Щукин Василий Георниевич

Sine ira et studio.Обзор польской русистики за последние три года

Sine ira et studio Обзор польской русистики за последние три года

В Польше пишут и говорят о России часто и много, и львиная доля этих высказываний приходится, разумеется, на политику, отличаясь, как правило, публицистической остротой и невысоким уровнем компетентности. Гораздо интереснее и полезнее то, что пишут специалисты — просто историки и историки идей, филологи, театро- и киноведы. Чем лучше ученый знает предмет своих изысканий, тем меньше восторгов или, наоборот, возмущения содержит в себе его работа. Специалист не задает вопросов типа: “А почему Россия такая-то, а не другая?” — или, что еще менее разумно: “Как она смеет быть такой-то?” Он изучает конкретные вещи — явления, закономерности, факты. Изучает sine ira , спокойно и объективно. О таких исследователях и об их работах пойдет речь в моем кратком обзоре.

Для начала позволю себе напомнить, что после 1989 г. число тех в Польше, кто профессионально занимается русской историей, культурой, а также русским языком и литературой, если и сократилось, то весьма незначительно, да и то за счет учителей русского языка, который в средней школе в самом деле почти уже не изучают. Зато в высших учебных заведениях все “старые” русские отделения сохранились. Более того, их число за последние годы увеличилось за счет трехлетних бакалаврских училищ и частных школ. В одном только Кракове русский язык и литература преподаются в четырех местах: на филологическом факультете Ягеллонского университета, в том же университете на факультете международной политики (там существует Институт россиеведения), на отделении неофилологии Педагогического университета и в Папской богословской академии, на отделении культуры стран Восточной Европы. В Варшаве мест, где преподаются русский язык и литература, еще больше. Кроме того, существуют исторические и философские факультеты, институты этнографии и социологии и, наконец, целые две академии наук — старая, основанная в 1872 г. (Polska Akademia Umieje˛tnos´ci — The Polish Academy of Arts and Sciences), и “новая” (Polska Akademia Nauk), созданная по модели АН СССР в 1951 г. Квалифицированных специалистов по России без труда можно встретить в любой из упомянутых научных организаций.

Что же занимало их умы в самые последние годы? Расскажу о том, что мне самому показалось наиболее интересным и достойным внимания.

Вначале несколько слов о переводах классиков российской гуманитарной науки: думаю, что это также заинтересует читателей “НЛО”.

Раньше в Польше переводили с русского много трудов по русской и всеобщей истории, этнографии, философии — сейчас подобных изданий практически нет. Единственная гуманитарная отрасль, все еще представляющая Россию на полках книжных магазинов, — это филология и чуть шире, так как, кроме языкознания и литературоведения, охотно переводятся и издаются труды по мифопоэтике и семиотике культуры, методологически тесно связанные с филологией. Труды О.М. Фрейденберг, Ю.М. Лотмана, Б.А. Успенского и В.Н. Топорова за последние годы издавались особенно часто: появилось не менее двух книг каждого из названных авторов. Кроме этого, было издано по одной книге Е.А. Мелетинского, Б.Ф. Егорова и Ю.Д. Апресяна. Примерно год назад гданьский литературовед Богуслав Жилко, неоднократно переводивший на польский язык труды упомянутых исследователей, задумал издать серию бестселлеров современного литературоведения в польских переводах. Серия носит название “Литература и окрестности”. Как подчеркивает сам ее создатель и редактор в рекламной брошюре, она призвана восполнить “белые пятна” на издательском рынке научной литературы по литературоведению. Благодаря его стараниям в издательстве Гданьского университета вышли две первые книги — сборник трудов О.М. Фрейденберг, под общим заглавием “Образ и понятие” (Freidenberg O. Obraz i poje˛cie. Gdan´sk: Wydawnictwo Uniwersytetu Gdan´skiego, 2007) č книга Ю.М. Лотмана “Внутри мыслящих миров” (L ⁄otman J. Uniwersum umysl⁄u: Semiotyczna teoria kultury. Gdan´sk: Wydawnictwo Uniwersytetu Gdan´skiego, 2008). Íа очереди: “Могущество романа” Р. Кайуа, сборник статей П. Рикёра и П. Торопа “О переводе”, “Анатомия критики” Н. Фрая и “Значение конца” Ф. Кермоуда. В ближайшие годы Б. Жилко планирует перевести и издать труды А.Н. Веселовского, А.А. Потебни, Г.Г. Шпета, “Историю русской философии” Л.Н. Столовича и монографию Б.А. Успенского “Крест и круг”. Планы поистине грандиозные, и можно только пожелать неутомимому переводчику и издателю всяческих успехов.

