? Ну-ка послушай, чего мне спускают!

После чего быстро и артикулировано прочел пару фраз из письма.

— Что «ну извините»? Просчитывать надо, хоть немного. Теперь давай разбирайся с проблемой. Или отыгрывай, или доигрывай, сам решай по обстоятельствам. Как хочешь, только чтобы мне такие бумажки больше не приходили!

Короткая пауза, необходимая для выслушивания извинений и заверений.

— И, правда, постарайся, чтобы этот товарищ нас больше не допекал. Ладно, все. Маше привет. Кстати, она, как помнится, все еще консультант? Нет, уже в правлении «Петкулы»? Говоришь, без нас финики в области ногу сломят… Ладно, только сам дров не наломай. Наломал уже достаточно. Пока!

* * *

Голос в трубке был тихий, сдержанный, даже немного печальный. Так честный врач сообщает безнадежному пациенту самую безрадостную новость.

— Михаил Викторович, ну что же вы так? Ведь просили же: не надо нам здесь никакой Москвы. Мы бы могли договориться как нормальные, взрослые люди. А вы — в Кремль. Предупреждали: не надо жаловаться. Помните? И хорошо, что помните. А в остальном все очень плохо. Для кого? Ну, не для нас же…

* * *

Еженедельная газета «Наша область», рубрика «Происшествия».

14 октября, около 2 часов ночи, в деревне Глинки Гатчинского района по неустановленным причинам произошло возгорание индивидуального частного строения. По имеющимся данным, здание принадлежало генеральному директору предприятия «Ленстройзавод» Михаилу Столбову. Площадь пожара составила около 230 кв. м, деревянный дом выгорел полностью. На момент пожара владелец дома вместе с женой и несовершеннолетней дочерью находился внутри здания. До приезда пожарных жильцы успели самостоятельно эвакуироваться и госпитализированы в Ожоговом центре Ленинградской области.

* * *

— Что мне ему сказать, Николай Георгиевич?

Заведующий ожоговым центром обернулся к старшей медсестре. Та была старше его на двенадцать лет, всю сознательную жизнь проработала в медицине и обычно сама знала, что делать. Зачастую — лучше любого врача. Но на этот раз спросила совета.

— Скажите ему… — Врач снял очки, прикрыв глаза, потер пальцами переносицу. — Ну, допустим, что они находятся во втором реанимационном отделении.

— Говорила, — вздохнула медсестра. — В первый раз так и сказала. А он мне: «Зачем врать? Я, как спонсор, был на открытии. У вас только одно отделение реанимации». Тогда, думаю, скажу ему, что их перевели в палату интенсивной терапии. Только рот открыла, а он уже говорит: «Я выяснил у младшей сестрички, со дня пожара в интенсивную палату никто не поступал»…

Николай Георгиевич молчал, поэтому старшая медсестра добавила:

— Это когда он в сознании. А когда бредит, то кричит, чтобы отползали, пока не рухнула крыша, кричит, что держит Надьку. И все просит еще хоть метр проползти. Его прямо заклинило на этом метре, который надо проползти. Ну, а потом ругается и плачет…

— Понятно. — Заведующий ожоговым центром, сдвинув рукав синего халата, взглянул на часы. — Хорошо, Клавдия, сам ему скажу. Сегодня уже поздно, зайду к нему завтра и скажу.

На короткое время в коридоре воцарилась тишина, лишь слышно было, как где-то под потолком потрескивает лампа дневного света. Молчание прервал врач:

— У него же и нога была сломана, прыгали-то со второго этажа. А ведь смог оттащить. И все напрасно. Мда, жаль мужика. Ну ладно, Клавдия, я пошел…

* * *

Из интервью деловому еженедельнику «Питерский бизнесмен» члена совета директоров СП «Нева-Петкула» Марии Черемисовой:

— Идти на расширение — всегда идти на риск. Но мы умеем оценивать риски и принимать смелые решения. Поэтому мы выкупили производственные площади предприятия «Ленстройзавод», доведенного прежним владельцем до полного разорения и банкротства. Мы не жалеем об этой сделке. В отличие от большинства областных предприятий, «Ленстройзавод» имеет относительно современное оборудование.

Вопрос корреспондента:

— Приобретения «Ленстройзавода» — покупка с обременением?

— Мы не имели никаких обязательств перед прежним трудовым коллективом. В принципе все претензии должны предъявляться владельцу, который последние четыре месяца предпочел отлеживаться в больнице. Конечно, численность персонала будет оптимизирована. Но тот, кто действительно хочет работать, будет работать и у нас.

— Планируете ли вы поддерживать благотворительные программы прежнего владельца?

— Мы пока их не рассматривали. В любом случае по этому поводу тоже желательно обращаться к господину Столбову.

* * *

Вахтерша удивленно посмотрела на визитера. Дурак?

Психологического образования у нее не было. Но, взглянув внутрь пакета (должностная обязанность), углядела коробку шоколадных конфет «Осенний пожар». Даже и без такого названия сам дизайн — яркие, чуть ли не пылающие багряные и оранжевые листья — не лучший подарок пациенту ожогового центра.

Визитер подъехал на автомобиле неизвестной ей страны и неизвестной стоимости. Такая машинка наверняка стоит дороже, чем больничный реанимобиль. Между прочим, больной Столбов, которому и предназначалась передача, тоже из бизнесменов, хотя и симпатичный. Кто его знает, может, это обычная шутка у новых русских…

На всякий случай вахтерша предложила:

— Да вы можете сами зайти и сами передать. Михаил Викторович уже почти поправился, даже гуляет.

— Извините, времени нет. Передайте, пожалуйста.

Машина взревела и умчалась. Вахтерша еще раз посмотрела на коробку. Лежачему пациенту она такую передачу точно бы не отнесла. Ну, посоветовалась бы с медсестрой.

Вахтерша удивилась бы еще больше, загляни она в коробку. Там между крышкой и гофрированным белым листом лежала старая фотография: Михаил Столбов стоял возле Дворца бракосочетаний на набережной Невы, держа на вытянутых руках и невесту, и букет.

А на другой стороне фотографии была надпись: «Заходить сюда два раза — плохая примета».

Прошло десять лет.

Часть I

Глава 1

— Через два часа они будут в городе!

— Вообще-то, если они Подосиновец проехали, и помех на дороге нет, то через час сорок.

Иван Архипович Воскобойников, начальник департамента экономического развития области, вполголоса обругал Леонтия Юрьевича Подпрыгу, начальника департамента финансов, «расчетливым занудой» и опять уставился на карту области. Казалось, его взгляд чертил вдоль федеральной трассы № 8 пульсирующую красную линию. С каждой секундой невидимая линия удлинялась в сторону города, и кончик ее украшала грозная стрелка. Дойдет — и удар.

Долго на карту любоваться не удалось. В кабинет вошел губернатор.

— И что придумали, орлы? — спросил он с порога, едва не сорвавшись на крик.

— Обратиться к МЧС, напрямую в Москву, — сказал Воскобойников.

— Выставить ОМОН, — сказал Подпрыга.

— МЧС уже не поможет, — зло сказал губернатор, — третий раз повторяю. ОМОН ставить придется. Если ничего умнее не придумаете, чем с ОМОНом на всю Россию прогреметь.

Вице-губернаторы возражать не стали. Они уже привыкли: когда начальник волнуется, то зовет их в кабинет по селекторной связи, причем не поодиночке, а всех сразу. Когда у губернатора реальный стресс, он, в порядке самоуспокоения, обходит кабинеты подчиненных, спрашивая совета.

Применительно к данной ситуации мандраж губернатора, как и прочих обитателей здания обладминистрации, был объясним. На город надвигалась катастрофа — и до того, как все станет совсем плохо, оставалось часа полтора.

Катастрофа стала совпадением нескольких более-менее обыденных событий. Зима, как всегда, подкралась незаметно и проявилась ливневым снегопадом на севере области. Холодный фронт столкнулся с теплым арьергардом и завалил шестидесятикилометровую полосу пористым, почти влажным снегом. В эту полосу попал изрядный участок трассы № 8, и она за один вечер стала непроезжей. Если, конечно, не расчистить.

Расчистить не удалось. Обычно договаривались с соседней Вологодской областью и снегоуборочную технику перебрасывали оттуда. Но за такое доброе дело полагалось платить. Область же не рассчиталась с соседями еще за прошлогоднюю расчистку. Вологжане заартачились, потребовали погасить долг. Губернатор тоже заупрямился… Себе на беду.

В снежной ловушке оказался весь транспорт, идущий на север. Дорожники расчистили путь к отступлению, им воспользовались легковушки и автобусы. Сложнее было с дальнобойщиками: обходной маневр им решительно не нравился.

Может, в самом начале они бы на него и согласились. Если бы не авансы, полученные от областного МЧС, которое само не понимало всей глубины катастрофы. «Не парьтесь, мужики, перекантуйтесь денек, мы дорогу расчистим. Термосы, горячее питание — подбросим».

Так и не подбросили, а ждать пришлось сутки, потом вторые сутки. К исходу третьих, когда никакой перспективы выхода не обозначилось, в головах шоферов тридцати большегрузных машин появилась общая мысль: кинули! Нервы и бензин были на пределе. Поэтому, когда кто-то крикнул у костерка: «Айда в город, разберемся с этими уродами», клич подхватили все. Развернулись и помчались. Еще не зная, что сделают с областным руководством, прибыв на место.

Следовало ожидать самого плохого — один из чиновников уже стал заложником бунтарей. Начальник транспортного департамента Крупицын два дня кормил шоферюг бесконечными «подождите, подождите». Теперь его автомобиль был затерт в середину колонны: не выехать, не отстать. Шоферы подгоняли чиновника гудками и собирались конвоировать до областной администрации, на очную ставку с губернатором. Пусть скажет: своей ли волей врал или по приказу начальства.

Что скажет бедный Крупицын?

Губернатор этого тоже знать не знал и узнавать не собирался. Потому-то обладминистрация и ввинчивалась в нарастающий ужас с той самой минуты, когда стало известно о грядущем нашествии на город колонны дальнобойщиков.

И все же еще больше, чем возмущенных шоферов, губернатор боялся неизбежных отзвуков события. Пока что происходившее в области умещалось в рамки погодной сводки, совмещенной со сводкой ГИБДД. Но теперь происшествие пахло открытой формой социального протеста.

— Феденька, ты проверял, утекло что-нибудь? — спросил он.

Федя Кинжальников — начальник информационного департамента, по совместительству пресс-секретарь губернатора и лидер областного отделения корпуса «Наши» — отрицательно помотал головой.

— Все в порядке, Олег Вячеславович. Суббота, тишина, футбол. Дальше области новость не пошла. Только в центральных агентствах есть сообщения со ссылкой на нас, что дорогу расчистим не позднее пятницы.

— И кто тебя за язык тянул? — рыкнул губернатор, забывший, что именно он и тянул.

Феденька благоразумно отмолчался.

На пороге появился Анатолий Стрелецкий, начальник областного УВД. Вообще-то ему бы следовало отслеживать ситуацию в своей конторе и принимать решение. Но главный силовик области надеялся, что заморочка рассосется вне пределов его компетенции. Если дойдет до ОМОНа, то крайним в итоге будет он.

Поэтому Стрелецкий и бродил за губернатором, как за президентом ходит адъютант с ядерным чемоданчиком: я хранитель кнопки, но, когда применять, решать не мне.

— Ты гаишников на дороге выставил? — спросил губернатор, предчувствуя, что собеседник мотнет головой.

— И не пытался. Народ озверелый — увидят ментовскую машину на дороге, так еще по газам поддадут. Надо коммунальную технику ставить, в два ряда. Она вообще-то готова…

Стрелецкий замолчал, и губернатор, казалось, услышал непроизнесенные слова: «Но без вашей санкции блокировки не будет».

— А с личным составом как?

— Тут тоже не очень хорошо. Половина ОМОНа в Заборском. Пятидесятилетие леспромхоза, следят, чтобы мордобой без поножовщины обошелся.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным постукиваньем ходиков.

— Ну, — наконец сказал губернатор, — будут предложения? Васильич, что скажешь?

Васильич, начальник департамента финансов, самый пожилой участник импровизированного совещания, до того лишь молча вздыхавший, обернулся к начальнику:

— Или блокировать на объездной трассе да еще на Старом шоссе с приказом стрелять по колесам, если пойдут на прорыв. Или…

Губернатор недолюбливал Васильича за то, что его варианты «или» всегда были неприятными. Но терпел все двенадцать лет своей работы, так как лучше, чем он, никто придумать не мог.

— Или просить Столбова решить проблему.

Окружение посмотрело на Васильича примерно так, как набожный аббат взглянул бы на послушника, предложившего вызвать демона преисподней. Однако Васильича интересовал лишь ответ губернатора.

— А что он попросит? — наконец сказал глава области.

— Не знаю, — неторопливо ответил Васильич. — Знаю, что не попросит одного — вашей отставки, Олег Вячеславович. А если блокировать, то без драки не обойдется. Тогда уже завтра утром об этом растрезвонит вся… — взгляд на Феденьку, чтобы вспомнить нужное слово, — вся блогосфера. Днем здесь телевизионщики, а потом — президентский указ.

Опять немного тишины.

— Звони ему, Васильич, — наконец произнес губернатор, страдальчески поморщившись…

* * *

Полоса снегопада была узкой, а ответвления федеральной трассы на областной центр не коснулась вообще. Поэтому ничто не мешало тридцати фурам на полной скорости приближаться к намеченной цели. Оказаться на пути такой колонны решился бы не каждый самоубийца. «Вольво» и КамАЗы ревели так, будто пытались перегудеть друг друга.

Что делать в областном центре, точно не знал никто. Но с каждым километром, отброшенным под крутящиеся колеса, цель конечного маршрута становилась все дальше и дальше. И это лишь разжигало злость.

Когда до областного центра оставалось километров пятнадцать, лидер колонны понял, что дорога не пуста. Поперек дороги стояла машина — «форд-эксплорер», а перед ней — человек.

Неведомый чудак грамотно выбрал место. Мощные желтые фонари соседней автозаправки освещали его издали. Смотри, решай: давить или ехать дальше.

Прерывистые гудки слились в неразрывный, нарастающий вой. Казалось, еще миг — и эти звуки поднимут автоприцепы на крыло и они помчатся над шоссе эскадрильей перегруженных бомбардировщиков.

Человек на дороге не шелохнулся.

— Больной? — сказал Вася напарнику.

Не то чтобы Вася рвался в лидеры сумасшедшего набега. Просто он в них оказался. Не отступать же. И он всю дорогу подбадривал себя хриплыми матюгами, взвинчивая в себе решимость снести с дороги любую баррикаду. Ну, разве если ОМОН выставит БТР.

Сейчас же азарт Васи разбавило любопытство. Если больной, то откуда такая тачка? За десять лет дальнобойных поездок Вася всякого повидал, психов на дороге видел тоже. Но не с такими машинами.

Все равно, если бы богатый псих стоял сбоку от своей машины или сзади нее, — снес бы на азарте. А так — не смог.

Наверное, можно было бы извернуться, чиркнуть по обочине и объехать заграждение, заодно задев и тачку. Вася отказался от этого маневра не только из-за риска. Любопытство победило.

Едва нажав на тормоза, Вася понял, что стал невольным командиром всего бунта. Его могли бы объехать. Но раз передний решил встать, значит, вставать всем.

Колонна стопорилась медленно и нехотя, со скрежетом и миллиметрами между кабиной и грязными дверцами фургонов. Скрежет еще не успел стихнуть, как его заглушил мат: шоферюги высыпали в грязный придорожный снег. Большинство из них, не видевших преграду, просто хотели понять, что случилось.

Они выходили на пространство перед кабиной Васиного КамАЗа, и крики спадали до шепота. Человек на дороге спокойно смотрел на матерящуюся толпу, будто ожидая, пока она соберется вся. Так начальник не начинает разговор, пока не подошел весь коллектив.

В задних рядах, конечно, орали. В передних — нет. Каждый шоферюга, взглянув в глаза незнакомцу, внезапно понимал: если незнакомец обратит на него внимание и ответит, то дальнобойщик перестанет быть частью грозного братства. И начнет говорить с этим человеком один на один, будто встретились на безлюдной лесной тропке.

Поэтому незнакомец начал разговор первым:

— Куда груз везем, мужики?

Если бы он спросил: «Куда едем», ответ был бы ясен и прост: «С козлами разобраться!» А так пришлось отвечать по существу.

Минутный гомон толпы подтвердил, что фуры едут в сторону Кирова.

— Значит, вам туда, — сказал незнакомец, показывая на северо-восток. И, не дожидаясь возмущенного ропота, взял ключи от своего автомобиля и протянул Васе: — Держи. Если завтра к полудню дорога не будет свободна, тачка твоя.

Ключ покачивался перед лицом Васи. «Наверное, больной — я», — подумал он.

Передние ряды глядели на ключ с тем же изумлением. Те, кто вышел из машин в хвосте колонны, по инерции договаривали матюги и спрашивали, что происходит.

— А товарища начальника, который у вас в середине болтается, — отпустите. Он вам уже не нужен. Теперь не он, я отвечаю.

Шоферы опять пошумели. Общее мнение было таким: «На кой этот хер нам сдался, пусть катит».

— Здесь через два километра — разворот, — продолжил незнакомец. — Возвращайтесь на трассу. Остановиться можно на заправке в Большакове — там и магазин, и гостиница. Кому не хватит мест, можете доехать до Зимовца. Двадцать километров, дорога нормальная, в гостинице места будут. Вопросы есть?

— Есть, — спросил Дмитрич, — ты кто такой?

— Михаил Столбов. Из Зимовца.

* * *

— Алло, Саша, вечер добрый. Отдыхаешь?

— Так точно, товарищ директор.

Саша, точнее, Александр Егорович, а если уж совсем точно — генерал-полковник войск ПВО Александр Трофимов, действительно отдыхал: занятие в воскресный вечер естественное. Но звонок «товарища директора» — так он называл Михаила Столбова — мигом перевел его в состояние мобилизационной готовности. Если Михаил Викторович хотел бы предложить совместный отдых — подстрелить кабанчика или просто отдохнуть в лесной сторожке на берегу Сухоны, то предупредил бы за пару дней. А просто так, со скуки, Столбов не звонит. Поэтому генерал слушал внимательно.

— Это хорошо. Надо бы подсобить чуток. Ты снег у себя убрал?

— А то! Еще утром выезд расчистили. Слава богу, больше не сыпет.

— Молодца. Надо и гражданским помочь, Саша. Расчистить трассу. От вашего выезда до Вятской развилки. Дальше будет моя забота, а этот отрезок вам по силам.

Генерал хохотнул.

— Чего смеешься, Егорыч? Губернатор тебя о том же просил?

— Ага. Еще вчера утром. И грозился, и умолял. Я ему ответил, мол, без санкции округа работать не могу. Но ради наших добрых отношений полроты выделю, завтра днем приступят, поковыряются.

Теперь уже усмехнулся Столбов:

— Хорошо сказал. А теперь я прошу: можешь к утру расчистить?

В разговоре возникла пауза. Товарищ генерал, протрезвивший себя усилием воли, обдумывал детали.

— К полудню сойдет? — наконец спросил он.

— Нет. К десяти, чтобы я мог проехать.

— Ох, та-арищ директор, ставишь ты задачи, — проворчал генерал. — Да такой приказ из Москвы бы не спустили.

— Потому что в Москве не знают, какие орлы здесь служат. С транспортом у тебя без напряга? Хорошо. Техника и инструмент есть?

Здесь генерал задумался.

— Есть-то, конечно, есть. Два грейдера погрузим на тягачи, подгоним. Но снеговые лопаты для личного состава не помешают. Штук триста.

— Будут через три часа. Горячим питанием обеспечишь?

— Обижаешь, товарищ директор. Проголодаться не успеют, как полевые кухни подойдут. Сам понимаю, нельзя зимой всухомятку перекусывать.

— Хорошо. Передай личному составу: когда закончат — всем по сто грамм.

— А мне? — усмехнулся генерал.

— И тебе, Егорыч, будет. Сам завтра вечером налью. А уж сегодня выручи, будь другом.

* * *

— Алло, Тонечка, добрый вечер.

— Привет, Миша, — азартно воскликнула Антонина Васильевна, ректор филиала Института правоведения и экономики. В другой раз она непременно обратилась бы к Столбову по имени-отчеству. Но в этот субботний вечер, когда с подругами детства выпит пяток бокалов и отплясано под столько же песен, какие могут быть формальности между старыми приятелями?

— Слышу, у вас весело.

— Ага. Миша, заезжай. Мы в «Славянке», в дубовом кабинете. Я тут одних девчонок собрала, но тебе все рады.

— Спасибо, Тонечка (Антонина, казалось, разглядела улыбку далекого собеседника), спасибо. Загляну к вам, только позже. А сейчас вот какое дело. Твоя молодежь в разгул еще не пошла?

— Нет, Мишенька, дискотека в ДК только через час. Пока что мои бакалавры и магистры только пивком разминаются в общаге.

— Это хорошо. У меня для них другое развлечение. Нужно поехать на трассу и там снежок разметать. Чтобы к утру расчистили до Луньино. Там уже вологодские смежники подсуетились. Всех выводить не надо, человек сто пятьдесят хватит.

— Вот те, бабушка, и Юрьев день! Миша, молодняк будет поднять непросто.

— Тонечка, — голос Столбова стал совсем уж проникновенным, — было бы просто, я бы к тебе не обратился. Они, конечно, шепотом будут матюгаться — сам бы матюгался. Но тебя послушают. А еще скажи: Михаил Викторович просит. Каждому — пятисотку. И с ДК договорюсь, чтобы завтра дискотеку повторили, для тех, кто сегодня пропустит.

— Ну, раз партия сказала… — с покорной улыбкой произнесла Антонина Васильевна.

— То пусть комсомол через час подходит к ДК. Только чтобы оделись не на дискотеку. Автобусы уже будут. Инструментом обеспечим, потом подвезем горячий чай с бутербродами.

— Поняла, Михаил Викторович, — сказала Антонина Васильевна уже трезво и по-деловому. — Объявляю антракт, обзвоню преподавателей и старост.

— И отлично. А на ваш девичник я загляну.

— Ты, Мишка, как все мальчишки, — усмехнулась Антонина Васильевна, — у всех отдых, а у тебя — дела. Ладно, все равно ждем. Не разойдемся без тебя!

* * *

— Добрый вечер, Анатолий Николаевич. Не помешал?

Другому нахалу, позвонившему в поздний вечерний час, председатель районного отдела «Единой России» с готовностью ответил бы: конечно, помешал! Но сейчас было исключение.

— Это хорошо. Вот, непорядок, Анатолий Николаевич, — с шутливой укоризной сказал собеседник. — Снежок завалил нашу трассу — знаете? Солдаты лопаты взяли, студенты лопаты взяли, а чего «Единая Россия» сачкует? У вас же партия начальников. У кого бульдозер, у кого грейдер. Я уж про ДРСУ не говорю. Попроси их побыстрее вывести все мощности.

— Команды из Москвы не было, — вяло сказал Анатолий Николаевич, понимая, что отмазка не пройдет. И не ошибся.

— Так Москве нет дела до наших дорог. А нам есть. Так что, Анатолий Николаевич, ждем подмоги. Партийцев, как мне помнится, в районе у нас четыреста душ, из них триста в райцентре. Ветераны войны, мамы многодетные, конечно, не в счет. Но сто мужиков покидать снег найти можно, так, товарищ председатель? А начальнички пусть дома посидят, но технику пришлют. Или сами выезжают, с лопатами.

Товарищ председатель вздохнул, убавил ленивчиком телевизионный шум и согласился.

— Вот и отлично. Партийный народ, как мне известно, при машинах. А безлошадных ждем у ДК, пусть садятся к студентам в автобусы. Надо, Анатолий Николаевич, подвиг совершить — до утра освободить трассу. Согласны?

«Не наше это дело! И не ваше дело привлекать партийцев!» — хотел сказать Анатолий Николаевич. И опять не сказал. Наоборот, издал очередной вздох согласия.

— Замечательно. Славу можете взять себе — не обижусь.

«Слава — это хорошо. А не собираетесь ли вы, Михаил Викторович, вступить в нашу партию?» — хотел, было сказать Николаич. Но промолчал и на этот раз.

* * *

Небо было изумительно-синим: трудно поверить, будто два дня назад с него валил снежный ливень. Так же трудно поверить, что еще ночью по тридцатикилометровому отрезку трассы можно было проехать лишь на «Буране».

Конечно, и сейчас, в половине двенадцатого дня, дорога не выглядела эталоном чистоты и проходимости. Если легковушки проносились по ней более-менее свободно, то фуры осторожно ползли, а такой же встречный большегруз или бульдозер, подчищающий края, принуждал расходиться впритирку.

И все же трасса снова стала трассой!

О том, что здесь происходило ночью, говорили только свежие сугробы по обочинам да надписи на них. Часть дистанции сообщала, сколько и кому осталось до дембеля да еще откуда родом служивые: «Слава и Вася из Самары», «Петруха и Колян, привет городу-герою Орлу!» Дальше надписи пошли разнообразней: «Юрфак круче всех!», «Слушайте крысы — мы фанаты „Алисы!“», «Ваня любит Олю из третьей группы». Три раза кто-то пытался провозгласить «Спартак» чемпионом, но каждый раз надпись затирали ногой и чемпионом объявляли «Зенит». Кто-то творил пальцем, кто-то лопатой, кто-то — собственной струей.

Наконец снежные граффити закончились. Впереди был участок, столь же коряво, но все же проходимо расчищенный техникой.

Васин КамАЗ притормозил возле Столбова. Тот показал на часы.

— Без четверти полдень, — вздохнул Вася, — а я к вашей машине уже присмотрелся…

— Ну не повезло, уж звиняй. На хозяина работаешь?

— Ага.

— Будешь работать на хозяина — зырь только на секонд-хенд или на всеволожские «форды». Хочешь такую тачку — работай на себя. Покупай, вози, продавай. Сам так начинал.

Вася хотел то ли возразить, то ли согласиться, но Столбов его перебил:

— И в следующий раз не быкуй, как вчера. Спасибо, на меня нарвался. Сам подумай: что дешевле — трассу за ночь расчистить или из кустов по колесам из РПГ шмальнуть?

— Так это совсем уж беспредел. И проблемы потом.

— Верно. Но тебе от этого легче было бы?

Вася не ответил, а только еще раз взглянул в лицо Столбову. И еще раз порадовался, что прошлым вечером не стал артачиться и рваться в город, а поверил.

— Счастливого пути, дальнобой.

Вася закрыл дверцу, прогудел и стронул КамАЗ. Колонна протянулась следом, каждый, проезжая мимо Столбова, выпускал в морозный воздух длинный гудок.

Столбов уже садился в машину, когда мобильник затрясся в кармане.

— Слушаю. Васильич? Хорошо, подожду.

Минуты через три подъехал «мерседес» из губернаторского гаража, естественно, черный. Из него вышел вице-губернатор.

— Поручили проверить работу? — усмехнулся Столбов.

— Самому было интересно, управишься ты или нет. Вот проехал.

— Сам губернатор не хочет спасибо сказать?

Васильич сделал гримасу, которую можно было понять так: ты еще попроси его совершить суицид.

— Ну не хочет, вольному воля. Меня одно интересует: как так можно, десять лет просидеть в губерах, а отношений с вояками не выстроить? Или всерьез поверил, что армия уже не нужна?

Васильич смолчал и тут. Но все же после короткой паузы — мороз подстегивал — тихо спросил:

— Одно не могу понять: зачем это тебе нужно?

— Что «это»?

— Ну, все, что ты в районе делаешь, и вообще, не только в районе. Ты со своими подходами мог бы сейчас нефтью ворочать на миллиарды, был бы в первой десятке российского «Форбса». К тебе сейчас олигархи приезжают порыбачить, а ты сам бы с ними пил коктейли в Куршевеле. Амбиций нет?

На этот раз помолчал Столбов. Посмотрел то ли на скудное зимнее солнышко, то ли на ворону, улетавшую с недоеденным студенческим бутербродом.

Наконец ответил:

— Амбиция есть. Одна.

Какая именно, так и не сказал. А Васильич и не переспрашивал. Потому как прекрасно знал: раз не сказал сразу, значит, и не скажет…

Глава 2

«Что же в итоге я там обнаружу? — думала Татьяна, — ваххабитов, секту экстрасенсов или обычного фашиствующего нарколога? Если ваххабитов, то с меня коньяк Сашке. Если экстрасенсов, то придется трижды поцеловать Артура в его вечную щетину и проставить пивко. Но ежели верна моя версия, то они оба сделают мне троекратное ку на редакционной планерке и отведут в суши-бар».

Тане ничего не оставалось, как гадать. Альтернативных занятий немного: бумажного чтива не захватила, а верный спутник в поездках, ноутбук, впервые за пять лет ее подвел. Коллег, считавших, что ноутбуки надо менять, как «тачки», раз в два года, Татьяна не понимала. Памяти хватает, клава не расшатана, чего от добра добра искать. «Асик», как она называла ноутбук, ее не подводил, какие бы приключения с ними ни случались. Он, будучи в сумке, пережил и пинок от омоновца во время пикета против уплотнительной застройки, и падение на пляжную гальку, уже без сумки. Однажды его чуть не конфисковала эстонская полиция, а на следующий год — отряд осетинских ополченцев.

Однако все обходилось… до сегодняшнего утра, когда «Асик» не включился. Татьяна грешила на аккумуляторы, но, если даже и была права, все равно, пока не подключишь — не проверишь.

Поэтому Татьяна разглядывала незатейливый весенний пейзаж, еле-еле встающий в рассветной дымке, и гадала, куда же едет — к ваххабитам или сектантам?

Командировка относилось к известному журналистскому жанру «Письмо позвало в дорогу». Вообще-то ей, начальнику отдела социальных проблем, мотаться в такие поездки уже не по статусу. Но хотелось выиграть пари, да и самой было интересно.

Письмо было от некоей москвички, излечившей сына от алкоголизма и сто раз пожалевшей об этом.

«Если бы я знала, что Костю подвергнут зомбированию, я бы никогда не отправила его в Зимовец. Но я слышала множество положительных отзывов о центре „Надежда“ и решила попробовать и этот шанс. Моего сына взяли на лечение после собеседования со мной. Тогда я услышала странные слова, которым поначалу не придала значения: „Будьте готовы к тому, что Константин не захочет вернуться Москву“. Естественно, я пропустила мимо ушей такую глупость.

Прошло полгода. Костя, если верить телефонному разговору с ним и директором центра, излечился от алкоголизма, но возвращаться не спешил. Наконец приехал домой и с порога убил меня заявлением о том, что не собирается восстанавливаться в МГИМО. По его словам, он получит высшее образование заочно, а пока намерен работать экспедитором. Самое ужасное, что он приехал на каком-то ужасном фургоне.

Я немедленно позвонила в Зимовец, но директор центра даже не пытался меня понять. „Вы просили спасти Костю, — говорил он, — вот мы и спасли — подобрали работу, требовавшую от него ответственности“. Я навела справки и поняла, что не единственная жертва „Надежды“. Помогите мне, дорогая редакция!»

— Я тоже навел справки, — сказал фотограф Артур, разыскавший в редакционном архиве письмо про «Надежду». — Вот еще прикольная история: отвезли в Зимовец мерчендайзера, а он вернулся в Москву и стал плотником. Думаю, это какое-нибудь языческое кодирование: «вернись к дереву, вернись к природе, вернись к корням».

Спецкор Сашка тут же вспомнил занятную историю про такой же наркологический центр в Томской области. Там тоже возвращали в люди самых запущенных алкашей. Потом выяснилось: всем заведовал мусульманский проповедник и трезвенники становились членами уммы при местной мечети…

— Дудки, — возразила Татьяна. — Никакие это не ваххабиты и не язычники. Обычный советский нарколог с хорошим стажем и собственной методикой, не принимаемой государственной медициной: приковать к койке наручниками, заставить отжаться полсотни раз. Да просто побить, если считает нужным! Нашел спонсора, нашел глухомань и создал там реабилитационный центр, где ему никто не указ. Зависимость снимает, а то, что мерчендайзеры идут в плотники… Так… Побочный эффект.

Артур прицепился к последнему пункту, заметил, что такой установочный сдвиг возможен, лишь если лечение сопровождалось какой-то идеологической накачкой, а не просто побоями вприсядку. Опять заспорили — ваххабиты или секта…

В итоге Татьяна решила сама съездить в этот самый Зимовец и выяснить, кто прав — она или коллеги. Заодно освежить репортерские навыки — нехорошо править чужие репортажи, забыв, как писать самой. Да и отдохнуть от различных проблем, как и полагается в поездке…

Отдохнуть не удалось: одна проблема уже возникла. Оставалось лишь разглядывать пасмурный пейзаж за окном и гадать, удастся ли наладить «Асик» в городе Зимовце…

* * *

Татьяна ощутила легкий дискомфорт и легко диагностировала его — чей-то пристальный, настырный взгляд. Подождала пару минут — не надоест ли таращиться? Но у незнакомца дорожных занятий было еще меньше, чем у нее, поэтому он продолжал смотреть.

Не то чтобы совсем уж незнакомец. Этого мужичка Таня приметила на областном автовокзале и поняла почему: не смогла сразу квалифицировать. Ей самой приходилось путешествовать немало, так что в голове уже сложилась личная разрядная книга. Но данный индивидуум пусть уникальностью и не отличался, но не подходил полностью ни под одну категорию одиноких путешествующих мужчин.

Не дембель — не тот возраст и формы нет. Не командированный управленец или бизнесмен — вместо портфеля клетчатая сумка, одет в дрянную куртку. Но и не работяга, едущий с заработков, — настороженный, волчий взгляд. Соединив совокупность признаков с татуировками на руках, Таня определила незнакомца: откинувшийся зэк, едущий домой.

Побочное следствие любопытства — зэчара принял ее взгляд как попытку познакомиться и проявил инициативу. Журналистский интерес к таким типажам Таня утратила давно, потому отшила его сразу.

— Ну, смотри, девонька, — то ли обещающе, то ли угрожающе сказал попутчик, — в Зимовец едешь? Там познакомимся.

Пока же только сверлил ее взглядом с заднего сиденья, развалившись, вытянув ноги в салон и посвистывая какой-то унылый мотивчик.

* * *

Районный центр Зимовец начал удивлять Татьяну, едва она вышла из автобуса. Автостанция выглядела даже лучше, чем областной автовокзал. Новенькие перроны и навесы, свежевыкрашенные скамейки. Зал ожидания прост, функционален и чист. И даже имелся бесплатный туалет. Вернее, добровольно платный — табличка на стене предлагала посетителям оплатить посещение туалета «на ваше усмотрение».

«Забавно. Много ли провинциальных идиотов?» — спросила себя Таня. Присмотрелась к ящику, поняла, что немало. Сначала решила избавиться от мелочи, но, заметив на дне парочку бумажных червонцев, устыдилась столичной скаредности и достала десятку.

Пощелкала по стеклу — пожалуй, рукой не разбить. Покачала ящик — закреплен, не унести. «Все же Россия», — подумала она, но поймала себя на мысли, что больше нигде ничего подобного в России не видела.

Комфортабельный автовокзал так поразил Таню, что она даже подзабыла угрюмого попутчика. Выходя со станции, заметила его в окружении двух аборигенов. Те о чем-то оживленно беседовали, видимо, тем для воспоминаний у них было столько, что откинувшемуся зэку недосуг было вертеть головой по сторонам.

Или все же заметил недавнюю попутчицу, но от разговора отвлекаться не стал.

* * *

Прогулка по городу была неизбежна — Борис Борисович, директор реабилитационного центра, назначил встречу на двенадцать дня. Теперь прогулка наполнилась дополнительным смыслом: починкой ноутбука. Да и сам Зимовец интересовал Таню все больше и больше. Город поражал не роскошью: она видала газовые городки на севере, где машин больше, чем жителей. Поражал мелочами. К примеру, столбом с указателями при выходе с автовокзала. Или городской автобусной остановкой с поминутным графиком всех трех маршрутов.

Вокруг буйствовала весна, радостное и грязное время. Однако чудо — тротуар оставался сухим, будто его не подтапливали окрестные сугробы. К тому же теплый весенний ветерок не оскорблялся гадким запахом собачьих подснежников. Таня даже обрадовалась местной жительнице с таксой на поводке: вдруг в этом городе ради чистоты ликвидировали всех собак?

На одной из улиц Татьяна обнаружила вывеску «Народное кафе Лукошко». К таким заведениям она относилась с насмешливой опаской: или цены окажутся антинародными, или сервис народный в худшем смысле слова, а скорее и то и другое вместе. Но ни одно опасение не оправдалось: светло, опрятно, очень много посадочных мест. Цены радовали, а еще больше — размер порций, поднос с бесплатным хлебом, огромные, чуть ли не полулитровые, чайные кружки и столик с разными специями. Клиента здесь уважали.

Посему Татьяна не удивилась, когда уборщица — не бабка, а девица — разрешила ей подключить ноутбук. Компьютер радостно пискнул, подмигнул синим огоньком, и Таня поняла, что проблемы лишь в аккумуляторах. Это радовало.

Оставалось найти ремонтный салон. Вообще-то такое удовольствие обычно бывает лишь в областном центре. Но Татьяна уже поняла: Зимовец — город чудес. Поэтому опять спросила уборщицу.

— Вам нужен «Электроник». Или «Байт». Еще в универмаге есть компьютерный отдел. Если вы знаете, что хотите купить, посмотрите на сайтах.

Таня не успела удивиться, как поняла: здесь есть вай-фай. Уточнив, что для посетителей Интернет бесплатный, она по совету уборщицы нашла сайт города Зимовец — сразу же добавила его в закладки, добралась до общей страницы трех компьютерных магазинов с перечнем товаров.

Уборщица отвлеклась на мобильный разговор.

— У меня смена еще не закончилась. Передай, что ко второй паре я подойду.

«Тут что, студентки работают уборщицами?» — удивилась Татьяна.

Сколько же еще чудес и сюрпризов принесет этот город? Ей казалось, будто он входит в тайный федеральный проект «Нормальная Россия».

* * *

— Борис Борисович, почему ваши пациенты остаются в Зимовце?

— Во-первых, не все. Меньше половины, — улыбнулся главврач реабилитационного центра. — А во-вторых…. Почему люди обычно запивают? Из-за депрессии. А у нас не депрессивный город. Поэтому они интуитивно хотят остаться там, где наименее вероятен рецидив.

Татьяна и главврач беседовали уже больше часа. Кабинет оказался уютным, а собеседник — доброжелательным, не мулла и не лидер секты. Особых секретов в его работе тоже не нашлось.

— Наша работа делится на два основных этапа. Сначала просто выводим пациента из запоя. Как? Без физических и психических травм, без чакр и заговоров. Это как раз не самое трудное. Я потому и ушел из областной клиники, что там ограничивались первым этапом. Взяли деньги у семьи, из запоя вывели и отпустили до нового запоя.

— В чем же заключается второй этап?

— Мы ждем, когда пациент придет во вменяемое состояние, и вместе с ним выясняем: что он хочет от жизни? Вернее, что он может хотеть. Если ответа нет, даем ему обычные рекомендации и прощаемся. Если же мы понимаем, что у этого человека есть какая-то ценность, ради которой можно не пить, начинается второй этап. Я сразу уточняю: большинство наших клиентов — не московские юноши, из-за которых вы приехали. Это сокращенные рабочие, отставные военные или другие люди, не знающие, для чего жить. Очень часто такому человеку надо просто, как сейчас говорят, потусоваться с людьми, у которых есть тяга к жизни. Если вернуться к вашему московскому мальчику: ему внушили, что работа даже экспедитором, не говоря уже про обычного шофера, — позор и унижение. Дипломатом ему не стать по характеру, а шофером — из-за социально-психологической установки. Ему понадобилось несколько месяцев пообщаться с людьми, которых он прежде считал социальным отребьем, и увидеть, что они чувствуют себя увереннее, чем он. Особенно здесь, в Зимовце.

— Я в вашем городе всего несколько часов, но все сильнее и сильнее убеждаюсь в одном…. Вы согласны, что в любом другом городе России ваш центр работать бы не смог?

Нарколог ответил не сразу, но уверенно:

— Да. Именно так. В другом городе я мог бы только выводить из запоя.

— А вы можете кратко объяснить эту замечательную аномалию.

— Да. Кратко и в двух словах: Михаил Столбов.

Глава 3

Мемориальные доски: «В этом доме с 1959 по 1997 год жил Герой Советского Союза летчик-истребитель Иван Николаев». «…С 1952 по 2003 жила заслуженная артистка РСФСР Анна Степченко». «Отсюда ушел на Чеченскую войну Герой России Андрей Гордеев, 1976–1995 годы». Отметить, что на некоторых домах две или три таблички: герои, деятели культуры, управленцы.

Три светофора с таймером обратного отсчета. Возле рынка — с пищалкой. Спросила: рядом интернат для слепых? Дэпээсник: нет, светофор для бабушек.

Рынок. Чисто. Палатка контрольных весов — на видном месте. Один ряд — южные гости продают фрукты, другой ряд — местные бабки, картошка, соленья, грибы.

Перед входом на рынок: «Улыбнитесь, вас снимает веб-камера».

Тревожная кнопка — видела в двух местах. Тот же мент сказал: приезжаем в три минуты.

ДК. Шубами не торгуют. Стенд. Кружки, секции, лекции. Местный театр — участник Авиньонского фестиваля.

Гостиница. Холл — бесплатный чай.

У Татьяны еще со стажерских времен сложилась привычка заносить в блокнот, а потом и в ноутбук короткие записи о том, что бросилось в глаза, что запомнилось. Это как некая сушеная травка: кинул листик в кипяток, и сразу всплыли ароматы летнего луга. Если такие записи не делать, половину упустишь.

Кстати, насчет травки…. Может, Зимовец подсажен на какой-нибудь наркотик? К примеру, пьянство не побеждено, а вытеснено кайфом?

Конечно, приводить в порядок путевые заметки можно и в гостинице. Но Татьяна решила дополнить познания о городе наблюдениями за ресторанной жизнью. К тому же хотелось поужинать.

Дежурная за стойкой сразу же предложила ей поужинать в круглосуточном «Лукошке», а когда Таня сказала, мол, нужен ресторан, где не очень шумно, порекомендовала «Юбилей».

— Самое место спокойно поужинать. — И добавила, подпустив в голос легкую игривость: — Знакомиться там хорошо, в «Юбилей» ходят люди приличные.

Таня поблагодарила, не став уточнять, что ресторанные знакомства в Зимовце в ее планы не входят.

В ее — да. Но, похоже, кто-то такие планы имел…

Сегодня был вторник, не день массовых посиделок. Лишь в центре ресторанного зала звенел бокалами и хихикал большой девичник, а за другими столиками — компании по нескольку человек и отдельные парочки.

Татьяна продолжала делать пометки в файле будущей статьи о Зимовце, заодно оглядывая окружающих, — как ни крути, а тоже важный срез местной обстановки.

Если сравнить с прежними провинциальными наблюдениями, город не выглядел депрессивным. Вот взять тот же «Юбилей». Не пятница, не выходной, а зал почти полон. Такой категории, как бедная школота или бедный манагер, — взять бутылку водки, графин сока, да этим и ограничиться, — здесь не наблюдалось. Люди пришли и пообщаться, и поесть.

Соседи по залу отвечали Тане взаимностью — бросали на нее осторожные и удивленные взгляды. Человек, сидящий за ресторанным столиком с открытым ноутбуком, был для них в диковинку.

И лишь из-за одного столика на нее не поглядывали, а пялились — откровенно и нагло. К сожалению, это был единственный местный обитатель, с которым Татьяна знакомиться ни под каким предлогом не собиралась. Тот самый попутчик по автобусу.

Ужинал он не один, а в компании двух приятелей — хмырей примерно его возраста, разве чуть благообразней видом. Музыка в «Юбилее» звучала тихая, фоновая, поэтому Таня периодически слышала реплики возвращенца и его приятелей.

Да, ее изначальная догадка подтвердилась: дядька вернулся в Зимовец из мест не столь отдаленных (скорее всего, в полном смысле этого слова — только в этой области находились три колонии). Суть разговора сводилась к рассказу приятелей о жизни родного города за какой-то отрезок времени, судя по всему, не очень-то и короткий. Зэк расспрашивал, собеседники ему отвечали и, похоже, от чего-то предостерегали. Он спорил, махал руками, подливал водку себе и приятелям, матерился… И при этом то и дело поглядывал на Татьяну с прежним интересом.

Она, не обращая на него внимания, делала новые записи. Вай-фая в «Юбилее» не было, поэтому для сбора и уточнения разной полезной информации о городе Зимовце Таня использовала модемный Интернет.

Область, конечно, не бедная: мощная химия в областном центре, с импортной ориентацией. Магистральный газопровод и лесной комплекс. Из всех этих радостей источником процветания Зимовца мог быть лишь лес.

Города, окруженные леспромхозами, Татьяна видела не раз — безрадостная картина. Иномарки на разбитых улицах, недостроенные особняки, мордобойные попойки в невзрачных заведениях. Все, что она обнаружила в Зимовце, не объяснялось тем фактом, что неподалеку от города с выгодой рубят лес.

Кстати, владелец одного из леспромхозов — тот самый Столбов, о котором она услышала от нарколога. Неужели ему хватает доходов от своего производства на такие серьезные спонсорские программы? Надо бы погуглить побольше, позвонить знакомым…

— Слышь, я присяду. Ничего?

Еще не оторвав взгляд от экрана, Таня поняла: тот самый зэк-освобожденец. По раздавшемуся следом скрипу стула также поняла — дядька уселся без разрешения.

Конечно, можно было бы поболтать и расстаться. Но за пять минут этот крендель всяко не отвяжется, да и не хотелось прерывать работу.

— Ничего хорошего. Пересядь за другой столик, — не поднимая головы, сказала Таня.

— Девонька, ты лохычески-то мыслить умеешь? Посмотри: ты одна, я один. Ты скучаешь, раз в эту дурынду уперлась, я тоже скучаю. Давай вместе посидим — веселей будет.

Татьяна могла ответить, что он-то как раз не один и мог бы вернуться к оставленной компании. Но промолчала, не желая ввязываться в разговор. Бросила взгляд по сторонам: в зале сейчас две официантки, но обе в стороне, склонились к столикам, обсуждая меню с клиентами.

Частичное знакомство с гражданином все же состоялось. Рукав рубашки хмыря задрался, и Таня прочла его имя — Колян.

— Молчишь. Не уважаешь, значит. Это зря-я-я, — протянул зэк и тут же сам приступил к «лохыческому» мышлению: — Кто ты такая? Шалава? (Пауза, ожидание реакции, однако Таня не стала замечать оскорбление.) Не, не шалава. Тогда кто? Наверное, прокуророчка.

«Интересно, он до этого ноутбуки видел только у прокуроров?»

— Я помню такую прокуророчку, вроде тебя. Ну, она чуть потолще была, в очочках, в пиджачке-галстучке, а вот такая же сука! Жизнь мальчонке погубила! Мамой клянусь, не забуду!

Огорчение Татьяны перешло в легкое беспокойство. Она поняла, что злость хмыря была не наигранна. Водка пробудило в нем не самое радостное воспоминание о недавней жизни.

— Коль, оставь ее на фиг. Не нарывайся…

Краем глаза Татьяна заметила, что собутыльники Коляна подошли к месту конфликта и пытаются оттащить друга. Пока безуспешно.

Таня еще усердней уставилась в монитор, но экран дрогнул от щелчка по крышке корпуса. Незваный сосед требовал внимания.

Ну, его в пень! Сиди и жди, чего он дальше выкинет! Хватит. Журналистка тоже решила привлечь внимание, тем более одна из официанток освободилась. Она ударила ножом по пепельнице так громко, что Колян на миг прервал монолог.

Официантка подошла быстро. Можно сказать, подпорхнула.

— Гражданин хочет сидеть за этим столиком, — сказала журналистка. — Вы можете пересадить меня к окну?

— Я и туда подсяду, — ответил Колян, невежливо отпихивая заботливых друзей. — Я шесть лет хотел с товарищем прокурором поговорить!

Татьяна захлопнула ноутбук. Неизвестно, что будет дальше, но «Асик» пострадать не должен.

Официантка, вместо того чтобы пуститься в уговоры, вынула мобилу. Сделала несколько шагов в сторону, что-то сказала…

Минут через пять, заполненных скандалом Коляна с друзьями, в зал вошел поджарый и подтянутый мужчина лет под пятьдесят. «Типичный отставник, — пришло в голову Татьяне. — Причем из тех, что не спиваются, а находят себя в новой жизни». Про себя Таня окрестила этого человека «майором».

Майор оценил ситуацию еще быстрее официантки.

— Тише, — обратился он к одному из друзей бывшего зэка, чуть ли не во весь голос объяснявшему Коляну, как он себя неправильно ведет.

Потом вошедший просто взглянул в глаза Коляну. Это был настоящий взгляд-исследование, для сбора нужных сведений.

И они были собраны.

— Сел за свой столик, — негромко произнес майор. — За пять минут доел-допил, рассчитался, ушел. Понял?

Колян молчал. Соглашаться было западло, а возражать… Наверное, боязно. Обостренным чутьем сидельца почуял в незнакомце силу и авторитет, а жизненный опыт нашептал в ухо лучше не вякать и не переть на рожон.

Друзья, увидевшие живой аргумент своим предостережениям, клещами впились в руки освобожденца.

— Командир, — встрял один из них, — вы уж помягче, пожалуйста. Коля только-только откинулся, приехал, не знает, как тут у нас…

— Тогда объясни Коле, что у нас не быкуют. А то вчера откинулся, завтра перекинулся. — Потом официантке: — Леночка, рассчитай этот столик. Если за десять минут не уйдут — звони. У вас все в порядке? — уже Татьяне.

— Да, — вымученно улыбнулась она, — все в порядке. Спасибо.

Следовало бы пригласить «майора» к столу, поговорить о системе безопасности города Зимовца. Но тот уже шагал к дверям крепкой командирской походкой.

* * *

В действиях не представившегося «майора» Татьяна обнаружила лишь один изъян: он предложил Коляну и доесть, и допить. Учитывая ограниченность временного лимита, тот сосредоточился на второй части программы и успел приговорить полбутылки водки. Как заметила Таня, поглядывавшая на недавнего обидчика, если друзья наливали в рюмки, то он вывалил оставшееся в запивочный стакан и хлопнул залпом.

Новая порция водки взбодрила Коляна, и он громко возразил друзьям:

— Чего дергаться? Сказали же, чтобы я рассчитался. А я шесть лет рассчитаться хотел за жизнь погубленную…

Друзья начали наперебой убеждать Колю, что случай не тот, и того прокурора здесь нет, и вообще «залупаться не надо, предупредили же». Зэк хорохорился, но — Таня засекла по часам время ухода «майора» — покинул ресторан через пять минут.

Чтобы быстрее забыть происшествие, она опять приступила к виртуальному исследованию города Зимовца. Пыталась обнаружить причины благоустроенности этого города. Причем смотрела все подряд: сначала общая картина, потом детали.

Современная история города была скорее печальной. К примеру, главным событием на пересменке века стало банкротство «Северного станкозавода», окончательно свершившееся в 2003 году. Правда, главное предприятие города совсем уж не погибло. Четыре года спустя кандидат в областную думу от КПРФ приводил печальный пример «Станка» как пагубность реформ: раньше предприятие выпускало тридцать видов оборудования, а сейчас-де клепает какие-то контейнеры.

Иных сведений о городе было мало. Даже на официальном сайте областной администрации. Пробежавшись взглядом по новостям, Таня пришла к странному выводу: новостей из Зимовецкого района нет. Где-то открывали новый мост на федеральные деньги, школам и больницам вручали гранты по нацпроектам, а вот о Зимовце — ни слова. Правда, пройдясь по статистике, обнаружила, что из двенадцати районов области лишь один не получает субвенцию из областного бюджета — Зимовецкий.

Продолжая поиски, Таня обнаружила, что в окрестностях города есть мощный стекольный завод. Судя по той же областной статистике, район был на первом месте по производству пиломатериалов. Но вникать в это не стала — двенадцатый час. Заведение работало до последнего клиента, и у Татьяны возник шанс оказаться именно им.

Она расплатилась, признав местные цены вполне гуманными, и вышла в ночной бодрящий мартовский морозец.

До гостиницы было недалеко, городские власти на уличном освещении особенно не экономили, и Таня неторопливо шла, любуясь городом. «Интересно, — подумала она, — неужели муниципальный транспорт ходит здесь до половины двенадцатого ночи?»

Ответить на вопрос она не сумела. Одинокий гражданин, сидевший в остановочном павильоне, шагнул к ней. И Таня узнала Коляна.

Что он тут делал, просто отдыхал или поджидал ее, куда-то сплавив дружков, Таня выяснять не хотела. Главное, избежать продолжения знакомства. И это было возможно — весь вечер Коля явно больше выпивал, чем закусывал, поэтому быстрой у него была лишь речь.

— Ну, теперь рассчитаемся, сука! — прохрипел он. — Где же твоя крыша? — И потрусил к Татьяне.

Она увернулась и рванула по улице. Колян — следом. Нетвердость в ногах компенсировалась упорством. К тому же убегать по ночному незнакомому городу — не лучшее занятие. Попадешь в тупик там, где ты меньше всего ожидаешь.

«Может, подпустить, дать по яйцам и уйти?» — подумала Таня. Но она устала за день и не была уверена, что добьется нужного эффекта с первого удара. Думать о последствиях промаха не хотелось.

И тут она вспомнила здание, мимо которого пробегала, — универмаг. Оно было темным, лишь на стене мерцал какой-то огонек. Это же кнопка тревожного вызова!

Таня ткнула пальцем в кнопку, крикнула в черный динамик: «На меня напал хулиган» — и успела отскочить. Колян на миг замер, пытаясь понять, что она сделала. Потом рявкнул:

— Сука! Статью шьешь?! — И рванул с медвежьей резвостью.

Задача осложнилась: далеко убегать от места вызова не следовало. К счастью, универмаг располагался на перекрестке трех улиц, и Татьяна выскочила на середину маленькой площади. Заложила один вираж, другой, чуть прибавила, когда преследователь ее почти коснулся.

Увеличила отрыв на несколько метров. И поскользнулась. Упала не полностью, удержалась на руках, но слегка ободрала ладонь об асфальт. Вскочила из стайерской позы и, чуть не упав опять, отскочила. Успела ощутить, как рука Коляна прошлась по коже рюкзачка. «Не матерился бы, берег дыхание, может, и схватил бы», — отстраненно подумала она.

Колян, казалось, уловил мысль. Теперь он продолжал догонялки, лишь ожесточенно дыша. От этого хрипа Тане стало страшно. Вместо кружения на пятачке следовало рвануть по улице. Но там не горели фонари, и страх услышать топот за спиной в темноте был хуже всего…

Таня чуть не упала от яркого света, брызнувшего ей в глаза. На площадь влетел ментовский козелок.

Она предпочла остаться на месте. Колян общаться с правоохранителями не собирался, но погоня так утомила его, что он проковылял еще десять шагов, пока повторенное «Стоять!» не подкрепилось тычком в спину.

— Суки! Конвой вызвала? — хрипел он, когда его, уже в наручниках, протащили мимо Тани.

— Девушка, у вас все в порядке? — спросил сержант.

— Вроде да, — ответила Таня и только тут поняла, что пару раз коснулась белой куртки ободранной рукой и слегка запачкала ее кровью.

* * *

…Ментовка города Зимовца оказалась самой обычной районной ментовкой: последней ремонт двадцать — тридцать лет назад, старая меблировка, унылый энергосберегающий свет, советские пыльные плакаты. Разве что, по прикидкам Татьяны, в городе такого масштаба вечером в обезьяннике должны были сидеть пять-шесть клиентов, а здесь Колян оказался единственным посетителям. «Верно, в выходные обезьянник и здесь не пустует», — подумала Татьяна.

Ей пришлось дать показания. Дежурный лейтенант позвонил в ресторан. Как расслышала Татьяна, там подтвердили начало инцидента, обещали засвидетельствовать, если нужно.

Никаких незаконных мер к Коляну не применили, но, похоже, решетка обезьянника протрезвила его не хуже самых проверенных технологий нарколога Бориса Борисовича. Колян уже не обещал рассчитаться с прокурорами, даже не ругался, а печально глядел в пол и оправдывался: мол, ошибочка вышла, вернулся в родной город после долгого расставания, выпил слегка. Ну, с кем не бывает. Перед Таней скомкано извинился, добавив: сами должны понимать, как зона меняет человека. Меня ведь и закрыли-то ни за что, особенно по второму разу. «Рецидивист — это тот, кому не везет», — философствовал он.

Когда показания окончательно перешли в философию, сотрудники предложили Коляну заткнуться. Лейтенант сказал капитану:

— Вообще-то, административку впаять, как нефиг делать. Но случай нестандартный — три ходки. А как откинулся — так в первый же вечер чуть до статьи не дотянул.

Колян не согласился — опять попросили заткнуться.

— Это для тебя, Вань, случай нестандартный, — ответил капитан, — ты второй год служишь. Знаешь, сколько таких фруктов — откинулся и в родные края. Погулять до новой ходки. Слышь, один вообще рекорд Гиннесса поставил. Тридцать минут на свободе. Вышел из ворот колонии, перешел дорогу, а там лабаз. Он его грабанул, там же его и повинтили. Вот так-то… Но вообще история непростая. Раскаяния не видно. А еще не видно осознания, — взгляд на Коляна, протестовавшего одними гримасами, — осознания того, что быковать, залупаться или, культурно выражаясь, проявлять криминальные замашки в нашем Зимовце — нежелательно и опасно. Значит, надо звонить Андреичу, пусть решает.

По обстоятельствам разговора Татьяна поняла, что Андреич — начальник районной милиции, но прямо сейчас подъехать не может — на федеральной трассе, проходящей через район, случилась серьезная авария и он там.

— Через час подъедет, — сказал капитан. — Говорит, что проблему понял и уже вызвал экспертную группу. Раньше него будут.

После этого сотрудники еще раз спросили у гражданочки, не пострадала ли она, и предложили отвезти в гостиницу. Но тут уж Татьяну обуяло профессиональное любопытство. От недавнего страха осталась лишь слегка саднящая ладонь. Зато адреналин без остатка поборол сонливость и призывал к деятельности. Потому Таня немедленно представилась и начала расспрашивать, в первую очередь о тревожной кнопке. Расспрашивала она лейтенанта, так как капитан отъехал по какому-то делу.

Ее заход «Сколько была в маленьких городах, а такого не встречала» оказался удачным, и ей удалось пробудить краеведческий патриотизм лейтенанта. Он соглашался, да, здесь отлично, сам раньше хотел служить в областном центре, а теперь не жалею, что сюда попал. Насчет Коляна, задремавшего в обезьяннике, лейтенант говорил, что это случай особый и нетипичный:

— Он шесть лет в родных краях не был. Не знал, что у нас все изменилось.

— А что изменилось?

— Как вам бы сказать получше. Просто не принято у нас сейчас вот так…

Сформулировать и высказать свою мысль лейтенант не успел. В помещение вошли люди, которых Татьяна сразу же отнесла к упомянутой экспертной группе. Посмотрев на вошедших, а их было четверо, Татьяна сразу подумала, что репортаж о работе наркологического центра «Надежда» может оказаться не самым главным материалом, привезенным из Зимовца.

Незнакомцы оказались столь интересны, что трем Таня сразу же присвоила клички: Верзила, Очкарик, Седой. Некоторая произвольность в этом была — никто из пришедших не отличался малым ростом, и немножко седины имелось у всех. Но надо же их как-то различать.

Лишь с четвертым персонажем возникла заморочка. В нем не было подтянутости остальной тройки и уверенного, пружинящего шага. Пожилой мужчина, с морщинистым лицом, в опрятном пиджаке, вообще облика ухоженного и вальяжного. Казалось бы, такому типажу должен быть присущ апломб. Ан нет, в помещение он вошел замыкающим и не так чтобы с робостью, но без всякого желания и радости.

Приглядевшись к рукам четвертого господина, Татьяна придумала кличку и ему — Пахан. Наколок на запястьях у него было побольше, чем у Коляна.

Вошедшие посмотрели и на Татьяну, потом Очкарик, верно, лидер тройки, вопросительно взглянул на лейтенанта: мол, что за барышня? Пахан тоже скользнул по ней взглядом, но без всякого интереса.

Потом Пахан заглянул в обезьянник. Трудно сказать, узнал он Коляна или нет, потому что тот узнал его раньше:

— Грач! Здравствуйте, Павел Иванович! Вы за мной?

— Здравствуй, Колян, — негромко, с задержкой ответил Пахан, показывая интонацией, мол, погаси энтузиазм.

— Нет, — сказал Очкарик, — это не он, это мы за тобой приехали. — Выведите его, пожалуйста, — это к лейтенанту.

Колян, явно воспрянувший духом при виде Грача, тотчас же сник. Разве в прутья не вцепился.

— Права не имеете, задержанный я, — пробурчал он, обращаясь к лейтенанту. Но все же вышел.

— Рассказывай, чего натворил? — обратился к нему Седой.

Колян, запинаясь, начал рассказывать свою версию вечерних приключений, настолько оправдательную для него, что явно сам себе не верил с первой же фразы. Его оборвали через пару минут и передали слово лейтенанту.

Татьяна слушала конфликт интерпретаций, приглядываясь к отставникам — уже не сомневалась, так и есть. Журналистская практика была у нее долгая и интересная, она научилась замечать некоторые вещи, обычным гражданам незаметные.

Во многих спецподразделениях, от Колумбии, до, как ни странно, комфортной Финляндии, есть у офицеров особый знак. Иногда татуировка. Иногда маленькая ленточка в петлице. Иногда маленькая пуговка, нашитая под погоном. Небольшое отступление от устава. И начальство такое отступление прощает. А ленточка значит простую вещь: человек — убивал. В рейдах против партизан или в миротворческом батальоне — не важно.

Такого общего знака у тройки не было. Но Татьяне хватило опыта, чтобы понять по глазам — случалось с каждым. И, пожалуй, не один раз. На войне. А может, и не только.

«Отряд убийц. Или, скажем, красивше: эскадрон смерти», — подумала она.

— Достаточно, — прервал Очкарик лейтенанта. — Значит, Николай Борисович Смирнов, 1975 года рождения. 1994 год, 116 и 162 статьи. Условно-досрочное в 1998-м. 1999 — опять 162-я, 116-я, еще добавил 119-ю. Вышел в 2005-м, сразу же опять залетел по 162-й. Разбой, побои, угроза убийством. Остап не баловал своих противников разнообразием дебютов, так?

— Так, — с заискивающей улыбкой поддакнул Колян. Похоже, он читал бессмертный роман и надеялся, что удастся разойтись на шутках.

— А вернувшись в родные края после третьей ходки, сразу же пошел и на 119-ю статью, и на 213-ю. И похулиганничал, и убийством угрожал.

Колян счел за разумное промолчать.

— Проблема твоя, Николай Борисович, в том, что за шесть лет в нашем городе кое-что изменилось. И никому не нужно ждать, пока ты отоваришь свою любимую статью. Я тебе лекции читать не хочу, пусть Павел Иванович объяснит.

Пахан подошел к Коляну, показал на скамейку — садись. Тот сел, поглядывая со страхом на «эскадрон смерти».

— Ты, Коля, меня прости.

— За что, Павел Иванович? — с испуганным удивлением спросил Колян.

— Что я тебя, ну, тогда еще, по твоему малолетству сбил с панталыку…

— Вовлек в преступную деятельность, не позволил социализироваться, проповедовал приоритет так называемых воровских понятий над обычной гражданской моралью, — уточняющим лекторским тоном договорил Очкарик и перевел взгляд на Пахана, — звиняйте, Павел Иванович, перебил.

Колян глядел оторопело. Он, пожалуй, приготовился к любым люлям, но не к такому «прости».

— Порядки теперь в Зимовце новые, — продолжил Пахан. — Никто в городе по понятиям не живет. Так что, если что, ты не отмажешься.

— Погоди, — у Коляна заиграло любопытство. — Это чего, Зимовец красным городом стал, что ли?

Пахан взглянул на него чуть ли не виновато, как папаша, не способный изъяснить детям словами некую истину, уясненную им всей глубиной души.

— Не совсем так. Здесь теперь менты не только город держат, но и не берут. Им даже занести нельзя.

Татьяна не сомневалась, скажи такую глупость кто другой, кроме Пахана, Колян бы недоверчиво заржал. Но это была мудрость от «сэнсея».

— Как же такое случилось, Пал Иванович?

— Да вот так и случилось, Коля. Долгая история… Короче, по понятиям в городе больше не живут. Так что решай. Можешь жить, как я, — живи здесь. Нет — уезжай.

— Я… Думать тут надо… — растерянно сказал Колян.

Но его перебил Седой:

— Спасибо, Павел Иванович. А тебе думать не надо. Раз уж нам пришлось в час ночи сюда припереться, тянуть не будем. Или сейчас поклянешься, что ни хулиганки, ни разбоя, вообще ничего. Никаких блатных промыслов. Тогда живи с мамой, работай. Нет — первый автобус в область в 5.40. Сел, укатил, больше ни ногой.

То ли угар ресторанного вечера на миг вернулся в голову Коляна, то ли пробудился блатной выпендреж, но он хрипло спросил:

— А если не так и не так? Что тогда?

— Ну, если не так и не так, — медленно произнес Седой, приближаясь к Коляну, — если не так…

Татьяна рефлекторно зажмурилась. На миг, конечно. Драки она видала, и не слабые видала, и трупы, минут за десять до того бывшие живыми людьми. Все равно, наблюдая «эскадрон», поняла: эти слабо бить не умеют.

Колян понял это еще быстрее. Притиснулся спиной к стене, положил левую руку на гениталии. Приготовился раньше первого удара скатиться на пол и сжаться в позе эмбриона, как и положено при безответных побоях.

— Расслабься, — проговорил Седой. — Учить тебя здесь никто не будет. Поздно уже учить. А вот как бывает, когда «не так и не так», объяснить придется.

Между тем Очкарик, удивив Таню, раскрыл перед носом Коляна проигрыватель-дивидишник с маленьким экраном, из тех, что берут в дальнюю дорогу.

— Лекция хороша, когда наглядна. Был такой Линь, вспомнил поди? Считал себя смотрящим по лесу в районе, ну, на самом деле и был таким. До поры. Одна незадача: лесхозов много, за всеми не уследишь, хоть разорвись. Ну и разорвался Линь в итоге. Голову нашли в Луньино, остальное — под Красным Лесовиком. Ну-ка, посмотри.

Колян минуту зырил на экран.

— А еще был Свищ, тоже должен помнить. Тоже понты, без всяких оснований. Считал, что ларьки ему должны платить. Наглый был, непонимающий. Врал, что Чечню прошел, — совсем плохо. Говорил: «Кто против меня пойдет — отпетушу». Ну, согласись, Коля, зря он так. За базар надо отвечать, не то яйца оторвать могут. С ним так и случилось.

Как поняла Таня, на этот раз Коляну предложили не фоторяд, а видеоролик со звуковым приложением. Еще и всунули наушники — вздрогнул от прикосновения.

Наушники были прижаты неплотно, и Таня чуть-чуть расслышала музыкальную составляющую: ругань, мольбу, угрозы, потом — прерывистый вой. Обрадовалась, что не различает подробности.

Зато Колян, безусловно, их различал. Он смотрел на экран с нарастающим удивлением и страхом. Нижняя челюсть начала медленно отвисать. Он ужасался и не верил.

«Гибель богов глазами смертного», — подумала Таня.

Ролик кончился. Но Колян продолжал пялиться в экран, будто ждал надписи: «Это был фейк, ни один человек при производстве клипа не пострадал».

Очкарик захлопнул крышку проигрывателя перед его носом. Зэк дернулся, звучно клацнула челюсть.

— Сейчас Свищ в Кирове бомжует. С инвалидностью второй степени, — сказал Седой. — А еще была разная мелкая быкующая шушера. Вроде тебя. Она в видеоархив не попала. И ты не попадешь, если хочешь «не так и не так».

— Беспредел это, — произнес Колян. Не сказал, конечно, а с трудом вытянул слова, будто рот неплотно обмотали скотчем.

— Беспредел — вернуться домой и сразу же напасть на незнакомую женщину, — возразил Очкарик.

Колян хотел что-то ответить, но дискуссии не вышло.

— Давай, отвечай, не тяни, — оборвал Седой. — Поздно уже, даже взрослым спать пора. Или убираешься и больше сюда ни ногой. Или остаешься и забываешь все, чему тебя научила зона и наши философы в законе.

Пахан, к которому относились последние слова, чуть вздрогнул. В разговор не встревал и, как заметила Таня, во время просмотра документальных ужасов озирался со стандартной тоской мелкого предателя.

— Согласен, остаюсь.

— Повтори четко. — Очкарик включил камеру. — Обещаю не хулиганить, не воровать, соблюдать закон, честно работать.

Татьяна, давно ожидавшая этого момента, сама успела сфоткать мобильником Седого так, что ее щелчок совпал с включением камеры.

Колян повторил без запинки.

— Зачет. А дальше…

Дальше в комнату вошел пожилой майор милиции. Наблюдая, как ребята «эскадрона» здороваются с ним, Татьяна поняла, что это Андреич, начальник РУВД.

— Поговорили? — спросил он.

— Да, — ответил Очкарик. — Гражданин все понял. Пообещал больше нервы не трепать.

— И добро. Скажите, — это Татьяне, — у вас есть претензии к гражданину Смирнову?

— Нет. Но есть вопрос — к вам.

— Чуть позже, — ответил Андреич. — Значит, свободный гражданин Смирнов, какие у тебя планы?

— Ну…. На работу устроиться, как же еще…

— Хороший план. Тогда, гражданин Смирнов, раз у потерпевшей претензий к тебе нет, мы твои планы тоже портить не будем. Улица Победы, восемнадцать, Центр занятости. Придешь, подберешь вакансию, возьмешь направление. Или сразу на работу, или на курсы, как хочешь.

Седой протянул зэку бумажку.

— А в шесть вечера позвони по этому номеру и скажи, как успехи в трудоустройстве. Не позвонишь — завтра же встретимся снова. В последний раз. А теперь, гражданин Смирнов, слушай сюда внимательно, как никогда. — Седой наклонился над Коляном, от его позы, от его голоса повеяло нешуточной угрозой. — У нас все всерьез. Мы — не правительство. Это они говорят, а не делают, шлепают законы, а исполнить их не могут, это они за слова не отвечают. Мы сказали «Очистим город от швали», и мы его очистили. Мы сказали, пусть вокруг живут, как хотят, а мы будем жить как люди, и мы живем. Раз мы говорим, что с тобой по-хорошему в последний раз, значит, и будет в последний. Усек, Колян?

Веско сказал, признала Татьяна. И даже не столько в самих словах спрессована была вескость, сколько в интонации, во взгляде и еще в чем-то трудноуловимом, что называют иногда энергетикой. Энергетика от Седого так и перла.

Если уж Татьяна ее уловила, то Коляна с его обостренным зэковским чутьем на силу должно было просто обжечь. «Любопытные персонажи обитают в этом Зимовце», — отметила Таня.

Колян промычал нечто нечленораздельное. При этом он без всякой надежды посмотрел на вошедшего милицейского майора — не сочтет ли тот происходящее нарушением закона.

— Иди домой, — сказал Андреич. — С завтрашнего утра начинаешь новую жизнь.

Колян потащился к выходу. Пахан столь же уныло сидел на месте, как свадебный генерал или баянист того же назначения, которого возят от торжества к торжеству без особого согласия.

Очкарик повернулся к Тане:

— Татьяна Анатольевна, — тон был не наигранно вежлив, — мы приносим вам свои извинения за это неприятное происшествие.

— Не за что. Будь я волшебницей, не смогла бы превратить современный русский промышленный город в сказочное королевство, по которому в любое время суток сможет пройти девушка с мешком золота.

«Эскадрон» улыбнулся. Правда, Верзила и Очкарик с секундным запозданием, дождавшись улыбки Седого. Тот, верно, прежде слышал о таком историческом критерии общественной безопасности.

— Все равно, — сказал он, — мы понимаем, что вы — особый случай. Ведь вы журналист, да? Мы хотим, чтобы у вас остались о вашем городе самые лучшие воспоминания.

— Хорошо, — не задумываясь, ответила Таня, — я бы хотела встретиться со Столбовым и взять у него интервью. — И, поддавшись наитию, добавила: — Ведь вы же от него?

* * *

Все сели по своим машинам и разъехались в разные стороны. Значит, когда их вызвали, не тусовались в одном месте, как иные бригады, вызываемые на пожарные случаи. В машину к Верзиле подсел Пахан, верно, чтобы его доставили туда, откуда и забрали, — Таня сомневалась, что он явился в РОВД по своей воле.

До гостиницы Таню подвез Очкарик. Он сказал, что в такое время Михаила Викторовича можно беспокоить лишь из-за реального ЧП (Таня не стала уточнять, в масштабах чего — района, области, страны?), но на просьбу побеседовать с журналисткой столь авторитетного столичного издания, как журнал «Наблюдатель», Михаил Викторович откликнется.

Кроме этого обещания, Татьяна больше не добилась ничего. К примеру, так и не узнала, кто же такой господин Столбов? «Владелец лесхоза „Новый луч“, председатель общества „Афган“, — ответил Очкарик, — человек очень уважаемый». Нюансов не последовало.

Татьяна все же осмелилась спросить про фото и видеоархив, продемонстрированный на ее глазах бедолаге Коляну. Очкарик ответил не сразу. По его лицу пробежала недовольная гримаса. Будто хотел сказать: «Ну почему олух-летеха не предупредил меня, что свидетелем нашей беседы является журналистка?» Потом сказал так: нарезку из голливудских ужастиков. При этом слегка улыбался и больше на эту тему не говорил, лишь заметил: «Лучше спросите Михаила Викторовича».

Что-нибудь мог бы рассказать Пахан… Да нет, конечно, фиг он чего-нибудь расскажет залетной девахе, тем более девахе с журналистскими корочками.

Все это начинало не нравиться. Город Зимовец хранил какую-то тайну. И она вряд ли исчерпывалась фамилией Столбов…

Глава 4

Работа, доставшаяся Сане Успенскому, была не простой и ответственной: ему надлежало изучить обстановку в области перед президентским визитом и «отсеять пидорасов». То есть составить список местных лиц, появление которых на любом из мероприятий визита приветствовалось бы не больше чем появление прокаженного еретика на средневековой мессе с участием королевской семьи.

Работа, повторимся, была трудной, ответственной и, скорее, всего, ненужной. Саня предполагал, что аппарат местного губернатора знает, кто у них в области и прокаженный, и зачуханный, получше референта президентской Администрации. А если протупит, то всегда подстрахует ФСБ. Ну и Служба протокола мух не ловит, они сами знают, кого подпущать, кого не подпущать. Так что, пока он вымучивает свой список, начальство получит альтернативные варианты более профессионального происхождения.

Саня не удивлялся и даже не ругался. Пусть в Администрации он работает лишь второй год, ему уже стало понятно: три четверти остальных сотрудников тоже заняты трудной и ненужной работой. Это не маразм, это тест на профессионализм и лояльность. Справишься с дурацкой работой да еще покажешь начальству, как тебе она по душе, глядишь… нет, не повышение, чего сразу губу раскатывать. Поручат дело поважнее. И если справишься…

Поэтому Саня бодро взялся за труд. Два дня изучал обстановку в области по тамошним сайтам и компроматуру. Забросал запросами местное правительство, каждый раз ощущая сладость произносимой фразы: «Вам звонят из Администрации Президента».

В области нашлась на удивление вменяемая социологическая служба, быстро составившая список местных випов на двести персон с рейтингом по собственному усмотрению. На своем месте был и вице-губернатор, и олимпийский чемпион по вольной борьбе, и даже бабка, недавно засудившая область в Страсбурге, а потом создавшая общественную организацию. У каждого свое место, свое влияние.

С этим списком Саня и работал. Перезванивал, уточнял, ставил галочки напротив фамилий, но с окончательным чернильным приговором не торопился. Каждый раз мысленно проговаривал, почему эту персону следует отлучить от общения с Президентом. Понятно, почему не нужен местный лидер почти подзабытой с 90-х «Трудовой России». Во влиятельном списке он оказался не случайно: каждое 7 ноября выводит на площадь сотню сердитых старушек. Но вблизи Президента ему делать нечего.

Отлучить нужно главу Соснинского района — четырехмесячная задержка зарплаты на местном судоремонтном заводе, народ голодает и бастует. Не нужен Гольдман — директор ЦБК, то ли жертва рейдерского захвата, то ли сам рейдер. Сам украл или у него украли — не важно, а у Президента может остаться осадок. Не нужен учитель математики Пряников — лучший педагог прошлого года в стране, но имевший глупость вступить в «Справедливую Россию» и неполучивший квартиру, обещанную губернатором — верным «единороссом».

Жалобы, конечно, будут — что за президентский визит без жалоб. Но жалобщиков заранее отберут, это не его, Санькино, дело. Его дело — отсечь несанкционированных жалобщиков.

Работу полагалось завершить и представить шефу во вторник, к обеду. Саня принес ее к одиннадцати утра. Не то чтобы шеф обедал в одиннадцать. Но если в обеденное время он уедет из Администрации и получит работу позже указанного срока, не шеф же будет виноват.

Итак, шеф проглядывал бумажный список на трех листах, а Саня осматривал его кабинет.

Шеф, переведенный в Москву из Северо-Западного полпредства, почти не покусился на дизайн предшественника. Только по необходимости добавил портрет нового Президента, а для души — портрет японского воина-бродяги Кэнсина и его меч Сакабато — посетители обычно глазели именно на меч. Робкие просто глазели, те, кто побойчее, донимали хозяина вопросами, и он охотно удовлетворял их любопытство. Сакабато — клинок пацифиста, меч с лезвием на обратной стороне; таким проще убить себя, чем противника.

«Чем он и хорош, — думал Саня. — Противник видит лишь безопасную сторону меча, что притупляет его бдительность, а вот клинок по-прежнему острый».

Пока что оставалось только философствовать и наблюдать за шефом. Тот просматривал список, задерживая взгляд на галочках. Каждый раз слегка кивал: согласен, правильно вычеркнул.

Внезапно он остановился, нахмурился. Настрой Сани, радостно подскакивавший с каждым кивком шефа, пошел в пике.

— Столбов, — произнес шеф, не желая скрыть раздраженное удивление, — откуда он вылез? Михаил Викторович… Точно он? — резко спросил Саню.

— Да, я проверял, — на автомате соврал Саня, чувствуя, что меч на стене начинает поворачиваться к нему внутренней стороной.

Но шеф нырнул в свои воспоминания и не заметил мгновенную краску на щеках юного подчиненного.

— Вообще, да, — произнес он, — Столбов как раз из тех краев и есть. Странно, десять лет прошло, а биографию его помню. Саша, ты в школе по яйцам получал? Ну, совсем в пацанские годы.

— Бывало, — растерянно ответил Саня, решивший говорить правду и только правду.

— А помнишь, когда и от кого?

— Было такое в шестом классе, Серго из соседнего подъезда…

— Ага, помнишь, — прервал шеф воспоминания подчиненного. — И у меня этот Столбов засел не в мозгах, а в другом органе, почувствительнее. Ладно, хватит лирики. Вот моя подпись, скинь факсом, и пусть пришлют подтверждение от главы областного правительства с его подписью.

Саня, радостный, что не получил по яйцам сам, помчался в канцелярию, на факс. По дороге еще раз взглянул на список и сравнил свои скромные галочки возле отвергнутых фамилий с мощной, как птеродактиль, галочкой от шефа.

* * *

Пасмурный весенний день медленно переходил в пасмурный весенний вечер. Таня поглядывала на экран ноутбука, десятый или сотый раз спрашивала себя: стоит ли лезть в авантюру?

Голова занудно бубнила: «Не надо». «Надо, надо», — весело отвечало сердце. Причина была проста: она поговорила со Столбовым и только укрепилась в своих подозрениях.

С утра Таня сама позвонила начальнику РОВД. Тот пообещал встретиться, но попозже. Татьяна окончательно убедилась — ждет санкции неофициального хозяина города.

Впрочем, ей было чем заняться. Таня продолжила интернет-исследование. Сначала она перекачала в ноутбук фотографию, сделанную в ментовнике, и пропустила по системе visual plus. Поисковик через четверть часа выдал результаты: ссылки на все имеющиеся фотографии всемирной сети, хоть как-то похожие на Седого.