Рассказ о научных монографиях на русские темы мне хотелось бы начать с истории. Это книга Ирены Водзяновской, содержащая полное описание деятельности Петербургской римско-католической духовной академии[1] (c библиографией и резюме на русском языке). Автор книги — научный сотрудник Люблинского католического университета — прямого продолжателя вышеупомянутой духовной академии, которую удалось в 1918 г. перенести из Петрограда в Люблин. А ее предшественницей была Виленская духовная академия, которую русские власти, желавшие ослабить роль “польского элемента” в католической церкви на территории Российской империи, перевели в 1842 г. в Петербург. Монографию И. Водзяновской, которая не имела предшественников и построила исследование, опираясь главным образом на архивные источники (исследовательница изучила, кроме польских, еще и петербургские, киевские и вильнюсские архивы), можно назвать ярким примером научной добросовестности и объективизма. Автора интересовало то, как осуществлялась деятельность академии на практике, кто и чему в ней учился, кто в ней трудился и кем становились ее выпускники. Тематический спектр исследования выглядит следующим образом: финансирование академии, основы управления и структура ректората, кафедры и их организация, обслуживающий персонал, кадровая политика и компетенции кадров, учебные программы и их реализация, научная и общественная деятельность студентов и преподавателей академии, студенческая жизнь, участие выпускников академии в жизни католической церкви. Большое впечатление производят многочисленные статистические таблицы и графики, содержащие огромное число данных: полные списки преподавателей и обслуживающего персонала за 76 лет, размеры жалованья и праздничных премий, списки изучаемых предметов и экзаменов, календарь заседаний Совета академии за 1876—1905 гг., данные о национальной и сословной принадлежности студентов и преподавателей (в числе последних в разные годы было от 50% до 70% поляков), темы дипломных работ, защищенных выпускниками в разные годы. Думаю, что эта монография может с большим успехом послужить историкам, чьи научные интересы связаны с религиозной жизнью и вероисповеданиями России XIX века, с историей высшего образования и политикой правительства в этой области.

С книгой И. Водзяновской тематически связана работа Мацея Мруза, содержащая краткий исторический очерк истории грекокатолической (униатской) церкви в России в период с 1907 по 2007 г.[2] (с библиографией и указателем имен). Книга не столь подробная, не столь богатая материалами и читается не с таким же интересом, как работа И. Водзяновской, но и этот научный труд полезен хотя бы потому, что грекокатолическая церковь, возникшая в 1596 г. в результате заключения Брестской церковной унии, обычно никак не связывается с Россией. Исповедниками этого варианта католицизма, специфика которого заключалась в сохранении православной обрядности при признании суверенитета папы римского, становились, как правило, православные граждане Речи Посполитой — украинцы, белорусы и карпатские русины, но не подданные русского царя. Книга М. Мруза рассказывает о тех сравнительно немногих русских гражданах (как правило, великорусах), которые перешли из православия в униатство по собственной воле, несмотря на то что это вероисповедание неоднократно подвергалось жестоким преследованиям как со стороны царских, так и со стороны советских властей. Стоит обратить на нее внимание хотя бы потому, что история русского униатства, в отличие от униатства украинского или белорусского, совершенно не изучена и мало кому известна.

Позволю себе оставить историю, рассказав лишь о двух новых книгах (из нескольких десятков, вышедших в последние годы), выбранных потому, что критики и обозреватели, обращающие внимание в основном на публицистически заостренные и политически актуальные тексты, могут их просто не заметить, а заметить стоит. Обращусь к истории русской литературы, тем более что за последние годы эта отрасль пополнилась целым рядом довольно любопытных, а иногда выдающихся книг. И построю обзор хронологически — начиная с книги о Чехове, который оказался самым “древним” русским писателем, удостоенным внимания польских авторов научных монографий за последние 2—3 года, и кончая нашими современниками. Статьи, разумеется, пишут обо всем, но кандидатских и докторских диссертаций или просто монографий по древней русской литературе и литературе XVIII в., по Пушкину, Гоголю, Тургеневу, Льву Толстому не было уже давно, а Достоевский интересует всех больше как мыслитель, чем как мастер слова, образа и сюжета. Литература русского XIX в., не говоря уже о более глубоком прошлом, все чаще воспринимается в Польше как нечто далекое и архаичное, а если кого-нибудь интересует (интересует же очень многих, судя по высказываниям специалистов, непосредственно не связанных с русистикой, — историков, социологов, полонистов), то скорее как некий трамплин, оттолкнувшись от которого Россия совершила прыжок в ХХ в. — самый животрепещущий предмет нынешних исторических размышлений и споров.