Физиономии с сайтов польского, французского и австралийского происхождения Таня пропускала. Наконец нашла наш: «контактная» страничка бывшего командира десантно-штурмовой роты Псковской дивизии ВДВ. Коллективное фото, 1996 год, Бамут… Да, слева он, хотя тогда не такой уж и седой. Капитан Вадик Казанец.

После этого искала уже по фамилии и не удивилась, обнаружив именно в этой области, в этом районе — Директор спорткомплекса. К сожалению, ничего о работе в «экспертной группе» Интернет не сообщил.

Тогда Таня полностью сосредоточилась на Столбове. Читала все материалы, что могла найти. Несколько раз звонила знакомым и в Москву, и в Питер. После чего возобновляла поиски.

За этим занятием ее и застал телефонный звонок.

— Здравствуйте. Татьяна Черняева?

— Здравствуйте, вы угадали.

— Михаил Викторович Столбов. Если хотите встретиться со мной, могу принять вас в шестнадцать ноль-ноль. Выходите без десяти, белая «ауди» у подъезда гостиницы.

* * *

Разговор со Столбовым вышел не то чтобы скучным, но безрезультатным — ничего нового Татьяна не узнала. Разве что впервые увидела человека, из-за которого в этом городе алкоголики завязывают с вредной привычкой, а бандиты — с криминалом.

Столбов был невысоким, по годам ближе к пятидесяти, так что году рождения более-менее соответствовал. Голова седая, не меньше, чем у вчерашнего Седого, на лице шрамы. Одет был в серый костюм. От кого — Таня так и не поняла. Видно лишь, что не подделка и качество материала — безупречно. Костюм не топорщился, не топырился. И все же не ощущалось привычного офисного лоска, когда пиджак, брюки и галстук носят от звонка до звонка. Хозяин кабинета явно привык одеваться попроще.

Оглядев интерьер, Татьяна пришла и к другому открытию: в этом помещении Столбов бывает не чаще, чем ходит в костюме. Обычно стены кабинета отражают вкус, специализацию, а иногда и биографию владельца. Помнила одного деятеля, родившегося 22 апреля. Сам-то он к этому факту был более менее равнодушен, но друзья дарили ему по любому поводу разных Лениных — и на холсте, и в бронзе, и в гипсе. Таня тогда насчитала минимум двадцать. Или атаман районной станицы, завесивший стену кабинета разным оружием, от вполне профильных шашек, нагаек до модели (может, и не модели) израильского автомата УЗИ и каких-то малазийских рогаток.

Понятно, это крайности. Все равно в кабинете полагается висеть грамотам от начальства или бизнес ассоциаций, вымпелам, а на полках шкафа — стоять подаренным безделушкам. Возможны несколько пейзажных или архитектурных литографий, бывает, что и подлинники висят. Иногда — красный угол с иконами.

Но это если кабинет ощущается родным домом. Столбов же явно проводил здесь минимум рабочего времени. Лишь на стене, напротив рабочего стола, Одигитрия, да еще за спиной на стенке наблюдался какой-то простенький сосновый пейзажик.

В дизайне столбовского кабинета была еще некая странность. Но Таня не успела ее определить, так как разговор начался.

— Здравствуйте, Татьяна Анатольевна. Сколько времени вам нужно на интервью?

— Сколько дадите. Пока я в Зимовецком районе, можете располагать моим временем по вашему усмотрению.

— Принял к сведению, — кивнул Столбов. Но к пяти я должен быть в районной администрации, так что у нас пятьдесят минут. Спрашивайте.

«Не уважаю женщин, руководящих мужчинами во время соития, и респондентов любого пола, руководящих процессом интервью», — подумала Таня. Но надо было спрашивать. Первый вопрос Михаил Викторович подсказал своей любезностью: перед ним на столе лежал январский номер журнала «Наблюдатель».

— Вы постоянно читаете наш журнал?

— Только если посоветуют. Разговорами о политике я не интересуюсь, макроэкономические прогнозы беру из своих источников, светская хроника мне не нужна.

— А выездные репортажи…

— Смотря откуда. Если мне нужно что-то узнать про горячую точку или страну, важную для бизнеса я говорю с человеком, который там был. Единственный интересный ваш репортаж — рассказ, как парень проехал автостопом по Эфиопии и расплачивался нашей мелочью с Георгием Победоносцем.

Татьяна широко улыбнулась.

— А вам самому приходилось бывать в горячих точках?

— Приходилось, — ответил Столбов. Таким тоном, что тема была с ходу закрыта.

Неловкую паузу, заполненную тиканьем деревянных настольных часов, прервал хозяин кабинета:

— Татьяна Анатольевна, этот номер вашего журнала посвящен инновациям. Так?

Татьяна согласилась с легким удивлением.

— А вот лично вы, что думаете об «инновационном пути развития России»? — последние слова Столбов прочел с заранее заложенной страницы журнала.

«Вообще-то здесь вопросы задаю я», — вспомнила она следовательский штамп. Но инициатива собеседника могла помочь разговору.

— Сказать, что я думаю?

— Что думаете. Что написано, могу и прочесть.

— Вообще-то про инновации я ничего не писала… Если же говорить, что я о них думаю… Будь моя воля, я перенесла бы всю прикладную российскую науку, вообще все инновационные бюро за границу. Во-первых, там нашим Кулибиным действительно придется изобретать новые технологии, а не убивать время на мысли о том, как выбить финансирование. Во-вторых, внедрение любой заграничной инновации всегда проходит быстрее и проще, чем отечественной. Чиновники считают: если что-то пришло с Запада можно больше напилить на внедрении.

— Понятная логика. А вы можете это опубликовать в вашем журнале? Хотя бы с обычной сноской: «Мнение автора может не совпадать…»

— Нет, — искренне ответила Татьяна.

— Вот и ответ на ваш первый вопрос. Вы приехали из-за жалобы на «Надежду»?

Татьяна ответила не сразу — не поняла вопрос. А потом вспомнила: да. Столько событий и чудес со вчерашнего утра, немудрено и подзабыть удивительный реабилитационный центр.

— Да.

— Я не удивился. Рекламы у них никакой: только рассказы вылечившихся и, в некоторых случаях, жалобы родственников. Что вы собираетесь написать о центре?

— Еще не знаю. К примеру, я не поговорила с родными парня, бросившего МГИМО и ставшего шофером. Тем более с ним самим. Надеюсь, что разговор с вами даст дополнительную информацию и впечатления.

Столбов скептически ухмыльнулся: «Почему же?»

— Директор центра, Борис Николаев, сказал, что «Надежда» появилась исключительно благодаря вам.

— Хорошие люди всегда преуменьшают свои заслуги. Конечно, я помог найти помещение, деньги. Но сейчас «Надежда» существует только потому, что ее директор — Николаев. Не знаю, кто бы другой взялся за такую работу — комплексную реабилитацию, от поступления до выписки, с рецидивом в одном случае из десяти.

— И все равно, Михаил Викторович. Мне часто приходилось бывать в прови… в маленьких городах и встречать там замечательных людей: педагогов, тренеров, вообще организаторов. У них отличные идеи, можно даже сказать, бизнес-планы, правда, не гарантирующие немедленный доход. Но большинство не получает ни помещений, ни финансирования. А если получает, то лучше бы и не было: выдан губернаторский или федеральный грант, проект запущен, деньги закончились, власть забыла, все развалилось, и автор идеи годится лишь в пациенты центра «Надежда». Почему Зимовец — исключение?

— Очень просто. Я предприниматель, мне нужен трезвый персонал.

Татьяна не придумала следующий вопрос, как получила нужную паузу: принесли кофе.

Такое переговорное угощение — немаловажная деталь, убедительно говорящая о принципах хозяина. Иногда стараются именно накормить, особенно в дальних райцентрах: жидкий чаек, зато добротные, домашние пироги, подносы с печеньем и конфетами, бутерброды больших объемов. Иногда играют в Европу: на блюдечке три печеньки, но кофе дрянной, растворяк. Особенно смешно, когда подается в дорогой фарфоровой чашке.

Здесь все было добротно и без выпендрежа. Простенькие чашки из обожженной глины, теплого цвета, вазочка с шоколадными конфетами, бисквиты и маленькие пряники. Никаких сухих сливок: отдельный кувшинчик. Не забыты салфетки — приятно, хоть не удивительно. Что удивительно: для гостей, считающих свои руки грязными, одноразовые поездные влажные салфетки на отдельном блюдце.

Что же касается кофе, то он был крепким, но какого-то мягкого сорта, само собой, натуральный. Портить сливками его не хотелось.

«Хозяин бывает здесь не часто, но офисное хозяйство налажено», — подумала Татьяна, отхлебывая кофе.

Столбов пил свой напиток, похоже, зеленый чай.

— Вы не любите кофе? — спросила Таня.

— Люблю, но не вечером.

Настало время возвращаться к интервью, тем более прошло больше половины отведенного времени.

— Михаил Викторович, расскажите о себе.

— Что именно?

— О вашем жизненном пути. Где родились, учились, служили, женились.

Вопрос был простой, стандартный, нейтральный.

— Все просто, — с заминкой ответил Столбов. — Здесь родился, здесь живу и работаю.

— А подробней.

— Вас интересует биография? Пожалуйста, буклет нашего холдинга, третья страница.

— Спасибо, — сказала Таня, принимая протянутый буклет.

Быстро пролистала: хорошо сделан, соблюден баланс между фотками и текстом и много полезной информации. Что же касается третьей страницы, да, биография Столбова там была. Но столько же, сколько было в Инете. Белые пятна так и остались белыми пятнами.

Кстати, откуда здесь свиноферма и поля? Вроде бы Столбов занимается лесом. Татьяна так и спросила вслух.

— Да и лесом, и сельским хозяйством. Есть свиноводческий комплекс и связанные с ним предприятия. А чем еще можно заниматься в наших краях? Нефтегаз не добывается, аренда за прокачку по территории — монополизирована.

«Еще мог бы сказать про „Новый Северный станкозавод“ — как раз появился в прошлом году на базе прежнего банкрота», — подумала Таня. Но эту тему она еще изучила недостаточно.

— Лесхозов по России немало. Тем более агропромышленных предприятий. Но… — Татьяна замялась, подбирая формулировку. Время утекало, приходилось брать быка за рога. — Но такая экономика редко дает местной территории более-менее приемлемую жизнь. Лесное хозяйство до кризиса процветало, а сейчас канючит преференции у местных властей. Сельское хозяйство и до кризиса просило дотаций. Между тем не знаю, как весь Зимовецкий район, но райцентр живет так, будто получает нефтяную или газовую ренту. И, кстати, у руководителей предприятий вашего профиля редко есть свободные средства для спонсорской деятельности. Ведь вы вряд ли ограничиваетесь поддержкой реабилитации алкоголиков?

— Деньги, если нужно, находятся всегда, — отстраненно ответил Столбов, прихлебывая чай. — Что же касается качества городской жизни, то проведите комплексное исследование, или как это зовется на вашем сленге. Тогда и поймете, можно ли прилично жить без нефтегаза.

— Дело в том, что у меня хватает времени только на экспресс-анализ. Но даже небольшой срез дал интересный результат, — сказала Татьяна, применив профессионально-проникновенную улыбку. — Результат же таков — я минимум два раза услышала, что «когда здесь появился Столбов, все изменилось».

— Кто сказал?

Таня про себя продолжила вопрос собеседника уже ставшими классическими словами Гаранта: «Имена пароли, явки».

— Сначала директор центра «Надежда», а потом, как я поняла, это был бывший вор в законе, оставивший свои преступные наклонности.

— С Борисом Борисовичем понятно. Вор, безусловно, достоверный источник, — сказано было с легким сарказмом. — Но я не знаю, как ответить на ваш вопрос…

— Но вот, говорят, вы появились, и все изменилось…

— Я вернулся в родные края — надо когда-нибудь возвращаться. Земляков я знаю, люди здесь честные и работящие. В большинстве. Все, что я сделал, — позволил людям честно работать.

— И все?

— И все. А вы считаете, что человеку должно хотеться что-то еще, кроме как кормить семью? Или если человеку не найти среднемосковскую зарплату, он должен бездельничать и воровать?

Минутная пауза. Татьяна допила кофе — остывший он был еще вкуснее, чем горячий. «Кстати, секретарша не халтурит, и явно не за московскую зарплату», — подумала она.

— Спорить с вами не собираюсь, но и согласиться не просто. Работящих людей в России достаточно, но иногда они от безденежья выходят на рельсы. Здесь же, как будто и не у нас…

Реплика Тани не являлась вопросом, поэтому Столбов промолчал.

— А еще после вчерашнего посещения отделения милиции у меня возникло ощущение, что в Зимовце отлажена система не только социальной реабилитации алкоголиков, но и преступников. И вы имеете к этому какое-то отношение?

— Какое? Кто вам сказал? — искренне удивился Столбов.

«Не повторять же, что вор?» — подумала Татьяна и промолчала.

Между тем хозяин кабинета посмотрел на часы, и это уже не был жест неприличия.

— Спасибо вам за ваши ответы, хотя не могу сказать, что вопросов у меня не осталось.

— И вам спасибо, что приехали. А то, кажется, будто критические статьи журналисты пишут, не выходя из редакции. Или врут сами, или им приносят то, что называется «рыбой». Я правильно сказал?

Татьяна промолчала. Соглашаться не хотелось, спорить было бы нечестно.

— Что же касается ваших вопросов, то исследуйте город. Секретных центров и баз здесь нет, двери открыты. Разве что вас не пустят в местное отделение ФСБ, но я могу позвонить Ивану Леонидовичу…

— Спасибо, но в Зимовце меня интересуете именно вы…

— Можете съездить на мои предприятия — разрешаю. У меня секретов нет. Если соберетесь в лесхоз, смените обувь — там еще снег.

Столбов говорил, вставая из-за стола. Действительно, время подошло к концу.

— Спасибо. Думаю, что воспользуюсь приглашением, — ответила Таня.

* * *

Итак, беседа со Столбовым состоялась и ничего не прояснила. Как профессионал, совершивший путешествие с определенной целью, в нашем случае ради репортажа, Татьяна понимала, что ничего не добилась. Больше того, если вчера днем, после посещения центра «Надежда», еще была какая-то ясность, то сегодня мир опять перевернулся: происходило то, что не должно было происходить.

Татьяна на миг представила, как будет говорить с Сашкой и Артуром в редакции. «И что там — ваххабиты, секта или твоя теория крутого нарколога?» — «Честно говоря, мальчики, не то, не то и не другое. Профессиональный нарколог, разработавший уникальную систему адаптации алкоголиков, благодаря уникальной благоприятной социальной среде» — «А кто эту среду создал, для чего и на какие баблосы?»

Таня понимала: если она уедет из Зимовца, то не ответит на последний вопрос.

На обратном пути заехала в РОВД, поговорила с начальником. Дядька был приветливый, явно получил санкцию от Столбова. Но отвечал он коротко, без подробностей. К примеру, на вопрос о тревожных кнопках ответил кратко: «Помог Фонд поддержки общественной безопасности». На вопрос о вчерашней беседе с задержанным ответил: бывшие уголовники, вставшие на путь исправления, всегда рады дать совет молодежи. Когда же Татьяна спросила про «эскадрон», Андреич изумился: о чем вы?! Так искренне изумился — хитринку еле-еле разглядишь.

К тому же если Столбов дал ей один буклетик, то Андреич с каждым ответом нагружал ее различными печатными артефактами: старым номером местной газеты «Щит Закона», листами районной и областной статистики, брошюрой, посвященной скольки-то летию областного УВД. Одним словом, бумажным мусором, который надо изрядно перелопатить, чтобы найти какую-нибудь информационную ценность.

Именно эту макулатуру Татьяна сейчас и просматривала. Посмотрела районную статистику, связанную с алкогольной преступностью — несанкционированной продажей спиртного, а также преступлений, совершенных в состоянии опьянения. Не удивилась, когда Зимовецкий район по процентам оказался в хвосте областной таблицы.

Раз уж заглянула в статистику, заодно посмотрела наркопреступность. Здесь уж просто благодать. За исключением двух-трех случаев в год, Зимовецкий район не хранил, не торговал, не выращивал ничего наркосодержащего. Такое ощущение, что местное благополучие само по себе было наркотиком, на который подсел город…

Стоп, стоп, стоп. Вот теперь поподробней и повнимательней.

Темнее всего под свечой. Так и здесь, возможно, тот же эффект. В благополучном городе не употребляют наркотики? Не потому ли, что здесь их и производят? Волк возле норы не охотится. Больше того, ведет себя как благородный хозяин леса. В нашем случае — извел на корню всю преступность. Чтобы никаких сигналов из города. Чтобы никакие внешние силовики здесь не появились бы.

Таня пошарила в инете, посмотрела статистику по Северо-Западу. Позвонила знакомым, понимающим в наркотрафике. Про Зимовец, конечно, ничего нового не узнала, зато лишний раз убедилась, что именно Северо-Западный регион является главной перевалочной базой по снабжению России синтетическими наркотиками.

Впрочем… За последние два года количество таможенных обнаружений существенно снизилось. А вот арестов внутренних меньше не стало. Похоже.

Северо-Запад уже не перевалочная база, скорее производственная. Таня продолжила поиск по Столбову — разобраться, в конце концов, кто такой этот Михаил Викторович? Через московских друзей нашла телефон Леши, подзабытого приятеля, работающего собкором Первого канала в Париже, а десять лет назад хорошо разбиравшегося в именах по Северо-Западу. Леша признаться, ее огорошил:

— Столбов. Разве его не сожгли?

Договорились продолжить общение по скайпу — благо у Леши был ранний домашний вечер. Таня послала фотографию Столбова, переснятую из буклета, и Леша после некоторых сомнений заявил, что «скорее всего он и есть». К сожалению, свежих сведений не имел.

Поблагодарив за помощь и обещав какой-нибудь зимовецкий сувенир при встрече, Таня снова вернулась к виртуальным поискам. Что-то раскопала о прошлом Столбова. Поняла, почему он не очень хотел говорить о своей семейной жизни.

Стемнело. Следовало решать, что делать дальше. Тыкать Интернет можно и в Москве, там скорость выше. Здесь надо заняться полевой работой…

* * *

«Странные люди эти москвичи», — верно, думал таксист, услышав просьбу пассажирки отвезти его в самое веселое заведение города. «Давайте в „Ибицу“, — сказал он, — там самый отвязный молодняк собирается». Клуб квартировал в здании бывшего прачечного комбината, что уже подразумевало определенную веселость. Таня предположила, что посетители называют его «уячечной» или институтом культуры.

Попрощавшись с таксистом — взял по счетчику, — Таня предалась вечернему разгулу. А именно села в углу, взяла местный коктейль «Полярный эфиоп», раскрыла ноутбук, написала и отправила письмо. После чего стала разглядывать посетителей.

Эстетически заведение ориентировалось на определенную фривольность, чего только стоил лозунг на стене «И пиется, и курится, и Ибица» (Таня сразу поняла, что во всех словах типовое ударение). Но контингент действительно молодой и не выглядит уж совсем отморожено. То ли потому, что, как и во вчерашнем ресторане, пил, закусывая, то ли к порядку его приучила парочка секьюрити, время от времени патрулировавших зал.

Почти допив коктейль, оказавшийся смесью крепчайшего кофе с водкой и какими-то экзотными приправами, Таня подозвала одного из охранников.

— Проблема? — спросил он.

— Ну да, — жеманно замялась Таня. — Понимаете, мое, то есть что курится, — показала на стенку и подмигнула, вымогая понимание, — закончилось. А как можно у вас достать чего-нибудь веселенького? Даже не покурить — настрой не тот. Чего-то концентрированного, чтобы на вечер закинуться. Есть у вас такой сервис?

Охранник секунду глядел недоуменно, потом понял. Кивнул: сейчас. И ушел.

Таня ожидала классического продолжения. Спустя три минуты к ней подсядет промежуточный парнишка и выяснит, насколько серьезны запросы клиентки и нет ли засады — от конкурентов или закапризничавшей госкомдури. Потом пригласит покупательницу в какое-нибудь укромное местечко, или подсядет торговец, и гешефт совершится за коктейлем.

Вместо этого пришел другой секьюр, повзрослее годами, с явным умением носить форму. С ним же подошла официантка, поставила на стол блюдце с листиком-счетом и удалилась.

— Пожалуйста, расплатитесь и покиньте заведение, — сказал несомненный начальник охраны, и Таня поняла, что ее собираются изгнать по той же схеме, как и вчерашнего Коляна.

— А в чем дело? — спросила она, не столько от коктейльного веселья, сколько из профессионального интереса.

— В том, что, если вы не хотите выйти, вам придется пройти.

— Куда, зачем? — спросила Таня, прикидывая, есть ли у нее сумма без сдачи.

Охранник сел рядом и сказал тихо, но напряженно и невежливо:

— Солнышко мое столичное («Догадался, зараза»), мы обязаны сообщать милиции обо всех противоправных происшествиях на территории охраняемого заведения. Охота поспорить с ментами — пожалуйста. Три минуты — и вызываю патруль!

«Забавно было бы третий раз за сутки встретиться с Андреичем», — подумала Татьяна, вздохнула, положила на блюдце две сотенные бумажки и направилась к дверям.

* * *

«Полярный эфиоп» оказался крепким, долгоиграющим коктейлем, зовущим на подвиги. Очень даже кстати — именно подвиги Тане и предстояли.

Оставался еще один поступок, очень киношный, очень детективный, но при этом — необходимый. Основную часть она сделала — написала письмо, еще в «Ибице», до разговора с охранником. Написала, но не отослала — велик соблазн прочесть письмо, даже если его и не просили читать. Поэтому сохранила как черновик, в своем ящике.

Оставалось последнее и самое трудное: найти человека, с которым можно поделиться паролем своего ящика.

Кстати ли, некстати вспомнила старинную поэму про князя, узнавшего волшебное средство, как спастись от неизлечимой болезни: пусть тебя разрубят, окунут в волшебное варево, соберут, как «лего», и будешь вдвое живей и краше. Вот только проблема: как среди царедворцев найти такого верного друга, чтобы выполнил и первую часть, и вторую, не прельстившись на временно бесхозную корону со всеми сопутствующими преференциями. Поэма, кстати, осталась недописанной: героя автор жалел, но и психологическую достоверность хотел соблюсти.

Таня думала минуты три. Холодный ночной ветерок помог сделать выбор. Она достала мобилу.

— Танюха, привет! — раздался в наушнике голос Паши, друга по первой редакции, из тех, кому звонишь два-три раза в год, зато именно в такие минуты: не сдаст, не кинет. — Хочешь приехать?

— Нет, я не в Питере, я городе Зимовце. Слушай внимательно. Мой редакционный адрес помнишь? Хорошо. Если я не позвоню до десяти утра завтрашнего дня, войди в мой ящик. Да, разрешаю. Пароль: месяц моего рождения по-английски и год рождения, цифрами, Яндекс. Не позвоню — входишь в мой ящик, идешь в черновики, находишь там самое последнее письмо, посылаешь на редакционный адрес. Понял?

— Понял, — спокойно ответил Пашка.

— Как буду в Питере, первым вечером к тебе, — то ли пообещала, то ли соврала Таня, прощаясь. Зная, что Пашка не будет спрашивать: что там, оно тебе надо и т. д. Главное же — раньше десяти утра в ящик не залезет.

Эта просьба вроде бы ни к чему ее не обязывала. А сработала — мосты сожжены. Значит, вперед.

Она совершила очередное путешествие по ночному Зимовцу — на этот раз пешей. Похвалила себя: второй день в городке, не таком, кстати, и маленьком, шестьдесят тысяч, и уже ориентируюсь. Добрела до магистральной улицы, а там до поворота на Консервный комбинат. Огни городских многоэтажек остались в стороне. Было по-мартовски звездно и холодно. «Постою полчаса, совсем замерзну и двинусь в гостиницу», — решила Таня.

Но эта ночь благоприятствовала авантюрам. Вдали показались фары. Явно фургон и собирается поворачивать.

В старшем подростковом возрасте Таня накатала автостопом минимум восемь тысяч километров — как только не убили, не оттрахали дуру? Навыки, пусть и старые, бесследно не проходят. Таня встала на край асфальта и сделала на лице такое выражение, что не остановиться смог бы лишь эгоистический педераст.

Нет, конечно, ничего коммерчески завлекательного в этой позе, типа «лучший отсос на трассе», не было. Таня, мгновенно отбросив имидж женской самостоятельности, взывала к другим чувствам: она превращала шофера в рыцаря, увидевшего одинокую девушку на лесной тропе. И понимавшего: не остановится, не посадит в седло — смерть несчастной в лапах лесных монстров будет на его совести. Конечно, в этом своя опасность: по дорогам катается немало любителей принцесс и Золушек. Но если уж очень надо застопорить едущий транспорт…

Методика сработала, фургон остановился.

— Извините, пожалуйста, вы едете на комбинат? — спросила она, едва белобрысый парень, к счастью сидевший в кабине один, раскрыл дверцу.

— Да, — удивленно сказал тот.

— Как мне повезло! — Таня чуть не рассмеялась от счастья. — Я работаю в ночной смене. Подбросьте, пожалуйста.

Шофер благожелательно кивнул.

«Вообще-то, если мое подозрение верное, он должен быть не один. А также иметь однозначный приказ — никаких попутчиков, — думала Таня, забираясь в теплую кабину. — Хотя… Может, и сам не знает, какой груз везет. Разыгрывать втемную исполнителей — надежный метод: и дешево, и безопасно».

Разговорить шофера как следует не успела — короткая дистанция. Все, что узнала: ему надо днем вернуться в Ярославль, поэтому и не поспишь толком. Спросил, где найти в городе нормальное кафе, чтобы выпить крепкого кофе и перекусить без трассовой изжоги. Таня вспомнила круглосуточное кафе «Лукошко» и, к своему удивлению, даже смогла назвать улицу — запомнила.

Ворота комбината открылись без гудков, и фургон въехал, не задерживаясь на вахте.

Похоже, охранник в кабину не заглянул. Или заглянул, но ее не увидел. Или увидел, но не подал вида.

Фургон подъехал к погрузочному спуску.

— Спасибо. — Таня открыла дверцу, прыгнула в темноту, подальше от освещенного места.

Под ногами приветливо хрустнул ледок, замерзшей дневной лужи. Неожиданный звук, напомнивший о том, что она незваный гость. Которому шуметь никак не полагается.

Ее появление не вызвало тревоги: то ли девицы иногда выпрыгивали из кабин приехавших фургонов, то ли просто не заметили. В любом случае Таня поспешила отойти подальше от освещенного места.

Фургон загрузили быстро — гремящими металлическими бочонками. Щелчок закрытой дверцы, фырканье мотора, и единственный знакомый Тани покинул комбинат. Она поняла, что осталась одна среди людей, относительно которых у нее были самые серьезные подозрения.

«Детка, зачем эвфемизмы? — сказала она себе. — Нельзя частично делать наркотики. Или тут вполне законно варят кабачковую икру, или нарушают очень серьезные статьи УК».

Теоретически мог быть и какой-нибудь промежуточный вариант: некая тайная фабрика, на которой сотни таджико-китайских рабов за миску баланды строчат лучшие европейские бренды для московских бутиков. Вообще-то, раскопать такое производство не безопасней, чем наркофабрику. Убьют и покрошат в суповой чан для рабочей силы, а те только ложки оближут.

Несмотря на темноту, она скоро поняла: не все здания, а их тут несколько, приспособлены для работы. К примеру, одно, к которому она подошла, явно ремонтировалась — внутри горела голая стеклянная лампочка. Судя по тишине, объект пустовал. Татьяна вошла внутрь. Была надежда — вдруг рабочая бригада заходит не со двора, а из соседнего, производственного здания?

Так, вот и дверь. Таня потянула за ручку и шагнула в проем. Минуты две она просто стояла, дрожа, греясь и осматриваясь. Казалось, с ней произошло чудо: волшебный портал перенес ее из страны морозной смерти в теплый край, вполне приспособленный для жизни. Все вокруг мало напоминало производственное помещение, скорее какой-то офис: мягкое покрытие на полу, подоконник с цветами. В обычном цеху или подсобке, с кулачными щелями в рамах, такие растения не пережили бы и декабрь.

Таня еще не решила, куда двигаться дальше, как вдруг услышала мужские голоса. Они доносились с улицы. И, что хуже всего, приближались. Пойманной быть неохота, значит, надо искать укрытие где-то в этом здании. И остается? А остается только уходить по коридору. Это Таня и сделала.

Через несколько шагов она увидела указатель в направлении удобства, которое есть в каждом здании, где работают люди. Действительно, в конце коридора направо был туалет, к счастью раздельный. Татьяна вошла в дамскую половину. И тут ее ожидал еще один сюрприз — за перегородкой, на мужской половине, беседовали. И курили, судя по запаху. Что ж, придется вдобавок дожидаться, когда эти закончат перекур.

Таня могла слышать, что обсуждают курильщики. А обсуждали они, увы, не технологию выделки наркотиков, а какие-то внутриколлективные интриги с внеочередным назначением ночной смены.

За время невольного ожидания Таня увидела рядом с ручным феном висящий белый халат. Может, уборщицы? Хотя те обычно носят синие. Впрочем, какая разница — чей! Ладно, будем до конца играть в киногероиню на вражеском объекте.

Таня накинула халат и, прождав пять минут после того, как курильщики, хлопнув дверью, покинули смежное помещение, вышла в коридор.

Уже половина двенадцатого. В такое время на объекте должен остаться минимум персонала — кому не отойти от агрегатов. Значит, можно ходить более-менее спокойно. Проблема в том, что нужно не гулять по коридорам, а именно идти к агрегатам. То есть к людям.

Впереди был какой-то зал — шум и голоса. Она подошла к двери, приоткрыла ее и бросила взгляд. Отошла, достала фотоаппарат, вернулась, быстро щелкнула, села на подоконник и стала рассматривать картинку.

То, что это не консервный завод, было ясно с первого взгляда. Но что же за производство? Огромные баки, трубы с жидкостью, люди в белых халатах… Кстати, с чего она так уперлась в эти наркотики? Очень даже может быть другое: город, в котором алкаши бросают пить, на самом деле — главный тайный завод региона по производству безакцизной водки. Тем более соседние области — Вологодская область, Ярославщина, Иваново — края, где постоянные потребители напитка переведутся еще не скоро. Неужели все так просто?

Все-таки не просто. Однажды Тане довелось участвовать в рейде на тайный алкогольный завод. Она запомнила сивушный запах и могла уверенно сказать: здесь его нет. Тогда что?

Времени искать ответ не нашлось. Сзади, откуда она пришла, послышались шаги. Оставалось или войти в производственный зал, или продолжить движение вперед.

Татьяна выбрала последнее. Пошла по коридору, пока не услышала голоса впереди и не поняла, что сейчас войдет в следующее обитаемое помещение. Неужели ей везло весь вечер, а сейчас не повезет?

Двери в стене. Одна закрыта, вторая… Да, можно войти. Так Таня и сделала. Огляделась в тусклом помещении — зал чуть поменьше, чем тот, где сделала снимок, но тоже не маленький. И аппаратура знакомая.

Шаги в коридоре приблизились, а потом затихли. Видимо, сотрудники комбината разошлись по своим делам, каждый в свою сторону.

Выходить в коридор не хотелось. Хотя бы потому, что Таня не знала, куда идти дальше. «Продолжим осмотр», — решила она. Постучала пальцем по стальному цилиндру, занимавшему едва ли не треть помещения. Цилиндр был чем-то заполнен. Обнаружила рядом такой же, но поменьше. Увидела кран. Осторожно начала открывать…

Резкое шипение, из цилиндра вылетела белая пена и, шипя, окатила правый рукав куртки. Таня отскочила, не совладав со столь же резкой волной страха: ей показалось, будто на руке шипит и пузырится какой-то химический состав, а кожа куртки и кожа руки покрыты лопающимися волдырями.

Впрочем, через секунду она победила страх и даже изругала себя за него. Боль от химического ожога оказалась лишь фантазией — ни с курткой, ни с рукой ничего не случилось.

Жидкость продолжала хлестать на пол, уже образовалась пузырчатая лужа. Исходивший от нее аромат, пожалуй, был приятный. Таня шагнула к аппарату — надо же исправить свое безобразие…

Дверь открылась.

— Татьяна Анатольевна, — услышала она незнакомый голос, — вас что, не учили в детстве, что кран надо закрывать? И вообще не трогать чужие вещи…

Глава 5

Есть великие люди — их боготворят. Есть простые люди — над ними смеются. И все же иногда их поведение вызывает одинаковые эмоции.

Запоздалые бабушки, стоявшие на остановке напротив областной администрации, помнили школьное стихотворение о свете в кремлевском окошке, о бодрствующем Вожде. Вот и сейчас, глядя на светящийся пятый этаж — кто в области не знает, что там сидит губернатор, — бабушки жалели Олега Вячеславовича: ить, бедный, жена, небось, заждалась, а он — заработался.

На самом деле в тот вечер заработался не только губернатор, но и вся его обслуга. Повод для внезапного трудового аврала был не менее важный, чем зимнее нашествие дальнобойщиков. В область собрался Президент.

Конечно, глава государства не собирался инспектировать все областное хозяйство, а должен был принять участие в пуске новой ветки газопровода: ясный политический намек на то, что он тоже имеет отношение к газу, а не только Премьер. Но протокол визита предполагал посещение областного центра, и не факт, что все увиденное и услышанное могло порадовать гостя. А это могло создать проблемы. По вполне достоверным сведениям, Олег Вячеславович находился в губернаторском списке Президента номер 3: снять, когда найдется подходящая замена. И какой-нибудь повод, чтобы снять.

Потому-то и не гас свет на правительственном этаже: вице-губернаторы, не меньше шефа заинтересованные в сохранении статус-кво, старались исключить повод. За два дня сделали немало.

Экипаж, состоящий из креативного Феди Кинжальникова и мудрого вице-губернатора Васильича, проехал будущий президентский маршрут, примечая все, что могло возмутить главу государства. За ними, с некоторым интервалом, двигалась колонна из коммунальной техники, а также МВД и инспекторов различных надзорных ведомств.

Дорога преобразилась. За день было ликвидированы шесть несанкционированных свалок, подправлен один покосившийся частный деревянный забор, три закрыты рекламными щитами и три уничтожены как таковые.

Временно закрылись два придорожных рынка; третий, с березовыми вениками и сушеными грибами, оставили как символ местных промыслов. С учетом недавних антиалкогольных заявлений Президента на вывеске кафе «Придорожный кабачок» оставили только прилагательное. В процессе борьбы с непритязательными провинциальными граффити обнаружили позапрошлогоднюю рекламу обанкротившегося районного мясокомбината, на которой первые четыре буквы слова «сосиски» были выделены отдельным цветом. Пакостную рекламу поспешно заменили цитатой из Ильича, но тут Федя заявил, что великий русский мыслитель — проект, скорее, Премьера, чем Президента. Поэтому процитировали безотказного Пушкина.

Не дремало МВД, не дремал и департамент по культуре. Трассовым проституткам предложили временно перебраться на другое шоссе, даже любезно выделили автобус. Троим молодым людям, когда-то входившим в несуществующую партию НБП, рекомендовали не выходить из дома три дня. Нескольких вокзальных бомжей свезли во временную ночлежку, угостили халявной водкой, после чего туда перебрались все бомжи — спонсоры оплатили эту акцию как «реабилитационное мероприятие». Департамент культуры попросил местный театр на две недели отказаться от спектакля «Убийство президента» или хотя бы убрать со стенда. Заодно на всякий случай сорвали все афиши майского концерта невинной московской металлической группы «Мордор».

Обо всех этих подвигах и докладывали губернатору в затянувшийся рабочий вечер. Каждый из докладчиков понимал — недостаточно. Взять хотя бы ту же дорогу на Григорьино: свалки убрали, заборы снесли, а мост через Сибловку так и остался недоремонтирован с прошлого века. Встречному транспорту не разминуться, только и остается, что заранее отсечь любую встречку на этой дистанции, да еще авось Президент не заметит.

Или взять обанкротившийся завод «Новый торфяник» — глава поселковой администрации запил вместе с земляками и может вывести народ на трассу. Позавчера главу протрезвили, нашли бывшего владельца, зарплату за прошлый декабрь выплатили… Все равно беспокойно.

Главное же, работникам губернаторской администрации не удавалось избавиться от гнетущего ощущения: все равно что-нибудь да вылезет. Поэтому-то все и были мрачны.

Когда доклады завершились, губернатор сказал подчиненным:

— Выношу благодарность. Васильич, Кинжальников, вам — материальная. Может, последний раз премию выписываю.

Все улыбнулись остроумной шутке, слегка взроптав: что вы, такое невозможно, вы же, Олег Вячеславович, Ельцина пережили. Причем во всех смыслах слова!

Дождавшись, когда умолкнут звуки умеренного подхалимажа, губернатор серьезно осмотрел присутствующих. И показал им три факсовые страницы.

— Из Москвы пришло. Насчет лиц, не присутствующих и не упоминаемых. Могли бы нас не учить: сами знаем своих дуриков. Но…

Оглядев слегка встревоженные лица: а вдруг именно я такое натворил, что не должен даже посмотреть на Президента, губернатор сказал:

— Слышал я такие разговоры: если что, можно будет Столбова попросить. Особо если в Григорьинском районе, по соседству с Зимовцом. Так вот, насчет упомянутого Столбова есть особое и однозначное распоряжение. Даже не просто распоряжение, еще и вопросы некоторые: как вообще ему позволили здесь подняться и угодить в районные випы? Ладно, с этим потом разберемся. А сейчас… — Олег Вячеславович посмотрел грозно — это он умел. — А сейчас, кто скажет: «если что — Столбов выручит», тот даже заявление писать не будет. Сам уволю! Никакого Столбова!

* * *

Татьяне оставалось только тревожиться и паниковать. Ее заперли в маленькой, темной, судя по запаху, недавно отремонтированной комнатушке. Из всей мебели — табурет, с пятнышками масляной краски. И никаких других удобств. Когда она упомянула о них, начальник охраны ответил:

— Татьяна Анатольевна, вы были в туалете пятнадцать минут назад.

— Так вы все время за мной следили? «Не знаю, что тут производят, но какой уровень охраны!»

— Конечно. Пропустили в порядке любопытства. Начальство приказало выяснить, что вам здесь нужно, поэтому вам и позволили прогуляться.

Слова Тани о разрешении Столбова на посещение любых предприятий не вызвали никакого эффекта (впрочем, он и не ожидался). Обыскали, причем так быстро и профессионально, что не было времени возмутиться.

— Вообще-то даму полагается обыскивать дамам, — успела заметить она.

— О правах пойманного шпиона поговорите с моим начальством, — бросил охранник, завершая блиц-обыск.

Самое неприятное — изъяли «Асик». Как ни странно, если о своей судьбе Татьяна думала немного отстранено, то про ноутбук — с жалостливой сентиментальностью. Она гадала: что с ним сделают, если продолжение пойдет по наихудшему варианту. Сбросят в карьер вместе со всеми вещами (может, и с трупом)? Продадут, очистив жесткий диск? Подарят в качестве премиальных отличившемуся охраннику? И тот будет ругаться: чего мало игр, почему нормальный музон не закачан? Или будет с интересом перечитывать ее записи.

За себя не то чтобы не было страшно; скорее глодала тоска: кто пожалеет? Мама, конечно, очень огорчится. Но у мамы есть замечательный отчим дядя Боря.

И не это главное! За двенадцать лет взрослой жизни Таня настолько утомила маму различными авантюрами, что в маминой грусти не будет главного компонента — удивления. Вроде как «повадился кувшин по воду ходить». Или, проще говоря, доигралась.

Костя и Николай тоже взгрустнут. Костя, пожалуй, напьется до больных печенок, но и он скажет. «Доигралась».

Да, огорчится, конечно, начальство. Все-таки какой-то уровень ответственности… Уж точно огорчится Пашка, который и поднимет шум — будет добиваться расследования. Скорее всего, добьется: уж он такой, этот Пашка. Найдут, прилично похоронят, если будет чего.

Махнув рукой на дурацкие мысли о будущем, Таня обратилась к недавнему прошлому — помог еще влажный рукав куртки. Судя по запаху, хозяева завода имели дело с какой-то органикой, а не с химией.

Отгадка не появлялась, и Таня решила хотя бы просушить куртку — в импровизированной камере было тепло и хватало желтого света от дворовой лапы. Она положила ее на батарею, вернулась на табуретку, прислонилась к стене — выяснила, не пачкает. И неожиданно для себя задремала.

В комнате появился легкий, приятный, немного знакомый запах. «Это от моего рукава, — подумала Таня. — Хлебом, что ли, пахнет?»…

Должно быть, Таня и вправду крепко заснула. Ее разбудили не шаги и голоса в коридоре, а открывшаяся дверь и свет. На пороге стоял Столбов.

* * *

В это время суток (Таня отметила, полпервого ночи) Столбов выглядел естественнее, чем днем: не в костюме, а в кожаной куртке и вельветовых штанах. От этой перемены одежды настроение и тон тоже лишились официальности.

— Добрый вечер, Михаил Викторович, — сказала Таня. — Вот, воспользовалась вашим разрешением посещать ваши предприятия и приехала на комбинат.

— Результатами осмотра удовлетворены? — хмыкнул Столбов.

— Нет, — честно ответила Таня. — Все загадки остались.

— Ну, что ж. Дела за день разгреб, теперь можно устроить вам экскурсию.

— Заманчивое предложение. Не поздновато ли? В такое время отдыхать надо.

— А потом и отдохнем, — весело сказал Столбов. — Раз уж вы такая настырная гостья, то получите полную программу отдыха и развлечений.

— Я не самый подходящий сексуальный приз для взвода охраны, — заметила Татьяна.

Столбов шутку осмыслил, хохотнул, бросил: «Не стоит себя недооценивать», махнул рукой — пошли.

Таня сняла подсохшую куртку с батареи и пошла.

В коридоре стоял охранник. В одной руке он держал ее рюкзачок — судя по отвислости, с ноутбуком, в другой — мобилу.

— Верни даме имущество. Татьяна Анатольевна, — добавил Столбов, когда Татьяна закинула рюкзак за плечи и взяла телефон, — можете проверить, все ли на месте. Доверяете? Хорошо. Кстати, хоть прямо сейчас можете вернуться в Москву и фантазировать в вашем журнале о том, что я произвожу экстази, гексоген или еще что-то.

— Насчет экстази… Вы ясновидец?

— Какой там… У меня не только костоломы. Открыли ваш компьютер, прочитали последние поисковые запросы. Советовали сменить пароль — нынешний слишком простецкий.

Таня ощутила более пакостное чувство, чем когда щупали ее куртку и джинсы. Даже впала в минутный ступор.

Столбов махнул рукой — идем, раз не хочешь прямо сейчас в Москву.

Прошли тем же самым коридором, по которому Таня кралась час назад. Столбов свернул в комнату, напоминавшую своим интерьером бар, а не производственное помещение.

— Нашу продукцию лучше пить, чем трогать руками. — Столбов показал на стол.

Там был скромный, но изящный дегустационный набор — несколько пивных бокалов средних размеров, вазочка с крекером, графин с водой и несколько стаканчиков рядом.

Работница в белом халате, едва вошел шеф, налила пиво в бокалы. Татьяна отметила ее безупречный расчет: пена возвысилась над тонкой кромкой и медленно принялась опускаться, не пузырясь.

Столбов показал гостье на столик — угощайтесь.

— И не отказывайтесь. Это составная часть экскурсии. Куртку можно на вешалку.

«Интересно, французские пуалю целовали ручку Маты Хари перед расстрелом?» — подумала Таня. Впрочем, ей пока что предлагали пиво.

— Начинайте с темного, — сказал Столбов. — Правильно пить пиво по-чешски умеете?

— Напомните.

— Первый глоток — большой, половина кружки. Емкости здесь мелкие, так что это вам по силам. Допивать в два глотка.

— Так у вас здесь тайный пивоваренный завод? — спросила Таня, отхлебнув почти половину бокала. Думала меньше, но организм умеет быть диктатором, а сейчас он требовал снять стресс. Да и само пиво ласковым карамельным вкусом призывало заглотнуть побольше.

— Нет, явный. Просто наше пиво в основном идет кегах по барам. И в нашу область, и к соседям, и в Москву.

— Но я нигде не видела вашей рекламы.

— Наша реклама — наше качество. Теперь заели печеньем, глоток воды и пробуем светлое.

— Нет уж, только с вами, — возразила Таня.

— Что же, пивка для рывка — правильно, — согласился Столбов и взял бокал, который был чуть выше остальных.

— А впереди у нас длинный забег?

— Да. Через два часа жду гостя — Федорыча. Перед таким визитом полезно потренироваться.

— Не поздновато ли для гостей? — Таня прожевала печенье (какая же голодная!) и отхлебнула воды, готовясь к продолжению дегустации. — Кстати, за что пьем, Михаил Викторович?

Тот пожал плечами — предлагайте.

— За процветание Зимовца, — улыбнулась Таня.

— Поддерживаю. Кстати, какое пиво мы только что выпили?

Татьяна ответила почти без задержки: «Францисканер»?

— Примерно так, — усмехнулся Столбов. — У нас оно называется «Зимовецкое белое сентябрьское». Наш технолог сварил на пари. Сходство такое, что некоторые пивные бары предлагают его посетителям как «Францисканер».

— Значит, все-таки производим контрафакт?

— Отнюдь. На кегах с завода наша этикетка, вот, кстати, она на стене. А уж на какую этикетку заменит ее потребитель, и за какую цену продаст — не наша забота. Пейте, пейте. Такое пиво не просит, чтобы допили. Оно требует.

«Он что, споить меня решил?» — подумала Таня, но допила.

Между тем ее предположение не подтвердилось. Столбов так же быстро допил пиво.

— Едем дальше, — распорядился он. Взял с вешалки Танину куртку, но подавать не стал. — Халатик-то производственный снимите. Кстати, вы уже поняли, почему ваша маскировка не годилась?

Столбов, по Таниным наблюдениям, явно относился к людям, предпочитающим самим отвечать на собственные же вопросы. Но и Таня привыкла отвечать сама. Она взглянула на стоящую в сторонке девушку-работницу и сказала:

— На мне только белый халат, а у нее на ногах — полиэтиленовые бахилы.

— Глаз-алмаз! Уважаю. Это мой принцип: никакой грязи, если рабочее место под крышей. Вошел в дом — снимай шапку и разувайся.

— А если крыши нет?

— Тогда никакого постороннего мусора.

Разговор продолжался на ходу. Столбов шел по коридору быстрыми, упругими шагами, заставляя собеседника ускориться, но все же не пускаться вприпрыжку.

Пару раз он открывал дверь, показывал Тане производственные виды. Объяснял: вот лаборатория, все наши восемь сортов сделаны здесь. Вот цех верхового брожения — только так можно сделать что-то вроде нормального эля. Вот склад, не удивляйтесь, что небольшой. Хорошее пиво должно уходить потребителю сразу. Логистика!

Когда они вышли из главного здания и подошли к машине Столбова, Татьяна спросила:

— Почему же вы не начинаете большую экспансию? Не пытаетесь вытеснить разных «золотых мельников» и «старые бочки» из гипермаркетов?

— Потому что большой уровень — большие откаты регуляторам. И не факт, что с результатом. Мое пиво, даже «Зимовецкое легкое», лучше той мочи, что бодяжат в Подмосковье и выпускают каждый год в новой упаковке. Но если доказать эту очевидную вещь, можно потерять не рынок сбыта, а производство. Сегодня в России опасно работать лучше всех.

Они сели в машину — на этот раз ее вел шофер. Когда отъезжали от комбината, Таня спросила, наклонившись к переднему сиденью:

— А овощные консервы здесь не выпускаются?

— Самую малеху. Свои фермы — бывшие совхозы у меня есть. Но мариновать овощи — вчерашний день. Сегодня их надо замораживать, а еще лучше поставлять свежими.

— Выгодно?

— Зайдите в московский гипермаркет. Увидите, что выгодно привозить из Китая салат и чеснок, а из Голландии — лук и морковь. Я пока что овощевкой всерьез не занимался. Когда займусь — разберусь, как их возить из России в Россию с выгодой… Хотите вопрос на сообразительность? Почему шведы в прошлом году проехали четыре предприятия и заказали контейнеры у меня, на пятом заводе? Подсказка — под ногами.

— Чистый пол?

— В точку! Они увидели, что цех метут по графику, и поняли: продукцию тоже получат в срок.

После короткой паузы — Таня любовалась видами ночного Зимовца за окном — Столбов спросил с легкой усмешкой:

— Это и были ваши откровенные вопросы?

— Я их еще не начинала. Ну, если хотите… Вот первый — сколько человек было опущено в городе, кроме Свища?

— Только один. Топор. Виктор Топорышкин, рецидивист, устроился в бывший Дом пионеров, в кружок по критической эстетике, насиловал подростков. Критиковал местные власти, а те с таким критиком боялись или брезговали связываться. Нашелся тот, кто не побрезговал. Продолжить статистику?

— Да. Очень интересно.

— Двое рецидивистов погибли. Еще двенадцать к новым порядкам не приспособились и уехали из Зимовца. Остальные — человек тридцать, не меньше — забыли про бандитизм и перешли на мирные профессии. Это только про личности из областного списка ОПГ плюс рецидивисты с двумя ходками. Мелкая шушера проявила понимание, а настоящие отморозки девяностые не пережили.

— Зимовец изначально криминальный город?

— Не без того. Остановилось главное предприятие. С другой стороны, появилось новое производство: турки построили стекольный завод при песчаном карьере. Пивная и водочная промышленность всегда живет без кризисов, бутылки производятся, а развозит их по заводам местное население, на своих фурах. Нашлись охотники и просто грабить шоферюг и по-иному тянуть деньги. Одних игровых автоматов в городе пять лет назад было двести. Теперь — ни одного. Я их ликвидировал за два года до президентского указа по игорным зонам.

Татьяна хотела продолжить расспросы, но Столбов ее перебил:

— Теперь моя очередь. Скажи, это от несостоявшейся семейной жизни?

«Когда мы перешли на „ты“?» — подумала Татьяна, но возражать не стала.

— «Это», как я понимаю, — моя работа?

Столбов кивнул.

— Букет причин. А что для вас значит «состоявшаяся семейная жизнь»?

— Когда муж не позволяет ездить по городам и проникать на закрытые объекты.

— Да. Вы правы, мне некому запрещать. В этом отношении мы родня по несчастью.

Вместо удивленных вопросов Столбов внимательно посмотрел на нее. Так долго, что Таня даже испугалась.

Потом что-то буркнул. Тане показалось, что она разобрала слово «профессионал». Еще три минуты ехали молча. Потом Таня нарушила напряженное молчание:

— Теперь моя очередь спрашивать. Почему вы со мной возитесь?

— Мне нравятся настырные люди. Вы приехали сюда, чтобы разоблачить центр «Надежда», и решили, что разоблачили северо-западный наркокартель. Но не уехали, а решили докопаться до истины, нарыть доказательств. Вот я и решил вам помочь.

— А вы можете убить человека, который встал на вашем пути?

— Могу, — спокойно и без раздумий ответил Столбов. — Но предпочитаю поступать по-другому. Если человек встал на моем пути по ошибке, я его отталкиваю и иду дальше. А если он стоит из упрямства, я предлагаю ему идти со мной.

— И какова цель вашего пути?

— Сейчас очередь моего вопроса.

Таня облокотилась на спинку переднего сиденья, взглянула в глаза Столбову с легким кокетством: «И что у вас будут за вопросы?»

— За сколько ты способна соврать в своем журнале?

— По ситуации. Написать «„Зенит“ — чемпион!», даже если в этом году чемпионом стал «Спартак», могу забесплатно. Написать статью о том, что мороженое какой-то фирмы лучше всех, — запросто за небольшие деньги. Написать, что плохой человек хороший, — только за большие деньги. Написать, хороший человек плохой, — никогда.

Столбов опять ухмыльнулся:

— А за очень большие деньги хорошего человека очернить возьмешься?

— Нет. И некрасиво, и подло, к тому же сейчас никто по-настоящему больших денег за ложь не платит. Зачем, когда всегда можно нанять другого писаку?

Столбов кивнул уже без улыбки — позиция ваша понятна.

— Мы сейчас едем в свинарник? — спросила Татьяна.

— Почти приехали.

— Я уже представляю, что увижу там.

— И что?

— Здание недавней постройки, бахилы и белые халаты, загоны без запаха хлева, отделение для опороса, оборудованное лучше, чем областной роддом. Не хочу такой экскурсии.

— Почему?

— Чем лучше условия — тем жальче хрюшек. Я бывала в полудохлых совхозах девяностых, где голодных коров привязывали к стенам, чтобы не упали. Чем скорее на такой скотный двор придет дядя с кинжалом милосердия, тем лучше. А видеть чистые и счастливые рыльца будущей ветчины…

— Хорошо. Поросят видеть не хотим. А мясо едите?

Таня утвердительно кивнула.

— Отлично. Тогда сразу в дегустационный зал и отведаем такого мяска, какого вы никогда еще не ели.

Татьяна хотела, было отказаться от предложения. Но это был бы совсем уж неприличный коктейль из жеманства и чистоплюйства. К тому же хотелось есть.

* * *

Столбов не стал портить аппетит своей… гостье или заложнице? — Таня так и не поняла. Они почти сразу прошли в небольшой уютный зальчик — как раз такой, где и полагалось завершать экскурсии по свинокомплексу.

— Кровяную запеканку не хотите? — предложил Столбов. — А кровяную колбаску? Зачем мотать головой, так и скажите: не хочу. Я тоже не любитель. А вот от эскалопа отказываться не советую. Свининка свежая, отборная и грамотно приготовленная.

Да как тут откажешься — один только запах эскалопа распропагандировал бы самого завзятого вегетарианца. К тому же пиво требовало хотя бы запоздалой, но закуски.

— Их приготовили, едва только мы покинули завод, — сказал Столбов с набитым ртом. Похоже, он был голоден, как и Таня. — Правда, здорово?

— Угу, — ответила гостья и, прожевав, добавила: — последний раз такую вкуснятину я ела на Кавказе — барашка, который пасся еще утром.

— Вообще, если подходить по уму, хотя в России сейчас в моде птицефабрики, свиноводство у нас выгодней. Свиной корм на севере вырастить проще, чем птичий, — овощи здесь родятся лучше, чем зерно. Однако минимум треть свинины в стране — импортная. Из Бразилии везут, наискосок через океан. Ну-ка, журналистка, скажи почему?

— Торговым сетям проще договориться с экспортерами.

— Половина правды. Вторая половина: бразильский производитель откармливает свиней и перекупщиков, как и у нас. Только у нас приходится откармливать еще кое-кого…

Татьяна не отказалась и от добавочной порции эскалопа и от какой-то крепкой и пряной настойки. «Для пищеварения», — как пояснил Столбов.

— Продолжим вопросы? — предложил он. — Тогда спрашиваю: вы хотите и дальше искать наркозавод?

— Не собираюсь, — буркнула Татьяна с набитым ртом. Прожевав, сказала: — Теперь мой вопрос. Я не хочу спрашивать, откуда у вас деньги и откуда такие деньги в городе. Но мне интересно, почему вас до сих пор не съели? Не посадили, как Ходора, не выпинали в Лондон, как Чичваркина, не говоря уж о менее раскрученных ребятах? Или не раскрутили на всю страну, как пример современного бизнеса с ежемесячным отчислением за это в фонд Олимпиады?

— Все просто. На уровне местном меня съесть не могут… На это, поверьте, имеются некоторые причины. А на уровне выше местного я просто не мозолю глаза. Моя деятельность обходится без рекламы, поэтому некоторым деятелям не местного уровня я просто не виден. Так что я, в отличие от этого эскалопа, невкусный, потому что незаметный.

Таня внимательно посмотрела на Столбова, будто хотела что-то спросить. Но промолчала.

— Тогда вопрос от меня. Мы продолжаем поездку? Следующий пункт программы — «Как я отдыхаю».

Может, Таня не желала проверять реакцию Столбова на ее ответ «нет». А может, две рюмки настойки, приплюсованные к двум кружкам пива, сделали свое дело.

— Продолжим. Про город я вас толком еще не расспросила.

* * *

«Что было бы, если бы я сказала „нет“? — думала Таня эту типично женскую думку. — Меня бы подвезли к гостинице, высадили бы за городом или же отвезли бы неизвестно куда?»

Ответа не было. Безумная экскурсия продолжалась. Уже не по городу Зимовцу, а по району. Никаких наблюдений сделать не удавалось: минут тридцать как минимум за окном не мелькнуло ни одного огонька. Даже встречной машины. Зато шофер пару раз включал дальний свет, тормозил и гудел, сгоняя с дороги лесную живность.

— Это пыл фолк? — после очередного такого случая спросила Таня, вспомнив анекдот про эстонцев в санях.

— Да, — без улыбки ответил Столбов. — А в прошлый раз — лось.

«Однако занесло меня в волчью глушь», — подумала Таня. И продолжила расспросы.

Потом асфальтированная дорога кончилась, началось нечто вроде широкой и расчищенной лесной тропы. По сторонам лежали сугробы, казалось, Таня приехала на месяц назад.

Она уже не меньше пяти раз назвала путешествие бесконечным, как вдруг дорога закончилась. Машина замедлила ход, подъехала к небольшому приземистому домику.

— Добро пожаловать на мою скромную охотничью заимку, — сказал Столбов, помогая Тане выйти из машины.

«Мы осмотрели хозяйство маркиза Карабаса, а теперь прибыли в его замок… Интересно, кто же этот маркиз: везучий сказочный герой или тайный людоед», — подумала Татьяна, но пошутить не решилась. Тем более Столбова сразу же отвлек местный кадр, которого Таня тут же назвала «Кузьмичом».

— Здравствуйте, Михаил Викторович. Все, как вы просили: киса на месте, никуда не делась. Брать лучше, как рассветет, но не тянуть.

— Как скажешь, Степаныч, — ответил Столбов. — Ты только, перед тем как выдвигаться, толкни нас за полчасика. Пошли погреемся. — Последнее было сказано уже гостье.

Охотничий домик Столбова не обманул ожиданий. Неказистый снаружи, внутри он оказался просторным и уютным. Никакой особой роскоши, зато все грамотно и рассчитано на отдых людей, утомленных хождением по лесу.

Впрочем, осмотреться как следует Таня не успела. Ее отвлек нарастающий гул, могучее механическое лопотание, усиливающееся с каждой секундой.

Она недолго гадала, что же это такое, слишком часто доводилось этот звук слышать. Вертушка! Рядом с заимкой садится вертолет.

Столбов вышел на крыльцо, но даже не стал закрывать за собой дверь. Не прошло и минуты, как он вернулся с гостями: мужчиной в годах и двумя хохочущими девицами.

На девиц Таня взглянула мельком, вспомнив анекдот про волшебное желание: пусть всегда рядом со мной будет длинноногая цыпочка с вечно мокрой киской. Зато на мужчину смотрела чуть подольше. Узнала, хотя впервые видела этого господина не при костюме и галстуке, а в камуфляже (правда, не абы камуфляж, а доподлинная натовская военная форма, и причем новехонькая).

Григорий Луцкий относился к той категории граждан, что в объектив по своей охоте никогда не лезут, но все же регулярно в него попадают. Конгрессы, презентации, вручение всяческих премий, а равно встречи Премьера или Президента с, как это принято у нас называть, деловой элитой страны — без Луцкого не обходились. Пусть на заднем плане, но он там мелькал.

Насчет того, насколько влиятелен и богат «дядя Гриша», всегда велись споры. Велись и сейчас — главным образом о том, по праву ли господин Луцкий находится во втором десятке самых богатых людей России, по версии журнала «Форбс», или было бы правильнее вернуть его в первый десяток. Цветная металлургия кризис вроде пережила, так что владельцу трети российской меди и олова снова самое место в первой десятке.

По правде говоря, Татьяну весьма слабо беспокоил вопрос о точном месте господина Луцкого в пантеоне финансовых богов. А вот что делает сей небожитель в гостях у заштатного провинциального Столбова — вот это зверски любопытно.

И снова ожили подозрения. Нет, не про наркотики речь. Медный король Луцкий и пошлая торговля наркотой — это несовместимо, это из разных весовых категорий, из разных миров. Тут что-то другое. И, кажется, она начинает кое о чем догадываться…

Тем временем медный король вошел в домик, не прерывая начатый во дворе монолог — объяснял хозяину причину явного опоздания:

— Да понимаю, Миша, что уха остыла. Эх, будь моя воля, был бы здесь уже днем. Меня Саныч мариновал, е…ый мудак. Захотел встретиться, просил в офис приехать к шести. А сам на три часа задержался, бл…ая сука. Ну, и разговорчик у нас был очень короткий…

То что родные олигархи в неформальной обстановке базар не фильтруют, Таня знала. Ее больше интересовал неизвестный Саныч, держащий в своей приемной магнатов первого десятка. Свои соображения были, но хотелось дополнительной информации.

— Гриша, не парься на пороге, — прервал гостя Столбов. — Проходи к ушице. Настроение поднимешь, ну и заодно поговорим: ты про столичные дела, я про охотничьи.

Олигарх, уже избавившийся от куртки (помогла одна из девиц), с вопросительным интересом посмотрел на Татьяну: а ей стоит ужинать с нами? Но именно посмотрел, понимая, решать хозяину.

— Будьте знакомы. Татьяна Анатольевна, твоя землячка, — весело сказал Столбов. — Секретов от нее нет и быть не может: все равно все вызнает сама.

— Алина, Ирина — мое юридическое сопровождение, — хохотнул Луцкий, — дамы приятные во всех отношениях, в любое время суток. А ты, Миша, как вижу, себе изменил — был выездной ходок, а теперь и дома при даме. Ладно, пошли к ушице.

«К хренушице, — зло проговорила про себя Таня, провожая взглядом рыхлую фигуру олигарха. — Хозяин жизни, мать твою! Вывести бы всю вашу кодлу на чистую воду, да только кто мне даст!»

Слово «чистая» в мыслях проскочило не случайно. Оно впрямую относилось к Таниным догадкам: а что если город Зимовец со своими заводами, комбинатами и цивильной инфраструктурой — всего лишь мощная прачечная для капиталов таких вот дядек вроде Луцкого? Если прачечная работает исправно, то и содержаться должна по первому разряду, разве не так? Какой криминал, какие воры и всяка разна гопницкая шелупонь, когда такие дядьки проводят через «здесь» свои капиталы! Кто позволит, чтобы всякая мелочь путалась под ногами и могла помешать отлаженному процессу? А все это пиво-воды, маринованные овощи и свинодельческие комбинаты — это не что иное, как декорации для налоговых органов. Когда спросят где надо, а каково, мол, происхождение ваших капиталов, товарищ Луцкий, тот ответит: так вот же, глядите, люди дорогие, город Зимовец поднимаю, вкладываюсь в благородные дела, в леспромхозы и центры для алкоголиков, в производство контейнеров и пива и все могу доказать, все документы в порядке, какие еще вопросы?

* * *

Хотя из обслуживающего персонала Таня заметила лишь паренька лет семнадцати (возможно, сын смотрителя заимки), шустрил он быстрей иного официанта. Когда прошли в соседнюю комнату и сели за круглый стол, громадный лакированный деревянный пень, число приборов было как раз по гостям.

Не то чтобы стол ломился от закусок (тарелка с солениями, миска с маринованными и миска с солеными грибами, мясные закуски и длинный копченый сиг), ну так и едоков не взвод. Впрочем, на закуски время не тратили: уже пахло ухой, и через минуту она появилась на столе.

— Ну, и чего хотел от тебя Саныч? — спросил Столбов. Произнес это с понимающей усмешкой. Это как после школы мальчишка забегает в гараж или в мастерскую, к знакомому соседу дяде Мише, знатоку детской души получше любой училки, а тот и спросит: «Откуда у тебя знатный фингал?»

— Я сам сразу и не понял, чего этот урод от меня хочет? Привычка у него такая: пригласил тебя, намекнул, а ты гадай, для чего. Е…я б…дь, Сталина из себя корчит: ты, мол, три раза обосрись, пока не поймешь, чего надо от тебя. — Луцкий на миг прервался — рюмки уже наполнены.

— Ну, за то, чтобы встречаться только с теми, кто нам приятен, — предложил Столбов.

Олигарх поддержал тост, и все вздрогнули. Таня выпила почти всю рюмку, поспешила запить духмяным до резкости брусничным морсом. Одна из девиц (Алина?) предусмотрительно выпила рюмку наполовину, но все равно кашлянула. Другая (Ирина?) решила не отстать от эскортируемого объекта, но не рассчитала силы и поперхнулась до разбрызгивания.

— Первая — колом, вторая — соколом, — подбодрил ее Столбов. Алина усмехнулась, углядев в застольной поговорке сексуальный подтекст. — Так, Гриша, чего хотел-то от тебя этот славный ветеран Фонда спасения бобров?

— Да музей этот все. Теперь еще и Фонд при нем. Насчет музея самого я не спорю, пусть он и закрытый, но нужен. Ладно, что дал на него сто тысяч евриков, пусть там они, бля, пишут летопись своих подвигов хоть на золотой бумаге. Но Фонд завели — противодействия фальсификациям. Мол, если про них где-нибудь на Западе вышло, оплатить опровержение. Ладно, дело тоже правильное, нечего на Россию варежку разевать. Дал пятьдесят тысяч, думал, хватит.

— А потом тебя вызвал Саныч и сказал: «Маловато будет». — Столбов слушал, не забывая хлебать ушицу, да еще и знаками призывая к этому Луцкого.

— Ну да. Если бы сказал. Помурыжил на ожиданке три часа. Потом — разговор. Поначалу про Фонд, поблагодарил меня, козлина. Я ему прямо: достаточно поддержал? Тот, сука, руками разводит — мол, не знаю ваше финансовое положение, на токийской бирже медь упала, на нью-йоркской свинец поднялся, не могу советовать. Потом чуть по коньячку. Знал бы, не стал с сукой пить. Заспорили, как лучше — если шофер есть или ты за рулем. И тут он говорит типа, ну совсем между делом. А ведь твой-то шоферик, Филимонов, что пять лет назад уволился после ДТП, заяву написал. Мол, за рулем тогда был шеф, а я взял на себя вину за ту сбитую бабенку за миллион. Знаю, говорит мне Саныч, алиби у тебя есть, но оно хилое. Нет, дела на тебя не заведено. Но я бы на всякий случай не стал бы в Лондон летать. Вдруг завтра повестка придет, что тебе идти на допрос. Не, конечно, не как «сидетелю»…

Таня сдержала смешок — вспомнила знаменитую повестку Ходорковскому с известной циничной опечаткой в слове «свидетель». Столбов слегка улыбнулся.

— Вам, бля, хаханьки, — вздохнул олигарх, — а мне каково? Ну, он так успокаивает, сука, типа мы тебя, если что, в обиду не дадим, но и ты соображай. Спрашиваю, где бумажка-то лежит? Он — трудно сказать, может даже в запасниках нашего музея. Я брякнул: «Можно, я эту заяву куплю?» Триста тысяч евриков за одну бумажку. Саныч злится, но очень уж притворно, как разводила на гоп-стопе. «Да ты чо, совесть потерял? Это тебе не лихие девяностые, чтобы документы покупать. Ты еще мне этого шофера за сто баксов закажи. Нет уж, пусть бумажка лежит где надо». Ну и….

— Ну и…? — спросил Столбов, разливая водку — Короче, этот Фонд получил от меня одноразово триста тысяч, да еще по сто тысяч каждый месяц буду накидывать. А заява все равно у них осталась. Вот гадай, когда придет мне повестка как «сидетелю».

— Ну, за то, чтобы почтальон заблудился, — предложил Столбов, явно не любивший застоя.

Опять вздрогнули. Ирина, опасаясь чистой водки, быстро смастрячила «отвертку» с доминированием апельсинового сока.

— Понимаешь, Миша, вот в чем все говно: не знаешь, когда и чего им от тебя понадобится. Вроде все заплатил, даже с перебором. Нет, все равно какая-нибудь бумажка у них на тебя припасена. И сами, суки, тариф не назовут, это ты должен их намеки понимать. А не поймешь по тупости или с куража, так они быстренько тебя подвинут с твоего дела и постараются найти на него своего попку, чтобы намеки с закрытыми глазами видел. Потому наш бизнес на чемоданах весь и сидит: не знаешь, чего от тебя нужно. И не только бизнес.

Луцкий насадил на вилку соленый гриб, но до рта не донес, со звяком бросил вилку на тарелку, освободив ладонь для бурной жестикуляции.

— Вот смотри, Миша. Возьмем моего работягу. Идет он с работы, пусть и не бухой, его мент остановил, и уже понятно — мусорку нужно с него денег стрясти или посадить, чтобы закрыть висяк. И стрясет, и посадит, как захочет. Теперь возьмем меня. Меня, владельца, бля, заводов-пароходов. И оказывается — та же в точности херня. Вот вызывает меня какой-нибудь Саныч. С какой целью, спрашивается? А все с той же, что и у мента. Или денег стрясти, или посадить, а, посадив, все отобрать, растащить по кускам. Сами ничего создать не умеют, только чужое хапать.

— Это кто такие? — спросила Ирина.

Таня посоветовала ей чаще смотреть новости, блок официальных событий.

— И ведь все знают, — продолжал возмущаться Луцкий, — знают, сколько у них положенная зарплата и сколько в реале и бабла, и замков в Испании. Нарочно система выстроена, чтобы перец из известной конторы или мент с зарплатой сто тысяч в год квартиры бы покупал за три лимона баксов. Нет охоты хоть чего-то делать, когда понимаешь: эти суки всегда на коне. Так и будут доить страну, пока еще раз не развалится. Кто бы, бля, скрутил их, паразитов?

— А если найдется, кто мог бы скрутить, — лениво заметил Столбов, перемешивая ложкой наваристую уху, — так тебя тот же Саныч вызовет и прикажет дать лимон на спасение стабильности и демократии в России.

— Вот я не то чтобы верующий, — тихо и отчетливо сказал Луцкий, — но вот ей богу, если найдется нормальный мужик… Без завихрений, которому надо искупать сапоги в Индийском океане и которому все однозначно… Короче, коль нашелся бы, кто даст стране честный порядок, — я б ему два лимона дал.

— Ну, смотри, никто тебя за язык не тянул, — тон Столбова стал неожиданно серьезным, — я запомнил.

— Саныча мне отдай, ладно? — хохотнул Луцкий, метким гарпунерским ударом вилки наколов два толстых кусочка грудинки. — Уж я его…

— Нет, — столь же серьезно сказал Столбов. — Ты ж сам только что толкал про честный порядок. Либо честный, либо счеты сводить. Ты знаешь, я сам все старые обиды простил. Значит, и другие могут.

За столом опять установилась пауза. И тогда Таня, набравшись решимости, сказала сама:

— Насколько я поняла, имя Саныча — Павел.

Столбов кивнул. Луцкий не удержался от удивленного «да».

— Федорыч, ты, если хочешь, можешь с Татьяной Анатольевной и дальше в угадайки поиграть, — предложил Столбов. — Называй остальных своих обидчиков по косвенным признакам.

— Иваныч, — после некоторых раздумий произнес Луцкий, — Коллекционирует трубки, переехал из Питера в Москву в две тысячи четвертом году.

— Сергей, — после короткого раздумья сказала Таня, — генерал-лейтенант, президент Фонда «Безопасность двадцать первого века».

— Хорошо, — сказал Луцкий. — А что про меня скажешь? Что мне можно вменить?

И олигарх, и его «юридический эскорт» смотрели на Таню с интересом, Столбов — почти равнодушно.

Таня задумалась, стараясь не обидеть.

— Если вы про настоящие скелеты в шкафу, а не заяву шофера Филимонова, то это разве Усть-Катайский ГОК, в девяносто восьмом году. История давняя, а главное — без трупов. Но, как я слышала, прежний хозяин, Романенко, отдал вам акции после предложения, от которого невозможно отказаться.

Луцкий хохотнул, не то чтобы нервно, скорее удовлетворенно.

— Ценные кадры у тебя, Мишка. Мои-то барышни, они Камасутру только знают (девки недобро зыркнули на Татьяну, но вернулись к закускам). Может, ты знаешь, что делать со всем этим?

Таня дипломатично ответила, что полностью не знал даже Чернышевский, хоть и в заглавии его романа «Что делать» и отсутствует вопросительный знак…

* * *

Ночной ужин завершился через полчаса, по инициативе Столбова. Он сказал, что охота начнется с рассветом, в восемь утра он никого трясти не будет, кто встанет, тот и постреляет…

Насчет того, кого стрелять, возник легкий спор.

— Ты же мне кабанчика обещал, — настаивал Луцкий.

— А условие помнишь? В феврале приезжай, когда гон начался. А сейчас кабанчики уже свинок покрыли, охота по уму запрещена.

— У тебя же егерь высшего класса. Подскажет, где кабанчик, где свиноматка.

— Егерь молодец, да пуля — дура. Еще застрелишь супоросую свинку, постыдное дело. Я так думаю, тебе после Саныча хищников пострелять будет охота.

— Волчишек или мишку?

— Не. Мишек тут только двое осталось, я вот все ищу медведицу молоденькую, чтоб совсем не перевелись. Хочу, чтобы охотхозяйство вложилось хоть на четверть — нечего к халяве приучать. И волков поблизости нет. Могу предложить киску.

Луцкий предсказуемо хохотнул: мол, сам двух прихватил.

— Зато с моей повозиться надо. Это, верно, даже не киса, а кот — больно, сволочь, матерый. На прошлой неделе лосенка заел. Мамаша родила, только отошла кору подрать, а он уже с елки сиганул. И представь, лосиха не смогла отбить, вот такая наша северная тигра. Как, соблазнил?

— Ага, — ответил Луцкий.

— Тогда сейчас спать. Нельзя на рысь квелыми идти. А то завтра прочту в «Коммерсанте»: «Смерть медного короля в стальных когтях».

Олигарх посмеялся, допил водку и отправился гостевые покои, объявив намерение — «насношаться перед смертью».

«Интересно, а чем намерен до охоты заняться хозяин?» — подумала Татьяна и тотчас же получила ответ на вопрос.

Столбов достал бутылку коньяка, налил себе почти на палец, взглянул на Таню — та показала знаком — да, только половину вашего. Потом спросил:

— А что про меня ты знаешь, всезнайка?

— Всю биографию?

Столбов помотал головой:

— Сама должна понимать. Отвечай кратко, будто про тебя спросили.

— Хорошо. Конспект-бэкграунд. Михаил Викторович Столбов, родился в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, здесь, в Зимовце. ЛГУ, Восточный факультет. После универа служба в Афганистане. Уходил в феврале восемьдесят девятого, с последней колонной. Создал строительный кооператив, привозил в Россию стройматериалы, жил в Ленобласти. Депутат районного совета, окончил Северо-Западную академию государственной службы. Бизнес расширился до строительной фирмы. Приватизировал завод в Гатчине, делал коттеджные поселки под ключ. В начале нулевых годов проблемы с бизнесом… Все потерял.

— Можно и подробнее, — чуть напряженно сказал Столбов.

— Ну, раз хотите. Вы отказались поддержать на выборах одного из кандидатов в губернаторы Ленобласти — будущего победителя. А ваши конкуренты финансировали этого товарища, и в итоге вы лишились прежней административной крыши. Вы обратились в полпредство, не зная, что один из помощников полпреда, Борис Сергеевич Корюков, является совладельцем конкурирующей фирмы. После этого вы не выиграли ни одного судебного процесса, а в ноябре двухтысячного года произошел пожар вашего загородного дома. Вы получили тяжелые травмы, а ваша семья… Можно не продолжать?

— Можно, — коротко сказал Столбов. — Откуда?

— Что-то из Инета, что-то рассказали друзья. Я ведь тоже из Питера. Про вашу историю слышала, но сразу ее не вспомнила, когда мы встретились. Пришлось освежить воспоминания. Из тех, кто меня забыл, можно составить город.

— А из тех, кого забыли вы?

— Это цитата, — уточнила Таня, надеясь уйти от неприятной темы. — Михаил Викторович, а мне можно откровенный вопрос задать?

Столбов кивнул, протягивая коньяк.

— Вы не боитесь, что здесь с вами произойдет то же самое?

— То же самое не произойдет. Здесь, если что, сгорю я один.

— Все равно. Я знаю много биографий девяностых с похожим сюжетом. Люди спивались или уезжали на Кипр, где занимались тем же самым. Кто-то шел в чиновники. Но никто не поднимал с нуля свое дело. А вы не только создали региональную бизнес-империю, но и сделали образцово-показательный город. Чего вы хотите добиться?

Татьяна напряглась в ожидании ответа. Нет, конечно, она не рассчитывала, что Столбов, рассолодев, вдруг начнет выкладывать все как на духу. Мол, знаешь, Танюша, сварганить этот город-пряник мне помогли влиятельные господа-товарищи из Москвы и прочих регионов, они же и прикрывают городок от губернаторов, полпредов и прочей чиновничьей нечисти. А все для того, Танюша, чтобы можно было тут тихо и спокойно отмывать свои денежки… ну и еще иногда приехать отдохнуть в зимовецкой тиши, там, понимаешь, банька, поохотиться… Исповеди, ясень пень, не последует, однако зимовецкий владыка запросто может оговориться, проговориться, болтануть лишнего — все-таки принял на грудь Столбов уже порядочно.

— Я собирался поставить небольшой, но важный эксперимент, — сказал Столбов, зажевав коньяк лимонной долькой. — А именно: возможно ли в России наладить какую-нибудь сносную жизнь там, где не добывают нефть или газ. И не в Москве с Питером, в которых делят нефтегазовые доходы. Сомнения у меня были, вы ведь тоже, наверное, все еще думаете, будто где-то здесь тайно производят наркотики. Эксперимент вышел удачным, вот и все. Вот и все тайны мадридского двора…

«Что ж, — вздохнула про себя Таня, — видимо, Столбов из тех крепышей, что контролируют голову, сколько бы ни выкушали. Хоть литру, хоть две. А потом просто обрубаются, хлоп и в отруб, так и не развязавши язык пьяной болтовней».

— Хорошо, — сказала она, — вот вы обустроили пять квадратных миллиметров на карте России. А дальше?

— А дальше, как Луцкий даст два лимона, тогда и пойду в цари. При первой возможности. Еще вопросы?

Столбов столь непритворно зевнул, что стало понятно: дальнейшие вопросы ему неинтересны. Таня все же спросила:

— Я приглашена на завтрашнюю рысью охоту?

— Как хотите. Одежда, лыжи, ружье найдутся, главное, вовремя встать. Я буду долго будить только Григория Федоровича.

— Поняла. А рысь может загрызть?

— Рысишка-то? Вряд ли. Но коготочками покарябать она завсегда готова, так что решайте. А я — спать. Саня, покажи даме номер.

Юный официант Саня, с немалой расторопностью и деликатностью, показал Тане и гигиеническое помещение, и небольшую, но уютную комнатушку с кроватью, допускавшей как индивидуальный отдых, так и небольшую оргию. «Кстати, на нее так и не было намеков, — подумала Татьяна. — Мы ограничились полным информационным проникновением. А что там говорил г-н Луцкий про „ходока на выезде“? Что имелось в виду, интересно?» А еще Таня подумала, что легко проснется на охоту, потому что вряд ли заснет.

Самой удобной мебелью в комнате была кровать. Сперва Таня присела на нее, потом прилегла, потом закрыла глаза и не успела остановиться хоть на какой-нибудь связной мысли, как заснула…

* * *

«Где я?» — подумала Татьяна, проснувшись, но еще не открыв глаза. И вспомнила: в комнате охотничьего домика, на берегу неизвестной реки, во владениях человека, который за несколько часов до этого ее практически похитил.

От подобных мыслей с кровати подрываются обычно сразу, взлетают реактивной мухой. Вскочив, Татьяна услышала стук в дверь. Спросонья соображается туговато, но она все же сообразила, что колотят не в ее, а в одну из соседних дверей.

«А на фига мне эта охота на бедную дикую кису? — подумала она, стоя посреди комнаты со шмотками в руках. — Никакого смысла оставаться здесь нет, все, что могла, — узнала. А ща как г-н Столбов вспомнит о своих ночных откровениях, да как с утреца и с похмелья захочет избавиться от дуры-свидетельницы. И повезет меня на какое-нибудь незарегистрированное кладбище, на последнюю мою экскурсию. Хотя, конечно, ничего жутко тайного я не слышала, ну разве договор с Луцким о двух миллионах, и то непонятно — в шутку это все или всерьез. Но вдруг Столбов — человек предельно осторожный? Вернее, беспредельно…»

«Или, — от внезапно пришедшей в голову мысли Татьяну реально прошиб холодный пот, — вдруг Столбов вообще не помнит, что именно наболтал мне вчера. А вдруг подумает крестный отец зимовецкого розлива, что наболтал много всего лишнего. И тогда избавиться от журналисточки надо на всякий случай. Нет девушки — нет проблем. Может, ну его на фиг профессиональную и прочие гордости? Взять сейчас и ломануться в леса, поплутаю, но когда-нибудь же выйду на шоссе, словлю попутку…»

С этими мыслями, быстренько приведя себя в относительный порядок, Татьяна вошла в давешний пиршественный зал.

— О! Я так и думал! Наше здрасте кудесникам пера! — приветствовал ее Столбов.

Он сидел за столом (ясное дело, с которого были убраны все следы вчерашнего ужина и постелена свежая скатерть) в зимней камуфляжной куртке и пил кофе. На соседнем стуле расположился по-утреннему хмурый господин Луцкий. Тоже в куртке, тоже готовый прямо сейчас и на охоту.

На одном из пустых стульев Таня заметила комплект теплой одежды и догадалась, что это для нее.

Ехали на внедорожнике Столбова. Перед стартом Столбов вручил девушке ружье. Та более-менее внятно перезарядила его и прицелилась — он остался доволен.

До места охоты добрались минут за десять. Немного прошли по снегу, егерь указал каждому его место Столбов занял позицию справа от Татьяны, и она его видела. Вдали лаяла собака, но было непонятно, приближается лай или нет.

«Надо было взять кружку кофе с собой», — подумалось Тане. Охотничий азарт ее так и не охватил, отношение к происходящему было, как к походу на футбол: пошла, чтоб уважить мальчишек, но скорей бы кончилась немилая сердцу забава.

Отличие охоты от стадиона состояло в том, что на матче, как ни старайся, не задремлешь, а в лесу ничто этому не мешало. Даже дурные мысли, бродившие в голове без особого фильтра и контроля.

«Так будет со мной „происшествие на охоте“ или нет? Вообще-то, охотничьи катастрофы должны происходить с людьми, официально приглашенными на охоту. С девицей же, пойманной в полночь на производственном объекте и увезенной черт знает куда, может случиться хоть охотничья, хоть автомобильная, хоть кулинарная катастрофа — разницы особой нет. Увезли и случилась…»

Вместо того, чтобы пугаться собственным мыслям и дрожать под елочкой, заполошено направляя ружье на каждый звук, Татьяна задремала. А, задремав, не заметила, как изменился собачий лай. Из прежнего, ритмичного и делового, он стал рваным и хлестким, к тому же близким. И — оголтело азартным.

И тут бабахнул выстрел, мигом вырвавший девушку из дремы. Похлопав глазами и потряся головой, не понимая, кто стрелял, Таня взглянула в сторону Столбова. А тот, оказывается, тоже смотрел на нее…

Не просто смотрел, а целился из охотничьего карабина.

Ноги-руки враз стали ватными, мысли же, наоборот, молниеносными. Настырность, раскопки в прошлом, неосторожные слова олигарха и хозяина, просто на всякий случай, хороший индеец — мертвый индеец, мертвые статей не пишут… Короче, вот и все.

За мгновение можно, оказывается, ох как много всего передумать. Тане вспомнилось, как глядела она фильмы, где на людей направили оружие с явным намерением пустить его в ход, и не понимала она, почему люди стоят столбом, ждут, когда их прикончат, не пытаются хоть что-то предпринять, убежать, там, петляя, или отчаянно бросится на врага, ведь все равно терять уже нечего, конец так и так один. Сейчас она в полной мере ощутила — почему. Да потому, что волю парализует напрочь, словно в тебя всандалили полный шприц-тюбик «наркотика правды», а тело делается тряпичным и неуправляемым, словно ты кукла в сундуке.

И все же ей хватило сил оглянуться. За спиной — поваленная ель, и надо себя заставить перешагнуть ее, а еще лучше перепрыгнуть. Только как вырваться из глубокого снега? По сторонам — огромные сугробы. Или бежать вперед?

Для этого следовало наконец-то взглянуть перед собой. Таня взглянула и увидела рысь, сидевшую на куче обтаявшего валежника. За ней еще колыхались ветви огромной ели — лесная кошка только что выскочила из-за них.

Егерь, ставивший стрелков по номерам, проявил фантастическое предвидение: Таня была ровно-ровно напротив рыси. Чтобы уйти в чащу, зверь был должен оббежать охотницу. Или атаковать, не желая оставлять противника слева или справа.

Пока же рысь готовилась к прыжку. Или решалась.

«Кстати, у меня ружье», — вспомнила Таня. Истреблять лесную живность она не собиралась. Но ведь можно напугать. А может, у рыси хватит ума драпануть в сторону…

И тут раздался звук, которого в данный момент Таня ожидала меньше всего, — звонок будильника на мобиле. Стукнуло десять утра, то есть время звонить Паше и говорить ему, что ничего не случилось.

Звонок стал крайне неуместным толчком под руку. Ружье, так и не выстрелив, упало в снег. «Нагнуться, поднять? Нет смысла. Эта тварь уже уши прижала, сейчас прыгнет. А если бы у мобилы была сеть? Позвонить Паше и сказать: приезжай, меня хочет съесть рысь».

Больше Таня ничего не подумала и не сделала. То, что Столбов попал, она поняла сразу, как услышала выстрел. На неизбежные подробности вроде лап, загребавших снег в конвульсивных движениях, глазеть она не собиралась…

Из-за деревьев появился Луцкий с ружьем в правой руке. Он размахивал им, как красноармеец на ступенях Рейхстага.

— Готов, сукин кот! — заорал он. — А кто его завалил-то?

— Ты, кто же еще, — сказал Столбов, тоже приблизившийся к месту завершения охоты.

Олигарх ощутимо повеселел лицом, но все же спросил Столбова:

— Как же он сюда добежал?

— Живучий, — объяснил Столбов, уже подошедший к Тане. И негромко добавил: — Настоящая гуманистка! Даст себя съесть, но не пальнет.

— Котика жалко, — только и смогла ответить Таня.

* * *

— Михаил Викторович, мне позвонить надо.

— Коля, сверни на пригорок, — приказал Стол.

— Тут низина, сигнал не поймать.

Таня поблагодарила, шофер изменил маршрут, и минут через пять машина въехала на холм, уже лишенный снежной шапки.

На экране мобилы появилась неуверенная черточка — хоть хреновая, но какая-то связь была.

И тотчас же телефон запищал эсэмэсками, падавшими одна за другой. Каждая из них оповещала о друзьях-коллегах, звонивших ей, но так и не дозвонившихся.

Быстренько успокоив Пашу — на самом деле все свела к шутке, Таня решила понять, чего же хочет начальство, звонившее ей уже три раза.

— Танюша, ты еще в Зимовце? — услышала она.

— Да.

— Тогда пару дней в тех краях перекантуйся. Президент в область приезжает.

Часть II

Глава 1

Сказать, что Вячеслав May не любил Москву, — сказать мягко и недостаточно. Он ее ненавидел. Москва же, как любой живой и разумный организм, умело мстила в ответ — не отпускала.

May оказался в Москве по чужому хотению. Три года назад он сумел выполнить ответственный приказ начальства — поставить в непристойную позу одного коммерса, известного на весь Поволжский регион. Половину работы выполнили местные менты: остановили машину, подбросили наркоту. Но превратить этот по сути детский, эпизод в реальное уголовное дело смог именно он, следователь прокуратуры.

Прессинг, конечно, вышел изрядным: звонили, угрожали, сожгли машину, обещали «закрыть лет на пять, да не под Нижним Тагилом, а в реальной воровской зоне», где менту жить тяжко и недолго. Обещали прислать жену в восьми посылках. May отвечал, что будет только рад — жена полгода назад подала на развод. Ночевал в следственном управлении, но и тут чуть не достали, прямо как Кирова в Смольном.

В итоге коммерс сдался и отдал все, что требовалось, начальник получил разные дивиденды и ушел в Москву, в Следственный комитет, а с собой захватил May. Ну, во-первых, как говорил французский гуманист, мы все в ответе за тех, кого это самое… а во-вторых, всегда хорошо, когда под рукой прирученный зверь.

Вот только карьера на новом месте у начальника не пошла. Он сидел в кабинете, курировал какие-то дальние регионы, анализировал ситуацию без малейших намеков на востребованность труда. May занимался тем же самым, только в офисе-аквариуме на шесть персон, да и зарплата была существенно поменьше.

В Москве, как и на малой родине во время недавних приключений, May жил в здании Следственного управления. Не потому, что преследовали, — просто не хотелось ехать в неустроенную съемную клетушку в Митино. Бывало, даже ночевал в управлении. В присутствии коллег имитировал вялую трудовую деятельность. Когда коллеги уходили, забавлялся с компьютером, как мог. До этого из всех экранных игр знал только «Покер» и «Арканоид», теперь же освоил три стрелялки, две бродилки, также стал участником онлайн-ролевой игры «Империя и варвары» и даже достиг уровня младшего конунга.

Все это время May чуть ли не молился — скорей бы шефа погнали из Москвы, а заодно и его. Хотя бы на родной Урал. Но вышло по-другому. Однажды шеф вызвал к себе May:

— Просили найти человека грамотного, ответственного, а главное, решительного. Я назвал тебя. Жди, сегодня позвонят и все скажут.

May стал выспрашивать нюансы, но шеф сказал лишь, что это — важная структура, которая за всем следит и ничего не забывает.

May ждал с некоторым интересом. Он не представлял, как его нынешняя жизнь может измениться к худшему.

Позвонили и сказали, что машина уже внизу. Выйдя из подъезда, следак увидел машину сразу — уж слишком вольно она припарковалась. Впрочем, при взгляде на номера (May уже знал некоторые нюансы столичной жизни), стало ясно, что такое авто может парковаться и на Красной площади.

Не то чтобы провинциальный следак был таким уж поклонником Гете, но, подобно чернокнижнику Фаусту, не раз шептал по дороге, нежась на мягчайшей, вкусно пахнущей коже заднего сиденья: «Остановись мгновенье! Когда мне еще доведется ехать в такой машине?»

А может, еще доведется? Генпрокуроры не в своих креслах рождались. Не станет ли нынешняя встреча ступенькой его карьеры, не поднимет ли его на высоту, когда он сам сможет распоряжаться таким гаражом?

Местом встречи был избран ресторан, уж точно не относящийся к тем заведениям общепита, что манят клиентов веселыми вывесками. Что за здание, Мау так и не разглядел, только понял: старинное, с подлинными интерьерами.

Человека, пригласившего его на встречу, May узнал не сразу. Но, услышав фамилию, сразу же вспомнил по различным интернетным статьям. Шутка ли заместитель главы президентской Администрации.

— Здравствуйте, Вячеслав Генрихович. Вы ужинали? — (May подумал, что приходить на деловой ужин наевшимся — неучтиво, и мотнул головой.) — Хорошо. Вкусная еда деловому разговору не помеха.

May согласно кивнул и начал изучать меню. Так как он в нем не разбирался, то поспешил ткнуть в одну из разновидностей салата «Цезарь» и киевскую котлету.

Выбор собеседника был изысканнее. Ему подали огромную глиняную лохань с морепродуктами: May разглядел осьминожков, мидий, мелких рыбешек. Будто неводом прошерстили морское дно и сварили все, что попало в дуршлаг. Отдельно стояли мисочка с водой — омывать пальцы и поднос с непонятным стальным прибором вроде больших щипцов для орехов.

— Расскажите о себе. Дайте мне небольшое устное резюме, — попросил собеседник и принялся за ужин. Выяснилось: «клещи» нужны, чтобы вкладывать в них половинки лимонов и выжимать сок на отварную морскую братию.

Порции, принесенные May, были изящны и своим объемом не мешали разговору. Поэтому он и рассказывал о своей прежней работе, попутно думая: вот стану таким же начальником, буду приглашать людей на деловые встречи. Они как хотят, а у меня — такая же миска. Только не с этой гадостью, а с конкретным шашлыком.

На середине котлеты он закончил рассказ. Собеседник кивнул, отхлебнул какого-то японского разливного пива — May так и не решился взять такое же.

— Спасибо, Вячеслав Генрихович. Все примерно так же, как мне рассказал о вас Саня.

— Саня? Начальник моего непосредственно начальника, руководитель СКП?

Вот, значит, кто рассказывает о нем, скромном провинциальном следаке таким людям!

От прилива позитивных чувств May чуть не поперхнулся котлетой. И стал внимательно слушать дальше.

— Теперь к делу.

Следак усмехнулся, оценив каламбур, и не ошибся.

— Именно к будущему делу, которое вам предстоит возбудить по итогам командировки.

* * *

— Итак, с бандитами в Зимовце я разобрался и решил навести порядок с ментами. С ними, как ни странно, оказалось даже чуть проще. Как, по-вашему, следует обустроить милицию в отдельно взятом городе?

Столбов посмотрел на меня.

— Надо или отладить контролирующую структуру, или найти честного мента, — сказала я.

— Верно. Так вот, я пошел по второму пути — выстраивать контроль времени нет. Сначала нашел честного мента — это знакомый вам Андреич, тогда майор, начальник районного УГРО. Мужик грамотный и не то чтобы принципиальный до полного служебного несоответствия, но ни в какие блудняки не попадал. Прямые заказы начальства, типа это прикрыть, того закрыть — не выполнял. Потому не продвигался. Но его все равно держали, надо же и кому-то висяки раскрывать. Да еще постоянно гоняли в Чечню со сводным областным отрядом. А он не брал зарплату, пока все подчиненные не получат. Вот таков Андреич. Такие обычно получают от подчиненных кличку Батя, а у начальства всегда первые на сокращение штатов. И вот вопрос: как подобного человека поднять в начальники РУВД?

На основной трассе появилась банда — специалисты по фурам. Не шпана, не отморозки, мастера своего дела. Полный интернационал: тут и даги, тут и братья-славяне, тут и брат-иудей, который хакерствовал, снабжал информацией об особо ценных грузах. Ну и самое главное, в областном УВД сидел крот. Поэтому, сколько менты ни пытались их подловить, даже в фуру засаду прятали, ничего не удавалось. До пяти нападений в месяц. И раз в два месяца — с мокрухой. Областные менты получали втык за втыком, но все, что могли, — гонять по трассе экипажи, создавать эффект присутствия. Мои грузы не трогали, соображали, что это будет их последнее приключение…

Выполняя прямое указание начальства, Татьяна кантовалась в областном центре. Дожидалась приезда в область Президента и всей сопутствующей шатьи-братьи. А так как погода была наидряннейшая, то она безвылазно сидела в гостиничном номере и приводила в порядок записи, сделанные в Зимовце. Рассказ о приручении районной милиции как раз и являлся одной этих записей.

Она покинула райцентр только вечером и успела наговориться со Столбовым. Пообщаться они смогли не сразу — сначала олигарх Луцкий нафотографировался с убитой рысью и отбыл восвояси, пообещав заглянуть за шкурой попозже, когда приедет на утиную тягу.

Зато потом они пообедали в «Славянке», умеренно пафосном ресторане, в отдельном кабинете. Столбов сказал, что дел на сегодня нет, и беседа за послеобеденным кофе затянулась часа на три.

— Как вы познакомились с таким фруктом? Общий бизнес? — спросила Таня.

— Зубы. Он изрядный охотник, до этого ездил в Можжевельники, в другое охотхозяйство. Там егеря посговорчивей, чем у меня. Хочешь медведя — будет тебе мишка. Только потом окажется, что из вольера, а туда попал из живого уголка при детском доме. Думал шоколадку дадут, а по нему — бабах! Так вот, наш Федорыч, тогда еще без вертолета, прибыл в Можжевельники, и зуб разболелся — таблеткой не унять. И охоту бросать нет желания, и стрелять нет радости. Глава тамошней администрации говорит: я зубы лечу не в области, а у соседей, в Зимовце. Федорыч решил рискнуть. Добрался до Зимовца. Ему сразу и рентген, и ультразвук, а главное — с душевностью, какую не в каждой клинике московской встретишь…

— Скажите, Михаил Викторович, — осмелилась перебить Татьяна, — а простым жителям Зимовца лечат зубки с такой же душевностью?

— С такой же, Таня, с такой же. И по карте ОМС. Некоторые услуги — за денежки, но базовый набор бесплатный. Для достижения душевности пришлось кое-кого уволить, зато зарплату — подняли, и на нее приехали специалисты из соседних районов. В случае Федорыча было указание проявить дополнительный такт, но сама понимаешь: человеческое отношение по приказу не рождается. Олигарх на то и олигарх, чтобы уметь отличать укоренившуюся душевность от дешевого холуйства. Да и вообще насчет Федорыча. Ты не смотри, что он видом прост, университетскими образованиями не отягощен и манеры имеет не самые джентльменские. Цепкости его ума я сам по-хорошему завидую. Когда же доходит до дела, тут такая хватка, только держись.

Татьяна кивнула — видала таких деятелей.

— А еще — продолжил Столбов, — Федорыч умеет рисковать по-умному, то есть не швырять все деньги на один номер с молодецким криком «Будь что будет, выноси кривая!», а сперва все вдоль и поперек просчитывает, намечает десяток отходных путей и только потом заходит по-крупному. Но при этом с принципами. Ты правильно вчера сказала: трупов на нем нет. И из страны валить не собирается. Так вот, о зубе. Зуб ему запломбировали. И стал Федорыч городом интересоваться. Ну и в результате вышел на меня. А дальше… — Столбов пожал плечами. — Дальше бизнес у нас с ним сложился. Так, по мелочи. Ну и просто ко мне любит приезжать, дичь пострелять или порыбачить.

— И много у вас друзей-олигархов?

— Не то чтобы много, но есть. Бывают типчики весьма забавные — донецкий олигарх Яцук. Ему тоже местная природа по нраву…

Впрочем, в рассказы о своих богатых друзьях Столбов не углублялся, да и Татьяна не расспрашивала.

Для чего пригодятся, куда пойдут эти рассказы, она не знала. Что-то записывала на диктофон, но еще больше — запоминала. И теперь, когда до президентского визита в область оставался день, а дурная погода (ветер и бесконечный весенний дождь) препятствовала прогулкам, она выстраивала полученные сведения в виде текстовых файлов.

— Сначала мои мыслители собрали по банде всю нужную информацию. Вычислили крота. Им-то нетрудно, они, в отличие от ментов, могут всех подозревать, а не только кого приказали сверху. Одновременно я определился с кандидатом в будущие начальники.

Ну и настал день, когда дорожные жулики подготовили свою операцию, а мы — свою. Тут еще совпадение, приятное и ожидаемое, в области оказалась съемочная группа федеральных «Вестей». В своих ребятах я был уверен, поэтому от меня телевизионщикам передали: между шестью и восемью вечера на 450-м км ждет их суперский сюжет. Они поворчали, но покатили к месту будущего происшествия. Я лично связался с Андреичем и говорю: бери побольше экипажей и гони на 450-й км: там мои ребята как раз вяжут «фургонщиков».

Пока шли телефонные переговоры, все и закончилось. Фура с товаром, где надо притормозила, подсадная фура с моим десантом откуда надо вышла и заменила живца. Жулики к фуре подкатили, а там вместо контейнеров сидят парни в брониках и не с пневматикой в руках. Сказали, один раз и громко: «Зимовецкая охрана» — все, бандиты как стояли, так и рылом в снег. Народ-то взрослый, понял, что второго предупреждения не будет, а ментовских ограничений у моих ребят нет. Кто-то развернулся, погнал, только трасса, само собой, перекрыта с двух сторон — километр до, километр после. А броситься ножками в наш зимний лес — на такое ни один отморозок не решится.

Короче, повязали всех, причем со стволами, да же с такими, что по «мокрухам» проходили. Я еще раз позвонил телевизионщикам, рассказал, что они увидят, а под конец такую мыслишку подбросил: с чего же это такие профессионалы, как Андреич, на таких низких должностях киснут? Телевизионщики потом в эфире так, чуть ли не слово в слово, и сказали.

Ну и дальше как по заказу: съемочная группа подъехала на пять минут позже ментов и сняла, как бандюков рассаживают по машинам. Так и родился сюжет про «ликвидацию банды, в течение года терроризировавшей федеральную трассу».

Губернатору эта история понравилась — его самого из Москвы за эту проблему на трассе клевали, не только ментов. Так что и он постарался, чтобы Андреича сделать начальником РОВД. Поартачился немножко начальник ГУВД по области. Но ему позвонил один из моих сотрудников, кстати, бывший опер, и спросил: «С чего это племяш твоего зама, который из аналитического отдела, как дорожную банду взяли, так в бега и подался? Не видишь причинно-следственную связь? Если не хочешь, чтобы всплыли записи этой связи, тогда не выпендривайся и сделай так, чтобы профессионал занял достойное место».

Так Андреич и стал районным шерифом. Ментовские поборы прекратились. Легче стало и с чиновниками. Они быстро поняли: в Зимовце тебя самого возьмут на первой же взятке. Пришлось учиться работать честно. Чиновникам легче — у них базовая зарплата высокая, а милиции подкидываем из районного бюджета. Плюс разные бонусы, вроде жилья с хорошим гарантированным кредитом — с банком тоже договариваемся. Но если со скандалом уходишь, все отбирается. Так что сотрудники за свои места держатся и за порядком в городе следят.

— А чем занялись ребята из «Зимовецкой охраны» — спросила я.

— Нашли чем заняться. Кто молодежь тренирует — наш спортивный молодняк в разных дисциплинах первый не то, что в области — на Северо-Западе. Кто избрался в депутаты, кто в аппарате главы района работает. Если офицер за пять лет после отставки не спился, значит, уже не пропадет. Но если нужно мозги вправить кому-нибудь, кому охота побеспредельничать, то ребята всегда в строю.

— Это как в случае с Грачом?

— Ага. И не только. У меня принцип: пункты по продаже паленки, наркоты и приема металлов вывожу на корню. В основном милицией, но иногда обхожусь без нее. Нельзя проедать самих себя, такой мой принцип.

* * *

— Столбов М. В. — вор, приватизатор, спонсор боевиков и несогласных, половой извращенец. Надеюсь, вы это понимаете?

May это прекрасно понимал, как можно такое не понимать? Его, собственно, и пригласили за то, что он профессиональный пониматор начальственной неприязни. Тем более ему, как следователю давно известно: в любой шутке истины значительно больше, чем кажется.

Он даже заранее начал ощущать искреннюю неприязнь к незнакомому Столбову, пусть впервые увидел его фото и услышал несколько стандартных биографических фактов. Надо же так довести человека!

— Действовать вам, Вячеслав Генрихович, надо решительно и быстро. Отправляйтесь в Зимовецкий район уже завтра. Кстати, сейчас в той области находится наш уважаемый Президент. Считайте ваш визит не менее значимым.

May улыбнулся, оценивая шутку.

Между тем собеседник достал мобилу. Нащелкал номер:

— Вечер добрый. Алексей Валерьевич? Да, это я. Помните наш утренний разговор? Послезавтра в ваших замечательных краях будет следователь по особо важным делам Вячеслав May, прошу любить и жаловать. А главное — оказывать всестороннее содействие в его работе. Он на месте вам все объяснит. Нет, уровень не областной. Так, в одном районе один маленький прыщик надо ампутировать быстро и безболезненно. Хорошо, что поняли. Заранее спасибо!

— Это областной прокурор, — заметил собеседник, — Так что содействие будет вам оказано на достаточно высоком уровне. Любые поиски в архивах, любые следственные действия, силовое сопровождение — словом, если надо, будет все. Не просите поддержки — требуйте. И в случае даже намека на отказ звоните мне.

May, доевший котлету, сначала кивнул, но, понимая, как начальство любит словесные подтверждения, добавил:

— Так и буду действовать.

— Очень хорошо. И еще запомните вот что. Меня не интересует судьба бизнеса г-на Столбова. Он может перейти в чьи-нибудь руки, может издохнуть — в любом случае не стану ни смеяться, ни грустить. Но мне важно, чтобы сам г-н Столбов сел. Не сомневаюсь, за что найдется. Это ваша основная задача. Я верю, справиться с ней вам по силам.

Ужин был окончен. Официант принес на серебристом блюдечке бумажку, собеседник быстро, почти не глядя, расписался. «Ну да, я бы удивился, если бы он достал кошелек», — подумал May.

Но без налички не обошлось.

— Не хочу, чтобы у вас были проблемы с командировочными. Думайте только о работе, а чтобы не думать о деньгах…

May сказал «спасибо», принимая конверт с приятно шуршащей начинкой. «Если тысячи — уже хорошо. А уж если пятерки есть…»

Еще он подумал, что по нынешним временам с модой на коррупционную борьбу, так вот перебрасывать деньги поверх стола, можно лишь при наличии очень четкой уверенности. Не влетят в эту комнату его коллеги, не защелкнут стальные браслеты на ручонках взяткодателя, не запишут на камеру его испуганную болтовню: денежки, мол, не мои, да и сам я здесь не знаю, как оказался. Похоже, он, May, как в сказке про собаку, искавшую зверей-покровителей, нашел существо, которое никого не боится. Точней, эта сильная бестия сама нашла его и ждет хорошо исполненной работы.

Домой May ехал на такси. Пусть такое любопытство и противоречило азам безопасности, не утерпел, запустил по дороге руку за пазуху, вытащил конверт и проверил.

Бумажки были пятитысячными. Все.

* * *

— А как же вы смогли отгружать вашу лесопильную продукцию по льготному тарифу?

— Занятная история. Помогли Северной дороге. Познакомился с замом в вагоне-ресторане, когда, уж не помню, по какому делу, ехал из Москвы. Разговорились на тему, вменяемый у нас народ или нет. Он, в качестве примера, поделился своей проблемой.

Тянут железнодорожную ветку по соседству в Коми. На пути три жилых дома. Два расселили, третий — ни в какую. Уговаривали дедка, он с двустволкой ночевал, грозил до Страсбурга дойти. Товарищ этот с дороги, молодой, правильный, в Англии учился. Но злится… «Не в моих, говорит, правилах, задушил бы престарелое быдло. Человек людям вредит и понять этого не хочет».

Поспорил я с товарищем-железнодорожником: решу проблему за три дня. Проиграю: на пять лет ему в пользование мой охотничий домик — я ему сделал презентацию на ноутбуке, так что парень загорелся. А если моя возьмет, пять лет его дорога возит мои грузы по льготному тарифу.

— И как вы решили?

— Очень просто. За день мне отыскали дочку этого упорного дедка — жила в Сыктывкаре одна, в коммуналке, в разводе. Я купил ей квартиру на окраине, рядом речка и лесок, но поставил условие: жить с папашей, и никак иначе. На счет в Сбербанк сто пятьдесят тысяч положил. Все за два дня. На третий вместе с дочерью, нотариусом и всеми документами явился к дедку в его лесную халупу. Говорю ему: вот тебе двенадцать часов на размышления. Квартира уже куплена, дочь — свидетель. Хочешь — переезжай. Нет — никто тебе больше ничего не предложит. Да и дочь твоя вернется обратно в коммуналку. Он час с дочкой проговорил и согласился.

— А почему?

— Очень просто. Не надо обещать. Народ обещаниями перекормлен, уж сто лет скоро будет. Ты сначала дай, а потом — требуй. Не наоборот. Я так и сделал. И вот итог. Товарищ с дороги в охотничьем домике и так гостит, когда захочет, а я уже четвертый год отгружаюсь по льготному железнодорожному тарифу.

Татьяна еще раз просмотрела записи и задумалась: для чего она делает расшифровки этих разговоров?

Да, она определенно пришлась по душе Столбову. Иначе не было бы долгих бесед, подробных рассказов о том, как он вернулся в родные края, потеряв в Ленинградской области все, что можно потерять. Как начал заново, восстановил два лесхоза и создал свой деревообрабатывающий завод. Как зашел в город, привел в порядок остальные предприятия и дал шанс своим землякам жить без стыда и боязни.

— Какой ваш основной принцип? — спросила я его.

— Высоцкого слышали? Помните, у него песня, как металлурга послали за границу, и ему товарищ из органов дает путевые наставления. «Ты уж их, браток, попробуй хоть немного уважать». Мой принцип прост: лучше человеку с уважением в морду дать, чем жать ему руку и думать: «Ах ты тупое быдло!» Наша власть забыла слово «народ», он для нее электорат. А электорат уважать нельзя. Можно только думать, как его обжулить.

— Надо всегда представлять себя человеком, с которым дело имеешь. И думать: а ты бы сам взял, что ему предлагаешь? Так — честно. И народ всегда на честность тянется.

— Даже спившийся?

— Даже спившийся. А кто хочет протрезветь, для того работает центр «Надежда». Будете писать про него или нет?

Таня ответила, что будет, и не соврала. В конце концов, для этого она в Зимовец и приезжала.

Но будет ли она писать про самого Столбова? Если выйдет большой очерк, типа «Живет такой парень в разэтаком городе», не повредит ли? Не понаедут ли в Зимовец разные профессиональные доброхоты, не навалятся ли на Столбова с вопросами? «В чем суть социальной ответственности вашего бизнеса?» Кстати, «почему вы еще не член „Единой России“? Может, вы поддерживаете какую-нибудь „Другую Россию“?»

И суть этих вопросов — слово из трех букв, глагол в повелительном наклонении: «Дай!» С известной альтернативой: «Дай или сядь!» От областных чиновников Столбов отобьется, но как быть, когда нагрянут столичные опричники? От них, увы, никакие друзья-олигархи не спасут.

А ей остается лишь одно: честно дописать очерк про реабилитацию алкоголиков, не совсем честно оставив без упоминания некоторые важные нюансы. А про удивительный город Зимовец рассказывать друзьям за столом, выслушивая недоверчивые комменты: «Ну, ты и заливаешь, мать!»

Хоть одно хорошо. Именно сейчас, перечитывая эти записи, Таня окончательно поняла, что верит. Верит в город, в котором смогли нормально жить без нефти, газа и других шальных доходов. Недавние подозрения насчет города-прачечной, насчет наркотической фабрики, не то, что увяли, казались смешными до непроизвольной краски на щеках.

Пока же Зимовец требовалось временно забыть. Впереди у Татьяны было новое приключение. Ее внесли в президентский журналистский пул, и до начала визита оставалось менее двенадцати часов.

Глава 2

Все началось с того, что Юля Митрошкина решила спасти своего брата. Брат Димка спасал ее в детстве от злых собак и маминого ремня, однажды спас в карьере, когда купались и Юльку чуть не затянуло в омут. В восьмом классе (сам Димка уже два года как кончил школу), отбил у кузнецовской шпаны считавшей, что своих девок ватагой жарить западло, а вот поселковых…

Потом Димка ушел в армию. Когда срок службы подходил к концу, он выяснил, что ни в райцентре Ефимовский, ни в соседнем селе Кузнецово для него нет работы. Остался еще на два года «контрабасом». Потом разорвал контракт — говорил, платили мало, и вернулся на безработную малую родину.

За это время сестра Юля замуж не вышла, зато выучилась на бухгалтера, нашла работу в собесе. Для района с тридцатипроцентной скрытой безработицей — подвиг.

Она надеялась, что Димка в армии не запил, и надежда оправдалась. Но уже в первую неделю выяснилось, что лучше бы пил. Оказалось, брата поперли из «контрабасов» за то, что он подсел на «говно». Или, приличнее выражаясь, на «герыч». Или, совсем культурно выражаясь, на героин. Не важно, как сказать. Главное, Димка стал завсегдатаем Колонты.

Колонта — поселковый квартал, где когда-то давным-давно располагался заброшенный ДК им. Коллонтай. Квартал этот был одной из загадок… нет, даже не поселка Ефимовский с соседствующим селом Кузнецово, но и всей современной России. Работы нет, зарплат почти нет, поступают лишь пенсии и пособия от федеральных и областных щедрот. А вот на пять магазинов, семь ночных пьяных углов и на проклятый «герыч» деньги находились всегда.

Возьмем Диму. Он отнес в Колонту свое армейское выходное пособие. Затем выпросил тысячу рублей у мамы. Затем взял деньги у сестры, до первой зарплаты. Затем продал часы и мотоцикл. Затем провел грамотный обыск квартиры и нашел мамину заначку — на гипотетический черный день.

Мама опустила руки. Юля решила не сдаваться. Наркологический кабинет райцентра работал с населением на уровне брошюр «СПИД не спит», она даже и обращаться туда не стала. Вместо этого сразу съездила в Зимовец — слышала три достоверные истории от подруг. Наркоманов в «Надежду» брали неохотно, но она уговорила директора центра, узнала финансовые условия, ну и все прочее.

Вернулась в родной поселок. Димка пребывал в периоде убывающего прихода и начинающейся ломки. Выслушал сестру, согласился поехать за двести километров и подлечиться.

Обрадованная Юля забежала на работу, объяснила, что еще на два дня покинет родной город. Взяла два билета на автостанции на завтрашний утренний рейс. Пришла домой. Заплаканная мама (а ведь вроде разучилась!) сказала, что она чуть не разминулась с братом. Тот решил «встряхнуться напоследок», совершил еще один блиц-обыск, нашел последнюю материнскую заначку, на похороны, и с веселым присловьем «Ты сто лет еще проживешь, когда вылечусь — отдам» направился в Колонту. Юля помчалась следом.

Героиновое обслуживание поселка осуществляла Семейка, давным-давно отбившаяся от большой орды. Семейка была многочисленной, со всеми возрастными группами, ответственными как за передачу трудовых навыков, так и за сохранение традиции. Дедушка и Бабушка, Папаша, Мамаша и трое сыновей: Брат, Братик и Братишка.

Когда ДК еще устраивал дискотеки, они продавали возле него маковую соломку. Когда опустел — ждали клиентов здесь же. Торговали в заброшенном до мишке по соседству или прямо на улице. Туда иногда приходила Мамаша, иногда Папаша или Братишка, Корпулентные Брат и Братик всегда были готовы разрешить конфликт… и не обязательно голыми руками Дедушка следил за соблюдением патриархально-родовых традиций, а Бабушка была готова, если уж совсем прижмет, запрятать «герыч» под подол.

Впрочем, такая радикальная мера никогда не применялась. За двадцать лет наркоманской славы Колонты милиция посещала особняк Семейки лишь три раза. Скорее всего, сама же Семейка ее и вызывала: пусть запишут в протокол, что по многочисленным просьбам трудящихся обыск провели и ничего-ничегошеньки не обнаружили.

Потому Юля так и спешила в Колонту, стремясь догнать брата. О том, чтобы позвонить в милицию, она думала не больше, чем о визите Президента, который якобы должен завтра прибыть в их область.

Почти успела… или не успела. Прямо у покосившегося забора в лучах заходящего мартовского солнышка завершалась торговая операция. Димка уже получил пакетик с несколькими дозами и пялился на него, а Мамаша, бывшая сегодня на торговле одна, разглядывала смятые тысячи, неведомо сколько лет пролежавшие среди кухонных круп.

Юлю она увидела краем глаза, приняла за новую клиентку и отвлекаться не стала. Потому очень удивилась, когда деньги были вырваны у нее из руки.

— Отдай ей дурь! — скомандовала Юля брату, и так как тот, обалдевший не меньше Мамаши, не торопился, сама дернула за пакетик.

Пакет был дрянной, как и содержимое, потому часть «герыча» сыпанулась в подмороженную грязь.

Это вывело Мамашу из ступора.

— Ах ты, воровка! Давай деньги!

— Иди в милицию, пиши заявление о краже, — более-менее спокойно ответила Юля.

Сунула пакет Мамаше, подхватила Димку и потащила по улице.

Мамаша взвизгнула, уцепилась за рукав Юлиной куртки. Та ее отпихнула.

При другом раскладе она могла бы с тем же успехом столкнуть и покатить рейсовый автобус. Но вечер был ясный и морозный, потому Мамаша просто поскользнулась и рухнула, ругаясь минимум на двух языках.

Юля, тоже ругаясь, тащила Димку по улице. Мамаша, не без труда поднявшись, тыкала испачканными пальцами в кнопки мобилы.

Они уже дошли до неофициальной границы Колонты — начала улицы Победы, когда их догнал огромный черный внедорожник и из него вылетел дежурный боевой отряд: Братик и Братишка.

— У нее деньги! — визжала с заднего сиденья Мамаша.

Братик оттолкнул Димку коротким, ходовым ударом, схватил Юлю за руки. Братишка крикнул Юльке: «Что, сука, воровать будешь?!» — дал две хлесткие пощечины и начал обыскивать.

— Люди! На помощь! Звоните в милицию! — крикнула Юля.

В закатный вечерний час какой-то народ на улице был, но предпочитал лишь смотреть на происшествие. Причем те, кто оказался поблизости, поспешили отойти. Вызывать милицию никому и в голову не пришло, отвыкли от такого взаимодействия с этой госструктурой. И все равно Братишка на всякий случай еще дважды ударил Юлю, уже кулаком по голове — она обмякла на руках у Братика.

Дима наконец-то понял, что происходит. Минуту назад он бранил сестру, но, увидев, что Юля лежит на асфальте и ее начали топтать, вернулся душой в детство, заодно вспомнив подростковые и армейские драки. Он взревел и внезапным ударом нокаутировал Братишку, не ожидавшего такой прыти от конченого наркомана.

Братишка свалился рядом с Юлей, Дима начал беспощадный махач с Братиком. Тот был покрупнее и покрепче, но наркотическая анестезия дала Димке определенные шансы.

Братишка наконец-то встал и начал присматриваться, с какой стороны присоединиться к драке.

— Что смотришь? Брата убивают! — крикнула Мамаша.

Братишка выхватил выкидуху и пырнул Диму в бок. Потом еще раз. Димка свалился рядом с сестрой.

К тому моменту зрителей на улице накопилось уже немало. Щелкали фотокамеры мобильников — они, как и наркотики, есть в самых нищих городах. Потому Братик и Братишка заскочили в машину и рванули в родной квартал…

Через час одна из двух, все еще ездящих в районе «скорых» доставила Диму и Юлю в районную больницу. Медперсонал оказал посильную помощь, заодно гадая, выживет ли парень. Менты составили протокол, включавший универсальную формулировку «в результате конфликта с неизвестными гражданами…» А зрители уличной драмы делились историей со знакомыми…

* * *

С детства Татьяна опасалась новых коллективов. Как раньше не любила новые детские садики и переезды из школы в школу, так потом — вхождение в новые сообщества и группы. Что это было, интровертность, лишь отчасти побежденная журналистикой или обычная лень (нежелание запоминать новые имена, уставы чужого монастыря и выстраивать новые связи) — не знала. Однако вхождение в журналистское сообщество, неофициально называемое «кремлевский пул», прошло гладко, без какого бы то ни было психологического напряга. Треть журналистов оказались коллегами по прежним редакциям, треть — знакомыми по тусовкам, а треть — знакомыми общих знакомых.

Заодно Татьяна поняла, что освещать президентские визиты — дело ответственное, но привычное.

Да, вокруг ошивается немало протокольных и еще больше непротокольных лиц. Но Таня видела и губернаторов, окруженных в поездках не менее разноформатной обслугой, а иногда и совсем уж непонятной шушерой. Да, ребята из ФСО докучливы и серьезны, особливо насчет прежде незнакомых лиц. Но Татьяна видала магнатов, подходивших к охране своей тушки со столь же свирепой серьезностью. К примеру, секьюры владельца концерна «Гермес-Меркурий» Андроникова проверяли во время пресс-конференций даже дамские сумочки. Причем трижды. Будто киллерша, проникшая на мероприятие под прикрытием журналистского удостоверения, могла собрать гранатомет из тюбиков с помадой.

Что же касается фильтрации вопросов, так это везде. Иногда грубо, иногда изящными намеками. Спросишь о чем-то нежелательном — и тебе или не ответят, или замнут твой ответ. Но в следующий раз спросить не позволят. А если после этого тебе повезет, и ты все же останешься в пуле, то довольствоваться придется, увы, немногим: разве только гаданием по губам Президента-Премьера, что же было у него на уме.

Потому пребывание в кремлевском пуле давал лишь мелкую гордыньку, вот, мол, в каких сферах вращаюсь. А в самой работе ничего привлекательного нет. Львиная доля времени высокопоставленного журналиста проходит либо в самолете, либо в помещении, где положено париться журналюгам, пока их не допустили к высокопоставленному телу… Впрочем, спецназу ФСО, сопровождающему каждую поездку лидера государства, приходится париться в спецтранспорте еще больше. Так что журналюгам вроде как обижаться нечего.

Сегодня в очередном нудном ожидании очередного допуска к высшему телу журналисты убивали время обычным способом, то бишь травили байки и сплетничали. Как отметила Татьяна, определенная эксклюзивность в этих сплетнях наличествовала: попадалась такая информашка, на какую она не натыкалась даже в блогах самых завзятых интернет-мудрецов.

— Чушь какая-то, — говорил представитель «Российской газеты» Вадим Пряников. — Даже если этот дебильный проект и разработан, он не пройдет ни один думский комитет и останется в архиве парламентского юмора.

— А потом будет вынут из архива и принят сразу в трех чтениях, — ехидно возразил представитель газеты «Негоциантъ» Андрей Тележкин. — Хочешь пари, что осенью так и будет?

Пряников спорить не стал. Таня спросила Тележкина: о каком законопроекте речь? Оказалось, после недавних антиалкогольных правительственных новаций водочные заводы потеряли в доходах — бессовестное население наладило выпуск самогона, производители и выступили с идеей 50-процентного акциза на сахар — основное самогонное сырье. Татьяна решила: прав Пряников, такую дурную меру правительство никогда не предложит.

Затем разговор перескочил на новую тему. Среди лиц, сопровождающих Президента, ветераны пула приметили непривычное лицо — Андрея Твердиева, председателя информационно-издательского совета при Патриархии. Редкий случай, когда мирянин занимает столь серьезный церковный пост. Твердиев был непривычен лишь как сопровождающий Президента, журналисты же его знали давно, отчасти как собрата по перу. Потому он и тусовался не столько с чиновниками, сколько с недавними коллегами.

Кто-то из журналистов заметил, что Президент вдвойне залез на поле партнера по тандему: заинтересовался газопроводом и взял в поездку значительное лицо из Патриархии. Как на это отреагирует Премьер, можно было только гадать, чем журналисты и занимались. На это оставалось примерно полчаса — до начала официальной программы.

* * *

Газопровод числился в программе пребывания Президента под номером два. Сначала — встреча с губернатором и презентация областных достижений.

Таня уже знала, что первая часть программы серьезно сокращена. Поговаривали едва ли не в открытую — губернатор доживает последние месяцы, и в Кремле застопорились с отставкой лишь потому, что не согласовали с Премьером кандидатуру преемника. Вот Президент и не захотел корчить Грозного Царя — приехал к опальному боярину пировать, а в сенях уже топор вострят и колоду катят.

На лицах губернаторской обслуги легко читалась тревожная печаль и тающая надежда: пусть высокий гость хоть словечком намекнет на переправу, где коней не меняют, на борозду, которую старый конь не портит. Или просто, без лошадиных сравнений, даст какой-то шанс действующему хозяину области.

Нет, ни намека. Холодные взгляды, улыбки в сторону и уверенная работа сотрудников службы протокола, не позволившая ни разу губернатору сфоткаться рядом с Президентом.

На Президента не подействовало перечисление губернатором социальных показателей. Районы тот перечислял скороговоркой: «сохранили рабочие места, держим безработицу под контролем…» И, как заметила Таня, пару раз добавлял: «а в Зимовецком районе за отчетный период безработицу удалось снизить на два процента… в Зимовецком районе задержку зарплаты трудящимся удалось искоренить…» Коллеги журналисты пропускали эту занудную трескотню мимо ушей, им было все равно — Ефимовский район или Зимовецкий.

В урезанную программу вошло посещение выставки сельскохозяйственных достижений области. Вот там-то и произошел инцидент. Как поняла даже новичок Татьяна, не подстроенный.

Среди прочих достижений присутствовал директор небольшой молочной фермы — бывший колхозный зоотехник, приватизировавший в середине 90-х остатки недорезанного стада и создавший более-менее работающее предприятие. Он смог вписаться в одну из госпрограмм и закупил в Дании несколько племенных буренок. Скрестил их с местным скотом и то ли мастерством, то ли чудом расплодил небольшое стадо, сочетающее европейскую удойность с русской терпеливостью — умением найти травку в конце апреля и начале октября.

Губернатор с воодушевлением трепал русско-датскую буренку по спине, будто он сам всего и добился. Журналисты фоткали коровку, посмеивались, вспоминали анекдот примерно восьмилетней давности. (Нынешний Премьер, тогдашний Президент, посетил молочную ферму за Уралом. А местная газета год спустя выдала репортаж с таким вот комплиментом: «До посещения Вов Вовыча буренка Настя была непокрытой нетелью, но после посещения Президентом коровника стала одной из лучших дойных коров хозяйства». Практически весь тираж скупили и уничтожили, редактора проводили на преждевременную пенсию, но история с непокрытой нетелью все же попала в неширокие массы.)

А потом стало не до шуток.

— Пожалуй, ваше хозяйство, Иван Николаевич, можно переименовать в «Молочнореченск», — с улыбкой заметил Президент.

— Так и будет, — без улыбки ответил пожилой директор. — Скоро начну молоко в речку выливать. У соседей, кстати, в Крутобережном, так и делают.

Президент заинтересовался: это мировой кризис виноват?

— Не только из-за кризиса, — ответил директор. — Еще этот норматив ввели. Как всегда, сначала ввели, потом подумали. Теперь почти все молоко идет как «молочный продукт», и приемщики цены снизили. Наш областной комбинат хотя бы дает девять рублей за литр. А эти московские товарищи, у которых на упаковках ушастая мышь, вообще берут по семь с полтиной. Не понимаю политику: не вступаем, а дотировать сельское хозяйство не хотим. Ладно, не давайте денег на дизтопливо — разворуют. Но хотя бы доплачивайте нам три за каждый литр молока. Иначе — перемрут такие чудики, как я. И будут эти мыши делать свои йогурты из американского порошка — своих коров не останется.

В трех шагах от диалога главы государства с главой коровника началась интенсивная пантомима. Губернаторские чиновники гримасами показывали президентским лицам: сделайте хоть что-нибудь, уберите от первого лица взбесившегося идиота. Президентская обслуга отвечала отрицательно-недоуменными гримасами: уже не можем, сейчас только сам Дмитрич может дать отмашку. Да и кто, кстати, допустил его сюда? Ваш косяк!

Анатолий Дмитриевич еще раз попытался перевести все в шутку, предложив новую национальную программу: каждому российскому школьнику в учебный день выдавать два стакана молока.

— А по какой цене закупать молоко в хозяйствах — решим, вас не обидим.

— И это молоко придется выливать, — ответил директор хозяйства. И, не дав Президенту удивиться, продолжил: — вам Олег Вячеславович показал график закрытия сельских школ, да вот хотя бы в моем районе?

Губернатор сотворил возмущенное выражение: вы бы еще спросили, есть ли у меня график введения эвтаназии в медучреждениях области?

— Тогда я покажу. — Директор достал бумажку (Таня разглядела, что это действительно таблица). — Вот смотрите, Крутобережская школа, восемь педагогов, младшему — сорок шесть лет, дальше по возрастающей. Школа поселка Октябрьский — шесть педагогов, самому молодому сорок четыре года. Сорокинская школа — семеро педагогов, младшему — пятьдесят. И за последние одиннадцать лет в школы не пришло на работу ни одного нового учителя. Сами подсчитаете, когда преподавать будут одни пенсионеры и когда они вымрут.

«Непросто теперь будет дедушке доить своих буренок», — шепнул кто-то из журналюг. «Дедушка старый, ему все равно», — напомнил известный стих-садюшку его коллега.

— Да, Олег Вячеславович, национальный проект «Образование» в области еще не заработал, — заметил Президент. — Но мы разработали программу грантов…

— Да не нужны эти национальные проекты! — резко перебил крестьянин. — Нормальное жилье нужно для молодых учителей и зарплата, чтобы получать не стыдно. Вы или платите, или заставляйте их работать на селе. А то будет позор. Сорокинскую школу еще при царе открыли, неужели при вас закроют?

Президент вздохнул и, вежливо согласившись с директором коровника, передал его двум помощникам — изучить график, записать цифры и населенные пункты. На губернатора бросил короткий взгляд-приказ: «Убейся апстенку!» Сам же быстро покинул выставку.

* * *

— Протокол официальной поездки, он как милицейский протокол — всегда переписать можно, — Рассказывал Тане фотокор Васильев, самый ветеранистый ветеран подобных поездок. — Президенту ведь не прикажешь. Вот, помню, лет шесть назад был случай в городе Кириллове — это у соседей, Вологодская область. Зашел Путин в магазинчик, в обычное сельпо. Ему глава района до этого говорил: мы всю свою пищевку сохранили, даже хладкомбинат, и у нас, мол, лучшее мороженое в области. Захотелось Путину мороженого — обычного пломбира в фольге.

И тут оказалось, у главы государства денег нет. Спросил свою свиту — тоже нет. Ни рубля, ни доллара.

— Этим детям хрущевской эпохи довелось жить при коммунизме, — ехидно заметил Тележников.

Вот именно. Только у охранника нашлось сто рублей. Продавщица дала мороженое на всю сумму — десять брикетов. Путин взял себе брикет, раздал свите — угощайтесь. Мне не досталось, ну я и не просил — еще запачкаю аппаратуру. Президент сел в свой броневик, его окружение тоже. Поехали к монастырю. Там от магазина — пешком пять минут. Приехали, стоит президентский автобус, и никто из него не выходит. Вокруг и районные власти столпились, и прочее окружение. Никто понять не может, в чем проблема. А все просто: нельзя же выйти на июльскую жару с недоеденным мороженым — сразу растечется. И в машине не оставишь — холодильник не предусмотрен. Так и доедали второпях. Кто-то даже ангину схватил.

Таня прислушивалась к Васильеву, а для себя уже сделала вывод: работа в пуле полна своих условностей. Байки о том, как охрана Президента (конечно же, не он сам) изляпалась мороженым, можно и знать, и рассказывать. Главное, фильтровать и понимать: есть происшествия, которые не следует выносить из поездок, как мороженое из автомобиля с кондиционером на июльскую жару.

В конце концов, Анатолий Дмитриевич честно играл роль главы государства. Значит, и ей полагается играть роль кремлевской журналистки. Раз уж вписалась…

* * *

Муж начальницы Юли Митрошкиной работал хирургом в районной больнице в ночную смену — потому-то Юля и Дима получили более-менее приличную помощь. Утром, придя со смены, он рассказал супруге о знакомых пациентах. Та, явившись в Собес, передала историю подчиненным, а те — приходящим пенсионеркам.

Информационная подпитка из Собеса стала изрядной бензиновой порцией к начинающемуся лесному пожару. Уже к полудню не только поселок Ефимовский, но и соседнее село Кузнецово знали, что вчера в Колонте наркобарыги зарезали девушку — не хотела давать и ее брата — заступился. Единственный пункт, в котором расходились жители поселка, — кто же был зарезанный парень, брат или миленок? В остальном же разногласий не было: убила Семейка в Колонте.

Все прочие новости этого дня, вроде той, что в ста километрах отсюда Президент страны посещает областной центр, а потом принимает построенный газопровод, остались без внимания. Жителей Ефимовского интересовала лишь Колонта.

К полудню мама с соседками, сослуживцы Юли и несколько школьных друзей Димы (завсегдатаев не Колонты, а пьяных углов) пришли к больнице. Их, конечно, не пропустили, мол, пациенты в реанимации. И это лишь усугубило подозрения. Поэтому три группы людей, не зная, что делать в больнице, интуитивно двинулась в сторону Колонты. Вестимо, с каждым пройденным кварталом толпа росла. Вестимо, женщин и старушек в передних рядах становилось все меньше, зато прибывало мужиков. Трезвых и похмельных, безработных и при работе, пожилых и пацанов. За полчаса изначальная группа в тридцать человек достигла трех сотен.

Толпа, не пройдя и половины пути, окончательно решила, как обойтись с наркобарыгами. «Передавить крыс поганых!», «Сжечь вместе со всей ихней дурью!», «С землей сровнять, навсегда вытравить!» С каждым шагом возмущенный народ окончательно утверждался в решимости исполнить все импровизированные угрозы.

На перекресток вылетел экипаж ДПС. Менты оценили ситуацию, даже толком не притормозив, — сразу врубили по газам и подальше, подальше. Толпа приветствовала бегство ментов азартным ревом: все разом вспомнили, что обижают народ не только наркобарыги.

Точные, а может, и слегка преувеличенные сведения о происходящем менты сразу передали в РОВД. И уже оттуда некий доброхот, отрабатывая периодическую прибавку к жалованью, позвонил обитателям Колонты, предупредил о надвигающейся грозе. Поэтому, когда толпа, уже человек в пятьсот, добралась до наркоточки, Семейка умчалась в свою загородную резиденцию. Толпа разнесла по трухлявым бревнышкам заброшенную халупу, нисколько этим не удовлетворившись.

Между тем кроме мафиозных информаторов нашлись и народные. Кто-то из ментов позвонил своему родственнику и объяснил, почему наркобарыги избежали расправы: «Власть, как всегда, покрыла».

Мгновенно адрес ненависти изменился. Толпа, обрастая сторонниками и зеваками, потянулась на центральную площадь райцентра, к зданию администрации. Выкрик «За все ответят!» стал новым лозунгом шествия.

Уроженцы обеих сторон Кавказского хребта вслед за Семейкой покидали город. Предусмотрительно: когда на пути оказалось кафе «Бюль-бюль», в нем разлетелись все стекла. Так же расправились и с парочкой других торговых точек, тоже принадлежавших российским и внешним южанам.

Внезапный и долгожданный, безадресный и зрячий, стихийный и осознанный, бессмысленный и беспощадный бунт райцентра Ефимовский наливался решимостью и мощью…

Глава 3

— Вот, уважаемый Вячеслав Генрихович, вот все, что смогли.

Собеседник командированного следователя СКП, сотрудник областного отделения Фонда спасения бобров, глядел на столичного гостя с недоверием и удовлетворением одновременно. С недоверием: так уж принято в его Конторе. И удовлетворением: за полдня справился с заданием начальства и вручил столичному гостю досье на фигуранта будущего дела. Причем в условиях жесточайшего ажиотажа — как-никак, в область приехало первое лицо государства!

Но иначе и быть не могло. Сверху приказано оказывать максимальное содействие. Что и произошло.

May поблагодарил, взял папку. Была она легкая, листочков десять-пятнадцать, не больше. Даже по ощущениям чувствуется: ничего лишнего, никакой воды.

— Павел, обрисуй на словах объект нашей совместной разработки.

— Непростой товарищ этот Столбов, — начал Павел слегка таинственно, как и полагается представителю его организации. — По доходам он на пятом месте в области. Официально. И сам он олигарх, и олигархи к нему приезжают. Даже с Украины. Якобы поохотиться, но, скорее всего, все сложнее.

— Вы, наверное, отслеживали эти визиты? — поинтересовался May.

Собеседник с грустью признался, что стоило бы, да не было санкции.

— Если говорить о его собственности, то интересующий вас товарищ прихватил немало разной собственности: консервный комбинат, Станкостроительный завод, два лесхоза.

May понимающе кивнул. Зачем ломать язык словом «приватизировал» или «прихватизировал»? Мы то люди свои, понимаем, что прихватил.

— Хотя бы делится, куркуль? — улыбаясь, спросил он.

Собеседник опять развел руками:

— Куркуль и есть куркуль. У него все схвачено и выстроено. Мы-то думали, что делится по-крупному и мимо нас, поэтому и не трогали. Теперь политика партии прояснилась, раз вас прислали…

Паша продолжал рассказывать, что и почему. May из вежливости поддерживал разговор, но не удержался и тут же начал просмотр личного дела объекта предстоящей работы.

Так, помощь ветеранам. Волейбольная команда — чемпион области, турниры. Это чтобы были подписи от ветеранов и спортсменов в газеты, когда прихватят. Да, операция будет непростая. Недаром сюда прислали именно его.

Он ощутил себя сыщиком из «Бременских музыкантов» или агентом ноль-ноль из «Капитана Врунгеля». И он не промахнется. Сработает как надо! Так, чтобы в следующий раз его послали бы взять в оборот не первого в пятерке областных барыг, а первого в заглавной пятерке какого-нибудь финансового рейтинга.

* * *

Открытие нагнетающей станции новой ветки газопровода вышло образцово-показательным. Новенькая вылизанная, полированная импортная строительная техника, работяги в новеньких комбинезонах и оранжевых касках, такое же аккуратное местное начальство. Саму сверкающую компрессорную станцию, казалось, подхватили в Германии, да и перенесли в края, где существует график умирания сельских школ.

Президент быстро напомнил о важности и значимости вводимого проекта, стройподрядчик с ним согласился. Потом крутанули какой-то особо сверкающий вентиль.

Но вот станцию открыли. Татьяна спросила: что дальше? И тут выяснилось: гадательно. Программа визита в область исчерпана, а царь-батюшка Анатолий Дмитрии, взбешенный нечаянной губернаторской подставой в лице хозяина коровника, отказался от протокольного обеда.

Теперь до официального возвращения в Москву оставалось три часа, но, чем их занять, никто не знал. Даже на чужую работу не полюбуешься: работяги уже спешили в вагончики, переодевались, явно решив отметить знакомство с Президентом в более комфортных условиях.

Вот тогда-то к главе государства подошел человек Патриарха — Сергей Твердиев. Они о чем-то говорили минуты три, а все сопровождение застыло в ожидании: ну, и чего дальше? И ожидание оправдались. Когда свита, в том числе и журналисты, расселась по своему транспорту, в журналистский автобус заглянул Твердиев.

— Ну, коллеги, небольшое изменение маршрута, — объявил он. — Я напомнил Анатолию Дмитриевичу, что в тридцати километрах отсюда Свято-Никольский монастырь. Тот самый, в который вернули в позапрошлом году Николая Святителя Полоцкого, если кто помнит. Анатолий Дмитриевич решил монастырь посетить. Заодно пообедаем монастырским щами.

Из всего пула в Свято-Никольском монастыре бы вал лишь фотокор Васильев. По его словам, обитель к постоянным туристским маршрутам не относится. И не потому, что монахи негостеприимны. Просто монастырь, равноудаленный от крупных сел и городков гарантированно доступен лишь два раза в год: или зимой, когда почва схвачена морозом, или в июльскую великую сушь. В иное время года — как повезет.

Сейчас, пожалуй, повезет, но еще неделька плюсовой температуры — и обычная колесная техника застрянет на пути, как немцы под Москвой. И все равно мастер фотокамеры спросил у Твердиева: не стоило бы на всякий случай прихватить со стройплощадки пару бульдозеров, вытягивать машины, если что?

— Предупредил я, конечно, предупредил, — усмехнулся патриарший представитель. — Я же знаю Дмитрича, он любит легкий экстрим.

Журналисты по старой дружбе предложили Твердиеву глоток виски и бутерброд. От глотка он не отказался, бутер — отвергнул.

— Не, ребята, не только в посте дело. Через пять минут мы свернем с большака на проезд к монастырю, а там… Перед штормом не обедают…

* * *

Администрация Ефимовского района старательно отслеживала ход визита Президента в родную область. Сначала новости о том, как Анатолий Дмитриевич пообщался с губернатором. Потом открытие компрессорной станции…

Потом поступили сенсационные новости. Но не из областного центра и не из соседнего Приреченского района, где открывали необходимый элемент будущего газопровода, а с родных улиц. Выяснилось: невразумительное криминальное происшествие прошлого вечера привело к неожиданным последствиям и сейчас по городу идет толпа в сотню человек. Вроде бы громить Колонту.

С этой минуты вести из РУВД стали для главы администрации важнее новостей круглосуточного канала «Россия». Милицейские сводки с каждой минутой делались все безрадостнее. Во-первых, толпа уже достигла пятисот человек минимум. Во-вторых, настроена она была столь решительно, что менты и не пытались ее остановить. Только наблюдали, да и то издали.

Скоро пришли совсем безрадостные новости. Толпа достигла почти тысячи человек, не считая охвостья из сопровождавших зевак. Войдя в Колонту и разгромив там какие-то непонятные строения, узнала о бегстве наркоторговцев. После чего двинулась к администрации, громя по дороге торговые точки гостей из южных краев. Сообщали о разбитых машинах и поджогах. Кто-то из чиновников вышел на балкон, посмотреть, не виден ли дым.

Остальные занимались вычислениями. Кто-то считал, что поход от окраины к центру займет тридцать минут, кто-то — что сорок. Более оптимистичных версий не предлагалось.

Глава администрации района связался с РУВД, попросил перекрыть ближайшую Советскую улицу всеми наличными силами. Главмент резонно ответил: то, чтобы выстроить цепь и толкаться с возмущенным народом, ему не хватит людей, а стрелять, пусть даже в воздух, он не будет — такое пусть санкционируют по вертикали.

Заодно стало ясно: ОМОНа ждать нет смысла. В области, напомним, Президент, и с учетом такого нюанса послать ОМОН на толпу — решение политическое, принимаемое Москвой.

Глава администрации с глубинной тоской подумал: толпа идет на его здание, а не на Москву, поэтому в столице торопиться не будут.

— Раздайте патроны, поручик Голицын, — мелодраматично насвистал юный референт Петя Авдейкин, лидер местной «Молодой гвардии», взятый во власть по областной программе «Дорогу молодым».

Глава обернулся к нему:

— Что? Предлагаешь к ним выйти и объясниться? Давай, давай! Говорят, вас на Селигере учили, как действовать в условиях «оранжевого сценария»!

Петя невнятно промычал, что да, учили, но чему-то другому, и вообще не в таких условиях, и вообще…

Юноша куда-то утек. Глава повторил предложение остальным сотрудникам: кто готов выйти, поговорить, пообещать что-нибудь? Реакция была той же: подчиненные что-то мычали в ответ и скрывались с глаз.

Пожилой председатель комитета по культуре предложил хотя бы эвакуировать из здания некоторые материальные ценности, к примеру, экспонаты выставки подарков главе района. «А то есть настоящие шедевры, хронология двухсотлетней истории района, вышитая на декоративном валенке».

Судьба валенка главу не заинтересовала, а вот слово «эвакуация» он запомнил. «Если они возьмут в заложники меня, то у них будет крепкая переговорная позиция», — пробормотал он и потрусил по запасному выходу к лестнице, ведущей во двор.

Маневр главы незамеченным не остался. Оставшиеся чиновники, уже не таясь, потрусили следом — кто по черному ходу, кто по парадному и скорее подальше, по ближайшей улице, поглядывая на часы.

Петя упаковал в сумку ноутбук. Подумав, прихватил из приемной главы новенькую мышь от компьютера секретарши и со словами «Еще разобьют» сунул к ноутбуку. Взглянул в окно, убедился — глава уехал. Оглянувшись, подхватил фломастер, написал на стене слово ИБП, опрокинул ногой горшок с полуживой административной пальмой. И помчался вниз, заранее готовя рассказ, как уходил последним…

Когда толпа вывалила на площадь, эвакуация из здания администрации была успешно завершена. Остался только дежурный милиционер (на всякий случай спрятавший пистолет в сейф), уборщица и персонал кухни. Продовольственные ценности они решили не бросать.

* * *

Этот день в областном здании Фонда спасения бобров оказался еще суматошнее, чем ожидалось. Поначалу думали, будто основная горячка уляжется с отъездом Президента. Ан нет!

И часа не прошло с отбытия главы государства из областного центра, как из Ефимовского пришла неожиданная новость о начавшихся массовых беспорядках. Сведения были скудными, недостоверными и противоречивыми, так как штат районного отделения находился в областном центре, на усилении.

Сотрудники организации, которой вроде бы полагалось знать о любом ЧП до того, как оно случится, сами пытались понять, что происходит. Звонили в Ефимовский знакомым, шерстили Интернет. В Ефимовском умчалась мобильная группа, изучать обстановку на месте. Конечно же, связались с Москвой, и сами ждали указаний оттуда.

В разгар этой неорганизованной суматохи, руководитель областной Конторы вызвал к себе Павла — того самого молоденького сотрудника, что недавно подготовил информационный пакет для московского прокурорского следака.

— Ты готовил материал по этому Зимовецкому олигарху, как его, Столбову? Быстро неси их мне в электронном виде. Москва требует.

— Иду.

— Не иду, а бегу! Не просто Москва, аппарат Премьера напрямую запросил! Первый раз такое, мля…

Столь императивное указание Павлуша и сам получил впервые за время службы, поэтому чуть не споткнулся на лестнице, а когда скопировал папку с файлами — вырвал флэшку, да так, что процессор вздрогнул.

Все это время, спотыкаясь и прыгая через ступеньки, Павел думал об одном: что же успел натворить этот Столбов, что теперь понадобился и Премьеру?

* * *

— И когда же начнутся обещанные ужасы русского бездорожья? — ехидно спросила Татьяна.

Она прислушалась к совету Твердиева и отказалась от бутерброда (несмотря на изрядный голод). Сейчас она пыталась понять: неужели мелкая тряска и есть тот самый дорожный экстрим?

Судя по лицу Твердиева, он был удивлен больше всех. Сначала поблагодарил областную администрацию за то, что привела в порядок дорогу к совхозу «Красный льновод». Но, по его словам, это было недорого, и просто, только ямы залатать.

Основной проблемой являлись шесть километров реального бездорожья. Сельский грунтовый путь окончательно разбила техника, когда зимой реставрировали монастырь. С той поры сельский шлях стал менее проезжим, чем окружающие его окрестные поля. Монастырь был доступен лишь для внедорожников — от простейшего «газика» до чего-нибудь подороже и серьезней. Причем трофи-рейдеры (а как иначе назвать героев по одолению таких препятствий?) постоянно расширяли дорогу — заезжали на пашни, заброшенные чуть ли не полвека назад.

Так, по рассказам Твердиева, было еще прошлой весной. Но когда начался самый экстрим-участок, дорога оказалась еще лучше и приличней, чем прежняя, проселочная. И чуть шире, и с новой разметкой, а уж ям — никаких.

Кортеж сбавил скорость. Как объяснили Татьяне, в обитель последовала охрана — в ускоренном порядке все осмотреть и дать добро на въезд.

Остановились недалеко от ворот, на парковочной площадке, явно недавно оборудованной. Главное лицо, охрана и ближайшее сопровождение, понятно, въехали непосредственно в монастырь. Журналистам, как водится, предложили подождать: пока станет ясно, что за программа намечена на новом объекте пребывания и можно ли приглашать репортеров.

Минут через пятнадцать появился пресс-секретарь.

— Мероприятие будет открытым, — сказал он. — Его название — обед в монастырской трапезной. Сами понимаете, постный.

— А что в программе кроме постных щей? — спросил журналист газеты «Негоциантъ» Тележников.

— Общение с социальноответственным предпринимателем Михаилом Столбовым из соседнего Зимовецкого района. Оказывается, это все он.

— Что «все»? — спросили с мест.

— И дорога, и прочие работы. Его братия так распиарила, что Анатолий Дмитриевич немедленно приказал связаться со Столбовым, и чтобы он был здесь через час. Спецтранспорт послали — встретить и сопроводить. Не помню, чтобы так протокол ломался.

* * *

Оптимисты районной администрации оказались правы. Для того чтобы дойти от Колонты до центральной площади городка, толпе понадобилось сорок минут. За этот срок решимости у бунтовщиков не убавилось, зато появилась определенность в требованиях. Они уже не хотели громить, более того — парочку потенциальных мародеров выкинули пинками из общей колонны. Зато инициативная группа, родня умерших или действующих наркоманов, поняла, что хочет от власти. Требования были сформулированы, разве не записаны.

Только предъявить их оказалось некому. Когда дошли до администрации, выяснилось — вся власть исчезла.

Мент-охранник, мудро понимая, как возмущают людей закрытые двери, заранее их распахнул. Уборщица обещала устроить экскурсию по этажам — небольшая группа согласилась пройти и убедиться, да, правда, все смылись.

Узнавшая об этом толпа некоторое время бродила по площади в раздумье. Кто-то предложил тут выбрать нового главу, и пусть правит районом, раз прежний сбежал. Но люди решили, что заниматься прямой демократией у них нет времени. Они же сюда пришли не главу гонять!

— На трассу! — крикнул кто-то.

С этим предложением толпа спорить не стала. Все понимали: здесь, на площади перед опустевшим зданием, можно простоять в пикете хоть год, голодая или обжираясь, — никто не заметит. Зато перекрыть дорогу, входящую по важности в первую федеральную десятку, — тут уж дождешься чего-нибудь!

Толпа развернулась и двинулась новым путем. Кто-то успел заскочить по дороге в квартиру и схватить какую-никакую еду, а кто-то даже догадался прихватить палатку. Стоять собирались до конца.

* * *

Столбов действительно приехал через час. За это время Президент, лица сопровождения и журналисты успели осмотреть монастырь.

Конечно, не только смотрели, но и подходили к иконе. Журналюги поначалу шутили: почему бы не заручиться небесной помощью? Святой Николай столько путешествовал, что может запросто считаться и покровителем репортеров. Когда дошло до дела, разделились на две группы: на тех, кто подошел к иконе, и тех, кто предпочел остаться в другой части храма.

Таня подошла. Попросила святого о заступничестве и помощи в своих делах… Почему-то вдруг вспомнила Столбова…

Вскоре появился и сам Столбов. Войдя в трапезную, увидел Татьяну, кивнул ей — она тоже кивнула ответ. Безмолвный контакт не остался без внимания коллег, и Таня поняла: сегодня быть ей жертвой дотошных расспросов.

Пока же всех интересовало общение Президента и таинственного мецената.

Столбов, как выяснилось, примчался прямо со встречи с партнерами из германского деревоперерабатывающего концерна, которая проходила в лесхозе на границе района. Был он в костюме, не понтовом, зато ладно сидящем, был весел и ничему не удивлялся, будто точил лясы с президентами каждую неделю.

— Расскажите нам, как вы совершили это эстетическое чудо? — с подбадривающей улыбкой попросил Президент.

— Э, я разве чудодей? — Столбов счел уместным улыбнуться в ответ. — Чудеса Господь творит, по заступничеству святого Николы. Я только дорогу поправил да осинки убрал.

— Чуть подробнее, пожалуйста.

— Хорошо, товарищ Верховный Главнокомандующий. Я, как и вы, приехал в обитель, к иконе. Потом поговорил с отцом Павлом, соврать не даст. «Чего же у вас такое испытание для православного люда? Я-то ладно, что можно было отбить, я отбил в Афгане в бэтээре. А у людей непривычных по дороге все благочестие растрясется». Отец Павел рассказал, как есть: монастырь вернули, зимник проложили, когда ремонтировали, дорожка и попортилась. Я попросил благословения навести порядок. Благословили. Я и помог немножко.

— Деньгами?

— Нет, Анатолий Дмитриевич. Деньгами помочь дело нехитрое, сами знаете. Я нашел людей и проследил, чтобы работу качественно сделали. Ну и денег подкинул немножко, без них все-таки никак.

Глава государства многозначительного усмехнулся. Он явно отдыхал в эту, неожиданно освободившуюся вторую половину дня, да еще и расслабило монастырской брусничной настойкой, хранимой для таких гостей. Журналюг он особенно не стеснялся: в любом случае нынешние базары будут отфильтрованы редакторами. Потому и откровенничал.

— Ну, хорошо. А какая же подоплека такого проявления социальной ответственности бизнеса? — Президент произнес это слово с еле заметной презрительной юморинкой, как-никак, термин предшественника. — Вы зачем себя так пиарите?

— Я себя не пиарю. Какой смысл? Район — не мой, губернаторов не выбирают, сами сказали, что и не будут. В президенты пока не иду.

— А когда пойдете? — Президент прицепился к «пока».

— Когда сажать в России перестанут за такие намерения.

— В смысле?

— А вы не знаете? В Архангельске парень, бывший мэр, сказал, что хочет стать президентом. До этого никто не знал, что у него диплом о высшем образовании купленный, а тут сразу проявилось.

Журналисты, слегка разомлевшие от густых щей и настойки, сразу навострили уши, будто не ели, не пили. Общение Президента с местным меценатом выходило не очень-то банальным.

Глава государства шевельнул губами. Телепат среднего уровня, пожалуй бы, услышал несказанную фразу: «Это не я его посадил». Но вместо этого Дмитрий Анатольевич сменил тему:

— Понятно. А если это не коммерческая тайна, скажите, во сколько обошлись работы по благоустройству?

— Могу и сказать, и смету представить. Только это грех будет.

— Почему? — Президент не смог сдержать удивления.

— А потому, — Столбов выразительно посмотрел на настоятеля, — самоубийство — грех грехов. Если я смету представлю, да ее опубликуют, месяца не пройдет, как меня федеральные подрядчики застрелят. Когда узнают, что можно за такие деньги, да за такой срок проложить дорогу с твердым покрытием. Да так, чтобы она зиму нормально пережила — сами проехали, сами видели. Так работать, это, знаете ли преступление, все равно, как хлеб по десять рублей продавать.

В монастырской трапезной воцарилась тишина довлеющая такому помещению. Президент оглядел советников сопровождения. Будто спрашивал взглядом: есть ли в России регионы, где хлеб по десять рублей продают?

— Хорошо, в грех вас не введу, — наконец улыбнулся он. — Потом только циферку мне сообщите, я ее запомню, и если назову, то без вашего упоминания. Но тайну мне откройте, пусть и без математики — как вы смогли дорогу сделать? Время у нас есть…

Кто-то из обслуги грозно взглянул на Столбова и жалостливо на Президента, чуть-чуть скосив взгляд на часы: ну что же вы, Анатолий Дмитриевич, нет у нас времени! Президент этот взгляд уловил.

— Есть, есть время, — подтвердил он. — Рассказывайте.

— Сначала нашел исполнителя — межрайонное ДРСУ. У него простаивали мощности, федеральные деньги кончились — сами знаете, кризис, а в области своих денег и до кризиса не было. Я им заказ подкинул. Но с условием, чтобы половина работников была моих. В нашем Зимовецком районе тоже из-за кризиса кое-кто работу потерял. С Центром занятости разработали программу, назвали ее «Универсальная профессия». Дорожный рабочий как раз такая профессия и есть. Организовали при ДРСУ мобильный учебный центр, люди учились за половину зарплаты и работали.

— Я не верю, чтоб можно на дорожника выучиться за месяц — шепнул кто-то из журналюг.

— У Кинга есть рассказ, как учитель литературы, чтобы отомстить боссу мафии, за месяц научился управлять всей дорожной техникой, — ответил ему Васильев.

— С материалами — песком, гравием, асфальтом — тоже проблем не было, везде простой, любой карьер готов со скидкой отгрузить. Тем более дело богоугодное. Если техники не хватало, ну, извините, бывало, арендовали с газопроводной стройки на частных условиях.

Президент внимательно взглянул на сопровождающего его председателя «Газтрубстроя». Тот недоуменно развел руками, что могло толковать двузначно: «Как можно верить таким наветам?» и «разве за всеми работягами уследишь?»

— Если людей не хватало гравий быстренько раскидать, лопатами выровнять и все такое прочее, — продолжил Столбов, — я привозил подкрепление из Зимовца. Бывало, человек по двести разом на площадке работало.

— А говорите, бюджетная смета, — удивленно произнес Президент. — Сколько же вам человеко-час обходился.

— Не считал. Автобусы мои, кормежка моя, ну еще сто грамм по окончании смены. Еще благословение от отца Павла.

— Ничего себе! — еще больше удивился глава государства. — Как же вы на такие условия народ уговорили? Знаете же, время какое сейчас? Народ за так ничего не сделает.

— Я больше скажу, Анатолий Дмитрич, — весело ответил Столбов. — Народ не то чтобы «за так», народ и за деньги не всегда что-нибудь сделает. Особливо ежели видит, что и их, народ то есть, не уважают, и труд его — даже проверять качество не хотят. Простой пример: замечательный наш олигарх Манульский икону привез. Это дело распиарили, раструбили, вот только дорогу нормальную проложить забыли. Выходит, икону привезли для тех, у кого внедорожники. Я к людям обратился, по предприятиям, плюс через церковные приходы: кому не лень, хоть раз в месяц поработать, чтобы к иконе можно было нормально проехать, айда ко мне, всем обеспечу, вам только руки приложить. Люди и согласились.

— Не припоминаю подобного пробуждения гражданской активности, — продолжал удивляться Анатолий Дмитриевич.

— Так, товарищ Главнокомандующий, все очень просто, — продолжал Столбов. — Народ при управляемой демократии приучили к тому, что гражданская активность должна проявляться лишь за два месяца до выборов. И то по фиксированному тарифу. Идут выборы — вы граждане, прошли выборы — вы, быдло невзрачное. Поэтому народ и забивает болт. А если предложить людям сделать душеполезное дело, без всяких выборов, народ его и сделает. Главное — предложить и организовать чуть-чуть.

— И все?

— Почти все. Самая-самая малость. Простой секрет: не кидать. Если ты к людям вышел и среди них есть хоть один, кого ты кинул, все — не будет никакой гражданской активности. А будет, как пиарасты говорят, — средняя электоральная явка. И то в лучшем случае.

Последующая пауза была столь долгой, что отец настоятель, желая ее разрядить, предложил подать чай. Президент кивнул: да, можно.

Хорошо, тебе, детинушка,

Удалой боец, сын купеческий,

Что ответ держал ты по совести, —

кто-то из журналюг тихонько напомнил коллегам, что помнит хрестоматийную лермонтовскую балладу про купца Калашникова и грозного царя. Кто-то, проявляя столь же добротную память, цинично продолжил:

А ты сам ступай, детинушка,

На высокое место лобное,

Сложи свою буйную головушку,

Я топор велю наточить-навострить…

— И осинник вы тоже вырубили? — спросил Президент, не знавший, как продолжать дальше тему пробуждения гражданской активности.

— Что возле самых стен — волонтеры. Чуть пониже — не монастырская земля, а агрохолдинга «Луч свободы». Дела у него идут сами видите как. Он мне всю свою осину продал на корню, я ее срубил и отвез к себе на завод, делать мебель по технологии ОСБ. Вывез по новой дороге. Так что, Анатолий Дмитриевич, считайте, тайна моей махинации раскрыта: я сделал дорогу с асфальтовым покрытием, чтобы перевезти на свой завод пятьдесят тысяч кубометров сорной древесины.

Президент несколько секунд глядел на невозмутимого Столбова, похоже, калькулировал в уме, а, придя к выводам о финансовой целесообразности махинации, рассмеялся. Так искренне, что кое-кто из окружения присоединился.

— Так что, — отсмеявшись, сказал Президент, — единственный завод ОСБ в области — ваш?

— Мой. Это же свинство — сосны и ели валить, а осину оставлять. Чем больше из нее древесных плит сделаем, тем больше сосен останется в родном лесу.

— Да, да, похвально. А почему же губернатор трижды про завод говорил, но ни разу не уточнял, что он ваш?

— От скромности, наверное. У меня с губернатором отношения примерно как в анекдоте про семечки и банк: он не докладывает Москве о моих предприятиях, а я не рассказываю никому, сколько он и его аппарат ворует. Он живет своей жизнью, я — своей…

Татьяна обратила внимание, что в группе президентского сопровождения происходит что-то, прежде ею не замеченное. Один товарищ взял мобилу, послушал, потом встал, отозвал другого, что-то прошептал. К их группе, отчаянно что-то обсуждавшей, присоединился третий, четвертый. «Неужели график поездки настолько сбит, что они и Президента не стесняются?» — подумала Татьяна.

— А сколько ворует губернатор — тоже тайна? — уже без всякой улыбки спросил Президент.

— Не тайна. И вы прекрасно знаете сколько, — ответил Столбов. — Я не про взятки, это ладно. Я про распил федеральных программ. Сколько денег приходит в область — вам Минфин всегда может дать справку, а что на эти деньги делается — сами видите, раз приехали.

— Что же делать?

— Уважать свой народ, вот и все. Умнее никто ничего не придумал.

Президент не успел задать уточняющие вопросы. Кто-то из обслуги, презрев церемониальные приличия, подошел к нему и что-то прошептал на ухо.

— Потом, Юра, — недовольно поморщился Президент.

— Нельзя потом, Анатолий Дмитриевич.

— Хорошо. Тогда сейчас и громко. Грузия опять напала, что ли?

— Нет, Анатолий Дмитриевич, еще хуже. В Ефимовском районе начали всерьез кондопожить…

* * *

Начальник областного УВД Анатолий Стрелецкий испытал комплекс ощущений, сопоставимый с чувствами владельца «Титаника», когда в его каюту вошел капитан и сообщил, что непотопляемый пароход отправится на дно не позже чем через полтора часа.