Итак, Чехов. Книгу о нем написал Анджей Ксенич — исследователь из Зеленой Гуры, много лет посвятивший изучению именно этого и только этого писателя. Книга называется “По тропам героев Антона Чехова”[3] (с резюме на русском языке); издана она стандартным для научных монографий тиражом — 300 экземпляров. Я с полной уверенностью могу назвать появление этой работы событием в истории чеховедения: книга глубокая, достойная перевода на русский и другие языки. А. Ксенич и в предыдущих своих трудах о Чехове придерживался герменевтического метода, стараясь вникать в произведения писателя и находить в них только тот смысл, который там, несомненно, присутствует. Исследователь убежден в том, что главным мировоззренческим и художественным принципом Чехова является антропоцентризм, а это, в свою очередь, означает, что автор “Степи” и “Трех сестер” особо подчеркивает серьезную роль культуры, а, например, не природных стихий в жизни человека, хотя подобный приоритет не является до конца ясным и безоговорочным и все время подвергается испытаниям. Культура есть просвещение, и она вносит светлое начало в нашу жизнь, очищает ее от скверны. Именно поэтому, по мнению исследователя, даже в самых “мрачных” произведениях Чехова немало комизма, а образ сада универсален, многолик и вездесущ. А. Ксенич проверяет верность своих предположений на примере характеров и судеб чеховских героев, попутно затрагивая интереснейшие аспекты творчества писателя, о которых до сих пор писали мало или даже вообще не писали. Назову некоторые из них: сущность и задачи искусства в чеховском понимании; истолкование писателем функций времени (как чисто культурного, исторического, без малейшего намека на физико-математические аспекты феномена времени); повторяющиеся чеховские мотивы — например, вспышка гнева или желание сделать что-то хорошее, впоследствии оказывающееся неосуществленным, но в принципе осуществимым, и, наконец, сады во всем их разнообразии; российское и общеевропейское начало в характере чеховских героев; сущность и логика их внутренней эволюции; реалии жизни и их художественные образы. А. Ксенича порою читать нелегко: в его тексте немало отсылок к философским идеям последних десятилетий и очень тонких намеков. Но разве можно писать о Чехове иначе? На мой взгляд, эта небольшая, вышедшая малым тиражом в провинциальном университетском издательстве книга представляет собой столь же важный этап изучения творчества Чехова, каким в свое время явились монографии А.П. Чудакова (Поэтика Чехова. М., 1972) и В.Б. Катаева (Проза Чехова: проблемы интерпретации. М., 1979).

Следующая эпоха — Серебряный век, о котором в Польше всегда писали много и неплохо. На этот раз я с удовольствием хочу представить монографию вроцлавской исследовательницы Изабеллы Малей “Эрос в русском символизме: философия — литература — искусство”[4] (с цветными иллюстрациями, подробной библиографией, указателем имен и резюме на английском языке). То, что проблема эроса, чувственности и сексуальности (автор книги, разумеется, отдает себе отчет в том, что названные понятия не являются равнозначными) становится особенно актуальной на рубеже XIX и ХХ вв., ясно для всех, и писали об этом уже немало, но не всегда так, как хотелось бы. Есть, например, превосходная книга Лоры Энгельштейн “Ключи счастья. Секс и поиски путей обновления России на рубеже XIX и ХХ веков” (М., 1996), в которой представлен правовой аспект назревшей “эротической” проблемы. В то же время разочаровывает антология “Русский эрос” (М., 1991), разочаровывает книга Г.Д. Гачева “Русский эрос: роман мысли с жизнью” (М., 1994), представляющая собой еще одну экспозицию авторского Эго. Разочаровывает и обширный труд Марии Цимборской-Лебоды, исследовательницы серьезной, превосходно знающей русский Серебряный век: я имею в виду книгу “Эрос в творчестве Вячеслава Иванова. На пути к философии любви” (Томск; М., 2004). По всей видимости, свойственная как Вяч. Иванову, так и другим символистам туманность, нечеткость и стремление во что бы то ни стало ощутить и передать дыхание “реальнейшего” так сильно повлияли на автора книги, что рассказ об эросе оказался совершенно отрешенным от эротики реальной жизни и эротики искусства, даже самой утонченной. По сравнению с упомянутыми книгами монография И. Малей обладает большим достоинством: автору удалось приблизиться к золотой середине между двумя полюсами — граничащей с вульгарностью эротикой “популярной” литературы вроде арцыбашевского “Санина” и неоплатоническим Эросом Вяч. Иванова (непременно с большой буквы!) — категорией отвлеченной, витающей в теургическом тумане бесконечных эонов. Вроцлавская исследовательница пишет очень конкретно, будучи убеждена в том, что нет ничего реальнее живой жизни, но при этом ничуть не забывает о философском аспекте проблемы. Именно с философии и начинает И. Малей, пытаясь определить “идеал половой любви” у Владимира Соловьева, Д.С. Мережковского и Н.А. Бердяева, христианский идеал αγαπη′σ П.А. Флоренского и С.Н. Булгакова и религиозное значение секса у В.В. Розанова. Следующий, самый обширный раздел книги посвящен литературе. Начинается он с классификации “похотей декадентов” — В.Я. Брюсова и Ф.К. Сологуба: по мнению автора книги, тут можно выделить четыре разновидности эроса — эрос мифический, обнаженный, пожирающий и освященный. Затем следуют две продуманные и хорошо выполненные главы — о “чувственном лиризме” К.Д. Бальмонта и “софийной Мадонне” А.А. Блока: читая их, не просто понимаешь, а прямо-таки чувствуешь, в чем заключается подлинная суть эротизма Бальмонта и Блока, хотя они, конечно, сильно отличаются друг от друга и по характеру, и по глубине. Несколько суше, теоретичнее получилась глава об Андрее Белом — “Мистицизм всеединства”. А под конец довольно обширный раздел об эротизме в изобразительном искусстве той поры — о В.А. Серове, М.А. Врубеле, В.Э. Борисове-Мусатове, К.А. Сомове, З.Е. Серебряковой, С.Т. Коненкове, А.С. Голубкиной, А.Т. Матвееве. Перевести на русский язык эту серьезную и полезную книгу очень даже стоит.