Он сделал все, что мог. Весь личный состав УВД честно отработал по маршруту следования Президента. Ни одной гадкой надписи или листовки. Ни одного намека на пикет. За все утро и весь день ни одного криминального происшествия в областном центре.

Кто мог знать, что в Ефимовском, в населенном пункте, изначально бывшем в стороне от президентского визита, начнется такое говнище: сначала беспорядки в самом райцентре, потом массовый выход местного населения на соседствующую федеральную трассу. По которой, как внезапно выяснилось, должен проехать глава государства.

Стрелецкому даже не удалось, как следует наорать на подчиненных: его самого беспрерывно теребили из Москвы. Уже второй час, как продолжалась обоюдная телефонная истерика, без просвета и надежды.

Сначала ему приказали за полчаса разблокировать трассу, не уточняя как. Стрелецкий на это ответил, что заявление об отставке уже подписал, и пояснил: поставленная задача выполнима лишь с огнестрельным оружием, тогда все равно вы меня снимите, но хоть грех на душу не возьму.

Тогда начался столь же истерично-матерный торг: Стрелецкий требовал времени и подкреплений, а заодно и прибытия какого-нибудь генерала ВВ, командовать операцией.

— А ты там на что, мудозвон?! — орал министр.

Наконец Стрелецкий получил более-менее выполнимый приказ: прибыть на место события и распоряжаться уже там. Не отнимая мобилы от уха, Стрелецкий сел в машину и помчался к Ефимовскому, гадая: что же можно сделать?

* * *

К легкому удивлению журналистов, Президент прервал интересную беседу с местным олигархом и отошел в соседнее помещение — поговорить без свидетелей с кем-то из свиты. Столбов же завел о чем-то разговор с настоятелем, вроде бы о том, не сможет ли братия приезжать с лекциями в Зимовец.

На фоне этой беспечной беседы журналисты отчаянно гадали, что происходит. Скоро все выяснилось. Кому-то пришла эсэмэска, кому-то позвонили.

Таня перевела в рабочее состояние «Асик». Перед любой поездкой она старалась найти в Интернете самую подробную карту данной местности. Не прошло и минуты, как над ней нависли несколько коллег.

— Да тут и сорока километров не будет. Эк нас занесло по соседству с горячей точкой! — сказал фотограф Васильев. — Танюша, как думаешь, может, этот крутой Столбов дорогу разблокирует?

Таня сказала, что не знает…

* * *

— Анатолий Дмитриевич, вертолет будет через пятнадцать минут, — сказал один из помощников.

Расслабленность с лица Президента исчезла. Появилось знакомое упрямство.

— Это что, я не могу по России проехать на автомобиле? Не собираюсь улетать из-за взбесившегося быдла. Можно ли их с дороги подвинуть?

На этот вопрос ответил другой помощник, с явными задатками Юлия Цезаря (он говорил по двум телефонам сразу, заодно поглядывая на айфон):

— Обсудил с Муралиевым. Резерв, допускающий разблокирование трассы без применения огнестрельного оружия, будет сосредоточен не раньше восьми вечера. Вариант, конечно, самый пессимистичный, но, когда мало информации, закладываться надо именно на него.

— Ну, уж нет, обойдемся без бойни. Позови-ка лучше этого пробудителя гражданской активности. А в Москву я или через Ефимовский вернусь, или никак!

* * *

— Извините, отец Павел, к царю зовут, — сказал Столбов.

— Михаил Викторович, вы в курсе ефимовских событий? — спросил глава государства.

— Узнал только что, но не удивился.

— А почему?

— Слыхал, что героинщики, которых я из Зимовца подвинул, осели в Ефимовском. Тут ведь как, Анатолий Дмитриевич. Их надо или сажать, или как-то договариваться с ними, чтоб сменили профиль бизнеса. Если не то и не то, тогда надо готовиться, что народ сам возьмется за решение проблемы.

— Как вы думаете, если я подъеду к людям и пообщаюсь с ними, они освободят трассу?

Столбов взглянул Президенту в глаза. Ответил:

— Могут и не послушать. Проблема серьезная.

— Мне не доверяют? Да за меня в среднем по области голосовало шестьдесят три процента…

— Это не электорат. Это народ вышел. Тут на обещалках не разойтись. Нужно сказать то, что будет реально сделано. И чтобы народ понимал, с кого спросить, ежели что. Вы пообещаете, уедете — и с кого спрашивать?

— Как, по-вашему, можно убрать людей без применения силы?

— Можно. Если честно и с уважением.

— Тогда покажите-ка мне, как вы с народом умеете разговаривать. Если все так просто, тогда попросите их разойтись. Кстати, это не вы?

— Не я ли вывел народ? Ну что вы, Анатолий Дмитриевич. Если бы мне такое в голову пришло, я бы сразу начал с Рублевки. Такая крупная подлянка проканает только один раз, чего же мелочиться?

— Объяснение принято, — кивнул Президент, но с явным намеком: еще буду выяснять, кто перекрыл. — Сколько времени вам нужно?

— Как окажусь на месте — полчаса.

— А когда окажетесь?

— Пойму через две минуты, — сказал Столбов, набирая номер. — Еще мне может потребоваться правительственный авиаотряд. Нужно будет хорошего человека от Кремля забрать.

Глава 4

Не сказать, чтобы Вячеслав May очень уж любил русские народные сказки. Но, открывая совещание в областной прокуратуре, не без удовольствия вспомнил одну из них — про щи из топора. Он в этой истории примерно как тот самый солдат: ну кто мешал бабке сварить щи без служивого, весь необходимый припас в избе был. А ведь не обошлась, старая!

Вот и тут. Вроде и компромат есть на этого Столбова и наработки, и досье, и дела, правда, закрытые, на родственные ему фирмы. Но потребовался человек из столицы, чтобы все собрать до кучи и начать работу не смогли обойтись без такого человека.

May выслушал трех- и пятиминутные доклады участников, отмечая что-то в блокноте. На самом деле рисовал повешенных чертиков. Наконец подвел итоги:

— Ну что, товарищи, я думаю, собранного материала достаточно, чтобы в очередной раз доказать немудреную в общем-то истину…

Пауза. Думайте, провинциальные мудрецы, что вещают столичные спецы.

— …что неприкасаемых у нас нет. И никакие выстроенные связи никогда не помешают восторжествовать Закону.

Налоговики и прокурорские следаки согласно закивали, да, так и будет.

«А ведь кто-нибудь уже сегодня вечером сольет инфу Столбову, — подумал May, — на местах всегда так. Ладно, пусть дрожит. Все равно не отвертится».

И тут зазвонил телефон.

— Минуточку, товарищи, Москва звонит, — сказал May. И не ошибся.

— Вячеслав Генрихович, здравствуйте, — знакомый голос. — Рад, что у вас все путем. У вас появилось еще одно направление работы, пожалуй, самое перспективное. Свяжитесь с областным отделением ФСБ и начинайте разрабатывать г-на Столбова на предмет причастности к организации массовых беспорядков в Ефимовском…

* * *

В райцентре шумела-ругалась почти тысяча человек. До трассы дошли чуть больше двух третей. Кто-то поленился, кто-то испугался.

Зато те, кто пришел, настроены были решительно. Намерены были не пропускать даже «скорые» и «пожарки» — впрочем, что им делать на федеральной трассе? Ну, а так как перекрывать решили твердо, то подхватили вагончик, сохранившийся от давних ремонтных работ, и вытащили его на середину шоссе вкупе с окрестным остаточным мусором.

Машины останавливались со злым, агрессивным гудением. Но злости в глазах пикетчиков было не меньше, потому гудки затихали — чего нервировать разъяренных соотечественников, можно ведь и нарваться нехило.

Две попытки прорыва оказались безуспешными. Какие-то коммивояжеры пытались пугнуть толпу стволами. Толпа сначала расступилась, но разнесся боевой бабий визг, прорывщиков атаковали, и те не решились стрелять. Разоружили, слегка побили, прокололи колеса — и микроавтобус стал элементом заграждения.

У другой группы прорыва было лишь травматическое оружие, зато лица людей горной национальности. Это окончательно разъярило пикетчиков. Потомкам воинов Дикой дивизии пришлось выскочить из машины и спасаться бегством. Их тачка тоже присоединилась к баррикаде, колесами вверх.

В эту минуту, недобрую во всех смыслах слова, вмешалась областная милиция. Зам главы областного УВД, не разобравшись и не понимая, что к чему, подскочил к толпе, начал перечислять старые и новые статьи УК, под которые попадали участники пикета. Рядом возник оператор и начал фиксировать на камеру лица стоявших впереди.

Толпа, возмущенная угрозами и распаленная недавними победами, плеснулась на ментовскую группу. Впереди неслись бабы — не стрелять же. Убежавший полковник лишился фуражки, оператор — камеры. Ее хотели растоптать, но кто-то из инициаторов запретил портить госимущество. Камеру передали студенту — очистить карту от снимков. Полковник с непокрытой головой стоял на безопасном расстоянии и выслушивал грубые, но справедливые оскорбления:

— Как русских травить и резать, так вас нет, а как мы вышли, так сразу появились! Все вы оборотни, бандитами прикормленные! Суки толстожопые! Сами ворье, почище остальных! Поймайте сначала чертей, которые людей режут, тогда и будем вас, козлов, слушать. Может быть…

Подъехавшему Стрелецкому все же удалось пообщаться с парламентерами, сформулировавшими требования:

1. арестовать бандитов, расправившихся с Митрошкиными;

2. их семьи выселить за пределы области («Обратно в аул!» — кричали из толпы);

3. навсегда прекратить торговлю наркотой и паленкой;

4. против участников пикета не возбуждать уголовные дела.

Стрелецкий усталый, без всякой наигранности, соглашался с ефимовцами: «Жил бы здесь, сам бы вышел». Предлагал сейчас разойтись, «а завтра на холодную голову сядем и вместе с инициативной группой решим, как сделать так, чтобы вчерашняя трагедия не повторилась».

Формулировка оказалась ошибочной.

— Ага, сейчас разойдемся, а завтра все сядем за экстремизм, как этот хмырь нам обещал! — взревела толпа. — Нет уж, давай нам гарантии, что никого не тронут! Говоришь, не можешь? Пошел отсюда!

Начальник действительно отошел, чтобы не злить толпу. Отодвинул милицейскую цепь, только приказал ей заранее останавливать машины — пусть совсем уж плотно не забивают трассу.

Подтянулся ОМОН в своем убогом составе. Да и все равно на забитом шоссе его в цепь не развернуть, а по обе стороны, как назло, густой лес. Только молиться и ждать, что народ замерзнет и разойдется.

* * *

Столбов ждал, когда столичный собеседник возьмет трубку. Спустя пять гудков трубку взяли.

— Привет, Вася. Нет, я не по турниру звоню. Турнир в мае, время есть. Проблемка небольшая возникла на нашей малой родине. По правде, даже на твоей — в Ефимовском. Какая? Люди вышли на дорогу и не хотят уходить. Да, правильно догадался, именно эту трассу и перекрыли. Потому что разные гады наркотой торгуют, а твоим землякам это надоело. Нужно приехать и подтвердить: как люди хотят, так и будет. А кто гарант? Гарант. Не, я не про водку, я про гаранта Конституции, вот он со мной рядом стоит, потом трубочку передам. Вася, я даже первого апреля не шучу. Гостим сейчас у знакомого тебе отца Павла вместе с Президентом. Твоя задача — прибыть в Ефимовский. Сейчас, когда же еще? Ты на Охотном ряду? Здорово! Направляйся в Кремль, по пути тебя позвонят, объяснят, где вертолет. Оттуда в аэропорт, ну не знаю в какой, сейчас тебе скажут. И сюда. На подъезде к Ефимовскому встретимся, я дополнительно ситуацию разузнаю, и поймем, как говорить с народом. — После чего повернулся к Президенту: — Вообще-то депутат Госдумы и олимпийский чемпион Василий Горелин мне и так поверил, но обещал же… Скажите ему, пожалуйста, пару слов от гаранта. — Потом к окружению. Сейчас очень хороший человек направляется с Охотного ряда в Кремль. Направьте туда вертолет, пжалста, доставить человека в аэропорт. Сейчас Анатолий Дмитриевич договорит и вам повторит мою просьбу, но зачем время тратить?

Возражений не было — кто-то из кремлинов взял правительственную трубку.

Президент окончил разговор, повернулся к Столбову:

— Так, значит, вы знакомы с нашей олимпийской гордостью?

— Да. И теперь вы навсегда запомните, откуда Горелин родом. Потом, если хотите, расскажу, как познакомился. А пока — оперативная работа. Как я понял, в Ефимовском никого до смерти не порезали. Попросите ваших помощников связаться с районной больницей, пусть скажет, есть ли смысл вести раненых в Москву. Или хотя бы доставить в областную больницу медицинским вертолетом. Если да, пусть организуют эвакуацию, будто ранен губернатор. Еще надо позвонить генпрокурору, потом скажу для чего. А я сейчас еще одну проблему попробую решить.

С этими словами Столбов отошел, набрал номер.

— Привет! Добрый день, говоришь? Не, дружок, не добрый. Люди на дорогу вышли, машины не пускают. Знаешь почему? Твои орлы, в Ефимовском, со всем обнаглели. «Герычем» среди бела дня торгуют. Людей ножами режут. А люди терпели-терпели, да и не вытерпели. На Руси медленно запрягают, да едут быстро. Смотри, как бы до тебя не доехали. — Столбов дал собеседнику выговориться в ответ, продолжил. — Я не ругаюсь и не наезжаю. Я объясняю тебе серьезность проблемы. Понял? Хорошо, что понял. Тогда слушай мои предложения. Первое, самое главное. Джигит, который резал, напишет явку с повинной и идет в областную ментовку. Не, менты его не обидят, наоборот, похвалят за сознательность. Если порезанный парнишка выживет, сидеть джигиту лет пять на общем режиме с уверенной досрочкой. Обидно, говоришь? Обидно. А если я сам его найду и отвезу в ментовку? И на тебя обижусь? А уж джигиту будет совсем плохо. Так что для его же блага. Согласен? Хорошо. Вторая инициатива: Семейка в Ефимовский не возвращается. Вообще убирается из района. Родового кладбища у них здесь нет, страна большая, где приткнуться — найдут. Остальных просто попроси «герычем» не торговать. Говоришь, не послушают? Ладно, на будущее оставим. Может, меня послушают. Для меня сейчас главное первые два пункта. Согласен — мы друзья. Нет — враги. Ну, что надумал? Хорошо. Рад, что поняли друг друга. Здоровья тебе и семье.

Закончив переговоры, Столбов вернулся к Президенту. Тот как раз принимал доклад одного из подчиненных:

— Вертолет сел в Кремле, взял Горелина на борт. Идет в Шереметьево, там уже готов самолет. В местном аэропорту тоже подготовят сопровождение.

Столбов взглянул на часы:

— Если в небе над Москвой нет пробок, к пяти будет здесь. Видите, Анатолий Дмитриевич, вот и ответ на ваш вопрос про дорогу к монастырю.

— В смысле?

— Когда в России захотят, то делают и быстро, и хорошо. Просто обычно не хотят.

* * *

Пребывание в монастыре продлилось еще полтора часа. Журналисты потратили время не на душеспасительные беседы с братией. Во-первых, они отслеживали события в Ефимовском по блогам и новостным лентам, правда, там, как всегда, перепечатывали одни и то же сообщения, менялись лишь комменты. Во-вторых, они выспрашивали Татьяну: кто такой Столбов, чем занимается, какую кремлевскую башню представляет и тому подобное? Татьяна отвечала, как могла, рекомендовала желающим посетить Зимовец. Потом устроила для коллег виртуальную экскурсию — показывала на ноутбуке фотографии улиц и заводов удивительного райцентра.

Расспросить самого Столбова было невозможно. Он говорил с Президентом. Беседа шла в стороне от охраны и была общением тет-а-тет в полном смысле слова…

— Почему ты меня не боишься? — спросил Президент.

— Почему я так откровенен?

Президент кивнул.

— А потому, что ты не дурак — дурака преемником не назначили бы. — Столбов перешел на «ты» с той же легкостью, что и собеседник. — Я бы стал скрытничать, ты бы стал подозревать и докапываться. Не знаю, до чего бы докопался, но осадок как говорится, остался б… А так говорю тебе все, как думаю, и никакого осадка не будет.

— И что ты думаешь?

— Что вам сейчас везет, но если Россией и дальше править, как сейчас, она скоро рухнет, как ни в одну смуту не падала. И уже никогда не поднимется. На одном нефтегазе страну не удержишь, а ко всему остальному, кроме трубы, сейчас несерьезное отношение. Государство наладить жизнь народу не может, а ему самому жизнь наладить не дает.

Президент отвернулся, будто желая закончить разговор. Но потом опять взглянул на Столбова:

— Думаешь, я сейчас тебя буду спрашивать, что мне делать?

— Не думаю. Общие советы в книжках написаны, а я могу дать совет только, что делать здесь и сейчас.

— Вот я сейчас тебе, районному мудрецу, задам вопрос по конкретной ситуации. И послушаю, что предложишь.

— Слушаю.

— Я вот Контору побаиваюсь. Ну, не так чтобы побаиваюсь, просто держу ее в расчете. Как некий контролирующий орган. Иной раз охота сделать что хочу. И сдерживаюсь. Вдруг…

— …однажды в аэропорту Толмачево меня прихватит спецназ, — продолжил за Президента Столбов. — Знаете, Анатолий Дмитриевич, что вам надо сделать? — опять перешел на «вы». — Найдите для себя хороший спецназ. Не обязательно, чтобы он все время с вами таскался. Но чтобы разные плохиши знали: он у вас есть. Этого хватит.

— И где его взять?

— Правильный вопрос. Нанимать не надо — умелых и верных людей за одни только деньги не найти. А вы найдите, какой уже есть. Слышал я недавно, что Красногородскую бригаду ГРУ расформируют.

— Не расформируют, а преобразуют.

— Зачем вы это мне говорите, Анатолий Дмитриевич? — резко, почти грубо ответил Столбов. — Я вам не электорат. Все эти преобразования, как в сказке, где лиса медвежатам сыр поделила. Вот и тут такое же хитрое преобразование: была одна бригада, а останутся от нее два разведвзвода, приписанных к разным дивизиям. Правда, и задачи они будут выполнять на уровне взвода, а не бригады. А главное, сколько этим обидите людей разных возрастов и разных званий? И ветеранов, и лейтенантов, что мечтали в Красногородской бригаде дослужиться до того же звания, что и отец.

— Решение о роспуске не я принимал, а нынешний Премьер, — тихо ответил Анатолий Дмитриевич.

— Вот в этом-то и суть моего совета. Он решил, вы — отменили. Только не тайно. Приезжайте к ним, постройте и обратитесь к личному составу: «Было принято поспешное решение. Я как Верховный Главнокомандующий решил его отменить. Потому что мы строим профессиональную армию, а ваша бригада на сегодняшний день одно из самых боеспособных подразделений, полностью укомплектованное контрактниками». Видите, сколько полезных для вас слов, и хоть бы одно неправда!

— И все?

— Почти все. Можно… даже, пожалуй, нужно будет пару грушных офицеров с собой таскать. Еще надо поздравлять их с разными датами, ну, понятно, другие бригады тоже при этом не трогать. Совет, как видите, на миллион, но, сами понимаете, на безопасности экономить — последнее дело. Сделайте так, чтобы армейская разведка была уверена: пока вы у власти, ее реформировать не будут. И тогда никто никогда вас в Форосе не запрет.

— Форос уже не наш санаторий, — усмехнулся Президент. — Совет обдумаю.

* * *

— Однако же, и откровенны вы были с ним, — сказала Татьяна Столбову.

— А я со всеми откровенен. Когда выходили из Афгана, как-то так получилось, что я оказался главным переговорщиком дивизии. Там с нашей стороны нужен был равный статус в погонах, я как раз подходил. К тому же у меня востфак за плечами, и дари знаю, и пушту. Так вот, Татьяна Анатольевна, короче говоря, как вспомню эти две встречи с полевым командиром Пастухом Али, так и бояться уже нечего. Все остальное враз начинает выглядеть мелким и несерьезным. Даже вся это с виду такая страшная кремлевская дрим-тим…

Разговор происходил в журналистском автобусе — Столбов хотел ехать в своей машине, но пул во главе с Таней (сама не ожидала, что вдруг окажется во главе) уговорил его сесть с ними. На вопросы Михаил Викторович отвечал или долго, не давая себя прерывать, или не отвечал вообще.

Когда спросили о содержании конфиденциального разговора с Президентом, ответил так:

— Я с ним опытом поделился, как выстраивать хорошие отношения с армией.

— И что нужно делать?

— Не закрывать боеспособные части, вот и все. Как удалось спасти дивизию ПВО в моем районе — отдельная история. Я с командованием такие мозговые штурмы устраивал — эту бы энергию в коммерцию, могли бы заново компьютер изобрести и на рынок продавать. Кто сказал, что генералы тупые? Они просо думать не любят, других думать заставляют. А если жизнь заставит, тогда и думают. Мы и по дедовщине сделали дивизию передовым подразделением округа, причем все реально. И перцев из Минобороны возил к себе охотиться-рыбачить. И специально для тех, кто повыше, заказал компьютерную иллюстрацию, что будет, если дивизию убрать, с каких сторон можно до Москвы без проблем долететь. И последний ролик, как русты-спецназовцы садятся на Красную площадь, берут Президента за шкирку, сажают в самолет и везут в Гаагский трибунал. Говорят, эта смотрелка даже до предшественника дошла, который сейчас Премьер. Так дивизию и отстояли от реформы. Зато, когда дорогу делали в монастырь, солдатики хорошо поработали.

— Но это же эксплуатация подневольного труда? — заметила-спросила одна из журналисток.

— Каждый раз сотня добровольцев набиралась, — усмехнулся Столбов. — Это же турпоездка: автобус с кондиционером, обед, который и дома-то не каждый ел, — воинам и в пост можно скоромничать, озерцо с пляжем неподалеку. И всего-то перед этим четыре часа покидать гравий с грузовиков…

Кортеж остановился. Выяснилось, что Горелин уже приземлился и едет в Ефимовский, будет минут через пятнадцать. Столбов пообещал журналистам пообщаться как-нибудь потом, пересел во внедорожник и помчался на встречу с ним.

Коллеги уже не мучили Таню вопросами, а только гадали, что будет дальше. Все помнили решимость Президента проехать на аэродром через Ефимовский. Кто-то надеялся увидеть, как разрешится заварушка, кто-то жаловался — мол, будем в Москве неизвестно когда.

Таня глядела в окно на вечернее весеннее солнышко — мягкий и немного тревожный свет. Ей очень сильно захотелось, чтобы у Столбова все вышло. И не сбылись бы слова, не раз услышанные ею за этот вечер: «В любом случае его съедят…»

* * *

Столбов был отнюдь не из хлюпиков, однако все равно Василий Горелин обнял его крайне осторожно… впрочем, как и всех остальных. Не зря же его за пределами борцовского ковра звали соковыжималкой.

— Привет, Мишка. Рассказывай, чего у вас стряслось!

— Не, Вася, это у тебя стряслось. Это ж твой избирательный округ, забыл?

— Блин, я по партийному списку шел.

— Значит, вся Россия твой избирательный округ. Было об усилении борьбы с наркоманией? Было. А в Ефимовском, наоборот, сама наркомания усилилась. Пришлось жителям бороться.

— Виноват. Ладно, хорош ругаться, говори, что делать.

— Подъезжаем, выходим к людям. Ты говоришь пару добрых слов, меня представляешь. Потом подтверждаешь, что как я скажу, так и будет.

— Не обманем земляков?

— Если бы я хотел земляков обмануть, то пригласил бы Брызлова, а не тебя. Поехали.

Уже смеркалось, но толпа на трассе практически не уменьшилась. Отчасти потому, что на дороге, ответвлявшейся с трассы в Ефимовский, стояла милиция и все боялись, что тех, кто пойдет, будут брать.

Отчасти потому, что стыдились бросить соседей. Да и гнев не остыл.

Главу района милиция чуть ли не насильно притащила и выпихала к толпе. Однако слушать его не стали, прогнали злобным матом. Опять начал увещевать Стрелецкий, но с прежним результатом. Когда говорил: «Я вас понимаю, но…», тотчас же перебивали: «Тебе бандитов надо посадить, а не нас понимать!» Когда обещал безнаказанность, требовали гарантий. Неискушенный в переговорах Стрелецкий вполне разумно заявил: «Я не прокурор», после чего его никто уже не слушал.

— Пусть министр приезжает и генпрокурор, — кричали в толпе, — а эта мелочь нас обманет!

Находились, правда, скептики, утверждавшие, что обманет и генпрокурор.

И тут милицейская цепочка расступилась. К пикетчикам приблизились два человека. Одного толпа узнала сразу.

— Горелин! — ахнули люди.

Удивление было всеобщим. И для немногочисленных стариков, и для не очень многочисленного молодняка. И для женщин. Ведь именно у них было, пожалуй, единственное действенное педагогическое увещевание для своих сыновей трудного возраста: «Не пей, не кури гадость — будешь как Горелин».

Вырасти и стать «как Горелин» удалось только самому Горелину. Не было больше в Ефимовском трехкратных олимпийских чемпионов, депутатов Госдумы четырех созывов, людей, побывавших на всех континентах, включая Антарктиду. Не было людей, фотографии которых мальчишки-борцы во всех краях России брали на соревнования как талисман. И если победителя турнира награждал Горелин, то рукопожатие Василия Сергеевича считалось почетней медали.

Для Ефимовского Горелин был чудом, сказочной аномалией, символом шанса вырваться из обреченного мира низких зарплат, дурной водки, текущих труб в двухэтажных кирпичных развалюхах и разбитых дорог между ними. Поэтому Горелину прощали, что он с каждым годом все реже и реже приезжал в родные края, даже в родное село Домниково, что в шести километрах от райцентра. Считалось, что у чемпиона депутата и президента незапоминаемого числа федераций нет времени.

И вот он явился в эту безнадежную минуту, когда ефимовцы дрогли на стылом асфальте, не собираясь уходить, и не знали, что с ними будет.

Память у Горелина была тренированная — столько различных новых людей каждый год. Поэтому он поздоровался не только с земляками вообще, но и нашел в толпе с полсотни знакомых.

— Ну, рассказывайте, что у вас стряслось? — по совету Столбова спросил он. Хотя и знал.

Сперва начался хоровой рассказ, потом инициативная группа шикнула на толпу, тем самым, показав, кто способен успокаивать и дальше.

— И что же нам делать теперь? — закончила рассказ пожилая учительница, потерявшая сына из-за Колонты три года назад.

Толпа притихла, с тоской ожидая банальных слов. «Расходиться, все ваши требования власть услышала и не оставит без внимания». И что тогда им делать. На Горелина кричать — в памятник камнями швыряться.

Но живая легенда района сказал другие слова.

— Послушайте моего друга и представителя Президента — Михаила Столбова. Он знает.

Столбов, стоявший в некотором отдалении, вышел вперед. Подождал несколько секунд, пока люди обменяются репликами вроде: «Да, тот самый хозяин из Зимовца». Спросил:

— Кто меня знает?

Судя по репликам, выяснилось: почти треть.

— Отлично. Начну с хорошей новости. Дмитрий Митрошкин доставлен вертолетом в областную больницу. Был консилиум, шансы на выздоровление большие. Врачи осторожничают, но говорят: если без осложнений, то жить будет. Сестра оставлена в районной больнице, в общей палате.

— Его же зарезали! Труп лечить будут? — крикнули в толпе.

Столбов показал на мобильный телефон.

— Я двадцать минут назад звонил заведующему хирургическим отделением областной больницы. У кого более свежая информация, пусть скажет. Только не кричит, а выйдет сюда, на три шага.

Толпа заворчала. Мелькнула разборчивая реплика: «Врет, как все».

— Кто сказал, что я вру? — Столбов повысил голос. — Пусть выйдет и повторит. И расскажет, когда и кому я врал. Вася, скажи, я врал тебе или при тебе кому-нибудь?

Горелин подтвердил — такого не помнит.

— Вот. Если есть, кто помнит мое вранье, — не стесняйтесь. Никто не выйдет? Тогда продолжаю. Следующая моя новость по преступлению. Бандит, порезавший Митрошкина, сейчас едет в областной Центр сдаваться милиции. Почему не сюда, надеюсь всем понятно — здесь его бы разорвали, а парень жить хочет. Да, мужики, да — повысил голос Столбов, перекрыв начавшийся ропот, — ни повесить его, ни порвать вам никто не даст. И я не дал бы. Он не убил. Отсидит лет пять, зато в Ефимовский не вернется. И семья его не вернется…

Минуты две длился ропот вроде: «Так и надо, не, пусть пожизненно посадят… где гарантия?»

— А гарантия, — опять громко сказал Столбов только мои слова. — Переговоры вел я, я и отвечаю. Чем? Своим именем. Сказал, что эта семейка к вам не вернется, — так и будет. Можно дальше говорить?

Толпа разрешила.

— И насчет вас. Генпрокурор сказал Президенту, что уголовные дела заводить не будут. За этим, в Москве, проследит Горелин. Завтра даст поручение комитету по законности в Госдуме.

Горелин подтвердил: так и будет. В толпе опять началась дискуссия — недоверчивая, но без прежней злобы.

— А пусть власть всех этих прогонит из района, кто наркотой торгует, — закричали в толпе.

Толпа подхватила, и минуты две перечисляла национальные и географические параметры всех, подлежащих изгнанию.

— Мужики, — тихо сказал Столбов, — можно сказать? Спасибо. Так вот, мужики, будет повод, будем и это требовать. Только вот что я вам скажу. — И заговорил громко, раскатисто, так что ропот затих совсем: — Скажу, что вы тоже хороши! Сколько лет в этой Колонте дурью торговали, а? Девчонка пришла туда брата спасать. А сколько лет мужики на это смотрели? Ведь все же знают, кто торгует и где торгует. Малолетка купил дозу — узнали у него, у кого. Продавца выкинули из города, малолетке — ремнем по жопе. Дважды так сделать — и никакой торговли.

— Откуда ты взялся, учитель? — визгливо крик нули в толпе.

Столбов присмотрелся:

— Парнишка, ты, ты, в белом адидасе, выйди-ка сюда. Ну, не бойся.

Парнишка забоялся, но окружающие слегка расступились от малого в белой китайско-адидасовой куртке.

— Ну-ка, скажи, ты сколько таких точек закрыл? Ты сколько наркоманов вылечил? Вылечи хоть одного, потом вякай.

Парнишка не вякал.

— А на вопрос твой отвечу. Взялся я из Зимовца. Где эту проблему решили так, как я сейчас сказал. И вы должны так же. Вот сколько здоровых мужиков! Стоит только захотеть — и все решите. И заодно точки с паленкой прикройте, чтоб не травили город дешевым дерьмом.

— А на нормальную водку, откуда деньги взять? Ты дашь? — спросил кто-то, правда, скорее со смехом, чем серьезно.

— Вот мы сейчас на обочину сойдем, машины пропустим, а то в хвосте даже автобус с детишками застрял — совсем свинство. Пропустим, и я всем желающим прочту лекцию, как заработать на нормальную водку. А сейчас, мужики, давайте-ка эту дуру стащим с дороги, — показал на вагончик. Вася, начинай, как районный Геракл!

Не успел Горелин подойти к баррикаде, как добровольцев, желающих поработать вместе с ним, нашлось столько, что чуть не поопрокидывали друг дружку. Казалось, у вагончика появились крылья, и он поплыл к обочине…

* * *

— Зря вы со мной пари не заключили, — усмехнулся Президент. — Хороший был шанс получить какой-нибудь приз от моего неверия.

— Еще не поздно, — ответил Столбов.

Трасса уже полчаса как была свободна. Ефимовцы потянулись в город, к ДК, — там должна была состояться беседа с Горелиным. Навстречу друг другу двинулись два автопотока, но не успела пробка рассосаться, как появился новый фактор беспорядка. В гудящую толчею ворвались машины с мигалками, прижали правый ряд к обочине. Ругавшиеся шоферы так и не поняли, кто пронесся перед ними.

Разговор о пари возник перед тем, как Президент попрощался со Столбовым. Свита, уже не таясь, показывала на часы: времени нет. Анатолий Дмитриевич махнул рукой: разговор закончу и поедем.

— Так какое пари?

— Я готов спорить, что меня арестуют в течение месяца. А вы говорите, что этого не произойдет. Насчет трассы оказался прав я, но теперь у вас возможность отыграться.

Дмитрич возмущаться не стал. Наоборот, вздохнул: понимаю, захотят — арестуют.

— Забавное было бы пари, — задумчиво сказал он. — Как же мне его выиграть? Придется пристроить вас на такую должность, где не тронут.

— Только в России. С языками, кроме среднеазиатских, у меня плохо, а климат тамошний не люблю.

— Мэром областного центра поработать хотите?

— Тогда пари проиграете. Год только начался, а уже двух мэров в России отстранили, и один в СИЗО.

— Может, губернатором?

— Уже интересней. Только губернатора у нас и отстранить могут, и посадить. Проиграете пари.

— Что же делать с вами? Внеочередные думские выборы устроить… Радикально будет. Кстати, помните, как вас Горелин представил бунтующему населению?

— Как вашего представителя.

— Эдакий шутник. Хотя идея интересная. У вас, правда, диплом об окончании Академии госслужбы?

— Я человек экономный, корочки не покупаю. Если есть — значит, окончил.

— Ладно, беру время на раздумье. Заодно посмотрю, как сработает ваш совет насчет ГРУ. Спасибо за помощь. До встречи.

И сверкающий маяками кортеж исчез в синей вечерней полутьме.

Пробка опять принялась разъезжаться. Столбов взялся за мобильник, но шофер внедорожника уже гудел, подъезжая к хозяину.

Столбов сел в машину, далеко отъехать не успел. Из темноты на обочину вышел человек в черной куртке и замахал руками.

— Притормози, — сказал Столбов шоферу. Опустил стекло: — Что за проблема?

— Вы обещали рассказать, как деньги взять на нормальную водку! — выпалил человек в черной куртке.

— Слушай внимательно, говорить буду две минуты. Потом остальным передашь. Во-первых, пей только раз в неделю, в выходной. Тогда хватит даже с пособия по безработице. Во-вторых, найди работу, которая нравится. Тогда жизнь пойдет и без водки.

* * *

Месяц спустя.

Радости приходят нежданно. Около десяти утра Вячеслав Мау получил санкцию на действие в рамках возбужденного уголовного дела.

Не прошло и четырех часов, как готово было все: и ордер, и понятые, и журналисты, готовые разоблачать свежеарестованного олигарха. И, конечно, спецназ Конторы. Если считать вместе с ним, Мау подчинялось почти сто человек. Рекорд за всю следатскую карьеру.

Вячеслав Генрихович понимал: все будет непросто. Поэтому еще раз просматривал и план Зимовца и офиса Столбова. Главное, получить козыри сразу: постараться взять в офисе как можно больше налички. И захватить всю документацию. Да заодно блокировать бухгалтерию на всех предприятиях, даже дальних.

— Ну что, пора выезжать, — сам себе сказал May.

И тут раздался звонок:

— Вячеслав Генрихович, здравствуйте. Чем заняты?

— Да вот, как вы и сказали, готовим операцию.

— Повременить с ней нужно будет чуть-чуть. Вы, конечно, объект не бросайте. Но пока все силовые акции отменяются.

С начальством не спорят. Но когда у кошки из когтей вырывают теплую мышь…

— Но… но ведь уже готово все. Может быть…

— Вы новости смотрели?

— Сегодня нет.

— Зря. Через минуту выпуск по «России». Включите, посмотрите.

Пару международно-экономических новостей May пропустил. Потом навострил уши.

— Сегодня стало известно о решении президента назначить нового полпреда по Северо-Западному округу. Им стал… — Девушка на миг запнулась. Персонаж все же не из обоймы первого ряда, пришлось заглянуть в бумажку. — Им стал Столбов Михаил Викторович…

Мау замер. И только сейчас понял: разговор с собеседником не прекратился.

— Мне возвращаться в Москву?

— Пока не надо. Продолжайте собирать информацию. Как сказал Премьер, касты неприкасаемых у нас нет…

Часть III

Глава 1

Петр Великий любил выпить на природе. Потому учредил на берегу будущей реки Фонтанки сад с домиками, Чайным и Кофейным, а также диковинными заморскими статуями — столь возмутительными по тем временам, что рядом пришлось ставить вооруженный караул. Потом тропинки между статуями стали аллеями, подросли разные благородные деревья, и как-то выяснилось: Летний сад не место для пирушек, а место для прогулок юных Евгениев Онегиных и вообще всех желающих насладиться тенистым уголком в каменном массиве.

Но если некое место предназначено исключительно для прогулок и любований, всегда найдется тот, кто захочет использовать его для пикничка. И пусть даже Летний сад закрыт на реконструкцию, желание такое только возрастает. Просто есть такая категория людей, испытывающих душевное, а может, половое удовлетворение от проникновения туда, куда прочим соотечественникам не зайти.

Людям, выбравшим Чайный домик Летнего сада для ночного банкета, ничего не стоило бы отправиться в Лондон или в Ниццу. Или в Стокгольм, или Берген — там тоже замечательные белые ночи.

Но разве в этом занудном Стокгольме или тоже по-своему занудном Париже удастся вот так вот беззаботно причалить ко дворцу-музею, подойти к накрытым столам, взять бокал у официанта. Поймать взгляд директора всей этой исторической мультуры, внутренне злой, внешне заискивающий: «Ребята, вы здорово придумали, только не портите интерьеры, ладно? Ну, очень уж не портите, хорошо?»

В этих европах музей — это музей. У нас — тоже музей. Но если очень хорошие люди захотели, тогда — банкетный зал.

Люди были и, правда, очень хорошие. Знатные. Вот, к примеру, вице-губернатор. Он, всегда посещавший подобные празднички и без стеснения подходивший ко всем тусующимся группкам, сейчас избегал вмешиваться в разговор одной из них — ждал, пока подзовут.

Группка из трех мужчин среднего возраста не собиралась вмешивать в свою беседу ни вице-губернатора, ни прочих посторонних для них лиц. Нарочно расположилась в стороне от банкета, на набережной Фонтанки.

— Сергеич, может, ты его в покое оставишь? — усмехнулся самый пожилой и самый титулованный из приятелей — вице-премьер правительства России. Правда, не самый влиятельный и богатый.

— А почему? — спросил Сергеич, помощник главы президентской Администрации, принадлежащий к неотставной части наследства, оставленного Премьером своему предшественнику. Не самый титулованный и богатый, зато самый влиятельный.

— Я в детстве фантастику читал, как какая-то инопланетная гадость упала на Землю. И что с ней ни делали — стреляли, взрывали, бомбу атомную бросили, все она в себя впитывала и еще больше становилась. Пока ты этого фрукта не замечал в его Зименске…

— В Зимовце.

— Один хер. Он сидел на своем бизнесе и не выпендривался. А как только ты стал до него докапываться, так видишь — теперь поселился на том берегу. — Вице-премьер ткнул пальцем в романтическую пелену полуночи-полудня, в сторону полпредства на другом берегу Невы.

— Клоунская должность, — заметил третий участник, самый богатый, но не самый влиятельный и совсем не титулованный. С толстенькой мордочкой, невысокий ростом, он напоминал кабанчика, да, по сути, кабанчиком и был.

Нет, не тем примитивным кабанчиком веселых 90-х: барыгой, нагруженным бандитскими деньгами для оперативного разжирения и нагула веса с последующим забоем. И первый свой нефтяной миллиард Кабанчик сделал сам, и все прочие его миллиарды были законными, а уж по чистоте — наволочка королевской прачечной. Но Кабанчик отлично знал, что он сам себе не олигарх и две трети своих миллиардов должен передать людям, позволившим их ему заработать.

Ведь ни вице-премьерам, ни высоким чинам АП иметь на своих счетах миллиарды не положено. Зачем давать лишний повод для клеветы — за рубежом, да и у нас тоже. Клоунская, — согласился вице-премьер. — Но если на этом посту дурить, то можно попортить не только свою рожу, но и цирковой инвентарь. Не знаешь, Алекс, заносить в полпредство пробовали?

Отвечать полагалось Кабанчику — уж он-то по заносам в различные структуры на Северо-Западе был спец.

— Пока повода не было. Для пробы не стали — у него новые люди, это всегда чуток стремно. Пусть уляжется. Потом договоримся.

Вице-премьер кивнул: так и надо.

— А не договоримся, — зло сказал Сергеич, — придется напрягать Контору. Кроме нее, под полпредство никто копать не сможет.

— Докопаешься, — усмехнулся вице-премьер, — он еще в президенты пойдет.

— Скорей бы, — сказал Сергеич. — Тогда можно сразу выходить на Лыжника — он поймет. И прекращать шоу.

Вице-премьер произнес что-то успокаивающее: кто берет так близко к сердцу, получит осложнение на печень. После чего отошел по важному делу, по какому на затянувшихся фуршетах отходят все участники события.

— Не хотел при Иваныче… — сказал Кабанчик. — Ты не в курсе, Контора про мою фармакологию копает?

— По моим данным — нет. Не, они, конечно, в теме, но рубить не будут, не боись. У нас таблетки, у них свой блудовый бизнес. Как, кстати, ЕБИТДА растет?

— Растет, — согласился Кабанчик, скрыв печальный вздох. — Считай, тебе с Нового года два лимона евриков накапало с горкой.

— Ну, горку отдай голодным детям Гаити, — ответил повеселевший Сергеич, явно ждавший меньших доходов. — Чего-то спать охота. У тебя нет образца, взбодриться?

— Держи.

Кабанчик вынул из внутреннего кармана золотую коробочку, напоминавшую старинный портсигар. Только были в нем два отделения: в одном маленькие разноцветные таблеточки веселой и причудливой формы, в другом — белый порошок высочайшего качества.

Сергеич взял таблеточку — сердечко розового цвета, кинул под язык.

— Не хочешь Иваныча угостить? Возвращается.

— Не. Еще полезет купаться в Фонтанку, — ответил Кабанчик, убирая золотую коробочку, содержимое которой на черном рынке (а на белом оно и не продавалось) стоило в пять раз больше золотой тары. И тянуло этак лет на десять строгача.

В этом был особый кайф, не меньший, чем ночная пирушка в музейном дворце. Проноситься по городу с мигалками, таская во внутреннем кармане 226-ю уголовную статью. Не про тебя писанную. Ну, и до кучи понимать, что в этой изящной золотой коробчонке меньше стотысячной доли веселого товара, который ты импортируешь в Россию. Надо же использовать статус особого таможенного благоприятствования, обеспеченный тебе вице-премьером.

* * *

Каждый новый год в России принято ждать с тревогой. В этом году ожидания оправдались с избытком.

Обозреватель «Негоцианта» Тележкин оказался не прав. Хозяева алкогольных предприятий чуть-чуть поднажали на правительство, то — на законодательный орган вертикали, Дума поскрипела, а потом сразу в трех чтениях ввела особый налог на «розничное сырье для производства спиртосодержащих напитков». Проще говоря, сахар обложили дополнительным налогом в пятьдесят процентов — держись, самогонщики!

Самогонщики как раз удержались и подняли цены на свою продукцию не так свирепо, как законные производители. Зато взвыли простые потребители, как сахара, так и кондитерских изделий. Владельцы соток не без страха ждали сезона земляники и смороды — как варить варенье на зиму?

Тех, кто привык растить овощи-фрукты с избытком, для продажи, ждала новая неприятность. Впрочем, задевшая не только садоводов. В одном бразильском штате, названием напоминавшем модный коктейль, картошка заболела какой-то невиданной болезнью, губившей ботву и менявшей цвет клубня с розового на красный. От этой заразы где-то гибла половина урожая, где-то треть, чаще и того меньше.

Попав в северные широты (а попала быстро), зараза эта вообще поражала не более десяти процентов картохи в поле. И, тем не менее, термин «красная картофельная чума» разлетелся по миру со скоростью Интернета. А тут еще где-то, то ли в Африке, то ли в той же Бразилии, от покрасневшей картошки умерли несколько человек. Или не от нее, а просто по соседству с покрасневшей картошкой. В любом случае этого хватило для изрядного шороха, подхваченного чиновниками от Всемирного здравоохранения.

В России, казалось, все будет как обычно. Гарант здоровья страны, господин Ищенко, запретил экспорт картофеля из Бразилии, затем посовещался с владельцами наиболее приближенных фармакологический компаний и предложил населению список спасительных препаратов, не очень дешевых и при этом не совпадавших с рекомендациями ВОЗ.

Но потом свое слово (конечно, не вслух) сказали хозяева торговых сетей. Они уже изрядно пострадали от нового закона о торговле и хотели возмещения убытков. А лучший способ, как известно, устранение конкурентов.

В России (понятно, без всяких думских голосований, просто правительство распорядилось) появились новые нормы внутреннего фитоконтроля. Защитить население от чумной картошки, ну и заодно от прочих потенциально заразных овощей-фруктов. Ужесточились требования к лабораториям и сопроводительной документации: если прежде груз помидоров или того же картофеля проходил контроль, сравнимый со школьным медосмотром, то теперь серьезность повысилась до уровня отряда космонавтов.

Большие торговые сети, понятно, выкрутились легко: для них нужную документацию привозили импортеры, да и лаборатории прямо в портах и при таможне быстро выдавали нужные справки. Крупные статусные рынки, вроде Центрального рынка в Москве или Кузнечного в Питере, покряхтели, но тоже обзавелись лабораториями, от чего любой фрукт-овощ подорожал на рубль-два. Хуже пришлось обычным окраинным рынкам. Самый дешевый вид торговли, прямо с борта грузовика, оказался приравнен едва ли не к публичной продаже наркотиков. Ну и бабки, продававшие дары своих огородов у метро и магазинов, уже не могли рассчитывать на милость правоохранителей.

У тех, кто за рулем, появились свои проблемы. Защитники прав автомобилистов, утверждавших, то во всем приличном мире вместо налога на лошадиные силы повышают налоги на бензин, договорились до того, что государственный акциз действительно повысился. А регионы, которым дали право обналоживать лошадиные силы, помаленьку начали прижимать автовладельцев в пользу своего бюджета.

Оставалась одна, правда, очень уж странная радость. Если магазинная и подпольная водка подорожали (но не так, как прочие продукты), то синтетическая наркота ощутимо подешевела. Похоже, широко раскрылась та брешь, в которую и тек этот поток.

Крики, призывы к здравому смыслу и маломощные протесты не помогали. Впервые за несколько последних лет Россия в действительности поняла, что у нее две власти, а не одна. «Все эти распоряжения от Правительства», — говорили губернаторы. «Политику на местах проводят губернаторы, а они от Президента», — уточняли министры по каждому поводу, а иногда и без него. Искрилась легкая напряженка, недостаточная для разлома, но в такой атмосфере любые призывы к здравому смыслу выглядели как минимум абсурдно.

Страна впала в непривычное весеннее уныние. Слова старой песни о подростковой любви «Я знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро» по праву претендовали на лозунг момента.

* * *

«Интересно, кто звонит?» — подумала Татьяна, выходя из ванны.

Резюме, точнее, не резюме даже, а рассказ в блоге о своих трудовых злоключениях Таня распространила по Интернету. По нему и ждала ответов-новостей о том, что кому-то нужны ее услуги.

Резюме о трудоустройстве рассылать ей пришлось не случайно — прежней работы она лишилась. Произошло это так.

Большой журнальный материал написался легко и быстро. История о том, как обычный районный предприниматель за два часа прекратил массовые беспорядки и разблокировал федеральную трассу, конечно, на телеэкраны не попала. Но подробно или мельком ее упомянули крупные газеты, а уж в русской части Интернета она стала и топом, и хитом чуть ли не на неделю. Потому редактор торопил Татьяну: скорее, пока не остыло.

Материал «Зимовецкое чудо» наконец-то вышел, причем, благодаря поспешности, почти без правок и сокращений. После этого блог Тани по количеству обращений ворвался в первую десятку рунета. Она отвечала на бесчисленные вопросы, иногда давала ссылки на порталы предприятий Столбова, иногда посылала на известное трехбуквие. Это в том случае, когда заходили совсем уж отвязные юные коммунисты и ругались по поводу «буржуазии, угнетающей трудящийся народ». Или по поводу настойчивых анонимных вопросов: сколько она получила за этот пиар?

При этом Таня понимала: такие мелкие наезды — легкий шелест ветерка на океанском побережье. Если бы деятельность Столбова кого-нибудь обидела бы и напугала всерьез, были бы настоящие бури. В Москве хватает государственных контор, в которых протирают покрышку офисных кресел немало бездельников. Некоторым из них разрешают пользоваться Интернетом за государственный счет при условии выполнять время от времени прямые поручения начальства. К примеру, выходить на некоторые форумы и козлить кого-нибудь. А еще есть боевые бригады хакеров, готовые повалить или осквернить любой ресурс…

Пока таких виртуальных проблем ни у Тани, ни у Столбова не было. Зато появилась другая неприятность — вполне традиционная.

Однажды ее вызвал редактор:

— Хорошие новости, Танюша. Да, не удивляйся: такие еще бывают. Говорил с акционером, короче, нам финансирование до конца года и утвердили, и перечислили. Даже можем расширяться: я планирую отдел спецпроектов и хочу, чтобы ты его возглавила.

Радоваться Таня не торопилась и оказалась права.

— У акционера есть несколько важных просьб по поводу редакционной политики, но это сейчас вас не касается. Как говорится, корректировка траектории в процессе полета. Пока же прошу вас помочь в подготовке гвоздевого материала июньского номера. Рабочее название очерка «Изнанка чуда г-на Столбова».

Таня посмотрела на редактора не то чтобы с удивлением, скорее с долгожданным и печальным пониманием. Она была удивлена тем, что ее рассказ о путешествии в Зимовец вообще появился в журнале.

Кроме того, стало ясно, для чего на прошлой неделе в Зимовец был командирован молодой коллега, вчерашний стажер. Юношу направили в Зимовец вместо обещанной поездки на кинофестиваль в Венгрии, поэтому он уехал в печали и вернулся с выводом: «Все — колхозный отстой».

— А эта работа предполагает новую командировку? — спросила она.

— Нет. Все необходимые данные у нас есть. Что привез Глеб, что-то — открытая статистика. И еще план материала.

— От акционера?

Редактор кивнул.

Татьяна попросила его подвинуть монитор компьютера, посмотрела. Не смогла сдержать удивленное хмыканье:

— К примеру, как удалось отработать пункт «Здесь хорошо работают и быстро умирают»?

Редактор улыбнулся доброй улыбкой гримера, подготовившего оперную певицу возраста старой графини к исполнению партии Лизы в «Пиковой даме».

— Все просто. Глебушка изучил статистику районной смертности. Так как мы согласны с вашими словами «все сколько-нибудь значимое производство, сохранившиеся в Зимовецком районе, так или иначе, связано с Михаилом Столбовым», следовательно, все смерти в районе от производственных причин, в том числе аварий грузового транспорта, имеют прямое отношение к его предприятиям.

— А глава «Увольнение? Только в окно?»

— Обработка статистики районных суицидов по тем же принципам. Плюс, по мнению Глебушки и помогавших ему экспертов, отдельные несчастные случаи тоже можно считать самоубийствами, а пищевые отравления — неудачными суицидами. Здесь, кстати, упоминаются ваши слова об «атмосфере единства» и делается, в общем-то, естественный вывод, что в такой атмосфере любое уголовное дело по статье «доведение до самоубийства» заведомо бесперспективно.

— Я особо отмечу в завещании: в случае моей смерти дело против начальства не заводить.

Пока редактор оценивал юмор, Таня пригляделась к следующему пункту:

— «Содом районного масштаба». А это о чем?

— Это Глебушка подсуетился сам. Даже мне понравилось. Вышел на интернет-сайт «Любовь-морковь» нашел поиском анкеты Зимовецкого района, задал параметр «Парень ищет парня». Из двух тысяч анкет — надо же, как там Интернет развит, — нашел четырех гомиков и одно садомазо. Всем назначил свидание в баре, ну, они, правда, сразу разбежались, узнав, что он журналист. Все равно вечер в «самом престижном голубом кафе Зимовца» описал со смаком.

— Жаль, что они его не поимели под руководством садомазо, ему бы понравилось, — сказала Таня и, не успев выслушать обиженную реплику редактора, спросила: — А это что? «Правовое поле конкретных поняток»?

— О связи Столбова с криминалом Зимовецкого района. Кстати, о том, что лица, приближенные к Столбову, регулярно встречаются с криминальными личностями, в частности с вором в законе Федосом. Почему смеешься?

— Простите, вспомнила тот эпизод. Да, Иваныч, кстати, а что же от меня требуется? Покаяние на страницах родного издания и согласие с результатами расследования?

Редактор искренне замотал головой и взмахнул руками: кто подумать, что он может такое потребовать!

— Танюша, разве я свинья — такое предлагать?

— Ты должна поспорить с Глебушкой, поругать его за поспешные выводы, правда, и самой пожалеть, что слишком мало времени потратила на Зимовец и могла многое не заметить. Частично признать его правоту. Пусть будет некий компромисс мнений и как следствие — ощущение достоверности у читателя.

— Зачем мне участвовать в этом цирке? — спросила Таня.

Редактор посмотрел на Таню пристально и напряженно. Похоже, он подкачивал себя внутренним раздражением.

— Слушай, сестричка! («Была бы мужиком, небось, сказал бы „Слушай, старик“!», — подумала Таня) Давай не играть в детский сад. Ты же знаешь мою редакционную политику: свобода талантливой джинсы. Твоя статья про Столбова — талантлива в степени, близкой к гениальности. Потому мне все равно, сколько ты с него взяла денег. Но, — редактор резким жестом не дал Тане вставить слово, — прямые требования вышестоящего руководства надо выполнять. Ты же, надеюсь, с этим Столбовым контракт не подписала на информационное обслуживание?

Таня мотнула головой.

— Вот видишь. Ты написала правду по бизнес-заказу, теперь мы напишем правду по госзаказу. Не перебивай, — редактор повысил голос, — не девочка, сама знаешь, что честных барыг не бывает! У нас, по крайней мере. Каждый или под красной крышей, или на бандитском общаке. А если такого уровня, значит, его крышует одна из кремлевских башен. Этого Столбова — президентская башня. Теперь поступила просьба с другой стороны восстановить баланс. Что я и делаю…

Таня прекратила спор. В тот же день написала за явление об увольнении. А также докладную записку на имя главного редактора. В ней попросила редакцию воздержаться от публикации лжи.

И заявление, и записка остались без внимания… Тогда она рассказала в своем блоге о готовящейся публикации. Ее рассказ «Город грехов: технология производства» несколько дней возглавлял всевозможные рейтинги популярности.

Заявление об увольнении, естественно, было подписано.

Итак, Таня искала новую работу. И тут позвонил Столбов.

— Здравствуй, Татьяна Анатольевна, — весело сказал он. — Слышал, как ты за меня воюешь, — спасибо. У меня новая должность, знаешь уже?

— Здравствуйте, Михаил Викторович, поздравляю.

— При встрече поздравишь. Мне кадры нужны. В том числе пресс-секретарь. Сегодня к вечеру в Питере будешь?

— Буду, — ответила Татьяна.

И едва ли не каждой клеткой тела ощутила заполняющую ее радость и уверенность.

Не потому, что предложили работу. Работу она нашла бы, не сейчас, так осенью. Но только сейчас Татьяна поняла, что не просто не забыла Столбова, а желала увидеть его еще один раз. Пообщаться, поработать. Просто побыть рядом, вместе. И как можно дольше…

«Вот и еще одна отгадка „Зимовецкого чуда“, — подумала она. — Тот, кому понравился Столбов… а может, и тот, кто понравился Столбову, не хочет с ним расстаться».

* * *

Питер тем и отличается от Москвы, что по этому городу можно ходить пешком. Однако Таня лишила себя такого удовольствия — торопилась к Столбову, да и погода не самая радостная для прогулок — вязкая жара и городской смог, облепивший вечерний город.

Шофер, согласившийся отвезти ее в полпредство, не сразу разобрался с адресом.

— А, там, где дворец бракосочетаний был, — вспомнил он. — Хорошее было место, жаль, что бездельникам отдали.

О том, что в здании появился новый хозяин, он не слышал. Узнав о смене полпреда, буркнул: «Все равно, ничего он не решает!» Даже вздохнул пару раз, будто жалея, что запросил с Тани слишком малую плату за поездку в царство бездельников.

Уже в холле бывшего дворца (сначала князя Кочубея, потом — бракосочетаний) Татьяна разделила сотрудников полпредства на две категории. Одни глядели на окружающую действительность с тоской, обидой, затаенной злобой и еще более затаенной надеждой: вдруг мир опять встанет на ноги? Другие оглядывали явно непривычную обстановку с уверенным интересом: и не с таким справлялись! Эти другие не суетились, не мельтешили, но и не прогуливались вразвалку.

Столбов был весел, жизнерадостен и неофициален. Таню обнял — та покраснела, предложил погулять по анфиладе комнат («в кабинете засиделся»).

— Слыхал, что ушла из своего журнала. Молодца. Не ожидал, честно говоря.

— Я и сама не ожидала. Решаете кадровую проблему?

— Опять взялась за интервью? Знаешь, какое открытие я сделал? У меня, оказывается, прекрасный кадровый резерв. Я почти все начальство из Зимовца вывез, а там остался второй эшелон, и уже вторую неделю — никаких заморочек, прежних руководителей почти не дергают. Разве спросят: где у вас заначка с коньяком?

— А здесь такие заначки разрешены?

— Конечно. У меня запрещено только не выполнять прямые трудовые обязанности.

— А как с прежним коллективом?

— Каждый получил шанс остаться. Сразу стало понятно: не все им воспользуются. Так что первым делом подпортил статистику по округу — увеличил безработицу. Зато сделал еще одно открытие — понял суть работы полпредства. Оно старалось не ввязываться в дела губернатора Санкт-Петербурга, а заодно губернаторов остальных субъектов по Северо-Западу. И задача эта до моего прихода успешно выполнялось. Я честно предупредил: придется не просто работать. Придется ссориться.

— Хоть кто-то остался?

— Немало. Я применил кастинг Александра III. Слыхала? Очень просто. Вызывал руководителей отделов, понятно, по одному, и говорил, мол, собираюсь назначить вас своим замом, но мне нужно знать, кого вы намерены взять в свои заместители, назовите минимум две кандидатуры. Руководители, конечно, радуются обещанному повышению, но понимают: работать я заставлю. И называют своими будущими помощниками самых дельных ребят и девчонок, чуть ли не с курьеров и секретарш. Один зам — кум, или племянник, или просто дружбан, зато другой — нормальный кадр. А если одна фамилия повторяется у разных руководителей… Вот так за две недели я получил список лучших работников. Сейчас притираются к моим, учатся работать вместе.

— И меня вы так вычислили? — улыбнулась Таня.

— Нет. Насчет тебя обошлось без кастинга, ты уже начальник пресс-службы. Решай, кого оставить.

— Присмотрюсь и решу. С чего начинать?

— Пиарить мои заслуги пока рано — нечего. Попытайся понять, что нужно делать. Узнай, что не сделал предшественник. Наше отделение по Вологодской области, там, кстати, как на всей Вологодчине, кадры нормальные, прислало письма детей Деду Морозу. Он же в Великом Устюге живет. Ему письма со всей России пишут. Ну, Москве и Нижнему Тагилу наше полпредство помочь не может, поэтому здесь только письма Северо-Западного округа. Я на некоторые взглянул вполглаза. Безобразия. Посмотри, отбери, где совсем грустно, и наметим алгоритм, как их отработать.

— Вы это серьезно? Ну, насчет Деда Мороза?

— Я как-то при тебе сказал, что не шучу даже первого апреля.

* * *

Здравствуй, Дед Мороз.

Извини, что пишу тебе сейчас, весной. Но мне нужен подарок не к Новому году, а сейчас. У меня есть сестренка Алина, ей три года. А мне уже шесть, и первого сентября я пойду в школу. Алина останется одна дома.

Мама хотела отдать Алину в детский сад. Там ей сказали, что у них мест нет. Тетя-начальница сказала ей: «Вы, мамаша, с луны свалились? Нормальные мамаши занимают очередь в детском саду, пока еще не родили, а вы решили, будто для вас сейчас место есть! Пусть ребенок сидит дома с бабушкой, или наймите няню».

Бабушка Аня умерла давно, когда я была маленькая. Денег нанять няню у мамы нет. Поэтому, Дед Мороз, подари, пожалуйста, нам няню. Только чтобы она была добрая.

Даша Терентъева,

город Нямдора, Карелия.

* * *

Немного позже прихода Столбова в полпредство на Северо-Запад пришло глобальное потепление. Преждевременно, резко и без всяких намеков на прекращение. Ко Дню Победы установилась страшная жара — купаться было холодно только в Неве и Ладоге, в остальных водоемах — хоть по часу плескайся.

Черемуховые холода не состоялись. Два-три редких майских дождика оказались на редкость скудными, смех один, а не дождики, даже зонтов не смочили, не говоря уж про землю. С запада налетали тучи, но они проносились над городом, что твоя фанера над Парижем, проносились, если верить синоптикам, чтобы излиться над Валдаем.

Так что сезон белых ночей выдался не то что без ливней, гроз и наводнений, но даже без пошлой мороси. Зонты пылились на полках, в иных квартирах ими не пользовались с прошлой осени.

И туристы, и аборигены радовались такому подарку природы. Подшучивали: на Неву, мол, в этом году можно не только любоваться, можно и купаться в ней. Кайф портила лишь одна неприятность. Безветрие, окончательно установившееся в июне, окутало город жесточайшим смогом. Доброе начальство отпускало подчиненных, имевших загородные дачи, уже в четверг. Прочий народ терпел в городе.

Глава 2

Дым затягивал не только город, но и областные дороги. Из-за него и произошло ДТП, в иных условиях, пожалуй, невозможное.

Случилось оно на Таллинском шоссе, на границе Кингисеппского и Волосовского районов. Тракторист агропредприятия «Новое знамя» совершал обычный рейс с прицепом, полным навоза. Основной сложностью маршрута считался перекресток проселочной с шоссе — иной раз приходилось ждать минут пятнадцать, пока возникнет окно в бесконечной веренице летящих машин.

Сегодня Витька Сорокин, водитель почтенного годами «Кировца», твердо решил не уступать дорогу «бандюкам и буржуям». Решимость укрепила ночная гулянка с подругой Светой и ранний выход на смену без всякого протрезвления. А тут еще эта погань нечеловеческая — торфяная дымовуха… Короче, зол был Витька на весь мир и со злости этой поехал через шоссе, несмотря на слышавшуюся вдали милицейскую сирену. «Успею, — думал он, — а не успею, так он притормозит. Сам же поймет: чего взять с меня и моего долбаного колхоза?»

Уже на середине трассы чуть-чуть протрезвевший Сорокин удивился тому, как быстро приближается сирена. «Под сто двадцать жарит, а то и больше».

Тут как раз мент и вылетел из дымного тумана. И за секунду до неизбежного удара о «Кировец» совершил единственный маневр, дающий ему хоть какие-то шансы: рывком руля свернул налево и, кувыркаясь, отправился в кусты.

Витька не успел решить, радоваться или ужасаться такой судьбе мента, как понял, из-за чего заливалась сирена. Сзади несся фургон на скорости, почти невозможной для машины этого класса. Над кабиной крутился желтый маячок.

Не важно, что в эту минуту думал Витька, да и думал ли вообще. Важно, что случилось. «Кировец» почти переехал шоссе, но путь фургону преграждал прицеп. Шофер фургона, в отличие от мента, стал выворачивать вправо. И почти вывернул. Но стал жертвой своей дикой скорости и медлительности прицепа…

Удар Витька ощутил. Даже слетел с сиденья и слегка покарябал лицо. Выругался, смахнул кровь, заглушил трактор.

Ментовская машина улетела далеко, сразу и не разглядишь, где приземлилась. Поэтому Витька, выпрыгнув из кабины, отправился смотреть, что случилось с фургоном. Заметим, к его чести: о судьбе своего навозного прицепа он пока не думал.

С первого взгляда Витька понял: все очень плохо. Фургон лежит на боку, кабина разворочена и сплющена. А что стало с водилой, лучше и не думать, чтоб не стошнило.

Сорокин осторожно, ступая чуть ли не на цыпочках, приблизился к кабине. Стекло было покрыто паутиной трещин, но не разлетелось. Ни стонов, ни шевелений не было. Доносилась лишь какая-то веселятина от «Европы плюс». «Ладно, МЧС вытащит», — подумал Витька.

Вообще-то он мог бы вскарабкаться на разбитый фургон и попытаться до приезда МЧС открыть дверцу кабины, а если кто-то жив, то и попытаться вытащить. Так Витька и хотел сделать. Но у похмельного стресса своя философия. Она подсказала Витьку, что он не реанимобиль и раненым, если и вытащит, не поможет. Да к тому же Сорокин отвлекся на содержимое, вывалившееся из распахнувшихся от удара дверец фургона.

Груз оказался простецким — коробки с бананами. Зеленые и доспевшие в пути (их аромат пробивался сквозь запахи бензина и машинного масла). Витька нагнулся и потянулся… Но не к банану, а к небольшой пластиковой коробке, лежащей среди большого короба. Взыграло подпитываемое невыветрившимся хмелем любопытство. Сорокин не мог представить какое дополнение к бананам должно перевозиться в коробках с ними.

Он открыл футляр и увидел разноцветные таблетки, а может, жевательные конфеты. «Их что, продают вместе с бананами? Для детей?» Правда, рисунки на конфетках были совсем не детские: зодиакальные знаки, числа — чаще всего три шестерки.

Сорокин не читал сказку про Алису, но как-то получилось, что его рука протянулась к таблетке с надписью «Eat me!». Рука взяла таблетку и положила в рот.

Судя по гадостному вкусу, это была не жвачка. А значит, надо глотать, а не жевать. Сорокин проглотил.

Таблетка сработала быстро. Не успел Витька завершить осмотр внутренностей фургона, как к нему вернулась ясность ума и мысли. Правда, радости она ему не принесла. «Я не знаю, сколько народу угрохал, а таскаюсь здесь среди фруктов и конфет», — пришла ему в голову мысль. А так как таблетка еще и подарила определенную бодрость, то он решил немедленно забраться на кабину и попытаться вытащить хоть раненых, хоть трупы.

И он направился к кабине. Правда, перед этим нагнулся и поднял горсть разноцветных таблеток. Зачем добру пропадать!

Сделал несколько шагов и остановился, чуть не вскрикнув от радости. Дверца кабины медленно открылась, и из нее высунулся пассажир, верно экспедитор, сопровождавший груз. Лицо экспедитора было в крови, но двигался он более-менее уверенно.

— Эй, браток, — крикнул Сорокин, — ты в поря…

Витька замолчал. Незнакомец левой рукой смахнул кровь с лица, а правую руку протянул в сторону виновника аварии. В руке был пистолет.

— Стоять, — хрипло произнес он, наводя оружие.

Так они и простояли несколько секунд — окровавленный незнакомец, то и дело проводивший левым запястьем по глазам, и замерший Витек Сорокин. Из руки Витька одна за другой, как скупые слезы, падали таблетки. Сердечки и кубики сразу замирали, колесики катились по треснувшему асфальту на пыльную обочину.

Когда-то Витька служил в зоновской вохре. И вынес оттуда, в том числе понимание того, когда оружием просто угрожают, а когда прицеливаются для выстрела. Да и таблетка малость прочистила его хмельной мозг.

Витек по-кенгуриному скакнул в сторону и кинулся по дороге. Он услышал звук выстрела, инстинктивно пригнулся на бегу…

Не попал, сука! Не попал! Может, стоило бы рвануть на обочину, но вдруг там канава? Задержится — и конец.

Бросив молниеносный взгляд назад, Витек увидел, что «экспедитор» уже вылез из кабины, утвердился расставленными ногами на асфальте и готов снова стрелять.

«Пидор, он же должен меня в ментовку сдать, зачем застреляет?» — чуть не плача от страха и злости думал Витька, а сам, петляя, как заяц, бежал по дороге. И надеялся на торфяно-дымовую завесу.

Его догнала лишь четвертая или пятая пуля. Ударила в лопатку, и Витька свалился лицом на асфальт.

«Может, решит, что убил?» Но тут же Витька понял, что в очередной раз за это утро ошибся. Экспедитор ковылял по обочине — медленно, но целенаправленно. «Добить, сука, хочет».

Витька вскочил и, скособочившись, рванул по шоссе так резво, как только смог. Несмотря на боль, все-таки старался выписывать спасительные зигзаги. «Хоть бы кто навстречу. Ага, едут. Вот везуха! Менты!!!»

Действительно, это был ментовский «уазик». И он тормозил.

От радости — вот оно, спасение! — Витька забыл сделать очередной зигзаг. Пуля, выпущенная преследователем, вошла ему в плечо, опять швырнув на асфальт…

* * *

Гадостный дым, заполонивший Питер, привел к тому, что на один день сократился даже июньский Экономический форум.

На разговоры об инвестиционных технологиях, наномодернизации, несовершенстве сырьевой модели, неизбежном появлении новых мировых валют и справедливой цене на нефть (нефть опять дешевела, будь она неладна!) отвели два дня. Третий, как всегда, это прогулки по каналам и рекам, Эрмитаж и опера в Мариинском театре. Для особо продвинутых — пати на борту «Авроры». Но, несмотря на могучие кондиционеры в номерах отелей, автомобилей и залах, гости за первых два дня поняли, что в этот сезон Питер для прогулок не предназначен. Поэтому неформальная часть конференции свелась к пиршеству-фуршету и отъезду в Пулково-2, поспешностью схожему с эвакуацией.

Новый полпред в форуме тоже поучаствовал, правда, отдельно не выступал, но встречался с людьми: с нашими отечественными министрами и олигархами и с их зарубежными собратьями. Переводчиком у полпреда работала Татьяна.

Сам Столбов ни к кому первый не подходил, но к нему обращались часто. Ксерокопия статьи «Зимовецкое чудо» оказалось едва ли не самым востребованным материалом форума.

Когда гости разъехались, Президент нашел час заехать в полпредство к своему новому назначенцу.

— Весело у тебя, — сказал он, прогулявшись по этажам и посмотрев на новых сотрудников.

— А у меня всегда весело, — ответил полпред. — Кстати, жаловаться уже начали?

— Пока не слышно.

— Жаль. Значит, плохо работаю. Ничего, Анатолий Дмитриевич, скоро дождетесь. А как, кстати, у вас? Контора не донимает?

— Чувствую, отстала. Сработал ваш совет. Уж не знаю, как они с грушниками — напрямую поговорили или намеками, но у меня появилось ощущение баланса и полной стабильности.

Столбов кивнул, мол, всегда рад помочь, господин Президент.

— Премьер, правда, дуется, — продолжил Президент, — но я ему его же слова напомнил. Про диктатуру закона. У каждого свои полномочия, пусть не удивляется, что я ими пользуюсь. А если не нравится, пусть как лидер главной партии страны меняет Конституцию.

— А вдруг возьмет и изменит? — сказал Столбов.

— А я тогда свою партию создам. Или тебе поручу ее создать и взять в Думе большинство, — ответил Анатолии Дмитриевич.

И Президент, и полпред вежливо посмеялись, как и полагается после обмена удачными шутками.

— Наверное, проще создать новую партию, чем двум губернаторам договориться, как быть с этим — Столбов указал на окно, и гость понял без намеков — уж настолько стала видна глазу серая полоса над Невой. — Город страдает из-за того, что область горит, но никак ей помочь не может. Или не хочет — непонятно. Если все так будет и дальше, придется объявлять чрезвычайное положение. Объявлять придется одновременно в двух субъектах Федерации, а ответственный человек должен быть один. Иначе опять будет не договориться.

— Может, тебя поставить?

— Думаю, рано полпредство в огонь бросать. Может, достаточно будет добавить МЧС техники, горючего да вертолеты перегнать из Сибири. Смотрел прогноз, за Уралом нормальная погода, дожди и все такое. Пусть поделятся.

Президент ответил, что подумает…

* * *

В начале июля обещанное подкрепление от МЧС все же прибыло — колонна из двух экскаваторов, четырех автоцистерн, четырех «Уралов» и тридцати человек живой силы. Техника имела заслуженный вид, похоже, отправители рассчитывали на халявный ремонт в Ленинградской области.

Одновременно областное МЧС получило намек: можно получить и больше, но лишь по расчету. В том числе и дополнительную авиацию. Просто так ее присылать не собирался никто. Другие регионы России боялись остаться без противопожарных резервов.

У питерских пожарных подмога не вызвала никаких эмоций. За месяц непрерывной борьбы люди зверски устали, срывались, пили после очередной победы в бесконечной войне и выбывали на неделю. Были и жертвы: кто-то погиб в дорожной аварии, случившейся из-за смога, кто-то обгорел, провалившись в тлеющую болотную западню. Иногда работники с многолетним стажем после месяца непрерывного труда отправлялись на выходные к семье и не возвращались в отряды — семья не отпускала.

Техника оказалась слабее личного состава. От бесконечных поездок не выдерживали даже «Уралы», а уж «газики» и автобусы ломались один за другим. Вертолеты все чаще и чаще оставались на аэродромах на ремонт, но и он проходил с запозданием: бюджет МЧС не предполагал такого бесконечного марафона. Еще хуже было с горючим. «Вы что, баб катаете на вертолетах?» — спрашивали в Москве, и крыть в ответ было нечем: в прежние, спокойные сезоны бывало и так.

Сушь и жара понемногу делали свое дело: вытягивали воду отовсюду, откуда можно, разве только не из Ладоги и Невы. И то в Питере уже шутили, что через месяц удастся перепроверить легенды обо всех немецких самолетах, сбитых в блокаду и упавших в Неву. Хозяева прогулочных суденышек в иных местах сбавляли ход, опасаясь проскрести по дну. Прогулок стало мало, и даже не потому, что туристы не приезжали в Питер. Просто от зловонных каналов хотелось держаться подальше.

За городом было совсем не до шуток. Средних размеров озерца распадались на пруды и лужи. Речки высыхали до ручейков, потом высыхали и ручейки.

Прежде непроходимые трясины становились загадочным ковром, колыхающимся под ногами, как водяной матрас. Болотная зелень высыхала и съеживалась, зеленые перемычки между чащобами превращались в сухостой, который можно ломать охапками и бросать в костер вместо бересты.

Над Карельским перешейком установилось полное безветрие. Дым от пожаров висел над торфяниками, как воздушный шарик на нитке. От жары (а под тридцать держалось даже ночью) устали не только люди, устала и природа…

* * *

Вся остальная Россия тоже понемногу задыхалась. Но — по другой причине. Весенние подорожания никуда не ушли, и забыть о них удавалось, лишь думая о новых бедах и напастях.

РЖД в очередной раз признало пассажирские перевозки убыточными и ввело двадцатипроцентный летний тариф. И на купе, и на плацкарты. Большинство областных правительств, желая спасти бюджет, ввело такое же подорожание и для пригородных электричек.

Обычно от алчности железнодорожников население спасалось автобусами — душными, тесными, но дешевыми. Мелкие автобусные компании стали, было посылать «живые рекламы» прямо на вокзалы, соблазняя граждан демпинговыми поездками. Но на этот раз железнодорожники нанесли эффективный ответный удар.

За одну неделю произошли два ДТП с участием автобусов. Одно, на Северо-Западе, — исключительно из-за дыма. Жертв не хватило на федеральный траур, но было достаточно для энергичной газетно-телевизионной кампании; наиболее корректным и выдержанным с эпизодом был энтэвэшный фильм «Братский гроб на колесах».

На фоне таких страстей правительственный указ о том, что лицензии на междугородные перевозки может иметь не абы кто, а лишь крупные компании, смотрелся как народное требование. И указ не замедлил появиться. После чего число конкурентов РЖД одним махом сократилось на треть, а стоимость проезда в междугородных автобусах выросла примерно на столько же.

Тут произошел не сразу всеми замеченный, но характерный инцидент. Патриарх несколько раз обращался в правительство, а потом и лично к Премьеру с просьбой не поднимать железнодорожные тарифы и ввести мораторий на лицензирование автобусных предприятий хотя бы на период летних паломничеств. Ответили ему вежливо, но тарифы подняли.

Патриарх выступил с заявлением, в котором кроме очередного призыва народа к терпению впервые попросил власть имущих быть внимательнее к проблемам своих сограждан. А кто-то из патриарших приближенных отметил в своем блоге, мол, не стоит надеяться, что в ином случае Церковь заменит ОМОН: даже когда Иоанн Кронштадтский вышел с крестом к революционной толпе, она все равно пошла громить офицеров.

Следствием всего этого было некоторое охлаждение на официальном уровне между Премьером и Патриархом и совсем не холодная реакция некоторых пользователей Интернета. Прокатились две недобрые волны сообщений в ЖЖ и комментариев о «жадных попах, готовых урвать даже в кризис». Самая независимая из всех изданий, «Вольная газета», предположила, что если Патриарх будет вести себя, как Папа римский Иоанн-Павел II, то его ждет болезнь Альцгеймера. А популярная телевизионная передача «Гражданин и Закон» выпустила короткий сюжет о попах, вымогающих квартиры в наследство у одиноких старушек, и между делом легонько обвинило церковников в содомии.

Конечно, в то лето хватало и других беспощадных и пакостных информационных войн. Кто-то (ну, конечно же, не Премьер) организовал серию виртуальных нападений на Президента, старательно намекая, что он символ катастроф и проблем последних лет. Кто-то (ну, конечно же, не Президент) ответил утверждением, что правительство России послушно исполняет все приказы и прихоти монополий. Еще по мелочам поклевывали нового полпреда Северо-Западного округа, впрочем, чаще все-таки хвалили.

Но население, не охваченное Интернетом и равнодушное к аналитическим телепередачам, пока просто страдало. Причем по всей России: от дорогих поездных и автобусных билетов, от подорожавшего бензина, от дорогих продуктов и разгрома рынков. На Северо-Западе, и особенно в Питере, вдобавок к этому страдало от жары и дыма.

* * *

Глава самоуправления поселка Нямдора Борис Ульянович Военков пришел на рабочее место раньше обычного и выглядел заметно встревоженным. Подчиненные, вызванные вечерними звонками шефа, тоже пришли до начала присутственного времени..

— Проблема у нас, и, возможно, пренеприятнейшая, — сказал поселковый мэр. — Кто знает, что за люди поселились в пансионате еще с прошлого четверга?

Подчиненные — работники различных районных служб — стали строить разные догадки, из которых следовало, что никто толком ничего не знает.

Вообще-то пансионат существовал для туристов. Но в этом году туристы в Нямдоре стали редкостью. Главное же, двое приезжих вели себя непривычно. В лес не ходили, не рыбачили. Зато гуляли по поселку беседовали с жителями, заходили в организации. Одним словом, шпионили.

Версии выдвигались самые разные. Может, это политтехнологи, прибывшие перед выборами изучать электоральное поле? Или финансовая ревизия? Или террористы?

— Это мысль! — обрадовался мэр. — Нужно их милицией проверить.

Тут кто-то обратил общее внимание на отсутствие главы департамента по финансам — самого ругаемого, ценного и ответственного кадра администрации. Мэр пригорюнился. Если главного финансиста похитили боевики, еще куда не шло, но если его похитили ревизоры или он вступил с ними в сговор…

Глава уже хотел позвонить финансисту, но тут посыпались события, сделавшие звонок излишним.

Сперва позвонил зять, владелец двух магазинов и автозаправки. Сообщил, что на его глазах в поселок въехали пять машин и направляются к администрации. Уточнил: не милиция.

Мэру хватило ума и воли удержать восклицания и догадки при себе. Не стоит нервировать подчиненных раньше времени. Самому бы совладать с нервами.

Пытаясь совладать, Борис Ульянович лихорадочно вспоминал, кому задолжал, да еще столько, что на выбивание долгов пожаловала бригада аж на пяти автомобилях. Вроде как чист перед всеми…

Тут как раз таинственный кортеж подъехал к администрации. Одна из загадок разъяснилась сразу — поселковый главбух вышел первым и направился в здание, показывая дорогу остальным. Приезжая группа поднялась по лестнице и вошла в кабинет главы как к себе домой. Группу возглавлял мужчина средних лет с легкой сединой и, как показалось главе, со слишком самоуверенным, слишком хозяйским взглядом.

Борис Ульянович постеснялся попросить незнакомца представиться. А ведь он его видел. И недавно. Только где?

«Это новый полпред», — шепнули сзади.

— Здравствуйте, э-э… («Идиоты, да подскажите имя-отчество!»)

— …Михаил Викторович, — подсказал сам гость. — Здравствуйте, Борис Ульянович. Надеюсь, не очень нарушил ваши рабочие планы?

На лице полпреда была улыбка. Но глава понимал, что просто не хочет увидеть другое выражение на этом лице. Боится.

— Нет… Но вообще-то мы могли бы вас принять. Могли бы подготовиться. У нас знаете, такая рыбалка.

— Знаю, — сказал Столбов, сверля взглядом главу. — В следующий раз, времени мало. Сегодня я провожу выездное совещание. По важному социальному вопросу — обеспечению детей местами в учреждениях дошкольного образования.

Борис Ульянович умел держать удар. Даже неожиданный. И все равно позволил неприличную паузу в несколько секунд, а потом произнес, не скрывая растерянности:

— Но мы же его не пла… Мы не успели подготовиться в достаточной мере.

— Зато я успел подготовиться. — Столбов подошел к столу, отодвинул стул и сел на него. — Это сделала моя выездная рабочая группа. (Двое молодых людей из свиты слегка кивнули и глава понял: это есть таинственные жильцы пансионата.) — Программа решения проблемы разработана. Вам остается только выслушать, если вы не против.

Глава был не против. Хотя и не понимал, с чем ему предстоит согласиться.

— Начинай, Иван, — сказал Столбов.

От свиты полпреда отделился высокий человек в очках. Тот самый, Очкарик, как однажды окрестила его про себя Татьяна, впервые увидев в райотделе милиции Зимовца. Так звала его про себя до сих пор. Хотя знала теперь и имя-отчество, и биографию, полную грустных фактов. Спецназ, ранение, вынужденная смена профиля, переход на штабную работу и такие успехи в аналитике, что дивились выпускники Академии. Новый удар — дивизия расформирована, жена ушла. Иван выдержал и это: не спился, не связался с какой-нибудь бандой, пока не нашел Столбова.

Или пока Столбов его не нашел. Татьяна уже и сама-то не могла точно сказать: это она нашла Столбова или он ее.

Между тем Очкарик достал из кармана пиджака компьютер-наладонник и, поглядывая на экран, заговорил. Тон был официальный, но чувствовалась легкая издевка. Как и положено, когда понятны и факты, и суть происходящего.

— Значит, так. В поселке проживают четыре тысячи семьсот пятьдесят шесть семей, из которых двести шестьдесят три семьи насчитывают триста двенадцать детей дошкольного возраста. Из них сорок детей обеспечены местами в бывшем ведомственном детсаду «Малышок». Сто семьдесят шесть детей находятся в очереди на поступление в дошкольное учреждение. Сто десять участников очереди по своему возрасту могли бы уже сейчас быть зачисленными в детский сад. Одновременно с этим бывшее муниципальное учреждение дошкольного образования «Веснушка», способное принять, как минимум сто тридцать пять детей, с 1995 года используется не по своему назначению.

Столбов сидел, чуть покачивая ногой, и не отрывал взгляда от главы. Чем страшно последнего нервировал. «Что хочет он? Снять меня? Поставить своего человека? Но зачем полпреду свой человек в нашем захолустье? Ни нефти, ни газа, все предприятия стоят…» — перебирал в уме варианты Борис Ульянович.

А тем временем Иван сделал паузу и взглянул на главу, намекая на необходимость ответа.

— Я в курсе этой проблемы, — сглотнув, проговорил Борис Ульянович. — Но понимаете… в условиях экономической нестабильности и снижения рождаемости… Словом, площади «Веснушки» были невостребованы, поэтому их арендовали юридическая консультация «Домино плюс» и мебельный салон «Астрелька».

— А сейчас, когда рождаемость повысилась, — резко, уже без улыбки спросил полпред, — не имеет ли смысл вернуть детский сад детям?

— Конечно, вы, безусловно, правы… Но арендаторам необходимы новые площади, а помещению — ремонт. Следующий год, — вдруг вспомнил глава, — планируется объявить Годом ребенка. Наша администрация… Комплекс мер…

— А вы знаете, что с вашими замечательными арендаторами очень просто договориться? — перебил главу еще один из свиты полпреда, еще не старый, но уже совершенно седой человек. — Лично я и договорился. У всех же дети, даже у юристов и мебельщиков…

Провожаемый взглядами главы и его подчиненных Седой обошел стол, подошел к прикнопленной к стене карте поселка.

— Юристам нашлось помещение рядом с отделением милиции, в бывшем помещении игровых автоматов. Вот тут. — Седой уверенно обвел пальцем место на карте, а Борис Ульянович поразился тому, как быстро этот человек с внешностью помотавшегося по горячим точкам отставника отыскал на незнакомой карте нужный объект. — Думаю, будет справедливо освободить их от аренды до конца года. А мебельный магазин нашел себе место на рынке. Там ему будет хорошо. Кстати, в порядке помощи мебельщики оставили детскому саду немножко мебельного неликвида. Надеюсь, вы освободите их на пару лет от аренды за этот акт благотворительности?

«Это серьезно?» — хотел, было спросить глава. Но заметил в группе полпреда — только сейчас, что характерно! — директора мебельного салона и юридической конторы. Оба кивнули: да, все так, мы переезжаем.

— Хорошо, — выдавил из себя глава. — Мы рассмотрим этот вопрос и решим его положительно… Но проблема ремонта…

— Да, ремонт нужен, — перебил Седой. Так резко, что поселковый глава с предельной четкостью осознал, что этот седой человек когда-то командовал воинским подразделением. И не меньше чем ротой, а то и полком. — Эта проблема тоже решена. На днях завершится ремонт школы. Я связался со строительным управлением. Бригада маляров и штукатуров готова задержаться в поселке на неделю. Остается проблема денег.

Седой посмотрел на Очкарика. Тот кивнул, мол, да, это мой вопрос:

— Деньги… что ж, деньги — всегда проблема. Однако почти все проблемы разрешимы, не так ли, Борис Ульянович? Ведь ваш поселок в декабре празднует восьмидесятилетие и деньги на торжественные мероприятия должны прийти в октябре. Так? Я поговорил с уважаемым Владимиром Ивановичем. — Жест в сторону главы департамента по финансам, тот согласно, чуть ли не испуганно кивнул. — И мы пришли к выводу, что эти деньги следует заплатить ремонтникам, они готовы подождать до октября. Мы с Владимиром Ивановичем подсчитали, останется даже на детские кроватки и шкафчики.

— Но… понимаете… — Глава хотел произнести правильные, берущие за душу слова о том, что нельзя использовать праздничные деньги (которые он давно уже в уме все поделил и пристроил), нельзя лишать народа праздника, их и так у народа немного… Но высказаться ему не дали.

— Понимаю, — вернулся в разговор полпред Столбов. — Проблем с нецелевым использованием средств не будет. Уборку после ремонтников и прочие мелкие работы сделают родители-очередники. За полтора месяца — успеют. Праздник придется отгулять скромно. Без фейерверков и карнавала. Зато дети пойдут в детсад. Вопросы будут?

Вопросов не было. Была печаль поселкового главы и легкое отупение, да щеку подергивал легкий нервный тик. Кто-то из сотрудников полпредства положил перед ним на стол несколько листов бумаги.

— Уважаемый Борис Ульянович, — услышал глава тихие, почти проникновенные слова Столбова, — пожалуйста, посмотрите. От вас требуется поставить подписи в четырех местах. А этот лист, график работ, повесить на стену. Два или три раза узнать, как идет работа. И открыть детсад «Веснушка» тридцать первого августа.

— Но…

— Без «но», пожалуйста.

Это формально вежливое «пожалуйста» больше походило не на просьбу, а на звук взводимого курка.

— У вас, впрочем, есть и другой вариант, — еще тише, душевнее и грознее сказал Столбов. — Прямо сейчас начать решать проблему собственного трудоустройства. Выбирайте.

— Да, — торопливо согласился глава, — сделаем!

— Вот и отлично. Значит, к первому сентября место в детском садике получат и очередники, и дети, в очередь не записанные. Мест хватит?

— Да, всем хватит, — сказала пожилая дама с рыжем костюме и с халой на голове, председатель комиссии по социальным вопросам.

— Хорошо. Кстати, по поводу тех, кто не стоит в очереди… — Столбов повернулся к даме, взглянул ей в глаза. — Это вы спрашиваете у матерей-одиночек, забывших записать ребенка в детсад после роддома: «мамаша, вы что, с луны свалились?»

Любой другой взгляд председательница отбила бы возмущенной репликой: «Да кто вам такую чушь сказал? Или сами выдумали? С вас станет!»

Но сейчас так ответить не смогла. Под таким взглядом не врут. Наоборот, шмыгнула носом, чуть всхлипнула и тихо сказала: «Да».

— Да как вы могли, Любовь Петровна?! — возмущенно произнес глава. — Вы же позорите всю администрацию…

Столбов отмахнул рукой главе — сейчас я говорю.

Опять посмотрел на Любовь Петровну:

— Не надо так с людьми, уважаемая. Все мы бедные и усталые, понимать надо друг друга. Научитесь работать по-другому. Через год позвоню и проверю. И на открытие «Веснушки», — это уже главе, — пригласить меня не забудьте. Кажется, все? Тогда на крыло!

Свита полпреда двинулась к двери, а сам полпред подхватил главу под локоток и отвел в сторону.

Борис Ульянович не считал себя великим эмпатом, но сейчас явственно ощутил волны агрессии, идущие от полпреда. Не барского гнева, не мелкой зависти, не собачьей злости на то, что кусок увели из-под носа. А глубинной, грозной ненависти. Так ненавидят кровника. Так ветеран-партизан смотрит на ветерана-карателя.

От этой волны глава чуть не задохнулся. Ну, за что его может так люто ненавидеть представитель Президента по Северо-Западу? Чем он, маленький чиновник, смог насолить такому важному человеку?

— Два вопроса, — тихо, медленно и оттого особенно страшно проговорил Столбов. — Оба, считай, личные. Вопрос первый: что вы здесь целыми днями обсуждаете? Чем занимаетесь, если пустяковую проблему решить не смогли? Люди со стороны за два дня решили, а вы за год не почесались? Или чем-то совсем важным занимались, что важней повседневной человеческой жизни?

Глава то ли хрипнул, то ли кивнул, не зная, как отвечать.

— Пока думаешь — второй вопрос. Зачем тебе власть, если ты для людей не работаешь? Для чего мне власть, я знаю. А ты?

— Я… Ну да, я буду, — пробормотал глава по принципу: лучше хоть что-то, чем молчанка.

Вернусь и спрошу, — сказал полпред и направился за уходящей делегацией.

* * *

Уважаемый Михаил Викторович.

Я — Степанов Кирилл Сергеевич, капитан подразделения УВО по Кингисеппскому району. Понимаю, что мое письмо не по адресу. Но слышал, что вы смелый человек и не лжете. Прочтите, пожалуйста, письмо и скажите, можно ли что-нибудь сделать, или нет?

14 июля я совместно с патрульным экипажем УВО возвращался в наше управление по Таллинскому шоссе. В районе 85-го километра мы обнаружили место автотранспортного происшествия, а также гражданина, бегущего по дорожному полотну, и правонарушителя, стреляющего в него из боевого пистолета. Когда мы вышли из машины, гражданин упал, раненный правонарушителем, а последний прицелился в нас. В ответ на действия правонарушителя я произвел несколько выстрелов из табельного АКСУ, причинив правонарушителю ранения и тем самым, обезоружив его.

В руках у правонарушителя был пистолет предположительно системы Стечкина. В кармане я обнаружил удостоверение на имя Бориса Морозова, сотрудника охранной организации «Резерв».

Выяснив, что жертва правонарушителя, и он сам получили ранения, требующие госпитализации, мы вызвали медицинскую помощь и осмотрели место происшествия. Сначала мы обнаружили опрокинувшийся фургон, в кабине которого находился шофер, заблокированный упавшей машиной. Там же мы обнаружили трактор с прицепом, с которым столкнулся фургон, имевший номер Московской области.

Примерно в ста метрах от места основного происшествия была обнаружена перевернувшаяся милицейская машина, тоже с подмосковными номерами, а в ней двое сотрудников, получивших тяжелые травмы. После этого мы вызвали дополнительную «скорую помощь» и попытались сами оказать медицинскую помощь раненым.

К этому времени раненый гражданин, как позже выяснилось, шофер трактора, пришел в себя и обратился ко мне, показав две таблетки, со словами: «Вот за это меня убить хотели. Посмотрите в фургоне, там весь груз». Действительно, согласно предварительному осмотру разбитого фургона среди разбросанных бананов обнаружилось несколько емкостей с такими же таблетками.

Практически одновременно с экипажем районной «скорой помощи» и бригадой МЧС к месту происшествия прибыл автомобиль с группой лиц в штатском. Они представились сотрудниками ФСО и приказали нам отойти к своей машине. Поначалу мы отказались выполнить этот неправомерный приказ, и это чуть было не привело к инциденту с применением огнестрельного оружия, но в этот момент мне позвонило непосредственное начальство и приказало голосом (полным раздражения и волнения) выполнять все распоряжения сотрудников ФСО. После этого мы отошли, но все же добились эвакуации раненого шофера трактора в районную больницу. Увезти туда же раненого правонарушителя сотрудники не позволили.

Некоторое время спустя прибыли машины «скорой помощи» из частной клиники, и в нее был перенесен раненый правонарушитель. В другую машину перенесли шофера фургона, по моим наблюдениям не подававшего признаков жизни. Еще в одну машину отнесли раненых милиционеров экипажа сопровождения. Я сказал сотруднику ФСО, что «ребятам повезло», а он ответил на это: «Вам повезло больше. Если бы вы стали рыться в фургоне, вы бы сейчас им позавидовали». После этого старший группы приказал нам «ехать куда ехали» и добавил: «Мужики, если хотите нормально спать, запомните: ничего не было».

Этим же вечером выяснилось, что раненый шофер трактора перевезен из районной больницы в какое-то медицинское учреждение Санкт-Петербурга. В больнице мне сообщили, что у них не осталось никаких документов, содержащих сведения об адресе данной клиники. Где в данный момент находится Виктор Сорокин, мне выяснить так и не удалось.

Позже я посетил место аварии и не обнаружил там никаких следов происшествия. Как мне удалось выяснить, люди, представившиеся сотрудниками ФСО, позвонили в агропредприятие «Новое знамя» и приказали прислать шофера для эвакуации трактора и прицепа в хозяйство. Ни разбитого фургона, ни перевернутой милицейской машины на месте уже не было. Более того, я обнаружил лишь несколько осколков стекла и небольшие пластмассовые обломки. У меня возникло ощущение, будто место происшествия было вымыто и пропылесосено в полном смысле слова.

На следующее утро, когда я выходил из дома, ко мне подошли два незнакомых гражданина. Они показали мне удостоверение сотрудников ФСО и сказали: «Хватит играть в честного мусора. Тебе же сказали русским языком: не было ничего. Еще раз сунешься в больницу, или спросишь кого-нибудь — вылетишь из ментовки без подписи. А захочешь поиграть в майора Дымовского, будешь письма кропать или бздеть в Инете, запомни: второй раз твое имя всплывет уже в некрологе».

У меня осталось несколько таблеток, выпавших из рук раненого гражданина Сорокина. Три дня спустя я показал нашему сотруднику, который на службе много работал по наркотикам, а сейчас в отставке. Он сказал мне, что это «экстази», причем видимо, очень высокого качества.

Уважаемый Михаил Викторович. Два года назад я задержал торговца анашой в его доме. Когда мы его выводили, его мать стала нас проклинать и кричать: «Продал на рубль — в тюрьму, а кто на миллионы торгует, того ты не тронешь, кишка тонка, ментовская сука!» Я ей сказал, что ни одного наркобарыгу не отпустил и не отпущу. И вот теперь не знаю, как мне жить.

Дайте совет, что мне делать дальше: добиться, чтобы этому делу был дан ход, или просто нажраться и попытаться все забыть.

Капитан Кирилл Степанов.

Под письмом была резолюция Тани: «Полпреду для ознакомления, в полном объеме, вне очереди».

Глава 3

Добрый Дедушка Мороз!

Мама говорит, что ты волшебник. Пожалуйста, поколдуй, чтобы над нашим домом никогда не шел дождик.

У нас дом старый, двухэтажный, и у него течет крыша.

Мама и папа очень много раз ходили к начальникам, просили отремонтировать крышу нашего дома. Но им говорили, что дом очень старый и чинить его нельзя.

Мама часто плачет и говорит папе: давай возьмем кредит и купим новую квартиру. Папа отвечает, что сейчас кредит на новую квартиру дадут только волшебнику. Поэтому я не прошу у тебя новый дом для нас. Сделай так, чтобы, на нас сверху не капал дождик.

Витя Голик, поселок Нижнереченский,

Нижнереченский район.

* * *

— Это хорошо, Михаил Викторович, что вас недавно назначили, — еще на улице не узнают. Можно встречаться в людных местах.

— Зато я тебя сразу узнал, — ответил Столбов своему собеседнику-милиционеру. — Тебя, небось, Дукалисом в школе звали, потому ты и пошел в ментовку, после «Ментов».

— Правильно угадали, Михаил Викторович.

И действительно, Степанов был невысоким белобрысым крепышом с глазами цвета балтийского неба. Рассказывая свою биографию, он вспомнил, что бабушка была из водской деревни, но на водском языке почти не говорила, а уж он тем более.

Встречались они в ресторане «Сурикат», что на Петровском шоссе. В это время года главным залом ресторана стала уличная беседка, оплетенная декоративным хмелем. Но Столбов и лейтенант сразу перешли в подвальное помещение, не столько ради конспирации, а из-за надоедливого торфяного дыма. Как заметила Таня, присутствовавшая при встрече, сейчас мясо, нанизанное на шампур, можно было просто на три часа выставлять на улице — прожарится вряд ли, но продымится лучше всякого шашлыка.

Пока Столбов говорил со Степановым, Таня послала данные, принесенные милиционером, в информационный центр, организованный при полпредстве. А если быть точным, перемещенный в Питер из Зимовца. Единственный отдел, в который прежних кадров не взяли, только привезенных и проверенных.

Данные (номер фургона и фамилию одного из сотрудников ФСО) она передала с пометкой «срочно». Ответ пришел минут через пятнадцать.

— Машина принадлежит государственному предприятию «Драйвер», расположенному в Подмосковье. Информацию дали с такой пометкой: это практически правительственный гараж. В Ленинградской области «Драйвер» доставляет скоропортящиеся товары потребителю из порта в Усть-Луге. Что же касается г-на Морозова, то он оказался сотрудником охранного предприятия «Резерв», по биографии — бывший сотрудник ФСО.

— Бывших не бывает, — задумчиво произнес Столбов, — а для тех, кто не знает этого, — пожалуйста, название конторы. — Потом пристально посмотрел на капитана Степанова: — Хорошо, за информацию спасибо. Интересная. Таблеточки я возьму, проверю своими ресурсами. Кстати, судя по огранке, делали на приличном оборудовании, не удивлюсь, если качество будет премиум-класса… Но сейчас важно другое. — Кирилл, ты зачем ко мне обратился?

Лейтенант взглянул то ли удивленно, то ли обреченно: так и думал, будет какая-нибудь вежливая отмазка на тему «ничего сделать нельзя».

— Слышал, ну, в смысле читал, что вы человек честный, умеете защищать людей. — Сказал и покраснел.

— Умею, — спорить Столбов не собирался. — Тут вопрос не в том, какой я, честный или нечестный. Дело в другом — чего ты ждал? Я не министр МВД, не глава ФСБ — своего спецназа у меня нет. Я не могу сказать тебе: «Спасибо, капитан, дальше органы разберутся». Подожди! — остановил открывшего было рот Степанова. — Просто передать данные в другое ведомство, на самый верх, я не могу. Ну, во-первых, придется назвать источник — меня в то утро на шоссе не было. Во-вторых, хрен знает, какие горизонтальные связи на вершине вертикали. В лучшем случае прикроют проект и будут возить наркотики не из порта в Усть-JIyre, а из какой-нибудь другой дыры на границе. Стоит ли тогда заморачиваться?

— Значит, проще в запой уйти, — то ли спросил, то ли констатировал капитан.

— Но ведь, мент, это твоя территория, — сказал Столбов. — Вот скажи, порт в Усть-Луге — твоя земля?

— Моя, — удивленно сказал капитан, — ни Минобороны, ни погранцов.

— Положим, своих сил у тебя маловато. А вот представь… — Столбов положил слева от чайной чашки ложку, справа поставил вазочку с цветным сахаром. — Вот представь, тут лежат все эти ребята, тут их стволы, тут наркота. В порту, на твоей территории. Кто их обезоружил и повязал с поличным — не твое дело. Ты можешь, как мент, к ним подойти и оформить, когда увидишь.

— Если увижу тех, кто их повязал, то тоже прикажу положить стволы и встать рылом к стенке враскоряку, — серьезно ответил мент.

Татьяна тихо прыснула, мгновенно визуализировав сюжет: мальчик-с-пальчик, с пугачом или рогаткой в руках, заставляющий двух великанов встать мордами к стене их великанского амбара.

— И они выполнят приказ, если ты их застукаешь, — с еле заметной улыбкой ответил Столбов. — Только обещай, что на подъезде будешь сиреной дудеть, как в штатовском кино.

— Обещаю, — ответил Степанов.

Его лицо напоминало телеэкран, над которым издевается «ленивчиком» придирчивый зритель. И все равно одна эмоция встречалась чаще всего: «Блин, вписался в историю. Как соскочить бы?»

— Жена, дети есть? — спросил Столбов.

— В разводе третий год, с детьми — не вышло.

— Тогда проще, — сказал Столбов. — Делаем так: таблетки я проверяю и прочие справки навожу. Мне лучше не звони. Интернет в районной ментовке есть? Хорошо, рад прогрессу. Вот тебе моя визитка, на ней сайт полпредства. Смотри его каждый день. Когда будет там сообщение: «В ближайшее время полпред планирует совершить ознакомительную поездку по южному побережью Финского залива», тогда приходи в полпредство и сразу ко мне.

— Хорошо, так и сделаю, — осторожно сказал Степанов, будто еще не решивший, согласиться или нет.

— Смотри, мент, дальше решать тебе. Соскочить еще не поздно, пойму. Но в запой не советую. Говорят, чухонцы быстрей славян спиваются.

— Да, — усмехнулся мент. — Подпортила бабушка генетику.

* * *

Глава Нижнереченского района Игорь Аркадиевич Овчинников пребывал в возвышенно-печальном настроении, присущем русскому человеку, вернувшемуся домой из Европы. Небольшой, отчасти импровизированный отпуск он провел с супругой в Испании. И чтобы отдых был полноценным, отключил мобилу. Вообще. Вынул симку и все.

Конечно, обратный путь приятным не бывает. В самолете какие-то козлотуры, памятуя о запрете проносить жидкости на борт, так нагрузились до вылета, что сперва устроили концерт по самозаявкам, а потом довели оба сортира до нецензурного состояния. К тихой радости Игоря Аркадиевича, в аэропорту их сразу подхватили родные менты и потащили на протрезвление.

Самого Игоря Аркадиевича тоже немножко обидели и на таможне, и на посту ДПС, когда он ехал на машине, сданной на стоянку две недели назад. Увы, в очередной раз выяснилось, что ни таможенники, ни менты о Нижнереченском районе ничего не слыхали.

Зато сейчас он уже был в тех самых краях, где о нем должны как минимум знать. А через пятнадцать минут он окажется там, где к нему обращаются лишь по имени-отчеству и боятся поднимать на него глаза. И жизнь окончательно наладится. Если бы только не этот докучливый запах гари. Ладно, вроде бы в Питере еще хуже…

От благостных мыслей Игоря Аркадиевича отвлек звонок мобильника супруги. «Да, кстати, надо симку вставить», — подумал он.

— Ленечка, здравствуй, — сказала жена. — Да, мы уже в России. Не кричи, пожалуйста, не слышу.

— Да, Игорь рядом. Возьми, — это уже мужу и тихо, в сторону: — с ума сошла, что ли?

Игорь Аркадиевич кивнул. И совершил право нарушение, за которое в Испании штрафуют на сто евро, а в России тоже вроде бы штрафуют, но еще неизвестно, оштрафовали кого-то когда-нибудь или нет.

— Игорек!

Глава сразу понял: случилось что-то очень серьезное и плохое. Елена Максимова, секретарь районного отделения «Единой России» и супруга владельца торговой сети из трех продтоварных магазинов, обычно все же соблюдала приличия, именуя его Игорем Аркадиевичем. Случилось что-то экстраординарное.

— Игорек, что это такое? Почему нашу квартиру отдали бомжам?

— Леночка, объясни… — растерянно проговорил Игорь Аркадиевич, увеличивая скорость.

— Нет, это ты объясни! Ты же говорил, что квартира на Социалистической, восемь, та, которая угловая, с эркером, — наша. А сегодня я узнаю, что почему-то все изменилось, дом сдают, всем командует какая-то делегация из Питера, а в нашу квартиру, на которую мы претендуем как семья ветерана Великой Отечественной, селят семью из развалюхи. И Залесские тоже в шоке, их ордер тоже отдали черт знает кому!

Похоже, сдача дома в эксплуатацию действительно была торжественной, а Леночка находилась на месте события: в трубке слышались звуки духового оркестра. Бедняжка уже не сообщала ничего ценного, а просто истерила во весь голос. Глава хрипло сообщил: скоро во всем разберусь, вернул телефон жене и выжал под сто сорок, на этом отрезке пути ментов он уже не боялся.

На улицу Социалистическую подведомственного поселка Игорь Аркадиевич влетел еще до окончания торжеств. С первого взгляда оценил ситуацию и понял: Леночка не приврала. Действительно, возле нового дома — хорошего, современного благоустроенного дома, построенного, конечно, не за районные деньги (откуда они!), а за областные средства, — стояли какие-то странные люди и глядели на здание, будто не веря, что им здесь предстоит жить.

Назвать этих людей «незнакомыми» значило бы соврать. К примеру, вот Голики — скандальная семейка из ветхого жилья, надоевшие ему и подчиненным просьбами починить крышу в их доме или переселить. Он же им предлагал нормальный маневренный фонд, а что «в такой общаге с алкашами детям жить нельзя», так пусть не выпендриваются, а посмотрят новости про беженцев в Сомали!

Неподалеку от новоселов стояли ничего не понимающие, еще более знакомые люди: Елена Максимова, Евгений Залесский, школьный приятель Дюшка Самойлов. Они созерцали окружающий, перевернувшийся мир с тоской и недоумением. Еще был поп с кадилом и духовой оркестр.

Но все же Игорь Аркадиевич взглянул на них лишь мельком, а уставился на действительно незнакомых персонажей. Узнал он только одного — запомнил лицо в новостях. И сразу же его настрой, с которым он влетел в райцентр, настрой быка, выпущенного на поле чести и смерти (как же в Испании да без корриды!), сменился настроем молочного теленка, которого маму-корову отправили на мясокомбинат, и надо срочно приласкаться к альтернативной мамаше. В поселок пожаловал новый полпред.

Самое же неприятное, наверное, даже и страшное, настроиться на эмоции гостя оказалось трудно до невозможности. Полпред Столбов (как его, Михаил Евгеньевич, что ли?) не был благодушно-приветлив. Или разгневан — плохо, но привычно. Столбов был весел, причем абсолютно искренне. Он о чем-то беседовал с мальчишкой лет шести, верно младшим Голиком. Будто дядя приехал к племяннику. И эта непринужденная радость казалась особенно страшной.

Когда же глава вышел из машины, Столбов повернулся к нему со столь же радостной улыбкой на лице:

— Здравствуйте, Игорь Аркадиевич! А мы вас заждались! Хотели уже без вас, но узнали, что вы на подъезде. Значит, вы и должны.

— Здравствуйте, Михаил Евгеньевич, — («Викторович», — кратко уточнил полпред), — прос… Простите, что я должен?

— Вручить ключи новоселам и запустить в подъезд кошку.

— А… Извините, разве….

— Разве можно потакать суевериям? Я поговорил с отцом Григорием из Благовещенской церкви, и он сказал, что обычай устоявшийся, ничего страшного, главное, что дом освящен.

Леночка Максимова сделала такую скорбную гримасу, что отчаяние главы сменилось решимостью.

— Разве… Вы уверены, что не произошла путаница с ордерами? — Правда, при этом смотрел не на полпреда, а на подчиненных, всем составом выстроившихся рядом.

— Уверен. Произошла, — с той же грозной улыбкой произнес Столбов. — Если бы не произошла, не пришлось бы работать два дня, устраняя последствия путаницы. Пока вы были на заслуженном отдыхе, здесь очень неплохо поработали и устранили все ошибки. Иван, пожалуйста.

Иван, которого Таня именовала Очкариком, раскрыл папку и стал читать:

— Так. Дом двухэтажный, кирпичный, улучшенной планировки, построен областным филиалом «Ленжилстроя» по специальному проекту. На средства районной администрации, то есть на деньги областного бюджета, — сказано мельком, почти без акцентировки, — в рамках реализации национального проекта «Доступное жилье — гражданам России» в здании выкуплено десять квартир улучшенной планировки. Дальше. В рамках президентской программы по обеспечению жильем ветеранов и инвалидов Великой Отечественной. К памятной годовщине, правда, не успели, но лучше поздно… По этой программе приобретены две квартиры. С Ивановым Георгием Петровичем все понятно, сын полка, от Орла до Будапешта, медали-ордена. А вот с Максимовыми нестыковка. Да, гвардии сержант Иван Максимов, герой Курской дуги, на очереди с тысяча девятьсот пятого года. Но Иван Демьянович ушел из жизни в две тысячи шестом году, а других ветеранов в этой семье не зафиксировано.

Глава издал невразумительный звук и мрачно посмотрел на чету Максимовых. Для непосвященных этот взгляд значил: «Как вы посмели меня так цинично обмануть, спекулянты на святом!» Для знающих: «Ну, я же говорил, что не пройдет, зачем вы на меня давили!»

— Так, переходим к программе «Квартиры для молодых семей». Залесские — семья, безусловно, достойная. Но почему же молодая: мужу — тридцать восемь, супруга на три года младше? Детей двое, что похвально, но многодетной семью тоже не назовешь.

Глава предпочел смотреть в небо.

— Переходим к пункту: «Улучшение жилищных условий работников бюджетной сферы». Бюджетники — не только врачи-учителя, но и работники администрации. Особенно с двадцатилетним стажем, как у Андрея Самойлова. Плохо одно: господин Самойлов имеет некоторый перерыв трудового стажа в бюджетной организации. С девяносто второго по две тысячи первый год господин Самойлов занимался частным предпринимательством и на государственной службе не числился.

Игорь Аркадиевич так и не решил, куда взглянуть — в землю, усыпанную обычным строительным мусором, или на Самойлова. Поэтому умоляюще взглянул на полпреда. А тот сказал:

— Иван, спасибо. Продолжать смысла не имеет — ничего нового не будет. Итог: моя выездная рабочая группа пришла к выводу, что шести квартирам из десяти следует сменить собственников. Мы выяснили, что в районе есть ветеран Антон Петрушевский, защитник Севастополя. Был в плену, после войны сидел, но это не повод допустить, чтобы он жил в коммуналке. Что же касается остальных пяти ордеров, то их решено передать гражданам, подпадающим под действие программы «Переселение из аварийного фонда».

Некоторое время тишину разбавляли только автомобильные звуки с соседних улиц. Наконец глава тихо сказал:

— Может быть, имеет смысл вернуться к этому чуть позже. Обсудить, принимая во внимание…

— Знаете, — резко сказал Столбов, уже без всякой улыбки — на лице была лишь Гроза, — в следующий раз будем обсуждать в присутствии районного прокурора.

Глава отшатнулся. Столбов шагнул к нему, сказал тихо, почти неслышно для окружающих. Именно по этому негромкий голос и казался таким зловещим.

— В Испании был?

Глава испуганно кивнул.

— У тебя на территории еще два аварийных дома. Пока не расселил — никаких Испаний! Укатишь за границу — лучше не возвращайся!

Игорь Аркадиевич вздрогнул, но взял себя в руки. Даже внятно спросил:

— Что я должен сделать?

— Подписать вот эти распоряжение. Передать людям ордера и запустить кошку в квартиру.

Административные рефлексы оказались сильнее природных. Правая рука главы дрожала лишь до тех пор, пока он не взял ручку. А как взял — дрожь прекратилась, и он спокойно подписал листы. И даже спокойно вписал в ордера новые фамилии.

Сложнее оказалось с котом. Полосатый кошак лениво стоял на пороге, не желая входить. Младший Голик подбадривал его: «Барсик, вперед!» — а главе нестерпимо захотелось дать крепкий кошкопендель.

Он даже поднял ногу, но наглый кот с хвостом, поднятым, как флаг, наконец-то горделиво переступил порог под восторженные вопли новоселов.

* * *

— Татьяна Анатольевна, не хотите ли задержаться немножко? — спросил Столбов тоном почти безразличным. И все же с еле заметным намеком: хорошо бы, чтоб захотели.

Четкого рабочего графика в полпредстве не было. Кто принимался за дела в восемь, кто — в девять, кто-то — и позже. Тем более не было и такого же очевидного окончания. Но к семи вечера сотрудники расходились по домам и оставались соратники — те, кто приехал из Зимовца. К девяти вечера расходились и они. Оставался Столбов и несколько человек, своего рода «избранная рада», для вечернего разговора. И о делах, и о жизни.

Таня часто сталкивалась с такой практикой в разных учреждениях, поэтому видела и добрую сторону, и отрицательную. Непринужденно пообщаться — хорошо и полезно. Плохо, если при начальнике образуется свой круг, куда стремятся пролезть правдой и неправдой, а, побывав в этом круге, презирают остальных сотрудников и делают все, чтобы там остаться.

У Столбова этой дурной практики не водилось. Таня не раз замечала, как завсегдатаи этого клуба иной раз отказывались: «Чуть позже, Михаил Викторович, недоделка осталась». И Столбов понимающе кивал: дело важнее всего.

Завсегдатаев обычно было трое — уже знакомый Тане Вадим Сергеевич, или Батяня. Но его Таня запомнила как Седого, так про себя и называла. Батяня дружил со Столбовым давно, как-то краешком уха она услышала «за десять лет» и поняла, что отставной капитан разведроты подружился со Столбовым едва ли не с первых дней, когда тот вернулся в Зимовец. Батяня считался главным силовиком.

Другой друг со стажем — Иван Тимофеевич, нареченный в первый вечер Очкариком, отвечал за аналитику и финансы. Хотя, если вечерний разговор хоть чуточку отходил от дел, он казался ответственным за анекдоты.

Совершенно не похож на этих вояк был третий постоянный участник — Макс, невысокий чернявый парнишка в джинсах и потрепанной вельветовой рубашке. Макс отвечал за всю виртуальную составляющую деятельности коммерческой империи Столбова, а теперь занимался тем же самым при полпредстве. Таня планировала как-нибудь расспросить Батяню: откуда этот Макс взялся, почему такое доверие?

Сама она уже пару раз попадала на вечерние посиделки. А на этот раз поняла: будет единственным участником. Остальные при делах.

Сидели они в комнате без номера, возле кабинета. Классический интерьер, спасибо, современные стеклопакеты. Но, кажется, и через них тянет дымком.

— Танюша, пиво будешь?

Таня кивнула, и Столбов вытащил из холодильника, удачно замаскированного под старинный комод, две бутылки.

Сначала хлебнули молча. Тане хотелось пить. Как она поняла, Столбову тоже.

— Татьяна Анатольевна, — улыбнулся полпред, — задай вопрос какой-нибудь, как журналист.

— Так я ведь не простой задам, — Таня ответила улыбкой.

Столбов махнул рукой — мол, не боюсь.

— Михаил Викторович, как думаете, мент, который напал на наркотики, не отступит?

— Одной встречи всегда мало, — неторопливо ответил Столбов. — Но в нем есть стержень. Можно было бы сведения, что он накопал, передать в Кремль. А не хочу! Пусть себя проявит. Пусть себя почувствует не ментом, не мусором, а шерифом. У него на «земле» преступление, и ему плевать, кто преступник и кто его покрывает. Не сдрейфит, не отступит — я его прикрою и не дам в обиду, пока на коне.

— Михаил Викторович… — начала Таня и замолчала. Хотела спросить: «Как думаете, сами-то сколько будете на коне?» И не решилась.

— Сколько я сам буду на коне? — угадал ее мысли Столбов. — Богу ведомо. А мне ведомо одно. Если бы отказался, себя бы не простил.

Сказал так серьезно, что Таня даже не сразу сообразила, что ответить. Попыталась отвлечь:

— Да, вот насчет коней. Еще одна экспедиция намечается. Детский конный клуб «Серая лошадка». Там и обычные занятия, и иппотерапия — детей лечат общением с лошадьми. Рядом коттеджи строят, территорию отхапали, лошадкам и пони из конюшни не выйти. Мальчишка написал, который три года занимается… — Татьяна остановилась.

Столбов ее слушал, внимательно и напряженно Он явно вспоминал, и это прошлое было живее и важнее любой информации.

— Гатчинский район? — спросил он.

— Да, — ответила Татьяна.

— Сделай все сама, — тяжко, нехотя, будто у него болели зубы, сказал Столбов. — Собери сведения, поговори с Ваней (Татьяна кивнула: подразумевался Очкарик), сделай выездку. Я денег дам, все сделаю. «Лошадку» сохраним. А сам там не появлюсь. Не могу.

Молчание текло минуты три. Таня десять раз придумывала какую-нибудь фразу, чтобы нарушить тишину. И каждый раз отбрасывала — не то. Десять раз хотела встать, уйти. Не могла. «Пусть он меня прогонит, а сама не уйду. Если ему надо вспомнить вслух, пусть сделает это сейчас».

— Я возил Надю в «Лошадку» по два раза в неделю, — наконец сказал Столбов. — Она дни считала до каждой поездки. Однажды без спросу залезла на Мустанга — здоровый жеребец, его для взрослого оседлали. Тренер от занятий отстранил, она ревела, я уж потом перед тренером извинялся, вместе дали честное слово, что будет слушаться. Снова разреши ли заниматься.

Еще полминуты тишины.

— Я виноват перед Надькой. Хотел парня. Светке и говорил: рожай мальчишку! Не, потом, конечно, ни слова об этом ни ей, ни Надьке. А она будто понимала, что родилась вместо сына. Вела себя как пацаненок: упадет — не плачет. Еще ходить толком не научилась, лезла на деревья. В детсаду только с мальчишками возилась. Требовала мечи и пистолетики, хотела на коне с мечом скакать. Однажды я при ней Светлане что-то сказал о проблемах, а она услышал, говорит: «Я буду, папа, твоим телохранителем».

Столбов встал, распахнул холодильник, вынул из морозной камеры заиндевелую бутылку.

— Не предлагаю. В такую погоду на водку с пива переходить непросто.

«На что только я не переходила в разную погоду», — хотела, было возразить Таня. Но не стала.

— Не прощу, — рвано, зло сказал Столбов, наливая водку в бокал, — себе не прощу. Понимал же, с кем связался! Надо было Светку с Надькой отправить хоть к ее маме в Краснодар, хоть на Кипр. Не стал. Себя жалел. Хотел, чтобы каждый вечер, когда из арбитража вернусь, чтобы Надька меня на крыльце встречала и рассказывала, с кем сегодня из мальчишек подружилась, с кем подралась. Хотел, чтобы были со мной каждый вечер. Однажды пришел в сознание… А их уже нет. В земле.

Столбов выпил полбокала резким взмахом, но, похоже, не рассчитал силы — дико закашлялся. На покрасневшем лице выступили слезы.

Таня подошла к нему, ловким, уверенным жестом постучала по спине. Налила воды.

— Спасибо, — почти прошептал Столбов.

— Может, тебе одному побыть?

— А ты хочешь уйти? — отрывисто спросил Столбов. И была в этом вопросе не столько обида, сколько печальная предопределенность: кому я сейчас нужен, такой слабый?

— Нет, не хочу, — сказала Татьяна. Достала вторую рюмку.

Полпред, уже не повторяя про опасность перехода с напитка на напиток, налил и ей, и себе.

— И с той поры я один, — сказал он. — Тюрьмы не боюсь, смерти не боюсь, а вот еще одной потери — не хочу. Вообще не хочу, чтобы человек был глубоко в сердце. Чтобы меня не могли взять через него.

Выпили. Водка, верно, осталась от прежнего полпреда, и, несмотря на престижный сосуд, качества была не лучшего: Таня слегка поперхнулась.

— Мстить хотели? — спросила она.

— Да, — ответил Столбов. — Верно, только потому и выжил. Потому и сделал в Зимовце то, что сделал. Про исполнителей не думал — псы, чего на них душу тратить? А вот кого вижу, не во сне даже, просто вижу: как сидит такой упырь, нелюдь в костюме от Армани, и говорит: «Сжечь!» — «Так ведь в доме ребенок». — «Какая разница? Сжечь!» И потом едет к своей бабе. Или жене с киндером. Я понимал: чтобы до такого упыря добраться, нужно выйти на его уровень.

Столбов расстегнул верх рубашки.

— И ведь мотивация вроде бы изменилась. Понял, что могу больше чем отомстить. И забыл про месть… почти. Решил не копать, чтобы главное дело не сорвалось. Но если мне сейчас скажут: вот этот упырь вот там сейчас обитает — не знаю. Держите меня, если сможете. Поеду и руками порву.

Столбов плеснул себе и Тане, не спрашивая. Она опять поперхнулась, на этот раз полпред сам похлопал ее по спине — Таня смущенно посмотрела на него, а он впервые улыбнулся. Или выдавил улыбку.

— Трудно одному? — спросила Таня, чтобы отойти от темы мести.

— Еще как. Ты не спрашиваешь, а я понимаю, о чем думаешь. Эту проблему я просто решил. Раз в месяц сажусь на машину — и в Вологду, в соседнюю область. Бляди мне не нужны, там студенточки блядуют почище иных мастериц. Номер в гостинице снял, машину поставил, в ночник пошел, как пацан, закадрил, которая мне показалась. Ну, там танцы-шманцы, разговоров немножко, про погоду, песни и кино. Потом в номер. Порезвились. Иногда позавтракали. Я сунул гонорар в чулки и адью. И каждый раз слежу, чтобы душой не прикипела.

Столбов оборвал рассказ. Смотрел на Таню смущенно и виновато — чего я так откровенно? Вид его и вправду был как у старшеклассника, рассказавшего старшей сестре то, что не следовало рассказывать. Но хотелось.

Чтобы прервать смущение, Таня сама взялась за холодную бутылку. Себе налила чуток, Столбову чуть больше.

— Давайте Ми…

Хотела сказать: «Михаил Викторович». И поняла: если сейчас будет выкать, то обидит.

— Миша, давай знаешь за что выпьем. Чтобы ты был не один.

— А я сегодня вечером и так не был один, — ответил Столбов. — Ладно, каплю на посошок и пошли…

* * *

Дорогой Дедушка Мороз!

Мне стыдно тебя об этом просить. Мама часто говорила: просить деньги у посторонних людей нехорошо. И все равно, пожалуйста, подари мне неразменный рубль.

Мой папа работает на целлюлозном комбинате. Там делают бумагу, чтобы дети могли на ней рисовать. Папа работает хорошо, но ему и другим рабочим рабочим три года не платили зарплату. Наш комбинат обанкротился. Его купил какой-то Румер, но он тоже обанкротился. Сейчас моему папе платят зарплату за то, что он работает сейчас, но не хотят платить за то, что он работал три года. Новый директор завода говорит моему папе и другим рабочим, что если вы будете не работать, пока вам не выплатят эти деньги, то он привезет других рабочих. Директор говорит: «Подождите, я верну чужие долги по зарплате». Но папа и мама ждут уже два года.

Я обещаю постоянно отдавать этот рубль маме и папе, чтобы они смогли вернуть долги знакомым и банку. А пока это случится, ни разу не куплю себе мороженое или жвачку. Честное слово! Только можно я куплю себе книжку с картинками про Наруто? Светка из второй квартиры говорит, что я такой же рыжий, как он, а я его ни разу не видел.

Дед Мороз, пожалуйста, подари мне неразменный рубль!

Костя Егоров, из города Сосноборск,

в Ленинградской области.

* * *

Тетя Даша работала уборщицей. Но не просто уборщицей, а в администрации Сосноборского района. Поэтому иногда могла развлечь соседку, тетю Клаву, таким рассказом, что будет повеселей любого сериала.

Сегодня же тетя Даша принесла особую историю, так что тетя Клава бросила свой огород да еще мужа оторвала от кроссворда — слушай.

— Такое сегодня в администрации было… Румер объявился!

— Совесть заела что ли? — предположила тетя Клава. — Людей обманул, а потом решил повиниться.

— Его раньше клопы съедят, чем совесть, — возразила уборщица. — Нет, его новый полпред привез.

Возникла пауза — как же фамилия? Муж тети Клавы, читавший газеты, и уборщица вспомнили одновременно — Столбов.

— Сегодня было заседание комитета, как его… по социальным вопросам, ну, по голытьбе вроде нас. Очередная объяснялка, почему денег нет. Заседание открытое. Как всегда, работяги с комбината подтянулись. У них своя проблема, ну, ты без меня знаешь, от Кольки. Им два года не платили, а народ по дурости кредитов набрал и не знает, как жить.

Тетя Клава начала вздыхать, мол, ее сын Колька из-за этих долгов опять чуть не спился, но муж прекратил вздохи — требовал продолжения.

— Полпред приехал со своей свитой, сел в заднем ряду. Я даже его не разглядела поначалу. Заседание началось. Ну, народ, как всегда, начал нести на власть. Мне стало Дмитрия Олегыча жалко. Нормальный мужик, из наших, поселковых…

Муж тети Клавы возразил, что глава все равно виноват, и рассказ чуть не перешел в спор. Тетя Клава заглушила супруга, требуя продолжения.

— Вот. Народ звереет, глава чего-то отвечает про кризис и дефицит бюджета. Потом не выдержал и всех перекричал: «Вы что хотите, чтобы я вам прямо сейчас Румера из-под земли достал со всеми украденными деньгами?» И тут полпред говорит: «Правда, хотите Румера увидеть?» Не успел народ возмутиться, мол, чего смеешься, и без твоих шуток жить тошно, как дверь распахнулась, и в зал втолкнули Румера. Влетел, будто поджопник дали в коридоре.

Тетя Клава попросила рассказать, как выглядит Румер. А то многие слышали про прежнего владельца, набравшего кредитов и обанкротившего комбинат, но мало кто видел.

— Да мелкий, пузатый и плешивый, как массовик Аркашка из ДК, ну тот, который с баяном плясал. Едва в зале очутился, забоялся, что народ его бить будет, да и побежал к трибуне, к начальству поближе. Ну, работяги, особенно бабы, с мест повскакали, того и гляди побьют. Полпред встал и всех успокоил.

— Как? — поинтересовался муж тети Клавы.

— Просто сказал: «Ти-хо». Есть такие мужики, раз скажут, и уже довольно. Вот полпред из таких. Спокойно так говорил, еще ни разу не видела, чтобы власть так с народом общалась. В двух словах все объяснил. Оказывается, этот гад, прости меня Господи, за границу не сбежал. Уехал в Сибирь и там тоже бизнесом занялся, на наши деньги. А полпред вызнал, где он, и привез. Уж не знаю, добром или угрозой, но просто вытащил, как в цирке кролика из шляпы. Румер сообразил, что деваться некуда, и начал деньги возвращать.

— Опять пообещал что ли? — недоверчиво спросил муж тети Клавы.

— Говорю же — начал выдавать. Ну не сам, конечно, инкассаторская машина на завод приехала. Уже сегодня за два месяца погасили. Смотри, чтобы Колька ваш на радостях не запил. Еще полпред распорядился списки составить тех, кто кредиты брал и кому надо зарплату выдать в первую очередь. А Румеру подарили путевку в «Березовую тишину» — наш пансионат, что на восьмом километре. Полпред ему так и сказал, я слышала: «Сиди, лечи почки и выплачивай деньги. И не вздумай сбежать, не то почки совсем отвалятся».

— А что за мужик этот полпред? — спросила тетя Клава.

Уборщица задумалась — хотела найти правильные слова.

— Не такой, как обычное начальство, — наконец сказала она. — По походке — бодрячок, не плывет по залу, как наш глава или губернатор, когда к нам приезжал, а идет чуть не вприпрыжку. Голова седая, но не по-стариковски. Говорит весело, без прибауток, просто, легко говорит. Только я такого весельчака обидеть бы не хотела. Он на Румера взглянул, вроде бы и улыбка не ушла, а тот чуть к стене от взгляда не прилип.

— Сердитый такой? — уточнила тетя Клава.

— Да. Но сердитый тоже не как обычное начальство. Сколько раз я видала, как наш Олегыч разносы делает начальникам комитетов: кричит, аж люстра качается. Это на людях, а потом, когда комедь кончится, простит и ничегошеньки не поменяется. А полпред — по-другому сердитый, без игры. Сразу видно: и сам слово сдержит, и от других добьется.

Муж тети Клавы все равно засомневался, вдруг это тоже «комедь». Жена заспорила с ним вяло, а тетя Даша — резко:

— Ты, как на пенсию ушел, сколько раз начальство видел, кроме бухгалтера и участкового? А я со своей шваброй столько перевидала. Уж могу отличить. — И добавила: — За такого и проголосовать можно. Жаль, на выборы не пойдет.

* * *

— Михаил Викторович, как думаете, Румер не обманет? — спросила Таня.

Столбов помотал головой:

— Мог бы обмануть, я б его не привозил. Свободные деньги у него есть, да и партнеры по бизнесу ему откроют кредитную линию. Совсем на дно он не ляжет — замашки не те, а за границей ему придется бизнес начинать с нуля. Проще здесь расплатиться.

Кортеж полпреда сделал остановку возле Четряковского реликтового озера, не очень известного, малодоступного и потому чистого шедевра природы.

Зеркальная чаша в обрамлении пружинистого белого мха, редкие корабельные сосны. В этой волшебной низине даже запах гари почти не ощущался.

Команда полпреда разбрелась по берегу. Столбов и Татьяна сидели на поваленной сосне, метрах в двадцати от берега и на таком же расстоянии от гуляющих спутников.

— Михаил Викторович, — после некоторого молчания спросила Таня, взвешивая в ладонях добротные свежие сосновые шишки, — спасибо за очередное путешествие с очередным приключением. А теперь…

— А теперь, — хитро прищурился Столбов, — очередной каверзный вопрос. Я прав?

— Как всегда. Ответьте, какой смысл в этих «рейдах справедливости»? Термин не мой, один парнишка в своем блоге сказал. Я понимаю, выхлоп от этого изрядный.

Столбов удивленно сдвинул брови, и Таня пояснила:

— Так пиарщики говорят. Можно сказать, эхо или резонанс. В газетах, особенно местных, об этом статьи в Инете стало главной темой. Вы о себе напоминать хотите постоянно?

— Не без этого, — так же лукаво улыбнулся Столбов. Он разулся, шевелил босыми пальцами по травянистому песку, иногда откидывался назад, разминая пресс. — Но показуха — не главное. Я повторяю эксперимент, успешно проделанный в Зимовце.

— Проверка низового административного аппарата на работоспособность? — улыбнулась Татьяна.

— Именно. Только там эксперимент шел восемь лет, а здесь — два месяца.

— И результаты? — с искренним интересом спросила Татьяна, продолжавшая кастинг шишек.

— Хорошие, — ответил Столбов, не прерывая импровизированную гимнастику. — Методика одна и та же. На территорию заезжают мои ребята и находят вменяемые местные кадры. Сначала местные работнички смотрят волком. А потом сами не замечают, как включаются в процесс. Даже вгрызаются. Особенно молодняк.

— Молодняк?

— Да, он самый. Старым, кроме трудоголиков-коммунистов, ничего не нужно. Но таких мало. А молодежь — с зубками. Главное, показать нужное направление. Сколько раз читал, что сейчас молодняк идет не в коммерсы, а во власть. Раньше мечтали стать банкиром — теперь чиновником. Ясное дело: проще пилить, чем зарабатывать. Но когда им предлагают поработать, решить реальную проблему, а не переписать бумажку или подсуетиться перед выборами на результат, вот тогда они проявляют лучшие качества. И, кстати, тупой молодняк в чиновники не идет — он спивается или ширяется.

Татьяна решила повторить столбовскую гимнастику и тоже откинулась назад, чуть не коснулась кочек затылком. Сместилась, чуть не съехала с бревна, с трудом удержалась, зато выронила все шишки, кроме самой крупной.

— Фитнесом займусь, — чуть ли не виновато сказала она. — А дальше-то как, Михаил Викторович? Думаете, пригодятся ваши наработки? Или вы так, из любви к искусству?

Столбов пожал плечами:

— Фиг его знает, Танюша. Может, пригодятся, может, нет. Зимовецкие наработки, как видишь, пригодились.

Опять откинулся назад, задержался на несколько секунд, вернулся, подняв все потерянные Таней шишки. Замер, прищурился. Татьяне показалось, будто она на миг взяла его глаза и точно видит, на что уставился полпред: белая плешь на боку раскидистой сосны.

Таня даже обрадовалась, когда поняла, что права: Столбов почти без замаха метнул шишку в белесую мишень.

— Зато теперь я знаю другое, — медленно сказал полпред, как и полагается говорить человеку, занятому важным делом. — Если меня выберут президентом…

Шишка попала в верхний край мишени, но все равно в белое поле. Столбов сощурился еще резче: он хотел поразить цель каждым выстрелом.

— Так вот, если меня выберут президентом, можно действующий чиновничий аппарат не разгонять. Внятно объяснить, что большой дерибан закончился — работать надо, а не пилить. (Третья шишка стукнулась в центр проплешины.) Конечно, сократить половину, но костяк — оставить. Костяк существует и работать умеет. Вот так!

Четвертый и последний снаряд отскочил от мишени. Таня хотела хлопнуть в ладоши, но вспомнила, что самая крупная шишка по-прежнему у нее в руках. Поэтому она просто взяла ее и поставила на полпредовское темечко.

Столбов на миг изумленно глядел на нее. Первый раз в его глазах Таня увидела что-то вроде искреннего удивления.

«С ним же лет десять, верно, никто так не шутил», — подумала она.

Потом полпред кивнул головой, и шишка свалилась ему в ладонь.

— Рановато ты меня коронуешь, — проговорил полпред.

— Так это не царский венец, — возразила Таня, — а приз победителю стрелкового соревнования.

— Да, — с наигранной растерянностью произнес Столбов, — а я-то думал: где контрольный пятый снаряд?

Говорил медленно, движение правой руки было еще медленнее, но Татьяну оно не обмануло. Она пригнулась, при этом свалившись с бревна. Зато шишка, направленная ей в голову, по касательной, щадящей траектории, пролетела мимо.

Она так и лежала, разглядывая безупречное синее небо над головой. Еще видела полпреда, вставшего с бревна с невинным видом и даже показавшего на деревья — вот откуда прилетела!

Потом Столбов шагнул к ней, протягивая руку. Но Таня вскочила сама, сжимая в кулаке шишку, прицеливаясь. Столбов, почти не глядя назад, прыгнул через ствол, пригнулся. И начал «качать маятник», а проще выражаясь, скакать и вертеться, сбивая глаз стрелку.

«Он чуток мальчишка, как все нормальные мужики», — улыбнулась Татьяна, продолжая целиться.

Наконец Столбов замер, превратившись в неподвижную мишень. Таня кинула. Не со всей силы, зато быстро. Полпред стоял, казалось, как жертва обреченная. Но внезапно выкинул руку, перехватил шишку, да так резко взмахнул, что Таня, не очень то верящая в психосоматику, ойкнула, почти ощутив удар по подбородку. Впрочем, псевдоболь сразу прошла, едва она увидела, что шишка по-прежнему в руке ухмыляющегося Столбова. А тот подчеркнуто галантно поклонился и протянул ее метательный снаряд, так и не ставший венцом.

Несмотря на смех и смущения, Татьяна заметила, как кое-кто из свиты, к примеру, Очкарик, смотрит на них с легким удивлением. «Верно, не привыкли, чтобы Михаил Викторович так забавлялся», — подумала она.

— Эх, здесь бы на ночь, с палаткой, — искренне вздохнул Столбов, отряхивая брюки. — Ладно. По коням, хлопцы!

Сунул два пальца в рот, молодецки свистнул, кто-то из шоферов дал длинный гудок — и полпредская свита потянулась к машинам.

Таня задержалась на несколько секунд, жадно вдыхая сосновый воздух. Уже через час не вздохнешь, не откроешь фортку машины. А уж как въедем в Питер, пожалеешь, что нет акваланга — надеть в салоне, да так и выйти, и поскорее в квартиру, к кондиционеру. Дым, будь он неладен. Остаться бы здесь, с палаткой, на ночь. И хорошо бы вдвоем.

* * *

Белые ночи в Питере подходили к завершению. Обычно в эти дни середины лета, когда начинаются массовые московские отпуска, туристов на невских набережных прибывает. Но нынче мосты над Невой поднимались-опускались с минимумом свидетелей, как в сентябре.

Виной был тот же смог, окончательно заполонивший город. Во вторую половину июня он перестал быть продуктом машинного засилья. Стоило хоть чуть-чуть потянуть носом, чтобы понять: загорелись торфяники, и в Питер потянулся дым. Горели они повсюду, но особенно доставалось северным районам города: слабый ветерок, не способный притянуть дождевые облака, нагонял дым с Карельского перешейка.

По неофициальному противопожарному календарю, такая напасть начиналась с июля. Поэтому областное МЧС зашевелилось не раньше, чем болотные пожары создали несколько фронтов наступления и распространялись, поджигая сосняки. Траншейные экскаваторы создавали рвы, цистерны заливали водой торфяники. Каждый вечер на карте оперативного штаба отмечались побежденные возгорания. Каждое утро воздушная разведка сообщала о новых очагах. И на самый простой подсчет, их было больше, чем удалось победить.

Труд лесного пожарного был и благороден, и неблагодарен. Горожане смотрели в потемневшее небо, принюхивались и приходили к всеобщему выводу, что пожары никто не тушит вообще.

* * *

Торжественный прием в честь Дня независимости проходил в цокольном этаже американского консульства. Завсегдатаи события, привыкшие к залам повыше, шутили: не лучше ли было собраться в бункере, если такой есть?

Шутка была в кассу. Хотя помещение считалось убежищем на случай химической атаки, от доставшей всех гари не удавалось отдохнуть и здесь. То ли она находила ходы и щели, то ли проникала на одежде гостей. Завладела она и разговорами, вытеснив политику международную и внутреннюю. Амплитуда дискуссии качалась от оптимизма, мол, в таком-то году было примерно так, до откровенного алармизма: мол, сейчас безветрие, а подует ветерок с горящих торфяников на Питер, вот тогда — катастрофа.

Столь же неофициальной темой номер два был новый полпред. Говорили, правда, не столько о нем, сколько с ним: помещение небольшое, и с чего перешептываться о человеке, если он здесь. Часто темы пересекались: полпреда спрашивали, не может ли он потушить загородные пожары. Столбов отвечал: рад бы, но полномочия у МЧС. Собеседники, и вице-губернаторы, и крупное купечество, и газетные редакторы, не соглашались с ним, тут же вспоминая различные подвиги полпреда. Тот отшучивался: это я так, партизаню по мелочам.

Под конец мероприятия, когда Столбов начал прощаться, его отвлек для разговора сотрудник консульства.

— Джон Смит, помощник культурного атташе, — сказал он.

Столбов тоже представился, протянул визитку, пристально взглянул на мистера Смита.

— Поздравляю вас с началом политической карьеры, — сказал американец на удовлетворительном русском. — Сейчас наш Госдепартамент разрабатывает культурную программу, включающую установку контактов с городами Северо-Запада России. Детали пока уточняются, но на сентябрьском приеме в посольстве вы сможете встретиться с куратором проекта. Надеюсь, вы сможете появиться.

— Благодарю за приглашение, — ответил Столбов.

— Он не уточнил, какую культурную программу подготовил Вашингтон? — спросила позже Татьяна.

— Нет. Но если бы мистер Смит так быстро бы не ускакал, я бы попытался поговорить с ним не о культуре, а о географии.

Таня удивленно взглянула. Столбов пояснил:

— Загар у него не курортный. Я бы сказал — кандагарский. Может, не из Кандагара, но точно, от долгой полевой работы в Центральной Азии. Да и имечко с фамилией… Это не намек — я работаю под прикрытием, это, считай, табличка.

— Но секреты пока не спрашивал?

— Нет. До приема три месяца, успею собрать.

* * *

— Товарищ полпред, и куда вы тайно направляетесь?

За последние два месяца Татьяна незаметно для себя стала и спичрайтером, и визажистом, и, как она сама себя называла, «полевой секретаршей» — во время поездок. Столбов кивком головы просил ее взять трубку и ответить за него. Несколько раз Таня сама принимала решения — кого из звонивших перенаправить в нужную структуру полпредства, а кому сразу дать отбой. Заодно уже немножко ощутила себя домомучительницей: следить, чтобы поел вовремя. А раз так, почему бы не поработать и надзирательницей.

То, что Столбов намылился в побег, Татьяна поняла, увидев его в джинсах и легкой рубашонке с короткими рукавами. Столбов шел во двор, явно намереваясь покинуть полпредство через ворота.

— Я, Танюша, решил скататься с мужиками выпить водки, — не так чтоб покаянно, но с легкой мужской винцой ответил полпред.

— А не с бабами? — усмехнулась Татьяна, вспомнив прежнюю охоту Виктора Михайловича.

— Не, с бабами я завязал, пока на государственной должности, — серьезно ответил Столбов.

Татьяна кивнула. Но все же смотрела, ждала объяснения.

Самое время было сказать: пресс-секретарша, не твое дело. Однако Столбов ответил:

— Вышел на меня недавно Пашка Быков — кореш из моей роты. Говорит: увидел тебя по телевизору, узнал через двадцать лет. Он сам из Караганды, как Союз развалился, долго по России мотался, пока не добрался до Питера. Теперь у него автосервис под Колпино. Пригласил в гости, ну, там еще ребята будут — афганцы и его племяш Тошка, контрабасом в Чечне служил. Посидим, поговорим, помянем…

— Носом салат помнем, — добавила Таня. — Помнишь, кстати, завтрашний график?

— Помню, — серьезно ответил Столбов. — Не боись. Кто из афганцев перестройку пережил, мордой в салате не застрянет. Буду завтра как огурчик…

— Маринованный в белом вине. Успехов, Михаил Викторович. Я вас прикрою, скажу: конфиденциальная встреча. Только отзванивайтесь мне раз в два часа, хорошо? А я скажу, кто вас домогался в отсутствие.

— Договорились.

— Таня взглянула вслед уходящему Столбову и с улыбкой посмотрела на часы.

Первый раз он позвонил через час пятьдесят пять минут. Был ощутимо слышен гул начальной фазы застолья.

— Порядок, Танюша. Мужики все живчики, цветут («И пахнут!» — гаркнул кто-то, так что было слышно). Жаль, тебя нет, да уж такой формат — без барышень. До связи.

В следующий раз отзвонился через два часа десять минут. Был весел особой, бодрой веселостью, когда уже выпито грамм двести и впереди занятное приключение-развлечение. Вместо застольных шумов в трубке царил уличный.

— Порядок, Танюшка. Я тут с Паштетом пошел Тошку выручать из ментовки. Все нормально, прогуляемся и вернемся.

«Он прогуляется!» — чуть не вздохнув, подумала Таня, сама же спросила:

— Так вы в Колпино?

— Рядом, в Металлисте, а что?

— Географическая любознательность. Ты уж до конца ментовку не разноси, — порекомендовала она, прощаясь. И поскорее схватила справочник: выяснять, что за ментовка в этом Металлисте, куда приезжать полпредской фээсошной охране.

* * *

А начиналось все вот так.

Само собой, когда встречаются люди, не знавшие двадцать лет, жив ли военный дружок или нет, сперва говорили о том, как было: «Помнишь… помнишь». Само собой, спрашивали: «Слыхал про него». Само собой, уже в первые полчаса начали пить, не чокаясь, и пили так не раз и не два. Собрались за столом три афганца да четыре чеченца двух войн — было, кого помянуть.

Но прошло какое-то время, и выяснилось, что война войной, а жизнь жизнью. И в этой жизни тоже накопилось всякого, что следует обсудить.

В основном, конечно, расспрашивали Столбова как он так поднялся, и может ли полпред хоть как-то изменить печальный окружающий мир. Столбов сам забрасывал собеседников вопросами: как житье-бытье?

Выяснилось, жизнь не сложилась у всех. Но не то чтобы криво, а кривовато, и никто не доволен.

— Вот возьми меня, — говорил Бык. — Я десять раз мог подняться, сделать нормальный сервис, чтобы дешево и качественно. Не выходит. И не выйдет, если каждому шакалу, каждому пидору давать по первому приказу. Ты же видишь — к каждому рублю, что пойдут городу за аренду участка, надо пять накинуть чмошникам из администрации. А иначе — соси.

Ребята подтверждали примерами из своей жизни. Кто-то однажды не выдержал: сдал хапугу ментам — дал взятку под скрытую съемку, мечеными бумажками. И быстренько свое дело прикрыл, чтобы не отомстили.

— Самое гнилое, — продолжал Бык, — когда слышу по телику: «Мелкий бизнес, мелкий бизнес». Если бы мне удалось хоть раз до этих ребят дозвониться, когда они с Россией по телевизору общаются, я бы их попросил: вы бы или мелкий бизнес не гнобили, или не говорили бы, мол, «честная конкуренция нужна…». Конкуренция если и есть, так на задворках администрации районной: кто больше далоткат от своего бизнеса, тому и работать. Кто этих сук скрутил бы, а, скажи, Мишка? Почему на Русиодним олигархам и сукам жить хорошо?

— И олигархи воют потихоньку, — усмехнулся Столбов, охотясь вилкой за соленым корнишоном.

— Вот мне одно не понять! — кричал Бык. — Почему никто их скрутить не может? Столько таких, как мы, мужиков в России от тридцати до пятидесяти, что в перестройку не спились и еще ждут чего-то? Слушай, Столб, создай-ка партию нормальных мужиков! Во, я название придумал — ПНМ. Всех в нее будешь брать, кроме шакалов, пидоров и п…здаболов. А когда выборы, я сам на участок двадцать хмырей притащу, кого никто не затащит. Подумай, Мишка!

Столбов обещал подумать. Пока же выпили за нормальных мужиков, пусть и не собранных в партию.

Разливали деликатно, ниже нормы. То, что придется гнать за добавкой, стало ясно еще час назад. Снарядили бывшего контрабаса Тошку, как самого юного. Идти парню было меньше десяти минут, магазин «Звездочка» в раннее субботнее время вроде больших очередей не обещал. Отсутствие выглядело странным, уже до подозрительного.

В очередной раз позвонили. В очередной раз после третьего-четвертого звонка Тошка сбросил вызов.

— Чего бы не проветриться? — предложил Столбов (народ за столом предсказуемо прошумел, что в такой гари особо не проветришься). — Бык, давай-ка, протопаем знакомой тропой, узнаем, что с Тошкой.

В чем дело, они выяснили уже на углу, выйдя со двора. Знакомая бабка, торговавшая семечками на остановке, узнала Быкова и сама все рассказала:

— Тошку твоего менты забрали. Он шел, подъехали, стали чего-то спрашивать, наверно паспорт. Он вырываться, орал: «У меня дом рядом». Затащили и увезли.

— Вот кого точно надо загасить, когда Партию мужиков сделаем, — зло сказала Бык, не забывший свою политическую инициативу. — Мы с тобой в Афгане так с местными в кишлаках не обращались, как эти суки районные со своими же согражданами. Пацан курит в подъезде у своей квартиры, так они и у него паспорт спросят, зайти домой не дадут, с собой тащат.

— А какая такса за свободу?

— Просто нет аусвайса — двести рублей. Придерутся — пятьсот. Если хоть слегка бухой, так они и карманы обшарят, и отметелят, и сами какого-нибудь дерьма в рот вольют.

— А чего они Тошке говорить не дали по мобиле — пора выкуп нести?

— Любят, суки, нарочно поглумиться. Чтобы человек себя дерьмом обозвал, навесил на себя административку, мол, к прохожим приставал, ссал в подворотне. Да еще Богом и матерью поклялся — нет у него никаких претензий. Если у них висяк, иной раз заставят явку с повинной написать.

— Понял. Надо на этот зверинец поглазеть. Бык, пехом или тачку брать?

— Пехом дойти можно. Э, Столб, куда бежишь?

— Это мой нормальный шаг. У тебя-то как с жировесом?

— Есть маленько.

— Качаться надо, хоть немного. Чтоб как в песне: «Будь готов, когда настанет час бить врагов».

— А что, бить будем? — чуть ли не с надеждой спросил Быков, приноровившийся к широкой походке друга.

— Еще как!

* * *

Если верить в теорию переселения душ, то в прошлой жизни капитан-оперативник Игорь Крупнов был офицером британской колониальной армии. Не важно где: в Индии, в Африке, на далеком тихоокеанском острове. Важно, что разгуливал в шортах и белом пробковом шлеме, с хлыстом и пистолетом, среди злых, бессовестных и голозадых туземцев. Посланный, как Киплинга, «на службу к покоренным, угрюмым племенам, на службу к полудетям, а может быть, чертям».

В отличие от сэра Редьярда, Крупнов не сомневался — именно к чертям. А как еще называть вечно пьяно-похмельное местное быдло? Хамоватое, вороватое, давно утратившее зачатки веры и совести.

Все же было несколько категорий быдла, которое Крупнов не любил особо. К примеру, быдло с претензиями. Вроде парня, привезенного недавно в ментовку. За что забрали? Выделывался, вот за что. Называл себя «ветераном Чечни». Это вызвало у опера только одну реакцию: приказал обыскать как следует, вдруг в кармане или в ширинке прячет гранату?

Граната не нашлась, а несколько купюр, изъятых в процессе обыска, стали добычей подчиненных. «Чеченец» получил несколько успокоительных бесследных тумаков и отправился в обезьянник. На столе лежала мобила, такая устаревшая и дрянная, что никто из ментов на нее не позарился. Только время от времени они нажимали отбой, когда кто-то звонил. Потом вообще вытащили аккумулятор.

— Командир, будь человеком, — твердил из обезьянника Тошка. — Дайте домой позвонить, вам мой паспорт привезут.

— Ты сначала скажи, за что тебя взяли, — вертясь в кресле, спросил Крупнов.

— Ни за что.

— Ну, врать-то, врать. «Ни за что» не берут. Скажи честно: за нецензурную ругань в общественном месте. Ведь была же ругань?

— Ну, когда мне по яйцам дали, тогда матюгнулся.

— Видишь. А то, как маленький: «Ни за что, ни за что…» Вылазь, подпиши протокол, тогда решим как быть.

Тошка вышел из обезьянника, поковылял к столу. Крупнов мигнул сержанту, тот выставил ногу, и бывший контрактник растянулся.

— Это ж надо так нажраться, вояка, — презрительно сказал опер. — С кем бухал-то, герой?

— С полпредом, — сказал Тошка, вспомнивший, как дядя представлял гостя.

— С кем?

— С полпредом по Северо-Западному округу, — уточнил Тошка. Причем так непосредственно, что на секунду сбил опера с его веселого настроя. А это Крупнову не нравилось всегда.

Он встал, подошел к Тошке.

— Правда с полпредом? — удивленно и участливо спросил он.

И когда Тошка кивнул, коротко, резко, как на тренировке, врезал ему в солнечное сплетение. Подхватил за воротник, не позволив рухнуть на грязный линолеум, но аккуратно уронил. Тут же добавив каблуком в бок.

— Запомни, дебил, здесь хохмить могу я. Только я! Понял?!

Хрипящий Тошка перевернулся, оперся на кулаки, пытаясь то ли подняться, то ли проблеваться. Опер поднял ногу, не ударил, конечно, разве можно портить табло, а только ткнул носком в лицо, и Тошка свалился на бок.

Как раз в эту секунду в дверь начали звонить.

— Кого там принесло? — спросил опер.

— Спрашивают, здесь ли задержанный Антон Быков?

— Пусть идут на х.й. Полпред, что ли, за тобой приехал? — хохотнул Крупнов.

Тошка молчал, как человек, понимающий, что может быть битым за каждое слово.

— Вставай, жертва дырявого кондома, — обратился к нему Крупнов. — Ушли?

— Нет. Говорят, что мы обязаны сообщить родственникам о задержании.

Боевой настрой души опера подскочил на одну градацию. Перед ним была особо нелюбимая категория быдла — правокачатели. Уроды, которые помнят о своих гражданских правах, даже забыв застегнуть ширинку.

— Ну, раз необходимо, значит, надо принять родственника. Впусти его, Саныч.

Саныч что-то сказал, вроде, что гостей двое, но дверь открыл. Опер и еще два мента шагнули к дверям — принимать родственника.

Вошли два мужика, оба слегка знакомых Крупнову, и каждый по-своему. Быкова — крупного дядьку с возрастным пузом — он встречал несколько раз на своей территории. Вроде у него какой-то мелкий автосервис. Лицо второго тоже было знакомо, но, где он его видел, Крупнов не понял. Сейчас это не имело значения.

— Дядя Паша, попроси, чтоб меня больше не били, — сказал Тошка, опять утвердившийся на четвереньках.

Крупнов, походя, дал ему легкого пинка и обратился к гостям:

— Так, значит, клуб не анонимных алкоголиков в сборе. Значит, у кого-то здесь говноправа есть? У твоя, пузо? Или у тебя?

— Вы бы представились товарищ офицер, — вежливо сказал второй полузнакомец.

— Саныч, представься ему, — ухмыльнулся Крупнов.

Мент отпихнул Быкова, ухватил правокачателя за шкирку…

Точнее, собирался ухватить. А на самом деле ухватил бесполезный воздух. Но и это не почувствовал, так как его руку ухватили и резко выкрутили. Да так, что полусогнутый Саныч, взревев от неожиданной боли, развернулся и полетел вперед от нещадного пенделя. Полетел направленно и удачно свалился под ноги другому подбегавшему менту. Еще один мент оказался под кулаками Быкова-старшего. Не то чтобы он лупил очень грамотно, зато тяжко, а мент был в таком настроении, что не мог сообразить: пора увертываться.

Благодаря этому в дежурке образовалось свободное пространство. Именно по этому пространству шагал мастер выкручивания рук и приближался к Крупнову.

— Ты что себе позволя… — с искренним удивлением начал Крупнов.

Но удивился еще больше, получив по морде. Короткий, болезненный прямой удар в нос. Такой удар, после которого в травмпункте сразу посылают на рентген.

Шок, испытанный Крупновым, был побольше, чем у юного скрипача-лауреата, побитого в подворотне. Мальчика со скрипкой о такой возможности обычно предупреждает мамочка. А тут опер сам себя давно приучил к мысли, что обладает монополией бить по морде.

— А ты, сука, что себе позволяешь? — без надрыва и пафоса поинтересовался незнакомец. И пнул опера в то место, в которое тот любил бить сам, приговаривая: «Чтоб уродов не плодил».

За миг до этого земля ушла из-под ног опера сугубо в переносном смысле. На этот раз он просто не удержался и рухнул. Глаза слезились, будто сам себе прыснул перечного газа, недавний обед попросился на выход. Еще один пинок помог обеду уйти, а слезам — пролиться.

В дрожащем и гудящем мире, полном слез, боли и душевного смятения, опер видел не столько события, сколько их контуры. Драка продолжалась. Вот кто-то рядом рухнул, кажется, Саныч. Вот кто-то крикнул: «Стоять, стрелять буду!»

Но не выстрелил. Крупнов, протерев глаза, а заодно и губы, понял почему. В дежурке установился паритет: двое его коллег прислонились к стене, у одного в руках АКМ. Возле стола стояли гости, один, тот самый, где-то-знакомый, держал пистолет. Лейтенант Федоренко, матюгнувшись, шагнул к нему — Крупнов понял: у него оружие и отняли. Но Быков-старший отпихнул его.

Гости понесли некоторые потери. У одного из них из кармана выпала мобила конструкции, незнакомой оперу. Может, даже не обычная мобила, а какое-то особое средство связи. И в этот момент трубка заговорила.

Крупнов понял, что мир перевернулся не окончательно. Он смог удивиться еще раз.

— Михаил Викторович, — чуть ли не умоляюще говорил знакомый голос, — это опять я, начальник ГУВД. Подтвердите, пожалуйста, присутствие на завтрашнем мероприятии. Вам, как полпреду, по статусу положено.

— Служивый, подними-ка и подай, — приказал полпред.

Мент посмотрел на начальника, сидящего на полу. Тот кивнул.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич, извините, что сразу не отвечаю. Завтра — да, подтверждаю, буду. Еще приглашаю вас на совместную пресс-конференцию. Повод? Обстановка в отделении милиции номер четыреста двадцать два в поселке Металлист Я прямо сейчас там и скажу по своим наблюдениям: это не оборотни в погонах, это просто черти какие-то. Последовательно и целенаправленно возбуждают в гражданах недовольство властью. Да, хорошо, если председатель ОСБ будет через полчаса, я его дождусь. И пресс-службу жду. Хорошо, Алексей Дмитриевич поговорим при встрече.

Отдадим должное Крупнову: за время разговора полпреда с начальником ГУВД он смог встать и размазать кровь и слезы.

— Так вы полпред? Это меняет дело, — хрипло выговорил он.

— Не меняет. Не меняет! Понял, сука, не меняет! — первый раз не сказал, а гаркнул гость. — Понял?!

Шагнул к капитану. Тот привалился к стене, инстинктивно приняв позу эмбриона. Или не инстинктивно — вспомнил, как вели себя гости дежурки в минуту нещадного избиения.

— Встать! — протяжно и грозно сказал полпред.

Опер послушался. Логика ему отказала, он уже не думал, кто начальник, какие права у полпреда и т. д. Остались одни инстинкты; они и заставляли его стоять, прижавшись к стене и защищая руками место, по которому он недавно получил ногой. Но остатки разума подсказывали: прикажут поднять руки — так и сделает.

Но полпред это не приказал. Просто заговорил.

— Во что ты превратился? Ты русский вообще? (Крупнов кивнул). Тогда чего со своим народом воюешь? Кто же тебя научил так своих ненавидеть? Или сам дошел, сгнившей душой? Опер молчал. Слушал внимательно, но боялся открыть рот, вспоминая, что бывало, когда рот открывали при нем. Слушай внимательно. Не знаю, сколько ты получишь. Но запомни: я тебе гарантирую — ты не в ментовскую зону в Нижний Тагил попадешь. Пойдешь в обычную. Вообще в ближайшую колонию, поближе к народу, который ты гнобил. Если не хочешь — вот тебе минута, нормально извинись перед парнем. По-человечески извинись. Антон, дуй сюда.

Тошка, чувствовавший себя на порядок лучше, чем недавние мучители, подошел к Крупнову. Тот собрал оставшиеся мыслительные силы и сказал:

— Прости, парень. Это мы были не в настроении. Ну, просто подумали… Не сдержались, короче… Ну, короче… Мудак я.

— Прощаешь его? — спросил Столбов.

— Ну, если больше не будет, — растерянно пробормотал Тошка.

— Не буду, — пробормотал опер.

— А потом, когда сюда телевидение приедет, извинишься на камеру перед всеми, кого обидел. И скажешь, что уходишь. Ясно?

— Ясно, — пробормотал Крупнов, ощупывая нос.

— Так, — заявила Татьяна с порога дежурки, — значит, решили отдохнуть и сразу в приключение?

Вошла она не первой. Перед ней прошмыгнула охрана и быстро оглядела помещение, убедившись, что объекту ее попечения ничего не угрожает.

— Эх, Пашка, — вздохнул Столбов, — не вышел. У нас вечер без баб.

Глава 4

Добрый Дедушка Мороз!

Моя мама работает в доме, где кружки для детей, и учит их музыке. Наверное, ты знаешь, что сейчас кризис. Глава нашего города заявил, что во время кризиса нужно проводить оптимизацию расходов. Я услышал и запомнил это слово, потому что мама часто его произносила, пока говорила с тетей Катей, нашей соседкой.

Потом я спросил маму и она объяснила мне, что оптимизация расходов, это когда было шесть преподавателей, а остаться должно три. А новая спортплощадка для детей тоже не будет построена, ведь в футбол можно играть на пустыре. Еще мама сказала, что глава города купил для оптимизации расходов две новые служебные иномарки, но, наверное, мама пошутила.