Еще одна ценная и глубокая книга о Серебряном веке только что вышла из печати: она написана совсем молодой, начинающей исследовательницей русской литературы и русской мысли. Ее зовут Эвелина Пилярчик, и представляет она краковскую русистику — Ягеллонский университет. Ее работа, защищенная в 2005 г. в качестве кандидатской диссертации и в качестве таковой удостоенная Премии Председателя Совета министров Польши за 2006 г., посвящена философии языка П.А. Флоренского[5] (с библиографией, указателем имен, резюме на русском и английском языках). Автора книги интересуют два связанных друг с другом аспекта избранной темы. Первый — это теория словесного высказывания, сформулированная Флоренским в его трудах, и неоплатоническая концепция слова. Однако Э. Пилярчик не ограничивается установлением связи идей Флоренского с неоплатонизмом, а обращается к биографии мыслителя, вполне обоснованно пытаясь понять, откуда взялись свойственные ему тяготение к раннесредневековому “целостному” миросозерцанию и отвращение ко всему, что напоминает об эпохе Возрождения, о гуманизме и рационализме Нового времени. Частично это связывается с влиянием не столько эллинской, сколько “ромейской”, византийской ментальности на Кавказе, где родился и рос Флоренский, а частично с его музыкальным и математическим образованием, позволявшим, как он сам писал, “слушать божественную математическую музыку сфер”, а не усваивать формально-логическую конструкцию как адекватную передачу смысла. Исследовательница понимает, что тот, кому приходится читать “Иконостас” или “Столп и утверждение истины”, должен не просто понять, что намерен сказать автор этих трактатов, но и “услышать”, почувствовать красоту и особую специфику его мысли, неотделимой от той неповторимой речевой формы, которую Флоренский творит как бы спонтанно, следуя развитию собственных капризно-замысловатых размышлений. Чтобы передать свою мысль читателю, о. Павел пытается воздействовать на него не одной лишь логикой, но и красотой языковых форм, которые сам же создает. С этим связан второй важный аспект монографии Э. Пилярчик. Она пытается ответить на очень непростой вопрос: если Флоренский воздействует красотой своих речей, то как следует переводить эту красоту на иностранный, в данном случае на польский, язык? Исследовательница сама пытается это сделать на примере “Столпа” и нескольких фрагментов сборника “У водоразделов мысли”, приходя к выводу, который можно назвать умеренно пессимистическим: адекватный перевод невозможен (непереводимо, например, выражение “утверждение истины”), но намекнуть на характер специфического дискурса мыслителя при помощи разного рода приемов и ухищрений все же можно. В этом плане замечателен фрагмент книги, посвященный триаде понятий “слово — образ — картина”. Э. Пилярчик посвящает двадцать страниц разбору семантических нюансов этих слов, употребляемых Флоренским, приводя параллели из разных языков, обращаясь к античной космогонии, православному богословию и новейшим теориям метафоры, и все это затем только, чтобы правильно перевести эти слова в разных контекстах. Превосходная, в лучшем смысле слова перфекционистская работа, выполненная по заветам В. Гумбольдта и А. Потебни: чтобы узнать не только о чем , но и как человек думает, необходимо понять, как он говорит, как выражает свои мысли.

От Флоренского перенесемся к Окуджаве. B середине 2000-х гг. в Силезском университете была защищена кандидатская диссертация Анджея Поляка об исторических повестях и романах Окуджавы, а в 2006-м появилась весьма любопытная его монография о проблемах жанра и интертекстуальности в этих произведениях[6] (с библиографией, указателем имен и резюме на немецком и русском языках — последнее, увы, ниже всякой критики). Автор книги воспользовался популярной в последние годы версией интертекстуального метода исследования, которую предложил известный краковский теоретик литературы Рышард Ныч в статье “Меандры интертекстуальности: тексты, жанры, миры”[7] . Согласно этой концепции, любой художественный текст соотносится с тремя данностями: с другим текстом (текстами), с жанром (жанрами) и с реальной действительностью. А. Поляк попытался применить этот метод к исторической прозе Окуджавы, и, как мне кажется, попытка оказалась удачной и уж наверняка интересной и достойной внимания. В первую очередь молодой исследователь сопоставил изучаемые произведения с классическими текстами русской литературы XIX в. Герой Окуджавы, “бедный” Авросимов, напомнил автору монографии “раздваивающихся” петербургских мечтателей Достоевского, в первую очередь Голядкина; герой “Похождений Шипова” заставил вспомнить комбинаторов типа Чичикова; а князь Мятлев из “Путешествий дилетантов” вызвал ассоциации с Печориным. Исходя из той же логики, роман “Встреча с Бонапартом” обнаружил интертекстуальные связи с “Войной и миром”. Установив эти достаточно очевидные проявления классического “фона”, А. Поляк обратился к соотношениям текста с жанром и проанализировал историческую прозу Окуджавы в ее отношениях к сентиментальной и романтической традиции, к стилистике новеллы и водевиля, к “архитексту” русского исторического романа, к нелитературным письменным жанрам (имеется в виду разного рода стилизация, вводимая романистом в текст, — подражание стилю частных писем, дневников, казенных документов), а также к главным тенденциям развития русского литературного процесса XIX в. За пределами исследования остался, однако, третий аспект интертекстуальности в концепции Р. Ныча — отношения текста и реальной действительности.

Коль скоро я заговорил о Силезском университете, то позволю себе упомянуть еще две недавно вышедшие там книги, посвященные так называемой московской школе прозы, к которой причисляются такие писатели, как В.В. Орлов, В.С. Маканин и А.А. Ким. Cначала появилась книга Петра Фаста и Катажины Ястржембской “Раннее творчество Анатолия Кима: Некоторые проблемы поэтики и интерпретации”[8] (с библиографическим приложением “Анатолий Ким в Интернете”), а затем сборник статей “Московская школа в русской литературе”[9] (в том числе интервью с В.С. Маканиным, сопровожденное любопытной инскрипцией: “Подмосковье , сентябрь 2006 года”), под редакцией тех же двух авторов, посвященный творчеству всех упомянутых писателей. Обе книги составлены компетентно, со вкусом, легко читаются. И П. Фаст, и К. Ястржембская, и авторы сборника о московской школе прозы (Ванда Супа из Белостока, Беата Павлетко, Малгожата Божек и Анна Скотницкая из Силезии, Анна Станкевич из Даугавпилса и Ядвига Шимак-Рейфер из Кракова) действуют в рамках традиционного литературоведения, обращая внимание на такие конкретные и важные проблемы, как система пространственных моделей, система образов, “экзистенциальный пейзаж” (в повести В.С. Маканина “Лаз”), универсализм, лирическая гармонизация, повествовательная композиция, сюжет.

Еще одна книга о современном авторе, на этот раз монография, защищенная в качестве докторской диссертации. “Андрей Битов — человек, творчество, мысль”[10] (с фотографиями из личного архива писателя и резюме на английском и русском языках) — так называется это вполне достойное внимания исследование Тересы Дудек-Листван из Свентокшиской академии — бывшего пединститута в городе Кельце. Книга содержит подробную биографию писателя “на фоне эпохи”, характеристику трех периодов его творчества, анализ проблемы “человек в творчестве А.Г. Битова” и обширную главу, в которой представлена основная проблематика произведений петербургского прозаика в восприятии русской и западной критики. Монографию завершает достаточно содержательный фрагмент, озаглавленный “Silva rerum” и рассказывающий об отношении А.Г. Битова к Петербургу, к Пушкину, к культуре различных стран и народов и, наконец, к постмодернизму. Собственную точку зрения автор позволяет себе высказать с большой осторожностью и не часто.

Подобной схемы и подобной методологии придерживается и краковский исследователь Люциан Суханек, не так давно опубликовавший книгу о творчестве Юрия Дружникова — писателя, ставшего весьма популярным в польских правоконсервативных кругах. Книга носит заглавие “Ангелы, бесы и правда. Писательская деятельность Юрия Дружникова”[11] (с указателем имен). В монографии представлен весьма обширный информационный материал и многочисленные мнения критиков, но все это заключено в надежные, хорошо проверенные и потому проникнутые рутиной схемы. Напрасно искать в ней оригинальную методологию и смелые исследовательские решения.

Достаточно традиционна в методологическом отношении и не очень богата новыми идеями первая польская монография о творчестве Людмилы Петрушевской, которую в прошлом году выпустила в свет краковская русистка Халина Вашкелевич[12] (с очень подробной библиографией, указателем имен и резюме на русском и английском языках). Но все же в этой живо написанной книге немало интересного: она привлекает не только богатством подобранного текстового материала и биографическими подробностями, услышанными автором книги из уст самой Л.С. Петрушевской, но и серьезными попытками Х. Вашкелевич познать и описать “феномен Петрушевской”. Задача непростая: вынесенная в заглавие формула “Чернушная и прекрасная” (кириллицей), по всей видимости, не в силах всесторонне выразить всю глубину этого “феномена”. Чтобы познакомить читателя с писательницей и ее творчеством, исследовательница, так же как и авторы монографий о Битове и Дружникове, прибегает к испытанному методу, похожему на прием “говорящих голов” в документальном кино: она предоставляет слово главным образом критикам; читатель же пусть разбирается сам. И все же одна мысль автора звучит во весь голос: это “убеждение о (так в оригинале резюме. — В.Щ. ) концентричности и асимметричности творчества Петрушевской. Последняя черта позволяет читать произведения двояко: традиционно (следить за перипетиями героев), а также постмодернистски (поиск значений, дискурсов, зашифрованными иллюстрациями которых являются произведения)” (с. 246). С этой, на мой взгляд, вполне обоснованной точки зрения Х. Вашкелевич в отдельных главах книги анализирует такие произведения, как “Свой круг”, “Такая девочка, совесть мира”, “Время ночь”, “Маленькая Грозная”, “Карамзин. Деревенский дневник”, “Номер Один, или В садах других возможностей”, “Девятый том” и “Маленькая девочка из “Метрополя””.

Еще одна книга о современной русской литературе написана профессором Силезского университета Халиной Мазурек. Называется она “Драматурги из Екатеринбурга: “школа” Николая Коляды”[13] (с библиографией, указателем имен и резюме на русском и английском языках). Книга носит, увы, не концептуальный, а чисто информационный характер: в нее включены основные сведения о творчестве учеников Н.В. Коляды — Олега Богаева, Татьяны Филатовой, Василия Сигарева, Надежды Колтышевой, Натальи Малашенко, Ольги Бересневой и Анны Богачевой. Для польских читателей, в том числе для специалистов по современной русской литературе, имена эти новые и незнакомые, так что книга по-своему полезна.

Драматургии и театру посвящена книга Ирины Лаппо — талантливой молодой исследовательницы, переселившейся в начале 1990-х гг. в Люблин из Могилева и специализирущейся в области этнолингвистики и теории перевода. Книга называется “Мрожек à la russe ”[14] (с многочисленными иллюстрациями, полной библиографией переводов С. Мрожека на русский язык и перечнем русскоязычных постановок его пьес за 1966—2006 гг. с указанием всех действующих лиц и исполнителей). Ее подзаголовок лучше всего перевести с польского как “Театральная рецепция драматургии Славомира Мрожека в русской культурно-языковой среде”. И. Лаппо не только проделала огромную работу, но и написала выдающееся, захватывающее исследование, читать которое — огромное удовольствие, даже если ты не всегда и не во всем с автором согласен. Впрочем, читатели “НЛО” могут познакомиться с обширным фрагментом авторского перевода этой книги в № 6 “Иностранной литературы” за 2008 г. Самой ценной и интересной показалась мне третья глава, в которой рассказывается о том, как зрители в разных уголках Советского Союза — сначала просто Союза, а потом бывшего — воспринимали драматургию Мрожека, адресованную главным образом его соотечественникам, которые понимали с полуслова всевозможные намеки и легко узнавали изображенные польские реалии. Тут ведь надо было учесть множество факторов, и И. Лаппо их учла и описала: это трудности перевода (нехватка языковых эквивалентов, непонятность реалий, различия между польским и русским остроумием), иной бытовой и исторический опыт, а главное — разное понимание театральности, разные театральные традиции и навыки постановки. Оказывается, например, что в Западной Белоруссии смеются совсем не над тем, над чем в Восточной, а в Азербайджане над тем, что сам драматург счел бы вполне серьезным, или вообще не смеются. Самой интересной пьесой Мрожека в этом смысле явились “Эмигранты”: оказалось, что в разных (бывших) советских республиках само это слово понимается по-разному, а разделение на экономических (у Мрожека это полуграмотный работяга) и политических эмигрантов (у Мрожека — болезненно рефлектирующий интеллигент), на котором основан главный конфликт комедии, во многих местах оказалось недоступным пониманию зрителей. Впрочем, другие главы тоже интересны. Вторая, например, посвящена трудностям перевода текстов Мрожека: как, к примеру, надо переводить слово “пан” — “товарищ” или “господин”? Или: как перевести говорящие фамилии и географические названия, чтобы донести до зрителя комически звучащий намек? С большим удовольствием рекомендую эту книгу вниманию читателей.

Я начал свой обзор тем, что в Польше много пишут про Россию, но почти всех авторов интересует одна политика. И завершу его я рассказом об одном совсем недавно вышедшем политологическом исследовании о России. Его автор — профессор кафедры стран Восточной Европы факультета международной политики Торуньского университета им. Николая Коперника Роман Беккер. “Российское политическое мышление времен президента В.В. Путина”[15] (с библиографией и указателем имен) — так называется эта книга. Ее автор — историк по образованию, кандидат юридических наук и доктор политологии; в 1980-е гг. был активным деятелем антикоммунистического подполья. Его перу принадлежат, среди прочего, монография о евразийстве[16] и книга о тоталитаризме[17] . Прошлогодняя монография Р. Беккера о политическом мышлении в путинской России — обширное, интересное и мудро составленное исследование, которое может быть прочитано и как аналитический обзор, и как справочник. Дело в том, что вторая часть книги представляет собой удачную, на мой взгляд, попытку классифицировать и описать все более или менее заметные политические группировки современной России и кратко охарактеризовать их идеологию. Группировки названы следующие (приведу для примера лишь некоторые): “туманная этатократия” и кремлевский лагерь (Б. Грызлов, Ю. Лужков, Г. Павловский), “Наши”; российские “коммунисты” (Г. Зюганов и проч.); популисты (В. Жириновский и проч.); националисты разных оттенков (А. Солженицын, И. Шафаревич, С. Куняев, В. Аксючиц, Ю. Мухин, О. Платонов); русские фашисты (А. Баркашов и др.); евразийцы (от А. Дугина до Х.-А. Нухаева); либеральные демократы разных фракций и оттенков (М. Барщевский, Д. Тренин (“сциентическое западничество”), И. Хакамада, С. Ковалев, В. Рыжков, А. Политковская, С. Юшенков, Ю. Афанасьев); антипутинцы (В. Буковский, Э. Лимонов, В. Новодворская, А. Илларионов). Кроме того, описаны еще социалисты, консерваторы, неоязычники и руководство Русской Православной церкви, которую автор монографии рассматривает как особую политико-идеологическую группировку. Классификация, разумеется, не бесспорная, и можно выразить сомнения относительно того, насколько обоснованным является приписывание упомянутых деятелей к той или иной группе, или относительно дефиниций самих групп. Однако полезная работа проделана, а дальше можно спорить и поправлять. Хорошо уже то, что автор стремится к предельной точности и ясности формулировок. Это относится и к первой части книги, которая называется “Как понять Россию?” и в которой четко сформулированы методологические принципы изучения русской духовно-идеологической и политической жизни, а также предложены основополагающие определения — осуществляющего власть (хозяина-властелина), фашизма, национализма, тоталитаризма, автократизма и т.п. Р. Беккер решительно выступает против романтического лозунга “Умом Россию не понять”, но в то же время предостерегает от искушения, которому поддается большинство западных политических аналитиков, — наложить на Россию привычную сетку западных принципов и понятий. Если это сделать, то окажется, что все в России абсурдно или же является вопиющим нарушением “общепринятых” норм. На самом же деле Россия представляет собой иную, особенную часть западного мира. В ней существуют три основные социальные группы — чиновники, интеллигенция и народ, чего “настоящий” Запад никогда не знал. В миропонимании русских сохраняется архаическое разделение людей на своих, чужих (с которыми можно ужиться) и врагов (которых необходимо уничтожить). Особенно важным для понимания политического мышления русских людей является их трактовка центра мира: это не Рим, не Константинополь, а “мы сами”, то есть Россия и Москва. Еще одно замечание: базилевс в России владеет не только пространством, но и временем: после смерти монарха история как бы “прекращает течение свое”, начинается смута, пока не найдется новый достойный сакрализации правитель. Автор подробно останавливается на недоразумениях лингвистического характера, когда одно и то же слово западного (например, латинского) происхождения значит в России не то, что в Англии или во Франции. Специально для поляков объясняются различия между понятиями правда и истина (по-польски есть только prawda ), а также русский и российский (по-польски только rosyjski , слово же ruski употребляется по отношению к восточным славянам как некоему единству). Лично меня такого рода размышления и выводы политолога весьма радуют, потому что именно политологам чаще всего недостает элементарных знаний из области семиотики культуры, а тем более языкознания и теории перевода.

Из сказанного следует, что польская русистика сохраняет тот высокий уровень, которым отличалась на протяжении всего предыдущего столетия. Издается, конечно, разное, а я старался отобрать для обзора книги интересные и достойные того, чтобы с ними познакомиться. Однако облик научной дисциплины в стране определяется не среднестатистически, а на основании лучших достижений. И я не сомневаюсь, что по крайней мере некоторым из упомянутых мною авторов суждено будет войти во всеобщую историю гуманитарных исследований в области русистики.

Примечания

[1]

Wodzianowska I. Rzymskokatolicka Akademia Duchowna w Petersburgu. Lublin: Towarzystwo Naukowe Katolickiego Uniwersytetu Lubelskiego, 2007. 319 s.

[2]

Mróz M. Z dziejów rosyjskiego katolicyzmu: Kos´ciól⁄greckokatolicki w Rosji w latach 1907—2007. Torun´: Wydawnictwo Adam Marszal⁄ek, 2008. 437 s.

[3]

Ksenicz A. S´ciez. kami bohaterów Antona Czechowa. Zielona Góra: Wydawnictwo Uniwersytetu Zielonogórskiego, 2007. 225 s.

[4]

Malej I. Eros w symbolizmie rosyjskim: Filozofia — literatura — sztuka. Wrocl⁄aw: Wydawnictwo Uniwersytetu Wrocl⁄awskiego, 2008. 362 s.

[5]

Pilarczyk E. Metamorfozy sl⁄owa. Filozofia je˛zyka Pawl⁄a Florenskiego w polskim konteks´cie przekl⁄adowym. Kraków: Collegium Columbinum, 2008. 273 s.

[6]

Polak A. Proza historyczna Bul⁄ata Okudz. awy. Z problemów gatunku i intertekstualnos´ci. Katowice: Wydawnictwo Uniwersytetu S´la˛skiego, 2006. 172 s.

[7]

См.: Nycz R. Intertekstualnos´c´i jej zakre˛ty: teksty, gatunki, s´wiaty // Nycz R. Tekstowy s´wiat. Kraków: Universitas, 1988. S. 56—98.

[8]

Fast P., Jastrze˛bska K. Wczesna twórczos´c´Anatolija Kima: Wybrane zagadnienia poetyki i interpretacje. Katowice: S´la˛sk, 2006. 167 s.

[9]

Szkol⁄a moskiewska w literaturze rosyjskiej / Pod redakcja˛ P. Fasta i K. Jastrze˛bskiej przy wspól⁄pracy A. Mroz. ek. Cze˛stochowa: Wydawnictwo Wyz. szej Szkol⁄y Lingwistycznej, 2007. 179 s.

[10]

Dudek-Listwan T. Andriej Bitow — cz l⁄owiek, dziel⁄o, mys´l. Kielce: Wydawnictwo Akademii S´wie˛tokrzyskiej, 2007. 152 s.

[11]

Suchanek L. Aniol⁄y, biesy i prawda: Pisarstwo Jurija Druz. nikowa. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellon´skiego, 2007. 295 s.

[12]

Waszkielewicz H. Чернушная и прекрасная. Twórczos´c´Ludmil⁄y Pietruszewskiej. Kraków: Collegium Columbinum, 2007. 262 s.

[13]

Mazurek H. Dramaturdzy z Jekaterynburga: “szkol⁄a” Nikol⁄aja Kolady. Katowice: Wydawnictwo Uniwersytetu S´la˛skiego, 2007. 174 s.

[14]

Lappo I. Mroz. ek .àla russe. Teatralna recepcja dramaturgii Sl⁄awomira Mrozka w rosyjskim kre˛gu je˛zykowo-kulturowym. Lublin: Wydawnictwo Uniwersytetu im. Marii Curie-Skl⁄odowskiej, 2007. 266 s.

[15]

Bäcker R. Rosyjskie mys´lenie polityczne za czasów prezydenta Putina. Torun´: Wydawnictwo Adam Marsza l⁄ek, 2007. 332 s.

[16]

Bäcker R. Mie˛dzywojenny eurazjatyzm. Od intelektualnej kontrakulturacji do totalitaryzmu. L⁄ódz. : Ibidem, 2000, 266 s.

[17]

Bäcker R. Totalitaryzm: Geneza. Istota. Upadek. Torun´: Index Books, 1992. 104 s.

Content

Щукин Василий Георниевич Sine ira et studio.Обзор польской русистики за последние три года

Sine ira et studio Обзор польской русистики за последние три года

Примечания