Моя мама ходила в центр занятости — это место, где людям дают новую работу. Но ей предложили только работать уборщицей в школе. Мама, узнав об этом, заплакала и сказала, что не хочет, чтобы дети, которым она недавно преподавала сольфеджио, увидели, как она моет полы. Мама сама нашла работу учительницей музыки в школе, которая в поселке Латыпово. Но он далеко, автобус ходит туда только два раза в день, в шесть утра и в шесть вечера. Мама говорила, что для такой работы нужен личный автомобиль, а еще лучше — ковер-самолет, чтобы не тратить деньги на бензин.

Дедушка Мороз, пожалуйста, подари моей маме ковер-самолет. Или машину. Очень тебя прошу.

Сережа Иванов, город Кувшинкин,

улица Плеханова 18-3.

* * *

— Мишук, давай прямо сейчас замажемся: я тебе через пять часов пригоню пробы воздуха со своего комбината из Кременчуга. Ты возьмешь забортную атмосферу в Питере. Ставлю свою виллу под Ялтой, ты поставишь участок в Комарово с видом на Шереметьевский баркас. Потом вместе слетаем в Хельсинки, шоб была реально независимая экспертиза. Если скажут, что питерский воздух здоровее, — вилла твоя. Если мой — оформишь на меня землю в Комарово.

— Иди ты… в Днепр! — ответил Столбов. — Вставать лень.

Таня давно не видела шефа таким расслабленным и ленивым. Он уже третий час пировал со своим стародавним другом — Женькой Подольским.

Про Подольского Таня знала немало — и из Инета, и от Столбова: донецкий парень из шахтерской семьи. Кончил школу, служил, сидел, плавал по заграницам, занялся бизнесом, создал торговую сеть, купил два металлургических комбината. Разыскивался Интерполом за поставку оружия в какую-то пальмовую страну, потом добился отзыва ордера, был фигурантом экономической уголовщины в России. Имеет футбольный клуб, два теплохода на Днепре, два частных самолета, степную латифундию под Джанкоем, упомянутую виллу под Ялтой и малюсенький остров в Эгейском море, на котором установил ветряную электростанцию, оформленную под хохляцкий ветряк.

Половина приключений Подольского запросто читалась на его лице — шрамистом, навсегда загорелом и обветренном, с деформированной челюстью, выпяченной, как у боевого коня. И при этом — очень умном лице. Столбов говорил, что Женька брал в самолет, в дорогу настоящих профессоров, чтобы читали ему лекции о разных науках за сто баксов в час.

— Да я вижу, шо лень тебе, — хохотнул Подольский. Он, как и Столбов, развалился в кресле, мусоля в руках коньячный бокал. — Чего пожар не потушишь, полпред?

— Не мои полномочия, — развел руками Столбов.

— Понятно. В вашей Раше все по-своему смешно.

Специально в дымный Питер Подольский не собирался. Он летел отдыхать в Норвегию — хотел полюбоваться на фьорды, пока тепло, и сделал остановку в Питере, повидаться с другом. В кабачок или в резиденцию на Каменном острове поехать отказался: на воздухе у вас невозможно, а, где сидеть под кондишном, мне все равно.

Потому пирушка происходила прямо в полпредстве. Закусывали снедью, доставленной из суши-ресторана (как усмехнулся Подольский: «Роллы по дороге прокоптились»), нормальной копченой рыбкой из Зимовца, пойманной весной друзьями на совместной рыбалке, и настоящим хохляцким салом, привезенным Подольским. В бокалах был коньяк из погребов Подольского. То, что это лучший коньяк на свете, не спорил никто.

Хотя друзья начали выпивать вдвоем, но, как часто бывает на офисных пьянках, секретарша, заглянувшая в гостиную, задержалась на рюмочку. Задержался и Иван-Очкарик, и великий компьютерщик Макс. Само собой, была Таня.

— Мне перед поездкой консультанты сказали, — заметил Подольский, — что в ЕС со своей колбасой приезжать нельзя. Вообще с любым мясопродуктом. Давайте, други-подруги, налегайте, чтоб мне не пришлось в норвежском аэропорту доедать. Нет, в России проще.

— Евгений Николаевич, — спросил Макс, а почему украинские олигархи, ну, вот вы, к примеру, не хотят к России присоединиться? Донецкая область, Луганская, не говоря уже про Крым?

Подольский допил коньяк и ответил вполне серьезно:

— Хотели. Было дело. В две тысячи четвертом году, когда был майдан, помнишь? Тогда все Левобережье стало отделяться. А потом мы собрались, прикинули. Ну, вот вошли в Россию. Я, к примеру, захочу в Думе несколько депутатов иметь — свои законы лоббировать. Я так сейчас в Раде делаю. А меня посадят, как Ходора. Не, в незалежной спокойней. Мишка, ты поговори с начальником своим. Пусть пообещает не сажать за политику, тогда, может Восточная Украина и потянется. А то мы демократией разбалованы…

— Мне самому проще президентом стать, чем дать тебе такое обещать.

— Ну и становись! Постой, а сам-то меня посадишь, если я десяток депутатов в Думе куплю?

— Только если с покупки не будет уплачен НДС.

Подольский захохотал, доел кусок копченого сига, рыскнул взглядом по столу в поисках салфетки, но, не найдя, вытер пальцы о рубашку. Взглянул на Татьяну, виновато и насмешливо одновременно: ну, что взять с донецкого паренька?

— Ладно, Мишка, славно у тебя. Отправляюсь поскорей, пока Пулково не закрыли. Если пойдешь в президенты — скажи, подкинем сала и уголька. Серьезно говорю, ну нет пока в России нормального мужика при власти, с которым можно по-русски говорить.

— А я серьезно слушаю, — ответил Столбов. — Давай на посошок.

* * *

— Значит, говоришь, начальство в отпуске и ты теперь начальник всей районной ментовки?

— Да, — ответил капитан Степанов, — всей, Михаил Викторович. От Луги до Финского залива.

— Тогда слушай. По экспертизе. Никто не ошибся: «экстази» лучшей выработки. Так что ты, не глядя, сунул в карман тысяч пять евро минимум. Какой это срок, эксперты не сказали.

Капитан Степанов хотел что-то добавить, Столбов его остановил:

— Дальше. Это не ФСО, это шпана под прикрытием. Но и не самозванцы: именем пользуются по согласию. И отстегивают по очень высокой вертикали. Так что решай, дружище, берешься или нет? У меня не застоится: все отслежено, все заряжено.

Столбов и областной капитан милиции разговаривали на набережной, неподалеку от полпредства. Был июльский вечер, белые ночи уже закончились, и, как казалось горожанам, в этом году раньше, чем всегда.

— Может, инфу слить в Москву, на самый верх? — проговорил капитан.

— Не поможет. Анонимка, хоть министру, хоть Президенту, — все равно анонимка. Хода не будет. Хочешь результат — тебе придется светиться. Ты — единственный серьезный свидетель. Вот только, если станешь официальным свидетелем по делу, не знаю, сколько проживешь. Охранять тебя точно не я буду. Может, обойдется, может, нет.

— А если в Интернет выложить?

— Тот же результат. Посадят или пристрелят, а толку не будет. Много развелось в Инете ментов-разоблачителей, их уже не замечают. И ты не иди в струю. Просто, без всяких разоблачений, исполни свой долг. Сделаешь, как я предложил, — будешь герой на всю Россию. И тронуть тебя забоятся как реального отморозка. Выбирай.

Около минуты ушло у Степанова на созерцание огоньков противоположного берега.

— Значит, мне только приехать, надеть наручники и составить протокол?

Столбов кивнул.

— Собака у меня дома, ротвейлер. Если что, позаботитесь?

— Обязательно. Еще не забудь указать габариты памятника и какие цветы не любишь. Сам прослежу, чтобы не приносили.

Капитан начал смеяться. Поначалу принужденно, потом искренне.

— Габариты — пофиг, — наконец сказал он. — Хризантемы ненавижу.

— Запомнил. А сейчас — о других деталях…

* * *

— Лизка, привет! Почему голос такой?

— Сейчас поймешь почему. Сегодня в администрации такая комедия была… Ну, на самом деле не комедия, скорее наоборот.

Голос Людмилы Николаевны, председателя отдела соцзащиты Кувшинковского района, и вправду был лучшим показателем стресса, перенесенным Людочкой. А так как стресс нужно изживать, она и позвонила подруге, рассказать о недавнем происшествии на рабочем месте.

— На сегодня была сессия назначена: принимали районный бюджет. Все как обычно — наш зам по финансам, Кузмичь, ну, ты помнишь его, должен был доклад прочесть. Депутаты — поднять ручки, потом протокол подписать и по домам. Правда, глава наш, Иван Борисовыч, был в легком мандраже — ему сообщили, будто полпред может приехать. Ну да, Столбов, я теперь эту фамилию навсегда запомню. Ты-то о нем откуда знаешь? Все говорят? Ну, видимо, я вправду в своем кабинете от жизни отошла. Мы-то, конечно, полпреда не боялись, — продолжила Людочка. — Знаем эти визиты: посмотрит коровник и лесопилку, порыбачит, рюмку выпьет и назад. А этот с норовом оказался!

— С каким? — спросила Лиза.

— Прибыл не по-человечески, не предупредив. Если бы мы знали, то и сессию перенесли, и встретили его у крыльца с хлебом-солью. А он решил сделать сюрприз. Явился на середине доклада. Его даже не пустили сначала — дежурный не понял, кто пожаловал. Сел сзади, с группой сопровождения, здороваться не стал, показал знаками: мол, продолжайте, я послушаю.

— Какой он из себя, полпред? — поинтересовалась Лиза.

— Моложавый, но седой. Больше на отставного вояку похож, чем на руководителя. Смотрит внимательно вокруг, будто информацию собирает. И лыбится, да так самоуверенно — мол, хозяин пожаловал. Ну, так потом и оказалось.

Заинтригованная Лиза ждала продолжения.

— Дошли до оптимизации расходов. Кузьмич, как положено, рассказал в общих словах про мировой кризис, что тот не обошел Россию стороной. Про то, что, «в целях укрепления финансовой стабильности, пришлось принять меры по оптимизации бюджета». И вдруг полпред выступает: «С этого момента, пожалуйста, подробнее». Кузьмич, полпред говорит ему со своей улыбочкой: «Понимаю, вопрос социально-политический, поэтому сядьте-ка, и пусть глава скажет, чего он в районе собирается оптимизировать». Иван Борисыч встал, начал аккуратненько, что «ситуация была трудная, что удалось найти болезненный вариант», ну и прочая такая лабуда. Полпред его прерывает: «А нельзя сказать просто: сокращаем восемь койко-мест в больнице, отменяем ремонт родильного отделения, сокращаем три ставки в художественной школе?»

Лиза трудилась не во власти. Но разделила ужас, охвативший подругу, и натурально ойкнула.

— Вот-вот, — вздохнула Люба, — именно что «ой!». И как это всплыло? Я ведь сама побеседовала и с преподами, и с врачами. Просила проявить патриотизм, ведь юбилей города в этом году, двести лет городу. Даже намекнула, что если будут жалобы, то кроме вакансий дворника других не найдется: город-то маленький. Не помогло…

— Ну, — продолжила председатель социального комитета, — глава наш начал отвечать, что это областные власти рекомендовали экономить, что в соседнем районе вообще два отделения в больнице сократили. А полпред на него смотрит, лыбится и говорит: «Мои сотрудники ваш бюджет изучили и подготовили свой вариант оптимизации расходов. Послушайте, пожалуйста». И начался цирк, да еще со зрителями. Дверь открыта, откуда-то пресса набилась, и областная, и та, что с полпредом приехала. И просто народ набежал, поглазеть. Хотели турнуть, а заседание-то открытое, нельзя. Встал тут полпредский деятель, тоже, видно, бывший вояка. И начал. Ну, Лизка, тебе подробности вряд ли интересны.

Подруга сказала, что все же интересны.

— Ну, к примеру, говорит: «Достройка нового гаража при администрации: один миллион, четыреста тысяч рублей. Ремонт действующего гаража — двести тысяч. Запланировано приобретение автомобиля „мерседес-бенц“ в средней комплектации на миллион двести тысяч. На вторичном рынке можно купить за семьсот тысяч. Или еще год на старом покататься. Бетонный пешеходный мост через Кувшинку — два миллиона семьсот тысяч. Деревянный — восемьсот тысяч».

— Подготовились, — заметила Лиза.

— В том-то и дело, что так подготовились — не поспоришь. Тут и цифры, и подрядчики. Да еще намеки мелькают: мол, пешеходный мост через ручей потому и хотели сделать бетонным, чтобы заказ не прошел мимо тестя. Все упомянули, даже юбилейную книгу о городе за триста тысяч — и тут же типография, где такой же тираж за двести тысяч сделают. И тут поддел: мол, типография, где берут триста тысяч, принадлежит сыну главы.

— Как же так можно, при людях-то! — ахнула Лиза.

— Вот я и говорю. Полпред встал, своего докладчика прервал: «Спасибо, Ваня. Я уже насчитал экономию на шесть миллионов, хватит и койки сохранить, и ставки. Не хотите „спасибо“ сказать?» Борисыч что-то бормочет, а полпред уже без всяких улыбочек: «Теперь вопрос: а почему для этого мне пришлось приезжать? Почему мои люди два дня поработали с вашим бюджетом и нашли выход, как сохранить и детских преподов, и места в больнице? Чем вы тут занимаетесь?» Не сказал даже, рявкнул, — испуганным голосом продолжила Люда. — Я ойкнула от неожиданности. А он ко мне обернулся и посмотрел — я чуть со стула не упала. Он: «Знаю, чем занимаетесь — людей пугаете, чтобы не жаловались на увольнения! Мол, вались все к едрене-фене — и образование, и медицина, а люди должны все равно благодарить вас за счастливое детство и веселую старость. Правильно понял?»

Лиза заметила, что так можно и заикой стать.

— Не знаю, как пережила. А полпред продолжает: «Ваш район теперь у меня на контроле. Хоть одну больничную койку сократите, хоть одного тренера уволите, хоть одного жалобщика премией обидите — гарантирую уголовную оптимизацию. Веришь?» Тот говорит: «Верю». А полпред улыбнулся, будто и не орал, говорит: «Вот документы, переписывайте бюджет. Бог в помощь». И к дверям.

* * *

Дым, затянувший Ленинградскую область, одинаково пакостил и автокрану с его черепашьим скоростным ограничением, и спецтранспорту, кому ограничения не писаны. Так что конвой, летящий из Усть-Луги в обычном составе (фургон с бананами, впереди машина сопровождения), все же за сотню не разгонялся.

Потому, когда впереди появилась вереница знаков, приказывающих сбросить скорость, ментовская машина решила подчиниться: еще въедешь в тумане в траншею. Действительно, работы здесь велись, стоял грузовик и вагончик, вокруг шустрили работяги в оранжевых накидках. Когда знак предложил ограничить скорость пятью километрами, мент проскочил на десяти. Следовавший за ним фургон сбавил до семи, чтобы было проще вывернуть мимо барьеров-ограждений.

Вот тут-то двое оранжевых работяг с двух сторон заскочили на подножки, а кто-то спереди закинул к фонарю гранату-ослеплялку. Шоферу хватило интуиции нажать на тормоз…

Ментовская машина, потерявшая сопровождаемый объект, опомнилась метров через триста, подала назад, подъехала к фургону. Кабина была уже пуста: шофер и экспедитор сидели на обочине, отплакиваясь от слезоточивого газа. Чтобы экспедитор горевал не рыпаясь, ему в голову упирался ствол.

Менты тоже полезли из машины с оружием, но сникли, увидев, что стволов вокруг больше.

— Мужики, назовитесь, — сказал лейтенант.

— Не, мент, давай по сути, — ответил командир дорожных рабочих. — Ты в курсах, что за груз в фургоне?

Лейтенант еще раз предложил назваться, заодно сказав про звиздец в извращенной форме. Правда, без особого напора, понимая: козыри не у него.

— На кнопки жать не надо, — уточнил командир, — все разговоры блокированы в радиусе километра. По-другому спрашиваю: готов на всю Россию засветиться с грузом, который в фуре? Если там бананы, стесняться нечего.

Лейтенант ответил, что не желает.

— Тогда простое предложение. Вы два часа просто стоите у обочины, и тогда будем считать, вы про груз ничего не знали. Нет — идти как оборотням-наркоторговцам.

Менты тихо матюгнулись и согласились стоять два часа.

Потом командир обратился к экспедитору, полностью пришедшему в себя, но еще не очень понимавшему, что происходит:

— Красницкий Вячеслав Андреевич. ФСО, крышевание, отставка, контора «Резерв». Мокруха на новом месте работы. Слава, понимаешь, сколько тебе сидеть по совокупности? И по прежним грехам, вот по этому?

— Предложение?

— Два, на выбор. Не хочешь сотрудничать — везем тебя в Питер с грузом, тормозим на Литейном. Вываливаем груз и рядом оставляем тебя, прикованным. Плюс папка с твоей биографией.

— Второй?

— Помогаешь нам проехать обратным маршрутом, попасть на вашу базу в порту. Выгорит — отпускаем, отправляйся куда хочешь. Мир большой, бабло у тебя есть, у хозяев этого блудняка будут другие проблемы, чем тебя искать. На решение — минута.

— Чего тянуть… — хрипло сказал экспедитор.

* * *

Главное событие этого дня происходило не на Таллинском шоссе, а северо-западнее, в Скандинавии, там, где родился долгожданный ветер. Родился, превратился в ураган и двинулся на юго-восток — на Санкт-Петербург.

Все ждали, что он принесет напрочь забытый за два месяца дождь. Но ветер, подобно палящему сирокко, раздувающему пламя на французском юге, принес огненный вал.

Еще вчера торфяные пожары лениво дремали в штиле, иногда выбрасывая ползучий пал на соседние сосняки. Штиль закончился, и ветер надул паруса огня. Уже с первых порывов пламя форсировало рвы, выкопанные за два месяца. Заодно пламя перелетело обмелевшие карельские речки, сдерживавшие пожар надежнее канав. Садоводы, не бросившие свои сотки и надеявшиеся, что обойдется, поняли: все только начинается.

Ураган рвался на юго-восток. Огонь захватывал прежде нетронутые торфяники, мчался сосняками, шел по высохшим полям, поджигая поселки и садоводства. Некоторые противопожарные отряды не то что не пытались тушить, а с трудом эвакуировались.

Основной огненный фронт бесчинствовал кило метров за сто от Питера, там, где проходила резервная позиция линии Маннергейма. Город еще не знал, что поднадоевшие шутки об аквалангах и скафандрах скоро перестанут быть шутками.

* * *

Совестливому галерному рабу, внезапно назначенному надсмотрщиком над рабами, иной раз охота вернуться обратно на скамью — лучше ворочать весло, чем слушать перешептывания товарищей по недавнему несчастью. Татьяне, еще недавно бывшей журналистом и назначенной пресс-секретарем, это сравнение приходило в голову часто.

Вот и сегодняшним утром… Что бы она сама сказала три месяца назад, если бы ей предложили прийти к станции метро «Автово» к семи часам утра для поездки с полпредом. А на вопрос о смысле и цели поездки ответили: едем на сенсацию. И точка. Еще добавили: если сенсация до вечера не попадет в ленту «Рейтере», то каждый журналист получит по пятьсот евро.

Это пари, было, импровизацией Тани. Теперь она размышляла: выдаст ли Столбов проигрыш, если сенсации не случится?

Про операцию он сообщил ей вчерашним утром. Таня знала: из Зимовца вызван весь Фонд, все боевые силы. Знала, что одной из основных задач было сохранить это в тайне от охраны полпреда, того же ФСО. Сама придумала про некое патриотическое молодежное мероприятие с участием отставников-ветеранов. В полпредстве шутили: небось, мероприятие называется «дымовая завеса». Татьяна соглашалась: да, так и называется.

На рассвете Столбов отправился к месту события. Был он весел и зол, как никогда. «Миша, в индейцев не наигрался?» — шепнула Таня. «Ага, готовь, крюки для скальпов», — ответил он. И отключил всю связь, кроме правительственной.

От раздумий отвлекали журналисты пяти телеканалов, шести газет, четырех информагентств плюс три радийщика. Естественно, им хотелось узнать, что за сенсацию им приготовили. А так как ответов не было, сами пускались в предположения. К примеру: полпред нашел источник дыма и собирается залить его на глазах у журналистской братии. «Внутренними ресурсами», — добавил кто-то. Кстати, отмечали: дыма, сравнительно со вчерашним вечером, прибыло.

Потом, когда от Питера отъехали почти на две трети пути, поступил приказ об остановке. Тут Тане пришлось совсем тяжко. Вопросы были серьезные, по делу: вроде, почему не разрешили приехать на своих машинах, а только на автобусе от полпредства? Приходилось повторять про секретность.

Чтобы отвлечь коллег — Таня по-прежнему считала себя журналистом, — начала разговор, что им известно о других тайных операциях полпреда в Ленобласти и на Северо-Западе вообще. Кто-то вспомнил, как Столбов переселил жителей аварийной развалюхи в дом, построенный для чиновников. Кто-то — как приехал на рынок с грузом молодой картошки, конечно же, со всеми фитодокументами, отказался платить дань, набил морду частной охране, а когда пришло милицейское подкрепление, показал удостоверение. Кто-то — как полпред нашел в захудалом городишке зал игровых автоматов, оформленных как электронная лотерея, и чуть ли не сам раскурочил оборудование и сдал в приемный пункт цветмета.

Татьяна лишний раз убедилась: все эти истории расходятся по округу в газетах, в радио новостях, а в Интернете — по всей стране. И, странно, никто, ни радийщики, ни газетчики, не требует денег. Новости нравятся сами по себе.

Тут как раз проявилась мобила.

— Танюша, — быстро и весело сказал Столбов, — дуйте фиксировать скальпы.

— А что сказать пресс-пулу?

— Взята самая крупная партия наркотиков в истории Северо-Запада. Или всей России — пусть специалисты скажут.

Шофер, выполняя указания Татьяны, несся, как только мог. Дорога не была идеальной, автобус трясло, и массмедиа воздерживалась от вопросов, опасаясь откусить языки.

Прибыли. Кто-то из журналистов был в Новом порту впервые, но и ветераны презентационных поездок заметили: порт не в порядке. На въезде стояло несколько милиционеров с очевидно обалдевшими лицами. Еще мелькнули двое ребят в охранной униформе, прикованные наручниками к крылечку возле КПП.

Здесь останавливаться не стали и вслед за сигналящей маячками милицейской машиной подъехали к громаднейшему ангару и, сбавив скорость, — вовнутрь.

Ангар был хорошо освещен, и главный сюжет поездки бросился в глаза сразу. Возле контейнеров на земле сидело человек двенадцать тех же охранников. Кто-то с недавними побоями, но в основном целые и невредимые. Рядом стояли милиционеры с автоматами, немного растерянные, но все же поглядывавшие на пленников решительно.

А еще чуть дальше, возле раскрытого контейнера — собственно выставка: картонная коробка, доверху заполненная таблетками. Рядом Столбов, обычное сопровождение плюс охрана, глядящая по сторонам столь же непонимающе, как и милиционеры.

— Здравствуйте, дорогие мои, хорошие. Я тут не главный, поэтому быстро и в общих словах. Недавно сотрудники РУВД Кингисеппского района получили оперативную информацию о прибытии на территорию второго терминала Нового порта в Усть-Луге крупной… — Столбов сделал паузу, продолжил: — сверхкрупной партии синтетических наркотических веществ. Во избежание утечки информации капитаном РУВД Кириллом Степановым было принято решение задержать наркоторговцев силами районной милиции, что и произошло около часа назад.

«Силы районной милиции» поглядывали на Столбова и с благодарностью, и со страхом, и со смущением, понимая, что собственно они тут особенно и ни при чем.

— А почему не силами госнаркоконтроля? — спросил кто-то из журналистов.

«Госкомдурь первая и слила бы инфу», — заметил кто-то из коллег.

— Именно так. — Полпред расслышал реплику. — У сотрудников милиции были обоснованные опасения, что наркоканал имеет информаторов самого высокого уровня и взаимодействие с Госнаркоконтролем могло бы привести к срыву операции.

— Михаил Викторович, — начал один из журналистов, но его перебил звонок по самому надежному и старому мобильнику России — аппарату начальственной связи.

Столбов отошел на несколько шагов в сторону, взял трубку:

— Алло, Анатолий Дмитриевич. Да, я вам звонил, хотел поговорить. Что случилось? Да вот, тут при мне милиция взяла шпану. А шпана козыряет именами страшно даже вслух сказать какими. Я ей, честно говоря, не верю. Даже повторять эти имена вслух не хочу. — Лукавый взгляд на журналистов. — На чем взял? На наркотиках, очень гламурных и качественных. Я сам такой коммерцией не занимался, но профессионалам верю — тут не на миллионы. И не рублей. И главное, какой цинизм: примазались к нефтяному терминалу, вроде сопутствующие грузы, бананы. Прибудет генерал МВД? Хорошо, дождусь. Вы, главное, товарища Степанова, который бандитов повязал, в обиду не дайте: таких смельчаков в стране немного осталось. Хорошо, понял. Служу России!

Несколько секунд продолжалось молчание, не очень-то привычное для такой публики, как журналисты. С кем только что говорил полпред, поняли все.

— Да, что же вы хотели спросить? — прервал молчание Столбов.

— Какая в этой операции была роль полпредства? — спросил кто-то из телевизионщиков.

— Информационное обеспечение, — ухмыльнулся Столбов. — Сами понимаете, позвали бы вас районные милиционеры на сенсацию, не сказав, на какую, разве вы приехали бы?

После этого минут десять на вопросы отвечал только Степанов. Говорил он более-менее складно правдоподобно, начиная с памятной аварии на шоссе, когда его спросили, а что за вооруженные люди, прошмыгнувшие на заднем плане и покинувшие комбинат, сказал без запинки: наш резерв, отбыл на базу.

Возможно, на таких враках его бы и разоблачили, атаку на капитана разбавил вопрос, адресованный Столбову.

— Скажите, — спросила его журналистка «Питерской правды», — вы не могли бы точно так же договориться с районной пожарной частью, чтобы она погасила бы лесные пожары во всей области?

— С этим сложнее, — честно ответил полпред.

* * *

Ни полпред, ни журналисты, не заметившие в эти утренние часы, как усилился ветер, еще не знали, насколько все стало сложнее. Южное побережье Финского залива еще было свободно от дыма, но с северо-запада на город шло кромешное наступление. Нежданное, быстрое и страшное.

К вечеру видимость в Питере упала вдвое. Если судить по звонкам в диспетчерские «Скорых», можно было подумать, что из больных в городе остались только астматики. Люди закрывали окна, но гарь пробивалась в щели. А хозяева стеклопакетов выглядывали сквозь них на улицу, как посетитель океанариума глядит на акулу. Вот только прекратить эту экскурсию можно было, лишь вынырнув через аквариум, в котором вольготно плещется хищница.

Первым панику поднял Интернет. Изрядная часть сообщений была обычными заполошными страшилками и пугалками, но, в отличие от других привычных катастрофичных кросспостов, на этот раз делить следовало не на два, а с более щадящим коэффициентом.

К вечеру дрогнули FM-станции и начали разбавлять бессмысленные сводки МЧС выдержками из блогов, а иногда давали прямые звонки слушателей — пусть скажут в прямом эфире, как есть.

Так появились сообщения очевидцев, что по Карельскому перешейку в сторону города идет огненный вал…

Что сообщение по трассе «Скандинавия» невозможно из-за падающих горящих деревьев и сгоревших большегрузных машин…

Что несколько садоводств окружены огнем, и жители ручными насосами поливают периметр, чтоб огонь не прорвался по высохшим кустарникам к домам…

Что железнодорожное сообщение с Выборгом тоже прервалось из-за горящего эшелона с нефтяными цистернами в районе Белоострова, а пожар на других участках пути не позволяет пожарному поезду подъехать и потушить.

Где, правда, где ложь, разобраться не мог никто. Поэтому предполагалось худшее. К примеру, в полдень начальник ГУВД опроверг блокировку трассы «Скандинавия», а «Радио твоей дороги» сообщало с подтверждением очевидцев: с 18.00 гаишники не пускают автотранспорт дальше Зеленогорска и разворачивают его в город.

Примерно тогда же телевизионщики городских каналов прекратили экстренные выпуски, посвященные задержанию беспрецедентной партии наркотиков. Точнее, выпуски продолжались, но наркотики стали новостью второго плана, а скоро вообще исчезли из эфира — не до них.

Телевидение то давало репортажи, если съемочной группе удавалось приблизиться к горящей точке, то новости с Киевского и Московского шоссе, на которые устремились беженцы. Новости были безрадостные: аварии в дымной мгле приводили к безнадежным пробкам — дороги встали. Первый репортаж с Московского вокзала был о битве возле билетных касс.

Следующий репортаж — о том, как толпа, повредив электронные турникеты, штурмует поезда, надеясь, в случае удачи, расплатиться наличными. Или не надеясь, думая лишь об одном: забраться и уехать.

Между репортажами на экране появлялись эксперты: профессора каких-то подозрительных академий, отставные или уволенные специалисты, просто знатоки мироздания. Они сыпали цифрами о концентрации веществ, не запомнившихся зрителям и с уроков химии в средней школе. Показывали графики, начерченные на блокнотных листах. По совокупности прогнозов выходило, что все плохо, а будет еще хуже и, если ветер не переменится, через 24 часа по Питеру без противогаза не пройдешь.

По традиции полагалось выступить кому-нибудь от власти и опровергнуть паникеров. Но власть на экране не появлялась. Губернатор отбыла на конференцию по модернизационной модели развития приморских мегаполисов. Конференция происходила в австралийском городе Мельбурне. Оставленный ею заместитель был на больничном. А почему не возвращается губернатор, понятно: Пулково-2 уже несколько часов не принимало самолеты.

Глава 5

Сергеич, а в третьем классе, конечно, не Сергеич, а Вадик Савельев, однажды здорово достал училку, и она не пустила его в сортир. А ведь он хотел без дураков. Выпил на переменке стакан компоту, еще стакан ему проиграл Воробьев. Два стакана жидкости создали эффект, равный литру пива, зараз выжранного начинающим питухом. Уж как он глазел на Марь Иванну, как потом начал ее просто молить, как шепотом обещал обоссаться, если не отпустит в тубзик. Не пустила, а он, правду скажем, дотерпел.

Вот примерно в таких же ощущениях Сергеич сидел перед кабинетом Боброва, главного идеолога современной России, заместителям помощника президента, автора книги «Примерно 42 градуса по Фаренгейту» и термина «суверенная демократия».

Вообще-то обычно входил, как приходил, ограничившись ритуальным стуком. На этот раз так просто войти не удалось. Пришлось ждать в коридоре, чувствуя свою злость, как раздувшийся мочевой пузырь. Хотелось поскорей излить, но не удавалось.

Поначалу Сергеич решил, будто Бобров сердится на него из-за истории в Новом порту. Однако по некоторым признакам скоро понял: у шефа свои заморочки, непосредственно с ним не связанные. В кабинет то и дело не заходили — забегали лица, которым по статусу бегать не принято. Министры, председатели думских комитетов, губернаторы. Каждый из них здоровался с Сергеичем, обещал доложить о том, что тот ждет. Но, выйдя через десять-пятнадцать минут, пропускал в кабинет другого срочного визитера, а Сергеичу на бегу бросал: «Извини, старик, чуть позже».

Наконец Бобров сам высунулся из кабинета.

— Вадик, заходи. — И, пропустив посетителя, запер кабинет на ключ.

— Я насчет Столбова, — сказал Сергеич, еще не садясь. — Ты теперь понял, какая это опасная сука?

— Понял, — быстро ответил Бобров. — Да и вы хороши, так лохануться. Порося покрывать не буду. Сами подчищайте блудняк. Понятно?

— Понятно, — вздохнул Сергеич. — Он уже в Цюрихе.

— Ладно, с ним потом. Тут небольшой пожар обозначился.

— Под Питером?

Бобров хохотнул, сочно и коротко. Шутку понял, но дело не ждет.

— Не. Там хоть все сгори. Впрочем, не боись: Питеру предсказано утонуть, так что не сгорит. Другой пожар, политический. В двух словах: между Нашим и Этим маленькая размолвка вышла. Чтобы она не затянулась, принято политическое решение — немножко поменять Основной закон. Передать Премьеру полномочия, которые он отдал Преемнику. Ну, не так чтобы прямо сейчас, а быть готовыми.

— Непростая операция.

— Для простой тебя бы и не вызывал. Задача такая: нам необходимо конституционное большинство в Думе. Через три дня внеочередная сессия. Надо разом все провернуть большинством, в двух чтениях. Нужно две трети Госдумы, ну это не проблема. И заранее подготовить три четверти Совета Федерации. Этих ломать — факинг, для того тебя и позвали.

— Готов к труду и обороне.

— Молодца. На тебе два перца с твоего Северо-Запада. Должен вопрос с ними порешать за три дня. Бюджет проекта не ограничен, обещай этим сенаторам лимоны, и чтобы сразу поняли — не в рублях. Будут артачиться, сразу скажи: вы…ем мать-старушку и детей-внуков. Реально, без дураков. Так и говори: поддержат поправку — могут до конца жизни зарплату не получать. Не поддержат — оставим только глаза, смотреть на могилы и плакать. Вот так с ними и говори. Если нужно, подтягивай любую свою шпану, прикрытие дадим. Когда уговоришь — новое задание.

Бобров никогда не был обделен чувством юмора, но в эту минуту Сергеич не сомневался: он не шутит.

— Хорошо. Договорюсь или выдеру их всех.

— Тогда вперед. Чтобы у тебя была мотивация. Сам понимаешь, и ты, и я в АП только тем и держались, что у Нашего с Этим была договоренность — Администрацию не трогать. Считай, договор протух. Проиграем — нас выкинут на хер. Только я в списке кого презик посадить не может. А тебя в нем нет. И список этот закрыт для новых включений. Так что мне и дальше книжки писать, только печатать буду под своей фамилией. Тебе — в бега.

И опять было видно по глазам: Бобров не шутит.

— Напуган, мотивирован, приступил.

— Добро. Извини, время на базар нет. А твоего Столбова потом обломаем, когда уляжется. Вообще-то можно через Думу провернуть, чтобы полпредов совсем отменили, раз презик таких перцев назначает.

* * *

— Анатолий Дмитриевич, слушаю. Как обстановка, спрашиваете? Хуже некуда. Горим. Почему нет чрезвычайного положения? Не знаете, кому командовать? Ушел в отставку? Если так — могу и я покомандовать. Только вы уж сделайте указ поскорее и объявите, чтобы я мог дергать и МЧС, и военных, и ментов, и гражданские структуры. Заодно скажите, я рассердиться могу, пусть не проверяют. Анатолии Дмитриевич, часа на указ хватит? Тогда я через час выхожу в прямой эфир.

В полпредстве, несмотря на стеклопакеты, ощутимо тянуло гарью и смогом. Пока было терпимо, не тревожно. Однако когда Таня взглянула на Столбова, тревога исчезла.

— Не обсудили наркоту? — спросила она.

— Не. Тема забыта-закрыта. Какая наркота, полчаса назад Шойгу в отставку ушел.

— Почему?

— Потому что основная задача его конторы — ликвидировать последствия происшествий. А по средним оценкам, если все оставить как есть, последствия этой истории — сто тысяч трупов. Минимум. Он решил, что не хватит транспорта вывозить. Так что теперь эта работа на мне.

— А можно без трупов обойтись?

— Попробую. Танюша, сейчас главная роль — твоя. Готовим мое обращение по экрану и радио. И решай заодно, как быть с оповещением и мобилизацией.

Потом Столбов вызвал Ивана:

— Собери сколько нужно мозгов, сядешь в зале рядом с моим кабинетом. Подбрасываю проблему — выдаешь решение. С ресурсами и временем на выполнение. Все, за работу. Первое задание — выяснить, в каких ближайших городах сколько можно взять техники, в первую очередь автоцистерн, и могут ли они прийти за сутки.

* * *

— Здравствуйте. Я Михаил Столбов, полпред по Северо-Западному округу. На территории Санкт-Петербурга и Ленинградской области введен режим чрезвычайного положения, и ответственным за выполнения режима назначен я, указом Президента Российской Федерации. Обращаюсь к сотрудникам всех ведомств и департаментов городского и областного правительства, а также сотрудникам МВД. Распоряжения полпредства выполняются в приоритетном порядке. Учитывая, что ситуация действительно чрезвычайная, не рекомендую перезванивать руководителям и переспрашивать: можно ли выполнять приказы полпреда? Если из-за промедления произойдет беда, отвечать придется вам. Причем по законам чрезвычайного положения.

Столбов появился на экране городского 5-го канала. Одновременно его передавали почти все музыкальные станции Питера. Был он в студии на Малой Садовой, возле Невского, будто пригласили телевизионщики обсудить какую-то обычную проблему.

— Теперь об обстановке в городе. Все очень плохо, но, если не паниковать, никто не умрет. Прежде всего о том, как бороться с дымом. Централизованная эвакуация начнется в ближайшие шесть-восемь часов. Гражданам, не имеющим своих машин, советую пока что оставаться дома — это безопаснее, чем перемещаться по улице. После моего выступления вам покажут, как сделать маски из материалов, которые есть в каждой квартире.

По поводу движения. С шести часов утра на территории Санкт-Петербурга запрещены любые поездки грузового автотранспорта, не связанные с ликвидацией катастрофы или эвакуацией населения. К транспорту МЧС, медтранспорту, коммунальным службам это не относится. Автотранспорт, обеспечивающий продуктами питания магазины, получит пропуска в районных отделениях милиции, но не больше трех единиц транспорта на торговую сеть. Советую пропуска не подделывать, милицию не обманывать, не заставлять подчиненных нарушать — грузовики будут конфискованы.

Поездки личного транспорта разрешены при условии соблюдения скоростного режима — не свыше сорока километров в час. Братья-автомобилисты. Несколько просьб. Во-первых, без нужды не ездить.

Или вывозим семьи, или в магазин за едой. Но лучше пешком. Во-вторых, не создаем пробок. Сейчас это смертельно. Слушаем радио, если сказали: на выезде пробка, тогда подождать. Останавливаться — только помочь на дороге. Если авария, лучше оттолкать на обочину. Поверьте, подъедет не ГАИ — фиксировать ДТП, а бульдозер и расчистит трассу. Из города можно выезжать по Московскому, Киевскому, Мурманскому и Таллинскому шоссе. Все поездки в сторону Выборга и Приозерска запрещены, кроме эвакуации семей.

Пока все. Новостей у меня немного — к новым обязанностям я приступил меньше часа назад. Через час буду снова в эфире. Тогда расскажу, что собирается делать штаб по ликвидации последствий ЧП и какую помощь попрошу от вас. Говорю заранее: добровольцы понадобятся.

* * *

— Здравствуйте, я полпред Столбов. Хотите помочь Питеру справиться с пожаром? Отлично. У вас есть многоканальная линия на тридцать телефонов. Готовы предоставить ее нашему штабу для координации работы? Спасибо. А что у вас операторов только восемь — не беда. Добровольцев найдем и в вашем офисе посадим.

— Здравствуйте, я полпред Столбов. Очень приятно, что вы на рабочем месте. Мне нужно знать, сколько самолетов и какого класса могут принять полосы Пулково? Подготовьте справку за полчаса. Летчики будут из лучших авиаотрядов России, главное, чтобы их диспетчеры приняли.

— Здравствуйте, я полпред Столбов. У вас много техники, а она сейчас нужна. Поездки по городу запрещены, ваш объект всяко будет простаивать. Оплата? Оплата будет. Как и ответственность за промедление. Проблема с персоналом? Пожалуйста составьте за час список всей техники, в первую очередь самосвалов и траншейных копателей. И персонала готового работать. Если машин больше, чем людей — операторов найдем. А вот утаивать технику о-о-очень не рекомендую.

— Здравствуйте, я полпред Столбов. Товарищ генерал, слышали, чрезвычайное положение объявлено? Хорошо. Сколько вы можете выдать масок и противогазов? Приказ из Москвы? Вот, я приказываю — полномочный представитель Верховного Главнокомандующего. Поскорее пошлите на склады. Если проблемы с транспортом или людьми — помогу. Товарищ генерал, понимаю — не готовы. Но вы в окно выгляните, вдохните и поймите — нельзя тянуть. Считайте, война началась.

— Здравствуйте, я полпред Столбов. Сколько это продлится? Мне неведомо, пока Бог дождь не пошлет. Людей надо из города вывезти, хотя бы частично. Что, беспорядки на Московском вокзале? Хорошо, милицейское усиление будет. А вы переведите дорогу в эвакуационный режим. В отстойник все грузовые перевозки, надо людей увозить. Обычный пассажирский график постарайтесь сохранить, но подготовьте электрички, везти хотя бы до Бологого — там уже не дымно. А я договорюсь с Северной дорогой, чтобы пассажирские поезда с кондиционерами перегонял на Октябрьскую дорогу. Очень вас прошу: постарайтесь составить такой график, чтобы поезда с пассажирами, без кондиционеров, не стояли.

— Здравствуйте, коллега, я полпред по Северо-Западу Столбов. Нет, Питер еще не сгорел, но от вас помощь нужна, чтобы так не случилось. Слыхал, лето в Сибири дождливое, авиация простаивает. А нам бы она сейчас пригодилась. Пришлите, пожалуйста, ваш танкер Ил-76 и вертолеты. Топливо оплатим, не беспокойтесь. Да, если у вас есть запасные экипажи, пусть прилетят бортом МЧС — чтобы можно было работать двадцать четыре часа.

* * *

В следующий раз Столбов вышел в эфир уже непосредственно из полпредства — телевизионщики оборудовали мобильную студию. Татьяна, руководившая процессом, заметила, как они изменились буквально за два часа. У себя они ворчали, поговаривали: «Пиар, болтология». Сейчас же они заразились деловой беготней, наполнившей полпредство и его окрестности. Быстро развернули студию, почти ничего не поломав и поматерившись лишь по делу.

— Здравствуйте, дорогие мои, хорошие. Последние новости таковы: огонь приближается. Помощь идет тоже. К одному самолету-танкеру и трем вертолетам уже завтра присоединятся еще два воздушных танкера, еще через день прибудет восемь вертолетов. Удалось найти в городе кое-какую технику. Но… — Столбов сделал паузу. — Нужна живая сила. Солдатиков-курсантиков не хватит, да и всем известно, там пацаны, не всех на пожар пошлешь. Поэтому в первую очередь обращаюсь к мужчинам. Знаю, мужики, вас давно ни о чем серьезном не просили. Только прийти на выборы и проголосовать за кандидатов которых вы не знаете. Сегодня нужно помочь себе и городу. Нужны люди, умеющие управлять тяжелой техникой. И хорошо, если со своими внедорожниками — пригодятся.

Для чего нужно? Мне тут рассчитали — если километрах в пятидесяти к западу и северу от КАД создать широкую полосу с канавами да еще водой промочить эту полоску, то огонь дальше не пойдет, а дым — вытерпим. Вот если будет гореть перед КАДом или, не дай бог, за него перекинется… Короче, нужно восемь-десять тысяч человек со здоровыми легкими и умеющими работать хотя бы лопатой. Сейчас у меня под рукой три с половиной тысячи. Нужно еще пять минимум. С семи утра подъезжайте к ментовкам и районным администрациям. Там будем формировать колонны.

Вывозим людей с Перешейка, из садоводств и коттеджей. Будем эвакуировать вертолетами, а где можно автотранспортом — там им нужны внедорожники. Кто не боится экстрима — отзовитесь.

Обращаюсь к девушкам. Прямо сейчас нужно шестьдесят добровольцев — поработать телефонными операторами. Сидеть, принимать вызовы на эвакуацию, записывать адреса. Хорошо, чтобы с крепкой психикой: народ волнуется немножко.

Про эвакуацию. В первую очередь вывозим кардиологических больных и астматиков. Также беременных женщин и семьи с малыми детьми. Как вывозим? Звоните по 02, или по телефону, который скажут после прямого эфира. Будут повторять и по телеканалам, и по радио. Адрес, сколько человек, возраст и болезни, контактный телефон. На всякий случай: в окне квартиры, где есть люди на немедленную эвакуацию, ставьте зажженную лампу или свечу… С собой брать одну сумку — документы, одежда, продукты. Считайте, турпоездка дней на пять.

Эвакуируем в Москву или другие безопасные города. Придется немножко посидеть с вещами, потом всех разместим. Никто из вас на улице больше чем на полдня не останется, обещаю. И еще запомните: эвакуация — бесплатная. И возвращение тоже.

Специально обращаюсь к замечательным нашим бабушкам: пожалуйста, не бойтесь эвакуироваться. Лучше вы своими ножками выйдите из подъезда, чем вас придется выносить. А пока не уехали, напомните родным и соседям, как собираться в эвакуацию.

Еще обращаюсь к воришкам и мародерам. Советую до окончания режима ЧП не бандитничать. Милиция за вами в дыму бегать не будет, пристрелит на месте и все.

Заодно обращаюсь к паникерам и распространителям слухов — телефонных, интернетных, каких угодно. Положение не военное, расстреливать вас нельзя. Но знаете, дорогие мои, хорошие, давайте не будем мудаками. Положение, правда, непростое, давайте не выделываться в Интернете, не рассказывать, как все плохо. Кто считает себя самым умным, пусть приезжает в полпредство, в штаб и участвует совещаниях. Кто просто самый крутой — на Перешеек, поработать.

Короткая пауза. Рядом со Столбовым появился митрополит.

— Новость напоследок. Владыка остается в городе, остается и все приходское духовенство. Будут молиться и ободрять. А я с вами ненадолго прощаюсь.

* * *

Директивы мозгового центра при полпредстве:

Перемещения организованных групп беженцев, а также добровольцев, готовых работать на Перешейке.

Решение: Мобилизация в автопарках не меньше 200 автобусов. Создание двух резервных колонн, минимум на десять машин каждая.

Дачников, находящихся в окрестностях Выборга, проще направлять в Выборг, чем увозить в Питер. Если огонь подойдет к этому городу, беженцев и местных жителей перевезти на острова в шхеры.

Метод решения: оповестить по радио и с привлечением патрульных милицейских экипажей. Мобилизовать теплоходы и паромы минимум на десять тысяч мест и переправить на них детей и больных.

Звонит много добровольцев. Оператор не всегда может определить их квалификацию и тем самым полезность.

Решение: Направлять на инет-ресурс http://www. smog-piter.net/. Создавать виртуальные бригады для работы, эвакуации или поддержания порядка: шофер, медик, рабочие разных специальностей. Когда бригада сформирована, сообщать ей адрес для сбора. Ответственный — Макс.

Пробки на дорогах в окрестности.

Решение: 1. 20–30 мобильных наблюдателей на трассах. Должны сообщать о пробках, связанных с авариями. Наблюдатели на мотоциклах. Обратиться к байкерам. Выдать противогазы.

2 Мобильные группы для расшивки пробок. Регулировщики, останавливающие движение, пока пробка не ликвидирована. Заглохшие или разбитые машины выносить на руках на обочину. Если в пробке больные — вызывать вертолет.

Проблема: тяжелобольным и беременным женщинам опасна эвакуация на общих условиях.

Решение: постоянная информация в штабе о наличии вертолетов для вывоза, а также автомобилей с кондиционерами. При эвакуации роддомов создавать колонны со спецсопровождением. Автомобили с маячками взять в гараже Смольного.

Приписка: при сопротивлении подавить мудаков как мародеров.

Сотрудники музеев в центре города, в том числе пенсионеры, не собираются покидать рабочие места.

Решение: снабдить противогазами и масками, начиная с Эрмитажа.

Проблема: необходимость наличных денег, в первую очередь для организованных групп беженцев.

Решение: запрос в крупные банки города, обращение к бизнесменам.

* * *

Ежегодный рок-фестиваль на берегу Оки подходил концу. Обычно он сопровождался ливневым экстримом, но это лето оказалось идеальным для такого мероприятия: ни облачка, ни капельки. Многие не взяли с собой не то что дождевиков, но и палаток: ночью можно было спать, не накрывшись, а жара такая — хоть ею водку закусывай.

Вот из-за этих-то безупречных закатов и ясных ночей на души налипла необъяснимая тоска. Особенно беспокоились питерцы, три дня назад покинувшие свой город, чтобы отдышаться на Оке от пригородных пожаров, — казалось, они привезли запах гари на штормовках и джинсах. А со вчерашнего дня из города стали приходить совсем уж непонятные и дурные новости, будто город окончательно окутал дым и с каждым часом он прибывает.

У народа из прочих мест тоже не было веселого, беззаботного летнего настроения. Новые тарифы, пляшущие цены, мутные политические разговоры о том, что «Президент зарвался» или, наоборот, «Премьера пора окоротить». Кто чего хочет, что будет дальше — кризис, дефолт, баррикады, еще что-нибудь, не понимал никто. Только ощущали: если так тревожно и паршиво летом, что же будет осенью?

Все же загоревшая и похмельная толпа зашевелилась, когда на эстраду вылез хедлайнер фестиваля, или, по-русски говоря, главарь — дядя Юра. Называли его так и пацаны, и ровесники, услышавшие его лет двадцать назад, а то и раньше. Народ приготовился к обычной завершающей программе: двум-трем новым песням и десятку знакомых о том, что будет с Родиной и с нами или о том, что останется после него.

Но, спев несколько песен, дядя Юра остановился:

— Ребята, будет у меня небольшая просьба. Слышали, что в Питере творится? Там сейчас совсем плохо. Кто виноват, думать сейчас не надо. Главное, что сделать. Надо очистить полоску, от Ладоги до Финского залива, подальше от города, чтобы огонь не дошел, и дымом не заносило. Живой силы пока хватает. А тут столько крепких парней. С палатками, походной одежкой и снарягой. Ребята, я верю в вас. Недавно поговорил с полпредом Столбовым. Он нормальный дядька, не все, кто в чинах, — мудаки. Договорились: он подгонит автобусы, через пару часов подъедут. Нужно две тысячи парней, покидать землю на Карельском перешейке. Девчонки, пожалуйста, отпустите ребят на пару дней. И сами в Питер не торопитесь, пока дым ветром не отнесет или не будет дождя. Договорились? А сейчас еще несколько песен послушаем. Я допою и тоже поеду в Питер.

* * *

От первого обращения Столбова не прошло и суток, как Питер изменился. Машин на дорогах стало в пять-шесть раз меньше, да и ездили они с установленным скоростным режимом. Гоняли лишь завзятые хамы и автотранспорт штаба. Для этих машин был введен символ-пропуск: картонка с нарисованной горящей свечой.

Недавние заторы на выездах превратились в медленное, но все же непрерывное движение. На выезде на экране ежеминутно повторялась одна и та же надпись: «Уважаемые шоферы. Сегодня чиновники по дорогам не ездят, пропускайте колонны со спецсопровождением». Поэтому колонны кондиционированных автобусов с больными легко обгоняли общий поток.

Навстречу шла техника: самосвалы, транспортеры с гусеничными машинами, автобусы с людьми. Беженцы при виде них радостно гудели. Спасатели выходили на КАД и, не заезжая в город, сразу же отправлялись к Выборгскому шоссе.

Дорога в сторону Финляндии по-прежнему была закрыта, но уже не наглухо. Возле КПП дежурил отряд волонтеров. Тех, кто хотел вывезти с Карельского перешейка кого-то из родных, блокированных пожаром в садоводстве, выпускали лишь на внедорожнике, дав маски и противогаз. А чаще тут же на месте создавали эвакуационные группы из нескольких внедорожников, и они уносились по четкому адресу прорывать огненный фронт.

Большая противопожарная колонна добралась до Зеленогорска и создала защитную полосу вокруг города. Другие отряды защищали от огня поселки на курортном побережье Финского залива. Но основная работа происходила в пятидесяти километрах от КАДа, на неровной линии, рассчитанной в штабе, так, чтобы хотя бы частью оградительного периметра стали озера.

От берега до берега, от Финского залива к Ладоге, прыжками через озера тянулась полоса шириной в полкилометра. Где были торфяники — выкапывались рвы, в лесах делали просеки. Срубленный сухостой — казалось, живых деревьев этим летом уже не осталось — сваливали небольшими кучами и заливали водой.

— Строим линию Маннергейма наоборот, — посмеивались добровольцы, солдаты МЧС, солдаты гарнизона и прочие работники.

Время от времени над головами работавших проносились пожарные вертолеты и самолеты-танкеры. Они заливали пожар в глубине Перешейка, если огонь грозил блокированным садоводствам, а иногда сбрасывали воду на выдвинувшуюся часть огненного вала. Тогда было отчетливо видно, как среди дымных клубов встает облако пара, и новый порыв ветра не был насыщен гарью. Но при тридцатиградусной жаре политая территория высыхала и через час-другой вспыхивала опять.

* * *

Директивы мозгового центра при полпредстве:

Проблема: При сопровождении беженцев, эвакуированных в безопасные места, необходимы профессиональные руководители групп, способные обеспечить размещение и питание.

Решение: Привлечь сотрудников туристических контор, имеющих опыт работы с группами на выездах. На первый период — сто двадцать человек, сто в резерве.

Проблема: Недостаточная экипировка добровольцев, едущих на Перешеек.

Решение: Создание комплектационных пунктов на выездах с КАД. Выдача добровольцам масок, инвентаря, спецодежды. Проведение визуального медосмотра.

Проблема: В городе остались отморозки, не соблюдающие скоростной режим.

Решение: Фотографировать. Вывешивать номера на сайт, показывать по телевидению. За повторное нарушение останавливать, отбирать водительские права, отдать после отмены режима ЧП.

Проблема: Огонь периодически прорывается к поселкам между Сестрорецком и Зеленогорском, приходится отрывать авиацию на тушение.

Решение: Сосредоточить на побережье насосы, качать воду из залива, заливать прибрежные здания.

Алгоритм: Насосы купить в специализированных магазинах, создать расчеты из резерва добровольцев, доставить на берег спецколонной.

Проблема: необходимость координации тушения пожара с Финляндией.

Решение: через полпреда и МИД.

* * *

— Анатолий Дмитриевич, здравствуйте. Как обстановка? Более-менее в порядке, держимся. Уже вывезли восемьдесят тысяч человек, продолжаем эвакуацию. Еще бы авиации пожарной подкинуть, с Дальнего Востока. Я выпросил с Урала, но маловато будет. Еще просьба: скоординироваться с финнами. У них похожая проблема, правда, ветер дует от них, но все равно огонь ползет, они его поливают. Надо так договориться, чтобы, если наш вертолет выльет воду на их стороне или их на нашей, ПВО не беспокоилось бы.

— Хорошо, я дам поручение МИДу.

— Не надо, Анатолий Дмитриевич. Сами знаете, какие эти посольские: наша девчонка за границей паспорт потеряет, ей неделю порог обивать, пока справку дадут. Сейчас важен каждый час. Давайте я вам пришлю проект приказа, вы его передадите МИДу, и он выполнит.

Президент помолчал и согласился.

— Да, еще, Анатолий Дмитриевич, спасибо, что Премьер нам не мешает. Хорошо работает ГО, выдают противогазы и маски без проблем и даже бомбоубежища на всякий случай приготовили. Может, все-таки выступить ему или вам, сказать, что все будет в порядке?

— Хорошо, подумаю.

* * *

В полпредстве уже давно не чувствовали разницы между днем и ночью, а также и прочим временем суток. Татьяна пообещала Столбову придумать чего-нибудь на ужин и тут сообразила, что это уже будет ранний завтрак. Причем во время перманентного совещания.

— Как правопорядок? — спрашивал Столбов, вгрызаясь в бутерброд из засохшей булки.

— Лучше, чем обычно, — отвечал Батяня, взявший на себя координацию с правоохранительными органами. — Если верить ГУВД, происшествий меньше на треть. Не думаю, что врут. Что вместо ареста вполне возможна пуля, жулики поняли.

— Гут. Волонтеры-дружинники уже в работе?

— Ага. Спасибо, — это Батяня сказал Тане, сделавшей бутерброд и ему. — Четыреста реальных дружинников. Проблема была не собрать их по объяве в Инете — спасибо Максу, а уговорить ГУВД одобрить эту партизанщину. Я постарался объяснить, что народ на вокзале на ментов реагирует, мягко скажем, не по-доброму. Другое дело, если в оцеплении дружинники полпредства.

— Кстати, Макс, будешь долго жить, — приветствовал Столбов нового участника рассветной посиделки. — Доброе утро. На бутеры потянуло?

— Так точно, Михаил Викторович, — ответил генеральный сисадмин, приглядываясь к столу.

— Бутерброд в обмен на доклад, — сказал Батяня.

— Я могу колбасу и без булки, так вкуснее, — согласился Макс. — За вечер на сайте создано еще двадцать шесть мобильных бригад. Добровольцев много, приходится отбирать, чтобы и тачка была с высокой подвеской, и опыт работы в экстриме. Пора создать что-то вроде альтернативной службы для тех, кого не взяли, чтобы народ не обижался.

— Дело, — кивнул Столбов. — Еще чего хорошего?

— Сайт smog-piter плюс одноименное ЖЖ-комьюнити по посещениям превзошел не то, что расейские — мировые порноресурсы. Те, кто в Питере почти не ругаются. У нас два обычных ответа: «Как вам помочь?» или «Как вы можете помочь?» Народ из других мест, особенно из Москвы — диковат. То шутит, то не верит. Ничего, просвещаем. Идея: разместить штук десять веб-камер в самых видных местах: у Гостинки, на Восстания, на Дворцовой. Чтобы мир-страна видели: город хоть и дымный, но живой.

— Одобряю, — сказал Столбов. — Когда спал последний раз?

— В понедельник или вторник, — прошамкал Макс с набитым ртом.

— Доедай и дуй спать три часа. Ты нужен живой и здоровый, — приказал полпред.

— Михаил Викторович, а вы?

— Мы свое здоровье уже погубили, тебе еще есть что беречь. Сказано — дуй!

Макс грустно вздохнул, взял яблоко и удалился.

— Ответьте мне, мудрые люди, — сказала Татьяна, — на вопрос, давно меня замучивший. Откуда взялось это юное чудо-дарование?

— Из Зимовца, — ответил Батяня. — Дело было так. Мы, когда еще только разворачивались, заказали одной конторе сделать логотип для мясокомбината. Работу приняли, вдруг приходит нам письмо. Анонимка. Сообщается, что дизайнер нарочно использовал чужой логотип, чтобы эту инфу слить агентству по защите авторских прав и требовать с нас большущие деньжищи. Мы проверили: да, попали бы реально. Логотип переделали, с этого жулика, понятно, спросили и стали выяснять, что за добрая душа нас спасла. Так, Викторыч?

— Так, — подтвердил Столбов. — Я сам приказал: найти и выяснить.

— Ну вот. Начали искать. Анонимщик-то сделал правильно, не со своего компа выходил, из инет-кафе. Для меня, понятно, не проблема, нашли. Пригласили, поговорили. Он так объяснил: «Мне эта подлянка не понравилась, но подписываться не хотел, чтобы вы не смогли денег дать за предательство». И отказался от денег. Мы проверили резюме этого совестливого чудика, поняли, как у него с профессионализмом. Ну и теперь вся наша информатика в его руках.

* * *

— И как разводка кроликов?

— Оба готовы. Отставник согласился сразу. С Профессором пришлось повозиться. Ну, я ему кое-что напомнил, тем более его сынка тогда взяли с коксом, а не с шоколадкой. Правда, пообещал, что сразу после голосования подарю подлинник протокола. Сам понимаешь, цейтнот.

— Мля, сколько раз говорить: обещай, что можешь сам. Ладно, постараюсь. Если не смогу, так ему и скажешь: пацан слово дал, пацан слово взял.

Бобров поругивался, но без энергии. Явно был доволен. Даже, как доказательство радостного настроя души, вытащил поднос с бутылкой виски, рюмочками и вазочкой с конфетками. Себе плеснул чуток, гостю побольше.

— Слыхал новый анекдот, про копченую ленинградскую корюшку? — сказал Сергеич.

— Ага. И про то, что «он сгорел». И про то, что все нормальные пацаны из Питера в Москву переехали, а что осталось — на прощание подожгли. Ты за своим-то друганом следишь? Который тебя недавно уделал на таблетках?

Сергеич мотнул головой — нет. Заместитель главы президентской Администрации пару раз щелкнул мышкой, ткнул пальцем в изображение на экране.

Там был Столбов. То, что он зверски устал, можно было понять, лишь присмотревшись к красным глазам.

— Ну что, дорогие мои хорошие. По самым последним данным, откликнулось восемь тысяч добровольцев. За это — спасибо. Люди еще нужны, сами понимаете, те, кто сейчас на Перешейке, третий день на ногах. Нужно их подменять. Не стесняйтесь, приходите и к милиции, и к метро — со вчерашнего дня информационный пункт на каждой станции. Сразу скажут, где востребована ваша профессия. Еще лучше заранее посмотреть на нашем сайте.

Приказ всем, кто руководит эвакуацией: людей спасаем без документов. Если обратился больной или травмированный, не важно, что у него: паспорт, миграционная карта или пустой карман. Даже если он в федеральном розыске, пусть его и арестуют подальше от огня. Все мы сейчас люди в общей беде.

Кое-кто себя ведет не по-людски. В Калининском районе нашлась пара мерзавцев. Отслеживали тех, кто эвакуируется, и сразу же лезли вскрывать квартиры. Их выследили и рас… пристрелили на месте, за неподчинение. Еще раз повторяю: милиция шутить не будет…

Бобров выключил звук.

— Опаньки! Это на всю Россию транслируется? Пятый канал ведь центральный.

— Два дня так и было. Потом мне доложили, я сразу приказал отрубить на фиг. Проблемный товарищ, согласен с тобой. Ничего, чуть успокоится, и его погасим. Сейчас есть дела поважней. Как там в Питере, кстати, действительно задница?

— Задница. Я не понял, почему ни Наш, ни презик все еще не выступили в эфире?

— Сам спросил, сам и ответил. Там действительно задница, но масштабы ее пока непонятны. Прикинь, вот прямо сейчас Вов Вова вылезает на экран и сообщает: в Питере экологическая катастрофа, но я взял руль, я все потушу, всех спасу, всех утешу. А завтра выяснится, что жмуриков тысяч пятьдесят. Или сто. Просто уютно лежали в морге, ждали, пока найдется ответственный. И что делать? Прям как в анекдоте, так и сказать по Первому каналу: «Они задохнулись»? Спасибо, не надо второго «Курска», особенно сейчас. Кстати, потому и Дмитрич не вылезает. Когда начнется разбор пометов, никого не интересует, сколько могло помереть. Важно, сколько померло. Потому сейчас и наши эксперты там орудуют, и, верно, Дмитрича. Как доложат реальную обстановку, тогда я и решу, стоит ли Нашему брать ответственность.

— А этот Столбов не перехватит?

— Что? Руль? Ох, я умоляю… Это же все дешевый пиар для престарелых тимуровцев. Сам, что ли, такие вещи не делал? «Дружины мало, мужиков поднимаем… Вставайте, люди русские…». Я не думаю, что в Реале он набрал хоть двести восторженных быдлосов, дышать дымочком. Набил автобусы таджиками, тысча рублей голова, выбросил под камеры с лопатами. Ну, еще тысячу бабок отправил с вокзала. Хотя разобраться, откуда у него бабло на все это, надо бы. Сейчас же скажем спасибо — для нас это операция прикрытия. Ну, а теперь насчет основной политической операции…

* * *

Огневой вал, так и не дойдя до Питера, привел к некоторым неожиданным последствиям в городе. К примеру, в эти дни он не то что опалил, а выжег репертуар FM-станций. Неважно, в каком формате они вещали: попса, рок, шансон или винегрет (то духовность, то минет), одна за другой они сменили и репертуар, и метод работы. Попсовых «ля-ля» почти не осталось ни у кого. Зато появились песни о любви и о войне, а главное, едва ли не половину времени в студии появлялся кто-нибудь с гитарой и начинал петь в микрофон.

Песни то и дело прерывались, но никто не обижался. Прерывались новостями с Перешейка и вообще из Питера. Если же в эфир выходил Столбов, то выступление шло полностью, от первого до последнего слова.

— Дорогие мои, хорошие. Обстановка, — полпред сделал паузу, — обстановка, пусть это звучит и непривычно, меняется к лучшему. На Перешейке огонь погас, где, дойдя до нашей полосы, а где наши молодцы-летчики так промочили территорию, что и не загорелось. Поэтому в северо-западном секторе работа сворачивается. Переходим в наступление, попытаемся спасти на Перешейке, что еще можно спасти. Заодно будем гасить очаги в южном секторе — в Тосненском и Гатчинском районе. Окна открывать пока рано, но дыма меньше, честное слово, меньше!

Через час после выступления полпреда очередная песня прервалась сообщением.

— Как ни странно, — сказал диктор взволнованным голосом, — мы передаем новость Гидрометцентра. До этого их новости страдали однообразием: великая сушь, великая сушь и еще раз великая сушь. Но сегодня в этом суши-меню наконец-то наступило разнообразие. Итак, слушайте…

* * *

Передвигаться дальше полосы полагалось только в автобусах с кондиционерами, с легковушкой сопровождения. Но, как бывает на любой войне, а уж никто не сомневался, что четыре дня на Перешейке шла настоящая битва, устаревшие распоряжения отменяются сами собой. Вот и сейчас добровольная пожарная бригада № 14 не стала забиваться в автобус, пачкать его грязными штормовками, искать, где разместить между сидений свои лопаты. Вместо этого залезли в кузова грузовиков и двинулись за автоцистернами и трейлерами, везущими два бульдозера. Точно так же нарушили и другую инструкцию: сняли маски. За последний день они стали почти не нужны: дым явно ослаб и стал так же привычен, как в городе с конца мая.

За эти четыре дня бригада № 14 стала скорее сводным отрядом: с полсотни добровольцев, пять лесников из областного лесничества, столько же пожарных из соседней области, несколько кадетов, отбившихся от своего корпуса и оставшихся с бригадой. Все были одинаково закопчены и устали, все одинаково хотели работать дальше. Кто-то, конечно, сбег в Питер на второй день работы, но о них уже забыли.

Колонна проехала километров двадцать на запад, когда кто-то ткнул черенком лопаты в темнеющее небо:

— Что то? Молния…

— Сам вижу. Не верил. А, наверное, сухая гроза.

Люди в грузовиках повторяли любые гипотезы-обереги, лишь бы не сказать вслух, о чем они мечтали все.

Потом грянул гром. Снова и снова, ближе и ближе, раскатисто и резко. Потом все закрыли лица от короткого, удушающего вихря, хлестнувшего грузовики стайками обгорелого мусора.

Новый и новый порыв. А потом.

— Твою мать, неужели…

— Слава тебе, Господи, слава Тебе.

Через минуту грузовики остановились. Не то, чтобы шоферы не поняли, почему пассажиры в кузовах пустились в пляс. Поняли, захотели присоединиться к этому дикому танцу.

Остановилась вся колонна. Люди прыгали в нарастающих струях ливня, подскакивали к автоцистернам, показывали неприличные жесты — зачем везти воду, если она валится с неба непрерывным потоком? И хотя шум дождя заглушил всю звуковую картину окружающего мира, казалось — где-то впереди, с запада раздается шипение: это гаснут остатки огненного фронта.

* * *

— Здравствуйте, это я, полпред Столбов. Я впервые говорю с открытым окном. Что же, поздравляю вас с первым летним дождем. Немножко заждались за два месяца, но лучше поздно, чем никогда. Можно сказать, что грозовой фронт предсказали метеорологи. Можно сказать, что мы вымолили дождь. Но главное… Главное, мы ЗАРАБОТАЛИ этот дождь!

Последние слова Столбов, к собственному удивлению и, тем более, удивлению окружающих, выкрикнул. Может, поэтому дальше он говорил тихо.

— Спасибо. В первую очередь тем, кто эти дни работал на Перешейке. А также тем, кто сидел эти дни у телефонов. Кто сопровождал беженцев в эвакуацию. Кто передавал в эфир новости. Кто жертвовал деньги и тратил время. И всем, кто не верил слухам и не поддавался панике. Мы прорвали огненную блокаду! Мы выстояли!

Следующие пятнадцать минут и в телевизионном эфире, и в радиоэфире шел осторожный прогноз погоды. Метеорологи, боясь ошибиться, говорили, что грозовой фронт еще долго не сдвинется, что проливные дожди будут лить двое суток. И, скорее всего, все зальют.

* * *

— У тебя чего-нибудь пожрать найдется? — спросил Столбов.

— Только разогреть мышь, повесившуюся в холодильнике, — ответила Таня.

Полпред махнул рукой — ладно. Татьяне было и радостно, и тревожно — она ехала домой со Столбовым. Поездка стала импровизацией: штаб в полпредстве прекратил работу сам собой, без приказа. Никто не говорил, что все дела сделаны. Надо было, и вернуть беженцев, и демобилизовать добровольцев с техникой, и, конечно, подсчитать ущерб.

Но самое главное произошло: беда не стала катастрофой. Поэтому работники полпредства, в том числе и самые близкие к Столбову, кто потянулся домой, заснул в офисе. Хозяину полагалось отправиться в свою резиденцию. А он спросил столь же усталого пресс-секретаря:

— Танюша, домой? — И, когда она подтвердила, предложил составить компанию, «а то надоело каждый вечер в резиденцию». Причем так просто и уверенно, будто отказ был невозможен.

Татьяна не отказала. Отметила, что Столбов сам сел за руль. Дорогу не спрашивал, уверенно мчался в сторону улицы Яхтенной, будто проезжал этим маршрутом каждый день. Город был непривычно пуст, машин стало меньше раз в пять.

Остановились возле супермаркета. Таня забежала в кулинарию, похватала парочку контейнеров салатов (деликатно отказавшись от салата с копченостями), холодец, хлеб-сыр и вернулась к машине. Там уже было подобие митинга: Столбов беседовал с двумя гражданами, еще десять стояли на уважительной дистанции, не веря своим глазам.

— Завтра вечером перезвоните по этому телефону. — Столбов передал собеседникам визитку и поторопил Татьяну: — Садись быстрей. Иначе вместо ужина нам придется решать проблемы незарегистрированного общежития.

Ехать до дому было недолго. Таня снимала маленькую студию на верхнем этаже нового небоскреба, с видом на залив. Насладиться панорамой ей так и не удалось: сначала мешал дым, теперь — дождевая завеса.

В лифте Таня трижды извинилась за легкий свинорой в комнате. Все равно Столбов критично осмотрел помещение, что-то проворчал, заодно починил свет в прихожей.

— Если тебе нравится, у меня такая же проблема в ванной, — ответила на упреки Татьяна, — Основная лампочка на неделе сдохла, остался свет от шкафчика. А я пошустрю на кухне.

Столбов, уже раздевшийся до майки, направился в ванную.

— Энергетическая безопасность восстановлена, — сказал он минут через пять. — И водная. Я кран подкрутил. Это какой этаж? Двадцать пятый? Значит, ты потеряла шанс затопить двадцать четыре этажа.

— Спасибо, — крикнула Татьяна. — В холодильнике, кстати, яйца нашлись, и, судя по маркировке, пригодные. Яичницу хочешь?

— Яичница — утренний жанр, подразумевающий определенную ночь, — ответил Столбов. Без всякой ухмылки — все однозначно и понятно.

И Татьяна догадалась: дальше не будет намеков и экивоков. Собственно, к этому все шло (они шли).

— Я за утреннюю яичницу, — сказала Таня, расставляя вилки к тарелкам.

Столбов поковырялся в салате, сказал, что кулинарный цех нуждается в проверке, и объявил себя сытым.

— Я в душ, — сказал он.

— Задвижка сломана, — предупредила Таня.

— А вот ее чинить не буду. Дудки, надоело, — отозвался полпред под шум воды.

Татьяна, сама раздевшаяся до белья, быстро перестелила кровать — спасибо, нашелся чистый комплект. Внезапно скрипнула дверь, из ванной высунулся Столбов.

— Танюша, — сказал он, и в его голосе Татьяна, впервые за пять месяцев знакомства, услышала смущение, — будь другом, потри спину.

Татьяна подавила смущение и шагнула в ванную. Судя по облаку пара, полпред предпочитал максимально горячий душ. Но и сквозь этот туман было видно, что ежедневный тренажерный зал в подвале полпредства идет ему на пользу. Если что и портило фигур, так пятна от давешних ожогов.

— Больше десяти лет никто мне спину не тер, — столь же смущенно сказал он.

— А студенток-вологжанок не просил?

— Чего-то не хотелось. Девчонки же.

— Ага. Очень изящно назвал меня бабушкой, — фыркнула Татьяна.

Сняла душ со стойки и направила Столбову в лицо. Тот зафыркал сам, потом перехватил орудие атаки и окатил Татьяну.

— Считаешь, это удобно? — спросила Таня.

— Конечно, в мокром белье неудобно, — согласился Столбов. — Раздевайся-ка да становись в ванну — спину потру.

Минуты через три они вышли из ванной, выпустив облако пара.

— Момент, — сказала Таня, — тапочки найду.

— Зачем? — ответил Столбов. Без особого усилия подхватил ее на руки и понес к кровати. По пути спросил: — Ну, она хоть не сломана?

Татьяна, хохоча от щекотки, заявила, что пока нет, но очень даже возможно…

* * *

Дождь всегда располагает ко сну. Особенно людей, не спавших четыре дня подряд.

Поэтому, хотя еще тянулось лето, Таня проснулась едва ли не в сумерках. И не от биологического будильника, не от ливня за окном, но от слов Столбова:

— Доброе утро, пресс-секретарь. Хочешь новости узнать?

— Если они такие интересные, что меня можно будить ради них, — тогда хочу, — пробормотала Таня.

— А новость простая. Пока мы в Питере дурью маялись, пожары тушили, в Москве власть поменяли. Вот так.

Часть IV

Глава 1

Неизвестно, какой московский острослов придумал слово «расгурация», но на некоторое время оно стало модным термином. Может, не самым лучшим, а что делать? В русском языке нет слова для инаугурации наоборот.

Конечно, торжественной церемонии лишения Президента принадлежащих ему полномочий не произошло. Просто Дума проголосовала конституционным большинством за пересмотр основного закона — никто не удивился, а Совет Федерации тоже согласился со всеми новациями двумя третями своих членов.

Такой неожиданный прогиб сенаторов под Премьера не обошелся без потерь: кто-то скончался от инфаркта (нет, вы не подумайте, от натурального инфаркта!). Другого сенатора доставили в Совфед на комфортной «скорой» из ЦКБ — «скорая» осталась дежурить у здания в ожидании, когда же везти обратно бедолагу. А уж сколько было микроинсультов, так и осталось вечной врачебной тайной.

Но продавили — и политическая модернизация состоялась. После чего Президенту ничего не оставалось, как подписать документ, отбирающей у него право отправлять в отставку председателя правительства, назначать губернаторов и еще примерно половину нынешних прав. Само собой, все отобранное передали Премьеру.

Ядерный чемоданчик пока оставили. Также Президенту оставили право назначать-снимать полпредов (правда, неясно, с какими полномочиями), принимать президентов других стран, да еще неприкосновенность.

Нельзя сказать, чтобы народ был в шоке. Август принес новые неприятности, и на их фоне перемены в верховной власти забылись столь же быстро, как и недавний пожар в окрестностях Питера.

Железнодорожные и автобусные тарифы не уменьшились, а картофельная чума продолжала закрывать недорогие рынки. Свой вклад в подорожание овощей-фруктов внесла и засуха. Сахар и все радости, с ним связанные, продавался по непривычно кусачей цене. Вдобавок на профилактику остановилась одна из волжских ГЭС, после чего электричество подорожало — где на десять процентов, где на четверть.

Население, особенно в малых городах, бурчало и ворчало: мол, так жить нельзя. Дальше ворчания дело не шло: вожаки, всегда охочие позвать на митинг, куда-то подевались. Партийные лидеры притихли: они если и появлялись на экране, то что-то вяло повторяли об олигархическом реванше и бюрократическом засилье. Слухи о том, что в связи с политической модернизацией они получили немалые суммы, а также предложения, от которых невозможно отказаться, наверное, были слухами. Кто проверит?

Приумолкли и немногочисленные главари профсоюзов (конечно, неформальных). Кто-то отправился в отпуск и не вернулся на свой автозавод — предложили место в областной администрации, согласился. Кто-то отправился в отпуск и просто не вернулся — пьяная драка и убийство, чего только на отдыхе не бывает? Что же касается немногочисленных московских несогласных, то их перед митингами брали прямо в метро.

Первая и единственная партия страны, то и дело взбадриваемая пинками из Москвы, проводила собрания актива и объясняла ситуацию. В стране завершается политическая модернизация, направленная на предотвращения реванша «лихих девяностых». Когда она завершится, а это скоро, то и цены на сахар опустятся, и билеты РЖД подешевеют, и электричество года три дорожать не будет.

Телевизор твердил примерно о том же. Население уже не то, что не верило телевизору и активу, оно просто их не слышало.

Интеллигентно-либеральная часть общества не понимала, что происходит. С одной стороны, вроде жизнь стала хуже, причем для всех. С другой стороны, президентская вертикаль вроде бы превратилась в парламентскую республику — раскрутили гайки. А еще Премьер посетил могилу Солженицына и сказал о необходимости сбережения народа и о том, что надо жить не по лжи. А Президент пригласил в Кремль Каспарова и сыграл с ним в шахматы (о результатах не сообщалось). На «Эхо Москвы» начались осторожные разговоры о небывалом феномене — осенней оттепели.

* * *

Дедушка Мороз!

Подари, пожалуйста, мне Человека-паука. Или Терминатора. Только не игрушечного, а настоящего. Пусть они защитят мою бабушку. А то ее обещают зарезать.

У нас во дворе был ремонт. Рабочие ремонтировали дом и жили в вагончике. Потом строители прекратили работать. Бабушка сказала, что кончились деньги.

Вагончик остался во дворе. Сначала в нем жил дядя-сторож. Потом к нему стали приходить знакомые дяди и тети. Они сидят в вагончике всю ночь, поют песни, кричат и ссорятся. Иногда я не могу заснуть до утра.

Бабушка несколько раз обращалась в милицию. Милиционеры приезжали, ругались с дядями и тетями, увозили их. Но потом они возвращались. А еще одна тетя из вагончика грозила бабушке. Я это слышала.

Бабушка обращалась к дядям, которые руководят нашим городом. Но они ей ничем не помогли. Бабушка плакала при мне, говорила: неужели мужиков нет, разогнать кодлу во дворе? А мужиков в доме раз-два и обчелся, да и то кто на палке, а кто ходит к вагончику пить.

Дедушка Мороз, пожалуйста, подари мне того, кто сможет нас защитить. А я тогда буду учиться еще лучше, чем сейчас. Ведь мне никто мешать делать домашнее задание!

Настя Тимофеева,

город Клусьево, Новгородская область.

Мэр города Клусьево Вадим Новосильцев проснулся в почти прекрасном настроении. Почему в «почти»? Ну, как говорится на соседней Вологодчине, «всех делов-то не поделаш». Всегда тянется охвостье старых проблем, а на грани окоема — тени новых. К примеру, выборы в Госдуму. Пусть до них больше четырех месяцев, все равно какие-то телодвижения надо совершать уже сейчас. Чтоб сверху увидели.

Почему в прекрасном? Все не так плохо. Взять те же выборы. По слухам, дошедшим до председателя территориального избиркома, на этот раз процент «Единой России» снижен до пятидесяти. В прошлый раз, кстати, было шестьдесят. Конечно, с нынешним недовольным народом непросто будет дать и полтинник, но все же не впервой. Накидаем бюллетеней!

Еще недавно стало известно, что с октября оклад государственных служащих будет увеличен на десять процентов. Управленцы, они ведь тоже бюджетники, и, кстати, прочим бюджетникам, разным врачам-педагогам, тоже прибавили, некоторым даже на пятнадцать. Пусть таких счастливцев мало, в основном прибавили на пять, но пусть только попробуют сказать, что о них не заботятся! Ну, и с супругой помирился, простила курортный роман.

А еще прекрасно, что наконец-то прекратились надоевшие пожары, и после дождливой недели выглянуло солнышко, и можно прочапать босыми ногами к окну. Раскрыть его, выглянуть, вдохнуть воздух, очищенный от гари…

И застыть с раскрытым ртом. На всякий случай трижды хлопнуть веками: может, врут глаза?

Нет, не врут.

В центре прямоугольника, образованного тремя коттеджами — самыми элитными домами города прямо под окнами, среди изящного сада камней и альпийских горок — единственные цветы города, не засохшие в жару, стоял строительный вагончик Грязный, облупленный, рассохшийся, кособокий.

Под стать дому были и его обитатели. Двое пожилых, оборванных дядек недоуменно глазели по сторонам: где мы, почему так? Потом из вагончика вышло-вылезло лохматое существо, пол которого определялся лишь голосом. Зато голосок был громкий:

— Ви-и-ить! Это че, бодун такой?

Витя ответил неопределенно и матерно: он сам ничего не мог понять. Между тем его товарищ по приключению обошел вагончик и, не найдя, чего искал, начал незамысловато мочиться на орхидеи.

— Вадик, это ты сделал такой заказ в фирме «Романтическое приключение»? — Супруга Люся нежно тронула мужа за плечо. — Или это твой изысканный реванш за мои слова про бомжатник в твоем кабинете и ты решил завести бомжатник у нас под окнами?

«Бомжатник под окнами…» Слово-то знакомое… Но мэр не собирался вспоминать, когда слышал его в последний раз. Чудовищная действительность была сильней любых воспоминаний.

Взглянул еще раз, убедиться — не мираж? Не мираж.

Схватил трубку, щелкнул вызов охраны:

— Иваныч, что такое?..

Еще не успел получить ответ, как ужас утяжелился вдвое. Иваныч, отставной прапор, при всех некоторых недостатках отличался ответственностью и верностью. Было непонятно, как в его дежурство случилось столь непредставимое безобразие, а он — жив.

— Вадим Игоревич, простите, не смог остановить…

— Кого? — Мэр не сдержали истеричный визг.

— Полпреда. Подъехали полчаса назад — КамАЗ с автокраном, в кузове эта гадость стояла. Я ничего не понял, тут легковушка, вылезает мужик: поднимай шлагбаум! И кажет корочку. Смотрю: полпред по Северо-Западному округу. Я было рыпнулся, не положено. А он мне ласково говорит: «Браток, если тебя сейчас отодвинем, ты уверен, что поднимешься?» Я и отошел. Хотел, было, вам звонить, полпред этот и говорит: «Не надо. Зачем портить сюрприз?» Ну, я… короче… Да, Вадим Игоревич, он еще телефончик оставил. Продиктовать?

Мэр на автомате записал номер. Потом набрал. Краем уха слышит, как бедная Люсенька о чем-то спорит с ведьмой под окном. Кажется, о том, можно ли ломать ограду, плетенную из ротанга (для печки что ли?).

— Здравствуйте, Вадим Игоревич, с добрым утром, — сказал полпред.

— Здравствуйте, Михаил… («Как же быть? Сколько раз видел его на экране, а отчество так и не узнал».)

— Викторович, — сжалился полпред. — Давай время не терять. Я в твоем районе до шестнадцати. В город еще раз загляну на обратном пути. Так вот, чтобы к пятнадцати во дворе дома двадцать три по улице Маркса была детская площадка с качелями, горкой и песочницей. До конца месяца, там же, газон, клубы, деревца. Нормальный двор. Понятно?

— А… Михаил Викторович, можно…

— Можно ли не сделать? Можно. Только тогда я прямо сейчас найду человека, который установит детскую площадку в обозначенный срок. И он будет в Клусьево мэром вместо тебя. Выбирай.

«Да ты меня пошалавистей будешь!» — донеслось со двора — бомжиха продолжала дискуссию с Люсей.

— Хорошо, будет… Только…

— Что только?

— А вот с этим что делать?

— С бомжами? Для людей найди приют. Хоть у себя, хоть в облцентре. С вагоном делай что хочешь. Можешь оставить и смотреть, можешь на дрова. Все, давай не трать время. Трудись!

И молчание в трубке. Приснилось?

— Ты, сука, на моего Витюшу не зырь. А то, гляди, во двор выйдешь, поцелую в губки крашеные, харкну в очи ясны да тубиком заражу. Ох, шалава ты, шалава…

Нет, не приснилось. И мэр торопливо схватил трубку, еще не решив, правда, кому раньше звонить. Вызывать ментов — пусть с бомжами решают. Или поскорее понять, какая компания согласится за особые отношения с мэрией соорудить детский городок за шесть часов.

* * *

Кортеж полпреда уносился от города Клусьево. Столбов и Татьяна делились впечатлениями от визита.

— А краску обсушили феном?

— Ага, — ответила Татьяна. — Подогнали мощный ветродуй — чуть стекла в домах не вынесли. Ставить площадку начала одна фирма, потом мэр испугался, что не успеет, еще людей подогнал. Работяги чуть не толкались, народ собрался смотреть, как на уличный цирк. Мэр наблюдал из машины, в сторонке. Но я на него науськала местных телевизионщиков, ему пришлось выйти и пообещать перед камерами, что это только начало. Даже адреса сказал, где еще площадки построят.

Татьяна отметила: если в первых поездках полпреда сопровождала рабочая камера плюс областное телевидение, то теперь возник настоящий журналистский пул — пять-шесть съемочных групп, столько же радийщиков и газетчиков. Почти как у Президента. Больше того, журналисты даже ссорились, кому завтра ехать с полпредом на очередное сюрприз-приключение. Пусть вставать в четыре утра, а то и вообще не ложиться, если поездка в дальний регион. Зато лучший репортаж — гарантирован.

В этот день репортеры разделились поровну. Кто-то отправился с полпредом на завод по производству химических удобрений, кстати, в советские годы третий в Европе по объемам, кто-то — наблюдать, как за три часа строят детскую площадку.

Пока Татьяна наблюдала блиц-строительство детской площадки, полпред мотался в окрестностях городка, инспектирую полуживую промышленность.

— Михаил Викторович, как производство? — спросила Татьяна.

— Держатся на плаву с перспективой погружения. Продукция подорожала — поставщик цену задрал, а сменить его не позволяют. Зарплату платят вовремя, не увольняют. Зато рабочая неделя — четырехдневка, а на некоторых участках — отпуск за свой счет на два месяца. Трудовой коллектив все грибы в окрестностях собрал, засолил-засушил на зиму: мало ли что? Только грибов в этом году маловато — жара.

— А начальство?

— Прежний владелец на Кипре. Нынешний владелец, молодой парень, гендиректор, постоянно спорит с директором по производству, еще советским перцем, что будет раньше: прокуратура посадит или народ порвет? Производственник мешок собрал для тюряги, парень — рюкзак по лесу уходить, если что. Я успокоил чуток, говорю: не дам в обиду.

— Поверили?

Столбов не успел ответить. Раздался звонок по тому каналу связи, каковой полпреду нельзя отключать даже в сортире.

— Здравствуйте, Анатолий Дмитриевич. Вам опять на меня какой-нибудь губернатор нажаловался?

— Нет. Нужно встретиться и поговорить. Желательно сегодня.

— Как скажете. Только мне до Пулкова два часа езды.

— Сейчас вам перезвонят из авиаотряда. Сообщите ваши координаты, и они пришлют вертолет. До встречи на Валдае.

У Столбова и Татьяны сложился ритуал: после такого звонка молчать пару минут. Пусть шеф обдумает услышанную информацию.

Выждав ритуальный срок, Таня спросила:

— Увольняют?

— Не думаю. Просил прибыть для срочного разговора. Отставить меня мог бы и за глаза. — После короткой паузы добавил: — Надеюсь, при встрече скажет спасибо за ликвидацию пожара. Теперь валдайской резиденцией можно пользоваться.

* * *

«Уже скоро срок заканчивается, а держать себя в руках так и не научился», — подумал Столбов.

Беседовали на берегу озера — помещения Президент отверг. К озеру он шел ленивым прогулочным шагом. Но с постоянными оглядками на гостя и намеками: почему ты сам не можешь идти быстрее?

Само собой, и в разговоре Президент всеми силами демонстрировал невозмутимость. Сперва начал расспрашивать о текущих делах. Но через пару минут, отвергнув дань приличию, перешел к той теме, ради которой, собственно, и был столь спешно доставлен полпред.

— У меня с Премьером вышло что-то вроде пари, — произнес он уверенным тоном. Уж слишком уверенным, будто собеседник не мог поверить в такую глупость. — Он считает, что у меня нет ни собственного политического веса, ни популярности, и предлагает проверку.

— Какую?

— На думских выборах, сам знаешь, они скоро, Премьер, как всегда, поддержит «Единую Россию». А я могу любую партию объявить своей. Хоть коммунистов, хоть эсеров, хоть новую партию создать. Если моя партия наберет больше десяти процентов, тогда я могу на президентских выборах с ним конкурировать. Если меньше — сижу и не вякаю до истечения срока, а потом еду послом в Гондурас.

— Именно в Гондурас?

— Выбор будет, но ограниченный. Гондурас входит в список предложений. Есть, конечно, третий вариант: сдаться без пари, ну, то есть без боя. Тогда мне придумают какую-нибудь должность чуть почетнее. Но синицу брать не хочется.

— Понимаю, — кивнул Столбов.

— Короче, я принял вызов. Обговорили рамочные условия: нельзя обижать друг друга во время кампании, есть пара личностей и пара скользких тем из прошлого, которых касаться нельзя. В остальном — карт-бланш. Никаких юридических подлянок никаких запретов на агитацию, время в эфире делим пополам. Я решил этим воспользоваться и предлагаю вам стать первым лицом избирательного списка любой думской партии. Заранее советую коммунистов не брать: договориться с ними труднее всего.

Столбов покачал головой:

— У меня на фирме работают пятнадцать бывших ментов. Ни один из них на прежней работе не брал взятки.

— Умеете подбирать кадры, — чуть ли не с завистью произнес Президент.

Столбов продолжил:

— Каждый из них уволился из ментовки за отказ выполнять распоряжение, которое он считал незаконным и порочащим честь офицера. Того, кто бы выполнил, я бы не взял. Нынешние думские партии не возьму по той же причине.

Несколько секунд молчания, созерцание безупречного заката.

— Точно не возьмете действующую партию?

— Точно. На гнилье не построишь.

— Ладно, тогда стройте партию с нуля. Месяц есть. Этот вариант тоже обговаривался, и мне обещано: не будут вредить на этапе создания. Конечно, когда ближе к выборам, тут уж борьба реальная, это на поле. В раздевалке в бутсы гвоздей не насыплют. Поэтому спокойно создавайте низовые подразделения. Завтра пришлю список олигархов-спонсоров. Они дадут вам меньше, чем «медведю», но дадут.

— Обнадеживает. А победить-то можно?

Президент улыбнулся:

— Когда я спросил Премьера, есть ли верхняя планка процентов, которые можно взять, он ответил: «Как говорил мой замечательный предшественник Борис Николаевич, возьмите столько голосов, сколько сможете». При этом посмеивался.

* * *

— Григорий Федорыч, помнишь твое обещание насчет двух лимонов? Все, настала пора.

Григорий Федорович Луцкий, тот самый мартовский гость Столбова, приехавший к нему застрелить кабанчика или кису, сначала взглянул с недоумением. Потом вспомнил.

— Ты что, вправду нашел мужика, который не побоится? — спросил он.

— Есть такой мужик. И шанс появился. Если не воспользоваться, Бог, может, и не даст больше.

Луцкий заглянул в гости к полпреду «посмотреть, не сгорел ли Питер до конца». Они гуляли по Каменному острову, вблизи резиденции полпреда. Как и прежде, прогулка началась с очередного спора Батяни и Макса. Батяня требовал безопасность как таковую, Макс — безопасность от прослушки. В итоге гуляли возле Императорского яхт-клуба, отойдя от дороги.

Григорий Федорович выслушал рассказ Столбова о президентском предложении. Переспросил: «Правда, можно взять столько голосов, сколько можно?» Усмехнулся, когда узнал, что его фамилии нет в списке принудительных спонсоров. Спросил, были ли контакты.

— Встречался уже с одним перцем из нефтянки. Он сказал, что даст сколько положено, когда откроется расчетный счет. А еще пообещал мне лично миллион, чтобы я постарался взять не больше семи процентов голосов. Иначе, говорит, кое-кто после выборов может забыть, что деньги даны по приказу.

— Ну да, играй-играй, голов не забивай, — хохотнул Луцкий. И тут же добавил серьезно: — Мне не то, чтобы двух, мне трех лимонов на доброе дело не жалко. Только вот ты-то сам веришь, что получится?

— Федорыч, ты бы сам за меня проголосовал?

— Не только я. Любой нормальный мужик из бизнеса, ну, сам знаешь, я с другими и не дружу, за тебя проголосует. Все понимают: ты слово сдержишь. Обещал: не будут нас доить, кто захочет и когда захочет, значит, так тому и быть. Обещал никаких претензий за старое — так и будет. Но голосовать-то народ ходит, не мы.

— Я с народом тоже договорюсь, — сказал Столбов. — А насчет лимонов будь готов.

Луцкий ответил печальный гримасой: «Ладно, никто меня тогда за язык не тянул».

* * *

В отличие от разговора с Луцким присутствие полпреда при открытии православного центра в Сестрорецке (храм, воскресная школа при нем и небольшой, но уютный интернат для граждан особо почтенного возраста) считалось официальным мероприятием. Было, как и положено, много духовенства разных рангов. Но Столбов уединился в аллее парка именно с человеком, имевшим лишь церковные награды, не имевшим сана. Зато способным получить аудиенцию у Патриарха едва ли не в тот же день, когда бы пожелал.

Владимир Светлицкий еще в последние советские годы увлекся идеей христианской демократии, за что едва даже не отсидел. В перестройку занялся милосердием и благотворительностью. Тогда таких энтузиастов были сотни; кто-то быстренько спился, кто-то все проклял, кто-то без проклятий ушел в бизнес, кто-то пристроился при богатом международном фонде, получал гранты и доказывал в прямом эфире, почему в России жить нельзя.

Светлицкий стал исключением. Он создал православное правозащитное общество «Избава». Защищало оно, согласно молитве, «старцы и юныя, нищия и сироты и вдовицы, и сущия в болезни и в печалех, бедах же и скорбех, обстояниих и пленениих, темницах же и заточениих». И, как говорится в той же молитве, «ослабу, свободу и избаву им подаждь». Деньги для этого брал, где мог: давал Сорос — брал у него, давал русский бандит — брал у бандита, иногда клянчил у государства, чаще у бизнесменов.

В 92-м в гражданскую войну в Таджикистане эвакуировал из Душанбе дом престарелых, где остались одни русские. Вывозил пенсионеров из Чечни, а когда закончилась первая война, договорился с Лебедем и Масхадовым, спас из Грозного больше ста семей, которым грозила немедленная расправа победителей. Собрал деньги на двести операций в заграничных клиниках для больных детей. И при этом о деятельности Светлицкого знали в России лишь две-три тысячи человек. Из них — больше половины тех, кому он помог.

Однажды Светлицкий собрал за вечер сто тысяч евро. Он посетил закрытую вечеринку на Рублевке, на которой — новомодная развлекуха — из корзин выпускали тысячу тропических бабочек, доставленных чартером из Бразилии, на две минуты развлечь гостей. Уже потом он подходил к гостям и просил разрешения показать снимки разлетающихся бабочек ребенку, который должен умереть через год, если не найдет деньги на операцию.

Со Столбовым до этого Светлицкий встречался только раз. Столбов дал пожертвование, что делал очень редко.

На этот раз говорили не о благотворительности.

— Приехал, чтобы впервые за двадцать лет впутаться в политику, — улыбнулся Светлицкий.

— По просьбе? — спросил Столбов. Собеседник коротко кивнул — не по своей инициативе.

— Патриарх заинтересовался вами после Свято-Никольского монастыря. (Столбов кивнул, понимая, о чем речь.) Следит за вашей карьерой. Теперь, когда дошли сведения, что вы создаете собственную партию, он хочет понять: зачем вы вошли в проект? Ведь раньше занимались только серьезными вещами.

— Для кого-то это, может, и проект. Для меня — серьезно, — ответил Столбов.

Немножко прогулялись молча. До открытия центра оставалось десять минут, Столбов уже приучил подчиненных не опаздывать и не задерживаться.

— Владимир Борисович, как вы думаете, Патриарху нравится все, что происходит? — внезапно спросил Столбов.

Светлицкий понял вопрос, но ответил не сразу.

— Многое не нравится. Но серьезных или приличных альтернатив пока не видно, — с легким упором на «пока». — К тому же «существующия же власти от Бога установлены».

— Ну, во власть я не сам иду, мне существующая власть порекомендовала, с этим проблем нет, — уточнил Столбов. И добавил, без улыбки: — Надеюсь, Патриарх понимает, что мальчики, которые сейчас рулят, выкинут православие, как только оно им надоест. Для них вера — игрушка. А мастера храмы в коровники перестраивать еще живы.

— Спорить тут нечего, — ответил Светлицкий. — Передам, что все, что вы затеваете, действительно серьезно. Дальше — не мне решать, но вы мне нравитесь. Кстати, название будущей партии уже подобрали?

— «Вера», — улыбнулся Столбов.

* * *

— Привет, Бык. Сбылась твоя мечта. Будет Партия нормальных мужиков. Кто разрешил? А кто в России все разрешает, он и разрешил. Президент. Так и сказал: сделай партию, возьми столько голосов, сколько можешь. Он же не знает, сколько нормальных людей в стране осталось. Да, ты правильно догадался — предлагаю вписаться. Да, грохнуть могут. И грохнуть, и посадить. Только сам знаешь: грохнуть и посадить запросто могут и без этого. А так можно попытаться выбраться из помойки.

Что делать? Не, своих двадцать хмырей на участок тащить пока не надо. А нормальных мужиков искать надо. И вокруг, и в других краях. Всех, кого знаешь. Объясни, что на этот раз лажи не будет, все серьезно, как тогда в ментовке. А будут большие расходы на звонки по межгороду — оплачу.

* * *

Северное побережье Финского залива покрыто поселками, известными и не очень. Все знают про Репино или Комарово — спасибо песне. А вот Лахта не такая известная.

Татьяна понимала, Гельфранд выбрал Лахту именно по этой причине: место тихое, уютное, домик на самом берегу Залива. И близко к Питеру.

Гельфранда знали немногие. Зато результаты его трудов — вся Россия. К примеру, в начале 1996 года к нему обратились за советом: как сделать так, чтобы не победили коммунисты? Он ответил: найдите генерала, пусть отберет процентов пятнадцать у коммунистов, а потом ляжет под Ельцина. Только не действующего вояку из Чечни. Желательно такого, что уже выбирал сторону. И с какой-нибудь двусмысленной фамилией, чтоб можно и восславить, а можно и постебаться.

Так родился генерал Лебедь. Причем Гельфранд не ограничился подсказкой. Он за месяц создал всю агитационную инфраструктуру на местах и проследил, чтобы она сработала.

Три года спустя к нему обратились опять: надо придумать новую партию, создать ее и сделать так, чтоб она получила на выборах хотя бы половину голосов, но никак не меньше, чем КПРФ. Гельфранд вспомнил: слово «Единство» не затаскано, а со времен Олимпиады образ Мишки никем всерьез не использовался. И опять не ограничился консультацией, мотался по регионам и с нуля создал партию, победившую на выборах.

А потом ушел из профессии. Не совсем, конечно. Делал аналитические записки, иногда писал статьи, иногда консультировал. Но не больше. Татьяна, видевшая его последний раз четыре года назад, спросила: почему?

— Мне была интересна практическая работа, когда пятнадцать процентов голосов могли набросать только на Северном Кавказе. Когда это стало происходить в половине регионов, мой опыт уже не нужен, — ответил тогда Гельфранд.

Сегодня Татьяна прервала его затворничество как раз с предложением практической работы. Хозяин заварил кофе в эспрессо-машине класса кафетерия, отключил две мобилы и даже монитор компьютера — чтобы ничто не соблазняло.

— Я ждал вашего звонка уже третий день, — почти сразу сказал Гельфранд.

Таня даже не удивилась, тем более собеседник пояснил все сразу:

— Про инициативу Преемника узнал позавчера. А так как, по моим сведениям, вы единственный человек в окружении Столбова, способный возглавить штаб будущей кампании, ко мне обратитесь именно вы. Уж извините мелкую гордость, но с замами начштабов не общаюсь.

— Ну, тогда говорить будет просто, — улыбнулась Таня. — Понимаете, с каким предложением я приехала?

— Понимаю, а ответ вы должны знать, — и продолжил, не дав собеседнице огорчиться: — отказать я мог по телефону, если же встречаемся, то, значит, обговариваем условия.

— Значит, вы считаете… — Таня не закончила вопрос.

— Да, это не подстава, а настоящий, серьезный проект. Серьезнее, чем история с Лебедем. Скажу больше, — Гельфранд улыбнулся, — Дмитрич допустил очень большую ошибку. И Вов Вовыч тоже. Я отслеживаю Столбова достаточно давно. Честно говоря, ждал, когда его посадят, — в нынешних условиях у таких людей, как он, не должно быть ни денег, ни влияния. Однако вместо тюрьмы судьба подарила ему шанс, и он им готов воспользоваться. Но главное не это.

— А что?

— Судьба подарила шанс мне. Не исключаю, это последняя возможность для меня сделать что-то серьезное, и притом полезное для страны. Ну, а начать надо с дела простого и привычного: за три недели создать новую партию, причем с нуля.

— Не совсем с нуля. Группы поддержки есть уже в половине субъектов Федерации.

— Значит, мы перешли к техническим деталям, — ответил Гельфранд. Включил монитор и создал файл для плана кампании.

* * *

— Какие свежие новости? — спросил Столбов.

Новостей за последние дни приходило так много, что в период между вечерним совещанием штаба, в восемь вечера, и часом ночи накапливалась отдельная сводка. Дальний Восток уже проснулся, приходили утренние сведения, да и в Европейской России что-то за вечер успевало случиться. Поэтому перед сном Татьяна делала еще один, уже оперативный доклад:

Открылись отделения в Абакане и Петропавловске-Камчатском. Теперь по стране уже пятьдесят шесть. В Краснодаре завершился совет регионального Воинского братства. Заседали до десяти вечера — им звонили из Москвы, требовали никого не поддерживать, кроме «Единой России». В итоге их послали и проголосовали за то, чтобы войти в партию «Вера». В Орле нашего председателя отпустили из ментовки. Других новостей пока нет, ждем утра. Если обобщать: давят слегка, но держимся и уже завели отделения в половине регионов.

Татьяна последний раз ночевала дома недели две назад. Или три, уже не помнила. Она переселилась в резиденцию полпреда на Каменном острове. «Ближе к телу», — не раз говорила сама себе и сама же улыбалась двусмысленности.

Столбов очень изменился за последний месяц. «Из-за меня?» — думала она. И сама же с собой спорила: вряд ли.

Уверенности в Столбове было столько же, сколько она увидела во время первой, мартовской встречи. Столько же, сколько было спокойствия, насмешливости и твердости.

Но теперь эти свойства изменились. И Татьяна не могла охарактеризовать их одним словом. Столбов напоминал капитана, который всю жизнь плавал по рекам и озерам, а ему вдруг предложили переплыть океан. Или полководца, долго шедшего со своей армией по лесам и горам, а теперь увидевшего впереди противника.

— Ты ждал этого? — вдруг спросила она. Столбов имел полное право не понять вопрос. Или уточнить, или, еще вероятнее, ничего не ответить. Молча продолжить прогулку по саду полпредской резиденции среди еще вполне бодрого изумрудного осеннего газона.

Но Столбов ответил:

— Да. Ждал и дождался.

— И все было ради этого?

— Да. Хотел выяснить: жив ли народ? Оказалось, жив.

— Ты будешь мстить? — продолжила спрашивать Татьяна, уже давно готовая не то чтобы получить ответ молчанку, но быть посланной за вечернюю штамповку мозгов и нервной системы.

— И да, и нет, — сразу ответил Столбов. — Найти тех, кто сжег Любу с Надькой, не проблема уже сейчас. Но я хочу другое. Хочу, чтобы подлецы больше ничего не могли. Для гиены, для шакала, для любой подлой твари, — такого ожесточения в его голосе Татьяна не слышала давно, — нет большей обиды, чем когда она больше не может грызть людей. Не так важно, в клетке или на воле, но пусть до конца своей шакальей жизни понимают: они больше уже ничего не могут сделать с нами, с Россией. Ни-че-го!

«Он бы сейчас смог задушить, — подумала Татьяна, — голыми руками. В каждой руке по одной глотке. И боль возвращается к нему».

Преодолев секундный страх — вдруг сбросит, — она положила Столбову руку на плечо, притянула к себе.

Не сбросил.

— Ты сделаешь это, — сказала она.

Столбов притянул ее к себе, резко, порывисто, будто хотел удушить. И крепко обнял.

Глава 2

— Ну что ж, — открыл совещание Бобров, — начинаем выяснять, кто просрал катастрофу по имени Столбов.

От такого зачина участники Политической группы ощутили легкий дискомфорт. И кресла мягкие — ретромебель, и зал с лепниной под ампир, тем более тревожно на душе. Здесь — гламурно, а там, за Садовым кольцом, — Россия, в которой иногда что-то да происходит.

— Предлагаю выслушать нашу социологическую Кассандру, а я буду иногда дополнять, — продолжил Бобров.

Кассандра — бородатый дядька, профессор социологии, получивший мифологическую кличку за невнимательность мира к его верным прогнозам, начал доклад. На мониторе появлялись циферки, столбики, пирамиды, но все было понятно и без оживляжа.

— Первый раз Столбов попал в наше поле зрения совершенно случайно. В конце весны в трех регионах России респондентам задали вопрос, кого бы вы хотели видеть государственным лидером, независимо от статуса: президентом, генсеком, царем и т. д. В одном из субъектов — в Ярославской области — желающих видеть царем некоего Столбова оказалось семь процентов. Я навел справки, оказалось, что Ярославская область на периферии его влияния как регионального бизнесмена. Но, так как исследования, — оратор слегка укоризненно взглянул на Боброва, — лимитированы, мне не удалось замерить эпицентр.

— Мой косяк, — вздохнул председатель, — нечего экономить на безопасности…

— Следующее плановое исследование, — продолжил социолог, — прошло уже в середине лета, когда Столбов стал полпредом. На этот раз исследовали рейтинг известности. Все было как всегда… почти как всегда, кроме исключения по имени Столбов. На Северо-Западе известность Столбова сорок процентов, кое-где и выше. Странности были в том, что его известность не то что выросла, а появилась с нуля и в других регионах России. И в Нечерноземье, и на Урале, и на Дальнем Востоке. В Свердловской области — десять процентов, в Воронеже — восемь, в Читинской области — пятнадцать. Вроде бы странно: два месяца назад прошла информация, что где-то на Северо-Западе назначили нового полпреда, но оказалось, он интересен и за тысячу километров.

— Там набил морду ментам, здесь отдал заныканные квартиры. Дешево, но популярно, — заметил Бобров.

— Дальше была непонятная до сих пор история с питерским пожаром («Сам и поджег», — одновременно произнесли несколько присутствующих на совещании), завершившаяся качественным прорывом. На Северо-Западе известность Столбова уверенно перевалила за семьдесят процентов, а кое-где и восемьдесят. В других регионах разнообразия было больше: нигде не ниже двадцати, но в некоторых — Свердловская область Ставропольский край, Самарская область — подошла к пятидесяти. Если же взять главный субъект Федерации, — оратор развел руками, изображая московские просторы, — то здесь Столбова знают шестьдесят процентов, лишь на десять меньше, чем в Питере.

— Это что, из-за питерского ящика? — спросил кто-то.

— Если бы, — отозвался Бобров, — питерскую трансляцию, где он трепался в прямом эфире, мы отрубили через два дня. Но трансляция по Интернету продолжалась, и, если вы заметили, все бесплатные ресурсы оказались заполнены его роликами, причем до ста тысяч скачиваний в день. Слышал я совсем уже безрадостную тенденцию: в одном из спортбаров моего славного Ебурга несколько раз эти выступления давали в записи, а директор говорил, что посетителям нравится.

«Перекормили быдло камедиклабом», — заметил кто-то. Бобров цыкнул и кивнул социологу: можно продолжать.

— Следующие и последние исследования, — продолжила бородатая Кассандра, — прошли после регистрации партии «Вера». Фамилий этот опрос не включал, но без фамилии не обошлось. В различных регионах количество респондентов, знающих о существовании новой партии, колебалось от пятнадцати до двадцати пяти процентов. При этом иногда больше, иногда меньше опрошенных говорили, что хотят голосовать «за партию Столбова». Поэтому на день опроса рейтинг известности новой партии следует оценить от тридцати пяти до пятидесяти процентов. Повторяю: на день опроса, а не на сегодняшний день. Такого рывка лично я не наблюдал ни при рождении «Родины», ни, тем более, «Справедливой России».

Дав улечься злым спонтанным комментариям, социолог продолжил:

— И это не самое неприятное открытие. В четырех разных регионах — Новгородской области, Ставрополье, Челябинске и Томске — мы задали дополнительный параметр: принимали ли вы участие в прошлых выборах в Думу и собираетесь ли идти опять? Так вот, прибавка наблюдается во всех четырех регионах, от трех до десяти процентов. При следующем исследовании непременно будет задан вопрос тем, кто не ходил на прежние выборы, но идет на эти: вы собираетесь голосовать за партию «Вера»? И я не удивлюсь, если ответ будет утвердительный.

— Погодите, — махнул рукой социолог, — сейчас расскажу последнюю плохую новость, и можете перебивать. Она вот такая. На вопрос «Откуда вы узнали о партии „Вера“?» лишь пятьдесят процентов опрошенных назвали в качестве источника информации СМИ. Остальные — «другие источники». При следующем исследовании непосредственно рейтинга партий по этим «другим источникам» будут заданы уточняющие вопросы. Но я не удивлюсь, если партия Столбова самим фактом своего появления возродила в России «сарафанное радио». На этом — все.

— Спасибо, Семен Ильич, — сказал Бобров. — Комментировать это выступление я не хочу, мальчиков тут нет, все должны понимать. Ограничусь лишь короткой, но очень характерной иллюстрацией. Месяц назад, когда Столбов только начинал создавать региональные отделения, я на селекторном совещании поговорил с Уфой, и меня заверили, что, скорее Башкирия примет католицизм, чем появится отделение партии Столбова. Насколько мне известно, в башкирских мечетях месса пока не звучит, но отделение партии «Вера» в республике создано и зарегистрировано. Причем местные юристы говорят, что подкопаться нереально.

— Степняки чуют запах силы в обе ноздри, — заметил кто-то из присутствующих.

Бобров кивнул.

— Пора подводить предварительные итоги, — сказал он. — Мы оказались перед реальной возможностью потерять большинство в Госдуме. Для простоты картины предлагаю признать, что ситуацию просрал я. (Большинство облегченно вздохнуло.) Считайте, что виновный найден, вы…бан всем кагалом и мы вместе отвечаем на вопрос «что делать?».

Последовавшее молчание было не столько вежливым, сколько деловым. Все действительно размышляли.

— А почему бы его просто не закрыть? — спросил кто-то.

— Личная договоренность, — вздохнул Бобров. Четкая установка Вов Вовыча — пока не брать.

— Может, если нельзя брать, тогда убрать? — предложил участник совещания.

— Понял, Шульц. Назначаешься исполнителем. — После двухсекундной паузы: — Обмен шутками закончен. Продолжим обмен предложениями. Саныч, ты его отслеживал дольше всех. У тебя наберется криминальный бэкграунд на серию передач?

— Если немножко натянуть — найдется.

— Пусть поработает Поренко, — Бобров усмехнулся, — а то парнишка совсем застоялся, собьет кого-нибудь еще раз своим байком. В паре с Леонтьичем! — предложил другой участник, толстячок со сладким подростковым лицом.

— Леонтьич, не говоря уж о Мастодонте, без работы не останется, — сказал Бобров. — Его квадрат — привязка нашего объекта к Вашингтону. Кстати, по моим данным, дым не без огня. На него уже выходят очень любопытные заокеанские личности. Надо дождаться контакта и осветить его как следует, да, Дмитрий?

Дмитрий, носивший костюм с изяществом Джеймса Бонда, да и принадлежащий к аналогичному ведомству, согласно кивнул.

— Но нас интересует внутренняя программа. Поренко и Леонтьича маловато. Пора долбануть из всех стволов. Начиная от великого телепрозаика Минкаева до певицы Сим-Сим. Пусть выступят против либерального реванша, против ползучего фашизма, против черносотенного шовинизма. Столбов — это нищета, нестабильность, теракты и Закон Божий с детского сада. Крепкий разовый вброс по всем каналам.

— Дальше. — Бобров даже встал и стал вышагивать по кабинету. — Мы должны не только дать ему отпор в Сети. Мы должны там его придушить. И переспорить, и затроллить, и хакать все его ресурсы. И всех, кто готов их размещать. Столбовцы должны себя чувствовать на каждом форуме как гимназистка, попавшая в мужской туалет колонии-малолетки. Тарло, Капитоша, — это к вам.

Двое известных виртуальных бойцов, мастера виртуальной травли, привстали и кивнули.

— С этим ясно. Дальше. Выходим на улицу и не уходим, пока столбовщина не отправится на помойку. Возле каждого штаба — ежедневный антифашистский пикет. Шульц, Гоша — к тебе. В Москве, в Питере всегда под рукой не меньше трехсот реальных бойцов, проверенных мясников. Как говорил Владимир Владимирович, бить, чтоб под ним панель была мокра. Бить не сразу, но были бы готовы по первому сигналу. В День Единства, кстати, месяц остался, уже пора подсуетиться, держим Москву, как еще ни разу не держали. На Васильевский — сто тысяч. Причем реально. Ребята, вздрючьте регионы — пусть хоть два месяца деньги не крадут. Сказано, три тысячи рыл оплатить и привезти — значит, три, а не две девятьсот. Ну и, само собой, трахаем избиркомы. Говорите, что Столбов победит и посадит. Говорите, что премиальные будут как на трех последних выборах вместе взятых, — гарантирую. Говорите, что за предательство ответит родня — орально, анально и внутриматочно. Короче, мотивируйте их так, чтоб у самих бы стояло, когда говорите!

Все хохотнули. Бобров чуть сбавил пассионарность в голосе:

— Рад, что поняли. Тогда в бой.

Участники разошлись. Саныч задержался без указания, с ним еще один товарищ, сидевший молча и даже особо не смеявшийся.

— Насчет идеи Шульца? — спросил этот товарищ.

— Ага. Погодь минутку, пусть уйдут.

Заминка возникла из-за короткой беседы в дверях.

— А когда Вов Вовыч сказал: бить, чтобы весь асфальт был мокрый? Это насчет несогласных или в Чечне?

— Не, это другой Владимир Владимирович — Маяковский.

— Понятно.

* * *

«Вера» была зарегистрирована во всех областях Северо-Запада, Центральной России и в половине зауральских регионов на удивление легко и быстро.

Чтоб совсем уж без сопротивления — не сказать. В некоторых областных центрах начались пристрастные и злобные проверки — будешь добрым, когда тебе, чиновнику, позвонили за полночь и попросили сделать что-то неотложное. Работники администраций сами звонили людям в сонное время и спрашивали: вы действительно вступили в новую партию? Иногда им предлагали присоединиться к партии, иногда просто говорили «да» и посылали на три буквы.

Кромешного прессинга пока не было. Чинуши на местах все же помнили: новую партию делают с президентской санкции. Да и рождалась партия так быстро, что большинство контрмер напоминало стрельбу вдогонку, порученную стрелкам, привычным к статичным мишеням.

Уж очень необычно-неожиданным был состав учредителей. И общество ветеранов горячих точек, и профсоюз, и местный союз предпринимателей, и приходская община, и какое-то непонятное молодежное объединение. Как они находили друг друга, по Инету или другим каналам, в администрациях понять не могли. Однако находили, создавали отделения и регистрировались.

Кое-кто из рядовых партийцев, конечно, поддавался ночным звонкам и писал заявление, что к партии отношения не имеет. Но таких было два-три на сотню. Поэтому, когда дошло до регистрационного съезда, все было, как требовал закон, да еще и с избытком: в половине регионов — не четыреста пятьдесят человек, как положено, а не меньше семисот.

За два дня до съезда началась реальная свистопляска. Съезд трижды откладывался: заложенные по телефону бомбы, отключение света, совсем уж бессмысленная придирка пожарной инспекции и проколотые шины у двух автобусов с региональными делегатами. Ничего не помогло. Съезд прошел, и партийный список был утвержден за три дня до конечной даты.

* * *

— Господин Столбов, не могу скрыть самого большого восхищения стартом вашей карьеры политика. Я стараюсь не часто употреблять выражение «русское чудо». Но других слов по поводу вас найти я не смог.

— Когда вашим президентом стал Обама, я удивился еще больше, — ответил Столбов.

Перед приемом в американском посольстве лидер новой партии выкопал из глубин памяти весь университетский запас английского, да и Татьяна помогла освежить знания. Но они не пригодились, как и на летнем приеме, в Питере. Давешний культурный атташе, предложивший три месяца назад интересного собеседника, сдержал обещание. И этот собеседник — улыбчивый, обаятельный, средних лет, в костюме, от которого, казалось, пылинки отскакивают сами, говорил по-русски почти без запинки. Разве избегал деепричастий.

Фаза комплиментов и обсуждения погоды оказалась недолгой.

— Мистер Джефферсон, учитывая, что я с недавних пор фигура публичная, да и вы человек занятой, считаю нужным перейти к делу, — сказал Столбов. — Так как инициатор встречи вы, то предложений жду от вас.

Собеседник кивнул: ну да, как иначе.

— Мистер Столбов, вам понятна причина интереса Госдепартамента США к вашей персоне. На сегодняшний момент вы являетесь лидером партии, которая может получить минимум четверть мест в парламенте. Мы заинтересованы в том, чтобы в российском политическом истеблишменте не появилось лицо, страдающее антиамериканскими предубеждениями. Уверен, и вы хотели бы получить комплексные гарантии на случай неблагоприятного развития событий.

Столбов не ответил, но взглядом попросил пояснения.

— Есть русская поговорка «От тюрьмы и от сумы…». Вы можете надолго остаться в высшей элите. Но всегда возможен вариант, при котором вам придется покинуть страну, не желая быть в тюрьме.

Человек, представившийся Джефферсоном, сделал паузу — вдруг собеседник возмутится такой перспективой? Но Столбов улыбнулся, кивнул: чего, мол, только у нас не бывает? И разговор продолжился.

— Думаю, вам не все равно, в каком статусе вы будете пребывать за границей — как эмигрант-коррупционер или как борец за свободу. Кроме того, в ваших интересах лояльное отношение правоохранительных структур этих стран к вашей собственности, которая присутствует на их территории.

Здесь Столбов потребовал пояснений:

— Вы хотите сказать, что если я назову себя другом Америки, то получу право пользоваться вкладами в иностранных банках и зарубежной недвижимостью без опасения конфискации?

Похоже, американец понимал русский язык еще лучше, чем говорил: он подтвердил сразу.

— Хорошо, что требуется от меня? — спросил Столбов.

— Мистер Джефферсон сказал: необходимо сделать приватное заявление, зафиксированное на видеопленку, — примерный текст он может получить хоть сейчас. А также сообщить, на территории каких стран находится его недвижимость и банковские вклады.

— Вы можете быть скромны, но некоторое ведомство моей страны уже сейчас производит поиски и скоро сумеет их обнаружить, — добавил он.

— Не «некоторое ведомство», а именно ваше ведомство и вполне определенное — ЦРУ, — улыбнулся Столбов.

Собеседник улыбнулся в ответ и дружески кивнул.

— Понятно, — сказал Столбов. — Во-первых, я должен подумать. Во-вторых, если мой ответ будет положительным, я потребую паритета. Извините, мистер Джефферсон, но я лидер русской парламентской партии, хоть и будущей, а вы — аноним. Гарантии, о которых вы говорили, должно предоставить статусное лицо на уровне высшего руководства вашего департамента. Я не требую официальной встречи, меня устроит приватная беседа в любой европейской стране.

— Это серьезное требование, — ответил американец.

— И тема разговора серьезная. Кто знает, может, вы сейчас общаетесь с будущим лидером страны.

Американец кивнул безо всякого скепсиса. Скорее, с профессиональным пониманием: моя работа отучила меня не верить в чудеса.

* * *

Из интервью троекратного олимпийского чемпиона Василия Горелина:

«Мое решение выйти из партии „Единая Россия“ и вступить в партию „Вера“ было полностью осознанным. Последней каплей, заставившей меня так поступить, стала недавняя история с фондом „Олимпийский реванш“. Он был создан при моем участии для развития детского спорта в регионах и курировался секретарями местных партийных отделений. Как я выяснил, практически все средства фонда ушли на зарубежные визиты его функционеров для „обмена опытом“. В итоге выяснилось, что на недавние региональные соревнования юным спортсменам пришлось приезжать на деньги родителей, а в фонде им сказали, что такие расходы не предусмотрены. Мне надоело покрывать воровство своими олимпийскими медалями, и я ухожу в партию, которая сможет хоть что-то сделать для моей страны».

* * *

— Что предложил агент ноль-ноль-икс?

— Продать Родину, что еще мог предложить. Взамен мне было бы позволено в случае эмиграции без опасений жить в Майами и пользоваться швейцарскими счетами без страха конфискации.

— И что ты ответил?

— Обещал обдумать предложение. Продолжить переговоры со статусным лицом. Не в скауты же должны меня завербовать.

— Правильно, — ответила Татьяна. — Готов слушать вечерний доклад?

Столбов ответил, что на светском рауте не упьешься, посему готов.

— Избирательная кампания началась. Тебе как первому лицу предвыборного списка надо дать большое интервью. В основном будут газетчики, но и телевизионщики тоже.

— Без вопросов. Собирай своих коллег, лучше всех сразу. Хватит пару часов меня помучить?

— Лучше заложить три. Ответы проговорим заранее?

— Как хочешь, я и так знаю, что сказать.

Они говорили в машине на обратном пути из американского посольства. На самом приеме Татьяна не присутствовала. Столбов позвонил ей за пятнадцать минут до ухода, и они встретились на Садовом кольце.

Последние недели Столбов и Татьяна жили в Москве. Полпред ушел в отпуск и перевез в Первопрестольную основной костяк своих сотрудников. Как заметила Татьяна, за четыре месяца его работы образовалась дублирующая группа, более-менее сносно справлявшаяся с обязанностями уехавших товарищей. Иногда они шутки ради звонили в малые городки, обещая скорый визит полпреда, после чего практически все жалобы граждан удовлетворялись за три дня.

В Москве лидер новой партии арендовал под штаб небольшую ведомственную гостиницу в районе Трех вокзалов — чудо, что такое лакомое место не было приватизировано и перестроено этажей на двадцать выше. Но сохранилась гостиница, чистая, скромная и даже не на отшибе — от метро пять минут наискосок.

Все хорошо, только времени не хватало и приходилось иной раз совещаться в машине. Татьяна уже привыкла — на этих импровизированных заседаниях она главная.

— С завтрашнего дня начинаются встречи с избирателями, — сказала она. — Везде свои лидеры региональных троек, но, Миша, сам понимаешь, от Калининграда до Камчатки избиратели ждут именно Столбова. Ты — наш главный ресурс, будешь использован и выжат.

— Знал, куда лезу, — коротко ответил Столбов. — Что мне нужно?

— Наметить маршрут, тебе вручат краткий бэкграунд проблем местности, ну и вообще, что тут такое, кто живет в этом городе: шахтеры, сборщики с оборонки, физики. На твои первые выступления психолог посмотрит, если что не так, даст совет. Встретишься с ним?

— Сколько в профессии? Десять лет на выборах? Тогда поговорить можно.

— Вопросов будет много, в том числе и каверзных. Толпу не отфильтруешь, будут спрашивать и откуда деньги, и почему не женат?

— Не надо фильтровать, — махнул Столбов. — Я ничего скрывать не буду, если думают, что вру, — значить, и лезть было нечего.

За такими разговорами доехали до штаба. Охранник, сидевший рядом с шофером, заранее позвонил на пост, открыли сразу, так что машина сбавила скорость лишь до десяти километров. Начальник охраны, установивший такой порядок, вышел к приехавшим:

— Миша, на пару слов.

— Извини, Батяня, потом, — бросил Столбов, выскакивая из машины, — тут ребята из Воркуты и Ухты хотят со мной встретиться, а у них поезд через час уходит.

Батяня покачал головой, обратился к Тане:

— Я все равно ему не дам сегодня уснуть, пока не скажу. Важная новость, Татьяна Анатольевна, вы ему должны продублировать, он поймет.

— Сигнал о злодейском умысле?

— Почти. Сообщили ребята, ветераны из «Вымпела».

Увидел нечаянную недоверчивую улыбку в глазах Тани, понял ее как психолог:

— Фуфла, что работает под вывеской «Ветераны „Альфы“ или „Вымпела“», хватает. Так это моя работа — разбираться, кто есть кто. Сообщили ребята, что кое-кто выходил не на них напрямую, на друзей. Сама понимаешь, у нас, как и у журналюг, круг общения близок, не все знают, кто на кого работает, зато все знают, кто работает, а кто нет. Есть такие парни, что вроде не при делах или охраняют какой-нибудь молочный комбинат. Но всегда готовы подработать на стороне за гонорар величиной в две годовые зарплаты. Надо еще понимать, многих зацепить можно. Кто в девяностые во внеслужебное время как-то нашалил. Кто в Чечне застрелил полевого командира, а его брат теперь у Кадырова в первых замах. Не согласишься, так этому кровнику выдадут адрес с пометкой, когда у подъезда ждать удобнее всего.

— Понятно.

— Вот. Потому ребята иногда подряжаются на выездные выступления, без уточнения объекта. Берут и наших, берут и хохляцких ветеранов из «Беркута». Так бывает часто, но последнюю неделю чего-то очень уж засуетились. Предложения и снайперам, и взрывникам. Из трех источников информация — собирают большую группу.

— Спасибо. Обещаю доложить при первой возможности.

* * *

Из большого интервью Столбова:

Почему ваша партия называется «Вера»?

Потому что в ней собрались люди, которые верят… Прежде всего, в свою страну. Верят, что Россия не должна быть только нефтекачкой для Запада и Востока и заводом по производству устаревшего оружия. Верят, что медики и учителя должны зарабатывать больше, чем грузчики на рынке. Верят в то, что дом можно построить на среднюю зарплату.

Потом, это люди, которые верят в себя. Они не спились, научились работать в новых условиях, у многих семьи. Но их нынешняя жизнь достала. Достала враньем о модернизации, стабильности, оборотнях в погонах и прочем. Они в своей жизни обходятся без вранья и верят, что так может жить вся страна.

И для кого как, а для меня самое главное — эти люди верующие.

Господин Столбов, кого вы представляете?

Уже сказал, готов повторить. Людей, которые научились жить сейчас, но им эта жизнь не нравится. Никто из них не хочет разрушать до основания. По очень простой причине — им же затем все и восстанавливать. Но терпеть сегодняшнюю систему им не хочется тоже. Я представляю и деловых людей, и их работников, и бюджетников. Всех, кто готов повторить: мы можем жить по-другому.

И много таких людей?

Сам удивился, насколько много. Поэтому и пошел в политику, потому что понял: в России их большинство.

* * *

Светлана никогда не считала дедушку Ван Ваныча чрезмерно болтливым. Напротив, не раз применяла к нему поговорку «Молчит как партизан». И не без оснований. Ван Ваныч, когда его иначе как Ванькой и не называли, партизанил два года, освоив все необходимые специальности, от разведчика-связного до подрывника.

Все равно на некоторые вопросы дедушки ответить было непросто: Светлана никогда не отличалась талантом популяризатора. Когда Ван Ваныч спрашивал, откуда она знает про Столбова, если про него по телевизору не говорят, приходилось отвечать: «Из Интернета». И объяснять, что такое Интернет.

Политикой Светлана никогда не увлекалась и стала сторонником партии «Вера» неожиданно для себя. Стала сразу, как про нее услышала. Когда подруги в поселке спрашивали ее, почему, она отвечала: «Сами знаете, у меня три ребенка, муж погиб. А зарплата моя в детсаду меньше иной пенсии. Все говорят, что это стабильность и забота, а Столбов говорит, что это подлость и маразм».

Поселок находился на трассе областного масштаба — ответвлении от федеральной трассы на промышленный райцентр. Там было три завода — стройматериалы работали, станкостроительный угасал, текстильный комбинат честно умер. Именно этот райцентр сегодня собирался посетить Столбов. Светлана жалела, что не увидит его — лишь кортеж машин, едущий на встречу. Что делать, до райцентра двадцать километров — не доехать, только рукой помахать.

Внучка продолжала скачивать из Интернета последнее интервью Столбова, а Ван Ваныч отправился на обычную дневную прогулку. Очень уж комфортной ее не назвать — трасса проходила через поселок.

Дед привычно шел вдоль дороги, здоровался с соседями. Добрел до окраины — небольшого овражка с мостиком. Там радовала взгляд забота областных властей о населении. Шестеро рабочих в ярких, новеньких-новеньких комбинезонах вскрывали асфальт. Бригадир прохаживался с новеньким прибором, видимо с теодолитом. Иногда что-то говорил в микрофончик, махал рукой коллегам, работавшим на холме.

— Бог в помощь, ребята, — сказал Ван Ваныч, приглядываясь к трудягам. — Вы уж постарайтесь получше. А то на этом же месте в позапрошлом году работали. Видать, так поработали, что опять пришлось.

Ребята ответили не сразу:

— Дедушка, спасибо за пожелание, но проходите, пожалуйста. Еще в вас крошкой попадем, травмируем, потом нам от начальства нагорит. Пожалуйста, не задерживайтесь.

— Пройду, пройду, — сказал Ван Ваныч, — а что вы делаете?

— Не видите разве? Полотно вскрываем, чтобы как следует залатать.

Ван Ваныч пробурчал что-то невнятное, развернулся и пошел обратно. Поначалу просто прогуливался, а как свернул за поворот, так заковылял неожиданно резво. В дом чуть не вбежал.

— Что случилось? — тревожно спросила Светлана.

— У моста дорогу ремонтируют. Говорят, вскрывают полотно. Но я сам видел, как выкапывали шурфы для взрывчатки, — сказал старый партизан.

* * *

— Мля, что еще за Басаев в нашем районе?

— Басаев уже подорвался.

— Хер разница. Говорят, сверните в Цапельку, посмотрите, что там за подозрительные хмыри ремонтируют мост. Ладно, две версты, не развалимся.

Сержант Иванов проворчал, не факт, может и развалимся. Но повернул заслуженный «козелок» в сторону Цапельки.

— На кого там покушаться-то? — спросил лейтенант Бакланов, командир экипажа. И сам же ответил на вопрос: — Слышал по радио, сегодня в район Столбов приезжает.

— Я бы его послушал, — сказал Иванов. — Странный мужик — партию новую сделал, а вроде нормальный.

— Ну, если делать нечего, можно до Станкокомбината доехать, послушать, — предложил лейтенант.

Так вот и доехали до Цапельки. Действительно, у моста творилась работа, не совсем понятная старожилам, — вроде в позапрошлом году чинили. Уже были выставлены ограничительные значки, выкопан ров, стояли фургон и грузовик-«бычок».

Рабочие в ярких новеньких спецовках приветливо помахали ментам рукой. Один мгновенно взял мобилу, что-то сказал.

— Привет, служилые, — бодро сказал пожилой бригадир, лишенный малейших психологических признаков человека, обреченного судьбой на дорожную работу.

— Тут начальство просило нас ваши документы посмотреть, — попросил лейтенант.

— Ну и начальство у вас, ребятки, — вздохнул пожилой бодрячок с двумя заметными шрамами на лице. — Глядишь, завтра заставят сантехников шмонать. Смотрите, все в порядке, областное ДРСУ.

Бумажку, правда, не давал, держал в руках. Бумажка же была под стать униформе и технике: свеженькая, не помятая.

Лейтенант решил, было ее попросить, как запищала рация.

— Вы где сейчас? — не то что спросил, крикнул майор.

— В Цапельке, исполняем ваше распоряжение по проверке документов дорожно-ремонтной бригады.

Летеха хотел добавить «И видим эту бригаду в нашем районе первый раз», но майор чуть ли не заорал:

— Хватит дурью маяться! Быстро возвращайтесь! Нечего вам тут околачиваться!

— Товарищ майор…

Майор не слушал и не слышал. Он орал с натугой, как мамаша, требующая, чтобы малыш отошел от открытого люка, будто старающаяся оттащить его силой своего голоса. А еще казалось, будто передает чужие слова. Чужой приказ.

Ремонтники подошли к ментам, встали полукольцом:

— Правда, служивые, не мешайте нам. Вот и начальство просит.

Лейтенант махнул рукой. «Козелок» развернулся, покатил обратно в поселок, в гору. Отъехал метров на триста, к повороту на соседнее село Федоровку. Туда, собственно, менты и направлялись — составлять протокол по факту кражи петуха вчерашним вечером.

Сержант уже был готов свернуть, лейтенант его остановил:

— Погоди. Дай с начальством поговорю. Маразм какой-то: то проверяй, то не проверяй. Сейчас наберу и спрошу.

Взялся за рацию, но набрать не решился. Так и сидел с рацией в руках.

— А это что за пикет? — спросил сержант Иванов.

* * *

Группу для выездных встреч составляли четыре автомобиля: машина председателя местного отделения партии — она ехала впереди, машина самого Столбова — в ней также ехала Татьяна, микроавтобус с журналистами и машина охраны. Охрана своя: хотя Столбов все еще считался полпредом, в предвыборных поездках ФСО его не берегла.

— На Станке будет минимум человек пятьсот, — говорила Татьяна, спонтанно освоившая профессию менеджера по встречам. — Наш районный председатель говорит: районная администрация сначала запретила, но профком настоял. Испугался, что коллектив в свободный профсоюз перейдет. Так что там и работяги будут, и народ из поселка подтянется…

— Прикольно поселок называется — Цапелька, в Псковской области есть такой же, — заметил шофер, взглянув на указатель.

Сразу же сбавил скорость до 60. Установка Столбова была жесткой: правила соблюдать все и в населенные пункты въезжать именно на 60, а не гасить скорость за указателем.

И тут же у Татьяны звякнула «пожарная мобила» — канал, который полагалось держать свободным на совсем уж экстраординарные случаи.

— Это Макс. На наш форум вышла Светлана Николаева из Цапельки, вы ее будете скоро проезжать. Говорит: признаки засады, за поселком, на мосту через речку. Позвонила ментам, но им не верит. Я ей сам позвонил — судя по голосу, баба вменяемая. Посмотрел спутниковое фото: действительно, какая-то техника стоит и место самое подходящее для засады.

— Рекомендация?

— В поселке есть отворот на соседнее село. Туда свернуть, а на мост послать охрану, пусть выяснит.

— Спасибо.

Примерно половину разговора мобила Татьяны была включена на громкую связь, и Столбов слышал.

— Пусть даст телефон бабенки. Сам разберусь, баламутство или всерьез. Нельзя опаздывать, когда народ уже собрался.

— Времени нет выяснять, — спокойно сказала Татьяна. — Мы уже в Цапельке, поворот прямо сейчас будет.

И тут, прямо на повороте, они увидели женщину с большим листом картона в руках. На листе большими красными буквами было написано: «250 метров — засада. Мост заминирован».

* * *

— Несанкционированный пикет, — удивленно констатировал сержант. — Предупредить надо гражданку. А нет — так задержать.

— Погодь, — ответил лейтенант. — Ее и без нас задержать хотят.

Вряд ли подозрительные рабочие у моста смогли прочитать надпись на плакате, но дамочка с плакатом показалась им подозрительной. Двое ремонтников двинулись к ней. Шли в гору, быстрым, близким к бегу поставленным шагом, которым можно пройти хоть тридцать верст с полной боевой выкладкой.

Ремонтники не прошли и трети пути, как их начальство сообразило: зачем двигать пехом, если техника есть? А может, и время поджимало, нельзя было терять даже минуту. От моста отъехал «бычок», потянулся в гору. Поравнялся с двумя ремонтниками, сбавил скорость, те, подпрыгнув и ухватившись за борта, перелетели в кузов.

У районных ментов, глядевших на такую показательную акробатику, чуть фуражки не свалились в осеннюю придорожную канаву. И тут же они догадались о причине ускорения: ясно слышался рев приближающейся колонны.

Один из парней в блестящей униформе дорожного работяги поднялся на бортик и с пятидесяти шагов заорал:

— Ушла, сука! Быстро! — И, чтобы все было серьезно, показал короткий автомат.

— Бля… — тихо сказал сержант Иванов. — Все правда про этого Столбова. Иначе бы не стали…

Лейтенант выхватил табельное оружие.

— Стой! Стой, стрелять буду! — И поднял руку с пистолетом.

Даже выстрелил. Конечно, вверх. Только один раз. После чего повалился, сбитый автоматный очередью. Его растерявшийся напарник не сразу сообразил, что автоматы бывают с глушителем.

Женщина с плакатом перескочила канаву и очень благоразумно спряталась за кустом. Из проезжающего кортежа Столбова разглядели батальную сцену и все поняли. Поэтому четыре машины ускорились и одна за другой лихо свернули, уйдя на узкую проселочную дорогу.

Из кузова «бычка», уже не таясь, — сорвалась засада! — палили из автоматов вслед уходящим машинам. Если и зацепили, то не остановили.

Сержант Иванов видел, как снизу, от моста несется еще одна машина-внедорожник, но не сомневался: кортеж Столбова оторвется. Опасность была только от «бычка» — он тоже направился к перекрестку. Автоматчики прекратили огонь, и сержант понял почему: они встали в кузове с гранатометами в руках.

«Восемь домов, а там — чистое поле, — отстраненно думал сержант, бывавший в командировках на Кавказе и понимавший такие нюансы, — если мастаки, то не промажут».

Так он думал. А ноги уже внесли его в кабину ворчавшего старенького «козелка». Потом вдавили газ. А потом, самое неожиданное, руки вывернули руль и он с истошным, испуганным матюгом двинул машину вперед. Навстречу «бычку», заложившему крутой вираж. Настолько крутой, что от неожиданного тарана «бычок» перевернулся в кювет, а гранатометчики вообще перелетели кабину, расставшись в воздухе со своим оружием.

«Козелок» пострадал меньше, но сержант расквасил лицо, крепко разбил голову, почти ничего не видел и даже не пытался вывернуть. Его машина по-прежнему блокировала узкую дорогу.

— Бля! Мы вас победим! — крикнул он, разглядев две фигуры рядом с машиной.

Выстрелов не услышал. Во-первых, с глушителем, во-вторых, резали почти в упор.

* * *

Хуже всего пришлось шоферам. Все остальные участники поездки позволили себе по полтиннику коньяка — расслабиться после происшествия, а шоферы глядели с тоской.

Начальник местного штаба, он же директор местного лесничества, знал все проезжие тропы района и без спутниковых карт. То, что погони нет, поняли сразу, но все равно хотели отъехать подальше. Минут за двадцать домчались до федеральной трассы. Здесь и сделали остановку. Во-первых, один из операторов был ранен в плечо — единственный людской ущерб, требовавший «Скорой помощи». Парень постанывал, но хвастался тем, что успел ухватить на камеру часть баталии. Требовалось также заменить две простреленные машины. Во-вторых, в более-менее спокойной обстановке связаться с властью, сообщить о происшествии. И назначить на вечер пресс-конференцию, уже в Москве.

Батяня, стократно изругавший себя за то, что не оказался в группе сопровождения («Больше без меня ни одной поездки!»), уже мчался в область. Столбов приказал ему сначала посетить место происшествия и выяснить подробности.

Весь передвижной штаб партии «Вера» собрался в небольшой кружок возле машин. Столбов сказал:

— Ну что, барышни и мужики. Если у кого-то были иллюзии, в какое говно мы влезли, то сейчас их нет. Убьют и не спросят. Кто хочет соскочить — не держу, понимаю. У кого дети, у кого родители. Продолжаем банкет? Ну, тогда еще по глотку и поехали.

— Куда? — спросил начальник местного штаба.

— К избирателям. Они же нас ждут. Теракт — нормальная причина, чтоб опоздать, но совсем не явиться — свинство.

* * *

Из большого интервью Столбова:

Это правда, что в девяностые годы сгорел ваш дом и в нем погибли ваша жена и дочь?

Правда, но не совсем. Не в девяностые, а в нулевые, и не просто сгорел, а был подожжен за то, что я не хотел отдавать предприятие и пожаловался власти на вороватых чиновников. Меня не защитили, предприятие было отнято, мою жизнь после пожара спасли врачи. С той поры я не жалуюсь.

Вы с тех пор так и не женились. Почему?

Я могу взять в жены только любимого человека, а больше терять любимых не хочу. За себя не боюсь. В меня и стреляли, и взрывали, и жгли. В восемьдесят восьмом году я два дня просидел в зиндане: полевой командир решал, что ему выгоднее — продолжить переговоры или отрезать мне голову. Так что я и Бутырки не боюсь. Но пока я не уверен, что смогу защитить свою любовь, жены, у меня не будет.

* * *

— Что скажешь, полевой эксперт? — устало спросил Столбов.

— Я по делу шухер поднимал, — ответил Батяня, — кореша мои работали. Я лишь полчаса там покрутился, пока генералы из Москвы меня не погнали — со следаками договориться всегда можно. Так вот, по беглом осмотре, все сделали грамотно, только бдительную гражданку не учли.

— Жива? — спросил Столбов.

— Жива. Если бы не она, если бы вы до моста доехали, сейчас мне говорить было бы не с кем. Засада так грамотно сделана, что хоть броней двигайся, все равно не уйти. Мост заминирован в четырех местах, и в полотно перед ним заложено — отсечь замыкающий борт. Над ручьем склон, там позиция, сделанная минимум на систему «Фагот».

— Противотанковая? — кто-то проявил эрудицию.

— Ага. Что не взорвалось, сожгли бы за полминуты до пепла.

Разговор шел в самолете, только что взлетевшим с областного аэродрома. Впереди была пресс-конференция в аэропорту с рассказом о неудавшемся покушении. Поэтому Таня следила, чтобы блуждающая бутылка коньяка у Столбова не задерживалась. Он впрочем, сам понимал.

— Отходила группа тоже грамотно и красиво, продолжал Батяня. — Местный народ говорит: они даже гнаться не стали, все поняли. Сели в два джипа закинули туда своего, который при аварии поломался. Оружие в строительный фургон. Уехали, и фургончик тотчас же разнесло — так качественно, что экспертам копаться придется долго. Но закладки взрывать не стали, я одну выкопал. Взрывчатка — прошлого года производства, никакой это не трофей из точки.

Минутная пауза. Кто-то воспользовался ею, чтобы плеснуть в пластиковые стаканы.

— Миша, — сказал Батяня, — ты должен эти выборы выиграть, хотя бы, чтобы мента, который их машину задержал, объявить Героем России. Он погиб, напарник, дай Бог, выживет.

Выпили, не чокаясь.

— Как думаешь, — спросил Столбов, — скоро ли ждать подлянки номер два?

— Чтобы совсем такой — не скоро. Чуть ли не на трапе мне дозвонились ребята. Сам знаешь, везде глаза-уши. Так вот, на лесной дороге километрах в пятидесяти от Цапельки найдены два сгоревших джипа с покойничками. Явно рванули дистанцией. Лесник услышал, позвонил ментам, а они это дело с историей в Цапельке связали и быстро оказались на месте.

— Кто же их?

— Заказчик, кто еще? То ли так с самого начала было задумано, то ли они чего-то узнали и про объект операции, и про заказчика. Как бы ни было, транспорт не проверили, вот и все. А в лес заехали — верно, там обещали их вертушкой забрать. Так что, когда подробности растекутся, новую такую же команду набрать будет непросто. Но все равно теперь все поездки будем согласовывать.

— Как скажешь, отец-командир, — ответил Столбов.

Глава 3

Из журналистского расследования Аркадия Мастодонтова:

— Чтобы понять сущность реки, необходимо приглядеться к истокам. Свою коммерческую деятельность г-н Столбов начал в Афганистане. Как нетрудно догадаться, предметом торговли были советские боеприпасы, а партнеры — моджахеды.

На экране появилось лицо с практически заретушированными любыми признаками рода человеческого. Существо гундосило, используя какой-то совсем уж одиозный искажатор голоса.

— Ну да, Столбов в полку как раз и был на связи с духами, — сказала фигура. — Поговаривали даже, что иногда…

— Учитывая дальнейшие этапы биографии Столбова, вряд ли хоть кто-нибудь станет спорить, что человек проявил незаурядное мужество, согласившись хоть что-то публично вспомнить о столь популярном ныне своем однополчанине. Лично я буду настаивать, чтобы он стал участником федеральной программы защиты свидетелей. Тот, кто не понаслышке знает о замашках Столбова и столбовцев, вряд ли станет в этом сомневаться.

На экране замелькали картинки митингов, бесконечных очередей, накрытое брезентом тело. Натяжно взревели горны, по экрану протянулись две пунктирные красные линии, декорированные гравюрными кольями с отрубленными головами или посаженными на них людьми.

Трубы прибавили злости, и на зрителя выплыли огромные багровые буквы: «СТОЛБОВАЯ ДОРОГА».

* * *

Мокрый ноябрьский вечер пришел в город. Может, в миллионник — Москву, Питер, Нижний Новгород. Может, в большой областной центр — Челябинск, Вологду, Тулу. А может, и в обычный райцентр или моногород, в каких как раз и живет в основном народ России.

В окнах зажжется свет. Иногда еще раньше, чем свет, — голубой экран. Но некоторые окна в восемь вечера погаснут, и будет видна свеча, горящая за стеклом. Как в дымном Питере, когда спасателям сигналили: в квартире есть люди, которых надо вывозить в первую очередь.

В некоторых городах в квартиры, где окна со свечками, позвонит человек из ЖЭК и, краснея от стыда, будет выпытывать: почему не уплачена квартплата, почему перепрофилирован балкон, всегда ли ваша собака гуляет в наморднике? В других городах по окнам со свечками будут стрелять из пневматических ружей. Могут кинуть камень. Или просто нагадят на коврик у дверей.

Но это не действует. Наступает новый вечер, и в 20.00 в городе зажигается на двадцать — тридцать свечек больше, чем вчера.

* * *

Начинать надо с плохого, — открыл совещание Бобров. — Плохие новости, как и положено, принесли социологи. На этот раз я проверил все сам и дозрел до компиляции из всех вменяемых наших и не наших источников. Слушайте и чувствуйте, в какой мы жопе.

Полгруппа слушала своего шефа молча и внимательно. Прежней вальяжности уже не было, кто-то обзавелся красными глазами.

— Надежда на то, что рейтинг Столбова замрет на двадцати пяти процентах, сдохла. По самому оптимистическому прогнозу, сейчас у него двадцать девять процентов, по реалистичному — тридцать три — тридцать пять. Паникерские данные, что у него тридцать семь — сорок, я не рассматриваю. Ребята, это уже не потеря конституционного большинства. Это потеря большинства как такового. Это превращение Думы в Раду. Как минимум.

— Это еще не п…дец. П…дец — дальше, — продолжил Бобров. — Прибавились два дополнительных неприятных фактора. Во-первых, мы посыпались. Еще месяц назад «Единая Россия» в среднем имела свои честные сорок три процента. Сейчас — тридцать шесть — тридцать семь. И второй сюрприз — прибавился процент неопределившихся. В сентябре был пятнадцать, сейчас больше двадцати. Похоже, это наши потеряшки плюс потеряшки других партий — люди, которые пока не решаются сказать вслух, что готовы голосовать за Столбова. Но на участке они не испугаются. И напоследок, чтобы все неприятности были до кучи. Процент ваших дорогих россиян, не голосовавших на прошлых выборах и готовых прийти на эти, с прошлого опроса вырос вдвое. Собственно, все.

— А прочие партии? — спросил кто-то.

— Коммунисты чуть-чуть берут свои семь процентов. Пока. Жирик и Мирон не имеют шансов, если им не натянуть. Остальные — растворились. У меня странное и дикое предположение, что Столбов поглотил и патриотов, и либералов. Еще вопросы и предложения?

— Может, Зюге стоит саморазоблачиться до полной потери электората? Мы ведь все же позиционируем себя как левая партия? — предложил бородатый социолог.

— Проблема в том, что, если Зюга завтра скажет в прямом эфире, что в тридцать седьмом сам оттаптывал подследственным яйца, а в восемнадцатом своими руками задушил бы царских детей, все, что он потеряет, подберет Столбов, — ответил Бобров. — Все, я вас напугал и передаю микрофон Васе, пусть пугает дальше.

Вышел Вася, парень бобровских лет, явно очень ответственный, так как глаза у него раскраснелись особенно.

— В регионах плохо, — начал он — Во-первых, по СМИ. Мы уверены лишь в центральных каналах и газетных приложениях. Где есть свои газеты, Столбов пролезает то там, то тут. Это касается и кабельных телеканалов. Особенно плохо с радио. Никто не ожидал, что в провинции окажется столько диких FM-каналов. Подозреваю, именно радио и стало причиной распространения столбовщины в среде, не затронутой экраном. Ведь ящик смотрят, когда делать нечего, а радио слушают, когда едут или работают.

— Лишать лицензии на хер! — раздалось несколько голосов.

Оратор махнул рукой — сейчас поясню.

— Когда Столбов только-только появился и мы думали, что это лишь сезонный цирк, лишать было не за что, а сейчас не везде и решатся. Во-вторых, наглядная агитация. Билбордов у Столбова относительно немного, и он пользуется ими едва ли не в одном субъекте из пяти. Но… Он отыгрывается на других методах, не очень распространенных прежде. Плакаты на балконах и лоджиях, не говоря уже о свечах в окне, — технология, по крайней мере, нам известная. Сложнее с новыми. Это обычный традиционный картонный или фанерный плакат, обычно с палкой. Их выдают добровольцам-шоферам, и те втыкают их на автострадах, а если в городе, то привязывают к трубам, решеткам, иногда оставляют. Плакаты примитивны, дешевы, и на месте уничтоженных появляются новые.

— Уничтожать еще чаще, — реплика с места.

— Уничтожаем, — вздохнул Вася. — Проблема в том, что мобильные бригады стали требовать повышенную зарплату: говорят, что работать опасно. И тут перехожу к третьему: мы сталкиваемся с террором противника, причем террором самым неприятным — спонтанным и самодеятельным. В некоторых городах в домах культуры берут отпуска на декабрь, на день голосования. Аргументация: «Не хотим вбрасывать за „Единую Россию“». ЦИК уже сейчас жалуется на кадровый некомплект. Учителя уйти в отпуск не могут, но в школах идет настоящий террор. Родня звонит, говорит директорам и учителям: если будешь жульничать на своем участке, знать тебя не знаем!

— Выявлять, пи…дить, сажать! — раздалось несколько реплик.

— Я же говорю: родня, — ответил Вася. — Что же касается мобильных бригад по зачистке, то для них пора вводить тариф оплаты «Премиальная верность». Специально для бригадиров, сохранивших численность отряда. Уж очень большая текучесть: люди увольняются на второй-третий день и готовы вернуть авансы. Нужно не только повышать матери материальную стимуляцию, но и гарантировать физическую безопасность.

— Спасибо. — Бобров прекратил выступление. — О проблемах физики скажет Гоша.

Гоша, одутловатый парниша с блинным лицом и тяжелыми очками, — изрядный контраст с родом деятельности, — сделал более-менее бодрый доклад о боевых дружинах, готовых к уличным боям. Рассказал также о подготовке Дня Единства и концерте-митинге на сто тысяч гоп-участников, привезенных из соседних с Москвой областей. Основным плакатом концерта должен был стать лозунг «Стоп, Столбов!», основным шлягером — рэп-песня с тем же припевом.

Правда, и у «физиков» нашлись свои проблемы. Бойцы рядовых подразделений донимали командиров вопросами: «Чего ради надо Столбова козлить, вроде нормальный мужик?» В Питере, на который особо рассчитывали, случился конфуз. Самый задиристый и отмороженный отряд фанатов «Зенита» — «Конунг», как оказалось, в полном комплекте тушил летний пожар и получил награды из рук Столбова. Понятно, про эту банду пришлось забыть, но и некоторые столичные футбольные группировки внушали недоверие.

Потом еще один выступавший, мужичок с юношеским телом и мордой пожилого евнуха, рассказал об успехах контрпропаганды. Или проблемах. Все заслуженные телекиллеры вступили в бой: кто сразу, кто поднапрягся и сделал целое телевизионное разоблачение. Новая программа Леонтьича «Пятиминутка любви» теперь выходила семь раз в неделю. Даже ветеран убойных кадров Саша Неврозов сделал передачу «О нехорошем отношении к лошадям» — о том, как в детской конно-спортивной школе Зимовца породистый жеребец сломал правую переднюю ногу.

Отдача, правда, была малая, а иной раз и отрицательная. Каждое утро пробудившихся телезрителей мучили телефонными опросами: «Что вам запомнилось вчерашним вечером?» — и обычным был ответ по Станиславскому: «Не верим». К примеру, как ни старались Мастодонт и Поренко обыграть покушение, которое Столбов, само собой, сам же и устроил, ни чего не вышло. Рейтинги теряли только передачи, а с ними и каналы.

— Короче, — подвел итог Бобров, — все плохо или совсем плохо. Резюмирующая часть: справиться с проблемой по имени Столбов методами публичной политики невозможно. Мне придется встретиться с Нашим и сказать ему, что без серьезного политического решения не обойтись. Надеюсь, вас, мудаков, и меня заодно он простит. Но лучше не надеяться и продолжать работать. Как сказал классик, все выше награды работникам и больше их успехи, все страшнее наказания для неудачников.

Совещание закончилось. Как всегда, осталась небольшая группа.

— Сергеич, — обратился Бобров к старому недругу Столбова, — я крепкий вздрюч получил. За что? За то, что в этой, как его, Цапельке сильно наговняли… В следующий раз разрешаю действовать лишь наверняка. Чтобы сам был на точке! Чтобы пощупал труп и сам сделал контроль. — Сергеич отметил, что собеседник по природной интеллигентности избегает слова «выстрел». — Чтобы или результат, или на глаза мне больше не попадайся! Кстати, я Нашему еще не говорил, что это с тебя все началось.

Сергеич хотел возразить с легким шутливым возмущением. Посмотрел в глаза собеседнику и не стал. Бобров был действительно озабочен — не тронь.

— Неужели совсем нет шанса его информацией мочкануть? — спросил Вася, советник узкого круга. — Если выйдет складно, на неделе замочим по международке, но это надо так подать, чтобы вся страна прониклась. Чтобы все поняли: Столбов — агент влияния Вашингтона. У меня больше надежды на другой проект. Один товарищ вышел на меня — бывший следак. Он расследовал финансовые грешки Столбова и кое-что накопал. Заодно идея родилась.

* * *

Из большого интервью Столбова:

Не могу не задать вопрос от Ильи Иосифовича из Хайфы: как вы относитесь к евреям и как к ним будут относиться в России, если партия «Вера» придет к власти?

Очень просто: будет можно и работать, и торговать, и писать стихи. Воровать будет запрещено. Впрочем, как мне известно, это евреям запрещено в Израиле тоже. Считайте, что я ответил на вопрос, как отношусь к чеченцам, эстонцам, португальцам, таджикам, индийцам, бурятам, японцам и т. д.

* * *

— Здравствуйте, Анатолий Дмитриевич. Не балуете вы меня вниманием последнее время.

Президент не ответил. Столбов догадался: хотел отшутиться, но не смог. Или чувство юмора отказало, или счел шутку уместной не больше чем глазурную завитушку на черной зековской пайке.

И действительно, голос главы государства был выверенным, механическим, будто по бумажке читал.

— Михаил Викторович. Мы посовещались и приняли решение: прекратить эксперимент в рамках политической модернизации.

— «Мы» — это вы и Премьер? — спросил Столбов. Невнятный звук в трубке следовало засчитывать за кивок.

— Каких же конкретных действий вы ждете от меня? — спросил Столбов. И подумал: понятно, почему не хочет встретиться и посмотреть в глаза.

— Свернуть всю пропагандистскую работу. Расформировать агитационную сеть. Сотрудникам выплатить зарплату до конца месяца и обещанные премиальные — деньги на это будут. Скорее всего, образуется определенный остаток денег, можете оставить…

— Прервать будет непросто. Большинство сотрудников — волонтеры, и агитируют они за партию, так что могут и не послушать.

Собеседник вздохнул. Не потому, что этого не знал, — как раз знал. Настало время перейти к самому грустному.

— Дальше вам придется выступить с телеобращением к своим сторонникам. Ничего обидного говорить не придется. Просто поблагодарить их, сказать несколько слов о стабильности. О том, что не нужно раскачивать лодку и сбивать корабль с курса. Сказать, что идеология вашей партии ничем не отличается от идеологии «Единой России». И завершить: каждый, кто голосует за «Единую Россию», тем самым голосует за партию «Вера».

— Это все?

— Как говорил великий адвокат, «Все могло быть значительно хуже», — первый раз пошутил глава государства, и его голос чуть очеловечился. — Вообще-то вам предлагался покаянный комплекс. Вам следовало возложить венок к могиле Сталина начать сбор подписей за перенос тело Ленина в Музей криминалистики с экспонированием в отделе маньяков, а также посетить Израиль и встретиться с родственником.

— Чьим? — спросил Столбов.

— Вашим, чьим же еще? Вам бы его подобрали за два дня. Одним словом, публично запалить вас перед либералами, коммунистами и дурными патриотами. Заметьте, выход к публике с расстегнутой ширинкой и визит в гей-клуб не предлагались.

— Спасибо за счастливую старость, — от души ответил Столбов. — Так что же я получу за весь этот эксгибиционизм?

— Будете живы, свободны. Если хотите — сохраните пост полпреда. Не думаю, что надолго — скоро упразднят всю структуру. Плюс никто не будет обижать доверившихся вам людей. Пожалуй, все.

— А если нет?

— Если вы откажетесь от моих предложений, Премьер продавит в третьем чтении закон, окончательно передающий ему все президентские полномочия. После этого не имеет никакого значения, люблю я вас или ненавижу, — у меня не будет никакой власти. Премьер сделает с вами все, что считает нужным и когда захочет, вот и все.

— Нет, — коротко ответил Столбов.

Пауза. Если Президент пытался совладать с собой, то это ему удалось.

— Подумайте. На решение сутки. Завтра встреча с Премьером, и ответ придется дать. Ну, что скажете?

— Знаете, Анатолий Дмитриевич, а вступайте-ка в мою партию, — ответил Столбов.

Собеседник не выдержал и бросил трубку.

* * *

— Ну вот, Танюша, я полностью в свободном плавании. Президент России меня больше не поддерживает. Правда, обещаны некие авансы от президента США, но я сомневаюсь, что буду удовлетворен.

— Ты меня предупреди, перед тем как окончательно завербоваться, — укоризненно сказала Татьяна. — Чтобы заранее знать, как правильно врать, когда прихватят как жену шпиона.

Столбов усмехнулся, кивнул — не забуду.

Последние три недели порядок жизни стал таким, что забыть про контакт с высокопоставленным американцем было вполне простительно. Столбов поставил задачу посетить каждый населенный пункт России с населением больше десяти тысяч жителей — и пока что задача выполнялась. Причем с перевыполнением: если районные соратники докладывали про забытый начальством пятитысячный поселок, то лидер новой партии заглядывал и туда.

Действовал Столбов, конечно, кустовым методом: на карте отмечались пять — семь точек, которые надо посетить за день, или десять — пятнадцать — за два дня. Иногда группа Столбова использовала машины, иногда — два вертолета.

Местные администрации относились к визиту двояко. Поначалу, во время дружбы с Президентом и существования партии «Вера» в качестве официального проекта, относились с казенным вниманием, попутно творя мелкие пакости (ведь всем ведомо, какая партия считается настоящей!). Потом, когда случился разлад, отношение стало зеркальным: официально жали и гадили, как могли, но за кулисами извинялись, даже желали удачи. Своя социология есть в каждой захудалой области, и, кто может победить, на местах знают без московских рассылок.

К тому же мелкие пакости и интрижки, как правило не удавались. Директор завода не пускал на предприятие — коллектив в обеденный перерыв с пирожками в руках, шел за проходную встречаться со Столбовым. Запрещали встречаться в Доме культуры — рядом находился зальчик в поликлинике, в магазине. В ясную погоду общались на улице, и менты не решались тронуть импровизированный митинг.

А бывало, народ со словами «Это наше здание!» невежливо отпихивал вахтершу и шел в зал. Администрация, поселковая ли, районная или областная, заранее готовилась к такому варианту и советовала ментам не вмешиваться.

Покушение в Цапельке сослужило плохую службу врагам Столбова. Собравшиеся, пусть даже и две-три тысячи человек, азартно выискивали чужаков, и не раз Столбову приходилось кричать со сцены: «Да оставьте их, это обычные провокаторы или фиксаторы. Не разбивайте им камеры, наоборот, тащите их в первый ряд, пусть снимают, у меня секретов от „Единой России“ нет». Операторы боязливо снимали, провокаторы отказывались от штабных заготовок. Батяня старался, просчитывал варианты, но уже понял: с такой поддержкой ни одна посторонняя машина, не говоря уже об ее экипаже, к толпе не приблизится.

Вчера вечером завершилась встреча на южно-уральском кусте — учитывая населенность территории, она продолжалась три дня. Столбов и мобильный штаб летели в Москву, чтобы, не заезжая в гостиницу, вылететь во Франкфурт на встречу со статусным американцем.

— Ну-ка, ответь, я выгляжу нормально для лидера русской парламентской партии? — спросил он Татьяну.

— Смотря, кто партнер по переговорам, — ответила она. — Если Хиллари Клинтон — лучше побриться, если вице-президент Джо Байтен — проканает. Но я предполагаю, что верно твое предположение и это директор ЦРУ. Так как же вы договорились?

— Мистер Джеферсон позвонил позавчера и сказал, что мое требование выполнено: высокое статусное лицо через два дня будет в Германии и ждет меня в отеле «Розензее» для конфиденциальной встречи.

— Опасная затея.

— Не просто опасная — настоящее палево, — весело ответил Столбов. — Вопрос только в том, кто запалится. Я посплю чуток.

Едва сели, как мобильники, обиженные двухчасовой отключкой, залились наперебой. Татьяна отозвалась на один из звонков и обратилась к Столбову:

— Сообщает наша агентура в «Останкино»: всем съемочным группам основных каналов приказано завтра утром быть во Франкфурте. С ними будут кураторы из президентской Администрации, они скажут куда ехать и что снимать.

— Отлично. Тебе меньше работы. Не надо никого приглашать.

* * *

Звучит странно, но к ноябрю российский Интернет стал на порядок спокойнее и добрее, чем прежде.

Почему? А потому что некоторая часть мастеров троллинга поубавила азарт. Речь, конечно, шла не о троллях-любителях, хулиганов ради искусства, а о платных скандалистах, дежурящих в Инете и готовых закозлить любого бунтаря, имевшего неосторожность дурно отозваться о Премьере и его партии.

Когда бригаду троллей послали мочить Столбова, произошел облом. Сюжет его был обычно один и тот же.

«Кто, Столбов? Да он же пидор с израильским гражданством и подельник Ходорковского», — сообщал тролль иногда кратко, иногда развернуто.

Некоторое время спустя троллю отвечали:

«Дружище, а ты можешь это мне сказать при личной встрече? Докажешь, что это у тебя факты, а не дешевый базар?»

Тролль, как и привык, отвечал: я из другого города. Чуть позже следовал ответ:

«Ты из Кемерово? Я тоже из Кемерово. Скажи, где тебе встретиться сейчас не влом?»

Как и положено по закону виртуального жанра, тролль отвечал диким матом, перечисляя все извращения, доступные его фантазии. После чего его опять приглашали: «Так придешь или не придешь?»

И лишь потом земляк виртуального воина обращался не столько к нему, сколько к прочим посетителям форума: «Так и не пришел. И кто же на самом деле тут пидор?»

Конечно, находились отморозки, что и это терпели и снова кидались в виртуальный бой. Но с каждой неделей все меньше и меньше.

* * *

— Значит, вляпался красавчик?

— Ага, — подтвердил Бобров.

В Москве было темно, в далеком Франкфурте, о котором сейчас и шла речь, тем более. Собрался костяк Политической группы, из тех, кто не только информировал, но и решал. Правда, в этот момент группа уже не решала, а пила виски, обсуждая завтрашнюю операцию.

— Короче, — повторял Бобров, — сюжет такой. В отеле «Розензее» нашего героя ждет зам директора ЦРУ Стивен Каппес. Кстати, Нашему пришлось долго общаться по прямой связи с Белым домом. Объяснить, что такой подарок, как Столбов, нужен им не больше, чем нам. Там не дураки, согласились. Комбинация такая: этот деятель приезжает в отель, говорит с цээрушником о своем, девичьем. Выходит — и тут же на лужайке пять наших съемочных групп. Прямо перед эфиром им сообщают имя переговорщика с американской стороны. Так что вопрос «Михаил Викторович, что же вы обсуждали с руководителем ЦРУ?» будет задан без всякого заказа, а только по журналистскому профессионализму.

— А если пойдет в отказ? — спросил Сергеич.

— Еще лучше! На сцену, в смысле на крылечко, выходит мистер Каппес и делает свое заявление. Мол, мистер Столбов предлагал различные преференции американскому правительству в обмен на гарантии сохранности его банковских счетов и различной недвижимости. На что ему было отвечено: госдеп США коррупцию не поддерживает. Ну, а потом какой-нибудь репортеришка из наших участливо спрашивает: «Как вы относитесь к строчке вашего друга Шевчука „Когда самоубийство честнее всего!“ и не считаете ли, что в данную минуту она полностью к вам применима?»

— Надо бы еще пистолет подсунуть. Только как через границу провезешь? — с улыбкой добавил Сергеич.

* * *

Из большого интервью Столбова:

Что вы считаете главным для политика?

Вы читали Плутарха?

Журналистка взглянула на Столбова с легким изумлением.

Зря не читали. Во-первых, легко, интересно и понятно. А во-вторых, Плутарх — базовые знания по античной истории, которые в старой России знал каждый гимназист. Хотя бы фильм «Триста спартанцев» смотрели? Значит, поймете. Чтобы показать гражданскую сознательность спартанцев, Плутарх рассказывает такую историю. Когда царь Леонид закончил отбор в свой отряд смертников, один из воинов, которого не взяли, шел по улице и смеялся. Его спросил чужеземец: «Чему ты радуешься, ведь тебя не взяли в герои?» — «А я радуюсь, — ответил спартанец, — тому, что думал, будто я самый сильный и смелый, но в Спарте нашлось триста человек храбрее, чем я».

Вот и для политика главное знать, что есть другие люди, которые его сильнее. Хуже нет для страны, когда какой-то отец народа правил-правил, потом умер, и народ чешет в затылке — что делать. Поэтому моя мечта когда-нибудь проиграть выборы тому, кто любит Россию больше, чем я.

* * *

— Правда я умница, что посоветовала тебе сделать Шенген? — спросила Татьяна.

— Правда, правда.

— Видишь, я умница. А ты обещал устроить цирк!

— А что это будет за цирк, так еще и не рассказал! — не столько обижаясь, сколько имитируя обиду, сказала Таня.

Столбов посмотрел на нее с легкой хитрецой, как на ребенка: мол, будет вам и белка, будет и свисток. Только потерпите.

— Кофе тебе варить не буду! — Татьяна надула губы.

— Ох, напугала. Ладно, в двух словах. Вспомнил я принцип товарищей большевиков. И решил ему последовать. Принцип для заграничного употребления, ну, так мы как раз за границей.

— Какой принцип? Прокатиться в пломбированном вагоне или отдать немцам половину России по Брестскому миру?

— Не. Все будет проще. Никаких тайных дипломатических игрищ. Только открытая дипломатия! Да вот мы, кстати, и приехали. Ого! Действительно озеро и розы!

Кроме роз на берегу стоял симпатичный двухэтажный отель, увитый хмелем, виноградом и прочими любителями цепляться за стены. Такое местечко идеально подходило для тайных романтических встреч. Или столь же тайных, но совсем не романтических заговоров и интриг.

Правда, в это туманное и теплое германское утро возле отеля ощущалась суета. Вдоль шоссе выстроился десяток автомобилей, были тут и легковушки, и микроавтобусы. Возле них прохаживались люди, кто в костюмах, кто в кожаных репортерских разгрузках. Кто-то вытащил аппаратуру и прилаживал ее на штативы, а кто-то уже снимал сентиментальный пейзаж.

Дельно прохаживались ведущие — самые что ни есть знакомые физиономии центральных каналов.

Когда подъехал Столбов, журналисткой братии прибавилось — кто-то сел на хвост самому популярному политику России прямо в аэропорту. Репортеры выскакивали на дорогу с энергией десанта, прибывшего на поле битвы. Кроме русского говорка слышалась английская и немецкая речь.

Столбов, несмотря на вечерне-ночное путешествия с Урала в центр Европы, был бодр и весел — подремал за два часа езды по нетряскому немецкому автобану и выпил двойной эспрессо на автозаправке. Он вышел из машины, приветствовал журналистов и направился к воротам отеля.

Репортеры потянулись следом. Среди них сновало несколько молодых людей, они давали шепотом злые, торопливые указания. Столбов улыбнулся им тоже, как приветствуют знакомого канюка или койота.

В воротах ждали двое — знакомый мистер Джефферсон и незнакомый господин в костюме. Они приветствовали Столбова, предложили пройти.

Но Столбов остановился и обернулся к бегущим следом журналистам.

— Уважаемые господа, — сказал он громко, да так, чтобы слышали все присутствующие. — По имеющимся у меня сведениям, в отеле меня ждет заместитель директора Центрального разведывательного управления США мистер Стивен Каппес. — Сделал минутную паузу, позволил репортерскому табунку себя догнать, расположиться полукругом, прицелиться. Продолжил: — Насколько я понимаю, я приглашен для того, чтобы изложить свое видение американо-российских отношений и рассказать о принципах внешней политики России после победы партии «Вера». Кроме того, программа встречи включала конфиденциальные гарантии сохранения моей зарубежной собственности в случае, если бы встал вопрос о моей политической эмиграции. Определенная стандартность этого предложения позволяет мне говорить о том, что многие российские политики и государственные деятели регулярно договаривались об аналогичных гарантиях: они уважают американские интересы, а США не раскрывает данные об их собственности на Каймановых островах.

Татьяна быстро переводила на английский.

— Но я вижу две проблемы. Первая: лично у меня пока что нет ни зарубежных счетов, ни акций, ни недвижимости. Пардон, вру — есть земельный участок в Крыму, на Фиоленте. Но я Крым зарубежьем не считаю, да и насчет этой собственности, если что, договорюсь с Януковичем без посредничества ЦРУ. Сам же я еще не выслужился перед Вашингтоном, чтобы мне подарили недвижимость за счет Белого дома.

Распорядители-кураторы слушали Столбова с напряженностью степных сурков возле норы. Потом, не сговариваясь, выхватили мобилы и начали куда-то интенсивно звонить.

— Вторая проблема, — продолжил Столбов. — Я не считаю нужным связывать себя тайными договоренностями даже с такой уважаемой структурой, как американское правительство. Нет, в том, что касается борьбы с мировым терроризмом, или если мы просто станем военными союзниками, темы для тайных переговоров найдутся. Но, как я понял, сегодня речь шла исключительно об общих политических принципах. И вот здесь, уважаемые господа американские партнеры, у меня никаких тайн нет. Поэтому вот мое предложение! — Столбов на несколько секунд приостановился, позволив Тане перевести. — Если администрация отеля разрешит журналистам присутствовать в холле, переговоры пройдут там. Если нет — я приглашаю мистера Каппеса выйти за территорию отеля, но в любом случае я готов засвидетельствовать свое уважение американскому народу только публично, в присутствии СМИ.

Татьяна перевела. Лица американцев не то чтобы изменились — все же профессионалы высшего уровня, но хоть на миг можно было прочесть шок возмущенного раздражения.

Если американцы сдержались, то представители Боброва — нет. Они принялись носиться среди журналистов, как овчарки в овечьей отаре. До Татьяны доносились раздраженные приказы типа «Выключить камеры! Все, сворачиваем, быстро уезжаем!» Продолжая пастушью аналогию, репортеры упирались, брыкались и на приказ не реагировали. Слышались возгласы: «Пусть начальство скажет». К машинам потянулись лишь две-три съемочные группы.

«По московскому времени сейчас утро, самый пик новостных программ, — подумала Таня. — Значит, все идет в прямой эфир».

Мистер Джефферсон что-то буркнул Столбову, Таня расслышала: «Мы так не договаривались» — и направился в отель вместе со своим спутником.

— Уважаемые дамы и господа, работники СМИ, — сказал Столбов, глядя на часы. — Думаю, десяти минут мистеру Каппесу хватит на то, чтобы выйти из отеля. Если этого не произойдет, то я в качестве информационной компенсации — не зря же вы сюда приехали — проведу пресс-конференцию на свежем воздухе. Буду рад вопросам о внешнеполитических принципах партии «Вера» и вообще любым вопросам. У меня от вас не больше секретов, чем от директора ЦРУ, и я готов рассказать вам все, что сказал бы американцу в приватной обстановке. — Столбов посмотрел на часы. — Отсчет десяти минут начался. За это время я расскажу вам предысторию нынешней встречи, как на меня вышли, какое предложение сделали. А вы можете решать сами, насколько это предложение было типовым и скольким представителям российской правящей элиты удалось избежать такого соблазна. Итак…

Кураторы просто выбились из сил. Они едва ли не физически пытались прервать пресс-конференцию: толкали штативы, лезли в кадр, чуть ли не ложились грудью на камеры. Репортеры их отпихивали, зло говорили: «У нас своя работа!» Дошло до мелкой драки. Тогда одного из кураторов телохранитель Столбова уронил в ухоженную немецкую канаву, а другого, особо агрессивного, задержал полицейский патруль, привлеченный неожиданным утренним столпотворением.

Ни через десять минут, ни через полтора часа — столько продолжалась пресс-конференция — американец из отеля так и не вышел.

* * *

Из большого интервью Столбова:

Какая ориентация необходима России западная или восточная?

Ориентироваться нужно на Россию. Когда «Вера» придет к власти, мы иногда будем давать в долг, но брать — никогда. Не будет никаких долгосрочных кабальных договоров ни с США, ни с Китаем. У нас любят повторять английскую поговорку: «У Англии нет постоянных друзей и врагов, есть только постоянные интересы», но почему-то не любят ей следовать. Так вот, Россия четко обозначает свои интересы и ориентируется на них.

Какие же интересы России вы сейчас считаете приоритетными?

Первоочередной — сохранение России как государства и выживание русского народа. Это — главное, на этом будет вся политика, и внутренняя, и внешняя. Если какой-нибудь международный фонд хочет привезти к нам программу сокращения младенческой смертности — милости просим, отблагодарим как-нибудь. Если какой-нибудь фонд хочет заняться планированием семьи — пошли домой, сразу и быстро.

Ваше отношение к ВТО?

ВТО — организация договорная. Договоримся, чтобы наши основные отрасли не разорились, — вступим. Нет — обойдемся без нее. Но, думаю, если говорить разумно, заранее решив, чем можно пожертвовать, а чем — ни при каких обстоятельствах, то вступим. Ну, и надо одно понимать: куда бы мы ни вступили, это только по своей воле и до той поры, пока считаем, что нам это выгодно. Неизменна на Руси только наша вера. Все остальное можно менять.

* * *

— Пипец!

— А подробнее?

— Что подробнее? — грустно сказал Бобров. — Пипец по всем фронтам. Во-первых, лопухнулись в Европе по самое «не могу». Все каналы, кто пять минут, кто пятнадцать, держали прямое включение. Потом давали в записях затяжной треп этого… К вечеру удалось подчистить эфир, но теперь уже весь Инет забит клипами. И жди завтра листовок на всех подъездах о том, как «Столбов не продался ЦРУ и разоблачил всех, кто уже продался».

— Надо бы обыграть, — предложил помощник Вася. — Мол, вся эта вербовка — фантазии контуженого политикана.

— Уже пробовали и облажались. Юдж, видеть не хочу урода, потому его здесь и нет, ничего не знал, развел самодеятельность. Выпустил опровержение, будто никакого цээрушника в отеле нет. А он там был, и действительно зам директора. Столбов укатил, а половина телевидения осталась ждать, когда выйдет американец. Он же не мог испариться. Вышел к полудню под тридцать камер, включая наши. Конечно, все опроверг, мол, никаких договоренностей не было о встрече. Но мы успели ляпнуть, что его там нет вообще!

Около минуты ушло на печальные вздохи.

С Днем Единства тоже вышла лажа. Уже на концерте и свечи зажигали, а иногда кричали «Вера, Вера, Столбов форева!» Ну ладно, гладиаторы их гасили, так что тридцать травм за мероприятие, считай срыв. А когда обратно пошли по автобусам, вылезли столбовцы, причем в основном девки, и стали им свою макулатуру пихать — буклеты, стикеры. Девок же не побьешь. Кураторы старались, свои бригады фильтровали. Все равно вчера сообщили — в Тулу автобусы пришли все в стикерах. А в Ярославском пединституте на стендах буклеты появились. Так что мероприятие вышло не в ноль. В минус.

* * *

— Миша, я тут с Батяней поговорила, — сказала Таня. — Мы решили переиграть маршрут встреч и вместо Норильска летим на Кавказ.

— Безопасность? — спросил Столбов.

— Не только. Хотя Батяня прав — на Кавказ надо прилетать особенно внезапно. Есть еще одна задумка. Из Минвод сразу отправимся в Кисловодск, и ты примешь нарзанную ванну. Полдня будешь лежать. Зато восстановишься. А потом к новым подвигам, свеженький, как молоденький огурчик. И коллектив тоже ванны примет, во избежание психологических срывов.

— Постарел Батяня, — качнул головой Столбов. — Раньше бы водочную предложил.

— И сейчас предложил. Но подумал и согласился на нарзанную. Тем более ты последнее время сачкуешь и манкируешь.

Они опять говорили, сидя на соседних креслах. За окном было безупречное солнце — над облаками солнце даже в самом унылом ноябре. Опять впереди была Москва — не конечный, а транзитный пункт, переезд на другой аэродром и немедленный вылет.

У Тани раньше закладывало уши, особенно при снижениях. Она высасывала пять-шесть карамелек — не помогало. Теперь же адаптировалась, хоть лети в космос.

— Танюша, есть предложение. Выясни, есть ли эта самая нарзанная ванна в эксклюзивном варианте, на двоих. И это будет углубленная релаксация.

— Выясню. А посторонний персонал нужен? — лукаво спросила она, дунув Столбову на щеку.

— Обойдемся без него.

Глава 4

Не мечтайте! Иначе ваша мечта сбудется тогда, когда вы меньше всего хотите, и так, как вы бы и врагу не пожелали!

Эту банальную мудрость Сергеич вспомнил не один раз в ожидании Особого совещания.

Он давным-давно знал, что, кроме Политической группы, существует особый кружок, особый близкий круг, принимающий такие решения, что их даже Премьер и Президент не переменят. Что вещи там называют своими именами. Скажут «Пора мочить» — замочат. Скажут «Надо выпустить» — освободят. Скажут «Сделаем губернатором, погоним из министров, дадим миллион премиальных» — все так и будет.

Сколько раз в фантазиях Сергеич представлял себя на таком заседании! Даже видел во сне…

Мечта сбылась. Он шел на секретное совещание, секретней не бывает. Только вот никаких предложений по решению главной проблемы сезона у него не было. И не у кого не было.

* * *

Нынешнее совещание, за три дня до выборов, уже не напоминало прежние посиделки Политической группы. Из старых участников были здесь только Вася, Сергеич и, конечно, сам Бобров. Зато наблюдались три богатыря безопасности: министр обороны, МВД и ФСБ и еще трое приближенных мужчин, имевших не силу, но богатство. И Премьер, мрачный и хмурый.

— По последним сводным данным социологических опросов… — начал Бобров.

Развалившийся в кресле мужчина, в котором Сергеич признал директора ФСБ, остановил его легким Движением руки:

— Хватит пугать. Я уже не верю. Давайте-ка сразу ведомственную социологию. Армия всегда хуже всего, с нее и начнем.

Начал министр обороны, хороший бизнесмен, не очень хороший военачальник и никудышный докладчик, когда говорить полагалось о плохом. А плохо было то, что, согласно выборочным опросам-анализам все три основных рода войск собирались голосовать именно за Столбова. Данные по ВВС и по ВМФ остались за бортом доклада, с сухопутами же вышла совсем неприглядная картина. Где треть, но чаще половина, а бывало и больше. Причем хуже всего оказалось в частях повышенной боеготовности, а в ВДВ и гэрэушных бригадах популярность Столбова подошла к ста процентам.

— Пидоры! Лебедя им мало! — врезал кулаком по подлокотнику кресла владелец трети российской нефти.

— В том и проблема, что это не Лебедь, — возразили ему.

Чекист жестом остановил спор:

— Что скажет милиция?

Внешне доклад главы МВД выглядел оптимистичнее. История, как Столбов набил морду ментам прямо в отделении, была известна согражданам не меньше, чем фильм «Ирония судьбы». Поэтому ментовский коэффициент поддержки Столбова почти не превышал средний по России.

Но собравшихся интересовали не столько опера и УВО, сколько ОМОН и ВВ. Тут открылись неприятные сюрпризы. Омоновцев Столбов не бил, учитывая же, сколько в ОМОНе прежних вояк, в некоторых подразделениях поддержка приближалась к армейской. Нехорошо также оказалось и во внутренних войсках.

Министр постоянно сбивался, нервничал. Уточнял: данные неполные, там анкетирование, там устный опрос, там вообще подслушали в казарме, услышали в курилке. И эта нервность, вкупе с оправданием, пугала хуже любых цифр.

— Понял, — устало махнул рукой чекист, — если что, положиться можно лишь на Анискиных и Дукалисов. Ну ладно, я попробую порадовать.

Действительно, директор ФСБ, которому полагалось порадовать, сообщил: особых шатаний и колебаний в его ведомстве нет. Правда, по данным сисадминов Лубянки, выступления и манифесты Столбова читали-видели все. Ну, так им и при Советах полагалось Солженицына читать.

Был акт предательства в Питере. Двое сотрудников-хакеров, получив приказ ломать сайт Столбова, не только не выполнили приказ, но и слили об этом инфу в своих ЖЖ. Одного поколотили в подъезде, не совсем слегка. Другого выкинули из программы «Молодая семья» — хрен ему, а не квартира. Историю растиражировали по своим каналам, чтобы другим пидорам был урок.

— Теперь главное, — после некоторой паузы сказал главчекист. — «Альфа». Вот с ней непросто. Возможно, как в девяносто первом, а возможно, и как в девяносто третьем.

— Поясняю для молодежи, — сказал Премьер, хотя молодежи вроде и не было. — В 91-м «Альфа» отказалась штурмовать Белый дом, а в 93-м согласилась, но поступила не по приказу. Должна была положить и Руцкого, и Хасбулатова, и еще кого-то, а она всех вывела живыми.

— Так она выполнит приказ или нет? — чуть не взвизгнул министр обороны.

— Смотря какой. Взять Столбова живым, а в случае сопротивления пристрелить — она выполнит, только если получит его в письменном виде. Надеюсь, что выполнит, — уточнил чекист. — Поэтому считаю такой указ преждевременным.

— Поясняю, — сказал Бобров. — Сейчас штаб Столбова расположен в достаточно проходном месте, причем при нем круглосуточно тусуется почти двести человек. Это перманентный живой щит. Его нужно преодолевать сильным и многочисленным подразделением. Плюс второе кольцо — охрана. Там коллеги-ветераны тех, кто придет брать. И если они поймут что это не арест, а мочилово, будут отбиваться метко и грамотно.

— Взять за пределами штаба? — спросил эмвэдэшник.

— Попробовать можно. Только передвигается он по своим планам, быстро и задерживается лишь в людных местах, где на встречу с ним приходят две-три тысячи человек. А приглашать его в Генпрокуратуру по повестке как свидетеля уже пытались. Помните, чем закончилось?

Помнили не все, и Бобров пояснил:

— Произошел быстрый кросс-пост и флэш-моб плюс старый добрый телефонный обзвон. Народная инициатива: начать несанкционированные прогулки по улицам в час, когда Столбов войдет в Генпрокуратуру. А если через два часа не выйдет, гуляние должно начаться на проезжей части, включая перекрытие Кутузовского проспекта в пяти местах. Товарищ Мургалиев, сколько по вашим подсчетам было гуляющих?

Главный мент страны пробубнил, что вроде бы тысяч десять.

— Надо умножать на два, — вздохнул Бобров. — Поэтому решение сократить допрос до часа я и сам считаю правильным.

— Самое неприятное, — сказал чекист, — мы так и не смогли внедрить крота в ближайший столбовский круг. А вот он имеет массу информаторов. Правда, низовых, но от этого нам не легче. Скажу упрощенно: если прямо сейчас послать «Альфу» брать Столбова, то она может и не взять. Если послать ОДОН, то она взять бы смогла. Проблема в том, что пока ее выдвигают, в штаб Столбова придет десяток эсэмесок с информацией. И Столбов или смоется, или поднимет своих на защиту. А это уже не спецоперация, а многослойная бойня с непредсказуемым финалом. Давайте не забывать, — чекист пристально посмотрел на Мургалиева, — по моим сведениям, в ОДОНе сторонники Столбова — треть личного состава.

— А по моим сведениям, в вашей… — возмущенно начал глава МВД. Но замолчал — так резко взглянул на него чекист.

Какое-то время царствовало угрюмое молчание. Нарушил его министр обороны:

— Откуда этот Столбов взялся? Кто мне объяснит?

— Откуда? Вот этот товарищ сейчас и расскажет. Он, можно сказать, стоял у истоков этой проблемы, — сказал Бобров, указуя на Сергеича.

Во рту Сергеича сделалось сухо, ноги дрожали, если бы встал, так, небось, почувствовал бы, что колени ватные.

— Николай Сергеевич, пожалуйста, вспоминайте побыстрее, — донесся голос чекиста. — Время дорого.

И Сергеич начал рассказ. Про то, как десять лет назад Столбов перешел дорогу его бизнесу. Потом проявил политическую несознательность, жаловался, довел, короче. Ну и пришлось… Конечно, напугать. Кто бы мог подумать, что эти идиоты используют столько бензина…

Сергеич закончил рассказ и некоторое время пытался истолковать молчание. Пожалуй, в атмосфере осязаемо витали две мысли: «Да, такое с каждым из нас могло случиться» и «Чего же ты его не добил, идиот?»

Молчание прервал чекист:

— Понятно. Спасибо за пояснение. Что же, сейчас вас проводят, и вы повторите этот рассказ.

«Кому? Для кого?» — подумал Сергеич. Но язык не поворачивался задавать такие вопросы.

Когда Сергеич в сопровождении молчаливого сотрудника вышел, Премьер сказал:

— На один русский вопрос мы ответили. Остается второй, более сложный. Но тут недавно объявился один товарищ с очень неплохой идеей. Пригласите…

В комнату вошел May.

— Итак, мы вас слушаем, — дружески сказал Премьер…

* * *

Последние ноябрьские недели в политической жизни России начались процессы, напоминавшие скорее раннюю весну.

Посыпалась, потекла «Единая Россия». Нет, партбилетов публично никто не сжигал — членство в этой партии и прежде не особенно ассоциировалась с партбилетом. Просто началась косметическая коррекция недавней истории. Дяди при власти приходили в редакции газет и просили ликвидировать старые подшивки с любым упоминанием их членства. Также чистились видеоархивы, аудиоархивы, ну, Интернет весь не вычистишь.

Поначалу так было в районах. Оттуда перешло в областные центры. А там уже и в столице депутаты Госдумы старались пореже вспоминать, от какой партии прошли. Гонения на сторонников «Веры» так же постепенно сходили на нет. Еще месяцем раньше, на провинциальных студиях, прорыв в эфир записи речи Столбова приводил к немедленному увольнению сотрудника. Теперь уже увольняли осторожнее. В первую очередь потому, что на освободившееся место не приходил никто. Такая практика понемногу перетекала и на другие профессии.

Внезапные перспективы нечестных доходов открылись перед врачами. К ним начали обращаться и кандидаты от ЕР, и главы избиркомов, которым полагалось ловчить с бюллетенями. Кандидаты просили найти обострившуюся болезнь, главы избиркомов — просто госпитализировать в день голосования.

И уже кто-то в открытую заявлял: прикажут жульничать — не стану!

До кучи — приумолкли более-менее известные имена «Единой России». Спортсмены просили не отвлекать их от тренировок. Деятели культуры, подписавшие открытое письмо протеста против «ползучего псевдодемократического фашистского реванша 90-х», едва ли не сразу стали отзывать свои подписи. И даже дворники уже не стирали слово «Вера» со стен.

На таком фоне в областных центрах вокруг Москвы — Туле, Рязани, Владимире — да и в городах подальше началась ожесточенная суета. Готовился большой завоз в Москву на митинг защиты. Занималась этим и «Молодая гвардия», и «Наши», и прочие структуры. Кое-где подтянулись, почистили тех, кто плохо проявил себя в День Единства. Комиссаров поувольняли, назначили на их места замов — моложе, Злее, решительнее. Обещали после выборов отпуск на Канарах с программой «все включено». Лишь бы в назначенный день привезли в столицу наемное поголовье в заказанном количестве.

* * *

Штаб Столбова чем только не был — штабом в расхожем смысле слова, гостиницей для сотен провинциальных активистов, а иногда даже и гостиницей, и ночлежкой, конференц-залом, пресс-центром. С некоторых пор он стал и телестудией. Сегодняшним вечером лидер партии «Вера» записывал последнее телевизионное обращение. Жребий так распорядился, что этим вечером у партии был бесплатный эфир на ОРТ.

Ждали срыва, но из Останкино позвонили дружественные люди (теперь — вот ведь как бывает! — они были везде) и сказали: начальство решило ослушаться. Поэтому ждем запись, пойдет в эфир без проблем.

Татьяна как визажист в очередной раз взглянула на Столбова и не нашла, за что себя покритиковать.

— Мишка, ты сегодня эталон. Жаль, кампания закончилась, а то бы я фотографов позвала нащелкать тебя про запас.

— Танюша, а у тебя все нормально? — спросил Столбов. — Ты какая-то очень уж утомленная в последнее время.

— Все мы сейчас утомленные, — бодро ответила Таня. — Давай топай в студию, пока пылинки не налипли.

Столбов козырнул и зашагал под камеры.

Из последнего обращения Столбова:

Есть несколько вопросов, которые мне задают на встречах и присылают в газеты. Прямо сейчас на них и отвечу.

Спрашивают: «Кто за вами стоит?» Отвечаю — вы. Люди, которым надоело жить так, как мы живем сегодня, и они знают, что могут жить по-другому. Есть такие наши сограждане, которые доказывают, что мы должны жить так погано, как сейчас, чтобы, не жить еще поганее. Мол, такой у нас климат, менталитет и еще до кучи тысяча лет рабства. Кстати, все хочу узнать: где они эту тысячу лет насчитали? Твердят, мол, все мы азиаты, и сказки у нас про Емелю на печи, и дорогу нормальную не построить. И вообще, то ли жаль, что крепостное право отменили, то ли жаль, что Гитлер нас не захватил. Эти наши сограждане иногда себя называют державниками, иногда либералами. А я считаю, что они козлы. Все у нас есть, и работать мы умеем не хуже, чем в Европе, а иногда лучше. Надо только немножко порядок навести. Вот тот, кто так считает, тот и есть моя опора.

* * *

Почти параллельно с последним интервью Столбова шло последнее совещание Политической группы.

— Так, — хрипло и устало сказал Бобров, — мальчиков здесь нет, вопрос мужской и серьезный. Отвечаем прямо: что делаем со Столбовым?

— Сначала берем, — отозвался один из приближенных олигархов.

— Еще раз повторяю: мы исходим из того, что Столбов уже у нас в руках. Как? Давайте, кто не знает, не спрашивать. Чтобы было потом жить не стремно, если сорвется. Вопрос очень простой: прямо сейчас Столбов входит в эту комнату в наручниках. И мы ничем не ограничены. Что с ним сделать?

Бобров сказал это с такой энергией и уверенностью, что половина присутствующих взглянула на дверь: не стоит ли на пороге лидер будущей партии-победительницы?

— Перевезти на Лубянку.

— Замочить и в топку.

— Замочить и приклеить к руке пистолет.

— Замочить, положить в котлован, и пусть Лужок за ночь дом построит.

— Посадить в камеру к Ходору.

— Сбросить на парашюте в Афган, к душманам.

— Показательный процесс!

— Ну что вы как дети! Замочить — и нет проблем.

Все эти предложения были выстрелены за несколько секунд. Никто не воздержался.

— Проблема есть, — сказал Бобров. — Она в том, что уважаемое собрание проявило полный демократический плюрализм, разделившись на партию трупа и партию зэка, причем примерно одинаково. И это не все. На самом деле варианта четыре. А именно: завалить и предъявить труп стране. Завалить и спрятать, чтоб гадали: сбежал в Тибет или вернулся на планету Крион? Взять по ордеру и показать по ящику. Или взять тайно и упрятать, чтобы можно было, когда захотим, или замочить, или официально арестовать.

* * *

Из последнего обращения Столбова:

Еще вопрос, очень важный. Меня спрашивали. «У вас убили семью. Вы собираетесь мстить?» Отвечаю: не собираюсь. Никому. Если вот сейчас в студию войдет человек и скажет — «Это я сжег твою Надьку», не знаю, что бы с ним сделал. Сами понимаете. Но искать я его не собираюсь. Не хочу.

Поэтому я еще раз повторяю: никто никому мстить не будет. И я особо обращаюсь ко всем, кого сейчас запугивают. К «Единой России» в первую очередь. К чиновникам администраций. Вам сейчас говорят: «Придет Столбов и всех посадит». Не будет такого! Никого я сажать за прошлые грехи не собираюсь. Вот после седьмого декабря воровать и не исполнять свои обязанности не советую.

* * *

— Насчет того, чтобы этому товарищу совсем пропадать, — я против, — сказал присутствующий вице-премьер. — Во-первых, учитывая русские традиции, можно получить самозванца. Мы до сих пор не поняли, кто за ним стоит, может, они сразу вытащат дублера. Ну, а во-вторых, если дублера нет, то структура-то сохранится. И займется поиском своего лидера, живого или мертвого. Так что всяко лучше его показать…

— …и ждать уличных выступлений под лозунгом «Свободу Столбу»? — докончил министр МВД.

— Тогда показать стране труп. Поражу пастыря, и рассеются овцы!

— Тут своя проблема, — заметил чекист. — Будет другой лозунг: «Отомстим за Столбова».

— Да про него забудут через месяц! — нервно выкрикнул один из олигархов.

— Чтобы смести власть, хватит и дня. А предъявленный труп лидера — не тот случай, когда все легко спустить на тормозах.

— Есть и другая проблема, — заметил Бобров. — Если его убить, то неизвестно, кто возглавит партию, а это сейчас полувоенная структура. И этот неизвестный лидер, в отличие от Столбова, не то чтобы пообещает всех простить, но, что гораздо реальнее, объявит месть первоочередным пунктом программы. А договориться с этим лидером, — Бобров резким жестом отрубил возражения, — будет нелегко, потому что свежий труп — не очень подходящий фон для любых обещаний. Если уж договариваться с его штабом, то Столбов при этом должен быть жив. Ну и до кучи, вспомним свежую историю. Ярузельский Валенсу только интернировал, потому сейчас жив. Если бы расстрелял, мог бы и не дожить до мемуаров.

— Все равно считаю, надо мочить, — сказал равноприближенный олигарх. — Вот говорите: «Возьмем, спрячем, запрем». Куда бы мы его ни увезли, хоть на базу спецназа («Туда точно не надо», — возразили несколько голосов), хоть в чеченский зиндан, хоть в Лефортово, найдется кто угодно, хоть смотритель по тюрьме, хоть смотритель по зиндану, его вытащит и привезет в Москву. Пообещает ему Столбов министерский пост, и нам пипец. Да, мужики, давайте не будем пацанами: бригаду, чтобы убить, мы соберем, а бригаду, чтобы охранять, — не факт. Труп никому ничего не пообещает.

— По кругу ходим, — сказал Бобров после некоторого молчания. — Я за то, чтобы брать. Потому что замочить можно всегда, а уж труп не оживить, если поймем, что лопухнулись. Но только чтоб можно было его завалить по первой потребности. Уж одного парнишку, чтобы дежурил рядом с пистолетом и мог пальнуть, когда надо, я найду, — тихо добавил он. — Как, принято?

Кто-то по-пионерски поднял руку, кто-то медленно кивнул. Кто-то воздержался. Возражений не было.

— Тогда к деталям…

— Вот именно, к деталям, — желчно заметил дядька, известный как изрядный меценат и скандалист в отелях горных цивилизованных стран, — так войдет сейчас Столбов в этот кабинет или нет?

— В этот сейчас не войдет, — улыбнулся Бобров. — Но в другую комнату, чуть позже, войдет обязательно.

* * *

Из последнего обращения Столбова:

Спрашивают: что будет после 7 декабря? Проснемся 8 декабря и будем жить дальше — вот что будет. Просто начнется новая жизнь для тех, кто не имеет запасного американского или израильского гражданства и счетов в зарубежных банках. Для тех, кто не уходил с заводов, мерз на рынках, продавая товар, ремонтировал, строил. Для тех, кто и сейчас делает в институтских подвалах оборудование лучше мирового. Для тех, кто зарабатывал, а не ждал подачек и не пилил бюджет. Для тех, кто не испугался родить детей. Для тех, кто живет здесь и хочет жить дальше.

Для воров тоже начнется новая жизнь. Им придется научиться не воровать. На самом деле это не так уж и сложно. Поверьте, слушающие меня хапуги и распильщики. Честно заработать в России можно всегда. И, не сомневаюсь, сможете даже вы.

Уважаемые, дорогие мои, хорошие. Очень не люблю обещать. Но обещаю: если послезавтра «Вера» проиграет — будем жить, как сейчас. Если победим всем будет трудно. Особенно ворам. Остальным тоже.

Ни построить коммунизм, ни подарить две «Волги» за одну бумажку, ни помыть сапоги в каком-нибудь океане я не обещаю. Просто будем наконец-то работать, а не воровать. И сделаем Россию такой, чтобы жить было удобно и не стыдно. Верьте!

В студии погасли софиты. Столбов встал, встряхнулся, как мохнатый пес, вылезший из реки на берег:

— Уфф… Танюшка, это правда последний раз?

— Если не понадобится экстренное интервью, тогда — да.

— И отлично. Ладно, пошли на вечернее совещалово. Какая главная тема-то?

— Новая проказа вертикали, — ответила Таня. — Опять ожидается массовый завоз в Москву. Общей цифры нет, но сложили информацию из областей — выходит под сто тысяч.

— Так это же здорово! Надеюсь, мы их не обидим?

— Конечно. Контрплан уже есть. Он так и называется: «Добрая встреча».

Они уже дошли до зала совещания на третьем этаже.

— Минутку, — сказала Таня, — сейчас отойду, умоюсь.

— Давай, — улыбнулся Столбов. — Что за совещание без тебя?

* * *

— Понимаю, у него за двадцать лет накопилось по бизнесу материалов вагон и маленькая тележка, — задумчиво сказал Бобров. — Все равно Столба, в отличие от Ходора, за прошлый финансовый блудняк брать нельзя. Даже за скелет в подвале собственной виллы. Только по убийству, только над свежим трупом, чтобы никаких сомнений.

— Лучший вариант, — кивнул главчекист.

— И сразу сюжет по всем каналам. Все процессуальные действия — прямым репортажем. За несколько часов ввинтить в мозги: СТОЛБОВ — УБИЙЦА!

— Все равно ведь вылезут на улицу.

— А мы ее к завтрашнему утру займем. Автобусы уже на подъезде. Возьмем все площади, чтобы тупо стояли и никто не мог прийти. А вылезут — будут давить, раньше ОМОНа. И чтобы у всех была железная мотивация: «А-а-а, суки, вы за убийц?!»

Бобров взвыл столь грозно и истерично, что собрание слегка вздрогнуло, потом захохотало.

* * *

— Пардон за опоздание! — сказала Татьяна, заходя в штаб.

— Могла бы не извиняться, — ответил Макс, и Таня поняла почему. Столбова в комнате не было.

— Что такое? — спросила она.

— Может, ты знаешь? Вошел, сразу ему пришла sms. Прочел и тут же вышел. Даже не сказал, когда вернется.

Все уставились на Татьяну. «Так вот кто считается главным по команде, если нет приказа насчет заместителя», — подумала она.

Вышла. И встретила Столбова, быстро идущего к лестнице.

У нее на языке было несколько дежурных шуточек, банальных и вполне подходящих к ситуации.

Но, взглянув в лицо Столбову, Таня отказалась от них.

Она даже на миг поверила в сглазы, биотоки, прорывы энергетической защиты, зодиакальный гипноз и прочую муть. Лидер «Веры» выглядел так, что лучшему визажисту не хватило бы получаса привести его в подходящее состояние для публичных выступлений.

— Миша, что случилось? — спросила она, с трудом удержавшись от истеричного вскрика. Или не удержалась — сама не помнила.

— Мне надо съездить, — сказал Столбов, не оборачиваясь.

— Куда, к кому, когда? — спросила Татьяна.

Хотела спросить: «Когда вернешься?» Но говорить пришлось бы с затылком.

Она побежала по ступенькам, догнала Столбова на лестничной площадке. Чуть не схватила его за рукав, но не решилась, а лишь обогнала его.

Столбов обернулся, взглянул ей в глаза. При ней он не раз так глядел на чинуш, особенно в дни питерского пожара. Но на нее таким взглядом смотрел впервые.

— За мной не ходить! — отчеканил он.

И Татьяна застыла на месте. Опомнилась, лишь, когда внизу хлопнула дверь.

Идти следом не было смысла. Таня поднялась по лестнице, отгоняя мысль убедить себя в том, что это — сон.

Машинально вытащила мобилу, ткнула пальцем в знакомую клавишу — первый вызов, ближайший вызов:

— Миша, может, ты все-таки?..

— Если еще раз позвонишь с таким вопросом — отключу всю связь, — резко сказал Столбов.

И Таня замерла, схватившись за перила.

— Он тебе чего-то объяснил?

На лестничной площадке стоял Макс. «Наверное, у меня такое же удивленное лицо. — Подумала Таня. Нет, должно быть, удивленнее».

— Ничего, — сказала она. — Пошли.

И направилась в комнату Столбова. Больше идти было некуда. Макс, обнадеженный шансом понять загадку, шел следом.

Непроизвольно убыстряя шаги, Татьяна чуть не ворвалась в номер Столбова… Да нет, на самом деле в их личную комнату. Нарастающая тревога погасила все чувства. К примеру, неудобства и стыда.

На мониторе была страница почты. «Он получил письмо, прочитал и принял решение», — подумала она.

— Макс, пожалуйста, открой его ящик, — попросила она, ощутив, что избежала выражения «Взломай пароль».

Главный компьютерщик Столбова удивленно взглянул на Татьяну. В его глазах она прочла собственное недавнее чувство — полное обрушение мироздания. «Интересно, кто я для него? Многопрофильная секретарша, соратница или, вежливо выражаясь, фаворитка?» — подумала она.

— Максик, солнышко, пожалуйста, — Таня не думала умолять, но поняла: интонация именно такая. — Пожалуйста, открой ящик. Я всю ответственность беру на себя. Максик, ты не видел его лицо. Я так боюсь…

— Пожалуйста, добейтесь, чтобы мне выплатили выходное пособие, — сказал Макс, склоняясь к компьютеру.

* * *

— Прошло десять минут с начала первой фазы инсталляции, — сказал Бобров. — Как хочется вери… надеяться, — поправил он сам себя, нечаянно употребив запретное слово.

Политическая группа, сократившаяся наполовину, смотрела на него с верой, надеждой и ненавистью — идеолог хренов, как мог все так запустить? Остались те, кому предстояло принять решение Историческое, серьезное, окончательное — как хотите.

Впрочем, решение уже было принято. Оставалось выяснить нюанс, а это зависело от информации…

Зазвонил телефон. Бобров открыл мобилу.

— Человек, похожий на интересующий нас объект, покинул здание, вышел на улицу и взял «бомбилу».

Бобров чуть не подпрыгнул от радости.

— Клюнул! Сработало! Ну, все, он наш! «Да жаль, погиб бродяга у городских ворот», — пропел он со злобной, хрипловатой, пародийной интонацией.

* * *

— На Молочную, за триста, — сказал Столбов.

Подвозила его заезженная «семерка». На переднем сиденье, рядом с пожилым водилой была его супруга. «Хоть не узнают», — думал Столбов, устраиваясь сзади.

На приборном щитке водителя была обычная автомобильная иконка: Спас, Мария, Святой Николай. «Благослови, Господи, и помози ми, грешному, совершити дело, мною начинаемое во славу Твою».

Он не сумел прочесть даже первую строчку молитвы, той самой молитвы, читать которую ему советовал Патриарх перед началом каждого дела. Просто не смог. Боль, даже не боль, а нарастающая тоска пронзила душу.

«Не могу не сделать этого. Я должен. Прости меня, что я не могу совершить это во имя Твое. Прости, что совершаю это. Но я пообещал еще тогда, пообещал самому себе. Я найду и сделаю сам. Да, я прекратил искать. Но я никогда не говорил, что простил».

— Вы решили, за кого будете голосовать? — спросил шофер.

— Нет, — коротко ответил Столбов, опасаясь, что узнают по голосу.

— Надо за Столбова, — убедительно и веско сказал пожилой дядька.

— Почему?

— Он не врет.

Жена шофера — верно, голос показался ей знакомым, обернулась, посмотрела на пассажира. Ничего не заподозрив, села как прежде.

«Сам на себя стал не похож», — подумал Столбов.

* * *

— Креативный, инициативный, талантливый, в меру сексуальный программист ищет работу, — бормотал Макс, пытаясь проникнуть в ящик Столбова. — Нет, — оспорил он сам себя, — если мне шеф яйца оторвет за эту историю, какая тут сексуальность? Зато тонкий голос, зато…

Татьяна и не думала перебивать вялотекущую болтовню. Максу она не мешает, это главное. Но что может быть хуже, когда все зависит от работы другого человека, происходящей на твоих глазах?

— Да и кому нужен сисадмин с оторванными руками, ведь для него придется оборудовать офис с голосовым управлением, — продолжал болтать Макс.

И вдруг заткнулся так резко, будто его об этом попросили.

— Есть! Входящие. Извини, солнце, смотри сама, я деликатно отвернулся.

«По законам жанра его полагалось бы чмокнуть», — подумала Таня, садясь на теплый стул и оглядывая столбик писем в ящике. Открыла самое верхнее, пришедшее сорок минут назад.

«Уважаемый Михаил Викторович, — прочла она, — я думаю, вам следует дочитать мое письмо, после того как вы откроете прикрепленный файл…»

Таня кликнула мышкой. И тотчас же голос, непонятно чей, пожалуй незнакомый: «Я был реально расстроен. Поэтому, когда меня спросили: „Что делать с этим жалобщиком“, я сказал: „Сожгите“. Нет, я, конечно, не ожидал, что так все закончится. Но винить в этой истории можно лишь самого Столбова. Не мальчик, должен был понимать. Тем более его предупреждали…»

Запись окончилась. Таня вернулась к самому письму.

«Мне, следователю СКП, эта запись попала в руки относительно недавно. Не скрою, я ждал скорой победы вашей партии, для того чтобы сделать этому господину эксклюзивное предложение. Но буквально несколько часов назад мне стала доступна информация о том, что господин Тимофеев намерен сегодняшней ночью покинуть пределы России. Учитывая меняющуюся политическую конъюнктуру, скорее всего, навсегда. Господин Столбов, если вы считаете возможным компенсировать мои расходы и вознаградить труды суммой в 100 тысяч евро, вы должны встретиться со мной сегодняшним вечером. Я передам вам все имеющиеся у меня доказательства причастности этого господина к трагедии в Гатчинском районе Ленинградской области, а также его координаты, которые позволяет вам встретиться с ним до отъезда. Адрес: Молочный проезд, 8, строение „Г“. Встреча деловая, на двоих, прошу прибыть одному и не опаздывать».

* * *

— Объект вошел в здание.

— Отлично, — сказал Бобров, — бойцы, помните алгоритм действий? Объект проходит к месту. Вы ждете сигнала и готовы его задержать. До этого времени — вы в засаде и не обращаете внимания на любые посторонние события, пока они не касаются вас. Если приказа нет, вы просто остаетесь на местах и ждете, пока вас отзовут. Брать желательно живым. Понятно?

— Да. Скажите, а это именно он?

— Удивился бы, если не он. Так, минуточку, сейчас пройдет рядом с камерой. Да, он. Ну, здравствуй, Столбов, — почему-то шепотом добавил куратор операции. — Потом взял другой телефон. — Ребята, готовность номер один — объект пришел. Что бы ни случилось, ждите сигнала. Когда он дан — стрелять на поражение, валить немедленно. В голову — контрольная очередь.

Возле монитора сгрудились несколько человек, круг Особого совещания, и напряженно разглядывали человека, проходившего мимо камер.

— А чего такие разные приказы? — спросил один из них.

— На два варианта, — тихо ответил Бобров, будто Столбов мог услышать. — Один вариант — берем по ордеру и оформляем со всей юридической лабудой. Второй — валим на месте. Чтобы никто не запутался в приказах, на объекте две самостоятельные группы. Работают только по моей команде.

* * *

Столбов прошел по двору быстрым, но осторожным кошачьим шагом. Чем больше было разногласий в душе, чем сильней напрягалась воля, тем проще и яснее становился мир вокруг, а тело готовилось к бою.

Он дошел до одинокого флигеля, достал мобилу, позвонил по номеру, указанному в письме.

— В конце коридора, на первом этаже. Проходите, — ответили ему.

Столбов поднял голову, осмотрел здание. Сделал кое-какие выводы. И открыл дверь.

Коридор был почти темен — обычный коридор советского офиса, использованного разными конторами в перестроечные времена, потом предназначенного под снос, но помилованного кризисом.

Столбов делал шаг за шагом, пытаясь то молиться, то спорить: «Прости меня. Но даже если Ты будешь меня просить — все равно я его своими руками!» А глаза рыскали по окрестностям.

Возле одной из дверей он остановился. Присел на корточки, посветил мобилой пол. Нашел следы ботинок, пригляделся к рельефу подошвы. Сделал шаг вперед. Но вдруг вернулся и совершил практически школьное хулиганство: вытащил из-за батареи обломок швабры, припер ею дверь.

Еще несколько шагов по полутемному коридору. Поднял глаза, увидел недавно прилепленную камеру, скорчил ей рожу, пошел дальше. Заметил лестницу на второй этаж.

Коридор пройден. Дверь.

Комната, скорее даже небольшой зал, была пуста и ободрана. Из всей меблировки — только три стула в центре и табурет рядом с ними. На среднем стуле сидел человек. Ему это, похоже, не нравилось, но ничего изменить он не мог: руки-ноги прикованы наручниками да вдобавок к каждой ноге прикреплена старая чугунная батарея — не сдвинешься.

На двух стульях лежали открытые ноутбуки, повернутые экраном к двери. На одном воспроизводилась видеозапись: человек, сидящий на стуле, рассказывал, как был вынужден десять лет назад нанять группу поджигателей и решить одну проблему.

Второй ноутбук не производил никакого шума, да и картинка на нем была статичная: женщина с ребенком на руках. И все. Чья-то заботливая рука положила к этому ноутбуку две гвоздики.

Что же касается табурета, на нем лежал только один предмет — пистолет.

* * *

— Взял, — констатировал Бобров.

— Он не будет отстреливаться при задержании? — спросил кто-то.

— Может, и будет. Патрона три, опергруппа — большая. Если кого-то убьет при исполнении, ему же и хуже в итоге. Так, миленький, хватит играть в Ленского. Взял, прицелился, выстрелил.

Волю к сопротивлению Сергеич утратил еще вчера, когда его привели в студию и заставили повторить на камеру тот самый злосчастный рассказ. «Для чего?» — спросил он. «Для дела». — «Может, не надо?» — «Ты с нами или в партию Столбова вступил?» — сказал тогда ему Бобров. Сергеич промолчал.

Потом это самое «Ты с нами?» звучало еще несколько раз. И Сергеич безропотно делал что требовали: садился в машину, ехал неизвестно куда, садился на стул, протягивал руки для наручников. Незнакомый ему деятель в штатском, командовавший операцией, успокаивал его, как ребенка в медицинском кабинете: все под контролем, наблюдаем, спасем. Правда, когда окончательно зафиксировали и оставили, сказал в трубку: «Живец готов».

Мучить себя размышлениями о безрадостных перспективах пришлось не больше часа. На пороге появился человек, с которым Сергеич виделся мельком, достаточно давно, чтобы почти забыть.

«Вот он! Хватайте! Стреляйте!» — захотелось заорать во всю глотку. Но не заорал, понимая: от его предложений уже ничего не зависит.

Столбов подошел к нему. Несколько секунд глядел. Потом поднял пистолет, умелым движением проверил обойму. Отошел на шаг.

— Понимаешь, за что? — неожиданно задал он глупый вопрос.

— За глупость мою, — хрипло сказал Сергеич. — Не убивай, а? Правда, не убивай.

После любой мольбы, от любого предложения Столбов выстрелил бы немедленно. А так он стоял с пистолетом в руке.

«Так я им и сказал: что вы будете использовать, канистру или бутылку, ваше дело. Но мне надо, чтобы от дома остались горелые кирпичи».

Человек на стуле молча слушал свои вчерашние слова о давних событиях. Он понимал, что любая фраза может стать сигналом к выстрелу.

* * *

Операцию «Наша улица» задумал Бобров, но доводить ее до конца пришлось замам — главный оказался загружен другим проектом. В этом были свои отрицательные нюансы: меньше полномочий, меньше власти, меньше возможностей орать и требовать.

Поэтому операция с самого начала пошла наперекосяк. Региональные менеджеры сработали как надо: обеспечили необходимое человекопоголовье, причем с избытком. Не хватило автобусов, поэтому многочисленным отрядам из Тулы, Орла и Курска приказали прибыть электричками на Курский вокзал. И если тех, кому достались автобусы, кормили всухомятку, поили теплым чаем, пока не кончился, то вокзальная толпа просто оккупировала зал ожидания, не зная, какие будут приказы и дадут ли им денег хотя бы на пирожки.

Не легче было и экипажам автобусов. Они сидели в темных салонах, тихо матерились, просились наружу — покурить да помочиться. Иногда пускали, иногда нет. Было холодно, промозгло, как и полагается ранним бесснежным декабрем. И непонятно, что делать.

В салонах автобусов и в зале ожидания Курского вокзала шло тихое шушуканье. Чаще всего звучала фамилия Столбов.

* * *

— Надюшке сейчас было бы шестнадцать, — не глядя на убийцу своей семьи, сказал Столбов.

Заказчик убийства молчал — ему казалось Столбов дожидается ответа.

И тут в кармане Столбова пискнула мобила — sms. На звонок Столбов отозвался бы вряд ли. А так машинально взял телефон, взглянул.

В его лице что-то изменилось. Сергеич со страха опустил голову…

— На меня посмотри, — сказал Столбов, и Сергеич выполнил приказ. Он молчал, лицо не дергалось, но из правого глаза вытекла слеза.

— Суки вы, — Столбов явно обращался не к Сергеичу, а к невидимым собеседникам, глядящим сейчас на экран. — Хотите, чтобы я по-вашему плясал. А вот хер вам, дорогие мои, хорошие. Большой, толстый и крепкий. Ты, — это уже Сергеичу, — завтра уберешься из России. Навсегда. Не то сам тебя найду. И уж тогда… — Прицелился и выстрелил.

* * *

— Что за херня? — заорал Бобров, хотя мог бы и не спрашивать. Изображение погасло, как и полагается, когда пуля попадает в монитор.

Правда, монитор, направленный на порог, работал. Но через секунду и он стал ненужным — следующая пуля попала в лампу.

Несмотря на такой поворот событий, Бобров начал командовать решительно и мгновенно. Он схватил сразу два телефона.

— Ребята, — обратился он к группе задержания, — все приказы отменены. Уходите с объекта. — И в другую трубку: — Быстро валите его! Без разговоров!

— Бля! — ответила ему группа уничтожения. — Нас блокировали!

Бобров глядел на экран. Столбов на секунду появился в коридоре и опять стал невидимым: последняя выпущенная им пуля разбила коридорную лампу.

* * *

Настоящее целомудрие — не только когда мужчина обходится без женщины и прочих тому подобных утех. Целомудрие — когда ты не терзаешься и не разрываешься, когда понимаешь, что можешь сделать, а что никогда не можешь. Когда ты стал целым.

Столбов это слышал и лишь сейчас осознал, насколько верны эти слова. Едва он прочел строчку от Татьяны и окончательно понял, как поступит, наступила такая легкость души и тела, хоть лети.

Жизненный опыт и логика подсказывали Столбову: сейчас, чтобы выжить, нужно лететь.

И он, прострелив лампу в коридоре, рванулся на второй этаж. Здание наполнилось топотом ног, вслед стреляли. Но несколько лишних секунд давали ему шанс.

Второй этаж, в отличие от первого, был не освещен. Помня, какая сторона здания расположена ко двору, Столбов с разбега высадил дверь плечом. Подхватил какую-то рухлядь — то ли тумбочку, то ли ящик и выбил окно. Потратив лишь секунду на осмотр вытоптанного газона, прыгнул вниз. Приземлился болезненно, но удачно, в метре от перевернутой бочки.

Поднялся, помчался хромой побежкой по двору. Но не к улице, откуда пришел: было слышно, как въезжают машины с дополнительными силами, а дальше, в глубину. Скоро уперся в забор, сдернул куртку, набросил на штырьки, подтянулся, перемахнул.

Когда вскакивал и отбегал, от стальных прутьев срикошетили две пули. Преследование продолжалось.

За следующей стеной послышалось медленное тарахтение подъезжающего поезда. Не желая связываться с улицей — на машине догонят, Столбов форсировал забор и выскочил на рельсы.

На бегу выхватил мобилу, не глядя, ткнул вызов поднял трубку к уху, крикнул:

— Меня преследуют! Бегу на Курский вокзал, по путям.

* * *

Бобров сжимал в кулаке мобилу так крепко, будто от силы жима новости могли прийти скорее. А может, потому, что сам ощущал давящие взгляды окружающих — министров-финансистов.

Наконец мобила издала звук.

— Включи на громкую! — чуть не крикнул кто-то.

Бобров так и сделал.

— Объект ушел из здания и проник на Курский вокзал. — Голос командира группы был тренированным, но все же ощущалось, что человек бежит.

— Загоните его в какой-нибудь темный закоулок! — крикнул Бобров. — Что, людное место? Вытащите его оттуда в темный закоулок. Что дальше — понятно. Быстро!

— Понял, — ответил командир, и связь прервалась.

Несколько секунд напряженного и злого молчания.

— Они сами координируют, на месте, — прервал его Бобров. — Сейчас другой экипаж подъедет к вокзалу, не дадут ни в город выйти, ни в метро.

— А почему его из того дома выпустили? — зло взвизгнул кто-то из министров. — Пригнать полк в оцепление, чтоб плечами терлись, вот и все дела!

— У тебя есть полк, которому можно поставить задачу: убить лидера федеральной партии? — спокойно и зло спросил Бобров. И молчание вернулось.

* * *

Контратака началась без сигнала, просто началась и все. Незадолго до полуночи к автобусам с областной молодежной пехотой начали подходить девчата: «Давайте, потусим». Разговор затевался легко: как-то так выходило (понятно, не просто так), что девчонки-студентки были из тех же областных центров. Так что говорили о домашних новостях, об общих знакомых и, конечно, о главном: зачем приехали в первопрестольную, мальчики? Угощали теплыми пирожками и обжигающим чаем из термосов, врубали подвижный музон — потоптаться-согреться.

Иной раз комиссары прогоняли девчонок, а своих подопечных пытались загнать в автобусы. Парни огрызались: возвращаться в промозглые, вонючие салоны не хотел никто. Девчонки же брали пастухов на «слабо»: «Что, боитесь, что мы вас переспорим? Эх вы, комиссары». Так что среди пирожков, бутербродов и импровизированных дискотек возникали костерки споров. Говорили, понятно, о партии «Вера».

Там, где возникала дискуссия, к девицам присоединялись парни и народ постарше. То подходил ветеран одной из двух чеченских войн, то известный Футболист, то просто продвинувшийся земляк из той же области. Одним словом, такой дядька, на кого комиссар вякнуть не решится. Вопрос был простой: «Чем вам Столбов не нравится?»

— Он олигарх, фашист, предатель, сионист, — вяло отвечали молодые бобровцы, как правило тотчас же добавляя: — так нам сказали.

Что интересно, когда начиналось выяснение «А кто сказал?», то даже если сказавший, комиссар, оказывался тут же в автобусе, он отрекался от своих слов. Часто показывал брошюру «Столбовая дорога». И не возражал, когда предлагалось эту гнусь тут же и поджечь.

Понемногу все автобусы опустели и вокруг них начались небольшие дискотеки с кострами и песнями под гитару. Менты не вмешивались: во-первых, помнили, что уличные забавы Боброва неприкосновенны. Во-вторых, вполне здраво решили, что не стоит лишний раз привлекать к себе внимание. Их, ментов, и так не очень-то любят, зачем напоминать о себе?

Работа с приезжим молодняком началась и на Курском вокзале. Там было проще: ребятишкам настолько надоело ждать неведомо чего, что они были бы рады, если бы забрали в милицию. Мест в зале ожидания не нашлось, пришлось полностью заполонить центральный зал с множеством мелких коммерческих и недоступных заведений.

Как раз сюда и пришли девицы-землячки с термосами, пирожками и рассказами, о том, кто такой Столбов. Прямо в зале ожидания началась дискуссия о том, за кого лучше голосовать послезавтра.

К разговорам присоединились прочие пассажиры, каких всегда на Курском изрядно. В отличие от девиц они не были проинструктированы насчет психологических тонкостей в общении с «нашиками» и иной раз грубили.

— Тебе дали денег на билет? — наседала на парнишку с недоеденным пирожком транзитная тетка, не отпускавшая ручку своей колесной сумки. — Дали, говоришь? А мне кто бы денег дал! Из Костромы в Белгород съездить — считай, зарплата вылетела. Обратно вернуться — другая зарплата. Хочешь, чтобы так всегда было? А, отвечай!

Парнишка стыдливо вертел пирожок, соглашался, что цены на билеты изрядно задраны, обобщений избегал.

Другого парнишку, причем не просто студента, а комиссара, зажал в угол пожилой дядька в приличном, но старом пальто:

— У нас, в Ирхайске, завод дорожной техники пятнадцать лет ни жив, ни мертв. Все ждем, когда окончательно накроется, и тогда хоть в тайгу беги. Наконец-то мужик нормальный нашелся, который хоть что-то сможет сделать. Так чего ты в Москву приехал со Столбовым воевать? Хочешь, чтобы в России одни магазины работали?

— А что Столбов для завода сделает? — вяло спросил комиссар и вдруг широко отверз очи ясные: — О, давайте у него и спросим.

Действительно, как раз в эту минуту из двери, ведущей на первый путь, вышел Столбов. Его куртка была порвана и помята, а тот, кто пригляделся бы к ладоням, увидел бы, что они ободраны от карабканья по платформам. Но дышал он почти ровно и был спокоен и весел, как всегда.

— Добрый вечер, дорогие мои, хорошие, — сказал он толпе, непривычно многочисленной и кучной для такого помещения. — Простите, долго поговорить не выйдет. За мной бегут дураки с пистолетами, могут и вас задеть. Пропустите, пожалуйста.

Сотни граждан, как свезенная провинциальная молодежь, так и обычные транзитники, взглянули с удивлением. Не без труда, толкаясь и опрокидывая чужой багаж, расступились перед стремительно идущим Столбовым — вид у него был решительный, шаг — широкий. Коридор, возникавший перед ним, то и дело замыкался сзади.

Расступились, правда, не все.

— Михаил Викторович, — чуть не крикнул дяденька из Ирхайска, — скажите, наш завод сохранится?

— А что он выпускает? — на миг остановился Столбов.

— Катки, грейдеры, прочую дорожную технику.

— Тогда выживет. Дороги будем строить в первую очередь.

В ту же секунду в главный зал ворвалась группа преследования — четверо крупных мужиков в черных куртках и натянутых на глаза вязаных шапочках-балаклавах. На миг замерли: работу среди такого человеческого моря они не практиковали точно. Кто-то одним прыжком заскочил на ящик мороженщицы, сшибив на пол миску с мелочью и образцы товара (тетка отскочила, взвизгнув). Вытянулся на носках, оглядел зал:

— Вот он!

Сразу не рванулись — лидер группы стоял с мобилой, координировал с начальством.

— Он в толпе, что делать? «Вытащить?» Понял. — И скомандовал: — Взять!

Все четверо ворвались в толпу, как овчарки в овечье стадо. Пихались, отшвыривали ногами багаж. Коротко, злобно, сберегая дыхание, рявкали: «Прочь!» Пассажиры путались друг в дружке, пытались отскочить, но не могли, падали. Обычный вокзальный гомон перекрыл удивленный вой.

Столбов уже прошел почти половину зала и остановился. В дверях главного входа показались двое ребят такого же телосложения и экипировки. Они не задыхались — подъехали на машине.

Между тем на пути прорывной четверки оказалась та самая тетка, что потратила зарплату на билеты. Секунду назад она голосила со всеми от всеобщего страха. Но когда спецназовцы оказались рядом, взвыла еще громче, толкнула свою огромную сумку под ноги одному и, не переставая орать, ухватила за руку другого. Получила по затылку, но то ли в шоке, то ли в злости не выпустила руку и, свалившись, увлекла на пол свою добычу, да еще сдернула с него черную шапку-маску.

Возня с теткой заняла две-три секунды. Когда спецназовцы были готовы рваться вперед, перед ними была не просто толпа, а скорее стена.

— Беритесь за руки! — громко, без истерики скомандовала девушка со значком-свечой на груди.

Люди так и делали. Выталкивали вперед багаж — клетчатые ручные и колесные сумки. Одна из тетенек сунула ребенка в руки оробевшему мужу и шагнула чуть впереди остальных. Из «нашиков» кто-то от страха и недоумения рвался к дверям, кто-то, напротив, шел вперед.

Спецназовцы без куража и разбега столкнулись с толпой. Несколько крепких ударов руками и ногами (инстинктивно целили в мужиков, щадили баб, если те не хватали их за рукава). Спотыкались на нокаутированных телах, рвались вперед, профессионально не ощущая ответных слабых ударов. А потом, не сговариваясь, отскочили, чтоб не завязнуть в толпе. Теперь без балаклав были уже двое.

Командир группы вытащил пистолет, поднял, прицелился в толпу. Она ахнула, отшатнулась. Но напор задних рядов, спешащих к схватке, был так силен, что разбежаться не удалось.

Другой спецназовец выстрелил вверх. С потолка полетело белое крошево.

— А на всю Россию патронов хватит? — раздался истеричный женский визг.

Командир пристально смотрел на толпу. Ситуация была столь непривычной, что переклинило весь его профессиональный автоматизм. Если бы перед ними была шеренга в камуфляже или офисных охранных костюмах, сработали бы все инстинкты — как лучше пнуть, как выстрелить.

Но сейчас перед ними стоял Курский вокзал. Много парнишек и девчонок, а среди них обычные пассажиры — тетки средних и пожилых лет, дедушки. Дешевые китайские и турецкие куртки, контрафактные изношенные ботинки, лица, утомленные дорогой. Россия.

— Эй, внучек, — между тем сказал дедушка в расстегнутом пальто и с парой орденов, приколотых к серому пиджаку, — ты пукалку убери. Или мне дай, я с ней обращаться умею. — Шагнул к парню.

Тот отшатнулся, вытянул руку, но пистолетом грозить не стал.

— Товарищи киллеры, — издали крикнул Столбов, — на базу не возвращайтесь. Для заказчика вы жмурики.

Командир поднял пистолет, вытянул на двух руках, пытаясь прицелиться в Столбова. Кто-то попятился, а другие, подбадривая соседей криком, подняли руки. Миг — и возник лес, целиться сквозь который было нельзя.

В дверях вокзала появились новые герои — Таня, Батяня и четверо его людей. Татьяна, когда выбегали из офиса, успела захватить несколько пикетных накидок «Веры» — белые плащи с красными свечами. Батяня ругнулся, но теперь накидки пригодились — толпа расступалась.

— Это свои, — крикнул Столбов. — Дорогие мои, не держите дураков, пусть уходят.

Командир группы спорить не стал. Проще всего было пробиться к тоннелю, уводящему в метро и на пути. Так и сделали.

— Спасибо, славные люди, — опять крикнул Столбов, уже прикрытый охранниками, — извините, что не на все вопросы ответил. Приходите на выборы!

* * *

— Ну и как было дальше? — спросила Таня.

— Я залез на перрон, прямо с путей. В зал ожидания. А там — муравейник. Тысячи полторы. Народ сам соорудил живой щит, ну, это ты видела.

Они говорили в машине, несущейся к штабу. Столбов благоразумно не сел в автомобиль Батяни, поэтому пока избежал упреков. Татьяна сразу налегла с вопросами и мелкой медпомощью — ладонь ободрана. Пришлось отвечать и терпеть.

— И сколько статей УК нарушил за время прогулки?

— Ни одной. Разве мелкую порчу имущества в здании с неопределенной формой собственности да еще уничтожение незаконно установленной техники.

— А именно?

— Хватит! — отрезал Столбов. — Интервью прекращено. Пока на главный вопрос не ответишь. То, что в эсэмэске, — правда?

— Дурак? — натурально обиделась Татьяна. — Разве такими вещами шутят?

— Тогда кто? Парень или девчонка?

— Не знаю. И знать не хочу. Читала: УЗИ для плода как вертолет над головой. Не смертельно, но сам понимаешь.

— Еще как понимаю. Забирала вертушка, бывало.

Столбов повернулся к Татьяне, взглянул ей в лицо. Потом поцеловал.

— Не сердишься? — серьезно и виновато спросил он.

— Уже нет. Тем более мне нельзя теперь, — ответила Таня.

— И хорошо. — Тон Столбова вернулся к прежнему, командному. — Теперь не сердишься, ходишь медленно и плавно, ешь белки, овощи и прочую положенную лабуду. Бережешь себя!

— Есть, товарисч главноуправляющий России, — ответила Татьяна.

* * *

Утром в субботу Столбова разбудил телефонный звонок. Звонил Премьер:

— Здравствуйте, Михаил Викторович.

— Здравствуйте, — вяло и сонно ответил Столбов, — рад с вами познакомиться. В одной стране живем, наконец-то пообщались.

— Давайте сразу к делу, — сказал Премьер. — Результаты завтрашнего голосования — непредсказуемые. Но сюрпризы и неприятности, как я думаю, никому не нужны. Поэтому лучше договориться уже сейчас и спокойно ждать результатов.

— Мудрая мысль, — зевнул Столбов. — Ваши предложения?

— Если большинство в Думе возьмет «Единая Россия»…

— Не возьмет, — перебил Столбов.

Премьер не возмутился, но спокойно договорил:

— …в этом случае занимайтесь чем хотите, никто вас не тронет.

— Хорошо. Теперь реалистичный вариант, — сказал Столбов. — Пост посла в Германии вас устроит?

Молчание можно было признать и обдумыванием, и копящимся гневом: «Да как такое можно предложить?!» Но Премьер сказал другие слова:

— А гарантии?

— А вы узнайте у Боброва, какого человека я вчера простил. Тогда других гарантий вам не потребуется, — сказал Столбов. — Тогда вы поймете, что я действительно простил всех.

Эпилог

Вроде бы выборы надоели России, но вот эти стали исключением. И явка оказалась высокой, хотя начальство особенно к урнам не гнало, и интерес к результатам такой, какого прежде не бывало. Поэтому и в три часа ночи по всей стране, в городах-миллионниках, малых городках и поселках, светились окна, будто в программе был финал футбольного чемпионата.

Примерно в 3.15 Россию облетела волна эсэмэсок и звонков: переключайте, Столбов выступает.

И действительно, в студии, в прямом эфире, появился Столбов.

— Ну что, дорогие мои, хорошие. Голоса сосчитаны на сорок пять процентов. Данные не расходятся с честными экзит-пулами больше чем на один процент.

— А ведь мог его раздавить. Вот попал бы в историю, — задумчиво сказал шофер Вася.

В ближайший рейс дальнобою идти было послезавтра, потому он и сидел с супругой да бутылочкой, иногда тихим рыком загоняя детей спать. Непонятно было детишкам, что за такое интересное кино смотрят родители всю ночь.

— Ну и дурак был бы, — заметила супруга.

— Ага, а ты не дура, — возмутился шофер, даже пролив пару капель мимо рюмки. — Кто говорил: «Болтовня, демагогия?» Я вот как тогда его на трассе первый раз увидел, сразу понял: верить можно. Хлопнул, помолчал, вздохнул: — А все же жаль, что он успел расчистить. Такая тачка была бы!

— …Так что могу поздравить всех, кто голосовал за меня. Всех, кто поддерживал, кто работал эти три месяца. У нас пятьдесят пять процентов, и это уже не изменится. Это — победа, настоящая победа!

— Юлька, еще бутылочку!

Борьбу с «герычем» Димка Митрошкин начал еще в областной больнице, продолжил в клинике Зимовца. Похоже, война была выиграна, но Юля опасалась, что брат от победы на радостях перейдет на алкоголь. Поэтому выжидала, когда же Димку удастся пристроить в добрые и надежные руки потенциальной невесты, а пока следила за братом в будни и праздники.

Сегодня вечером было исключение — еще с вечера Юля, агитатор партии «Вера», заложила в холодильник авоську пива. После каждого сообщения о предварительных результатах Димка вытаскивал бутылку. Пришлось сестре взяться за контроль:

— Погоди, только ведь пил.

— Ты что, не слышишь? Он же говорит: победа!

— Ну ладно, за победу. — Юля шагнула к холодильнику. — Победа победой, но завтра на работу. Так что крайняя. Усек?

Димка кивнул — усек.

— Знаю, не все считают себя победителями. Кое-кто уверен, что проиграл. Час назад я говорил с Президентом. Он намерен, если тенденция не изменится, подать в отставку. Я его понимаю: полномочий немного, а сработается ли со мной — я не уверен. Тогда подберем хорошую должность. Президент оставил страну в лучшем состоянии, чем можно было ожидать, а со мной всегда держал слово. Так что беспокоиться ему не о чем. Что же касается меня, то идти ли мне в президенты или оставить как есть — решу.

Штаб «Веры» в поселке Металлист, что под Питером, занимал заброшенное кафе. В эту ночь оно использовалось по назначению: на столах вместо бумаг — разовые скатерти, пластиковая посуда, моченья-соленья, принесенные пожилыми агитаторшами, и коробка напитков, от штаба. Начальник, Павел Быков, был в несуразно-торжественном виде, топорщившемся пиджаке, с закатанными рукавами — как иначе достать помидор из банки?

Наблюдатели уже позвонили с участка: подсчет закончен, взяли шестьдесят семь процентов, безусловный рекорд по Питеру. Значит, агитаторам — премиальные. Потому тетеньки самых почтенных лет и серьезного статуса, пускались в пляс. Быку пришлось чуть не орать во всю глотку, чтобы утихли: дали послушать Столбова.

— Что касается Премьера. С ним я тоже поговорил. Мы пришли к выводу, что друг на друга не обижаемся. Он не мешает мне сформировать новый кабинет, я ему даю почетную внешнеполитическую должность. С нее он начинал, так что будет легко. Думаю, кое-кто из прежнего правительства останется, даже сохранив должность. Им придется проявить не лояльность, а профессионализм.

Есть и другие граждане, которые считают себя проигравшими. Прямо скажу, боятся. Еще раз повторяю: дорогие мои, хорошие, бояться не надо. Тут некоторые поспешные люди, как я слыхал, уже составляют списки с именами тех, кто должен ответить. Советую эти бумажки взять, отнести в церковь и подать на проскомидию, пусть помянут…

— Э, Гришка, как думаешь, ты в таких списках есть?

— Дураков много бумажки пачкать. Главное, наверху будет умный.

Луцкий встречал «новый политический год» в подмосковном пансионате со скромным названием «Царьград». В Россию прилетел утром с Карибов специально, чтоб проголосовать. Да еще сделал две посадки в Европе — захватил на борт нескольких знакомых, граждан России. «Нам явка нужна», — говорил он. Теперь Луцкий с друзьями сидели у камина — понятно, настоящего, с трещавшими сосновыми полешками, любовались замерзшей Окой, пили коньяк четвертьвековой выдержки. И пытались понять, что им принесет смена власти.

— Что-то я себя чувствую как тот купец, что большевикам давал миллионы, — хохотнул партнер по бизнесу. — Гриша, как думаешь, твой бизнес при Столбове выживет?

— Выживет, — уверенно ответил Луцкий, — где только не выживал. Конечно, прогрессивный налог платить — есть в этом своя непривычная подлянка. Но это лучше и проще, чем когда шакалов кормишь без всякого налога. Так что повторяю: бояться нечего. Не надо никому мчаться в Шереметьево. Дорога зимняя, лучше не рисковать. За прошлые грешки спроса не будет. Но я еще раз повторяю и предупреждаю: придется научиться жить, не воруя. Относится и к тем, кто заносит, и к тем, кто берет, и к тем, кто просто пилит. Можно потерять и свободу, и деньги. Причем никакая близость к телу не спасет. К власти меня привел народ, а не группа друзей, поэтому группы, которой можно все, не будет.

Капитан Кирилл Степанов уже давно перестал бояться. Во-первых, Столбов еще летом повторил ему: «Не бойся, наркобарыги мстить не будут, они люди деловые, а ты их уже обидел». Во-вторых, за пять месяцев эти слова подтвердились: ни «наружки», ни подозрительных машин возле ментовки, ни звонков. Начальство тоже не мстило: с одной стороны, жуткий слом субординации, с другой — непонятно, что за фрукт Столбов и стоит ли обижать его друзей. Посему выдали путевку в ведомственный санаторий на месяц, а как вернулся — в Москву, на стажировку. Как раз и приехал в родную Ленобласть перед голосованием.

На стажировке было много свободного времени. Освоил «Контакт», выяснил, сколько необихоженных девиц водится в стране, включая и родной район. С одной из них, Аленой, как раз и коротал вечер.

Алена агитировала за партию «Вера», потому сама уговорила капитана посмотреть телевизор за полночь. Она не понимала, почему Кирюша так внимательно смотрит на Столбова.

— Товарищ капитан, — Аленка любила подчеркивать звание друга, — будто он твой знакомый.

— Не без того, — отвечал Степанов. А сам думал: рассказать подружке летнюю истории или не поверит?

— Теперь снова для тех, кто победил. Таких, считаю, большинство. И всем интересно знать, что будет дальше. Ну, тех, кто думает, будто в декабре ромашки расцветут, — огорчу, сразу все хорошо не будет. Поначалу необходимая техническая работа: дождаться официальных результатов, заседания Думы. Проводить нынешнее правительство в отставку, сформировать новое. Вот тогда начнем работать.

Чем эта работа будет отличаться от прежней? Одно из самых главных требований — интересы России в первую очередь. Все наши международные обязательства, кроме долгов, останутся в силе, если не мешают жить стране и развиваться. Не мешают главной задаче: выжить народу. Секрет выживания народа прост: хорошие роддома и детсады для детей, хорошие квартиры и рабочие места с приличной зарплатой для родителей…

Витя Голик чуть-чуть хотел спать, но не капризничал, понимая: уложат. Он любил ощущать себя взрослым, сидеть с родителями за накрытым столом, у телевизора. Обычно это случалось в Новый год, а сейчас, странно, до Нового года три недели, но родители не ложатся спать, смотрят на дядек и теть, говорящих о каких-то процентах.

Витя не знал, что сегодняшнее право не ложиться — награда за его давешнее письмо Деду Морозу. Городок-то маленький, конечно, взрослые узнали, что стало причиной визита полпреда. И почему родители Вити поселились в элитной квартире, чуть было не отданной мошеннику из администрации.

На экран Витя почти не смотрел, играл с мобильником. Но вдруг услышал знакомый голос.

— Мама, это же полпред. Помнишь, как он приехал и нам квартиру отдал?

— Помню, — улыбнулась мама.

— Нам придется сделать основательную ревизию. Понять, что можно восстановить, а что придется строить заново. Будет немало резких и непривычных решений. Того, что всем будет мягко и удобно, не обещаю. Обещаю, что не будет голода. Обещаю, что никто с официальной зарплатой в тридцать тысяч не будет иметь имущество на тридцать миллионов долларов. Обещаю, что каждому, у кого есть мозги, руки и воля, найдется работа и жить будет не стыдно. Вот так, дорогие, мои хорошие. С Богом!

Всем, кто не потерял веру в Россию и в себя.

Книга закончена. Но история продолжается. Прийти к власти — это всего лишь полдела. Теперь предстоит наводить порядок внутри страны и за ее пределами.

Давайте созидать сообща. Вместе с политологом, журналистом, автором этой книги Михаилом Логиновым.

Напиши свою страницу в книге, оставь свое слово в истории страны.

http://stolbov-lider.livejournal.com/

Content

Михаил Логинов
Битва за Кремль

Пролог. 2000 год

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог