Александр Громов

Человек отовсюду

Пролог

Иногда мне приходит в голову далекий, казалось бы, от насущных жизненных потребностей вопрос: почему иные виды животных вымирают или прозябают кое-как, а другие в то же время благоденствуют? И почему одни племена и народы добиваются многого, а другие влачат жалкое существование? И уж заодно: почему одни люди живы, здоровы и успешны, в то время как другие ничтожны и несчастны, если вообще не мертвы?

Это уже не один вопрос, а три. Ну да все равно.

Я скажу вам, почему так происходит. Это везение. Просто везение.

Биолог-эволюционист заговорит о межвидовой и внутривидовой борьбе, о редчайших полезных мутациях и так далее, а я спрошу: что такое полезная мутация, как не случайное и совершенно незаслуженное везение? Социолог будет долго толочь воду в ступе насчет экономических факторов, вытекающих из географии и менталитета конкретного народа, а я опять-таки спрошу: разве эти факторы – следствие ума или доблести? Отнюдь. Какой-то народ в давние времена завоевал какие-то земли – а ведь запросто мог проиграть ключевую битву и с ней всю войну, причем сплошь и рядом по идиотской случайности. Не проиграл, захапал территорию, пригнул побежденных – значит, повезло. И с менталитетом то же самое. Есть народы-воины, народы-труженики, народы-хитрованы, народы-лоботрясы и так далее. Всяких хватает. Как узнать заранее, какой народ просуществует тысячелетия, а какой исчезнет? Доблесть, ум, пронырливость, внутренняя спайка – на эти материи, взятые сами по себе, я не поставлю и гроша. Просто стечение обстоятельств. Соответствуют стоящие перед народом задачи его менталитету – значит, счастье привалило. Следует рывок, а за ним, глядишь, и блистательный взлет.

Что уж говорить об отдельной личности! Некоторые, правда, бубнят, что помимо «счастливого случая» важны способности и трудолюбие, и я соглашаюсь: да, важны. Но они тоже производные от генов, а значит, случайный фактор. И все эти качества ни черта не стоят, если нет везения прямого, непосредственного, грубого, как кость, брошенная бродячей собаке: жри, скотина! Благодарить только некого: Фатума не существует. Есть только случайности.

Мне везло. Во-первых, я не погиб в войне с землянами на Тверди. Во-вторых, меня там не было, когда разыгрались события, вошедшие в историю Тверди под названием Беспорядков, хотя по сути это была малая гражданская война. Я тогда был на Марции. В-третьих, я уцелел, когда неизвестные силы как следует «пропололи» Марцию. Меня спасла толща самой планеты и географическая близость к ближайшим Вратам.

Большинство населения Лиги Свободных Миров полагает, что Марцию угробили земляне. Я так не думаю – и тому есть причины, – но помалкиваю. Доподлинно известно, что Земля имеет туннельное оружие, и этого оказалось достаточно, чтобы добрый миллиард людей в бывших галактических колониях Земли содрогнулся от гнева и ужаса. Подумать только! Земляне пошли на чудовищное преступление, решившись одним ударом разделаться с единственным конкурентом! Неспровоцированно! Пусть Марция втихую помогала Тверди и другим колониям, пусть немало способствовала обретению ими независимости и тут же подгребала их под себя, пусть технологически развивалась с такой скоростью, что уже становилась могущественнее Земли, но ведь войну-то она не начинала! Отгородилась гипербарьером и накапливала силы.

Ищи, кому выгодно, – этот постулат никто еще не отменял.

Выгодно было землянам. Казалось, они не имели реальной возможности нанести прямой удар по Марции, – ан прямого удара и не потребовалось. Во Вселенной полным-полно энергии, а туннельная бомба – как раз то, что иногда может высвободить эту энергию.

Телескопическая звездочка в созвездии Каминных Щипцов – вот как выглядел для жителей Марции ближайщий к ней двойной пульсар с каким-то там цифро-буквенным индексом по каталогу. Две нейтронные звезды, кружась в бешеном хороводе, излучали, естественно, гравитационные волны, за счет чего мало-помалу сближались и еще активнее теряли на излучение энергию орбитального движения. Обычное дело, таких звездных пар в Галактике хватает. И все они кончают одинаково: рано или поздно нейтронные звезды падают друг на друга и, сливаясь, коллапсируют в черную дыру. Предсмертный электромагнитный вопль проваливающейся в никуда материи обычно краток, не более секунды, но как минимум сопоставим по силе с излучением всей Галактики.

Так и вышло.

Вдобавок Марция оказалась почти точно на центральной оси джета – узкой струи с наиболее мощным и жестким гамма-излучением. При расстоянии до пульсара, оцененном в двадцать два парсека, на планете не могла уцелеть никакая жизнь, исключая, может быть, микроорганизмы в толще горных пород на значительной глубине.

При этом научники Марции знали совершенно точно: ничего подобного в нашу эпоху произойти не должно. Ну никак не должно! Двойной пульсар был давно известен, параметры орбитального движения изучены, расчетное время слияния нейтронных звезд во всяком случае превышало шесть-семь миллионов лет. Уйма времени! Живи да радуйся! Да вся история человечества как биологического вида не один раз укладывается в этот срок! Что такое шесть миллионов лет для человека? Вечность. А для государства? Тоже вечность.

Пожалуй, даже вечность, помноженная на вечность.

Но случилось то, чего по всем канонам физики не могло случиться. Нейтронные звезды слились, породив гамма-всплеск. Отнюдь не рекордной интенсивности. Средненький.

Ни и слабого было бы вполне достаточно.

Для немногих уцелевших феномен разгадывался однозначно: вмешательство извне. Туннельная бомба, и только она. Что же еще могло вызвать гибельный для Марции катаклизм?

Война без объявления и ответных действий. Какие уж там ответные действия! Хлоп! – и все кончено. Одним ударом.

Это даже не война. Ведь не воюет же человек с тараканом, пристукивая его тапком! Он просто безнаказанно убивает жалкое насекомое из общих понятий о санитарии.

И полагает совершенно искренне, что теперь ему станет легче жить.

Пока Марция накапливала силы для неизбежной схватки с Землей за доминирование в Галактике, земляне нанесли упреждающий удар. Подлый и неспровоцированный.

Погибли десятки миллионов. Спаслись десятки тысяч. И каждый спасшийся люто ненавидел Землю, проклинал Землю, жалел о том, что Марция не начала войну первой. Среди тех, кто успел улизнуть с Марции через Врата, оказалось немало людей с поврежденным рассудком, но и те, чья психика отделалась лишь контузией, то впадали в оцепенение, не в силах поверить в случившееся, то принимались вопить и бесноваться, выкрикивая проклятия землянам вперемежку с именами погибших детей, жен, мужей, родителей…

Здравые мысли пришли со стороны тех, кто принял у себя беженцев. Земля? При чем тут Земля? Каково расстояние между Марцией и источником гамма-всплеска? Двадцать два парсека? Иными словами, чуть более семидесяти световых лет? Ну-ну. То, что земляне применили туннельное оружие задолго до того, как о нем поползли первые темные слухи, еще полбеды. Интереснее другое: Земля, выходит, атаковала Марцию еще в те времена, когда та считалась лояльной процветающей колонией и еще даже не думала отгораживаться гипербарьером! Небывальщина. Нонсенс. Закон причинности неумолим: следствие не может опережать породившую его причину. Нет, Земля никоим образом не могла быть виновницей гамма-всплеска, погубившего Марцию!

Но кто же тогда?

Кто?

Часть первая

Шпион

Глава 1

Небольшой, но уютный домик в полосе тенистых рощ к северу от Нового Пекина, казалось, был окружен только живой изгородью, но в ней пряталась проволока, а поверх кустов наверняка раскинулась сеть невидимых лучей, преодолимых разве что для мелкого насекомого. При въезде меня тщательно проверила охрана.

– Живой? – Бывший президент Тверди ходил вокруг меня, затем рискнул дотронуться. – Нет, правда живой… Удивительно. Даже не верится. А я уж невесть что себе вообразил. Это ты хорошо сделал, что жив остался.

– Я тоже так думаю, – невесело усмехнулся я.

Мы обнялись. Потом выпили по полстаканчика настойки из ягод брюкводрева. Пробрало.

– Отец…

– Сын.

– Как мама?

– Уже знает, что ты цел. Как это было?

Мне не хотелось вспоминать и не хотелось рассказывать. Я сжал повествование до нескольких фраз.

– Очень просто. Никто ничего не ожидал, конечно же. Сам знаешь, в таких случаях никто никогда ничего не ожидает. Внезапно отрубилась связь с половиной планеты. И еще пошли сбои в электроснабжении – там же единая сеть, не то что у нас. Ну, ясное дело, первая мысль: авария, ничего страшного, починят… Потом небо на горизонте осветилось… нехорошо так осветилось, пугающе. Я понял: катаклизм. Вовремя понял, надо сказать. Ноги в руки – и к Вратам, пока они еще действуют. Не был бы я темпирован – нипочем не успел бы.

Отец налил еще – мне снова полстакана, а себе чуть-чуть.

– Выпьем, сынок.

Я не заставил просить себя дважды. Мне было необходимо выпить. Как ни старался я прийти в себя в течение многих дней, а все-таки еще не пришел окончательно.

– Наверное, чувство самосохранения у меня могучее, – невесело пошутил я, заев жгучую жидкость ягодами.

– Разве это плохо? – возразил отец. – У тебя позади война, партизанщина, спецоперации. Ты подготовлен и к ожидаемому, и к внезапному. Был шанс – и ты его использовал. Это нормально.

– Только что ты удивлялся, – напомнил я.

– Правда? Ну, это все равно. Расскажи подробнее.

– Вместе со мной спасся один теоретик, он грубо прикинул, сколько энергии доставил на Марцию гамма-всплеск. Примерный эквивалент – одна десятимегатонная бомба на каждый квадратный километр поверхности. Само собой, на освещенной гамма-всплеском стороне планеты не осталось ничего живого. Теперь представь ударную волну в атмосфере. Она пошла на теневую сторону. Бурлящая огненно-бурая стена. Бурая – это из-за двуокиси азота. Компоненты атмосферы вступили в реакцию. – Я помолчал. – Честно говоря, я не понимаю, почему с планеты вообще не сорвало атмосферу. – Помолчал еще немного и добавил: – А может, и сорвало…

Варлам Гергай тоже помолчал, пытливо глядя мне в лицо. Вероятно, он не мог сразу понять, почему я рассказываю так сухо. Но все же понял и налил мне еще. Я выпил.

Нет таких красок, чтобы описать то, чему я был свидетелем и участником. А если есть, то я знал, что не смогу ими воспользоваться. Психика не выдержит. То, что творилось у Врат, мне вовек не забыть. Население высокоразвитых миров паникует ничуть не меньше, чем мы, низкоразвитые. Может быть, больше. Цивилизованным вообще свойственно чересчур высоко ценить свои жизни.

Если бы не паника, спаслись бы еще тысячи. Все Врата Центрального Узла работали от резервных источников питания, они продолжали работать, видимо, до самого конца, и если бы удалось организовать грамотную эвакуацию… А! Кто стал бы ее организовывать? Ни времени, ни подготовленного персонала. Лишь обезумевшие толпы одетых кое-как людей, бешеные драки за право пройти первым, плотные пробки из тел в дверях и прочих узостях, звериный рык, хруст ребер, пронзительные крики женщин, детский плач, топтание упавших…

Я не хотел вспоминать об этом, и Варлам Гергай понял меня. Много ли толку с того, что я спас, вытащив буквально из-под ног толпы, женщину с грудным ребенком? Их спас, а кого-то ведь и убил этим действием. Наверное. Сбитый ударом моего кулака ополоумевший мужчина в одном исподнем был, наверное, затоптан. Да что там говорить, спасся я – значит, не успел спастись кто-нибудь другой.

Говоря откровенно, и сам-то я спасся только потому, что уже был в бегах целых тридцать минут и на всех парах несся к Вратам. Но об этом, а главное, о том, что предшествовало моему бегству, я совсем не хотел вспоминать.

Хорошо еще, что все жизненные процессы человека на Марции протекали втрое-вчетверо быстрее, чем на любой другой планете, а проще говоря, все население было темпировано. Если бы не это, спасшихся было бы куда меньше. Очень многие просто не успели бы добраться до Центрального Узла.

Эвакуировались на Твердь, на Дидону, на Новый Ямал, на Хлябь и так далее – на все планеты Лиги Свободных Миров, связанные с Марцией стационарными гиперпереходами. В дикой спешке операторы Центрального Узла пробили несколько временных гиперканалов; я воспользовался одним из них. Врата открылись на Тверди, но лишь полный идиот счел бы удачей это обстоятельство. Прорвавшиеся во Врата люди оказались в песчаной пустыне, в полдень, в сухой сезон. Врата медленно дрейфовали над волнистым песком, а люди выпрыгивали и выпрыгивали из них – ошалевшие от страха, мало что соображающие, не понимающие еще, удалось ли им спастись или нет.

Я тоже этого не понимал.

Песок обжигал. Солнце палило. Врата дрейфовали, из них вываливались люди. Это продолжалось минут двадцать пять независимого времени.

Затем Врата исчезли.

Последней из них выпала женщина средних лет и сейчас же истошно закричала, забегала, ловя руками что-то невидимое и несуществующее. Не знаю, кто у нее остался на той стороне. Муж? Дети? Престарелая мать? Не знаю. Никто не обращал на нее внимания, все спасшиеся стенали на разные голоса и совершали разнообразные бессмысленные действия. Никто поначалу не обращал внимания на жгучее солнце и раскаленный песок. Наверное, каждый из этих людей потерял кого-то из родных, но это было еще не самое худшее. У людей отняли их мир. Навсегда. Бесповоротно. Жизнь спасена – но жизнь и рухнула. Пустота…

Я выждал немного времени – ровно столько, чтобы люди выплакались и накричались, но чуть меньше, чем надо людям для того, чтобы в их головы забралась мысль о самоубийстве от отчаяния и полного отсутствия перспективы. Перспектива-то была.

Я выждал – и гаркнул. Природа не обидела меня мощью голосовых связок. Я орал грубо, как фельдфебель на плацу, и люди начали стягиваться ко мне. Из них я выхватывал наименее потерянных и отдавал им распоряжения. Кое-кого пришлось подбодрить оплеухой. Мне, даже не марцианину, выпало стать стержнем для кристаллизации аморфной человеческой массы просто потому, что иного стержня не нашлось. И ладно, решил я. Справлюсь не хуже других.

Я справился. Опыт сам по себе великая вещь, а военный опыт – сугубо. Из толпы в две с половиной тысячи человек я был, наверное, единственным, кто воевал и умел командовать. Для начала я пошевелил ногой песок там и сям – оттуда выскочила многоножка знакомого вида. Медленно выскочила – она ведь не была темпирована, жила в привычном времени… Ага, значит, мы точно на Тверди, ошибки нет. Плохо, что в пустыне. Придется как-то выкручиваться.

Наведение порядка потребовало времени. Ускоренная жизнь марциан – не всегда преимущество. Темпированный человек может двигаться втрое-вчетверо быстрее человека обыкновенного, а значит, меньше обжигается о песок, но ведь и воду темпированный потребляет в соответствии с ненормальной скоростью всех процессов в организме. А воды у нас не было.

Солнце, стоявшее поначалу в зените, немного сползло вниз к тому времени, когда я навел какое-то подобие порядка, и я уже мог ориентироваться по сторонам горизонта. Прежде всего: в какой мы пустыне – Восточной или Прибрежной? Если первое, то плохи наши дела. Если второе – можно побарахтаться не просто так, а с хорошей надеждой на удачу.

Никакого транспорта. Никакой связи. Никакой пищи, а главное, никакой воды. В первый же час случилось несколько солнечных ударов. Я буквально заставлял людей обматывать головы тряпками, безжалостно конфискуя излишки одежды у тех немногих, кто имел такие излишки. Я бил по морде слабых духом и заставлял двигаться. Жаль, что у меня не было палки, – тогда мне не пришлось бы бросить нескольких слабаков, ни в какую не желавших двигаться. Я бросил их, потому что должен был спасти остальных.

Кончился день, долгий как вечность. Ночь принесла прохладу. В свете двух лун и Карлика мы выбрели к пересохшему руслу и двинулись по растрескавшейся глине. Никто не искал нас на Тверди, и мы должны были сами выйти к людям – или умереть.

Дети хныкали и просили пить. Многие взрослые вели себя не лучше. Наверное, им никогда в жизни не приходилось терпеть. Я успокаивал одних, угрожал другим, подбадривал зуботычинами третьих. За ночь от нас отстало еще несколько человек. К сожалению, я не мог убедить всех сломленных в том, что они не сломлены. Я-то знал, когда человек бывает сломлен по-настоящему! Эти люди просто пали духом – поправимое дело! Но их было слишком много, а я – один.

Не спать! Идти! Днем будет стократ тяжелее, поэтому нужно пройти за ночь как можно большее расстояние! Долгая-долгая ночь для темпированных… Адская ночь. Я позволял людям лишь короткие привалы. Ничего, пусть умучатся! Природа не терпит пустоты, поэтому будем вытеснять отчаяние усталостью! Вперед! Шире шаг, сволочи, нытики, ублюдки, дармоеды!..

Сухое русло выписывало пологие меандры. В общем оно вело на юг, но куда конкретно – я понятия не имел. Что, если этот временный водоток исчезает в пустыне? Тогда смерть. Обманутые люди, пожалуй, растерзают меня, и это будет лучше, чем умирать от жажды…

На рассвете с юга пахнуло морем. В полдень нас заметили с рыбацкого суденышка.

– А досталось тебе, – сказал отец не сочувственно, но констатирующе. Он знал, что я не потерплю и тени сочувствия к себе. – Но знаешь, ты спас кучу людей.

– Ну, спас и спас, – буркнул я. – Так получилось. И ты бы спас, если бы пришлось. К чему эти слова?

– К тому, что я не удивлен. Сын у меня что надо. Выпьешь еще?

– Да.

– Кстати, ты уверен, что Тверди не грозит этот гамма-всплеск?

– Абсолютно. Где Марция, а где мы. До нас излучение доберется при моих праправнуках, да и то мы не попадем в джет, а вне его энергетика совсем не та. Где у нас на небе Марция? В созвездии Кота. А где источник гамма-всплеска? В созвездии Плуга. Вот так примерно, глянь. Мы совсем не на одной оси. Бояться рано, а может, и вовсе не надо…

Я показывал на пальцах наше взаимное расположение в галактическом пространстве и старался не думать о тех, кого я не довел до моря, не смог довести. И о тех, кто умер на пустынном берегу, прежде чем здоровенная ржавая баржа, выполнявшая функции спасательного судна, забрала нас. Я знал, что смогу заставить себя не вспоминать о них. Потом. Попозже.

А пока мне надлежало как следует выпить.

– Помнишь, как мы с тобой вот так же сидели, бывало, под пивко? – спросил Варлам.

Я кивнул. Были времена – и прошли. Теперь моему отцу, экс-президенту и лидеру оппозиции, здоровье не позволяло как следует поддержать компанию. Пиво он вовсе бросил пить, чтобы не росло брюхо. Крепкие напитки еще употреблял, но крайне умеренно. Я прожил на Марции два года и благодаря темпированию постарел лет на семь, а мой отец, никуда не отлучаясь, живя с нормальной человеческой скоростью, выглядел так, будто прошло аж целое десятилетие. Политик – притягательная для многих и вредная для всех профессия.

– Я хотел бы знать, как устроят спасшихся с Марции, – заявил я.

– Об этом теперь не у нас голова болеть должна, – с деланой небрежностью возразил Варлам. – Ты уже спас их, чего тебе еще? Не переживай, их устроят как надо. Они же все-таки марциане… не балласт. Пригодятся. Среди них ведь небось ученые есть, инженеры, квалифицированные рабочие… Не будет Игнатюк дураком, так пристроит их к делу… если только их от него не переманят. Но об этом после…

Было видно: отец жалеет о том, что гибель Марции не пришлась на время его президентства. Вышел бы интересный расклад. С другой стороны, Савелий Игнатюк, нынешний президент Тверди, тоже был замазан, пусть формально, в борьбе против Земли – и именно с ней ему теперь придется иметь дело, поскольку второй игрок – Марция – навсегда выбыл из борьбы. Невероятно ускоренная, быстро обгонявшая в развитии Землю цивилизация была – и вся кончилась. Расклад сил в Галактике изменился радикально. Не знаю, устроили ли земляне у себя всепланетный фейерверк на радостях. Я бы на их месте устроил.

– Если Земля вновь предпримет вооруженное вторжение, нам не устоять, – сказал я. – Она раздавит нас шутя и снова станет для нас метрополией.

– Расслабься, – вяло махнул рукой отец. – Не станет. Что мы для Земли? Источник скандия, и только. Майлз Залесски торговал скандием с Марцией, теперь опять будет торговать с Землей. Что было до восстания, то и будет, только вместо Администрации – самоуправление. На Земле за это время тоже чуток поумнели, их устроит формально независимая Твердь. Чего ради тратить деньги и лить кровь? Ты пей, пей.

– А ты?

– Капельку. – Он сам плеснул себе на донышко. – Ну, давай за Твердь!

– За Твердь!

Настойка обожгла пищевод. Я потянулся за маринованными улитками.

– Значит, все возвращается на круги своя?

– Все развивается по спирали, – наставительно заметил отец. – Как ни крути, а все-таки мы вскарабкались на новый виток. Полной независимости, о которой мы мечтали, не получилось и не могло получиться, но сейчас… Сейчас мы свободнее… чуточку.

Я удержался от замечания о том, сколько крови было пролито за эту «чуточку».

– А народ?

– Слушай, ты как ребенок прямо! – рассердился отец. – Народ? Что такое народ? Он то, что мы из него делаем. Счастлив ли он? Куда там! Народ не бывает счастлив. Ни-ко-гда! – Он помахал пальцем перед моим лицом. Кажется, его слегка развезло. – Но мы убедили его в том, что он стал свободнее! Ты, конечно, скажешь, что он этого не чувствует. А я тебе скажу: народ чувствует то, во что верит. В прежней Администрации сидели дураки, ха-ха. Это надо же додуматься – иметь один радиоканал и несколько чахлых газетенок на всю Твердь! Теперь у нас гораздо больше возможностей для убеждения. Телевидение, пресса, прочая культура… Твоя мама была министром культуры, ты знал?

– Знал.

– А потом начались Беспорядки. – Отец пригорюнился. – Где-то что-то мы проворонили, и я даже знаю где и что… Не тем людям я доверился… Ладно, замнем. Капни-ка мне еще, чего уж там печень беречь…

– А не хватит ли тебе на сегодня?

– Капни, я сказал!

Я капнул, уже прикидывая, как бы мне поскорее покинуть особняк опального экс-президента. Кажется, несгибаемый Варлам Гергай собирался впасть в состояние слезливой болтливости. Ссориться с ним я не хотел, а поддакивать пьяным слезницам – увольте.

Но я недооценивал своего биологического отца. Выпив, он и не подумал распускать сопли.

– Почему от тебя так долго не было донесений? – спросил он.

Не «известий», а именно «донесений». Отец сохранил точность в формулировках. Работа прежде всего. Черные корабли в небе Марции. На этой планете их замечали чаще, чем где бы то ни было. Загадка из загадок. Ребус-фактор.

– Не о чем было доносить, – сказал я. – Ничего нового. Последние месяцы вообще никаких новых свидетельств. Как будто они вообще исчезли, эти черные корабли.

– А твои информаторы?

– Я знаю столько же, сколько они. А ты знаешь столько же, сколько я. По-видимому, марцианам так и не удалось установить, что же это за объекты – черные корабли. Не по зубам оказалась задачка.

– Уверен?

– Я уверен только в том, что теперь марциане не обставят нас в этом деле, – пробурчал я. – Некому обставлять.

Отец дернул углом рта.

– Только если кто-нибудь из круга посвященных не спасся…

– Вероятность мала, – возразил я. – Согласен?

Он счел полезным напомнить мне, что и малую вероятность в нашем деле нельзя сбрасывать со счетов. К старости многие люди становятся до отвращения дидактичными, им кажется, что они приносят миру бездну пользы, изрекая банальности. Жаль, что старость начала наваливаться на отца так скоро. А каков был!.. Варлам Гергай, один из лидеров Сопротивления, бесстрашный боец и умный тактик, сумевший превратить поражение в победу, первый всенародно избранный президент Тверди…

Теперь это осталось в прошлом. Мой отец мечтал, чтобы народ Тверди жил в соответствии с его идеалами, а народ просто хотел жить по-человечески. Лозунги – плохая замена хлебу. Варламу Гергаю не простили голода, коррупции, беспорядков. Потери территории, когда Северный материк отделился и заключил с Землей собственный договор, ему тем более не простили. Он пытался договориться с Марцией о поставке новой партии «темпо» для подавления сепаратизма – и получил категорический отказ. Всенародного президента могли бы и прихлопнуть, не дожидаясь, пока он сам упадет, но как-то обошлось. Смешнее всего было то, что народ бурно приветствовал Савелия Игнатюка, ожидая, что при нем все пойдет иначе. Как именно иначе – это еще могли приблизительно объяснить многие. Почему все должно пойти иначе – не знал никто, да и вряд ли кто-нибудь задавал себе этот вопрос. Неужели только из-за новых людей во власти? В какой власти? Самый могущественный человек на Тверди – отнюдь не президент, а Майлз Залесски. Я знал, что этот розовый старичок еще жив, бодр и по-прежнему управляет промышленной империей, а его сынок Боб, мой студенческий приятель, помогает отцу как толковый, почтительный и вполне лояльный наследник, ничуть не рвущийся вступить раньше времени в права наследства. Повезло старику Майлзу с сынишкой.

Зато моему отцу не повезло с мечтой.

Он еще хорохорился, еще не верил, что навсегда вычеркнут из влияния на какие бы то ни было события. Он еще готовился к новому прыжку и решающим боям, а был отработанным материалом, стреляной гильзой. Мне было жаль его.

– Плохой расклад, – сказал он. – Простой расклад. Всегда худо, когда расклад прост, тут особо не поманеврируешь. Нам очень нужны сведения о черных кораблях. Чьи они? Корабли ли они вообще, а если не корабли, то что? А если корабли, то чьи? Сейчас Земля вновь стала главной силой в Галактике. Пусть пока все тихо, но перспектива мне не нравится. Нет противовеса.

Да, подумал я, очень хорошим противовесом была Марция! Забыл преподанный тебе наглядный урок? Марция сколачивала Лигу Свободных Миров, где только она одна была свободна. Остальных она гнула так, что куда там неповоротливым миндальничающим землянам!

Потому что кое в чем она была сильнее Земли. Что же с нами будет, если мы вступим в контакт с цивилизацией, породившей черные корабли? Отдадимся под покровительство тех, кто сильнее землян? Опять?

– Надо во что бы то ни стало сохранить Лигу, – сказал отец. – Обязательно. Без Марции она стала скорее декоративным образованием. Сейчас Земля понемногу начнет прибирать Лигу к рукам, и вот тебе мой прогноз: у нее это получится. На какое-то время, надеюсь, недолгое. Потом начнется второй раунд драки, и в гонг ударим мы. Лиге нужен новый лидер.

– Твердь? – не удержавшись, съязвил я.

– Твердь. Только гораздо более могущественная, чем ныне. Благодаря либо «темпо», либо черным кораблям.

Господи, да он был не в своем уме!

– «Темпо» потеряны, – осторожно понизив голос, сказал я. – Их ведь можно было культивировать только на Марции. О пресловутых черных кораблях как никто ничего толком не знал, так и не знает. Наверняка эту тему копают и земляне, да только вряд ли что-нибудь выкопали. Будь иначе, все отделившиеся колонии почувствовали бы это, и мы не в последнюю очередь. Либо задачка оказалась землянам не по зубам, либо пресловутый ребус-фактор совершенно бесполезен. В смысле, можно знать, но нельзя применить.

– Уверен? – спросил меня Варлам.

– Да. Почти да.

– «Почти» – отвратительное слово, – поморщился он. – Значит, ты не уверен до конца. Ну и правильно, не дурак же ты. Что это такое – черные корабли? Мы должны это знать. Мы должны узнать это раньше других.

Я пожал плечами. Приходилось говорить банальности.

– Версию об оптической иллюзии нельзя рассматривать всерьез, – сказал я. – Оптические иллюзии не защищаются, уничтожая тех, кто напал. Следовательно, приходится признать, что черные корабли материальны, и тут возможны только две гипотезы. Первая: мы имеем дело с нечеловеческой цивилизацией. Вторая: хозяева черных кораблей все-таки люди. Это маловероятно, но теоретически возможно. Рванула же Марция вперед при помощи «темпо». Если какая-то другая группа людей, скажем, население какой-нибудь колонии, начала раньше или если оказавшиеся в их распоряжении средства обладали большей эффективностью, то… все возможно. Чисто теоретически, конечно. Жаль, что это трудно проверить.

– На Марции у тебя не было доступа к секретным архивам?

– Кое-какую информацию удалось добыть через агентов, но результата – ноль. Если в каких-то архивах и хранятся сведения об истоках цивилизации хозяев черных кораблей, то уж точно не в марцианских.

– В земных?

– Конечно. С них бы я и начал, если бы мог.

– Сможешь.

Мне показалось, что я ослышался. Но по тому, как отец держал паузу, я понял, что ослышки нет и что он говорит серьезно.

По-видимому, он собирался дать мне какое-то задание. Не попросить, как отец может просить сына, а именно приказать. Мне! Как будто для политического трупа, каковым он является, еще ничего не было кончено. Можно подумать, я был обязан выполнять его распоряжения!

Хотя, если взглянуть на это с другой стороны… чем еще мне заниматься?

Но – как? Та сеть, что я сплел на Марции, перестала существовать вместе с марцианской цивилизацией. Может быть, уже сплетена новая сеть – на Земле – и мне остается только подключиться к работе под каким-нибудь прикрытием?

– «Темпо» тебя больше не интересуют? – спросил я.

– Еще как интересуют… Ты еще можешь ускориться?

– Не знаю.

– Лови!

Он швырнул в меня скомканной салфеткой. Комок попал мне в грудь. Я промахнулся, пытаясь поймать его на лету.

Так бывает со всеми, кто возвращается к нормальному ритму после долгого пребывания в темпированном состоянии. Человек все еще воображает, что он может запросто поймать эту самую салфетку несколько раз, пока она летит, но летит-то она теперь втрое-вчетверо быстрее, чем раньше! Точнее, человек теперь реагирует втрое-вчетверо медленнее, но поправка сути не меняет – что в лоб, что по лбу.

– Понятно, – сказал Варлам. – А теперь ускорься.

– Не хочется.

– Неужели и для меня не попробуешь?

Я попробовал. Мне пришлось взвинтить себя, а для этого лучше всего как следует разозлиться на что-нибудь или на кого-нибудь. Злиться я всегда умел, но этого не потребовалось. Я просто вспомнил то, что творилось на Марции в ее последние часы.

Через три минуты независимого времени я вернулся в нормальный ритм. На большее меня не хватило. Я чувствовал себя вымотанным, как после двадцатикилометрового марш-броска с полной выкладкой. Зато голова стала совсем ясной, а от алкоголя в крови, наверное, не осталось и следа.

Отец тотчас набулькал мне стаканчик, предлагая исправить это упущение. Я предпочел сначала отдышаться.

– Убедился? – сказал он. – В тебе еще сидят эти бациллы, еще не все передохли. Теперь слушай: земляне собирают уцелевших марциан и даже не делают из этого особой тайны. Само собой, им нужны не люди, а то, что в них сидит. Ясно и ребенку: они хотят вырастить культуру «темпо». Если у кого-то и могут найтись подходящие для этого технологии, то только у землян.

– У них может получиться? – задал я ненужный вопрос.

– Не знаю! Но если у них получится… сам сообрази, что с нами будет.

Сообразить было нетрудно. Если мы отстояли независимость только благодаря поставкам «темпо» с Марции, то теперь легко можем потерять ее – даже ту чисто номинальную независимость, что ныне имеем. Тут все зависит от доброй воли Земли, а мне не нравится зависеть от чьей-то воли, хотя бы и сто раз доброй. А если земляне получат «темпо», то кто поручится, что им не придет в голову наказать нас за прошлые грехи как следует? В данный момент они и без «темпо» могут легко разделаться с нами, но с «темпо», пожалуй, сделают это без потерь. Ну разве не соблазн?

Я был вынужден согласиться с отцом.

– Земляне собирают марциан всюду, где их находят, в том числе и у нас, – сказал он. – О принуждении речи нет. Предлагают хорошие условия, работают культурно, денег не жалеют. Есть сведения, что они свозят марциан на Прииск. Зачем – сам догадайся. Я хочу, чтобы и ты отправился туда же.

– Что еще за Прииск? – спросил я.

– Нельзя быть таким нелюбопытным, – укорил меня отец. – Читай материалы, они в открытом доступе.

Глава 2

Я проснулся с криком. Во сне я опять видел гибель Марции – огненно-бурую стену, надвигающуюся от горизонта, панику, оцепенение перед лицом неизбежной смерти… Тем, кто не успел покинуть планету, пришлось пережить ужасные последние мгновения. Кто не сгорел заживо, тот отравился двуокисью азота или был сметен ураганом как пылинка. Уж лучше было оказаться на обращенной к источнику гамма-всплеска стороне планеты: раз – и кончено. Ни страха, ни сожаления. Мгновенная смерть без всяких предвестников катастрофы.

Хотелось закричать: «Это нечестно! Мы на такое не подписывались!» Крикнуть-то можно, а кто услышит? Вселенную не интересуют наши крики. Трудно отделаться от мысли, что она горазда на подлости, но чего нет, того нет. Она просто такая, как есть, ей нет до нас никакого дела, и не ее вина, что нам приходится в ней жить. А также умирать – чаще без помощи с ее стороны, но иногда и по ее прихоти.

Наверное, каждый человек держит в уме возможность – о, чисто теоретическую! – гибели целой планеты, да только представляет ее себе не так. Должны быть отдаленные предвестники катастрофы, осознание опасности, затем борьба, ибо кое-как бороться мы умеем, далее эвакуация, если борьба не привела к успеху, трогательные прощания тех, кому не повезло, сложные сплавы благородства и подлости в ожидании последнего мига… К подобной литературщине мы в принципе готовы и думаем, что имеем право ждать именно такого сценария. А нас – хлоп! – уничтожили единым махом, как болезнетворных бацилл. Простерилизовали планету. Кто смирится с этим?

Глубоко верующие – эти да, могут утешиться соображением о наказании за грехи. Беда в том, что большинство марциан, насколько я успел узнать этот народ, не были очень уж религиозными. Как они костерили землян, веря в то, что именно земляне уничтожили их ласковый мир! И какого труда стоило убедить их в том, что земляне тут ни при чем!

Не всех, кстати, удалось убедить. Не всякий рассудок смирится с мыслью об отсутствии виновного.

Что будут делать эти люди, если землянам удастся вывезти их на планету с названием Прииск? Мстить кому попало за то, что действительность не похожа на их представления о ней?

Ночь за окном была на исходе, багровый глаз Карлика клонился к закату. С полчаса я пытался опять заснуть и не преуспел в этом. Тогда включил ночник и начал думать.

Прииск… Вчера я прочитал о нем все, что нашел в открытом доступе. Действительно, надо было только задействовать компьютер. У Варлама он был. Уж такую-то продукцию и Земля, и Марция продавали слаборазвитым мирам без ограничений и особых наценок. Компьютер стремительно входил в моду на Тверди, хотя большинству фермеров он был нужен, как корове лишняя пара рогов. Если я не ошибаюсь, в древние времена на Земле некий старикашка по имени Сократ любил гулять по рынку, восклицая: «Как же много на свете вещей, без которых можно обойтись!» На Тверди не нашлось своего Сократа, и население, все еще с трудом сводящее концы с концами, отдавало последние гроши, радостно «приобщаясь к цивилизации». Ну да черт с ним, с населением…

Мнеморедуктор мне не понадобился. Данных было немного: справочная информация и короткие клипы. Сведения довольно куцые, но странно уже то, что их оказалось возможно найти в такой дыре, как наша Твердь.

Итак, Прииск. Название планеты прямо указывало на месторождения каких-либо редких ископаемых. Воображению рисовалась рудничная планета: шахты, карьеры, громоздящиеся там и сям терриконы, минеральная пыль в воздухе, грохот механизмов, серые робы и серые лица рабочих… Оказалось – ничего подобного. Прииск был роскошной планетой, превосходящей комфортом даже Марцию. Девять десятых его территории покрывал океан, материки отсутствовали напрочь, зато имелось множество крупных островов, сгруппированных в несколько архипелагов. Далеко не каждый остров был райским местечком, попадались среди них и холодные, и чересчур жаркие, и ежегодно принимающие на себя всю мощь тайфунов, и сейсмические, – но были и другие. Райские уголки, земли обетованные. По-разному райские. Способные удовлетворить самый требовательный вкус и как будто учитывающие тот факт, что вкусы у всех разные.

В том-то и дело. Безумно дорогой, но фантастически разнообразный курорт. Состарившиеся бизнесмены, отошедшие от дел политики, богатые молодые бездельники приискивали себе местечко, максимально удовлетворяющее их нуждам и фантазиям, арендовали облюбованный участок земли, строили дворец или просто бунгало и начинали жить в свое удовольствие. Давно освоенная, райская, безопасная планета… Местная фауна не выдержала конкуренции с завезенной живностью и благополучно вымерла, за исключением нескольких десятков специально охраняемых видов, флора еще держалась, но тоже сдавала позиции. Ни опасных для человека хищников, ни ядовитых змей и насекомых, ни деревьев с отравленными шипами… Чем не благодать? Доживай свой век и радуйся, если позволяет счет в банке!

Денежные тузы составляли элиту Прииска. На нее работала обширная инфраструктура: терраформирователи, климатологи и метеотехники, строители, гиды, актеры, инструкторы по тем или иным видам спорта, биологи какого угодно профиля и медики всех специальностей. Педиатров, правда, было немного, зато геронтологов – хоть отбавляй. Отдельно – биотехники. На Прииске находился крупнейший центр биотехнологий во всей обитаемой Вселенной. Сначала я недоумевал, почему именно там, но как только узнал о производстве андроидов с заданными свойствами, все стало на свои места. Безропотные слуги, секс-рабыни и секс-рабы. Обожающие, надо полагать, своих хозяев. А может, и стервы для любителей остренького, может, и садистки-мазохистки, но управляемые. Я удивился, узнав, что андроид базовой модели стоит не так уж дорого по местным меркам.

– Теперь понимаешь, зачем марциане нужны на Прииске как можно скорее? – говорил мне Варлам, тыча вилкой в голографический экран. – Там научная база, там лучшие ксеномикробиологи. Если они не справятся с проблемой, то вообще никто не справится. Землянам нужна технология выращивания «темпо»…

Еще бы не нужна. Достаточно темпировать несколько батальонов коммандос – и подавление беспорядков во внеземных колониях станет рутинным недорогим делом. Да и кто осмелится бунтовать, зная, что метрополия овладела этой технологией?

Я бы точно не решился.

– Завтра утром земляне отправляют на Прииск группу марциан, – продолжил отец. – Тебе надлежит присоединиться к ней.

– В качестве марцианина? – криво ухмыльнулся я. – Меня раскусят в момент.

– В качестве тебя самого, каков ты есть. Возможно, все это время мы подносили сосиску не к тому концу собаки. Теперь попробуем иначе. Ты был дипломатом на Марции, вкусил прелестей цивилизованной жизни на развитой планете и не горишь желанием провести остаток жизни в нашем захолустье. Перспектив карьерного роста при Игнатюке у тебя нет. Ты жалеешь, что поставил не на ту лошадку, и готов сотрудничать с землянами. Годится?

– Первый же сеанс ментоскопии… – начал я.

– …Выявит твою биографию и твои знания, но не владеющие тобой мотивы, – подхватил Варлам. – Сыграть как надо ты сумеешь, тем более тут и играть-то нечего. Будь открыт, ничего не скрывай. Расскажи им всю правду о своем участии в подполье и партизанской войне. Сообщи, для чего ты был послан на Марцию. Дай понять, что я, Варлам Гергай, твой отец, одобрил твой вояж на Прииск. Вся наша война против Земли с самого начала была ошибкой, ты ведь в это веришь?

– Почти.

– Жаль, что не полностью. Но, может, и лучше, если в твой психологический портрет земные спецслужбы запишут сомнения. Так будет натуральнее. Уж если они не поверят очевидной правде, так чего они стоят? Если тебя будут ломать – ломайся сразу. Иди на сотрудничество. Никаких конкретных заданий я тебе не ставлю, связи не даю. Твоя задача на данном этапе – только внедрение. Об остальном позабочусь я.

– Когда?

– Когда сочту это нужным.

Вот такой был разговор. Так сказать, беседа отца с сыном. Я знал, что Варлам обрадуется, если я наотрез откажусь от задания. В конце концов, я больше не состоял на государственной службе и не был отозван с Марции только потому, что меня не успели отозвать после смены власти на Тверди. Если бывают шпионы-любители, то я из их числа.

Да, отец обрадовался бы моему отказу. Я видел, что им движет. Без сомнения, он просто ждал, когда я наиграюсь в эти игры и займусь «настоящим делом» – политикой. Ха! Долго же ему придется этого ждать.

Уж лучше я отправлюсь на Прииск.

Карлик ушел за живую изгородь. Небо потихоньку светлело. Я лежал в постели и думал о том, какие порой странные зигзаги дает процесс под названием жизнь. Вот, скажем, я. Опять спасен чудесным образом и жив, хотя, по идее, должен быть мертв. С Марции не спаслось и одной десятой процента ее населения, а я вот спасся. Не знаю, какие сведения успела собрать обо мне контрразведка Марции, но меня не ликвидировали – это второй факт, столь же бесспорный, как и первый. И наконец, странно, что я не был убит еще раньше, во время войны, когда вероятность отбросить копыта в разы превышала вероятность остаться в живых. Какая-то странная цепь удач.

Само собой, я давно понял: выигрывает тот, кто разумнее и оперативнее пользуется сложившимися обстоятельствами. Тут, правда, мне могут возразить: мол, особенно крупно выигрывает тот, кто сам создает упомянутые обстоятельства. В принципе, я не спорю. Но, положа руку на сердце, ответьте: часто ли вам удавалось создать именно то, что вам нужно? Да никогда! История Тверди наглядно подтверждает это. История Марции – тем более. Стремилась Марция к гегемонии в Лиге, чтобы со временем главенствовать во всей Галактике… а что вышло?

Может быть, я отмеченный Судьбой, этакий везунчик, для чего-то приберегаемый?

Ага. Стоит счастливчику поверить в то, что он баловень Судьбы, как Судьба его – хлоп! – и нет ни счастливчика, ни баловня.

Я-то знаю.

Повидаться с мамой мне так и не удалось. Чтобы сгонять в Степнянск и обратно, в лучшем случае требовались сутки с хвостиком, особенно теперь, когда я вновь стал рядовым гражданином Тверди, лишенным каких бы то ни было льгот. Проклятые «темпо» дохли во мне, наверное, миллионами каждый час, и чем дальше, тем меньше ценности я представлял для землян. Так что ни о какой отсрочке речь не шла.

Я шел по Новому Пекину и не узнавал столицы. Куда ни кинь взгляд – кричащая реклама какой-нибудь ерунды. Толпы уличных торговцев затоптали былую сонную патриархальность. Витрины магазинов призывали начать новую жизнь – вот прямо сейчас, еще до завтрака. Уже с утра в толпе шныряли шустрые людишки, предлагая «хорошо провести время». Гигантский транспарант, изображающий голую блондинку верхом на оскалившем клыки диком коте, зазывал народ на стадион ради «незабываемого представления». Кто-то настойчиво превращал народ-труженик в плебс, охочий до хлеба и зрелищ.

Наверное, ради всего этого мои соотечественники шли на великие жертвы и умирали с верой в победу. Победа была одержана… и что?

Прежде я возмутился бы до желания наделать глупостей – теперь же был полон великолепного презрения ко всей этой мишуре. Времена меняются, и люди меняются вместе с ними – эту банальную истину никто не в силах отменить. Кто я такой, чтобы перекраивать людей по своему разумению? Да и куда мне конкурировать с закройщиками, лучше меня знающими свойства материала! Как говорил Фигаро, что за беда, раз никто не пострадал? Пострадала лишь моя вера в Твердь и твердиан, но она не в счет.

«Если гора не идет к Магомету, то мы заставим людей поверить, что это не гора, а равнина», – как-то раз сказал мне отец. Что ж, так оно и вышло. Идеалы забылись, пошла просто жизнь. Потекла мутным ручьем.

Привратный квартал в Новом Пекине был оцеплен. Я показал пропуск, выданный мне Варламом, и был пропущен. «Туда давай», – указал мне направление дюжий охранник.

Этот был наш, твердианский, зато второй охранник, остановивший меня чуть далее, поинтересовался, какого мне, собственно, рожна тут надо, с классическим акцентом, выдававшим землянина. Ну и ну. Наваждение какое-то… Мы выгнали их в дверь – они в окно влезли. И никто, ну решительно никто из моих соотечественников не только не предпринимал попыток угостить их свинцом, но даже не морщился, глядя в их сторону! Потрясающе. Если отец прав и мы все-таки взобрались на новый виток спирали, то эта спираль подобна резьбе с очень малым шагом.

Очень хотелось сказать землянину какую-нибудь колкость, да только Марция научила меня помалкивать. Вернув мне пропуск, землянин сплюнул на асфальт и кивнул в сторону толпы человек, наверное, в полтораста: давай, мол, двигай к ним. Я поправил лямку рюкзака и двинул. До назначенного времени оставалось еще шесть минут.

Врата работали бесперебойно. Перед ними появились кое-какие дополнительные приспособления, долженствующие, вероятно, помешать диверсии, и еще один пост охраны явно для той же цели. Я сейчас же поймал себя на том, что решаю задачку, одинаково привлекательную для инженера и террориста: как преодолеть всю эту машинерию и человеческий фактор в придачу? Через минуту, когда я добрался до толпы и примкнул к ней, задача была решена.

Ха-ха. Кому теперь это надо.

Некоторые из марциан оказались из числа тех, кого я вывел из пустыни, и, конечно, узнали меня. Послышались приветствия. Я улыбался и пожимал руки. Женщины лезли ко мне с поцелуями. Врата работали, в них въезжал длинный, как очередь за пособием, караван антиграв-платформ, доверху груженных скандиевым концентратом. В воздухе витала пыль.

– При-и-игото-о-овиться!..

Толпа заколыхалась, как бестолковая амеба. Какие-то ребята в униформах, судя по ухваткам – земляне, без особых церемоний выстроили толпу в колонну по одному. Получилась длинная многоножка.

– Держаться вплотную за впередиидущим, без очереди не лезть, колонну не ломать, во Вратах не мешкать! – свирепо проорал кто-то в мегафон.

И добавил уже более добродушно:

– Все там будете.

Никакой переклички. Как будто партию товара перебрасывали с планеты на планету.

Со стороны главных ворот опрометью бежал кто-то опоздавший.

– При-и-игото-о-овились!..

Последняя грузовая платформа канула во Врата. Новую колонну платформ притормозил регулировщик с жезлом.

– Бего-о-ом… арш!

Сейчас же кто-то запутался в собственных ногах и упал, заверещав дурным голосом; натренированные ребята в униформах в момент выдернули его прочь, толкнули к хвосту колонны. Нас гнали окриками. Я опомниться не успел, как проскочил Врата. Тут же привычно заложило уши и болезненно запульсировало в голове, ну да при гиперпереходе это дело обычное. У некоторых кровь носом идет, а у меня – ничего.

– Направо! Направо! Шевелись!

Мы дробно топотали в указанном направлении. Не знаю, многие ли из марциан успели осознать, что находятся на Земле. Для меня это было само собой разумеющимся. Пусть землянам до зарезу нужны «темпо», но не станут же они ради этого прокладывать прямой гиперканал между Твердью и Прииском! Задержка-то от силы двухминутная.

Избытком вежливости персонал не страдал. Нас гнали как баранов. Живее! Еще живее! Каждая секунда работы гиперканала – это деньги, и немалые. Лишь марцианская цивилизация могла позволить себе сутками держать каналы без дела, но где теперь та цивилизация? Сгорела. Вспыхнул небесный фонарик – и нет ее, как и не было. На сей раз господин Случай решил подыграть землянам – для равновесия, наверное.

Только перестарался.

– Прямо! Во Врата!

Никаких потерь времени на дезинфекцию – нас ведь не собирались выпустить на Землю. А на Прииске, наверное, дезинфекция своя…

Я нырнул. Вновь заложило уши. Игла в моем черепе зашевелилась активнее. Чужие запахи ударили в нос.

Я был на Прииске.

Беготня по коридорам под постоянные понукания повторилась с одним отличием: здесь персонал был не столь груб, как на земном пересадочном узле. Что, впрочем, и понятно: этот мир предназначался для очень дорогих в буквальном смысле гостей и их обслуги. Мы были в нем случайными гостями.

– Проходите в дезинфекционную, мужчины направо, женщины налево…

Мой рюкзачок уехал от меня по конвейерной ленте вместе с вещами других пассажиров, а я оказался в раздевалке. Нас по-прежнему поторапливали, но хоть не орали с выпученными глазами, и на том спасибо. Я помылся, поднырнул под стенку в узком бассейне, где вода синела как купорос и шибала в нос резким запахом, был облит из душа еще каким-то раствором, высушен под струей теплого воздуха и наконец облучен чем-то таким, от чего волоски на моей коже встали дыбом. Готово – теперь вставай к резиновой ленте и жди, когда к тебе приедут твои вещи.

– Кормить нас будут или нет? – брюзгливо осведомился некто проголодавшийся – явно не из тех, кого я водил по пустыне, как Моисей.

– Будут, только не нас, а нами, – ответствовал я.

Марцианин воззрился на меня в ужасе.

– Это как?

– Элементарно. Для чего нас раздели, а? Мы уже полуфабрикаты, осталось забить и переработать. Разве вам не говорили, что у обитателей Прииска не совсем обычные гастрономические пристрастия?

Проголодавшийся поспешил отойти от сумасшедшего.

Как только мы оделись и получили свой простерилизованный багаж, нас сейчас же погрузили в здоровенную пассажирскую колымагу на антиграве. Еще не все заняли свои места, как пилот взлетел, да еще с таким ускорением, что можно было только дивиться, как никто из пассажиров не поломал костей. Микробиологи Прииска желали заполучить нас возможно скорее, хотя наша партия носителей «темпо» наверняка была не первой и уж точно не единственной. Эти ребята действовали по принципу «хорошего мало не бывает».

Что ж, принцип верный – конечно, если средства на проект отпущены без скупердяйства.

Очень скоро я понял: на нас особенно не экономили. Зато не теряли времени и торопили нас так, что только успевай поворачиваться.

К тому времени, как уже почти все «морские свинки» громко требовали еды, каждого из нас подвергли наружному осмотру и просвечиванию, у каждого взяли образцы крови, мочи, спинномозговой жидкости, спермы у мужчин, околоплодной жидкости у беременных женщин, слюны и желудочного сока. Затем каждого заставляли ускоряться, и тех несчастных, у кого это не получалось, стимулировали электрическими разрядами и прочими инквизиторскими достижениями человеческого ума. На вопли и брань никто не обращал внимания, а на случай физического сопротивления в помещении присутствовали дюжие санитары. Я смог ускориться через великое насилие над собой, но все же без посторонних стимуляторов – и что же? Процедура взятия анализов повторилась заново в той же последовательности. И только потом мне было позволено посетить столовую и считать себя временно свободным – до вызова.

Я пообедал, или, вернее, поужинал, – блюда оказались сплошь незнакомые, но на вкус очень даже ничего – и отправился осматривать территорию. Она была огромна и невероятно красива. Тот, кто занимался проектированием ландшафта, обладал вкусом настоящего художника, да и материал для работы, наверное, был самый подходящий. Абы какую планету не превратят в рай для богатеньких. В Галактике до черта землеподобных планет, но лишь каждая сотая из них годится, и то чисто теоретически, для более-менее нормальной жизни Homo sapiens – прочие либо чересчур холодны, либо излишне горячи, либо тектонически активны, либо имеют не пригодные для дыхания атмосферы… в общем, слишком много «либо». Бывает и так, что местная биосфера и человек – два несовместимых понятия, причем флора-фауна планеты достаточно сильна, чтобы постоять за себя.

Биосфера Прииска сдала себя с потрохами. Я не большой специалист по земной биологии, но, кажется, трава, кусты и деревья на территории биоцентра принадлежали к земным породам, и чирикающие в ветвях птички – тоже. Иное дело ландшафты – тут было на что посмотреть. Там и сям из почвы торчали скалы – невысокие, но таких форм, что за целый день не налюбуешься. Далекий от искусства человек вроде меня и тот был обречен поминутно цокать языком в восхищении. С подобия плато – я не разобрал, рукотворного или естественного, – срывался изумительной красоты водопад-веер в сотню весело журчащих струй. Куда там поместью Майлза Залесски на Тверди – сейчас оно казалось мне замухрышкой рядом с принцессой. И над всем этим великолепием теплое ласковое солнышко, совершенно не жгучее, и густая синь неба, и легкомысленно-кудрявые облачка… Ни земных москитов и слепней, ни твердианских волчьих жуков – никто не жужжал перед лицом и не пытался покусать меня. Естественно, никаких крупных хищников.

Приминая траву, проползла крупная черепаха. Вдали пробежал какой-то зверек – кажется, заяц. И только. Я подумал было о волках, без которых расплодившиеся зайцы сожрали бы всю траву, и отверг эту мысль. Наверное, для поддержания баланса было достаточно лис и филинов. А может, на Прииске обитали специально выведенные зайцы с малым сроком жизни, погибающие после первого приплода? Местным генетикам это раз плюнуть.

Меня не очень удивило бы и известие о том, что местные зайцы, когда приходит их срок, закапываются в землю и прорастают картофельными кустами. Нет, лучше ананасами.

Внезапно в небе загорелся яркий слоган: «Котопсы – верные друзья и надежные защитники! Только достоинства и никаких недостатков!» – повисел минуту-другую, затем рассыпался фейерверком и погас. Ну ясно, на Прииске фабриковали и домашних животных с заданными свойствами. Любой болван с банковским кредитом мог купить опасную, как гризли, сторожевую псину, фанатично преданную хозяину, однако не лишенную собственного достоинства и по-кошачьи чистоплотную. Экстравагантный богач мог заказать штучное изделие, скажем, носорога с темпераментом хорька, а то и вовсе нечто, не имеющее даже отдаленных аналогов ни на Земле, ни на Прииске, ни в любом освоенном людьми мире.

К счастью, новых рекламных слоганов в небе не возникло, не то мое воображение разыгралось бы не на шутку. Вокруг было достаточно красоты, чтобы просто-напросто отдыхать душой, а не содрогаться, изобретая в уме монстров.

Я бы еще бродил, любуясь природой, но тут запищал имплантированный мне под кожу тыльной стороны ладони датчик местонахождения, он же сигнализатор срочного вызова. Игнорировать его было можно, но требовало изрядной силы воли – очень уж чесалась кожа над вмонтированной горошиной. Ругаясь и почесываясь, я заспешил в сторону лабораторных корпусов.

– Следовательно, вы не марцианин?

– Я родом с Тверди.

Двое в белых халатах переглянулись.

– Это интересно, – сказал один. – В каком возрасте вы впервые подверглись темпированию?

Отец не говорил, должен ли я скрывать свой первый визит на Марцию. Но он также настаивал на том, чтобы я был открыт и не хитрил.

– В двадцать лет.

– И все это время неотлучно жили на Марции?

– Нет. В первый раз я пробыл там недолго. – Я ухмыльнулся. – Марциане устроили у себя нечто вроде школы подпольщиков из числа жителей земных колоний. Несколько недель жизни под «темпо» – и до свидания.

Белохалатники снова переглянулись.

– Но ведь вы прибыли к нам…

– С Тверди, – сказал я. – А на Твердь попал с Марции. Вместе с кучей перепуганных аборигенов. После войны я два года работал на Марции в составе дипломатической миссии.

Белохалатники закивали – теперь я был им понятен. Более того, отныне я, вероятно, представлял для них несколько большую ценность, чем рядовой марцианин. Те всегда жили под «темпо», даже когда были эмбрионами, ну а я – несколько иное дело. По тому, как оживились глаза ученых мужей, я понял, что они уже записали меня в особо примечательные биологические объекты. Этакая специальная морская свинка, чей удел – положить голову на алтарь науки не просто так, а с особым смыслом.

По правде говоря, я рассчитывал на совершенно противоположное. Но пока приходилось терпеть.

Меня отделили от марциан, перенесли мои вещи в другой жилой корпус и допоздна подвергали то одной малопонятной процедуре, то другой. Вновь брали анализы, помещали в какие-то аппараты, вводили что-то под кожу, заставляли глотать разноцветные пилюли, вынудили еще раз ускориться… На сей раз мне удалось продержаться секунд десять, после чего я выпал в нормальное течение времени совершенно обессиленным и в попытке не упасть чуть не сорвал с лаборантки одежду, хватаясь за все подряд. Никто не отвечал на мои вопросы, и я перестал задавать их. Лабораторной морской свинке полагается знать свое место. Кого интересует ее мнение о проводимых над нею опытах?

Наконец меня отпустили. Был теплый вечер. В бархате неба горели алмазы – звезды Прииска. Ярких звезд было больше, чем у нас на Тверди, и больше, чем на Земле. Я подумал, что Прииск, наверное, находится в спиральном рукаве или, по меньшей мере, внутри богатой звездной ассоциации. Черт знает что. На этой планете даже небо было редкостное, приятное глазу тех, кто еще не ослеп от многолетнего изучения биржевых сводок!

Санитар пожелал мне спокойной ночи и сгинул, а я повалился на кровать. Она была какая-то особенная – то ли пневмо, то ли гидро, я не разобрал. «Завтра разберусь», – успокоил я свою инженерскую любознательность. Вставать с такого лежбища не хотелось, вдобавок меня здорово утомили все эти научные процедуры. Не хотелось вставать даже ради того, чтобы раздеться.

Стук в дверь.

– Кто там еще? – зарычал я. – Не заперто!

Вошла молодая женщина. Она была прекрасна. Нет, не так… Она была настолько хороша, что моментально приковывала взгляд, и этот взгляд сейчас же начинал искать в ней хоть какой-нибудь изъян, но не находил. От этого становилось немного неприятно. Черт побери, раньше я не замечал за собой привычки хмуриться в обществе прекрасных женщин!

Пришлось, конечно, встать. У нас на Тверди нравы во многом еще патриархальные. Где-то, может, и забыли, что мужчина есть мужчина, а женщина есть женщина, но у нас пока еще помнят.

Светлые пышные волосы. Облегающее платье из тех, о которых говорят, что они подчеркивают фигуру. Ерунда! Фигурка моей гостьи не нуждалась в подчеркивании; засунь ее в водолазный костюм – я бы и тогда залюбовался. Да что там я – любого на моем месте хватил бы легкий шок.

– Э-э… – протянул я. Все-таки человек так и не выбрался из животного царства. Когда ему нечего сказать, он или мычит, или блеет.

– К вашим услугам, – обворожительно улыбнулась гостья. Голос у нее был низкий, с этакой легкой чувственной хрипотцой. – То есть к твоим услугам, милый.

– В смысле? – Наверное, я имел ошарашенный вид.

– Я прикреплена к тебе для оказания услуг, – пояснила красавица. – Я умею…

Последовал длинный перечень того, что она умеет на среднем уровне, что она умеет хорошо и в чем она выдающийся специалист. Я не монах, я никогда им не был, но все же покраснел. И еще подумал об аппаратуре наблюдения, весьма вероятно имеющейся в моих апартаментах.

– Э-э… как вас зовут? – промямлил я.

– Не имеет значения. – Она дернула плечиком. – Зови меня так, как тебе нравится, если только ты не предпочтешь звать меня по серийному номеру. Я андроид-феминоморф. Лучше называй меня феминоидом, поскольку «андрос» по-древнегречески – мужчина. – Ослепительная улыбка сопутствовала сему проявлению эрудиции. – Ты можешь вести себя со мной сколь угодно вольно, но я обязана предупредить, что являюсь ценным имуществом и с тебя может быть взыскана компенсация за причиненный мне ущерб. – Новая улыбка. – Ты ведь не садист?

– М-м… Насколько мне известно, пока нет.

– Тогда дай волю своей фантазии, – пригласила гостья. – Сорви с меня платье. Или ты хочешь, чтобы я разделась сама? Сейчас, милый. – Извиваясь ящеркой, она начала вылезать из платья. – Посмотри на меня. Неплохо, правда? У меня отличная генетическая карта, а генотип, как ты, наверное, слышал, определяет фенотип. – Она высунула розовый кончик язычка, давая понять, что шутит, и вдруг бурно задышала. – Где ты, милый? Помоги же мне, иди скорее…

В этот момент в дверь опять постучали.

Глава 3

Вошел крупный мужчина – вошел раньше, чем я принял решение, что ответить: «Войдите» или «Сюда нельзя»? Он и не стал дожидаться ответа – просто вошел, постучав в дверь для чистой проформы. Этак уведомительно постучав.

Женщина-андроид, она же феминоид, прекратила шумно дышать и приостановила процесс выползания из платья.

Мужчина оценил ситуацию одним взглядом. Чуть заметно усмехнулся.

– Не помешал?

– Нисколько, – честно ответил я.

– Тогда брысь! – Посетитель выразительно посмотрел на феминоида.

Феминоид посмотрела на меня, как видно, ожидая подтверждения приказа. Я легонько кивнул: давай, мол, уматывай, детка.

Все-таки я не привык так легко ублажать свои желания в этой сфере. На Тверди все еще царят добрые старые нравы, хоть и начинают трещать по швам. На Марции отношения между полами были свободнее, но все равно не то, что здесь. Во всяком случае, выращивать искусственных шлюх марциане не додумались.

Посетительница безропотно испарилась, аккуратно притворив за собой дверь, а посетитель придвинул кресло к столику и сел. Я уже не гадал, кто он такой. Я знал это. Не думал только, что меня возьмут в оборот так скоро.

Мне, дилетанту среди дилетантов, пришлось самостоятельно изучать основы искусства вербовки. Не такое уж это искусство на самом деле. Ничего особенного. Главное – не унижать вербуемого ни словом, ни взглядом, и пусть бедняга искренне полагает, что на самом деле это он снисходит до сотрудничества с довольно-таки примитивным типом. При этом вербовщик обычно бывает сер и невыразителен, зато настойчив до нахрапистости. Нет, в особых случаях применяются и иные схемы, но эта основная. Как ни странно, она работает, даже когда вербуемый – профессионал.

Посетитель действовал именно по этой схеме. Для начала он вынул из внутреннего кармана плоскую темную бутылку с незнакомой этикеткой и водрузил на стол.

– Не возражаете?

– Не из чего пить, – сказал я. – Разве что стакан где-то был… в ванной, что ли?

– Как так? – Он удивился, поискал глазами по комнате, нашел стенной бар, которого я не заметил, извлек оттуда два бокала и, вернувшись в кресло, щелкнул ногтем по бутылке. – Глисс двойной очистки. Не пробовали?

– Нет.

Про себя я решил, что название пойла, наверное, дано неспроста. Наберешься, не удержишь равновесие – и будешь глиссировать мордой по лужам…

– Его здесь производят. Фирменный напиток Прииска. Попробуйте. – Он налил мне и себе по полбокала. – Кстати, рад знакомству. Меня зовут Вильгельм. Можно просто Вилли.

– Ларс, – сказал я. – Можно просто Ларс Шмидт.

– Принято. Ларс – Вилли. – Он протянул мне руку, и я пожал ее. – Может, перейдем на «ты»?

– Не возражаю. Я с Тверди, а там мало «выкают».

Конечно, он прекрасно знал, кто я и откуда. Он также знал, что я сознательно иду на вербовку, потому что не может же быть того, чтобы я был заброшен на Прииск с такой наивной легендой и без прикрытия. Знал он и то, что я понимаю, кто он такой. Но кое-чего обо мне он не знал и знать не мог. Тем лучше. Узнает. Отец не зря велел мне ничего не скрывать. Сведения в обмен на доверие.

Мы подняли бокалы.

– За жизнь! – провозгласил Вилли. – Это хорошая штука.

– Воистину. – Я подумал о миллионах погибших марциан. Должен ли я ощущать вину за то, что я спасся, а они умерли, причем многие из них ужасной смертью? Быть может, и должен, но не буду.

Напиток оказался на диво приятным. Я помычал и почмокал губами. Вилли сейчас же вновь наполнил бокалы.

– Недурно, а? Глисс даже на экспорт идет, в том числе на Землю, – похвастался он.

– А шлюхи-феминоиды тоже идут на экспорт? – улыбнулся я.

– Ха-ха. Представь себе, да. Но проще экспортировать технологию. В некоторых колониях, скажем, на Прокне, нехватка женщин, а без них ведь полноценного общества не создашь, озвереют контрактники, начнутся проблемы… Конечно, там производятся упрощенные модели, часто даже без речевой функции, однако жалоб нет. Кому приятно после работы в шахте слышать бабью трескотню? Ха-ха. А тут – получай сплошные преимущества без недостатков. Да ты сам это оценишь, Ларс, дай срок. – Он похабно подмигнул.

– Не знаю. Ты вовремя пришел, вот что я тебе скажу, Вилли. Признаюсь, я немного растерялся. Привыкнуть надо… Выпьем?

– Спрашиваешь!

Вторая порция спиртного проскользнула в желудок еще успешнее, обласкав по пути пищевод. Последовала судорога удовольствия.

– М-м-м!..

– Божественно, да?

– Не то слово.

– Повторим?

– Можно повторить, – согласился я. – А можно сразу перейти к делу. Можно еще…

– Что можно? – спросил Вилли.

– Совместить.

Он хохотнул и налил еще. Чем дольше длилось наше общение, тем сильнее я ощущал пренебрежение к этому типу. Рослый, но фигура не шибко спортивная, и на физиономию невзрачен. Не интеллектуал. Просто тип как тип, таких много…

Стоп, сказал я себе. Так и было задумано, не ловись на старые трюки. Соберись. Будь искренним, да так, чтобы он поверил, что ты не играешь в искренность, но и лишнего не болтай. Этот Вилли не столь прост.

– Думаю, мне не нужно официально представляться, – сказал Вилли. – Ты уже догадался, из какой я конторы. А мы знаем, кто ты: один из самых яростных наших противников, немало сделавший для провала десантной операции против Тверди…

– Бездарно спланированной и еще бездарнее осуществленной, – вставил я.

– Не спорю, не спорю… Однако это дело прошлое. Разведка же смотрит в будущее, иначе это вообще не разведка. Поэтому о прошлом упомяну кратенько… Ты два года работал на Марции под дипломатическим прикрытием. Став первым президентом Тверди, Варлам Гергай, естественно, начал создавать с нуля секретные службы и во главе внешней разведки поставил некоего Рамона Данте. Тебе ведь он известен?

– Конечно.

– Я так и думал. Но ты не подчинялся ему – наоборот, часть твердианской агентуры на Марции работала на тебя; ты же отчитывался только перед Варламом Гергаем лично. Я не ошибся?

– Нисколько.

– Довольно любопытная расстановка, ты не находишь?

– Почему?

– Давай-ка, Ларс, еще тяпнем, а потом я тебе скажу почему. Твое здоровье! М-м… Знаешь, нам удалось собрать о тебе кое-что. Прости, но ты не суперагент, это заметно. Кроме того, Варламу Гергаю просто негде было взять суперагента, а вырастить его не было времени. Тем не менее ты находился в совершенно исключительном положении. Почему? Возможен только один ответ: Варлам Гергай доверял тебе как никому другому. Ведь это он прислал тебя сюда?

– Можно я пока не отвечу ни да, ни нет?

– Можно. Но я был бы признателен за откровенный ответ: по какой причине Варлам Гергай доверял тебе больше, чем многим и многим?

Я мысленно вздохнул. Легко договариваться с тем, кто полностью от тебя зависит. Сегодня Вилли выпала непыльная работенка. Посмотрел бы я, как бы он крутился на Марции!

– Он мой отец.

Как говорил Фигаро, была бы на то воля божья, я мог бы быть и сыном принца. Что тут особенного? Но Вилли явно не ожидал такого признания с моей стороны. На какое-то мгновение он даже выпал из образа, но тут же загнал себя обратно.

– В каком смысле отец?

– В биологическом.

– Вот даже как? Что ж, тогда все становится более или менее понятно.

– Не пояснишь?

– Есть политики – они преобладают, – для которых нет ничего важнее личной карьеры, – сказал Вилли. – Есть другие – их жалкое меньшинство, – последовательные и неутомимые борцы за некую идею, не связанную напрямую с личным преуспеянием. Варлам Гергай относится и к тем, и к другим; для него благо Тверди и личное благо всегда были нераздельно связаны. Поняв, что с благом Тверди без помощи со стороны Земли ничего не выходит, потеряв пост президента в результате продутой с треском гражданской войны, утратив связи на Марции вместе с самой Марцией, он теперь заинтересован главным образом в том, чтобы вернуться во власть. Задачка не из легких. Поэтому он и прислал тебя сюда. Я прав?

В те времена, когда я был рядовым твердианином, а следовательно, патриотом, за такие слова мой собеседник рисковал недосчитаться нескольких зубов. Теперь же я лишь сухо ответил:

– Возможно.

– Хорошая легенда, – подмигнул Вилли. – Выпьешь еще?

– Это не легенда. Неужели так трудно проверить?

– Проверим, не сомневайся. Итак, Варлам Гергай ищет тайных контактов и, вероятно, готов на многое в обмен на президентский пост… или, может быть, на пост премьер-губернатора?.. Шучу, шучу. Теперь половина населения Тверди в голос говорит, что при землянах жилось лучше, а вторая половина молчит, но скрипит зубами. Скажи по секрету: ты лично убивал землян?

– Конечно.

– А твой отец?

– Наверняка. Они убивали нас – мы их. Война шла.

– Я просто так спросил, – пояснил Вилли. – Никчемное это дело – война между людьми. Все это понимают, и все время от времени воюют. Странные мы существа, правда?

Я отмолчался, не понимая, куда он клонит. Хочется ему, чтобы человечество было лишено исконных черт? Чего проще – наштампуй андроидов и феминоидов с заданными свойствами психики и незаблокированной репродуктивной функцией, да и заселяй ими Галактику. Это вполне осуществимо. Вот рай-то будет!

Жаль только, что не для людей рай.

– Там, где нас больше одного, обязательно будут ссоры, – продолжал Вилли. – Где десяток – там уже гласная или негласная иерархия, борьба за лидерство, подсиживание, фракционность, унижение слабых. Как в обезьяньем стаде. Разум талдычит нам одно – инстинкты велят совсем другое. Чего уж ждать, когда мы распространились по Галактике. Хотим свободы, толком не понимая, для чего она нужна, сделали из свободы идола, льем за него кровь, потом миримся и стараемся забыть о наделанных глупостях. Ты прав, Ларс, не одни только твердиане повели себя глупо. Мы тоже. Допустить, чтобы большинство населения сразу нескольких колоний возненавидело Землю, свою прародину, – это надо было уметь! Теперь нам лет сто разгребать последствия глупых решений… А что делать? Придется.

Болтай, болтай, мысленно говорил я ему. Сейчас мы с тобой еще за вечный мир между народами выпьем, за взаимопонимание между богатыми и нищими. И за торжество вселенской гармонии. Болтай, Вилли, а я помолчу. Впрочем, я буду кивать, соглашаться и поддержу тост за взаимопонимание. Нам оно понадобится. Сын Варлама Гергая – хороший подарок для земной разведки. Разумеется, меня будут проверять и перепроверять, я к этому готов. Спросят о судьбе Треси Наглер – расскажу, чего уж там. Я ведь не убивал ее, хотя именно она вынудила меня бежать с Марции, а значит, спасла мне жизнь. Так уж совпало. Благодаря ей я имел фору перед большинством марциан и успел спастись, когда – вот уж невероятное совпадение во времени! – по Марции шарахнуло всей энергией гамма-всплеска. Я всего лишь оглушил и связал Треси, но убил ее гамма-всплеск. Можно сказать, что земная разведка потеряла ценного агента на Марции вне моего участия, и почти наверняка это невозможно будет проверить, но я не стану хитрить. Искренность – мой козырь. С другими козырями у меня плоховато.

Весь следующий день я был морской свинкой. Глисс не оставил мне похмелья, но белохалатник все равно выбранил меня за вчерашнюю попойку и велел ускориться. Я не смог. Последовала инъекция под кожу, меня трясли за плечи, били по щекам, сунули под самый нос ядовито-красное шевелящееся насекомое размером с ладонь и с вот такенными жвалами – все для того, чтобы я вышел из себя либо от гнева, либо от страха и ускорился хотя бы на секунду. Дохлый номер, ничего не вышло. Снова были анализы и просвечивания. И так – от одной процедуры до другой с получасовым перерывом на обед – я дотащился до вечера и был наконец отпущен.

Кто-то из литературных персонажей уверял, что ни за что не стал бы узником, даже за большое жалованье. Морской свинкой он не был, вот что! Быть просто узником раз в сто лучше.

Я продолжил исследовать территорию. На сей раз я дошел до забора, в смысле, до некой прозрачной преграды, чуть проминавшейся под моим нажимом и неизменно выталкивавшей меня обратно. Видимо, какое-то силовое поле, но какое и как оно генерируется, я так и не понял. Может, я и был неплохим инженером, но о таком и не слыхивал. Интересно, а пропустит ли невидимая преграда плевок?..

Пропустила.

Его, значит, да, а меня, значит, нет? Следует ли из этого, что я, по чьему-то мнению, не стою и плевка?

Решив не заходить так далеко в умозаключениях, я двинулся вдоль невидимой стены – и зря. Ничего там не было интересного. Технология технологией, а психология психологией – никакой хозяин не станет размещать эстетически выигрышные объекты на задворках своих владений. Мне встретилось несколько сооружений явно технического назначения, выполненных не без изящества, но далеко не на уровне «ах, какое чудо!». Зато сквозь прозрачный забор я увидел чужие владения – черт знает чьи, но чужие. Я увидел дома фантастической архитектуры в окружении скал и зелени. Журчали речки и ручьи, грациозно изгибались водопады. Подземный рев заставил меня вздрогнуть, но это всего-навсего начал извергаться горячий гейзер. Побесновался с минуту и опал, лишь ветерок погнал вдаль клубы пара. Крупная белка проскакала сквозь невидимую преграду – зверушкам не возбранялось пересекать границы владений.

Вот и радуйся после этого, что ты царь природы!

Но досада прошла, как только я отошел от невидимой ограды. При некотором усилии я мог вообразить, что ее нет вообще. Территория была велика. Разве инфузория в капле воды знает, что ее мир ограничен объемом капли? Вот и мне не надо об этом задумываться, а надо долечивать нервы после Марции. Местные терраформирователи-дизайнеры были настоящими художниками, куда ни глянешь – поневоле залюбуешься.

Дивный мир! Не для меня, мне бы со временем здесь надоело, однако же о психологическом комфорте здесь думали в первую очередь. Повсюду красота, но везде разная. Ни настоящей зимы, ни настоящего жаркого лета, ни ураганов, ни мерзкой ненастной погоды. Я уже успел узнать, что дожди идут здесь по расписанию, а приходящие с океана тайфуны над океаном же и рассеиваются, даром теряя разрушительную мощь, и время от времени треплют лишь несколько почти безлюдных островков. Может, это как раз тот мир, о котором мечтали бесчисленные поколения наших предков, надеющихся, что когда-нибудь человек станет настолько могущественным, что устроит себе этакую благодать?

Ага, как же. Устроить-то он может, но не для всех. Девять человек из десяти, помести их в этот рай, утратят стимул из кожи вон лезть, чтобы добиться чего-то. Кто там вообразил, что в прекрасном мире и люди станут прекрасными? В точности наоборот. Человек – странная скотинка. Может, его и не надо бить палкой, чтобы он своротил горы, но горы-то, нуждающиеся в сворачивании, перед ним должны быть! У-у, тогда он – человек! Преобразователь, настырный упрямец, проламыватель препятствий головой. Но раздвинь горы, расстели перед ним ковровую дорожку – иди, мол! – и он обрадуется, конечно, зато перестанет понимать, зачем нужна такая жизнь. Обычно это плохо кончается.

Я и сам замечал: если все время жевать кремовые пирожные, то спустя какое-то время черствая корочка покажется изысканным лакомством. Может, где-нибудь на Прииске специально предусмотрены гадкие и опасные места для бездельников, уставших от красот и комфорта?

Откуда мне знать. Спрошу при случае. Да ведь это ж какую силу воли, какой стальной стержень внутри надо иметь, чтобы хоть на время расстаться с осточертевшим раем! Этакая благодать постепенно растворит любой стержень.

Я все еще любовался дивными ландшафтами, но мысли переключились на другое. Любопытно было бы знать, появляются ли на Прииске черные корабли? Если да, то это форменный непорядок, источник душевного дискомфорта для обитателей рая! Отогнать! Кыш! Кыш! Ага, как же… Вот ведь беда с этими черными кораблями: летают, где им вздумается, и никакой, даже самый влиятельный местный богатей им не указ. Плевать им и на богатеев, и на правительства, а над разведками нескольких планет они просто издеваются.

Нельзя сказать, что моя работа на Марции была совсем уж безуспешной. Черные корабли остались загадкой, но, во всяком случае, мне стало ясно: марцианские спецслужбы почем зря обломали зубы об этот орех. Им было известно столько же, сколько мне. Черные корабли неуязвимы и легко уничтожают тех, кто докучает им глупыми атаками, – это раз. Черные корабли не являются продуктом технологии ни одного из известных людям миров – это два. Наконец, черные корабли проявляют некоторое любопытство к освоенным людьми планетам, причем степень их любопытства (частота появления черных кораблей) не коррелирует ни с численностью народонаселения, ни с достигнутым уровнем цивилизации. Так, например, на Марции они появлялись настолько часто, что я сам видел их дважды, на Тверди их появление было зафиксировано заслуживающими доверия наблюдателями всего-навсего трижды, а на Земле – несколько десятков случаев, существенно больше, чем на Тверди, но гораздо меньше, чем на Марции.

Я располагал косвенными сведениями о наблюдениях черных кораблей и на некоторых других обитаемых планетах. Может быть, в повышенном интересе гипотетических хозяев черных кораблей именно к Марции и была какая-то логика, но от меня она ускользала.

Потом зачесалась кисть руки и тихонько запищал датчик – надо полагать, меня звали ужинать.

– До сих пор ты жил, прости меня, в захолустье, – внушал мне Вилли. – Нельзя же вечно смотреть на мир из дупла. Марция? Она по-своему тоже была захолустьем. А на Земле ты пробыл недолго и больше штудировал учебники, чем изучал метрополию. Теперь ты посмотрел на кусочек Прииска. Неплохо, не так ли? К сожалению, я не могу предложить тебе обосноваться здесь прямо сейчас. Впоследствии – иное дело… если, конечно, тебе подойдет мое предложение. Вселенная громадна, и дел в ней невпроворот, особенно для людей нашей профессии. Тебя ожидает интересная жизнь…

Или внезапная смерть, договорил я за него. А может, и не внезапная. Может, медленная и желанная, как глоток воды для умирающего от жажды. Как повезет.

– …И скучная старость? – хмыкнул я.

– Почему скучная? – удивился Вилли. – Прииск – разнообразная планета, ты еще многого не видел…

Ага, подумал я. Стало быть, мои мысли насчет черствой корочки после пирожных не были такими уж беспочвенными. Хотя здесь и «корочка» небось искусственно созданная и тщательно обезвреженная.

– Приятная планета, – согласился я. – Но не для меня.

– О, это по-нашему! – Вилли хлопнул меня по плечу. – Знаю, знаю, чего тебе хочется. Ты ведь весь в отца, не так ли? Не зря же он тебе доверяет. Ну что ж, лет этак через пятнадцать, но не исключено, что даже раньше, ты можешь стать президентом Тверди – при нашей поддержке или даже без оной. С нами, конечно, достигнуть этой цели будет несколько проще…

Я согласился с его мнением. Чисто теоретически – почему бы нет? Времена меняются, и тот, кто был вчера врагом, завтра может оказаться лучшим другом. Земляне могли на ушах стоять от радости. Непримиримая Твердь, о которую они обломали зубы, ныне сама шла под покровительство Земли. Правительство Игнатюка уже прогнулось под бывшую метрополию, а теперь и Варлам Гергай, столп и рупор независимости, поднял кверху лапки и для пущей убедительности даже прислал бывшим врагам сыночка, родную кровь, причем не просто в заложники, а в качестве ценного подарка, рассчитывая, естественно, на ответный шаг…

Во второй беседе с Вилли я расставил точки над «i». Варлам Гергай внезапно возлюбил Землю и землян? Черта с два, он по-прежнему терпеть их не может, но он реалист. Политик, руководствующийся личными симпатиями и антипатиями, профессионально непригоден. Бывший президент Тверди считается с текущим раскладом сил и готов кое-чем поступиться, даже выйти из Лиги Свободных Миров. Твердь по-прежнему останется «минеральной республикой» и будет поставлять на Землю скандиевый концентрат по весьма умеренным ценам – Земля же не будет совать нос во внутреннюю политику республики. О сердечной дружбе речи нет, но союз вполне возможен. Разве Земле не выгодно поддержать – негласно, конечно, – такого союзника?

– Или, в крайнем случае, его сына, если с папашей ничего не выйдет? – намекнул Вилли на некоторую одиозность кандидатуры отца.

– В самом крайнем случае, – твердо сказал я.

– А сын тоже не любит землян? – широко улыбнулся Вилли.

Я мог бы многое рассказать ему о том, что творили силы вторжения на моей планете, но какой смысл мешать строительству мостов через пропасть?

Особенно если мосты эти – фальшивые.

– Я любил одну женщину с Земли.

– О! Как ее имя?

– Не хочу называть. Она прокляла меня – и поделом.

– Не буду настаивать, – уступил Вилли. – Но, может, ты расскажешь мне о судьбе Треси Наглер?

Такие разговоры вроде фехтования. Вот он, якобы неожиданный укол.

Я рассказал. Не знаю, поверил ли мне Вилли, но слушал он внимательно.

– Откровенно говоря, я никак не ожидал, что земная разведка выйдет на мою сеть раньше контрразведки Марции, – закончил я.

– Нечем хвастаться после нокаута. – Вздохнув, Вилли налил нам по полному бокалу глисса. – В катастрофе погибла и наша сеть, и ваша, и контрразведка Марции… Ты, правда, уцелел. Если бы не космический характер катастрофы, у меня возникло бы к тебе много вопросов…

– Не по адресу, – буркнул я. – Теперь у многих есть вопросы к землянам. Главным образом, у тех, кто не умеет складывать два и два, а среди людей таких большинство.

– Давай выпьем, – сказал Вилли.

Благородная жидкость весело побежала в желудок. Все-таки в память о погибшей планете надо пить что-нибудь совсем другое.

Для дела это, впрочем, не имело никакого значения. Вилли был уполномочен сделать мне предложение. Я принял его. В первую очередь мне предстояло слить земной разведке все то, что мои люди сумели накопать на Марции, и в первую очередь – по черным кораблям. Я думал, что Вилли заинтересуется прежде всего материалами по «темпо», к которым я почти не имел касательства, – и ошибся.

Теперь Земля располагала тысячами образцов живой человеческой ткани с марцианскими симбионтами. Вопрос заключался лишь в том, чтобы научиться выращивать «темпо» вне Марции, и этот вопрос мало касался разведки. Во всяком случае, тут я ничем не мог помочь землянам, да и не хотел. Но Вилли, как я вскоре понял, в первую очередь интересовали черные корабли.

– Мне нужен полный отчет к завтрашнему вечеру, – сказал он. – Успеешь?

– Не от меня зависит.

– Научники оставят тебя в покое.

– К чему такая спешка? – ухмыльнулся я. – Я бы еще побыл биологическим объектом…

С минуту он смотрел на меня молча. Очень серьезно смотрел. Потом сказал:

– Восемнадцать лет назад мы основали колонию на… одной планете одной звезды. Колонисты называют планету Мачехой, и у них есть на то все основания. Поганый мир. Официального названия у колонии нет, и неясно, стоит ли нам продолжать цепляться за эту планету. Но главное не это. Мачеха находится на два с половиной парсека ближе к источнику гамма-всплеска, чем Марция. Так вот: на Мачехе не произошло никакого катаклизма. Абсолютно никакого.

Глава 4

Мне снились черные дыры – разумные черные дыры, способные на злобные поступки и очень хорошо умеющие ждать своего часа. Мне снились живые звезды – пухлые самодовольные гиганты, беспечно транжирящие сами себя на излучение, и мелочные скопидомы-карлики. Мне снились квазары и активные ядра галактик, которые сквернословили, переругиваясь друг с другом. Сам великий Космос был живым и молча недоумевал, откуда в нем развелось столько беспокойной всячины. В конце концов весь этот вселенский зоопарк взорвался и разбудил меня.

Сердце билось ничуть не торопливее обычного ритма. Мне просто не понравился дурацкий сон, а еще не понравилось, что мое подсознание играет во сне в такие игры. Я уже давно не впечатлительный деревенский парнишка. Мне далеко за тридцать, если говорить о биологическом возрасте, и я много чего повидал. Я вовсе не поэтическая натура, хотя и теперь иногда увлекаюсь, решая какую-нибудь инженерную задачу просто для удовольствия.

Кстати об инжиниринге… Я не физик, мое образование было более конкретным, и вот оно-то со всей силой протестовало против нарушения закона причинности. Как слияние двух нейтронных звезд могло породить гамма-всплеск катастрофических масштабов, уничтоживший Марцию, но не тронувший Мачеху? Два с половиной парсека – это сколько же в световых годах? Восемь и пятнадцать сотых. Вот именно столько времени назад – восемь лет и без малого два месяца – поверхность Мачехи должна была быть хорошо прожарена, чего, однако, не случилось. Почему?

Гамма-всплеск был сильно асимметричным? Пусть так, но провалов с нулевым излучением в каком-то направлении не должно было быть – это мне объяснил тот спасшийся с Марции научник, который прикидывал энергетику гамма-всплеска, бредя за мной по сухому руслу в Прибрежной пустыне. Мачехе должна была достаться, возможно, меньшая доза гамма-квантов и сверхэнергичных частиц, но все равно мало бы не показалось. Но чего не было, того не было. Жизнь на Мачехе была не сахар, но люди все еще продолжали жить и работать там. В серьезную ошибку с определением межзвездных расстояний я, как здравомыслящий человек, не верил.

«Скажу более, – внушал мне Вилли. – Мы послали на Мачеху туннельный корабль, оснащенный астрономической аппаратурой. Двойной пульсар выглядит оттуда точно так, как он и должен выглядеть. Нет там черной дыры. Не было слияния нейтронных звезд. Не было гамма-всплеска».

«Не знаю, связаны ли визиты черных кораблей на Марцию с уничтожением жизни на ней, и никто не знает, – говорил еще Вилли, – но мы обязаны учитывать и такую возможность. Даже висельник имеет право знать в точности, что его ждет. Черные корабли наблюдались и на Земле, но не забывай, что они наблюдались также и на Тверди…»

«В целом ряде случаев гораздо надежнее доверять проведение операций не землянину, а надежному человеку со стороны, – говорил Вилли. – Ты не возражал бы поработать некоторое время вне Тверди? Ну вот и отлично. У тебя есть некоторый опыт, но его недостаточно. Тебе придется пройти дополнительную подготовку…»

Ну, подготовка подготовкой, а что же все-таки погубило Марцию? Где располагался источник гамма-шквала? Сравнительно недалеко от Марции? Но почему тогда марциане, тщательно пекущиеся об обороне, ничего не заметили? Да и энергетика процесса все равно должна была быть запредельной, пока еще не доступной землянам. А больше вроде и некому…

Да и не проявил бы Вилли такого беспокойства, если бы Земля была виновной в уничтожении конкурирующей цивилизации.

Получалась чертовщина. Чисто природный процесс не мог бы развиваться по такому сценарию. Вселенная любит преподносить нам сюрпризы, но это слишком даже для нее. И – черные корабли. Одно с другим связал бы и ребенок. Два непонятных явления, рассмотренные во взаимосвязи друг с другом, могут привести к пониманию – чисто теоретически, конечно.

Пока что никакого понимания не было и близко.

Но если Марция уничтожена сознательно, то должен быть тот, кто ее уничтожил. И кстати: почему этого вероятный «кто-то» нанес удар по Марции, а не по Земле, например?

Или Земля – следующая?

А потом? Может, Твердь?

«Нам пора кончать с конфронтацией, – убеждал Вилли. – Пока мы ссоримся, вводим экономические санкции, делимся на блоки, наносим друг другу удары и занимаемся тому подобной мышиной возней, кто-то пристально следит за нами. Да пусть бы следил! Но он грубо вмешивается, Марция тому пример. Уже идет война, дружище Ларс, необъявленная война с непонятными целями. Верхом глупости было бы сейчас не объединить усилия хотя бы спецслужб разных планет. Ставки в игре того требуют. Не терплю громких слов, но на кону сейчас само существование человеческой цивилизации…»

Похоже, Вилли был прав. Укрепление влияния Земли на Твердь выглядело сейчас довольно-таки второстепенной задачей, с точки зрения землян. Конечно, я меньше всего воображал, что вот прямо сегодня после завтрака Земля откажется от решения второстепенных задач, но ощущал удовлетворение: дело пошло именно так, как я предполагал. Отец получит свое, Земля – свое. И я получу свое. На Тверди мне делать нечего. Я патриот своей родины, но люблю ее такой, какой она могла бы быть, а не такой, какой она стала. Не без моих усилий, между прочим!

А впрочем… если бы люди могли точно просчитывать результаты своих действий, то кто бы тогда делал хоть что-нибудь?

Сразу после завтрака ко мне заявился Вилли.

– Собирайся, Ларс. Ты отбываешь прямо сейчас.

– Куда это мы отбываем?

– Не мы отбываем, а ты. Поторопись.

– А как же работы по «темпо»?

– Продолжатся без тебя. Плюнь и собирайся, черт возьми. Нет, вещи не бери, их доставят отдельно. Просто собери рюкзак, да не копайся!

Мне собраться – только подпоясаться. Никаких вещей, кроме рюкзака, у меня и не было, а рюкзак я почти не распаковывал, так что побросать обратно ту малость, что я из него вытащил, труда не составило. Незнакомый белохалатник в два счета избавил меня от имплантированного под кожу датчика. На ближайшей посадочной площадке ждал антиграв-катер таких стремительных очертаний, что летаргический инженер в моей душе проснулся и преисполнился жгучей зависти. Вилли перебросился несколькими словами с пилотом и указал мне: садись, мол. Помахал ручкой и ушел.

Я сел. Взявшись черт знает откуда, надо мною возник прозрачный, чуть радужный колпак – не опустился сверху, не выехал из корпуса, а именно возник. Наверное, те же фокусы, что и с прозрачными заборами, – какие-то силовые поля. Но какие именно и как это делается – задачка не по зубам инженеру с Тверди. Тут физик нужен.

Пилот не стал терять времени и сразу же взмыл. По-видимому, у персонала на Прииске не вошло в привычку особенно цацкаться с теми, кто не платит: перегрузка чуть не размазала меня по креслу. Когда я вновь обрел способность видеть и дышать, то обнаружил, что разгон окончен и катер лег на курс. Я попытался рассмотреть, какие места проносятся под нами, и не особенно преуспел в этом. Слишком уж небольшая высота и слишком высокая скорость. Когда меня с кучей марциан везли сюда, я тоже не слишком хорошо рассмотрел Прииск с высоты птичьего полета – тот пилот гнал как на пожар. Этот мог бы посоревноваться с ним в гонках на скорость.

Деловой подход. Принял груз – сдал груз. Хотя чуть-чуть обидно, конечно.

Это какая же по счету у меня планета? Получается – пятая. Моя родная Твердь, затем Земля, далее краткая экскурсия на Саладину, потом Марция, а теперь – Прииск. Интересно бы знать, куда меня сейчас переправляют? На Землю?

Скорее всего. Хотя я совсем не рвался туда. Однако решать, да и то далеко не всегда, может лишь тот, кто не играет в наши игры. На самом деле секретному агенту довольно редко приходится принимать самостоятельные решения, для этого существует руководство, а задача агента – выполнять задания, не пугая начальство инициативами. Многим так даже лучше: меньше ответственности. Когда-то меня удивлял тот факт, что даже у нас на Тверди невероятное количество людей предпочитает плыть по течению, делая «от» и «до» то, что велят, и не замахиваясь на большее. Потом я привык. Если я чем-то и отличаюсь от большинства, то, право, не в худшую сторону.

Наверное, это был приступ нарциссизма, и я поспешил справиться с ним, в чем и преуспел. Чувство некоторого превосходства над окружающими дает уверенность в себе и помогает в работе лишь до тех пор, пока его удается удерживать в приемлемых рамках.

С этой мыслью я вошел во Врата, приготовившись максимум к легкой мигрени… И сейчас же выпал чуть ли не плашмя в какую-то жижу.

От привычки падать в лужи я избавился примерно в двухлетнем возрасте. Я наверняка не упал бы, но кто-то, пожелавший остаться неизвестным, здорово толкнул меня в спину, так что выбора – падать или не падать – у меня просто не было.

Шлеп!

Рот я держал закрытым, так что не нахлебался. Глотать что попало вообще не в моих привычках. Однако я ощутил солоноватый вкус той жижи, в которую сверзился. Море?

Черта с два. Жидкость была густой, примерно как разбавленный кисель, и странно пахла – ее запах я почувствовал еще в падении. Ни холода, ни тепла – очень комфортная температура. Я вынырнул и сразу нащупал ногами дно – всей глубины было по пояс. Осторожно вдохнул скупую порцию местного воздуха. Зря осторожничал – тут надо было дышать в полную силу легких, чтобы не задохнуться. Кислорода в атмосфере явно недоставало. Самым полезным приспособлением в этом мире были бы легкие, как у пловца, объемом литров в десять. Или дыхательная маска с притороченным к ней кислородным баллончиком.

Минуты через полторы я понял, что, пожалуй, смогу выжить здесь какое-то время, хотя о протяженности данного временного отрезка не имел ни малейшего понятия. Пожалуй, следовало исходить из предположения, что меня не намеревались убрать. Для этого совершенно необязательно тащить человека через Врата – любая толковая спецслужба с легкостью организует бесследное исчезновение человека где угодно, особенно на контролируемой ею территории. Был человек – и нет его. Да и был ли? Что вы такое говорите! У вас, наверное, ложная память – такого человека вообще никогда не существовало!

Врата располагались позади меня на крохотном островке. Как и следовало ожидать, они были закрыты. Пожалуй, для меня нашлось бы местечко рядом с ними, но я решил не спешить. Еще не пришло время хвататься за соломинку. Я внимательно огляделся. Над поверхностью жижи стелился туман, ограничивая видимость несколькими десятками шагов. Стоял полный штиль. Туман не плыл, не клубился – он просто висел над поверхностью этого киселя, он хорошо устроился и, возможно, вообще не знал, что такое ветер. Сквозь туман кое-как просвечивало местное солнце, значительно более красное, чем на Тверди, и чуть краснее, чем на Марции, хотя цвет светила мог, конечно, быть результатом поглощения коротких световых волн в тумане. Торчал из жижи каменистый островок с Вратами – по сути, просто большой валун, – но берега нигде не было видно.

Дно, по-видимому, было песчаным, с нетолстым слоем ила. Иногда мои ноги натыкались на скользкие камни. Плыть оказалось невозможно, но я мог передвигаться пешком, хотя и медленнее, чем человек, бредущий по пояс в воде. Жидкость была скользкой на ощупь, но создавала значительное сопротивление движению. Хорошего в ней было, пожалуй, лишь то, что мне не грозило ни замерзнуть, ни свариться. Из этого обстоятельства я сделал первый шаткий вывод: меня собираются продержать здесь некоторое время.

Возможно, довольно продолжительное время.

Я решил исходить из предположения: это просто тестовое испытание. Так сказать, проверка на вшивость. Одно из двух: либо я должен был продержаться в этом мире установленный экзаменатором период времени, либо самостоятельно найти выход – хотя бы в такое место, где человек не смахивает на муху в киселе.

Я еще раз взглянул на Врата – как и следовало ожидать, никакого свечения внутри кольца не наблюдалось. Врата были закрыты. Проверять их ощупью я не стал: дополнять глаза руками – признак слепого или ребенка. Не хватало мне еще начать биться в неодолимую преграду всем телом, выкрикивая мольбы о помощи на потеху тем, кто, возможно, сейчас наблюдает за мной!

– Поскучайте, – сказал я вслух по их адресу. – Цирк отменяется.

Первое, что пришло мне на ум, – описать широкий круг, но так, чтобы островок с Вратами всегда оставался в поле зрения. Радиус окружности – от силы метров тридцать-сорок, иначе я потеряю мой единственный ориентир. Меньше всего мне хотелось начать блуждать в тумане вслепую.

Я выполнил задуманное. На это ушло больше времени, чем я предполагал, – через каждые шагов пятнадцать-двадцать приходилось останавливаться и глубоко дышать. Мне оставалось лишь надеяться, что вдыхаемый мною туман не агрессивен по отношению к человеческим легким.

В самом мелком месте жижа доходила мне до середины бедра, в самом глубоком – почти до подмышек. Я вовсю вертел головой, надеясь увидеть что-нибудь похожее на берег и одновременно следя, чтобы островок с Вратами не растаял в белесой пелене. Ровным счетом ничего я не разглядел и даже не знал толком, завершил ли я один виток на орбите вокруг Врат. Чертова жижа не имела поверхностной пленки, она смыкалась за мной, не оставляя следов. Отвратительный мир – или, во всяком случае, отвратительное место в нем. В песчаной пустыне и то лучше – следы там вполне явственны, если только нет ветра, а ночью вдобавок легко можно ориентироваться по звездам. Всякому нормальному человеку нужны ориентиры, без них он беспомощен и склонен к разного рода глупостям вроде паники.

Опять-таки я мог лишь надеяться, что здесь нет хищников. Один раз жижа позади меня забурлила, но оказалось, что это лопаются пузыри газа, медленно всплывшие из потревоженного мной ила. Никто не собирался на меня нападать, но я, конечно, держал ухо востро. Одинокий и безоружный человек иной раз тоже кое-чего стоит, особенно если заметит опасность вовремя.

Итак, первая разведка не принесла результатов. Хотя… если подумать, то кое-что у меня было: сведения о глубине. С одной стороны от островка было глубже, с другой – мельче. Простейшая логика подсказывала, в каком направлении прежде всего надо искать берег.

Да, но как не потерять контакт с Вратами? Я мог принять локальное повышение дна за береговой уклон и здорово обмануться, а потом не найти обратный путь. Веселенькая перспектива! Вечно блуждать в этой слизи, надеясь на чудо, – глупое занятие. Чудеса обычно случаются, когда они тщательно подготовлены.

Решение было очевидным: нужно оставлять за собой какие-нибудь ориентиры. Вот только какие?

Я снял с себя рубашку. Она лежала на поверхности жижи и вроде не собиралась тонуть. Нет, целая рубашка – это слишком расточительно… Я оторвал рукав, завязал его с одного конца, надул и завязал с другого. Получилась этакая колбаса. Слизь забила поры в ткани, и надутый рукав лег на поверхность жижи, как надежный буек, – жаль, нечем было его заякорить. Ну да ничего, ветра нет, течения незаметно… рискнем!

От первого буя островок с Вратами был виден на пределе. Я двинулся дальше, глубоко дыша и поминутно оглядываясь. Когда первый буй почти растаял в тумане, я установил второй, сфабрикованный из другого рукава. Жижа теперь приходилась мне чуть выше колена, но дно, кажется, перестало подниматься. Третий буй я сделал из рубашки, превратившейся в безрукавку. Потом в дело пошли штаны. Я оставил за собой шесть буев, однако проклятая слизь все еще доходила мне до колена. На последний буй пошли трусы. Голый, как Адам до грехопадения, весь покрытый подсыхающей корочкой, я стоял по колено в киселе, изрыгая слова, вряд ли числившиеся в лексиконе Адама. Позади меня едва виднелся мой последний буй – впереди не маячило и намека на берег.

Мои соотечественники, особенно фермеры, мастаки по части ругани, однако настал момент, когда я понял, что начал повторяться. Описав напоследок в энергичных словах интимные отношения того, кто проложил гиперканал в этот поганый мир, с его лошадью, я начал успокаиваться, а заодно отдышался как следует. Успокоившись – начал думать.

Может оказаться так, что эта отмель тянется на целые километры?

Вообще-то может, но лучше исходить из того, что берег сравнительно недалеко. Возможно, он вытянут мысом по направлению к островку. Если так, то небольшая ошибка в направлении предопределила неудачу. Нужно вернуться к Вратам, собрать буи и попробовать снова, взяв курс под углом, скажем, градусов двадцать к первоначальному направлению. Не выйдет – пробовать еще и еще. Силы у меня есть, пройдет еще немало времени, прежде чем я ослабею от голода…

Пятая попытка привела к успеху. К счастью, я не отказался от нее, когда дно понизилось и мне пришлось брести по шею в жиже, – это была всего лишь локальная яма. Выбравшись из нее, я оставил буй, побрел дальше – и очень скоро увидел берег.

Он был низок и выглядел безжизненным – просто скальная плита, местами растрескавшаяся, чуть наклонно уходила в жижу. Но все-таки это был берег, и на нем мне следовало быть, потому что человек все-таки не муха в киселе. Я нашел в трещинах несколько камешков и выложил из них стрелку, направленную на ближайший буй, а значит, и на островок с Вратами. Потом, собрав буи, кое-как прикрыл наготу.

И стал думать: что дальше-то делать?

Ну ладно, теперь я могу спать и не утону. Это станет актуально, когда наступит ночь – должна же она наступить! На берегу я, пожалуй, не заблужусь и в тумане. Найду воду, потому что пить ту липкую мерзость, из коей я вылез, вряд ли полезно для здоровья и уж точно малоприятно. Если мне повезет, то найду и пищу. В конце концов, жизнь на большинстве известных планет устроена примерно одинаково, в ее основе лежат одни и те же аминокислоты. Авось не подохну. Главное – самому не попасть кому-нибудь на зуб. Досадно, конечно, что у меня нет оружия, но если хорошенько подумать, то, может, оно и к лучшему. Пищу можно добыть и голыми руками, а сражаться с хищниками вовсе не нужно, если можно просто-напросто избежать встречи с ними. Не удастся – отступлю в жижу, и если звери последуют за мной – буду топить их поодиночке. Впрочем, десять против одного за то, что хищники не нападут – ведь я нимало не похож на их привычную добычу…

Стоп, сказал я себе. Откуда мне знать о степени знакомства местной фауны с человеком? В этот мир пробит гиперканал, стоят Врата… идиотским образом поставлены, но ведь стоят! Следовательно, здесь есть – или хотя бы бывают периодически – люди.

Не могу сказать, что такое умозаключение обрадовало меня – скорее, насторожило. Какие люди? Чем они заняты? Как они отнесутся ко мне? Чужаков мало где любят.

С другой стороны, чего от меня ждут те, кто приказал выпихнуть меня сюда? Никакого задания я не получил и, следовательно, должен измыслить его сам. Что может быть естественнее, чем выйти к людям?

Пока я размышлял, начало темнеть. Мутный солнечный диск больше не маячил над головой. По-видимому, сутки на этой планете были гораздо короче, чем на Тверди, Земле, Марции или Прииске. Мне предстояло как-то переждать ночь. Утешало то, что она не обещала быть долгой.

Пока еще можно было разглядеть хоть что-то, я поискал по трещинам в скале и выковырнул кусок базальта размером с кулак. Паршивое оружие, но лучше, чем просто кулаки. Потом совсем стемнело, и я стал просто ждать.

Закат не принес с собой ветерка, не разогнал туман. По-прежнему не было видно звезд, а луны у планеты, по-видимому, не было. Ничего не видно и ничего не слышно. Если бы шумел ветер, я не чувствовал бы себя таким одиноким и потерянным. Мозгу нужно обрабатывать поступающую от органов чувств информацию, а много ли ее поступает, если зрительная и слуховая информация отсутствует? Однообразный запах да еще твердая и скользкая поверхность скалы… Маловато.

Многие очень занятые люди втайне мечтают о помещении на более или менее продолжительный срок в одиночную камеру, где никакая сволочь не помешает им предаться давно заслуженному ничегонеделанию. Уверен, для большинства из них это не более чем иллюзия, – или, может быть, они рисуют себе в воображении очень комфортабельную одиночную камеру, снабженную всем необходимым, чтобы не заскучать. Лиши их источников информации – они завоют дурным воем не позже, чем через час. Человеку вообще свойственно мечтать о том, чего ему на самом деле и даром не надо.

Если подумать, то и я такой же. По разумению как раз тех девяноста пяти человек из ста, что слывут разумными, мне следовало бы устраивать свою жизнь, пока я имею для этого кое-какие возможности и еще не стар, ну а я чем занимаюсь? Не приобрел ни состояния, ни веса в обществе, мало уважаем у себя на родине и плачу моим согражданам взаимностью, не утешил себя пресловутыми семейными ценностями – и ради чего? Ради полноценной жизни? Очень она полноценна! Сижу в липком тумане, опять-таки не зная, ради чего. Что там задумал Вилли? Точнее, что ему приказали насчет меня? Могу строить гипотезы, и даже правдоподобные, но ясности все равно нет. Человек – щепка в потоке. Если подумать, то вся житейская мудрость сводится к тому, чтобы плыть максимально комфортно, не ведая, куда вынесет.

Даже жаль, что это не для меня. Немного странно, что я произведен на свет нормальными родителями, чей фетиш – личный успех. Отец побывал президентом, мама – губернатором и министром культуры. Открывала школы, устраивала какие-то там народные фестивали, внедряла в массы байку о древнейших – куда там землянам! – корнях твердианской цивилизации и чувствовала себя при деле. Жила полноценной жизнью, а если и переживала, то только за непутевого сыночка, до сих пор не желающего жить как все нормальные люди.

А чего я желаю на самом деле?

Хороший вопрос. Может быть, когда (и если) я стану старым пеньком, мне удастся дать на него ответ.

К середине ночи похолодало, я стал дрожать. Наверное, в жиже было бы теплее, но я решил, что лучше постучу немного зубами, чем опять залезу туда без крайней необходимости. Оказалось, что гимнастические упражнения в этом мире благодаря недостатку кислорода согревают просто замечательно: несколько взмахов руками, пяток приседаний – и уже жарко. Конечно, после этого дышишь, как рыба на берегу, но это лучше, чем понемногу коченеть. Так я и дождался рассвета – то разминаясь, то сохраняя тепло в позе эмбриона. Не самая лучшая ночь в моей жизни.

Зато утром я был готов действовать, да и мысли стали конкретнее. Как там Врата? Надо проверить – не открылись ли? Я снял с себя рванье и опять понаделал плавучих буев. Выложенная накануне из камешков стрелка указала направление. И действительно – с первой же попытки я нашел островок.

Врата не действовали.

Та-ак… А чего же я, собственно, ожидал?

Весь в липкой слизи, я вернулся на берег. Прошел вдоль уреза жижи двести шагов вправо, затем вернулся и совершил ту же экскурсию влево. Мое вчерашнее предположение оправдалось: это был мыс. Пожалуй, стоило разведать, что там в глубине материка – если только я попал на материк, а не на очередной остров.

Мои самодельные буи пригодились и на суше. Когда они кончились, я добавил к ним ботинки и носки, а затем стал использовать камни. Дальше от берега их попадалось больше, и я складывал из них небольшие пирамидки, чтобы уж точно не ошибиться. Оставлял за собой, так сказать, памятники цивилизации. Где бы и какой бы человек ни появился, хоть древний египтянин, хоть менее древний майя, хоть современный балбес, – он обязательно сложит кучу камней. Так уж заведено. Смотрите, мол, это сделал я! Какой я молодец, что обозначил свое присутствие!

И с трудом удержится, чтобы не побить себя кулаками в гулкую грудь, как нелепый земной зверь орангутанг.

Скальный грунт под моими ногами и не думал сменяться чем-то более гостеприимным вроде почвы. Ни былинки, ни зверушки, один голый камень. Наверное, это был молодой в геологическом смысле базальтовый поток, пролившийся из жерла неведомого вулкана. Да и наклон скалы показывал, что я понемногу поднимаюсь вверх.

И хорошо, что понемногу, – камень и вдали от «моря» был скользким от налипших частичек тумана. Крутой склон я попросту не одолел бы. Во впадинах попадались лужи, но чистой дождевой воды я не нашел – везде была та же слизь, да еще зачастую тухлая. Туман господствовал везде, он казался живым и неживым одновременно. Я больше не боялся крупных хищников, что могли напасть на меня из невидимой засады, – я побаивался самого тумана.

Один раз я ушел слишком далеко от последней пирамидки и чуть не испугался. К счастью, я не из тех, кто, пугаясь, мечется. Я замер. Затем сделал несколько шагов назад, рассчитывая, что если и собьюсь с верного направления, то совсем немного. Так оно и оказалось. Соорудив новую пирамидку, я продолжил подъем. Куда идти – вопроса не было. Туда, где подъем круче. Даже нормальный водяной туман любит лежать слоем у земли, а эта слизистая взвесь тем более не должна была стремиться ввысь, и я рассчитывал рано или поздно выбрести из нее и хоть немного осмотреться по сторонам.

Расчет оправдался, хотя не так скоро, как мне хотелось. Мало-помалу видимость улучшилась, позволив мне оставлять пирамидки на большем расстоянии друг от друга, а еще спустя несколько минут я убедился, что солнце на этой планете красное само по себе, а не из-за поглощения синих лучей в тумане. Впереди тянулся нескончаемый подъем на страшно пологий и, наверное, самый унылый вулканический конус на свете, позади до самого горизонта расстилалась серо-белая пелена, и я смотрел поверх нее. Уф-ф, выбрался…

Толку с того, правда, было немного – ну разве что я нашел лужицу сносной на вкус воды и утолил жажду. Пейзаж вокруг меня был уныл, сер и однообразен. По-прежнему никаких признаков жизни, даже лишайников. И уж подавно никаких искусственных сооружений.

Кому нужна эта планета? Загадка… Почему на ней худо-бедно можно дышать, раз нигде не видно растительности? Еще одна загадка. И наконец, какому олуху пришло в голову пробить сюда гиперканал? Что у этого типа вместо головы? Протез?

Вопросы множились, а ответов не было. Может, подняться еще выше? А если и там то же самое? Ну, доберусь я рано или поздно до края кратера – и что мне это даст, кроме усталости?

Не вернуться ли проверить Врата?

Я чуть было не повернул назад. В самом деле, скучный пологий склон – это не то, что я хотел найти. Жизни здесь нет. Людей тем более. Помощи ждать неоткуда, и не видно, что я мог бы сделать сам для своего спасения.

Все-таки я решил подняться повыше – скорее для очистки совести, нежели повинуясь логике. В какой-то момент посмотрел вверх – и остолбенел. Уж чего-чего, а этого я не ожидал совершенно.

Над головой у меня висел черный корабль.

Большая клякса в небе. Видимое ничто, но ничто могущественное, ничто убивающее… Ошибиться мог бы новичок, но я видел черный корабль уже в третий раз.

И впервые так близко.

– Чего тебе надо? – прошептал я. – Кто ты? Зачем здесь?

Меня не удостоили ответом. Я и не надеялся. Черный корабль висел надо мной совсем низко, но был ли он кораблем? На вид – просто большой, чуть колеблющийся черный сгусток. Корабль ли это? Животное ли? Дыра ли в пространстве, сквозь которую кто-то очень далекий может наблюдать за нами и вмешиваться в наши дела? Или некий физический, чисто природный объект, которому мы не можем дать объяснение?

Последнее вряд ли. Природные объекты обычно безмозглы, они редко ведут себя целенаправленно, уничтожая тех, кто нападает на них. Я не имел оснований сомневаться в достоверности имеющейся у меня информации о контактах военных с черными кораблями – контактах, обычно заканчивавшихся плачевно для любителей атаковать все, что непонятно.

Я не собирался нападать на черный корабль. Глупее этого трудно было себе что-нибудь представить. Да и что я мог? Швыряться в него камнями?

Страх куда-то делся, осталась лишь усталость. Ну вот он я, говорил я мысленно, перед тобой я козявка, нагой человеческий червячок, хочешь, сожри меня, хочешь, испепели, но ради всего святого дай понять: в чем смысл?

– Чего ты хочешь? – спросил я.

Черный корабль наплыл на солнечный диск, и странно – кирпично-красное солнце слегка просвечивало сквозь него маленьким злым угольком. Оно разгоралось все ярче, и я понял, что черный корабль тает. Тает у меня на глазах.

Минута – и он исчез, как и не было. Растаял. Растворился.

Пошатываясь, я пустился вниз по склону. В туман, в туман! К моим пирамидкам, к ориентирам из обрывков одежды, к берегу слизистого моря, к Вратам!..

Врата были открыты. Возле них на корточках сидел Вилли.

Глава 5

Планета Земля. Какое-то место за двумя высокими заборами. Бдительная охрана. Здание коттеджного типа. Душ. Сауна. Снова душ. И наконец – обстоятельный разговор под пивко, что так хорошо идет после парной. В общем-то я всерьез не думал, что меня бросили подыхать.

– Тест, Ларс, обыкновенный тест, причем один из самых безобидных, – просвещал меня Вилли. – Просто-напросто оценка способности кандидата принимать верные решения при заведомой нехватке данных и некоторых несовпадений местных реалий с привычными понятиями. Как работает нормальная логика? Можно дышать? Значит, в атмосфере немало кислорода. Есть кислород – значит, есть растительность. Есть растительность – значит, есть травоядные животные, а раз есть они, то есть и питающиеся ими хищники. Что делает так называемый разумный человек, придя к таким выводам? Во-первых, торопится смастерить оружие – копье, палицу или даже каменный топор. Беда только в том, что дерева на планете не хватит и на занозу для мизинца, и приходится бедолаге ограничиться кистенем или ручным рубилом. Во-вторых, он пытается разжечь огонь, но не может даже начать – по той же причине. И тут он, как правило, впадает в тяжелый ступор. Далеко не все люди даже в чистой теории могут допустить, что есть миры, где жизнь устроена иначе, чем на их родимой планете, но и они нередко делают уйму глупостей, когда сталкиваются с подобным несходством на практике…

– А что это за мир? – перебил я. – Ни растений, ни животных, одна противная жижа…

– Доорганизменная стадия, – сказал Вилли. – Планета называется Архея. Ей уже четыре миллиарда лет, и жизнь на ней кипит, но организмов почему-то так и не получилось. Вся биосфера – единый организм, ну, или одна клетка, если считать органеллами ту микроскопическую мелочь, которая там кишит. Вся эта противная, как ты изволил выразиться, жижа, а также и частицы тумана – одно-единственное живое существо, формирующее в единственном числе всю биосферу. Очень устойчивая система, наши микробы ей нипочем, она их запросто переваривает. Переварит и человека, если тот просидит на одном месте этак с неделю. Ты заметил, что кожа у тебя словно шелковая?

– Еще бы не заметить. Мочалка – и та царапается.

– Так и должно быть: та «противная жижа» съела твой ороговевший слой. Это чепуха, сам понимаешь, вреда здоровью никакого, да и вообще не в том дело. Мы используем Архею, когда хотим понять, чего человек стоит.

Вот как? Стало немного обидно. Мои партизанские подвиги, выходит, не в счет?

– Ну и как, проверили? – не без сарказма осведомился я.

– Ты держался вполне удовлетворительно, – кивнул Вилли. – Понимаешь, что было с тобой на Тверди, то давно прошло, люди-то меняются. Кроме того, там ты был у себя дома, где и стены помогают. На свете полным-полно храбрецов, которые теряются, оставь их один на один с чем-нибудь не столько опасным, сколько непонятным. На Архее многие сразу начинают паниковать. Для чего нужна храбрость? Дураки воображают: чтобы крушить врагов. А она нужна, чтобы сохранять ясность мысли в самых неподходящих условиях. Например, в ночь перед расстрелом. Что лучше – скулить от жалости к себе или положить все силы ума на то, чтобы выкрутиться?

– Вероятно, второе. Впрочем, не знаю, не пробовал.

– У тебя еще все впереди, – хохотнул Вилли. – Какие твои годы.

– Утешительно… – пробормотал я. – А что на ближайшую перспективу? Тест на восприимчивость к пыткам?

– Господь с тобой. – Вилли рассмеялся. – К чему пытки, если можно применить ментоскопирование при незначительном фармакологическом воздействии или даже без него? Пытка ломает человека – любого можно сломать, но, как правило, не дает вполне объективной картины. Пытаемые часто мешают ложь с правдой, и требуется работа аналитиков, чтобы разделить их. Нет, это каменный век, Ларс, забудь.

Я вспомнил, как поступали на Тверди ребята Рамона Данте с плененными земными десантниками, и предпочел не развивать эту тему.

– Мы и без того достаточно много о тебе знаем, – подмигнул Вилли.

– Например?

– Пожалуйста. Ты был откровенен во многом, но не во всем. Варлам Гергай старательно делает вид, что изменил свои взгляды на принципы сотрудничества наших планет и ныне пытается оказать нам услугу якобы только для того, чтобы со временем вновь занять президентский пост. На самом деле он надеется сманеврировать, используя немногие оставшиеся в его распоряжении средства, и пойдет на честное сотрудничество только от полной безысходности. Мы предполагали это с той минуты, когда узнали, что ты направлен на Прииск, а твои ментограммы полностью подтвердили это.

– Когда они были сняты? – дернулся я.

– Не имеет значения. – Вилли с видимым удовольствием отхлебнул пива. – Тебе незачем расстраиваться. Игра Варлама Гергая нам понятна, и мы, вероятно, ее примем. Любопытнее другое: твой отец до сих пор надеется привить тебе интерес к политической деятельности, видя в тебе своего преемника, а тебе вовсе не кажется привлекательным этот род занятий. Я прав?

– Да.

– Можно узнать почему?

– Личный опыт, – поморщился я. – Мы выиграли войну против вас, а могли бы проиграть ее или вовсе не начинать – примерно с тем же, если не лучшим, результатом. Я был обманут, как все, и сам невольно обманывал других, а реальность на самом деле очень проста: Твердь – это скандий. Ничего больше. Имеет значение только стоимость тонны концентрата. Я не гожусь для болтовни о свободе, национальной гордости и прочей лапше для ушей недоумков, живущих в выдуманном мире. Слишком противно. Говорят, это называется совестью. – Я улыбнулся не очень-то весело.

– Возраст лечит, – хохотнул Вилли. – Не хочу на тебя давить, но если когда-нибудь передумаешь, дай знать. Президент Тверди Ларс Шмидт – звучит неплохо, а? Не сейчас, конечно, а со временем. Обдумай эту перспективу, она не столь уж неосуществима.

– Уже обдумал. Нет.

Вилли пожал плечами.

– Не хочешь сделать что-нибудь полезное для своего народа?

– Хочу.

– Боишься тяжелой работы?

– Нет.

– Так в чем же дело? – Я не стал говорить ему, что боюсь бессмысленной работы. Не дождавшись ответа, Вилли пожал плечами. – Ладно, дело твое. Может быть, со временем ты изменишь свою точку зрения. Вернемся к текущим делам.

– Новый тест?

– Зачем? Хватит тестов. Годен. Тебя ждет учеба в нашем тренировочном центре. Данные у тебя есть, но тебя плохо обучали, если вообще обучали, так что тебе следует кое-что наверстать. Кстати, ты не заметил на Архее ничего странного?

Он внезапно посмотрел мне прямо в глаза, и я выдержал этот взгляд. Даже весьма простодушно фыркнул:

– Там вся планета довольно странная.

– И только? – настаивал он.

«Будь искренним», – вспомнил я слова отца. Больше всего меня занимал вопрос, знает ли Вилли о появившемся на Архее черном корабле или его любопытство связано с чем-то иным. Если знает, то это банальная проверка на лояльность. Впрочем, отец был наивен: мне давно стало ясно, что вне зависимости от результатов всех этих тестов и проверок земляне не допустят меня к работе по черным кораблям.

На один миг у меня даже возникло подозрение, что на самом деле черные корабли – дело рук землян, их сверхсекретная разработка. Довольно дикое подозрение, но вы попробуйте рассуждать здраво, когда в запасе у вас от силы секунда.

Я решил довериться интуиции.

– Чего ж еще? Может, там и было что-то совсем уж необычное, да как разглядишь? Туман.

Казалось, Вилли был удовлетворен ответом.

– Там работает автоматическая лаборатория, – сказал он. – Иногда ее посещают биологи, снимают показания с приборов, проводят какие-то эксперименты… Насколько я понял, ты взял не то направление, иначе обязательно дошел бы до нее. За это и получил «удовлетворительно», а не «хорошо».

Интересно, постоянно ли отслеживались мои перемещения в живом киселе Археи и на ее скользком базальте? Самое главное: знает Вилли о черном корабле или нет?

Отбрехаюсь, подумал я. Ничего не знаю, ничего не видел – и хоть режьте меня! Ну не смотрел я в небо, я под ноги себе смотрел, навернуться носом о базальт не хотел, там скользко было, между прочим!..

– А что надо было сделать, чтобы получить «отлично»? – ворчливо осведомился я. – Построить хижину? Добыть огонь без дров? Основать цивилизацию и учредить в ней секретную службу? Склонить к сотрудничеству местную протоплазму?

Вилли захохотал, замахал на меня руками и сбил со столика пивную банку. На вопрос он так и не ответил.

Я присосался к пиву. Неплохое пиво варят земляне, даже хорошее, а все-таки наше твердианское лучше. Хотя Вилли, наверное, так не считает. Видимо, все дело в привычке.

– На Прииск я не вернусь? – спросил я.

– Нечего тебе там делать, – сказал Вилли, слизывая с губ пену.

– Мне-то, может, и нечего. А научники в претензии не будут?

– Обойдутся. Тебе, Ларс, предстоит провести некоторое время на старушке Земле. Ты ведь уже был у нас? Ну вот, вспомнишь студенческие годы. Не обещаю только, что тебе будет так же комфортно, как тогда, ха-ха. Зато могу обещать, что скучать не придется.

– Верю. Когда начинаем?

– Торопишься? – Вилли посмотрел на меня с любопытством. – Завтра. Сегодня можешь отдыхать. Библиотека, фильмотека и напитки в твоем распоряжении, а захочешь перекусить – просто хлопни в ладоши. Вздумаешь прогуляться – пожалуйста. Наслаждайся, но живые изгороди не форсируй и вообще не чуди. Чревато.

Он исчез, а я хлопнул в ладоши. Секунд через десять появился официант с такой приветливой физиономией, что я ни на минуту не усомнился: андроид, причем самой дешевой модели. Возможно, его вырастили не на Прииске, а на самой Земле. Я велел ему принести еще пива и погрузился в размышления.

Итак, со мною станут возиться. Вероятно, несмотря на мое прошлое, меня считают достаточно ценным человеческим сырьем, чтобы обучить кое-чему и попытаться использовать. При этом они знают, что Варлам Гергай – политический труп, по их мнению, – ведет свою игру, и не особенно возражают. Они знают также, что мои цели – это не цели моего отца. Собственно говоря, у меня больше нет целей. Похоже, это их более чем устраивает, а вот то, что у меня нет амбиций, – наоборот, смущает.

Это у меня-то нет амбиций?! Ха-ха. Мои амбиции огромны: я собираюсь прожить оставшиеся мне годы так, как сам хочу, и если что-то перестанет меня устраивать – выйду из игры. Найду способ.

Интересно, вполне ли понимает меня Вилли? Он рядится под простачка, но сам очень не прост.

Ладно, Вилли – потом…

Мои первичные умозаключения вроде бы должны были успокоить меня, а вместо этого встревожили. Не исключено, что меня сознательно подталкивали именно к таким мыслям. К тому же человеческая голова так устроена, что в нее первым делом лезет то, что называется верхним слоем логики; истина же часто зарыта глубже. Но где она и в чем заключается? Я ломал голову до тех пор, пока не решил, что это уже становится опасным. Перемудрить иногда хуже, чем недомудрить, причем значительно хуже. И для дела вреднее, и для здоровья.

Утром пришел какой-то тип и предложил следовать за ним. Меня переселили в крохотный домишко, один из примерно двух десятков домиков, что окружали более крупное здание, как цыплята наседку. Весь мой домик состоял из маленькой прихожей и маленькой спальни. Последняя служила также и кабинетом, ибо половину свободного пространства в комнатушке занимали стол и табурет. В те времена, когда я стажировался в Монтеррейском университете, мне полагалась примерно такая же конура в студенческом кампусе. Казалось бы, будущим агентам должны были полагаться лучшие условия, – но нет. Узкая жесткая постель, грубое казенное одеяло, резкий запах какого-то клопомора. Я не удивился бы, если бы ко мне ввалился здоровенный сержант и, заорав, что сидеть полагается только на табурете, а ложиться днем вообще запрещено, попытался бы поднять меня с кровати пинками.

Попробовал бы он это сделать!

Вместо сержанта явился андроид в форме без нашивок и, даже не покосившись на смятую постель, вежливо попросил меня следовать за ним. В одной из комнат большого здания было устроено нечто вроде школьного класса, только очень маленького – мест на пятнадцать. Я слышал, что для земных школ это норма, хотя никак не мог взять в толк: откуда они берут такую прорву педагогов? На Тверди нормальный школьный класс – пятьдесят человек.

Нас оказалось всего семеро. Я занял место у окна, мое любимое еще с детства, и сделал вид, что нисколько не интересуюсь компанией начинающих шпионов, в которую я попал.

Вводную лекцию прочитал некий пузанчик. Общие слова о том, что в наше время агентурная разведка несмотря ни на что все еще приносит результаты. Азы вербовки, ничего интересного. Все это я давно уже знал и применял на практике. Но слушатели внимали, и я делал вид, что мне тоже безумно любопытно.

Впрочем, на следующий день стало интересно по-настоящему. Пошли примеры из работы реальных агентов на реальных планетах. Пузанчик рассказывал о блистательных удачах и позорных провалах. Особенное впечатление на меня произвела история об агенте, который провалился из-за того, что у него были слишком чистые уши, – оказывается, там, где он работал, местное население исстари подвергало себя избирательной гигиене. Сколько миров, столько диковин, а общий рецепт работы агента-нелегала прост: если тебе предстоит быть заброшенным в мир, где люди ходят на головах, заранее обеспечь себя мозолистой плешью.

Пузанчик говорил и говорил. Интересно, кем он считал нас, слушателей? Сосунками, не иначе. Желторотиками. По его мнению, мы должны были смотреть ему в рот и не дышать. Я так и делал.

Порядки были армейские. Вставали до рассвета. Каждое утро начиналось с физподготовки – пятикилометровый кросс по весьма пересеченной местности, спортивные снаряды. Затем завтрак и занятия до обеда. Получасовой отдых – и занятия до ужина. Вскоре после захода солнца – отбой. Личного времени – час в день плюс то, что удастся сэкономить за счет сна.

Как и все, я пользовался менторедуктором весьма компактной модели – с горошину. Впоследствии нам обещали вживить еще более компактную модель в черепную кость. Было еще множество полезных приспособлений, у нас горели глаза, а пузанчик, глядя на нас, улыбнулся, как улыбается взрослый, увидев малыша, учащегося ходить на помочах, и сказал:

– Вас научат пользоваться всем этим, но вас также научат обходиться вообще без электронных средств. Очень хороши имплантируемые биошунты различного назначения, выращенные из ваших же стволовых клеток и трудновыявляемые без специальной аппаратуры, но вас научат работать только с тем инструментарием, которым наделила вас природа. Вообще имейте в виду, что главное – здесь. – Он легонько постучал себя по лбу. – Никакой усилитель памяти или даже интеллекта не спасет вас, если в этом месте у вас пустовато. А чтобы первое ваше главное место не слишком перегружалось, у вас есть и второе, тоже главное, вот оно. – И, повернувшись к нам в профиль, наш преподаватель звучно хлопнул себя по обтянутому заду.

Кто-то гыгыкнул, а зря. Пузанчик имел в виду, что подготовка общая, подготовка специальная, а в дальнейшем и подготовка каждой операции, кроме самых экстренных случаев, требует времени и терпения. Кому неймется действовать, не просчитав все возможные варианты, тот выбрал не ту профессию и тому, между прочим, еще не слишком поздно передумать. Цена вопроса – всего лишь небольшая коррекция памяти…

Больше никто не гыгыкал.

На третий день начались занятия со специалистами. Хороший агент – это хороший актер, а кроме того, он должен обладать изворотливым умом, умением вытягивать из собеседника информацию, безупречной памятью, обаянием и еще длинным списком полезных качеств. Он должен быть устойчив к большим дозам спиртного, уметь хорошо играть в несколько десятков распространенных в обитаемой Вселенной игр и оставаться холодным к чарам обольстительниц. Бегать, стрелять, закладывать мины, устраивать тайники, вести наружное наблюдение, отрываться от «хвоста», выживать в нечеловеческих условиях, держаться на допросе и допрашивать самому, не имея под рукой спецсредств, – это, конечно, само собой. Брезгливость – долой. Каждому из нас пришлось форсировать глубокую и широченную канаву с дерьмом. Кого рвало, тех заставляли повторить упражнение. Бывали и еще менее приятные учебные часы.

Базовая подготовка, ничего более. Впоследствии каждому из нас предстояло пройти специальную подготовку для работы на конкретной планете. Я удивился, узнав, что в земных колониях, считающихся стопроцентно лояльными, агентурная сеть земной разведки подчас не менее густа, чем в колониях ненадежных и даже бывших.

Следовательно, и у нас на Тверди до нашей революции существовала сеть, включавшая в себя также и нелегалов, маскировавшихся под твердиан?

Наверняка.

Почему же не было принято никаких мер?

Я ломал над этим голову несколько дней и пришел к выводу: вряд ли земная агентура на Тверди была настолько беспечна, что вульгарным образом прошляпила переворот. Вероятнее всего, она имела достаточно данных и о настроениях в народе, и о разложившейся Администрации, и о подполье, чтобы в метрополии всполошились. И тем не менее – никакого разультата. В тот момент всего один батальон грозной линейной пехоты метрополии, переброшенный гиперканалом в Новый Пекин, сделал бы восстание немыслимым. Может быть, стекающиеся данные обрабатывал никуда не годный аналитик? А может, и того проще: был составлен исчерпывающий доклад и попросту затерялся в потоке документов? Теоретически это вполне возможно.

Был и третий вариант ответа, самый неприятный: нам сознательно позволили начать восстание. Хуже того, нам позволили одержать полную победу. Для чего? Может быть, для того чтобы мы выпустили пар в свисток. На каком уровне принималось решение? Кого, кроме очередного министра колоний, удалось свалить по результатам нашей революции? Не знаю. Откуда мне знать? Тысячи убитых земных десантников, сотни тысяч погибших твердиан – даже не фишки в игре. Так, пыль… И в результате нарыв был вскрыт, Твердь успокоилась, уверовав в призрачную свою независимость, и новые люди заменили старых в неведомых кабинетах, и скандий по-прежнему идет на Землю…

Тут была логическая нестыковка. Первое-то время скандий шел не на Землю, а на Марцию! Следовательно, гибель Мации – дело рук землян?!

Нет, конечно же. Доказано, что нет.

Или я глуп, как эхо-слизень, и ничегошеньки не понимаю?

В конце концов я отложил разгадывание этой загадки на потом – мне по самые ноздри хватало текущих проблем. Спал я в среднем часа по три-четыре в сутки – больше не получалось. А ведь я, черт побери, издавна и не без оснований считал себя толковым парнем! У меня был опыт самостоятельной работы! Оказалось, однако, что умению схватывать на лету мне еще учиться и учиться.

Впрочем, это не умение. Это талант. Его отличие от умения в том, что нарабатывается он гораздо дольше и труднее.

Обычно с завербованными на стороне агентами так долго не возятся, но для меня, как и для остальных шести молодых кадров, сделали исключение. Возможно, свою роль сыграло то, что я сам пошел на вербовку и еще ни разу не заикнулся об оплате. Возможно, умные спецы проанализировали мои ментограммы и сочли их подходящими. Короче, не знаю.

Позднее во мне укрепилось подозрение, что Земля, должно быть, испытывает некоторый дефицит подходящего человеческого материала для работы, обычно исключающей возможность пожаловаться кому-нибудь на то, что с ним, материалом, обошлись не так, как он, материал, того заслуживает, по его, материала, мнению. В армии и то проще – можно пожаловаться командиру (иной вопрос, стоит ли это делать). Между прочим, две трети тех десантников, с которыми мы дрались на Тверди, были не коренными землянами, а навербованными контрактниками из лояльных колоний. Уже сам по себе этот факт кое о чем говорит. Что до агента-нелегала, то он работает чаще всего в одиночку, никто не подставит ему плечо, не подскажет верное решение, не проревет в ухо команду грубым сержантским ревом, и пожаловаться некому, разве что святым мученикам на том свете. Коренные земляне избалованы. Насколько я их знаю, они всегда находятся в полном сознании своих прав, разумеется, священных и неотъемлемых, и главным правом, по-моему, считают право на то, чтобы кто-нибудь решал их проблемы, создавая им безопасность и уют. Оказавшись вне Земли, они долгое время не верят, что жизнь на самом деле грубее и примитивнее, чем им казалось, и уж совсем отказываются верить в то, что она именно по этой причине интереснее! Повидал я таких землян на Тверди в старые времена… Бедняги. Бедные напыщенные бедняги!

Стоило ли удивляться тому, что в нашей группе из семи человек был лишь один землянин, да и тот родился и провел детство не на Земле, а на Дидоне!

Другой был родом с Хляби. Третий и четвертый прибыли из марсианской колонии, если только не врали, пятый – с Нового Гуама, а что до шестого, то его угораздило родиться на планете с милым названием Край Света. Я и не слыхивал о такой. Может, она и впрямь болтается где-то на краю Галактики, а может, и за ним.

Мы не откровенничали друг с другом, а с того момента, как пошла индивидуальная подготовка, почти и не общались. Имя Ларс мне велели забыть. Теперь я стал Винсентом – просто Винсентом без фамилии, как монарх или раб. Имечко не без претензии, мне оно сначала не нравилось, но потом я привык. Других обучающихся я тоже знал только по именам и не сомневался, что они вымышленные.

Раз в неделю полагался выходной. Хочешь – зубри, хочешь – отдыхай, дело твое. Можешь напиться и, если не станешь буянить, никто слова не скажет. Можешь вызвать девушку-андроида или мальчика-андроида для секс-услуг, никто не возразит. Твое дело. Твоя учеба. Твоя жизнь.

В первый же свободный день мы напились до зеленых чертей и болтали всякую пошлятину. Потом – как отрезало. Видимо, не только я осознал, что на самом деле нет у меня свободного времени, совсем нет.

Пухла голова.

Один из обучаемых, и как раз землянин, был отчислен; по слухам – сам запросился, не выдержал. Нас осталось шестеро. Так прошло полтора месяца. Кто-то где-то услыхал, что надо продержаться первые шесть недель, дальше уже пойдет легче. Откуда пошел звон – неизвестно, да и не сам ли я это выдумал? С перегретых мозгов станется, они припомнят и то, чего не было.

Однако шесть недель прошли, и я не был отчислен. А еще две недели спустя прибыл Вилли.

По мою душу.

Глава 6

Море называлось Эгейским, и Вилли лениво рассказывал мне, что, по сути, оно просто набитый островами залив Средиземного моря, каковое турки когда-то называли Ак-Дениз, то есть Белое море. Я знал, что настоящее Белое море лежит гораздо севернее, и мне совсем туда не хотелось. Мои родные края – жаркие степи, по крайности джунгли, тоже отнюдь не холодные. Марция была в среднем попрохладнее, и там я в конце концов привык к тому, что лед иногда встречается не только в холодильнике. Но одно дело – «иногда», и совсем другое – по полгода. Спасибо, как-нибудь в другой раз. А еще лучше – в другой жизни.

Теплое море шумело, облизывая камни, с него тянуло ветерком и йодом, а остров – он назывался Самос – в целом смахивал на Твердь чуть севернее Нового Пекина. Растительность только не та, а так – похоже. Вилли болтал о пеласгах и ахейцах, о Поликрате и античном пиратстве; я слушал его вполуха. Где мне предстояло поработать, я еще не знал, но уж точно не на Самосе.

– А потом тут повсюду околачивались киликийские пираты, – продолжал лениво бубнить Вилли, – и римляне не раз пытались их вывести, как клопов, да только эффект всякий раз бывал сугубо временным… Еще позже – норманнское пиратство, мусульманское пиратство… Представляешь, еще лет с тысячу назад поблизости отсюда, в Северной Африке, трудились самые натуральные рабы, взятые в море…

– Неужели так давно? – ухмыльнулся я.

– Давно? – не понял иронии Вилли. – Да это, считай, вчера! Мы хомо галактикусы, а в сорока поколениях от нас – рабовладельцы! Ну не дико ли?

Я не улавливал, куда он клонит. Может, просто треплется в свое удовольствие? Если так, то пожалуйста, с моей стороны возражений нет.

Кое-какие знания из земной истории, некогда вбитые в память менторедуктором, шевельнулись во мне, поднялись из темной глубины и закачались на солнечных бликах.

– Кажется, в более древние времена пленных попросту убивали, потому что не представляли себе, что с ними делать, – сказал я. – Наверное, на того, кто первым предложил: «А давайте-ка лучше заставим их работать», – смотрели как на опасного радикала или юродивого. Вот ведь додумался! Подрывает основы. Ну не гад ли? Режь, братцы, пленных, да и вольтерьянца заодно!

– У каждой эпохи свой гуманизм, – хохотнул Вилли.

– И у каждого мира. Кое-где в колониях, как я слыхал, рабство существует на вполне законной основе.

– Не вполне законной, – поправил Вилли.

– Правда? А каторга по приговору суда – не рабство? Просто иначе называется.

– Ну-у… Нет, по сути – рабство, конечно. Только заметь: государственное, но никоим образом не частное. И, конечно, временное.

– Бывают и пожизненные сроки. У нас на Тверди и при Администрации каторжные работы были, и сейчас есть, только теперь у нас к ним приговаривает суд присяжных, как у больших. Мы же гуманисты.

– Что-то ведь надо с преступниками делать, – развел руками Вилли.

– Не только преступники. Кое-где рабство существует и вне приговора суда.

Я настроился на словесную пикировку, но Вилли замолчал. Я пожал плечами и стал следить за букашкой, пробиравшейся по песку. Здоровенная чайка проплыла над нами навстречу бризу, едва заметно шевеля крыльями и вовсю крича о своем, о чаячьем. Волна лизнула мои ноги. Окунуться, что ли, еще разок?

Я так и сделал. Первая волна подбросила меня, под вторую я поднырнул. Мелкие рыбки бросились подо мной врассыпную, юркнули в мотающиеся туда-сюда водоросли. Студенистая тварь – медуза – ритмично дергала щупальцами, стараясь, как видно, уплыть подальше от полосы прибоя. Тощая, будто с детства не кормленная, морская игла делала вид, будто ее можно запросто схватить рукой. Вообще-то можно, но не запросто. Морской еж топорщил черные иглы – попробуй-ка наступи!

– Странно все-таки, – пробормотал я, наплававшись вволю и вновь заняв место на песочке.

– Что странно? – поднял бровь Вилли.

– Странно, что меня не заставили принять присягу на верность Земле.

– Ах, вот оно что… И не заставят. Незачем. Я даже не стану спрашивать тебя, согласился бы ты, так сказать, в теории принять такую присягу. Присягают земляне, но и это, я тебе скажу, больше традиция, чем необходимость. Каким целям служит присяга? Главная ее цель – определить на суде, кто предатель, а кто просто враг. Но какой, к чертям, суд может быть для человека твоей профессии? Учти, официально тебя как бы вообще не существует. Кого судить? При необходимости мы легко опустим все эти формальности, ты же понимаешь…

Я кивнул.

– А вторая цель?

– Напоминание. Дамоклов меч. Принимая присягу, человек делает выбор и должен следовать ему до конца. И опять-таки тебе не нужна эта напоминалка, у тебя хватит ума сообразить, на чьей стороне должны держаться такие, как ты. Группа, в которой ты обучался, – особенная. Это люди, готовые работать за идею. Особый контингент, трудный. За все время ты ни разу не спросил о деньгах. Может, хочешь спросить сейчас?

– И спрошу, – пробурчал я. – С голоду помереть не дадите? На дело средства найдутся?.. – Вилли только фыркнул. – Значит, все в порядке. Я не на заработки сюда прибыл.

– Знаю. И жаль, что не на заработки.

Н-да. «Идейные» агенты – вечная головная боль их работодателей. Иногда это изумительные работники, вся беда с ними в том, что идеи в головах могут меняться. Деньги – те всегда деньги. Но я-то разве идейный агент? Черта с два. Я безыдейный агент! Прошло время идей. Зачем они? Побесились во мне, передрались между собой и все вышли, как продукты метаболизма.

Или отсутствие всяких идей – тоже своего рода идея?

Я думал о том, кто такой Вилли. Забрал меня из учебного центра, не дав окончить курс «наук», – значит, имел на то полномочия. Не самая мелкая сошка. Каково его положение, перед кем он отчитывается, какая ему дозволена степень свободы – эти вопросы интересовали меня в первую очередь. Спросить прямо? Нет, это всегда успеется.

Три дня мы с ним только и делали, что загорали на пляже, купались в ласковом – почти как на Тверди – море, пили некрепкие напитки и болтали о пустяках. Отдых перед серьезной работой? Наверняка. За эти дни мои мозги, едва не дошедшие до точки кипения, пришли в норму и в должном порядке отложился в них учебный курс. Надо признать: теперь я умел больше, чем прежде. Как говорил Фигаро, разве такой человек может чего-нибудь не уметь? Если и может, то немногое. Зато он имеет вопрос: что дальше?

Три девушки в нанесенных из пульверизатора символических купальных костюмах продефилировали мимо нас и расположились в шезлонгах неподалеку. Будут лениво загорать до обеда, поглядывая в нашу сторону, а потом утратят к нам интерес и займутся теми, кто легче ловится на живца. Охотницы. Одна из них внешне напомнила мне Дженни. Старые, старые воспоминания… А! Какой смысл ворошить прошлое! Мысленно пожелаю удачи моей единственной, проклявшей меня любви – и хватит. Любая на ее месте обратилась бы к психологу, стремясь поскорее забыть пережитое ею на Тверди, так что вряд ли Дженни пожелала бы увидеться со мной, если бы и была такая возможность. Ну и кончено. Возвышенных чувств мне уже не испытать, как видно, а для удовлетворения примитивных плотских желаний существуют феминоиды…

– Ты прав, – сказал вдруг Вилли, – рабство живо. Оно никогда и не исчезало окончательно, просто принимало разные формы. Оно и сейчас существует, успешно мимикрируя.

– Андроиды, – подсказал я, дивясь совпадению мыслей. – И феминоиды.

Оказалось, попал пальцем в небо.

– Я не о том, – сказал Вилли. – Андроиды – изделия, они счастливы служить. Я говорю о людях. Что ты знаешь о планете Китигай?

– Только название. Слышал где-то. Оно что-нибудь означает?

– «Сумасшедший» на старом японском. Нет, ничего особенного, просто планета показалась первопоселенцам очень уж непривычной. Они были японцы. Там и сейчас больше половины населения – японцы. Еще корейцы, малайцы, индонезийцы, русские, немцы и так далее. Впрочем, сам узнаешь. Слушай задание: с завтрашнего дня ты начинаешь подготовку к самостоятельной работе на Китигае. Два дня сроку на изучение вопроса. Потом… ну, увидишь, что потом. – Он с едва заметной усмешкой посмотрел на меня. – Хотел я дать тебе еще денек-другой поваляться на песочке пузом кверху, но раз уж ты сам просишь о работе…

И с комичным видом развел руками.

Вечером Вилли принес ко мне в гостиничный номер материалы по планете Китигай.

– Изучи. Послезавтра вечером я буду готов выслушать твои соображения.

– Насчет чего?

– Надо срочно вытащить оттуда одного человека. Срок – неделя, максимум десять дней. Его зовут Серафим Петров, он один из ведущих инженеров компании «Норихиро». Тридцать пять лет по земному счету, неженат, бездетен. Уважаемый человек, на службе на хорошем счету.

– А в чем дело?

– Он раб.

Оставшись один, я первым делом смыл с кожи соль под душем, запер балконную дверь и отрегулировал температуру в номере до комфортной кондиции. Возможно, кому-то было бы жарковато, ну а мне в самый раз. Никто не мешал мне и вряд ли мог помешать – Вилли снял весь верхний этаж крохотной частной гостиницы, состоящий, если честно, всего-навсего из двух номеров, и предупредил хозяина-грека, что мы не любим посетителей. Гостиница была старая, выстроенная из потрескавшихся от времени камней, оплетенных лозами дикого винограда. Не уверен, что она была построена во времена киликийцев, а вот во времена мусульманского пиратства – очень может быть. Толпа деловитых, хорошо знающих свое ремесло головорезов высаживалась на берег с галер, шла широкой облавой, мгновенно давя стихийные очажки сопротивления, вламываясь в дома, хватая не успевший разбежаться живой товар, – а дом стоял, глядя равнодушными окнами на человеческую мельтешню…

Стоп. Долой фантазии. Есть информация: некто Серафим Петров на планете Китигай – раб. Получено задание: вытащить его оттуда. Приступим.

Я начал с общих сведений о планете. Китигай – пятая планета в системе желто-белой звезды класса F6V, известной по земным каталогам как Гамма Змеи. Планета делала оборот вокруг звезды без малого за два земных года, но продолжительность суток мало отличалась от земной или твердианской. Сила тяжести – восемьдесят восемь процентов земной. Климатические условия близкие к земным, но с меньшими колебаниями температур. Атмосфера пригодна для дыхания без каких-либо приспособлений, не говоря уже о биохимической натурализации. Местные болезнетворные микроорганизмы не выявлены. На планете успела развиться жизнь, но, насколько я сумел разобраться, находилась пока где-то на уровне кембрия-ордовика – словом, в морях фауна так и кишела, а земля, как водится, была пуста и безвидна, если не считать каких-то червей, выползавших на литораль покувыркаться в слое ила. Три столетия терраформирования сделали свое дело. Дружные и трудолюбивые переселенцы начали с малого и добились впечатляющих результатов. Однако же, рассмотрев снимки поверхности планеты с высоты, я невольно присвистнул и рассмеялся.

Вся планета была испещрена оспинами. Каждая оспина – небольшой цветущий участок с домиком, деревьями, живыми изгородями, а нередко еще и с декоративным прудиком. Между оспинами повсюду расстилалась безжизненная каменистая пустыня, кой-где прочерченная прямыми ниточками дорог и петлями ручьев и речек. Перед возведенными там и сям плотинами сверкали водохранилища, к ним жались возделанные поля, и оспины усадеб в таких местах попадались чаще. Кое-где они просто гнездились, а между ними наблюдались строения явно промышленного назначения, более или менее одинаковые во всех обитаемых мирах. Наверное, эти скопища следовало считать городами.

Давно я не смеялся так легко и беззлобно. Японцы и на планете Китигай остались японцами. Привыкнув жить в великой тесноте, любовно возделывая каждый свободный клочок земли, будь он размером хоть с коврик для собаки, переселенцы из Страны восходящего солнца сначала обалдели от невероятного количества свободной земли и немедленно начали приводить планету к цветущему виду. Засыпать бесплодную почву слоем гумуса, предварительно накопив последний! Выстроить красивые домики! Облагородить местность вокруг них, чтобы было приятно для отдохновения и лезли в голову правильные мысли! Выкопать прудик и запустить в него декоративных рыб, высадить деревья, живописно нагромоздить валуны, проложить меж ними тропинки со ступенями и мостиками – на это японцы всегда были великие мастера. Но главный стимул – устроиться на порядочном расстоянии от надоевших хуже маринованной редьки соседей! Одни! Каждая семья – сама по себе! Великий простор вместо скученности! С ума можно сойти.

Возможно, именно поэтому планета получила название Китигай. Там сбылась вековая мечта японцев о жизни без внутренних невидимых цепей, без осточертевшей тесноты и тщательно сдерживаемого исступления. Но через одно, может, через два поколения оглянулись вокруг – охнули. Ничего похожего на города и поселки не получилось – лишь оспины усадеб среди мертвых первичных пустынь, где отказывался приживаться даже саксаул. Островки игрушечной красоты в окружении каменно-песчаного однообразия. Ну разве не Китигай? Он и есть.

Значит, развит транспорт, сказал я себе и не ошибся.

Сеть дорог для колесных колымаг рассекала сушу планеты вдоль и поперек. Каждая пятая семья владела антиграв-катером, и каждая третья намеревалась приобрести его в недалеком будущем. Богатая колония. Так, посмотрим структуру экспорта-импорта… Ага. Рудные месторождения, конечно же, хоть и не такие уникальные, как на Тверди. Что там насчет местной промышленности?.. Гм, ну что ж, совсем неплохо. По сравнению с Твердью – просто великолепно. Можно сказать, благополучный мир, уверенно катящийся по рельсам в еще большее благополучие.

И вдруг – рабство?!

С чего бы? И главное – зачем? Я довольно неплохо знал структуру народонаселения Земли с характеристиками основных наций и твердо помнил, что ленивый японец и посейчас большая редкость, а уж триста лет назад – тем паче. Исключительно трудолюбивый народ. Может, на Китигае они обленились настолько, что не устояли перед соблазном завести себе рабов?

Нет, как-то не вяжется. На что местным рабы, когда любой хозяин может набрать сколько угодно новопоселенцев в батраки, платить им гроши и требовать работы до изнеможения, а нет – пшел вон!

С помощью менторедуктора я запихнул в себя китигайское законодательство – не было в нем никаких запретов нанимать босяков на каких угодно условиях. Это меня не удивило, скорее удивило бы обратное. Зато я захлопал глазами, узнав, что Китигай вот уже полтораста лет имеет собственное выборное правительство, ответственное перед народом, и Администрацию, ответственную перед земным Министерством колоний. Таких чудес я не мог припомнить. Как одно уживается с другим? На Тверди Администрация слетела, еще когда у нас не существовало никакого выборного правительства, а было бы оно, слетела бы тем более. Один пинок – и нет ее. Ну да, верно, потом – война с метрополией, тут и к гадалке не ходи. И все равно твердиане дали бы Администрации хорошего пинка. А как же? Если свобода, так уж свобода, и без никаких. Но твердиане – одно, а китигайцы, как видно, совсем другое. Они предпочли пойти путем нажимов, противовесов и компромиссов и ушли довольно далеко. Узнав, сколько новопоселенцев принимает Китигай ежегодно, я даже присвистнул от удивления. Всего шесть с половиной тысяч, причем этот лимит был закреплен законодательно. Ну и дела!

Так, может, как раз поэтому на Китигае нехватка дешевой рабочей силы?

Нет, вздор. Проще увеличить лимит, и все останутся довольны. Все-таки рабство – одиозная архаика, к чему городить ее без крайней необходимости, рискуя навлечь на планету гнев всего человечества?

Или все-таки есть необходимость?

Я понял, что еще очень мало знаю о планете, и принялся наверстывать. Наутро заказал в номер две большие чашки крепчайшего кофе и продолжил самообразование. Вилли не показывался, а я в свою очередь решил не соваться к нему с вопросами. Задание получено, материалы предоставлены, чего ж еще? Работай.

Стать шизофреником от злоупотребления менторедуктором я не боялся. Если это не случилось со мной еще в студенческие годы, значит, голова у меня крепкая.

Фирма «Норихиро» занималась биотехнологиями, и Серафим Петров был занят на участке биосхем в качестве ведущего инженера-технолога. Уже само слово «биосхема» дало мне общее понятие о техническом уровне планеты. На Земле только в музее можно встретить эти штуковины – коробочки размером с детский ноготок, набитые искусственно выращенными живыми нейронами с кучей электрических выводов и двумя капиллярными трубочками для питания какими-то растворами. Когда-то в метрополии широко использовали биосхемы и даже пытались создать на их базе искусственный биоинтеллект – не банальный электронный, а именно рукотворный живой. Это было похлеще, чем мастерить автомобиль из кареты, а телефонную трубку из рупора. В конце концов в метрополии научились создавать полноценных андроидов с заданными свойствами, супермозги оставили электронными и о биосхемах забыли. Правильно сделали. Почему же китигайцы выбрали тупиковый путь?

Ответ я нашел очень быстро. Важны не биосхемы сами по себе – важны технологии. Надо объяснять, почему без парового двигателя были бы невозможны самолеты, или и так понятно? Просто-напросто поступательное развитие. Из одного технического прорыва вытекает другой, а чаще даже десяток других, из них – сотня следующих. И хочется иной раз перепрыгнуть через ступеньку, да обычно из этого не выходит ни черта хорошего.

До позднего вечера я давал голове нагрузку. Потом поужинал, спустился на пляж, немного поплавал и, вернувшись в номер, уснул. Мне снились японские пруды, в которых вместо рыб плавали биосхемы, побулькивая капиллярными трубочками.

Наутро я почувствовал себя созревшим для умозаключений. Итак: уровень развития колонии мне ясен. Политическая система – ясна. Демография, движение трудовых ресурсов, менталитет населения – ясны. Об экономике планеты я мог бы написать длиннющий реферат. Что неясно?

Самая малость: почему Серафим Петров – раб? И зачем вообще Китигаю рабы?

Может, этот Серафим Петров – андроид?

Нет. Андроиды по закону не считаются людьми. Если бы Петров был андроидом высокого класса, способным решать инженерные задачи, то он проходил бы по категории ценного оборудования, а ведь никому не придет в голову назвать рабом пылесос или холодильник. Андроид Петров не заинтересовал бы Вилли. Эрго: Петров – человек.

Не андроид. Не заключенный. И тем не менее раб. При вполне демократических законах.

Более чем странно.

Быть может, он жертва манипуляций с личностью?

Я ухватился за эту идею как наиболее разумную. Предположим, Петров – ценный специалист, вознамерившийся перейти на службу в конкурирующую фирму «Миякадзе», а то и вообще эмигрировать. Чтобы этого не случилось, его зомбируют, и он продолжает приносить компании пользу, оставаясь в радостном неведении относительно своего рабства. Диоген Синопский и в рабстве считал себя свободным. Петрову еще лучше: он вообще не знает, что он раб. Собственно, побудительные мотивы у тех, кто поработал над его личностью, могли быть иными, скажем, здесь приложили руку спецслужбы, не желающие, чтобы Петров разгласил некие тайны, но в целом это уже не столь важно. Главное – у меня есть гипотеза. Годится она на то, чтобы стать рабочей? А почему нет? Годится.

Теперь мне оставалось решить чисто техническую задачу: как вытащить Петрова с Китигая. Я повеселел, заказал в номер легкий обед и принялся решать ее неторопливо и со вкусом.

– Итак, это операция по похищению человека, – докладывал я Вилли вечером. – На содействие со стороны клиента рассчитывать не приходится – ему ведь невдомек, кто он такой на самом деле. Словам он не поверит. Я бы не поверил. Следовательно, мне придется выманить Петрова под каким-нибудь благовидным предлогом в такое место, где я мог бы применить к нему направленное гипновнушение, после чего…

– Никаких технических средств, – оборвал меня Вилли. – Запрещаю.

– На то есть причина? – осведомился я, выдержав небольшую паузу.

– Да.

– Могу я ее знать?

– Тебе не нужно. Это долго объяснять, и это не имеет отношения к делу. Просто запомни: никаких технических средств. Никаких биошунтов. Ты можешь использовать только то, что найдешь на планете.

– Причем должен сработать в одиночку? – догадался я.

– Точно. Продолжай.

Легко сказать! Но я продолжил:

– Я проникаю на Китигай под видом новопоселенца. Ищу работу, я ведь инженер. Если меня берут в компанию «Норихиро», я свожу знакомство с Петровым, не вызывая подозрений…

– Не уложишься в срок, – снова прервал меня Вилли. – Новопоселенцев там выдерживают в карантине по месяцу и более. Это же голытьба из беднейших земных регионов, из клоак. Очень китигайцам нужно, чтобы кто-нибудь занес к ним чуму!

– Я полагаю, у меня будут соответствующие документы… – начал я.

– Они не помогут, коль скоро ты контактировал с другими новопоселенцами. Застрянешь в карантине, и мне придется использовать другого агента, а вернее всего – потерять Петрова. Продолжай.

Как видно, ему хотелось, чтобы я начал импровизировать, а он меня мордой – в… это самое. Что ж, его право. На карантине-то он меня поймал, карантина я не учел. Глупейшая ошибка. Однако существуют же способы избежать карантинной отсидки! Во-первых, официальные делегации и всякие комиссии из министерства по делам колоний. Попросить Вилли, чтобы меня включили в состав одной из делегаций?

Ни в коем случае. Вилли уже предложил бы этот путь, будь он возможен, а раз не предложил, то о нем придется забыть. Никто не должен быть скомпрометирован в случае моего провала, так что мне придется действовать на свой страх и риск. Что остается?

– Я отправлюсь на Китигай как турист, – сказал я. – Легенда: состоятельный землянин, предприниматель или крупный менеджер, нуждается в лечении от нервного переутомления и предпринимает вояж по совету врача. Ни о какой работе в компании «Норихиро» речи быть не может, следовательно, мне придется использовать часы, которые Петров проводит вне службы. С помощью любителей заработать из числа местной шпаны и некоторой денежной суммы я инсценирую нападение на Петрова, сам же выступлю его спасителем. Думаю, мне удастся запугать клиента до такой степени, что он перестанет соображать логически и во всем положится на меня. Дальше – дело техники.

Вилли побарабанил пальцами по столу.

– Ну допустим, – сказал он. – Предположим, ты задуришь клиенту голову. У тебя получится, ты можешь это сделать. Но как ты вывезешь его с планеты?

– Через Врата, естественно.

– Каким образом? Вас задержат на первом же…

– Десять к одному за то, что не задержат.

– Хм. Почему ты так думаешь?

– Я изучил систему охраны, – сказал я. Помолчал и добавил: – А также туземцев.

– Что ты хочешь этим сказать? – осведомился Вилли.

– То, что национальный менталитет – довольно устойчивая вещь. Некоторые черты национального характера никуда не исчезают и через триста лет изоляции…

– Излагай, – потребовал Вилли.

Я изложил.

– Ты случайно не пьян? – подозрительно осведомился мой начальник.

– Нет, но могу наверстать, – огрызнулся я.

– Отставить. И наркотиков не принимал?

– Только кофеин, который в кофе. Он алкалоид.

Вилли молчал с полминуты. Черт знает, о чем он думал. Быть может, о том, что зря связался с придурком.

– А ты нахал, – сказал он наконец, легонько усмехнувшись. – Я совершенно не убежден, что твой план сработает, но он может сработать именно потому, что ты такой нахал.

Я принял комплимент молча. Не зря же я, в конце концов, внимательно изучил полученные от Вилли материалы! А в них было многое; умному достаточно.

Сойду ли я за землянина? Сойду. От моего твердианского акцента осталась самая малость, да и то лишь в тех случаях, когда я не слежу за произношением. Сыграть избалованного земного жителя, привыкшего к удобствам, находящегося в полном сознании своих прав на телесный и душевный комфорт, – пара пустяков. Туристами Китигай не удивишь. В последние годы эту планету чаще всего посещают круизные туристы, доставляемые на туннельных лайнерах. Очень дорого, зато очень романтично: настоящий космический полет вместо пробежки гуськом сквозь Врата, чужие звезды и планеты, наблюдаемые со стороны, дорожный флирт и чуть щекочущее нервы ощущение опасности. Из всех предложений надо выбрать такой круиз, где Китигай – первый пункт среди десятка более или менее экзотических миров.

– Хорошо, – сказал Вилли. – Быть по сему. Принято и утверждено.

«Что-о?!» – возопил кто-то внутри меня.

Сказать по правде, я не поверил собственным ушам. Изложенный мною план наполовину был чистой импровизацией, более того, это был дурацкий план, и я не без оснований ожидал, что Вилли не оставит от него камня на камне, не преминув уязвить меня едкими замечаниями. Вместо этого – полное одобрение. Как это понимать? Неужели я сподобился выдумать нечто гениальное?

Ага, как же.

Вообще-то я уже догадывался, как это понимать, но решил не слишком задумываться на эту тему. Будущее расставит все по своим местам.

Да и что меня ожидает в наихудшем случае? Физическая смерть? Очень страшно, да. Прямо весь дрожу и падаю в обморок. Природе следовало бы выводить в расход тех, кто плохо понимает, зачем существует, а я как раз из их числа. Нет, смерть – это всего лишь неприятность, не более того. Досадно только, что она относится к категории неприятностей неисправимых, ну да тут уж ничего не поделаешь.

Убить меня, конечно, могут. Еще неприятнее перспектива поимки с последующей «обработкой» в местной контрразведке. Вытащит ли меня Вилли – большой вопрос. Пожалуй, ему будет спокойнее сделать вид, что он никогда в жизни не слыхивал о некоем Ларсе Шмидте с Тверди. Не столь уж велика моя ценность, если взглянуть на дело беспристрастно. Расходный материал – вот кто я такой.

Но, понимая это, я не мог и не хотел отказаться от игры. Если угодно, я ощутил азарт. Иллюзия осмысленности жизни оставалась иллюзией, но теперь она у меня хотя бы была!

– Нужны документы и деньги, – напомнил я.

– Завтра, – ответил Вилли. – Иди спать.

Глава 7

Лайнер назывался «Бриллиант», а космический челнок, забросивший меня на борт, никак не назывался. Полет на нем нельзя было назвать приятным времяпрепровождением: вытрясающая душу вибрация, нарастающая перегрузка, а затем невесомость, от которой мой желудок едва не вывернулся наизнанку, как у морской звезды. Иллюминаторов не было, обзорных экранов тоже. Битых два часа я боролся с тошнотой, прежде чем челнок причалил к «Бриллианту», где была искусственная тяжесть. Сукин сын Вилли сэкономил на мне, купив для меня круизный билет второго класса – «первоклассных» доставляли на борт со всеми удобствами, включая гравикомпенсацию.

Черт знает что такое, а еще земляне! Жмоты и крохоборы! Недобитый инженер возопил во мне и быстренько прикинул затраты на оборудование пассажирского отсека челнока гравикомпенсатором. Получилось совсем не дорого, инженерная сторона не вызывала сомнений, а что до работы, то даже в «Залесски Инжиниринг» ее выполнили бы максимум за неделю. Нет, эта турфирма просто плюет на клиентов!

Я чуть ли не трясся от негодования. Я легко вошел в образ и высказал первому попавшемуся мне стюарду на «Бриллианте» все, что думаю о принятых здесь порядках. Моя каюта, к счастью, была одноместная, но столь крошечная, что я возмутился вторично: меня не предупредили, что мне придется обитать в ячейке колумбария!

Не я один сотрясал воздух – многие пассажиры второго класса были настроены точно так же. Одна старуха лет девяноста, пытающаяся выглядеть на тридцать, начала вопить, чтобы ей вернули деньги, а ее саму вернули на Землю, причем немедленно. Какой-то тип приставал ко всем подряд с вопросом, нельзя ли доплатить, чтобы лететь первым классом.

– Это возмутительно! Я буду жаловаться! – раздавалось то здесь, то там.

– Один санузел на шесть кают? Да вы что?!

– Верните меня на Землю! Немедленно верните, слышите!

– Мы не сардины! Я желаю немедленно говорить с капитаном!..

Кто-то кричал, что надо подать куда-то коллективный протест. Кто-то грозил судом. Два стюарда обращали мало внимания на весь этот шум. В конце концов к нам вышел офицер в белоснежном кителе и, обратившись к возмущенным пассажиром с краткой речью, во-первых, призвал к спокойствию, а во-вторых, посоветовал впредь внимательнее читать условия круизного контракта, не пренебрегая пунктами, напечатанными мелким шрифтом. Я так и думал, что этим кончится. Офицер мог бы назвать добрую половину пассажиров второго класса ослами и был бы совершенно прав.

– Могу ли я доплатить за первый класс? – немедленно последовал вопрос из толпы задыхающихся от возмущения пассажиров.

– К сожалению, это невозможно. Свободных мест в первом классе нет. Еще вопросы?

– Верните меня на Землю! – завизжала молодящаяся старуха. – И немедленно! Я требую!..

Офицер сказал, сколько будет стоить внеплановый рейс челнока, и древняя мумия заткнулась; офицер же добродушно посоветовал нам наслаждаться пребыванием на орбите и видом Земли со стороны, пообещал еще бóльшие чудеса впереди и исчез. Народ еще поворчал насчет возмутительных порядков и мало-помалу потек на смотровую палубу к иллюминаторам. Кто-то пообещал, что он этого так не оставит, но не был поддержан.

Господи, что было бы со всеми этими людьми, окажись они в действительно скверной ситуации! Даже менее избалованные марциане вели себя совсем не блестяще, а ведь на кону стояла их собственная, не чья-то чужая жизнь. Они ныли и плакали, жаловались на жару и жажду, отказывались двигаться дальше. У моря они тотчас напились соленой воды, не слушая моих окриков, а потом винили меня в том, что я не смог остановить их. Сколько во Вселенной желающих переложить ответственность на чужие плечи – с ума можно сойти!

И на Тверди так будет. Цепкие зубастые первопроходцы, неказистые как сорняки, но зато и живучие, мало-помалу выведутся, уступят место любителям «пожить по-человечески», дряблым духом и телом, ни на что не способным без специальной поддержки. И это будет названо важным шагом на пути приобщения к цивилизации.

Иллюминаторов, к счастью, хватило на всех. Впервые я был в космосе, впервые видел планету со стороны, да не какую-нибудь планету – саму Землю, колыбель, черт побери, человеческой цивилизации! Зрелище заворожило меня как мальчишку, и не было в том ничего худого. Нормальный турист. Повозмущался вместе со всеми, теперь остыл и пялится на голубой в разводах шар. Еще немного, и заявит, что ему по душе космическая романтика, он о ней с детства мечтал.

Прошло сколько-то времени, и голос по корабельной ретрансляции возвестил, что «Бриллиант» начинает полет на реактивной тяге с целью удалиться от Земли на безопасное для туннелирования расстояние и что беспокоиться по этому поводу не следует, поскольку гравикомпенсаторы не дадут измениться силе тяжести на жилых палубах лайнера. Действительно, минуты через три пол и переборки чуть-чуть завибрировали, земной шар в иллюминаторе сместился вбок, и кто-то радостно воскликнул: «Летим!» Как дети, честное слово. Хотя, возможно, я был несправедлив к круизным туристам. Для чего люди платят большие деньги, отправляясь в путешествия? Не для того ли, чтобы хоть раз-другой ощутить чистые детские эмоции? Ведь это такая радость!

Шестнадцать часов мы удалялись от Земли поперек эклиптики. За это время мы успели пообедать, поужинать и поспать, а Земля превратилась в крупную горошину. Несмотря на оповещение, сам момент туннелирования я прозевал – просто звезды вдруг ни с того ни с сего поменяли расположение на черном фоне. Одни исчезли, другие добавились. И только-то. Никакой мигрени, даже самой легкой, я не ощутил, и уши не заложило. Да, это не Врата…

Сберегая мое зрение, иллюминатор внезапно потемнел – в него вплыла звезда планеты Китигай, бело-желтый шар, более яркий, чем Солнце. А где же планеты? Я перешел к другому борту и нашел одну горошину желтоватого цвета. Вероятно, это и был Китигай. Возле него застыли пылинки трех мелких лун.

– Ах, как красиво! – восхитилась давешняя старуха, начисто забывшая о своем праведном вчерашнем гневе. – Вы не находите?

Я находил, что биотехники-косметологи халтурно поработали над ее телом и физиономией, но вслух, разумеется, сказал иное. О да, очень красиво. Просто замечательно. Потом, извинившись, удалился. Не хватало еще, чтобы древняя мумия вздумала со мной заигрывать. Знакомиться с кем-нибудь более коротко, чем требовалось для обмена ничего не значащими фразами, не входило в мои планы, а моя легенда о лечении космическим вояжем от нервного переутомления как нельзя лучше оправдывала такое поведение. По документам я значился как Теодор Либерман, член совета директоров обанкротившейся три дня назад компании, моя внешность была изменена при помощи силикоплоти, я получил новые отпечатки пальцев и новый рисунок сетчатки. Маскировка была сделана классным специалистом, но наспех. При дотошном осмотре она вскрылась бы. Вилли очень спешил. Как ни старался я вытянуть из него хотя бы намек на то, почему Серафим Петров должен быть вытащен с Китигая как можно скорее, ответ был один:

– Ты все узнаешь, когда придет время.

Что ж, лучший способ не проговориться при провале – не иметь в голове лишних сведений.

Желтая горошина росла – «Бриллиант» приближался к планете. После обеда уже можно было различить на ней контуры материков и белые пятна циклонов, да и луны перестали быть пылинками, явив крошечные диски. Было объявлено, что высадка на планету состоится завтра утром.

Значительную часть времени я провел в своем «пенале», не хотел мозолить глаза. На Китигай по программе круиза отводилось трое местных суток, не очень отличающихся по продолжительности от земных; на проведение операции оставалось максимум пять суток. Понятно, что на «Бриллиант» я не вернусь.

Китигай имел космодром. Два местных челнока и два челнока с «Бриллианта» довольно быстро доставили пассажиров на поверхность. Разумеется, пассажиры второго класса летели на местных челноках – устаревших посудинах, не оснащенных гравикомпенсаторами, с убогой и обшарпанной внутренней отделкой. Снова была невесомость, и мой желудок рванулся к горлу. Молодящуюся старуху стошнило. Затем началась перегрузка, обшивка челнока пугающе трещала в плазменном облаке, кто-то пытался молиться, но несмотря на это посадка прошла благополучно. Инструкции по высадке, шаг на бетон, жаркий воздух в лицо – и вот он, Китигай. Приехали.

Моя задача облегчалась тем, что Серафим Петров жил и работал в сравнительной близости от космодрома. Город, где размещались корпуса компании «Норихиро», если только эту наполовину сельскую местность можно было назвать городом, находился еще ближе – всего-навсего в ста километрах. Я знал, что мой клиент пользуется личным электромобилем, что вполне понятно при небольших расстояниях и развитой сети дорог. Имелась и еще кое-какая информация, полученная от Вилли. Конечно, ее было совершенно недостаточно.

Какой у Петрова распорядок дня? Какие привычки? Может ли он в экстренных случаях пользоваться служебным антиграв-катером? Если нет, то копит ли деньги на личный катер? Мой клиент, по-видимому, русский, а значит, глубоко внутри себя анархист, любит свободу и ту иллюзию свободы, которую дают скорость и полет. По той же причине он не пунктуален, зато, как видно, имеет хорошую голову, раз его ценят настолько, что искусственно изменили ему целеполагание.

Но прежде всего надо было изучить подступы к Вратам. На планете их имелось целых три, одни из них находились всего в километре от гостиницы, где нас разместили. Лучше и придумать было нельзя.

Китигай имел свою валюту, но и денежные знаки метрополии всюду принимались к оплате, так что возиться с обменом мне не пришлось. Наличные деньги все еще были здесь в большом ходу, что вполне меня устраивало. Полистав телефонный справочник (для Земли – жуткая архаика, для Тверди – элемент прогресса), я заказал такси. Не прошло и пяти минут, как прибыл экипаж – немного поцарапанный, зато идеально чистый электромобиль. За рулем сидел весьма смуглый улыбчивый малаец. Я занял место рядом.

– Куда едем, господин?

– Э-э… просто покатайте меня по окрестностям для начала. Но сперва в какой-нибудь магазин, где можно купить темные очки.

– Понимаю, – белозубо улыбнулся водитель, плавно разгоняя экипаж. – Вы из метрополии?

– Оттуда.

– Лайнер «Бриллиант»?

Этот поганец был в курсе. Впрочем, что в этом удивительного? Приезжие – его хлеб. И не каждый день на Китигай прибывают круизные лайнеры.

– Точно.

– Советую купить еще защитный крем для кожи. Солнце у нас шутить не любит.

– Непременно так и сделаю, спасибо.

В лавчонке, принадлежащей такому же малайцу – наверняка родственнику водителя, – мне втридорога продали очки и крем. Вернувшись в машину, я попросил водителя показать мне местные достопримечательности. Тот не выразил ни малейшего удивления, благо, я обещал оказаться выгодным клиентом.

– Хочу попытаться увидеть больше, чем на общей экскурсии, – пояснил я и встретил полное понимание.

Новая планета всегда чем-то не такая, как те, где уже бывал. Есть чему подивиться. Я так и делал, без всякого труда изображая собой любознательного туриста. «А это что?», «А это почему?» и так далее.

– А там что такое? Врата?

– Не просто Врата, а Главные Врата, – не без гордости ответствовал шофер. – Ровно два метра в диаметре!

– Чисто пассажирские?

Всякий другой на месте моего случайного гида посмотрел бы на меня как на ископаемое. Это же Главные Врата планеты, причем довольно развитой планеты! Как же можно не понимать, что используются они по максимуму! Естественно, сквозь них идут и грузы, и пассажиры. Да ведь почти во всех колониях Врата именно грузопассажирские, так удобнее. Только избалованные земляне могут этого не понимать.

Технические параметры Врат я знал досконально. Режим их работы также был мне известен. Система безопасности и подступы – только в общих чертах.

Не в пример тем Вратам, что имела Твердь, Главные Врата на Китигае лишь с двух сторон были обнесены колючим забором. С третьей стороны приземисто расползся пассажирский терминал, сильно напоминающий земные строения подобного назначения. С четвертой стороны к Вратам вели подъездные пути, там же находились грузовые терминалы. Длинная вереница грузовых платформ неспешно въезжала на территорию.

Ни ворот, ни шлагбаума. Защитное поле? Я понял, что еще очень мало знаю о планете. В последний раз гражданские беспорядки имели здесь место больше полувека назад, да и то оказались чепуховыми и не привели к большим жертвам, а вот как насчет терроризма и вообще преступности?

– Скучновато тут у вас, наверное? – спросил я. – Вечером, наверное, заняться нечем?

– Ну что вы! – слегка обиделся шофер. – У нас сколько угодно ночных заведений. Не в пустыне живем. Город все-таки. Хотите покажу? Правда, в этот час они большей частью закрыты…

Я благосклонно кивнул.

– Покажите, но только открытое. Мне не мешало бы промочить горло.

Машина довольно долго ехала по хорошей почти пустой дороге. Кое-где живописные усадьбы аборигенов стояли тесно друг к другу, но все-таки не вплотную; в иных же местах между ними вольготно располагались пустыри, частью замусоренные, а частью заросшие какой-то дрянью вроде хвощей. Здесь каждая семья любовно обустраивала свой клочок земли, мало заботясь о том, что находится за его пределами.

Заведение оказалось ресторанчиком, почти пустым по дневному времени. По сцене, углом выступавшей в зал и чем-то напоминавшей форштевень корабля, возил мокрой тряпкой уборщик. В углу зевала раскрашенная девка. Заметив меня, она перестала зевать. Я отрицательно качнул головой, и она равнодушно отвернулась. Мой малаец, с охотой исполнявший роль гида при обалдуе-землянине с туго набитыми карманами, с удовольствием откликнулся на просьбу выступить экспертом по местному спиртному.

Я продегустировал одну жидкость, потом другую. Крякнул.

– А ведь неплохо… Пожалуй, загляну сюда вечером. Тут не опасно?

– Ну что вы! – вновь обиделся мой гид. – Это пристойное заведение. Никаких драк, и барышни чистые, легальные…

– Вижу, что и не слишком навязчивые.

– Тс-с-с! Хозяин дорожит лицензией, – улыбнулся малаец.

– Что ж, прекрасно. Не хотите составить мне компанию? – Я кивнул на спиртное.

– Я тоже дорожу лицензией.

– Извините… А как у вас тут по ночам вне пристойных заведений? Не шалят?

– Простите?..

– Уличная преступность, – уточнил я вопрос. – Если я захочу прошвырнуться по местным заведениям пешком…

– То вы здорово устанете, – засмеялся шофер. – Расстояние… А так – вполне безопасно. Редко-редко кого-нибудь в полицию свезут. У нас тихо.

По-моему, он едва удержался от того, чтобы добавить: «У нас тут не метрополия». Ну-ну.

Планы приходилось корректировать на ходу. Вначале я собирался прямо попросить шофера свести меня с людьми, способными протащить на Китигай груз без досмотра. Именно с Земли на Китигай, а не наоборот. Отвлекающий маневр мне не помешал бы. К сожалению, правила игры в мире, пораженном криминалом, и в мире законопослушном принципиально разные. Зря я с самого начала усомнился в информации о том, что Китигай – законопослушный мир. На самом деле он таким и оказался. Отсутствие полицейских патрулей на каждом углу и доброжелательные лица аборигенов должны были еще раньше подтолкнуть меня к такому выводу. Японцы вообще нация не слишком криминальная, а на Китигае их не меньше половины населения, они и остальных мало-помалу прогнули под себя.

– Ну-с, что тут у вас еще можно посмотреть?..

Еще с час я катался, осматривая чересчур вычурные, на мой вкус, культовые сооружения и странноватые на вид городские усадьбы, обозрел издали и скучные на вид корпуса компании «Норихиро», еще разок промочил горло в придорожной харчевне «Дайкобуцу», после чего объявил, что устал и хочу в отель. Получив щедрые чаевые, шофер расплылся в такой широченной улыбке, что углы его рта едва не заехали за уши, и пообещал всегда быть к моим услугам. Я кивнул, помахал ему рукой и сделал вид, будто только что вспомнил о чем-то.

– Да, кстати. Можно где-нибудь поблизости взять напрокат антиграв-катер?

– О, разумеется, если только у вас есть документы на право управления…

Документы у меня были. Я узнал адрес прокатной конторы – оказалось, это совсем недалеко по местным меркам. Дойду пешком и не рассыплюсь, самое большее – вспотею.

– Простите, господин, для чего вам катер? – Заполучив один раз щедрого клиента, шофер уже мечтал о втором разе. – Я сам мигом домчу вас куда надо.

Я рассмеялся.

– Туда не домчите…

Так. Если мною уже интересуется полиция или заинтересуется в скором времени, шофер обязательно припомнит: некий Теодор Либерман намеревался взять катер для путешествия на значительное расстояние, туда, куда, может быть, и дорог не проложено. Мелкий, но важный штришок. Такие сведения становятся для следаков основным источником ошибок. Человек с удовольствием обманется сам, достаточно лишь чуть-чуть помочь ему в этом, и тогда из крошечного кристаллика-затравки сам собой вырастет большой и яркий кристалл дезинформации.

Спустя полчаса я вышел из отеля и пешком добрался до прокатной конторы. Служащий долго пытался всучить мне самую большую модель на восемь пассажиров и в конце концов неохотно внес мои папиллярные данные в замок маленького «Стрижа» – легкого одноместного катерка местного производства. Проверил документы, принял плату, зевнул и помахал мне ручкой – лети, мол.

Давненько я не пилотировал сам… Впрочем, гражданские антиграв-катера обычно комплектуются могучей «защитой от дурака», так что пилоту не грозит выпасть из кабины, если ему вдруг взбредет в голову сделать «бочку» при открытом фонаре. Во-первых, катер не пилотажный самолет, и любая попытка превысить допустимые значения крена и тангажа сразу же будет блокирована электроникой, а во-вторых, с открытым фонарем катер не полетит вообще. Если же какой-нибудь самоубийца захочет направить его в землю или стену, катер и тогда воспротивится попытке суицида…

Словом, взлетел я нормально, не как ас, но и не как новичок, и вскоре с радостью понял, что не растерял навыков. Педантичной электронике «Стрижа» не приходилось вмешиваться в управление. Правда, в данный момент меня больше устроила бы одна из тех уродин, что мы собирали в «Залесски инжиниринг» на Тверди. Летали они, правда, похуже, зато были начисто лишены перестраховочных излишеств.

Именно поэтому к концу войны с землянами у нас еще оставалось в строю несколько машин…

Я не страдаю топографическим кретинизмом и легко запомнил место, где на железных воротах висела табличка «Сдается гараж и мастерская». Покружив над городом, я снизился до одного-полутора метров над дорогой и, соблюдая все правила движения, был на месте через четверть часа. Мастерская мне в целом понравилась, не хватало лишь кое-каких мелочей. Гараж предназначался для наземного экипажа. Увидев антиграв-катер, владелец несколько удивился, но ничего не сказал, а после того как крупная купюра перекочевала из рук в руки и я отказался от сдачи, удивление совершенно сошло с его физиономии. Почти все мелкие дельцы одинаковы.

Мастерская примыкала к гаражу, из одного помещения в другое можно было пройти, не выходя наружу. Я снял их на неделю, хотя мастерская была мне нужна максимум на полдня. Гараж – дня на два, на три, как повезет.

Если очень повезет, то всего-навсего на день. Чем дольше я проторчу на этой планете, тем выше вероятность того, что мне помешают.

Я загнал в него «Стрижа» и стал думать. Узкая машина каплевидных очертаний – это было именно то, что мне нужно. Тщательно измерив ее габариты рулеткой по привычке всегда проверять техническую информацию, почерпнутую из непроверенных источников, я занялся обшивкой и спустя час возни сумел отсоединить обшивку двух боковых наплывов, скрывавших в себе антенны локатора. Антенны я вынул и обесточил передающий генератор. Катер лишился красоты и хорошей аэродинамики, но я не собирался участвовать в гонках, мне были важны поперечные габариты. Затем я разобрался в цепях «защиты от дурака» и заблокировал их. Отключил навсегда бортовые огни. Сложил вынутые детали в коробку, задвинул ее в угол, временно пристроил обтекатели локаторов на законные места, но так, чтобы они сразу отвалились при резком маневре, – и счел инженерную часть задачи выполненной. В багажник я свалил всю ветошь, какую сумел найти в мастерской, и добавил к ней обрывков мягких упаковок от какой-то аппаратуры. Оставалось лишь вымыть руки и добраться до харчевни «Дайкобуцу» раньше, чем Петрову наскучит коротать в ней вечер.

В том, что он околачивается именно там, я был уверен процентов на пятьдесят. Заведение было самым приличным из всех, что можно было встретить на пути Петрова с работы домой. Для служащего его ранга – пожалуй, в самый раз. Было бы странно, если бы он не заходил сюда вечерком расслабиться, покушать японской еды и выпить толику спиртного для сброса усталости. Чего ради холостой мужчина станет торчать вечерами дома, изнывая от скуки? Возможно, конечно, размышлял я, у него есть женщина, или домашнее хобби, или еще что-нибудь, что сделает мой визит в «Дайкобуцу» непродуктивным, ну да ничего. Волка ноги кормят, как говорят земляне.

Я долетел до харчевни на своем катере, ведя его в сумерках очень осторожно. По счастью, площадка перед «Дайкобуцу» была хорошо освещена. Она вся пестрела катерами и наземными машинами, мне пришлось поискать свободное место. Как видно, заведение процветало.

Бамбуковый занавес. Ширмы. Много ширм. Низенькие столики на деревянных помостах с подушками в качестве сидений – и нормальные столы со стульями. Миниатюрная, непрерывно кланяющаяся японка, замотанная во что-то цветастое, мигом угадав во мне иноземца, проводила меня к европейскому столику. Согнувшись в очередном поклоне, будто переломившись в пояснице, обнажила в улыбке мелкие зубы: что господину угодно?

– Национальную еду на ваш вкус, – улыбнулся я в ответ. – И такую же выпивку.

– Господин ждет кого-нибудь? – задала вопрос официантка, склонившись еще ниже.

– Возможно.

Я не хотел, чтобы она навязала мне кого-нибудь в сотрапезники. Японка, пятясь, удалилась.

Проклятые ширмы мешали наблюдать за залом. Я видел только тех аборигенов, кто сидел за двумя соседними столами. За одним из них, маленьким и низеньким, два смуглых типа молча пожирали какую-то отраву, цепляя ее палочками. За другим столом, большим, веселилась компания японцев. Эти вели себя как дети, вырвавшиеся из школы на свободу. Петрова нигде не было видно.

Заказ мне принесли быстро. Я посмотрел на разложенную по мелким коробочкам снедь, хмыкнул и налил себе горячего саке. Авось остальное сойдет как закуска, а нет – обойдемся одним рисом, а то и вовсе перетерпим…

Оказалось, однако, совсем неплохо – если не все блюда, то большинство. Несколько минут мучений – и я уже мог кое-как управляться с палочками. Макая в соус сырых рыбешек длиной с полмизинца и отправляя их в рот, не забывая прихлебывать саке, я продолжал наблюдения. Время от времени человеку приходится посещать уборную, а мой столик располагался как раз на пути к ней, потому-то, кстати, он и не был занят. Суетиться ни к чему, если достаточно просто подождать. Я и нарочно не мог бы выбрать лучшего места.

В дело пошла вторая бутылочка саке, когда наконец мимо меня нетвердой походкой протрусил в уборную он – Серафим Петров, ведущий инженер-технолог и современный раб. Он выглядел несколько старше, чем на изученных мною изображениях, но в том, что это он, сомнений не было. Выждав некоторое время, я поднялся из-за столика, сделал вид, что тоже спешу в туалет, и угадал – перед дверью столкнулся с Петровым нос к носу и едва не сбил его с ног.

– Ох… простите.

Он невнятно пробормотал что-то насчет того, что инцидент не стоит беспокойства, и посторонился, чтобы меня пропустить. Я благодарно кивнул, наступил ему на ногу, запнулся и не упал только потому, что вцепился Петрову в лацканы.

– Ох… Вот черт!

– Осторожнее!

– Простите… Я так неловок… Пожалуйста, простите…

– С удовольствием. Но позвольте мне пройти.

Я как будто только сейчас обнаружил, что все еще держусь мертвой хваткой за его лацканы. Убрал руки, извинился еще раз и скрылся за дверью уборной.

Вернувшись за столик – ткнул в меню, заказав порцию каких-то маринованных гадов и бутылку шестидесятиградусного шочу. Кутить так кутить. Некая японка кукольного вида вопросительно посмотрела на свободный стул за моим столиком – я покачал головой. Не надо пытаться скрасить мое одиночество, его вполне скрашивают вопросы без ответов.

Серафим Петров не был похож на раба. Нисколечко. Верна ли моя рабочая гипотеза? Если да, то все в порядке. Если нет – тогда еще интереснее…

Пойло оказалось совершенно не на мой вкус. Я пил понемногу, усиленно налегая на закуску. Крепкая, устойчивая к спиртному голова – необходимое в моей профессии качество, но пусть поработает и желудок. Я съел даже порцию тофу, совершенно мне не понравившегося. Зато рис – он и на Китигае рис, а что клейкий, так это только к лучшему. Рассыпчатый рис не очень-то ухватишь палочками.

Прошло около часа, прежде чем мимо меня к выходу продефилировала компания, в составе которой Петров сбрасывал напряжение рабочего дня. Я оставил на столе купюру и последовал за ним. На улице компания тепло распрощалась, и каждый двинулся к своей машине. Нагнав Петрова, я прикоснулся к его руке.

– Простите еще раз…

Он остановился.

– Да?

– Вы не могли бы помочь мне? О, советом, только советом…

Как часто мы играем на лучших качествах хороших людей! Стыдно, а делать нечего. Эффективные методы должны работать.

– А в чем дело? – спросил он.

– Я приезжий. – По виду Петрова мне было ясно, что он давно это понял. – Я не знаю, какие тут у вас… порядки. В сущности, я сейчас не совсем – ик! – трезв…

– Я заметил, – произнес он с иронией.

– Как мне лучше поступить: добираться до отеля на своей машине или вызвать такси? Посоветуйте.

Петров критически оглядел меня.

– Пожалуй, можно и на своей. Ночью у таксистов двойной тариф.

– А полиция?

Он пожал плечами.

– Движение у нас не интенсивное, дороги широкие. Если вы не пьяны в стельку, полиция ограничится внушением, а скорее всего, вообще не остановит.

– У меня антиграв-катер…

– Это хуже. – Он немного подумал. – Послушайте, я мог бы подбросить вас к отелю. Крюк невелик.

– Но… катер?

– Вон тот? Заберете его завтра, – пренебрежительно махнул рукой Петров. – Ничего ему тут не сделается. На Китигае угонщиков нет.

Я выразил на лице лишь частичное доверие к его словам.

– Правда? Но у меня там… тс-с-с!.. ценный груз… в багажнике. Ценный и хрупкий.

– Надеюсь, не посудный шкаф? Ладно, давайте сюда ваш груз.

– Одну минуточку. – Пошатываясь, я открыл багажник. – Ох… Боюсь повредить. Вы не поможете мне извлечь его?

Петров вздохнул и, наверное, проклял свое желание помочь ближнему. Когда он подошел к моему катеру и наклонился над багажником, я мгновенно «выключил» его отработанным до автоматизма приемом, перевалил тело в багажник, захлопнул крышку, прыгнул в кокпит и взлетел с таким ускорением, как будто за мной уже гналась вся полиция Китигая.

Глава 8

Ночная чернота прыгнула мне в лицо. Две маленькие луны сияли в полной фазе, но, слабосильные, не могли забить колючий звездный свет. Одна из лун вдруг погасла, заслоненная каким-то телом; я отметил это механически, не собираясь из-за такой малости вносить изменения в план операции. На ста метрах высоты я перевел катер в горизонтальный полет, затем снизился до тридцати. Все дело не должно было занять и пяти минут.

Вилли назвал меня нахалом… Ну что ж, я нахал. Даже наглец. Тем лучше. Еще на Земле, изучив материалы, я пришел к выводу: лучшая тактика на Китигае с его трудолюбивым и добропорядочным населением – наглость. Здесь, на месте, я окончательно уверился в этом.

Но не ошибся ли я? Нет ли у Вилли намерения подставить меня уже на этом этапе?

А вот сейчас мы это и увидим…

Маршевый двигатель не ревел, а свистел негромко. Хороший был двигатель, мощный, но не кричащий на весь белый свет о своей замечательной тяге. Я мчался над игрушечными усадьбами с игрушечной растительностью, потом над участками мертвой земли, потом снова над усадьбами… Я и с закрытыми глазами не сбился бы с направления. Все-таки мои мальчишеские блуждания в буше и джунглях Тверди научили меня ориентироваться где угодно, а партизанское прошлое только закрепило этот полезный навык. К тому же сияние огней над привратной территорией было видно издалека. Ночью Врата действовали точно так же, как днем, только в это время суток через них шли главным образом грузы, а не пассажиры. Ну и прекрасно. Никого я не убивал без нужды и не собирался открывать счет ненужным жертвам.

Система охрана Врат – это не только вооруженные охранники. Это проволока, следящие лучи и наверняка какие-нибудь убойные штуки, включающиеся автоматически, – лучеметы или летаргаторы. По периметру, но не сверху. А как иначе? К чему перекрывать небо над головой, если на планете нет терроризма и нет транспортных средств, способных ринуться на Врата с небес и уцелеть при этом? Любой антиграв-катер или вертолет мог преодолеть автоматическую систему защиты Врат, просто опустившись на охраняемую территорию сверху, – но тут в дело вступили бы охранники.

Все просто, логично и эффективно, если не задумываться о том, что некий злоумышленник может отключить «защиту от дурака» и рискнет свернуть себе шею, решившись на безумный с виду маневр. Но в том-то и штука, что у исключительно дисциплинированной и трудолюбивой нации, не особенно менявшейся на протяжении двух тысяч лет, готовые схемы в голове. В целом они хорошие ребята и нравятся мне, но в области мышления иногда смахивают на роботов…

Как обычно, Врата поглощали целую вереницу платформ с каким-то грузом – наверняка сырьем, как в любой колонии. Если бы мне не было хорошо известно, с какой дотошностью трудолюбивые и неподкупные таможенники Китигая производят досмотр, я, конечно, постарался бы вывезти Петрова на одной из таких платформ вместе с грузом местного экспорта. Не от хорошей жизни я нахал… и циркач.

Вся прилегающая территория была хорошо освещена. Я сделал широкий круг, держась на расстоянии от охраняемого периметра и присматриваясь к дистанциям между платформами. Нахальство, сказал Вилли? Если бы так. Одного нахальства было мало, требовался точнейший расчет. Вилли следовало бы понять, что я совсем не горю желанием разбиться в лепешку.

Пора?..

Мышцы сработали сами. Пора.

«Как-то там Петров в багажнике?» – подумал я, делая высокую «горку» над охраняемой территорией. Перегрузка вдавила меня в кресло, а моему пленнику сейчас предстояло пережить не самые лучшие для целостности костей моменты. Достаточно ли я набросал ему тряпья? Вилли не похвалит меня за искалеченного клиента.

Я не стал смотреть, отвалились ли обтекатели антенн. Должны были отвалиться, когда я полез свечкой в небо. Если нет – они отвалялся сейчас. Ну…

Прочертив небо, метнулся ко мне луч прожектора. Поздно. Ничего уже они не успеют. Не ослепили бы меня только, гробанусь ведь…

Перевернув машину на спину, я бросил ее вниз, молясь о том, чтобы кувыркающийся в багажнике Петров не переломал себе что-нибудь ценное. Площадка перед Вратами, освещенная резким электрическим светом, устремилась прямо мне в лицо.

Во Врата как раз вползала очередная платформа. Вряд ли кто-нибудь мог остановить ее движение – передняя часть платформы с кабиной и водителем была уже на Земле.

Только бы те, внизу, не догадались заблокировать Врата следующей платформой…

Мои опасения были неосновательными. Растерявшийся диспетчер скорее остановил бы всю цепочку платформ, нежели сообразил бы подать головную платформу вперед.

«Ну же! – подбодрил я себя. – Покажи, чему ты научился на Тверди!»

Толика алкоголя в крови? Чепуха. Так даже лучше. Алкоголь отлично снимает нервный тремор.

Только бы какой-нибудь дурак не выскочил прямо перед Вратами…

Пора! Я до отказа взял штурвал на себя. Перегрузка вышла что надо, но способности видеть я не потерял. На какой-то миг мне показалось, что сейчас я вдребезги разобьюсь о бетон, затем померещилось, что я обязательно снесу кабину медленно подползающей к Вратам очередной платформы, но то шалило подсознание. Маневр, правда, вышел далеко не идеальным, но все же в пределах допуска. Теперь реверс! Двигатель обиженно взвыл, управляемость стала хуже, но я уже летел горизонтально точно во Врата… ну почти точно… впишусь ли?

Два метра – диаметр Врат. Около полутора метров – мои поперечные габариты. Если я на этой скорости задену стенку «бублика», гиперканал автоматически схлопнется во избежание куда более тяжких последствий. Он сделает это мгновенно, располовинив мой катер надвое. Вероятно, и меня заодно с ним. Или Петрова.

А если это произойдет с антиграв-генератором, то дело может кончиться хорошим взрывом.

Все эти дельные мысли посетили меня еще до начала путешествия на Китигай; на борту «Бриллианта» я еще раз как следует обмозговал риски. Теперь же я ни о чем не думал, кроме одного: на хорошей скорости вписаться во Врата. На самом деле это было не труднее, чем с первой попытки вдеть нитку в иголку. Пусть ушко «иглы» невелико, но ведь и я не верблюд! Либо у меня получится, либо, как говорил Фигаро, ищите себе кого-нибудь более юркого. Ерунда, у меня получится! Уже получается!..

Перед самыми Вратами я уперся ногами в переднюю панель и врубил реверс на полную мощность – маршевый двигатель протестующе взвыл, но не захлебнулся. Катер слегка повело вбок, и если бы Врата находились на двадцать шагов дальше, я бы непременно задел о габарит корпусом. Однако обошлось. Везение? Пожалуй, да, но не голое везение. Чаще всего везет тем, кто хорошо подготовлен.

И уже во Вратах я взял штурвал чуть на себя – мне нужно было, гася скорость, разминуться с предыдущей платформой, ползущей по туннелю, а сделать это я мог, только пройдя поверх нее…

Вилли наклеивал на меня пластыри.

– Больно?

– Угу.

– Терпи. Я бы тебе еще не так врезал.

– Догадываюсь…

– Не дергайся. Подумаешь, трагедия – побили слегка. Тебя что, никогда не обрабатывали в полицейском участке на твоей Тверди?

– Обошлось.

– Паинькой был, что ли?

– Я бы не сказал. Просто повезло. Так, как у нас на Тверди бьют, в метрополии не умеют. Вырождается здесь полиция… Уй!

– Терпи.

– А я что делаю?

– Болтаешь. Вот когда закончу – поговорим.

– Обязательно, Кстати, а пораньше вытащить ты меня не мог?

– Соскучился, что ли? – съязвил Вилли.

– Мне скучать не давали…

– А ментоскопия?

– Потом, конечно, применили бы и ее, но начали с традиционных мер воздействия. Отвели душу. Ковали, пока горячо, следак аж вспотел. Двадцать часов непрерывного допроса.

– Могло быть хуже… Ну вот, готово. Экий ты красавчик… Вон там зеркало, полюбуйся.

Из зеркала на меня глядел опухший тип с такой физиономией, будто он неделю беспробудно пил, а потом упал лицом в движущиеся шестерни. Оба глаза почти закрылись. Правое ухо распухло, на левом красовался огромный пластырь, но кончик ушной раковины все-таки торчал из-под него, приятно намекая на то, что ухо по крайней мере не оторвано. Осматривать торс я не стал – и без того было ясно, что там синяк на синяке, а чем меньше возни с одеждой, тем меньше боли. Но ребра и внутренние органы были вроде целы – полицейские знали свое дело, зря я наговорил на них.

Значит, дня через три буду почти как новенький. Что случилось, то уже случилось. Зато я приобрел полезный опыт: узнал на практике, как обращается земная полиция с полоумными циркачами, влетающими во Врата на катере.

– По правде говоря, я думал, что ты лучше организуешь встречу, – сказал я.

Вилли фыркнул.

– А зачем ты форсировал операцию? Я был убежден, что у меня в запасе еще минимум сутки, а скорее, двое-трое.

– Я выполнял задание. В его условия входило, что Петров должен быть вывезен с Китигая как можно раньше.

– Я знал, что ты нахал, но не знал, что до такой степени, – сказал Вилли. – Ты хоть примерно представляешь, сколько тебе светит по суду?

– Раз ты меня вытащил, значит, нисколько, – ухмыльнулся я.

– При хорошем адвокате – лет десять-двенадцать. Прокурор устанет перечислять, сколько раз ты преступил закон. За одно только нарушение привратного права тебя уже могли бы не выпустить под залог. Далее: похищение человека, сокрытие личности, порча имущества, нарушение воздушного права, создание опасности для жизни двух и более лиц… Умник. Не воображай, что освободить тебя было так легко. Наша контора далеко не всесильна, а я тем более. Знаешь, чью санкцию мне пришлось получить на эту операцию? А чего стоило заставить полицию закрыть глаза на инцидент, ты знаешь?.. Лучше тебе не знать. Кстати, еще не поздно все переиграть, так что будь любезен вести себя культурно.

– Убедил, – сказал я. – Кратко и по существу. Я почему-то думал, что ты мне дашь почувствовать это более тонко.

– Что – это? – процедил Вилли. – Что ты нахальная деревенщина?

– Нет, что я теперь у тебя на крючке, можно вываживать рыбку. Чуть взбрыкну – отправлюсь за решетку и буду сидеть, пока не достигну просветления. Убрать агента – тут обычно санкция нужна, а посадить меня ты, наверное, сможешь и без санкции? Кто мне поверит, что я выполнял твое задание? Освободил раба, ха-ха. Сказки. Либо тюрьма, либо психушка. Убежденность в существовании рабства на Китигае – это какая патология, паранойя или шизофрения? Словом, я на крючке. Одно только: я с самого начала понимал, что это неизбежно.

– С начала чего? – буркнул Вилли.

– С начала операции. С подготовительной фазы. Еще тогда, на Самосе, я был почти убежден, что Петров не раб, а самый заурядный человек, обыкновенный служащий в уважаемой фирме. На Китигае убедился окончательно. Можно, конечно, утверждать, что наемный работник в принципе не свободен, но это уже софистика. Формально, да и по сути, ты поручил мне операцию по похищению свободного человека, а я ее выполнил, зная, в чем ее смысл. И пошел я на это сознательно. Кстати, что с Петровым, жив?

– Отделался легким сотрясением и синяками, – проговорил Вилли. – Уже отправлен на родину.

– Я рад. Было бы жаль искалечить человека ни за что ни про что.

Вилли достал бутылку и разлил глисс по бокалам. Кивнул в сторону свободного кресла.

– Хватит любоваться на себя, красавец. Выпей немного, помогает.

– Спасибо, не хочу.

– Твое дело. – Он отпил немного, почмокал. – Прекрасный глисс, один из лучших на Прииске. Точно не хочешь?.. Ладно, твое дело.

Вольно откинувшись на спинку кресла, он смаковал глисс, закатывал глаза и был сейчас так же опасен, как минуту назад, когда выпускал пар в моем направлении. Может быть, сейчас еще опаснее.

– Следовательно, ты убежден, что вся операция была задумана мною с целью скомпрометировать тебя в глазах закона, – сказал он, поставив на столик пустой бокал. – Верно я тебя понял?

– Во всяком случае, такова была одна из целей, – осторожно ответил я.

– И какова же вторая?

– Это тривиально. Проверка способности агента действовать самостоятельно. У меня ведь не было практических занятий.

– У тебя они были, – пробурчал Вилли. – И еще будут, не сомневайся. Это все, что ты имеешь сказать?

– По делу – да, – ответил я, подумав секунду.

– Почему ты форсировал проведение операции? Кто тебя гнал?

– Во-первых, ты…

– Я всего лишь установил крайний срок, – перебил меня Вилли. – Ты мог не слишком торопиться, однако предпочел решить дело наскоком. Почему?

– Потому что на следующий день начинался уик-энд, – объяснил я. – Объект мог уехать в неизвестном направлении или, напротив, просидеть три дня дома, не высовывая носа за пределы своей усадьбы. Мне не улыбалось брать ее штурмом. У Петрова могла оказаться подруга, что осложнило бы дело. Весьма вероятно, в своей усадьбе он держал прислугу, что тоже не упростило бы операцию. Далее, я был почти убежден в том, что вечером накануне уик-энда объект будет допоздна находиться в харчевне «Дайкобуцу», вероятно, в компании сослуживцев. Это старая японская традиция. Удобный случай. Тянуть было неразумно еще и потому, что я обращал на себя внимание: не ездил с круизной толпой по туристическим объектам, мотался туда-сюда сам, присматривался, взял напрокат катер… Если бы меня не взяли на заметку максимум на второй день, значит, местная контрразведка никуда не годится, да и полиция тоже.

Вилли кивнул.

– Они, между прочим, действительно никуда не годятся. Ты не мог этого знать, следовательно, действовал в целом правильно. По-партизански, правда. Решил, что учеба учебой, а старые навыки надежнее? Ну а если бы ты угробился, тогда что? Убил бы себя да еще ни в чем не повинного человека в придачу. Допускаю, что не одного, а нескольких. Вот что меня беспокоит: ты случайно не адреналиновый наркоман?

– Вроде не замечал этого за собой…

– И не заметишь. Такие вещи только со стороны разглядеть можно. – Вилли налил себе еще. – Может, все-таки составишь компанию? Задание было учебным, тут ты прав. Оценка: удовлетворительно. И насчет крючка – ты ведь сам его проглотил, помни.

– Не забуду.

Я поколебался и взял бокал. Глисс был превосходным. Я еще не научился разбираться в его марках, но был уверен, что мне пришелся бы по вкусу даже самый дешевый сорт этого напитка. Хорошая планета Прииск, жаль только, что для немногих.

Хотя, наверное, как раз поэтому и хорошая…

– Больше ты мне ничего не хочешь сказать? – спросил Вилли.

– Замечетельный глисс, – сказал я, причмокнув.

– А еще?

– Можно и еще. Налей мне, если не трудно.

Вилли хмыкнул и налил.

– Я не о том.

Дураку было понятно, что он не о том. Эхо-слизень догадался бы, а уж более тупой твари я не встречал. Еще в полиции, в паузе между задержанием и допросом, я задумался: что же я видел на Китигае, когда рванул в небо с Петровым в багажнике? Что за темный объект внезапно возник в небе, скрыв от меня одну из лун? Облачко? Ни в коем случае. Какой-нибудь местный летательный аппарат? Тоже нет. Даже на Земле нет совершенно бесшумных летательных аппаратов, а в колониях и подавно. Разумеется, в полете я не услышал бы работу чужих двигателей, но на земле – услышал бы, а разница во времени не превышала нескольких секунд. Проще говоря, достаточно медлительному воздушному судну просто неоткуда было взяться. Разве что воздушный шар… Я понятия не имел, распространено ли на Китигае увлечение древними видами воздухоплавания, однако мог без труда предположить: ни один нормальный человек не стартует на шаре ночью. Два безумца, случайно оказавшиеся поблизости друг от друга как раз в момент совершения безумства, – это перебор. Теоретически – возможно, пусть и с ничтожной вероятностью. Практически – никто в это не поверит.

Вот и я не поверил.

Вдобавок кому придет в голову выкрасить шар в матовый черный цвет? Будь он выкрашен иначе, я, по всей вероятности, заметил бы его в свете второй луны и горящих перед входом в «Дайкобуцу» фонарей.

Метод исключения не всегда хорош, но в данном случае он сработал идеально. Черный корабль. Я опять видел черный корабль. Везет мне на них.

Еще в камере я напрягал память, пытаясь вспомнить, часто ли отмечались появления черных кораблей на Китигае, и вспомнил. Очень редко. Два подтвержденных случая за все время существования колонии плюс несколько случаев неподтвержденных. Среди колонистов даже не возникло психоза, при котором сообщения о черных кораблях сыплются как из рога изобилия, потому что люди видят то, чего нет. Всякий втайне мечтает прикоснуться к чуду. От этого развиваются галлюцинации и происходят чудеса самовнушения.

Почему именно мне везет на черные корабли? Везение – странная вещь. Оно любит тех, кто на него никак не рассчитывает. Полоща в речке белье, крестьянка находит крупный алмаз, причем в местности, уже обследованной геологами и признанной бесперспективной. Озверевшие от жадности и непосильного труда золотоискатели целый год моют песок и намывают, только чтобы не помереть с голоду до следующего сезона, а какой-нибудь разгильдяй-турист находит поблизости золотой самородок размером с лошадиную голову. Один всю жизнь покупает лотерейные билеты, вопреки статистике веря в удачу, и не выигрывает ничего, а другой, абсолютно не веря в успех, раз в жизни берет билет ради смеха – и становится обладателем главного выигрыша. Никак это не просчитаешь. Вот я – везучий, но разве я знаю почему?

Однако факт есть факт: дважды Вилли отправлял меня на иные планеты, и дважды я видел там черные корабли. О чем это может говорить?

О многом. Но едва я начал нанизывать на цепочку логические выводы, как отпущенное мне время кончилось – два здоровенных лба вломились в мою одиночную камеру и потащили меня на допрос. Они были очень плохо воспитаны, да и следователь тоже, так что во время допроса мне не удалось подумать о черных кораблях, а в моей везучести я здорово усомнился.

Значит, опять играй экспромтом и доверься чутью. Ох…

– Ты видел черный корабль? – прямо спросил Вилли, глядя на меня в упор.

– Когда? – простодушно хлопая глазами, спросил я.

– На Китигае. Попытайся вспомнить.

Я наморщил лоб, насколько позволили пластыри.

– Э-э… нет. Точно, нет. Там небо чистое, видно далеко. Я бы заметил, если бы только смотрел в ту сторону.

– А…

– А ночью темно.

– Я не о том, – хмыкнул Вилли. – Есть сообщение: примерно там, где был ты, и в то же самое время на Китигае видели черный корабль.

– Нельзя ли поточнее? Когда именно?

– Позавчера. Поздним вечером. Как раз когда ты прорывался во Врата или, возможно, чуть раньше.

Я только развел руками.

– Я не видел. Не знаю, чье это было сообщение. Может, с перепоя кому-то померещилось. Вообще-то я занимался там Петровым, а он вовсе не черный и на корабль не похож…

– Ладно, – с виду легко согласился Вилли. – Не видел, значит, не видел. А на Архее – тоже не видел?

– Там был туман, – напомнил я. – Я в нем подштанники свои высматривал, а не черные корабли.

Вилли неспешно сделал глоток из бокала. Почмокал, закатил глаза.

– Но ведь ты докладывал, что поднялся выше уровня тумана…

– Верно.

– И даже там не заметил ничего интересного?

– Заметил бы – доложил.

Я ощутил частые удары сердца, пульс отдавал в висок. К чему клонит Вилли? Это проверка? Мне подставили муляжи черных кораблей – уж не знаю, как их сфабриковали, – и проверяют меня на лояльность? Если так, то я не прошел проверку и меня не ждет ничего хорошего. Ха! Да разве я боюсь смерти? Боли – да, боюсь, а смерти – нет. Я много чего повидал. Нет в мире ничего такого, за что стоило бы держаться руками, ногами и зубами, а уж я-то для этого мира – атом ничтожный. Сдохну – никто и не заметит. А сердце колотится… Вспотеть еще не хватало. Организм почуял опасность, гонит гормоны в кровь. Примитивная он в общем система, и глупые его инстинкты мы сейчас подавим…

Жаль только, что одного я в моей жизни не выяснил: есть ли смысл в нашем шевелении, а если да, то какой? Скорее всего, конечно, нет его. Прыгают людишки с планеты на планету как блохи, прочесывают незнакомые миры, а потом начинают их причесывать, адаптируя под себя. А кое-где адаптируют себя под мир. Для кого-то принципиальная разница – для меня нет. Зачем все это? Предположим, каждая тварь хочет жить и преуспеть, но человеку как-то стыдно равняться с тварью… Или в самый раз? Опять-таки поступки отдельного человека могут быть разумными, но действия стай, племен, стран, народов – уже вряд ли. Всего человечества – тем более. На что ему эти планеты – чтобы слаще елось и пилось, да не везде, а лишь в немногих местах? Хватило дерзости расселиться по Галактике, а чего ради? Чтобы подлецы по-прежнему верховодили толпами дурачья? Чтобы, продвинувшись на ничтожный шажок, бить себя в гулкую грудь: вот, мол, мы какие! Везде воткнем свой флаг, все перевернем-переделаем! И внешними победами успешно замаскируем свой страх перед задачей переделать самих себя хоть чуточку… Можем ведь. Задача решаемая. Но не решимся: страшно. Будем вечно делать вид, что никому это не нужно, воспевать человека таким, каков он есть, и ставить перед собой текущие цели, вместо того чтобы задуматься о смысле…

Умереть, ничего не узнав и не поняв, – вот что досадно. А если он все-таки есть, высший смысл, тогда что? Прикажете уверовать в загробную жизнь, чтобы там, имея перед собой вечность, неспешно во всем разобраться и ответить себе на все вопросы, не дергаясь насчет этого при жизни?

Не верю я в посмертное существование, вот в чем моя проблема. Помру – превращусь в химические элементы, которым еще предстоит долгая и по-своему интересная история, но меня-то не будет! Человек, как давно известно, информационная система, а информация, как было доказано еще раньше, не подчиняется законам сохранения.

Если нет никакого высшего смысла, тогда еще ладно. Но если он существует, то помирать, не поняв его, все-таки немного обидно.

Именно немного – потому что я тоже всего-навсего человек. Не высшее существо. Высших я не встречал.

Словом, я успешно подавил древние инстинкты и не вспотел. А Вилли не спешил нанести удар. Вертел в руке бокал с остатками глисса на донышке и выглядел так, будто решал задачу: сразу налить еще или сперва допить эти остатки?

– Варлам Гергай послал тебя на Прииск, резонно предполагая, что разведка метрополии проявит к тебе интерес и попытается завербовать, – заговорил он наконец. – Тут он не ошибся. В дальнейшем он рассчитывал на твою работу в качестве двойного агента. Как минимум ты должен был держать его в курсе работ по «темпо». Как максимум – включиться в программу «Клякса» – это очень серьезное направление работы земной разведки, чтоб ты знал, – и попытаться добыть сведения, жизненно важные для Тверди, а точнее, для Варлама Гергая. Сделай любезность, не перебивай… Ты сейчас начнешь убеждать меня в чем-то, а я не люблю, когда мне врут, водится за мной, представь себе, такая странность… Короче говоря, если бы твоему отцу удалось вступить в контакт с цивилизацией, породившей черные корабли, и притом сделать это раньше землян, его счастью не было бы предела. Я прав?

Что я мог ему ответить?

– Почему ты молчишь? – спросил Вилли. – Ты ведь этого не хочешь. Ты же не веришь в то, что твой отец сумеет разумно распорядиться свалившимся с неба могуществом. Это страшная сила. Ты уже и сам сделал вывод, что только цивилизация, породившая черные корабли, могла уничтожить Марцию. Больше просто некому. К такому могуществу нельзя подпускать ни отдельного человека, ни отдельное правительство, ни даже все человечество чохом. Почему же, позволь спросить, ты не доложил мне о том, что за последнее время дважды – на Архее и на Китигае – видел черные корабли? Именно поэтому?

– Я их не видел, – упрямо повторил я.

– Ты их видел. На Китигае, возможно, и нет, хотя я думаю, что да, а на Архее – видел однозначно. Запирательство бесполезно, как говорят в таких случаях. Можешь говорить, это помещение не прослушивается, и я не записываю наш разговор… Молчишь? Ладно, молчи. Скажу я. Я знаю, что ты точно видел черный корабль в небе Археи, потому что я видел в тот момент тебя. Мне нравится, что ты спокоен… Не надо дергаться. С твоей стороны наивно было бы думать, что за тобой не наблюдали. Я и наблюдал, после чего послал моему руководству, санкционировавшему твое испытание, подробный отчет. Там все шито-крыто. О том, что на Архее появлялся черный корабль, и о том, что ты его видел, знают только два человека: ты и я. Мне даже известно, какие слова ты говорил в тот момент. Воспроизвести? Вижу, не надо…

Предательская капелька пота все-таки поползла по моему лбу, и я не был уверен, что мой голос прозвучал спокойно:

– Чего ты хочешь?

Вилли поманил меня пальцем.

– Знаешь, почему я так хорошо информирован? Я сидел в том черном корабле. И на Архее, и на Китигае.

Помолчав немного, чтобы до меня лучше дошло, он добавил:

– Я управлял им.

Часть вторая

Ученик архангела

Глава 1

Кто в жизни всего добивается? Тот, кто имеет четко поставленную цель и упрямо идет к ней, сокрушая преграды. Может, он и не дойдет до цели, но достигнет многого. Я не имел цели, я лишь хотел увидеть ее, мечтал о ней – а нашел то, чего еще не находил ни один человек. Ну, кроме Вилли.

Теперь и я прикоснулся к тайне, за которой давно и безуспешно охотилась разведка метрополии, не говоря уже о доморощенных спецслужбах многих колоний. Оказалось – ничего особенного. Удивительно, конечно, но не более того. В общем-то к таким чудесам мой мозг был готов.

Но вначале мне потребовалось время, чтобы осознать: Вилли не шутит. Я спросил:

– Ты уверен, что это помещение не прослушивается?

– Как по-твоему, где ты находишься? – вопросом на вопрос ответил Вилли.

Добившись моего освобождения, он привез меня сюда непроглядной ночью, к тому же я, честно говоря, проспал почти всю дорогу. Двадцатичасовой непрерывный допрос – это серьезно. Моя спальня не имела окон. Сквозь закрытые жалюзи окон гостиной, где мы расположились, пробивался свет, достаточно яркий для того, чтобы предположить: дом построен где угодно, только не в полярных широтах Земли. Вентиляция, кажется, осуществлялась естественным путем. Отделка гостиной – сплошь деревянная. Я не заметил ничего похожего на отопительные приборы. Снаружи дома угадывалась большая веранда. Временами на жалюзи падали быстрые скользящие тени – наверное, ветер шевелил листву каких-то деревьев, наверное, пальм. Слух улавливал слабый, но явственный шум прибоя.

Тропики. Впрочем, скорее субтропики. Домик на морском берегу. Бунгало – так, кажется, называются у землян такие домики. Но такой домик мог стоять где угодно, на Земле достаточно теплых местечек у моря.

– Не знаю, – сказал я. – Я весь внимание.

Вилли фыркнул в бокал с глиссом.

– То ты рискуешь за гранью разумного, то осторожничаешь сверх меры. Смерти ты не очень боишься, а вот попасть впросак – иное дело. Странные мы все же существа, люди. Ты не находишь?

Я промолчал. Если Вилли хочет, он может сколько угодно изрекать банальности, и я его даже послушаю из вежливости, но вступать в диспут на эту тему не обязан.

– Смотри. Только держись за кресло покрепче.

Вмиг исчезли стены гостиной. Исчез потолок. Провалился и сгинул дощатый пол. Остались два кресла и маленький столик между ними, остался Вилли в одном кресле и я в другом. Осталась бутылка и бокалы. И на всю эту малость надвинулась отовсюду, нахлынула волной чернота.

Мы были в космосе.

Шлейф светлой туманности протянулся передо мной, как гонимый ветром дымок. Слабо сияла звездная пыль. Некоторые звезды выглядели ярче остальных, но было их немного. Они не шли ни в какое сравнение с ярчайшими звездами ночного неба Земли, Тверди и тем более Прииска. Оглянувшись, я увидел позади светящуюся туманную полосу, более широкую и слабую, чем видимый с Земли Млечный Путь. При этом я мог дышать, не терял веса, и вокруг меня было достаточно светло, чтобы я мог отчетливо видеть себя, столик и Вилли в соседнем кресле.

Мои руки сами собой вцепились в подлокотники. Сердце провалилось в желудок и отчаянно затрепыхалось. Мне показалось, что меня сейчас унесет в пустое безжизненное пространство.

– Где мы? – сиплым голосом вымолвил я.

– У самого края Галактики, чуть несколько выше плоскости галактического диска. Вон та туманность, – Вилли ткнул пальцем, – ближайший к нам спиральный рукав. Не очень-то красиво, правда? Чтобы увидеть Галактику во всем блеске, на нее надо глядеть плашмя. Но это в другой раз.

И добавил, возможно, для того, чтобы я не свихнулся сразу, ошалев от непонятного, а свихнулся чуть погодя:

– Мы в черном корабле. Теперь понимаешь, почему я не беспокоюсь насчет того, что наш разговор может быть записан?

Чего ж тут не понять… Это я понимал, зато не понимал многого другого.

– Вилли, – все еще сипло произнес я, – кто ты?

– Для тебя – просто Вилли. Пока.

– Ты… человек?

Он смеялся долго и раскатисто.

– Такой же человек, как и ты. Не нервничай, я в самом деле так выгляжу. Ты, наверное, решил, что на самом деле я страховидный инопланетянин? Хочешь меня пощупать?

– Это ведь не поможет…

– Рентген и томография тебя убедят? Тоже нет? Извини, резать себя я не дам. Да и что ты понимаешь в требухе? Ты врач? Нет? Ну и верь на слово. Хотя, впрочем, можешь не верить, это мало что изменит…

Мысли в моей голове путались. А ведь еще недавно я считал себя психологически готовым к абсолютно любому повороту событий… Наивный! Ни за кого нельзя ручаться, в том числе за самого себя. Ручающийся либо сверх меры самонадеян, либо лишен фантазии. А кто, собственно, сказал, что тебя, голубчика, ждет впереди примерно то же, что ты оставил за плечами? Ты же сам и сказал, не подумавши. Вот – ржут над тобой… Справедливо в общем-то ржут. Мне бы тоже было весело, окажись я на месте Вилли.

– Значит, хозяева черных кораблей – люди? – спросил я.

– Практически да.

– В каком смысле «практически»?

– Узнаешь. Чуть позже, если ты не против. А сейчас помолчи-ка минуту.

Он поставил бокал с остатками глисса на стол, сложил руки на животе и прикрыл глаза. Выглядело это так, будто человек собирается вздремнуть в кресле после сытной трапезы. Некоторое время ничего не происходило. Я ощупал ногой пол – он был на месте и такой же твердый, как раньше. Только невидимый. Заведя руку за голову, я попытался нащупать «деревянную» стену. Стена тоже оказалась на месте и не изменила механических свойств, но стала абсолютно прозрачной. Прозрачнее самого лучшего стекла. Ни отражений, ни приставшей пыли. Мне даже показалось, что если я выплесну на стену остатки глисса из бокала Вилли, стена в два счета поглотит их, восстановив абсолютную прозрачность.

Не знаю, почему я так решил. Когда доводы рассудка пасуют либо вообще отсутствуют, самое время довериться ощущениям.

Впоследствии я понял, что был прав.

– Уф-ф, готово. – Вилли открыл глаза и сразу же завладел бокалом и бутылкой. – Тебе налить?

– Обойдусь.

– Как хочешь, – сказал он и, налив себе, отпил хороший глоток. – Теперь смотри, сейчас будет интересно.

Я вопросительно глянул на него, а надо было смотреть по сторонам. Первых изменений я вообще не заметил, но вскоре уловил периферийным зрением какое-то движение. Обратил на него внимание – и обомлел.

Кусок спирального рукава, выглядевший как светлая туманность, пришел в движение. Сдвинулись и поплыли звезды галактического гало. На самом деле перемещались, конечно, мы, однако настолько незаметно для всех органов чувств, кроме зрения, что движение казалось мне нереальным. Как будто крутят фильм без звука. Галактика приближалась, наплывала, медленно поворачиваясь ребром, – мы шли к плоскости галактического экватора. Туманная полоса Млечного Пути окружила нас полным кольцом. Брызнуло фейерверком звездное скопление – и в мгновение ока осталось позади. Звезды близ нашего курса налетали трассирующими пулями, едва не заставляя меня инстинктивно пригибаться, но всякий раз пролетали мимо. Один здоровенный багрово-красный шар напомнил шаровую молнию, впрочем, и он прошмыгнул мимо нас с невероятной скоростью. Иногда мы ненадолго погружались в непроглядную тьму – наверное, пролетали сквозь темные туманности, прозванные «угольными мешками». И вновь – трассеры звезд.

Кто поверил бы, что такое возможно? Ни лишних звуков, ни вибрации корпуса корабля, ни неточной работы гравикомпенсаторов… Впрочем, это еще ладно. Но как, черт побери, возможно двигаться в пространстве со скоростью, в сотни, если не тысячи раз превосходящей скорость света, да еще видеть Вселенную точно такой же, какова она для «стоячего» наблюдателя? Что такое гиперканал, знают все. Туннельные корабли и автоматические боты-сеятели либо используют естественные гиперканалы в галактическом пространстве, либо пробивают их сами, расходуя, кстати, бездны энергии. Но ломиться напрямую через пространство, переть сквозь него дуром, безмятежно развалившись в кресле и поплевывая на то, что такая скорость в пространстве невозможна даже теоретически?! Вилли надул меня, пообещав, что мне будет интересно. Это все равно, что сказать: «Океан – это некоторое количество воды». Что правда, то правда, но иногда так хочется плюнуть на всякую сдержанность в формулировках!

Я был потрясен. Нет, я был ошеломлен и раздавлен. Все мои знания, все представления нормального человека о том, как «должно быть», летели в тартарары. А Вилли… Нет, Вилли смотрел прямо перед собой, вероятно, для того, чтобы не унизить меня ироничным взглядом. Берег мое самолюбие, сукин сын!

– А быстрее он может лететь? – спросил я, немного придя в себя.

– Может, но зачем? – пожал плечами Вилли. – Мы уже почти на месте.

– Могу я поинтересоваться, на каком?

– Конечно. Планета Новый Синай в системе двойной звезды. Когда-то на ней была земная колония.

Я напряг память – и безуспешно. Не было в ней решительно никаких сведений о Новом Синае.

– Когда-то? А теперь?

– Теперь никого на ней нет.

Когда до предела ошарашенный человек приходит в себя, он часто начинает злиться: почему его довели до такого состояния?! Виноват всегда кто-то другой. Наверное, это нормально, потому что я – не исключение из правила. Вилли уже бесил меня своим лаконизмом.

– Погоди, – сказал я. – Черт с ним, с Новым Синаем. Может, ты все же объяснишь мне, как работает эта штука, на которой мы летим?

– Боюсь, что ты не поймешь. – Вилли вздохнул.

– Правда? – Во мне проснулась ирония. – Ты забыл, кто я по профессии?

– А у меня степень магистра естественных наук, я специализировался по общей физике, – с неожиданной тоской в голосе сказал Вилли, – и то не все понимаю…

Вот так иногда и узнаешь о людях новое. Вилли – в прошлом физик? Ну и ну. Странные коленца порой выкаблучивает процесс, называемый жизнью! Иной человек втайне мечтает о небывалых приключениях, а сам всю жизнь ходит на службу, скучно высиживает там положенные часы, мирно живет с нелюбимой женой, и всех его дерзаний хватает лишь на то, чтобы откладывать понемногу деньги на загородный домик. Зато другой и рад бы пожить размеренно и спокойно, а вместо этого мотается туда-сюда, как пушинка в урагане, не имея представления, куда его в конце концов занесет. И никто толком не скажет, отчего так бывает.

– Ну ладно, – уступил я. – Это черный корабль. Я понял. Он много чего может, это я, будем считать, тоже понял, хотя увидел, наверное, не все… Но ты хотя бы ответь мне на один маленький вопрос: этот корабль построен людьми?

– Более или менее.

– Людьми – или «практически» людьми?

– Помолчи, а? – взмолился Вилли. – Ты поймешь все, что сумеешь понять, это я тебе обещаю. Потерпи еще немного.

– Только одно, – заторопился я. – Этот корабль может пробивать гиперканалы?

– Конечно. Но в этом нет необходимости.

– Значит, есть необходимость нестись сломя голову сквозь пространство? А что если мы столкнемся с кометным ядром или попросту влетим в звезду?

– Этого не может случиться, – сказал Вилли.

– Почему?

– Мы движемся вне нашего пространства.

– А…

– Но мы наблюдаем его.

Две звезды, одна насыщенно-желтая, другая слегка оранжевая, сияли на небе Нового Синая близко друг к другу, как два желтка в яичнице. Моя родная Твердь тоже входила в систему двойной звезды, но обращалась вокруг главного светила, в то время как вторая звезда – тусклый Карлик – неспешно брела по такой дальней орбите, что рядовой твердианин, да и то не каждый, лишь в теории знал, что Карлик все же как-то влияет на орбиту его планеты. Слабым было это влияние, незаметным. Здесь – совсем иное дело. Две звезды вечно кружились в хороводе друг вокруг друга, то сближаясь настолько, что приливные силы меняли их форму, то вновь ненадолго расходясь в пространстве, а планета обращалась вокруг их общего центра масс. Из-за этого год на Новом Синае не имел фиксированной продолжительности, бывали годы более короткие и более длинные, причем разница достигала порой нескольких суток. Как ни странно, приливные силы не сделали планету особо сейсмической – то ли потому, что она была меньше Земли, то ли из-за отсутствия крупного спутника. На планете была вода, а воздух годился для дыхания. Местные формы жизни были проблемой, но ее удалось постепенно разрешить. Колония считалась умеренно-перспективной – это такой эвфемизм для миров, коим вечно прозябать в бедности. Если бы на ней были найдены уникальные местные ресурсы, то стать бы Новому Синаю со временем чем-то вроде Тверди.

Все это рассказал мне Вилли, пока корабль снижался. В отличие от челнока, он не врезался в атмосферу, подставив огнеупорное брюхо облаку раскаленной плазмы, а мирно проник в нее, нимало не нагревшись, хотя скорость была та еще. Перегрузка отсутствовала начисто. Похоже, Вилли не соврал: мы лишь наблюдали привычное наше пространство, находясь вне его. Пойму ли я когда-нибудь, в каком пространстве мы совершили полет через половину Галактики и как оно соотносится с нашими представлениями об устройстве привычного нам мира? Сомнительно. Вилли говорил, что тоже не все понимает, и, кажется, не врал. Мне и подавно не понять. А впрочем, зачем понимать физику этого мира, если можно изучить его свойства и тупо пользоваться ими? В конце концов, большинство людей издавна привыкли так делать.

Посадка возле каких-то руин в пустыне произошла без участия Вилли. После этого он вновь прикрыл глаза, предварительно дав мне понять жестом, чтобы я еще на какое-то время заткнулся и не мешал ему. Что ж, можно и помолчать… если недолго.

Невидимый пол под моими ступнями вновь обрел вещественность, но теперь он стал металлическим, ребристым. Появившиеся из пустоты стены оказались покрыты панелями из мягкого пластика «приятного» цвета. Одна из панелей была снята, под ней змеились толстые пучки проводов. Там и сям возникли циферблаты и экраны с бегущими по ним колонками цифр. Прямо перед нами вырос центральный пульт корабля, наверняка бутафорский, а на переборке за ним – большой обзорный экран. Ну просто картинка из модного ретрокомикса.

Вилли открыл глаза.

– Так тебе привычнее? – спросил он.

– Бунгало мне больше нравилось. Нет, вообще-то забавно, но…

– Чего-то не хватает?

– Ага, – ухмыльнулся я. – Манометров и килоамперметров повсюду. Больших шкафов с щелкающими реле. Листка с детским рисунком на переборке – для ностальгических воспоминаний капитана о прекрасной Земле.

– На тебя не угодишь, – хмыкнул Вилли. – В другой раз будут тебе манометры. Пошли. Дышать на Новом Синае можно без масок, опасных микроорганизмов нет.

Все равно пришлось пройти через шлюзовую камеру и дождаться выравнивания давлений, а когда открылся невеликий люк вовне, я увидел, что надо еще спуститься по лесенке, чтобы оказаться на поверхности местной почвы. Внешне корабль выглядел цилиндрической колонной, поставленной на три опоры. Корпус его пострадал от космической коррозии и был кое-где покрыт коркой нагара. Вилли просто издевался надо мной.

Дышать и впрямь было можно. Кислорода, пожалуй, чуть не хватало, как в горах, но дышалось в общем терпимо. Запахи были чуждые, незнакомые, как всегда на новой планете. Эта у меня уже седьмая? Нет, восьмая. Скачу с планеты на планету, как блоха с собаки на собаку. Был бы умнее – бросил бы искать несуществующее, примирился бы с действительностью, сидел бы дома и жил бы как все, предаваясь простым человеческим радостям…

Вот-вот. И никогда в жизни не прокатился бы на черном корабле. И не узнал бы того, что уже знаю и что мне еще предстоит узнать. Нравится?

Не очень.

Ну а то, что ты, голуба, не знаешь намерений Вилли, – нравится? Кто знает, что он задумал. Тебе ведь приходится верить ему, и ты не имеешь никакого представления, чем эта вера для тебя кончится. По вкусу это тебе?

Тоже нет.

Ну и утешай себя хотя бы тем, что Вилли, по всей видимости, не намеревается убрать тебя. Это можно было сделать гораздо проще.

Подул ветерок, гоня песчаную поземку. Кое-где торчали хорошо отшлифованные песком камни. Скелет высохшего дерева растопырил мертвые ветви. Пустыня как пустыня. Вот только развалины…

– Это руины бывшей столицы, – сказал Вилли. – Вон там стояли Врата. Других городов на планете не было, разве что несколько малых поселков там и сям. Колония была в общем-то захудалая, зависела от импорта продовольствия, почти ничего не давая взамен. Когда колонисты исчезли, в метрополии решили не проводить реколонизацию, и Врата были сняты.

– Куда это они исчезли? – поинтересовался я, сплевывая песчинку.

– Врата? – усмехнулся Вилли.

– Колонисты. Не зли меня.

– Сначала предполагали, что ушли в пустыню из-за какого-то религиозного бзика и не вернулись. Довольно искусственное предположение, поскольку в то время не было тут поблизости настоящих гиблых пустынь, колонисты хорошо поработали над местностью… Их искали. Не нашли ничего и никого. Несколько десятков тысяч человек попросту исчезли. Комиссия Министерства по делам колоний все-таки пришла к выводу, что колонисты всей толпой двинули в пустыню и там погибли. Вероятно, у них появился ненормальный духовный лидер вроде Петра Амьенского, объявил себя вторым Моисеем и наболтал пастве о Земле обетованной, что лежит где-то там, за песками, далеко-далеко… Последствия очевидны. Удобная версия.

– Для идиотов – да. – Я подавил неуместный смешок.

– И для неглупых людей – да, – возразил Вилли. – Для тех из них, кто хотя бы краем уха слышал, что за люди были те колонисты. Видишь ли, среди них преобладали сектанты. Ты что-нибудь слышал о секте Спящих Наяву?

– Нет.

– Потом посмотришь подробные материалы, если захочешь. Эта секта выросла из христианства, но ушла очень далеко от его канонов. Четыре века назад она пользовалась некоторой популярностью на Земле, пока не была запрещена как аморальная. Они там были практическими солипсистами, эти сектанты. Считали людей и себя в первую очередь чисто информационными объектами, «мыслями бога». Естественно, они молились о том, чтобы у бога были приятные мысли, и вели себя соответственно. Ну а поскольку, по их понятиям, некое подобие разума дано «информационному объекту» исключительно в целях самосовершенствования, эти сектанты занимались практической евгеникой. За это секту и выдавили из метрополии… Кстати, среди тех сектантов было немало светлых голов, видных ученых того времени. Часть секты эмигрировала с Земли еще во время первой волны экспансии на девяти допотопных кораблях – этаких мастодонтах, перевозивших по нескольку тысяч человек. Они основали колонию «Надежда» на планете у красного карлика. Один корабль, кстати, остался при них…

– Разве это возможно? – поразился я.

– В те времена еще не было ботов-сеятелей, – напомнил Вилли. – Люди еще не умели пробивать гиперканалы, так что имела место практика оставлять одну-две посудины в распоряжении колонистов. Да чепуха! – Он рассмеялся. – Власти метрополии над колониями эти посудины никаким боком не угрожали. Видел бы ты их! Гробы. Но не в том дело. Много лет с «Надеждой» не было связи, поскольку устья стабильных естественных гиперканалов переместились и полет к тому красному карлику стал на долгое время попросту невозможен. Как, естественно, и полет в обратном направлении. Колония замолчала. Она молчит и по сей день.

– Вымерли? – поинтересовался я. – Одичали?

– Их там просто нет, – сказал Вилли. – Нет ни колонии, ни потомков древних колонистов, ни корабля-развалюхи, ни самой планеты.

На сей раз я промолчал – сам почувствовал неуместность моих саркастических реплик. Дело было серьезное, и Вилли тоже больше не хохмил.

– В метрополии об этом еще не знают, но скоро узнают. Туда намереваются послать туннельный корабль. Посланцев из Министерства колоний ждет сюрприз. – Вилли внимательно посмотрел на меня. – Тебя удивляет, что экспедиция не была отправлена туда давным-давно? Видишь ли, первая волна экспансии была наиболее масштабной, но колонисты мало где сумели закрепиться по-настоящему. Многие колонии попросту вымерли, а некоторые до сих пор влачат жалкое существование. Не хватало элементарной технической базы, да и старая тактика колонизации Галактики была справедливо признана ошибочной. Тогда-то и появились боты-сеятели… Полагаю, тебе известно, что вторая волна экспансии пошла уже при помощи стационарных гиперканалов, поддерживаемых искусственно?

Я кивнул.

– Она сразу же принесла плоды, – продолжал Вилли, – причем в ряде случаев открывшиеся перспективы были настолько заманчивыми, что туда и были направлены основные капиталовложения, не говоря уже о толпах новых колонистов. Твоя Твердь – довольно типичный пример такой вот процветающей колонии…

«Процветающей? – невольно подумал я. – Да уж, конечно!»

– О старых колониях не забыли, но метрополии было, прямо скажем, не до них. Чтобы хоть как-то подняться, им требовались серьезные инвестиции, а Земля не могла их дать. Эта проблема начала постепенно решаться только в последние годы…

Нет, все-таки Вилли был неисправимым землянином. Сказал бы он такое в лицо любому колонисту, пусть даже жителю относительно благополучной колонии, – обязательно получил бы хук в морду. Если не два. Что всегда поражало и продолжает поражать колонистов в землянах, так это то, что они вовсе не замечают своего барства. Где-то вымирает колония? А не надо было эмигрировать в этот гиблый мирок, вот и весь сказ. Нет, мы, конечно, войдем в положение, поможем когда-нибудь и чем-нибудь, до вас обязательно дойдет очередь, а пока наберитесь терпения, у нас и без вас забот хватает…

Я быстро осадил поднявшуюся было во мне волну ярости. Ручаюсь, Вилли ничего не заметил. В чем-то я уже не был типичным твердианином, прошло то время, когда я убивал землян, не задумываясь. Да и основам моей нынешней профессии я, видимо, учился не зря.

– Понимаю, – сухо сказал я. – Но ты отвлекся.

Он тотчас заявил, что лучше знает, как и о чем говорить, и предложил мне прогуляться к развалинам. Почему бы нет? Хотя разве я не видел развалин? Все они похожи, исключения редки.

Эти развалины не были исключением. Песчаные бури снесли крыши с домов, выгрызли в их стенах ямы и сквозные дыры, засыпали улицы, колодцы и оросительные каналы. Наверное, городок и в лучшие свои времена выглядел так себе: невысокие постройки из местного камня, кирпича и бетона, чахлая зелень, нуждающаяся в ежедневном поливе, ветрозащитные сооружения из чего попало… Впрочем, все познается в сравнении, и среди безрадостных песков этот оазис, наверное, казался раем. По какой, интересно, причине, столица была построена именно здесь, а не в более подходящем месте?

Возможно, только потому, что бот-сеятель именно сюда сбросил зародыш Врат? А кстати, почему он это сделал? Ошибся – или не нашел более подходящего места?

Теперь уже все равно.

Стая мелких песчинок ударила в лицо. Пустыня меняла цвет. Прищурившись, я глянул вверх – так и есть, оранжевое солнце тихой сапой наползало на желтое. Затмение. Ветер усилился. Призрачная горная цепь на горизонте исчезла в желтом мареве.

– Может, стоит вернуться в корабль? – спросил я.

Вилли кивнул. Похоже, надвигалась песчаная буря, и ему не улыбалось пережидать ее под защитой обглоданных ветрами руин. Мне тоже.

– Верни бунгало, – попросил я, как только за нами с убедительным лязгом захлопнулись оба люка – наружный и шлюзовой.

– Пожалуйста. – Вилли на секунду-другую закрыл глаза.

Атрибуты ходовой рубки корабля исчезли. Вмиг затянулись фальшивые экраны, присел и растекся по полу «главный пульт управления». Вновь проявились деревянные панели внутренней обшивки и большие окна с опущенными жалюзи.

– Как ты это делаешь? – спросил я.

– Объясню в свое время. – Вилли плюхнулся в кресло и сейчас же потянулся к бутылке. – Тебе налить немного?

– Обязательно. – Такие новости надо было запить. – Так что же произошло с той планетой у красного карлика? Ты вроде сказал, что она исчезла? Как это понимать?

– Так и понимай. – Вилли поднял бокал, кивнул мне – твое здоровье, мол, – и с удовольствием отпил глоток. – Планета, где находилась колония «Надежда», исчезла как материальное тело из нашей Вселенной. Это случилось уже довольно давно, но на Земле до сих пор ничего не известно. Колонисты Нового Синая пропали сравнительно недавно, всего несколько десятилетий назад, и на Земле об этом знают, хотя и держат информацию в строжайшем секрете. Шибко умные головы связывают Новый Синай с цивилизацией, порождающей черные корабли. – Вилли усмехнулся и отпил еще. – Правильно в общем-то связывают. Планируемая экспедиция к «Надежде» проходит по той же теме…

– Как я понимаю, Новый Синай тоже населяли Спящие Наяву? – спросил я.

Вилли кивнул:

– Преимущественно они. А ты умеешь складывать два и два… Могу тебя поздравить, земные аналитики пришли к сходным выводам: не исключено, что эта евгеническая секта сумела совершить прорыв в развитии человека как вида и поднялась на качественно новую ступень. Не зря же они в свое время весьма настойчиво вербовали в свою секту молодых интеллектуалов, и успешно вербовали! Секта имела очень притягательные догматы. Нет никаких сомнений в том, что Спящие Наяву продолжали человеческую селекцию и в обеих колониях…

– А как насчет того, что на детях гениев природа отдыхает? – поддел я.

– Только если ставить гениев в исключительные материальные условия, – проворчал Вилли. – Тогда у детей, естественно, пропадает мотивация к чему угодно, кроме жизни богатого ничтожества. У Спящих Наяву, насколько я понимаю, было все наоборот. Ты совершеннее? Значит, с тебя больше спросится. Наконец, сектанты имели на вооружении несколько сравнительно гуманных способов отбраковки неудачных особей…

Я помотал головой.

– Нет… Чушь какая-то… Чтобы максимум за четыре столетия, а ведь наверняка даже меньше, совершить качественный скачок?.. Впрочем… были у них развиты биотехнологии?

– Не особенно. Зачаточный уровень.

– Тогда это чушь собачья, – убежденно ответил я. – Не бывает. Не верю.

– И правильно делаешь, – сказал Вилли. – Сами люди не смогли бы сделать это, во всяком случае, не смогли бы так скоро. Им помогли.

Глава 2

В два глотка я осушил бокал и не ощутил того, чего хотел. Глисс был слишком благородным напитком с нежным вкусом, а мне сейчас более всего подошел бы какой-нибудь суррогат-горлодер, чтобы пробрало как следует, как наждаком. От макушки до самых пяток.

– Кто им помог?

Вилли сбросил пустую бутылку со столика. Она немедленно втянулась в пол, а на столике выросла новая. Вилли вновь наполнил бокалы. Я уже ничему не удивлялся, а менее всего тому, что моя голова остается хотя и контуженной свалившейся на нее горой невероятных сведений, но относительно ясной.

– Кто им помог? – повторил я вопрос. – Иная цивилизация?

– В некотором роде да, – молвил Вилли. – Тут может быть терминологическая путаница – цивилизация, не цивилизация… Я назвал их Ждущими, это мой термин, хотя, наверное, их надо было назвать Дождавшимися…

Он посмотрел прямо мне в глаза.

– Это не разумные существа в привычном нам понимании, Ларс. Это микроорганизмы. Надо полагать, симбионты, хотя очень возможно, что паразиты. Тут ведь как посмотреть, вопрос чисто терминологический… Вне носителя они – ничто, просто мельчайшие существа, живущие непонятно зачем, медленно распространяющиеся по Галактике под действием светового давления звезд и движения облаков пыли, оседающих на планетах… Есть у них, правда, нечто вроде коллективного разума, но…

– Погоди, погоди! – закричал я. – Опять бациллы? Как «темпо», что ли?

– Вот-вот, и ты о «темпо» вспомнил, – тяжко вздохнув, сказал Вилли. – А только они вспомнили раньше. Понимаешь, «темпо»… как бы это сказать… выродившийся штамм Ждущих. Ты думал, Ореол уничтожил Марцию из-за людей? Из-за их технологического рывка? Ха-ха. Нужны им люди. Для них люди – тьфу! – Вилли уже основательно захмелел, в то время как я пока еще оставался довольно трезвым. Впрочем, он выпил куда больше. – И рывок их – тьфу! По сравнению с Ореолом эта самая Марция вообще никакой не рывок – так, копошение инфузорий в капле воды… Марция не конкурент Ореолу. Земля тоже не конкурент. Нет у Ореола конкурентов в этом мире и не будет, наверное…

Он попытался налить себе еще и промахнулся мимо бокала. Пролитая на столик жидкость тотчас исчезла, впитавшись в столешницу, как в губку.

– Собственно, ореолиты вовсе не собирались уничтожать Марцию, – пробормотал Вилли. – Им приказали…

– Погоди… Что еще за Ореол такой? Кто приказал? Бациллы приказали? Симбионты?

– Ну, или хозяева… Только они не бациллы. Что мелкие – это да, это правда, но устроены иначе… Не знаю, кто они, мелюзга, короче… Во мне их нет, ты не думай, и я рад этому! Я счастлив! Ореолиты тоже счастливы, но я не так, как они… Слушай, налей! Устал я что-то…

Я плеснул ему капельку. Он сглотнул и потребовал еще. Я подчинился.

– Доверху!

Он умудрился донести бокал до рта, не расплескав, и выпил глисс как воду. Икнул.

– Еще!

– А не хватит ли?

– Много ты понимаешь! Дай сюда! – Он завладел бутылкой и стал пить прямо из горлышка. Кадык так и ходил вверх-вниз. – Ох… Ик!.. Да, я счастлив! Потому что я не такой, как они. Бывает, злюсь, что я низший, что я простой человек по сравнению с ними, букашка я, козявочка мелкая… а сейчас счастлив! Веришь? А, ты же ничего еще не понимаешь… – Он погрозил мне пальцем. – Ничего, поймешь, это не трудно… А счастлив я как раз потому, что я еще человек, обезьяна бесхвостая, а не вышш… высшее существо. И – ик! – это замечательно… Кому как, а мне хватает. Не хочу я в высшие, мне и так хорошо. Э, вздор! – Он махнул рукой, и бутылка улетела в угол. – Ты меня не слушай. Потом, потом… К чертям свинячьим! Спать буду…

Не без труда выбравшись из кресла, он сразу повалился на пол, поерзал немного и захрапел. Очень вовремя, однако! Я почувствовал себя обманутым. А кто ответит мне на вопросы? Кто объяснит, какой на самом деле расклад в мире, в котором мы живем? Черт знает что. Играет он со мной, что ли? Нет, вроде действительно пьян в стельку… Решил расслабиться, значит. Ну-ну. Уверился, что от Ларса Шмидта не будет подлянок, и позволил себе. Жаль, что он не дошел до настоящей слезливой истерики, авось тогда я выудил бы из него побольше и расставил по местам хотя бы некоторые части этой головоломной мозаики. Впрочем, попытаться сделать это можно и так…

Я поставил на столик бокал с остатками глисса. Пить не хотелось, спать тоже. Куда там спать! Не до сна. Вилли храпел. Пол под ним вспучился и оброс невысокими бортиками, явив уютное гнездышко – черный корабль лелеял своего хозяина. Он был добр и к трезвому, и к пьяному.

Пройдясь по гостиной, я без успеха поковырял там и сям стены. Зашел на кухоньку – ничего там не было интересного, – заглянул в спальню. С виду – обыкновенная спальня в домике аккуратного холостяка. Застеленная кровать, картинки с пейзажами по стенам… Санузел оказался тоже самым обыкновенным, по стандарту. Я обрадовался этому, так как не привык справлять нужду прямо на пол, хоть и догадывался, что «бунгало» в два счета утилизирует и сами отходы, и их запах. Покончив с этим делом, я поднял жалюзи в гостиной. За окном и впрямь оказалась веранда, резные деревянные столбы подпирали крышу, и чудилось, что где-то рядом море. Полной иллюзии мешали струи песка, гонимого ветром в каком-то шаге от бунгало, но, разумеется, ни одна песчинка не залетела на веранду. Если бы Вилли захотел, корабль наверняка сумел бы включить картинку для полной иллюзии – теплое море, горячий песок, крики чаек, запах водорослей…

А я не смогу ли?

Что нужно для этого – сосредоточиться и мысленно приказать? Попробую.

Я вернулся в кресло, закрыл глаза и принялся мысленно приказывать. После шестой безуспешной попытки – выругался и бросил это занятие. Черный корабль знал своего хозяина и не признавал самозванцев. Он просто-напросто остался глух к моим приказам. Не наказал меня за назойливость – уже хорошо. А мог бы.

Пока я осматривал «бунгало», в моей голове наступило некое подобие прояснения. Я честно признавал, что вряд ли сумею правильно экстраполировать то, что наболтал мне Вилли, и добиться целостности картины, но разложить услышанное по полочкам – уже мог. Чем и занялся.

Итак. Была некогда на Земле секта Спящих Наяву, занимающаяся практической евгеникой. Ее адептов выжили из метрополии. Адепты основали, во-первых, колонию «Надежда» на какой-то планете в системе неизвестного мне красного карлика, а во-вторых, обосновались на планете Новый Синай. «Надежда» таинственным образом исчезла вместе с планетой. Много позднее с Нового Синая неизвестным способом было выведено население. Будем считать, что это известно достоверно.

Далее. По словам Вилли, люди вступили в симбиоз с какими-то микроорганизмами, вероятнее всего, неосознанно. Зуб даю, они попросту заразились. Логично предположить, что это произошло в колонии «Надежда». Что дальше?

Ох, не верю я в то, что заразились они, уже очень сильно продвинувшись по эволюционной лестнице от питекантропа к какому-то фантастическому Хомо новусу! Серьезными биотехнологиями сектанты не обладали, развить их вряд ли успели бы, и что им оставалось? Только вульгарная биологическая селекция в надежде на благоприятный результат с неизбежной выбраковкой «неудачных» детей. Жутенькая картина. Сколь ни спи наяву, бормоча какие-нибудь мантры, сколь ни возноси молитвы, сколь ни совершенствуйся лично в духовной, физической и, разумеется, интеллектуальной сфере, а генетику не обманешь. Результат – только на уровне особи, да и тот не гарантированный, а родил детей – начинай все сызнова. Будь у тех колонистов в запасе хотя бы несколько тысячелетий, тогда, наверное, их евгенические потуги могли бы привести к какому-то результату, но достичь успеха в течение всего лишь несколько поколений – нет, никогда, и не рассказывайте мне бабушкиных сказок. Чего не может быть в принципе, того и не бывает.

Следовательно – что? Коль скоро колонисты внезапно обрели немыслимое могущество, значит, они добились этого не сами по себе. Им помогли Ждущие, как сказал Вилли. Верю, что он не соврал. Можно предположить, что симбиоз с микроорганизмом делает из человека этакого интеллектуального супера, по максимуму использующего свой мозг. Гм, диковинно это, но предположить-то можно! Микроорганизм, надо полагать, тоже не внакладе: обрел настоящую мобильность вместо карикатуры на панспермию. Может, речь и в самом деле идет не о паразитизме, на что намекал Вилли, а о честном симбиозе?

Допустим. Значит, сильно поумневшие колонисты перестают совершать девяносто – или сколько там? – процентов ошибок, свойственных любой развивающейся цивилизации, не занимаются ненужной ерундой, составляющей, если хорошо подумать, основу нормального человеческого бытия, перестают утыкаться в тупики, развивают науку так, как нам и не снилось, и делают качественный скачок – создают новую среду обитания, некий Ореол… Придется спросить Вилли, что это такое, – сам не додумаюсь. В простейшем случае – планета вне нашего пространства, но, наверное, что-нибудь поинтереснее. Как лихо эти Спящие Наяву решили проблему зависимости от бросившей их метрополии! Бросить-то она бросила, но когда-нибудь и вспомнила бы, они это понимали… Мы на Тверди уходили в джунгли и дрались, а они – р-раз – и увели планету в иное пространство, отгородившись от Земли непроницаемой стеной. Два – изобрели черные корабли. Три – перетащили к себе близкое им по духу население Нового Синая. То ли из солидарности, то ли из соображений демографии, потому как интеллектуалы обычно не очень плодовиты. Четыре – выполнили заказ Ждущих и выжгли Марцию, единственное известное нам место, где могли размножаться «темпо». До людей-то никому из них дела не было, они всего-навсего выжигали генетический брак Ждущих…

С микробов – что возьмешь? Но люди?! В смысле, «практически люди», по терминологии Вилли? Выполняли ли они заказ бездумно, как механизмы, или, вообразив себя высшими существами, в грош не ставили обыкновенных смертных, слабо использующих свои мозги?.. Я прошипел краткое ругательство. Нет, я никогда не симпатизировал марцианам, очень уж беспардонно они вели себя с теми, кто слабее, но стерилизации их планеты я им никогда не желал, это точно.

Вилли храпел. Мне хотелось поднять его пинками и заставить отвечать на вопросы, но я не знал, как к таким действиям отнесется черный корабль. В конце концов буря в моей душе постепенно улеглась, я начал спрашивать себя, почему я решил, что сразу пришел к правильным выводам, и сам не заметил, как задремал в кресле.

– Вставай! Другого места не нашел спать?

Вилли тряс меня за плечи. Я открыл глаза и понял, что это был не сон. Я находился не во всамделишном бунгало, а в черном корабле; корабль же стоял на планете Новый Синай.

– В следующий раз ложись в спальне на кровать или прямо на пол, – дал мне Вилли ценный совет. – Неудобно же в кресле.

Он был прав. Я шевельнулся и понял, что отсидел себе то, что самой природой предназначено для сиденья, а еще не желала разгибаться спина. Ее я переупрямил и сумел встать. Побаливало в боку, чуть-чуть шумело в голове, было сухо во рту. Зато Вилли выглядел совершенно свежим, будто не он, а кто-то другой вылакал вчера полторы бутылки глисса. Я решил отложить на будущее выяснение вопроса, кому он обязан бодростью – превосходным качествам напитка или воздействию черного корабля? Второе, по-моему, было вероятнее.

– Когда мы взлетаем? – спросил я.

– Мы уже летим.

– А…

– Иди умойся и приходи завтракать.

Все-таки к этому надо было привыкнуть. Я летал на антиграв-катерах, боевых платформах, туннельных кораблях и атмосферных челноках, но я никогда не летал по Галактике в жилом домике, где сквозь жалюзи просвечивало фальшивое солнце, исправно работал самый заурядный ватерклозет, а из банального водопроводного крана текла самая обыкновенная озонированная вода. На мой вкус, в гостиной не хватало камина, но такую-то ерунду корабль наверняка мог вырастить в секунду, стоило лишь ему приказать.

Как все-таки Вилли управляет кораблем?

Поразмыслив, я решил не приставать к нему с такими вопросами. Раз уж он начал вербовать меня вторично, значит, сам скажет все, что я должен знать, а я произведу благоприятное впечатление. Скромность украшает.

– Сейчас мы выглядим извне как темный сгусток? – полюбопытствовал я, вернувшись в гостиную.

– Никак мы сейчас не выглядим извне, – сказал Вилли. – Мы на внешнем уровне Ореола.

– Хм… Не хочу показаться назойливым, но все же… Ореол – он что такое?

– Комплекс вложенных друг в друга пространств. Как луковица. Внешний уровень граничит с привычным тебе пространством. Мы можем его наблюдать, но нас невозможно оттуда обнаружить. А чего ты стоишь? Садись, еда сейчас будет. Ты что любишь на завтрак?

Я сел. На столе начало что-то расти, но я не смотрел на стол.

– Надо ли понимать это так, что черный корабль становится видимым, только когда он появляется в нашем пространстве?

– В нашем? – презрительно фыркнул Вилли. – В каком это нашем?

– Ну… в человеческом.

– Ответ: да. Хотя нет ничего проще сделать корабль невидимым где угодно.

Я потер вспотевший лоб.

– Тогда объясни мне, зачем черные корабли то и дело показываются людям на глаза, когда занимаются наблюдениями?

– Во-первых, мы далеко не всегда занимаемся только наблюдениями, – парировал Вилли. – Во-вторых, люди с их примитивной техникой и убогим интеллектом все равно бессильны причинить вред черному кораблю, так что нам решительно все равно, видели они его или нет. В-третьих, если ты имеешь в виду себя, то я могу ответить тебе предельно откровенно: я дважды нарочно показал тебе черный корабль. Мне была интересна твоя реакция. Проговоришься ли ты мне об увиденном? Сообщишь ли кому-нибудь еще? Ты промолчал, и это оказалось последним аргументом в твою пользу. Я доложил о тебе. Ты нам подходишь.

– Для чего? – спросил я.

– Для работы мусорщика.

В первый момент я решил, что ослышался. Во второй – подумал, что Вилли неудачно схохмил. Но он был серьезен.

– В смысле? – спросил я.

– Ювелир полирует драгоценные камни, чтобы выявить их красоту, – ответил он. – Мусорщик работает с мусором, утилизирует его или убирает с глаз подальше, а если в мусоре оказалась ценная вещь, выброшенная ошибочно, – возвращает ее в оборот. И то и другое – творческая профессия, разница только в «сырье». Не думаешь ли ты, что работа, скажем, ландшафтного дизайнера полезнее работы мусорщика? Оба они делают мир лучше.

Я только сейчас заметил, что на столике передо мной стоит тарелка замечательной, если судить по запаху, кугги, настоящей твердианской кугги по-новопекински, а рядом исходит паром большая чашка черного кофе. Вилли учел мои гастрономические пристрастия, если только это сделал он, а не корабль по своему машинному разумению.

Против всех ожиданий, во мне проснулся аппетит. Кугга оказалась превосходной не только на запах, но и на вкус, а кофе – нужной крепости и с малой толикой сахара, как я люблю. Какую, интересно, субстанцию преобразует корабль в человеческую пищу? Топливо? Сам себя? Темную материю? Космическую пыль? Во мне вновь зашевелился недобитый инженер, остро завидующий чужим технологиям. Нет, насчет космической пыли – это вряд ли… Есть ли вообще в Ореоле такое понятие, как космическая пыль?

Я ел куггу, запивал ее кофейком и думал о сделанном мне предложении. Лестно ли оно? Как сказать. Для уважаемого горожанина в благоустроенном городе работа мусорщика постыдна, таковы уж предрассудки «цивилизованных» людей. Но для парня, вырвавшегося в тот же город из диких мест, такая работа вроде манны небесной и сильно возвышает его над оставшимися в диких местах соплеменниками. Моя Твердь даже по сравнению с Землей – убогое захолустье, а уж в сопоставлении с Ореолом она попросту ничто. С другой стороны, я уже не очень-то твердианин, моя родная планета перестала меня радовать. Кто я? Космополит? Человек отовсюду? Наверное. Но кем бы я ни был, я все равно человек из человеческого мира, а значит, с точки зрения ореолитов, типичный дикарь с дурными привычками, дикими предрассудками, потемками в душе и массой необузданных желаний в довольно-таки тупой голове. Обидно, но факт. И Вилли, выходит, такой же.

– Сам-то ты кто? – спросил я, выскребая тарелку. – Мусорщик?

– Он самый.

– А я думал, ты старший мусорщик, – заявил я, – раз тебе поручена вербовка новых рабочих в свою команду.

Шпилька не удалась.

– Не хами, – спокойно сказал Вилли. – Ты ведь еще не знаешь, что такое мусорщик Ореола. Эта работа требует особой квалификации.

Ну конечно, подумал я, меланхолично наблюдая, как столик поглощает опустошенную мною тарелку. Квалификация! Еще бы! Темный селянин, устроившийся в городе мусорщиком, должен понимать, с какой стороны подходить к мусоровозу, и твердо знать, что не следует оскорблять зрение благовоспитанных горожан своим внешним видом, а слух – громыханием ведер и баков. Впрочем…

– Что за мусор такой у Ореола? – задал я вопрос.

– Его обитатели – те из них, кто не соответствует требованиям. Преимущественно дети разных возрастов, от которых проще избавиться, чем перевоспитывать или повышать их интеллект. Иногда и взрослые, но редко. Работа с таким контингентом – это работа мусорщиков, Ларс. Ореол не имеет ни пенитенциарной системы, ни сурдопедагогики. Ждущие тоже не всесильны, особенно если человеческий материал того… с брачком. Тогда в дело вступаем мы, мусорщики. Догадываюсь, о чем ты подумал… – Вилли усмехнулся. – Нет, никакой зачистки в человеческом понимании. Брак Ореола мы отправляем туда, где ему самое место, – в мир людей, на нашу галактическую помойку. С фальшивой, естественно, памятью. Мы же ведем наблюдение за этими людьми, бывшими ореолитами, мы не бросаем их. Знаешь, чаще всего это очень неплохие люди. Изредка случается так, что Ореол признает свою ошибку и возвращает изгнанного. Это праздник, Ларс! Ты представить себе не можешь, какую радость испытывает мусорщик, которому поручено вернуть ошибочно отбракованного назад в Ореол! Иногда его берут безоговорочно, иногда – предлагают работу мусорщика… А, чепуха! В Ореоле все равны, во всяком случае, так официально считается. И вот что я скажу тебе: быть мусорщиком Ореола в тысячу раз лучше, чем самым успешным землянином. Уж ты мне поверь. Я знаю.

Я слушал его и не мог уловить актерской игры. Возможно, я недооценивал Вилли, а возможно, он сам верил в то, что говорил. Если так, то…

Черт побери, это было как минимум небезынтересно!

– Сам-то ты кто по рождению? – спросил я. – Ореолит или землянин?

– Почти землянин. Родился на Саладине, как ты – на Тверди. Знаешь Саладину?

Я кивнул, внутренне содрогнувшись.

– Был там.

Память услужливо нарисовала картинку: мертвенный свет солнца над каменистой пустыней, трущобный поселок вокруг тщательно охраняемых, обнесенных рядами проволоки Врат, толпы бездеятельных людей, одетых в неописуемое рванье, попрошайки и проститутки на каждом шагу, ожидание очередной гуманитарной подачки из метрополии, свирепая поножовщина за кусок хлеба, за новую тряпку, за возможность длить свое никчемное существование – и никакой перспективы… Люмпены в худшем смысле слова, колонисты Саладины тоже были людьми, они могли бы превратить свою планету если не в рай, то уж точно во что-нибудь более приемлемое – и не сделали этого, даже не попытались. Почему? Загадка. Мне вспомнилось, как наш гид рассказывал: излеченные на Земле и возвращенные на Саладину колонисты вновь неизбежно деградировали. Быть может, Вилли был из тех, кого вылечили на Земле еще ребенком и не вернули на Саладину?

Я не стал спрашивать его об этом. Прошлое всякого человека, даже отказывающегося считать себя частью человечества, его личное дело, и нечего посторонним совать туда любопытные носы.

– Я знаю, что ты был там, – сказал Вилли, – и знаю, что недолго. Твое счастье.

Он замолчал, а я подумал, что лучшего места, чтобы потерять веру в человечество, чем Саладина, не найти, хоть обойди все человеческие колонии в Галактике. Ну а я? Энергичный, но наивный мальчик, сунувшийся в драку за юношеские идеалы, на поверку оказавшуюся банальнейшей дракой за власть над планетой, я не потерял эту веру? Не понял разве, что люди делятся на дураков и подлецов с ничтожной и ничего не решающей примесью умных и порядочных? Понял, конечно. Веру в человечество я, может, и не утратил окончательно, но уважение к нему потерял. Чему не рад, между прочим. Глупые энтузиасты навязанных им идей куда счастливее!

– Ты знаешь, что такое вши? – спросил вдруг Вилли с неприятным смешком. – Не знаешь, конечно. Откуда тебе знать? Человек шагнул в Галактику – а на нем вши! – Он вновь коротко всхохотнул. – А ты видел людей, которые хуже вшей? Не одного, не двоих, а сразу толпы таких людей? Мечтал ты уничтожить их всех до единого и создать на их месте новое, счастливое человечество? Нет?

– Я не бог. – Что еще я мог ему ответить?

– Ты – нет, – сказал он. – И я нет. А ореолиты – боги. В сравнении с нами, конечно. Вот почему я им служу и намерен служить, пока жив.

– Не очень-то добры к людям эти твои боги…

– Зато и не злы. Но самое главное – они существуют. Они реальны. Они не желают людям зла – они просто стараются не замечать их. Они не делят мир с человечеством. Марция – это просто эпизод. В конечном счете, уничтожение «темпо» пойдет человечеству только на пользу.

– Это они тебе сказали?

– И я им верю, – кивнул Вилли. – Ты, конечно, не очень-то доверяешь словам. Правильно делаешь, и вообще это не право твое, а обязанность. Но ореолиты не врут, понимаешь? Никогда не врут. Могут утаить что-то, но врать не станут. Я давно работаю на Ореол. Я знаю.

Он явно верил в то, что говорил. Такой убежденности в его голосе я не мог припомнить.

– Пусть так, – сказал я. – Но что они хотят от меня? Я подхожу им? Чудесно. Считай, что я польщен. Ты только забыл об одной малости: спросить меня, подходят ли они мне.

– А разве нет?

– Ты еще скажи, что знаешь меня лучше, чем я сам, – фыркнул я.

– Так оно и есть. – Вилли даже не улыбнулся. – Знаю. Не знал бы – не стал бы ходатайствовать за тебя. Ты ведь не живешь по-настоящему – ты ищешь условия, при которых жизнь была бы тебе в радость. Тебе нужен мир, устраивающий тебя, интересная и нужная работа, большая цель в жизни, настоящие друзья и настоящие враги. Наверное, каждый второй человек мечтает о таком, но тебе хотя бы не лень искать это. Ты искал в человеческом мире – и, естественно, не нашел. Между прочим, и не найдешь. Погонишься за миражом, отдашь силы и годы этой погоне, а потом приглядишься как следует – опять не то, опять обманка. Я-то знаю. Хочешь верь, хочешь не верь, но я убежден: нет для тебя иного пути, кроме как в Ореол…

– Мусорщиком? – брюзгливо перебил я.

– Мусорщиком. Извини, но мы с тобой для большего не годимся. Можешь утешиться тем, что ты в этом не виноват. Так уж получилось.

Я мог бы еще побрюзжать, но смолчал. Вилли знал, чем поманить меня. Причастность к великому делу – что может быть лучше? Рывок вперед. Со Ждущими или без Ждущих – не так уж важно. Хотя лучше бы, конечно, без них… А как без них? Человек и дальше останется человеком, он по-прежнему будет добывать и накапливать знания, осваивать все новые и новые миры, расселяться по Галактике – и все равно останется лишь продвинутой обезьяной, себялюбивой, глуповатой, охочей до дешевых удовольствий, движимой инстинктами, а не разумом, и так далее, недостающее вписать. Практическая евгеника – кому она сейчас нужна? Были сектанты, да и тех выжили с Земли. Существуют биотехнологии, позволяющие радикально улучшить человеческий род, – а кем они востребованы? «Хотим остаться людьми», – твердят люди толпы, и поди-ка возрази. Они в своем праве. «Будь самим собой», – вторит пропаганда. Человеку – человечье. Навсегда. Потолок над головой. Люди привыкли к потолкам, без них им страшно. Нет, лучше уж двинемся вперед потихонечку, постепенно, доверимся естественной биологической эволюции, мы ведь лучше, чем наши далекие предки, а наши потомки станут лучше нас… Утешительный самообман.

– А если я откажусь, тогда что? – спросил я. – Сотрешь мне память?

– Не придется. – На этот раз Вилли улыбнулся. – Ты не откажешься.

– Ты уверен?

– Не дурак же ты. Впрочем, подумай. Еще есть время.

– Много?

– Много, не много, а есть.

– А куда мы летим? – поинтересовался я.

– На Хлябь. Там есть для нас работа.

– Заставь корабль сделать мне еще кофе, – попросил я. – И скажи бога ради: мы опять в этом… ином пространстве?

– Мы на внешнем уровне Ореола, – сказал Вилли. – Я ведь говорил уже. Всего в нем двенадцать уровней, но нам, мусорщикам, глубже внешнего нельзя.

– Почему? Рылом не вышли?

– Из соображений безопасности. Внешний уровень создан специально как буферный. В нем ореолиты не могут изменять по своему желанию законы природы.

Глава 3

Удар обухом по темечку – неприятная штука, даже если он чисто фигуральный. Я был ошеломлен и обжег пальцы, расплескав на них горячий кофе. Насчет изменения по желанию законов природы – это, по-моему, уж слишком для здравомыслящего человека. Вышибает из седла, из колеи, из чего хотите. Насколько я мог припомнить, даже боги основных конфессий избегали менять однажды установленные ими «правила игры». Наверное, опасались сами запутаться. А ореолитам это, выходит, нипочем?

Что ж, некоторые мыслители забытых большинством землян веков предрекали: быть человеку богом. Со временем. Когда научится кое-чему и отринет звериное свое прошлое, избавившись от большинства животных инстинктов. Ха-ха. Прошли столетия, и человек научился кое-чему, но что он отринул? От чего избавился?

Ну не предназначен человек для роли бога, и все тут! Не для того матушка-природа корежила обезьяну. Лестно, конечно, ощущать себя без пяти минут божеством, но я не падок на лесть. Я всего лишь человек, бывший провинциал, и я не стал на голову выше оттого, что сделался человеком отовсюду.

– Как они это делают? – спросил я.

– Ты имел в виду: изменяют законы природы? – уточнил Вилли.

– Ну да.

– Не спрашивай…

– Ты не знаешь?

– Если бы и знал, то не сумел бы объяснить. Ты бы просто не понял.

Понятно, подумал я. Знай свое место, мусорщик.

– Черный корабль может проникнуть за внешний уровень? – продолжал допытываться я.

– Да. – Вилли кивнул. – Но не по нашему приказу.

– А ты бывал там?

– Нет. Но видел.

– Каким образом, если это запрещено?

– По специальному разрешению – можно.

– Ну и как там?

– Не спрашивай. А тут, на внешнем, почти как у людей. Да ты сам увидишь. С нами, мусорщиками, ореолиты обращаются почти как с равными, хотя мы для них вроде детей-несмышленышей. Трудновато им это, а терпят. – Вилли ухмыльнулся и подмигнул мне. – Мы ведь полезны.

Понятно. Полезны как связующее звено между их миром и человеческим. Впрочем, не до конца понятно. Зачем ореолитам эта связь? Казалось бы, ушли в иную вселенную или создали ее сами – ну и на здоровье, наш-то мир им зачем? При рождении человека пуповину сразу перерезают за ненадобностью. При рождении новой, совершенно иной вселенной… делают то же самое?

Оказывается – нет. Почему?

В голове становилось тесно от вопросов, но Вилли они уже надоели. Я спрашивал, есть ли у него начальство и каким образом оно осуществляет с ним связь, допытывался, какого рода задания приходится выполнять мусорщикам, задавал и другие вопросы – в ответ Вилли лишь бормотал «потом» или «сам увидишь». В конце концов я замолчал. Спрашивать и ждать ответа – не всегда лучший способ узнать что-либо, особенно когда имеешь дело с подготовленным человеком. Совершенно очевидно, что Вилли имел больший, нежели я, опыт работы в разведке, а уж что добавил ему Ореол, я боялся и спрашивать. Придет время – сам раскажет. Если сочтет нужным, конечно.

Это что же получается – теперь я тройной агент?.. Ну да, так и есть. Во-первых, Твердь и Варлам, во-вторых, внешняя разведка метрополии, а в-третьих и, видимо, в-главных – Ореол. Правда, согласие работать на него я пока не дал… но ведь дам?

Я знал, что дам. Вилли изучил меня, он знал, кого вербовать и что предложить. Деньги – вздор. Большая работа на благо человечества – уже так-сяк, хотя человечество само не имеет понятия, что именно для него благо, а что нет. Служение передовому отряду человечества, новой его ветви, обещающей в перспективе великое? Да. Невероятные для обыкновенного человека возможности? Да! Да!! Да!!!

Кто же я? Если ореолиты – боги, то я в данной аналогии, наверное, архангел. Не самая плохая роль, хотя и подчиненная. Что ж, вода вроде неплоха, можно нырнуть. На худой конец мне сотрут память об Ореоле и отправят доживать век в привычный человеческий мир, откуда я родом. Что я теряю?

Ничего.

То есть, кажется, ничего. Как оно выйдет на деле – посмотрим. Есть смысл посмотреть.

Наверное, Вилли почувствовал, что я справился с первой бурей мыслей. К беседе он по-прежнему не был расположен, но зато включил внешний обзор, чтобы я был чем-то занят. Галактика выглядела неровной светлой полосой – мы находились близ плоскости ее диска. Светлячками налетали звезды, змеились волокна светлых туманностей. Колоссальный звездный рой надвинулся, обнял нас, окрасив стены «бунгало» в красно-оранжевый цвет, и сгинул позади – видать, мы пролетели сквозь шаровое скопление. Неподалеку от него ослепительно сияла оболочка недавно взорвавшейся звезды. Пройдут сотни, если не тысячи лет, прежде чем она засияет на небе какой-нибудь дальней земной колонии. Галактика велика, а скорость света мала.

– Здорово! – восхитился я.

– Нравится? – улыбнулся Вилли. – Наслаждайся.

– Все-таки медленно, – пожаловался я. – Через гиперканал куда быстрее.

– Если он проложен там, где надо, – наставительно заметил Вилли. – Хочешь быстрее? Пожалуйста.

Я не успел сказать «нет, не хочу», а в следующую секунду мне оставалось лишь корить себя за длинный язык. Звезды и туманности прекратили свой бег. Прямо перед нами висела планета, и вставало из-за ее края желто-оранжевое солнце. Узкой полоской сияла атмосфера. Три разнокалиберные луны, сгрудившись в кучку на черном фоне, выглядели серпиками. Планета как планета, таких много…

– Это Хлябь, – сказал Вилли. – Мы на месте.

– И каково же наше задание? – осведомился я.

– Пока что это мое задание, – проворчал Вилли, – но работа тебе знакома. Нужно вытащить с планеты одного человека. Может, хочешь участвовать?

– Его нужно переправить в Ореол?

– Само собой.

– Кто этот человек?

– Ребенок семи лет. Гений. У него уникальная матрица. Такие умы появляются раз в столетие и чаще всего не находят настоящего применения. Прогноз насчет этого конкретного ребенка неутешительный: девяносто семь и семь десятых процентов за то, что он не совершит ничего выдающегося, оставшись в человеческой среде. Она погубит его интеллект, сама этого не заметив и не ощутив потери. Зато в Ореоле этому уму найдется применение. Уникальный человеческий мозг плюс Ждущие – это кое-что! Не беспокойся о ребенке, он вырастет и будет счастлив. Несчастных я там не видел. – Вилли посмотрел на меня. – Ну так что, участвуешь?

– Родители есть у этого ребенка? – спросил я.

– Только мать.

– Тогда я пас.

– Наркоманка, – уточнил Вилли. – Год назад помещена в спецлечебницу для социально опасных больных. Это такой эвфемизм тюрьмы с очень строгим режимом. Ставлю сто к одному за то, что она оттуда не выйдет. Вряд ли это существо еще помнит, что у нее есть дочь.

– Дочь? Так это девочка?

– Франсуаза Барбош. Помещена в муниципальный приют для сирот. Убогая дыра. Никто там не разглядит ее интеллекта. Никому это не нужно.

Я смолчал, но в душе согласился с его доводами. Если только Вилли не врал, операцию Ореола по извлечению гениальной девочки из клоаки следовало признать не только целесообразной, но и благородной. Хлябь – бедный мир, вроде моей Тверди. Насколько мне было известно, там произошли события, напоминающие нашу борьбу за свободу, только менее кровавые, поскольку уникальных месторождений минерального сырья на Хляби не водилось. Хлябь тяготела к Лиге. До гибели Марции метрополия занимала выжидательную позицию. Я не знал, что происходит на планете сейчас.

Наверное, то же самое, что на Тверди, – тот же колониализм, только не наглой, а ползучей разновидности. И в привлекательных одеждах.

Поймав взгляд Вилли, я отвернулся, хотя мне хотелось огрызнуться. Вилли посматривал на меня иронически. Ишь ты, мол, какой чистоплюй. О родителях девочки задумался, о заурядных человечишках, о двуногих червях, каких миллиарды. Отказался бы, наверное, разбивать родительское сердце похищением ребенка, а что бы они из того ребенка вырастили, кроме подобия самих себя? Ась? Не читай умных книжек, рано тебе еще, не приставай с вопросами, иди поиграй, кушай кашку, марш спать – и гибнет росток без полива, а там подрастет девочка, попрут гормоны, завертится в голове сексуальная каша, ну и конец мировому гению. Не вылупился, задохнулся в скорлупе, зато родители счастливы: нормальная дочь, замуж бы ее удачно выдать, да внуки чтоб были здоровые да крепкие, зубами чтоб цеплялись за жизнь, не давали себя в обиду, не позволяли оттеснить… Разве не так?

Так. То-то и оно, что так. И все равно я не участвовал бы в похищении девочки, будь у нее нормальные родители. Наверное, я и Вилли помешал бы, если бы сумел. Как творить разумное, если оно гнусно, и не ощущать себя подлецом?

Н-да… А чем я занимался на Марции, спрашивается? В том числе и этим. Бывало? Бывало. Так в чем же разница? Не в том ли, что там я точно знал, ради чего все это нужно, а сейчас сомневаюсь? И что выходит? А только то, что Ореол для меня пока еще чужд, вот и все. Как просто! И вовсе не думал Вилли, что я чистоплюй. Зуб даю, он меня понял.

– Ну, что ты решил? – осведомился Вилли, устав ждать. – Участвуешь?

– Да. Участвую. Ты только вот что мне объясни… Предположим, тебе как офицеру разведки метрополии приказано нечто прямо противоположное заданию Ореола. Допустим, в данном случае – не допустить похищения девочки. Это только отвлеченный пример… Хотелось бы узнать, как ты станешь действовать в такой ситуации.

Вилли одобрительно крякнул.

– Буду со всем старанием охранять девочку, разумеется, а ее похищением и доставкой в Ореол займется другой мусорщик. Я потерплю неудачу, но в ней не будет моей вины, поскольку либо станут очевидны просчеты руководства, либо возникнут обстоятельства непреодолимой силы. В обоих случаях с меня взятки гладки. Понятно? Теперь о деле. Слушай, смотри и запоминай…

Планета медленно поворачивалась под нами. Желто-оранжевое солнце взбиралось все выше, и изогнутая дугой линия терминатора мало-помалу выпрямилась в струнку, разделив планету надвое, а затем изогнулась в обратную сторону. Пять шестых поверхности покрывал океан, над ним висели спирали циклонов и просто облачные гряды. Они тщились скрыть от постороннего взгляда единственный материк, довольно большой, с сильно изрезанной, а кое-где как бы вовсе несуществующей береговой линией. В центре материка громоздились горные цепи, края же были низменны – обширный пояс болот, там и сям пронизанных извилистыми реками. По той информации, что я имел о Хляби раньше, города и поселки жались именно к рекам, но не самым крупным – видимо, из-за угрозы наводнений. Существовали, однако, и прибрежные поселения, и шахтерские поселки в горах. Столица находилась примерно посередине между горами и поясом болот. Как и на моей Тверди, в ней имелись стандартные для колоний данного класса полутораметровые Врата – или, сказать точнее, столица выросла вокруг Врат. Планета была слаборазвитой, но все же не бедствующей. Типичный экспортер сырья, им и останется при любом раскладе сил в Галактике.

Насчет самой планеты я почерпнул от Вилли мало нового, но узнал название и местоположение городка, где находился искомый нами приют для сирот. Сама операция прошла настолько буднично, что не вызвала у меня никаких особых эмоций. Глубокой ночью мы снизились на ведущей в город дороге, и Вилли превратил черный корабль в разболтанный автобус незнакомой мне модели – такие, наверное, бегали по Хляби. Мы прямо подкатили к приюту, я на время нейтрализовал сторожа и, решив не будить громко храпящую ночную няню, проник в спальное помещение. Найти Франсуазу среди десятков спящих детей, никого не разбудив и не вызвав переполоха, оказалось непросто, у меня в голове сидело только фотоизображение девочки, причем на нем она не была спящей. Но я справился, так и не применив баллончик с усыпляющим газом. Портативный маломощный летаргатор продлил сон Франсуазы. Я вынес девочку на руках, и автобус тронулся. Если кто-нибудь наблюдал за нами у приюта, то наши действия, несомненно, выглядели для него как налет педофилов, и уж я не знаю, о чем бы подумал тот, кто мог видеть, как сразу за городом автобус взмыл в небо и исчез среди звезд. Когда я поинтересовался мнением Вилли на этот счет, он только отмахнулся – его не занимали подобные мелочи. Зато он не пожалел времени, чтобы убедиться: помещенная на специально выращенном диване девочка была действительно Франсуазой Барбош.

– Она? – спросил я с некоторой иронией.

– Она. Ты хорошо сработал.

– Чего там срабатывать-то было… Погоди! – Я остановил Вилли, намеревающегося, по всей видимости, приказать кораблю нейтрализовать действие летаргатора. – Я хочу кое о чем спросить…

– Опять? – Вилли вздохнул.

– Да, опять. Каким образом Ореол отслеживает тех, кто ему нужен? Нет, я понимаю: за изгнанными приглядывают, хоть память об Ореоле у них стерта… Но те, кто об Ореоле и слыхом не слыхивал, они как? Неужели Ореол отслеживает каждую человеческую особь?

– Много вопросов задаешь.

– Может, и много. Но на этот вопрос ты ответить можешь?

Вилли еще раз вздохнул.

– Не могу. Просто не знаю. Я получаю задание и выполняю его. То же и тебе советую. Умерь любопытство.

– Из соображений безопасности?

– Да, только не тела твоего, а ума, – проворчал Вилли. – Начнешь разбираться – свихнешься. Ореол не по нашим мозгам. О Мачехе еще помнишь?

– Это та планета, где не наблюдали никаких признаков гамма-всплеска, хотя находились ближе к нему, чем Марция?

– Вот именно. Как Ореол сумел это устроить – не знаю. Да и знать не желаю, берегу мозги. Наверное, они довольно заурядные, а только других у меня нет.

– А как же…

– Давай договоримся: что тебе нужно знать, ты знать будешь. И точка.

Что ж, исчерпывающе. Спорить я не стал, но задумался: кто я теперь? Человек? Шпион? Мусорщик? А может быть, просто инструмент, которым пользуются по необходимости? Рубанку не обязательно знать, с дерева какой породы он будет снимать стружку и на какие сучки напорется лезвием. Не его рубаночье это дело…

Корабль вновь превратил себя в бунгало. Взглянув сквозь жалюзи, я убедился, что планета Хлябь исчезла, хотя это еще ни о чем не говорило. Корабль мог показать мне что угодно. Пожалуй, он мог убедить меня в реальности любой иллюзии.

Быть может, я – это не я. Не исключено, что я не был ни на Новом Синае, ни на Хляби. И девочку не я похищал. Ее вообще никто не похищал. Возможно, она выдуманный персонаж, ее не существует, и вся эта морока затеяна ради очередной проверки лояльности. Тогда возникает простой, но важный вопрос: кому? Ореолу? Или разведке метрополии?

В последнем случае я очень скоро это узнаю. Или вовсе перестану существовать – неожиданно и навсегда.

Но есть и иной вариант ответа, самый вероятный: это не морок, Ореол существует, я нахожусь в черном корабле, и спящая девчушка на диване совершенно реальна. И подите вы от меня со своими спорами о том, что такое реальность! Я не солипсист. Мне не морочили голову философией, ну и я в порядке ответной любезности не стану морочить ею ни других, ни себя. Мыслю, значит, существую – этого мне достаточно.

Я опять не заметил перехода из нашей Вселенной на внешний уровень Ореола. На сей раз звезды не налетали на нас искрами от костра, а чинно висели на своих местах – Вилли не торопился. Откинувшись в кресле, он на секунду-другую закрыл глаза, как видно, приказывая что-то кораблю. Затем подмигнул мне, а на столике между нами начала расти неизменная бутылка глисса.

Я не стал на нее смотреть. Я смотрел на девочку. Да, не очень-то сладко жилось ей в приюте… Ветхая ночная рубашонка, синяки на тощих, чуть ли не прозрачных ручонках, большой кровоподтек на левой скуле говорили сами за себя. Я вдруг осознал, что ни разу в жизни не был в детских приютах на Тверди. И в больницах для бедных не был, и в тюрьмах. Видел один лагерь, да и то мельком. Что толку в нашей войне за видимость свободы, если ничего не меняется? Мы геройствовали, убивая врагов, а не следовало ли нам спасать своих, вовсе не геройствуя, а просто работая изо дня в день?.. Нет, мы так не могли. Тошно, тяжело, самолюбие ничем не подпитывается, честолюбие тоже, и кажется, что жизнь проходит зря… Моя жизнь! Кое-что я начал смутно понимать уже тогда, но гнал от себя эти мысли. Мне, Ларсу Шмидту, бойцу и ниспровергателю, предложить выносить ночные горшки и утирать мелюзге сопливые носы? Да за кого вы меня принимаете!

Для Варлама и сейчас ничего не изменилось. Каким бы прожженным политиканом он ни был, а польза для Тверди для него кое-что значила. Иначе я просто презирал бы его и отказывался считать отцом. Но конкретные люди для него никогда не были какой-то особенной ценностью. Не для них он послал меня искать пресловутый ребус-фактор. Что ж, я нашел его. И много ли с того Варламу проку?

Девочка на диване шевельнулась и застонала во сне. Она просто спала, действие летаргатора кончилось что-то уж очень быстро. Впрочем, чему удивляться? Черный корабль – он и есть черный корабль. Наверное, мне следовало бы спросить Вилли, чего корабль не может сделать, и Вилли затруднился бы с ответом.

Внимательно, но без особого удивления я смотрел, как розовеют бледные щеки Франсуазы, как исчезают синяки, как ее ветхая, тысячу раз перестиранная ночная рубашонка быстро превращается в совершенно новую на вид, как вырастает из спинки дивана махровый плед, сам собой укрывая девочку… Я продолжал привыкать к чудесам. Что могло бы помешать ореолитам помочь всем несчастным в мире людям?

Наверное, только одно: чванство. Может быть, и неосознанное. Так человек смотрит на обезьяну, задирая нос: мол, родственники мы с тобой, но я-то первого сорта, а ты второго, примитивен ты, брат, и привычки у тебя обезьянские, не лучше свинских, не о чем с тобой разговаривать. Не зря же Вилли и ему подобных называют мусорщиками. Кто для ореолитов люди? Может, забавные и одновременно противные обезьянки, а может, и пыль под ногами…

– Засмотрелся? – спросил Вилли. – Привыкнешь.

Послышалось характерное бульканье – он разливал глисс по бокалам.

Я смотрел на девочку. Вилли толкнул меня – выпей, мол.

– У нас есть время пить? – осведомился я.

– А когда его не было? Захочешь протрезветь – это я тебе устрою в два счета. Время есть. Девчонка должна прийти в норму. Экспресс-методы годятся для нас с тобой, а для нее предписан особый режим. Она как-никак будущая ореолитка. Напортачим – нас не поймут.

– В этом и состоит работа мусорщика? – спросил я, беря бокал. – Одних по приказу свыше изъять из человеческого мира, а других, напротив, ввергнуть в него?

– Не только, и далеко не только, – ответил Вилли. – Ты все поймешь, все узнаешь, а чего не узнаешь, то тебе знать и не надо. Пей, пока пьется, и не забивай себе голову.

Глисс хорош не тем, что вкусен. Он просто панацея от кипения мозгов. Выпьешь бокал – и чувствуешь себя человеком, а не единицей мусора, комплексующей из-за своего интеллектуального ничтожества. Растворитель для мыслей – вот что он такое. Вольешь в себя полбутылки – и ощущаешь себя не просто человеком, а очень хорошим и притом преуспевающим человеком. Высосешь бутылку – и станет совсем легко.

Я пил умеренно, зато Вилли то и дело подливал себе в бокал очередную порцию. По-моему, он хотел напиться, как вчера. Так пьют, когда нет иного способа забыть что-то мучительно неприятное. От хорошей жизни пьют иначе.

Я чуть было не спросил его прямо, не жалеет ли он, что пошел в мусорщики Ореола, но удержался – вспомнил, что он родом с Саладины. Я бы скорее согласился стать мусорщиком у нас на Тверди, скажем, в Новом Пекине, и иметь дело с тухлыми объедками, чем всю жизнь прозябать на Саладине, теряя человеческий облик, если он вообще был. Да любой бы согласился. А мусорщик Ореола – это ступень вверх, да какая ступень! Нет ни фельдмаршала, ни финансового магната, ни президента, столь же могущественного, как мусорщик Ореола. Он может упиваться своими возможностями, поистине безграничными… А Вилли упивается спиртным.

Что ему не так, спрашивается?

Детская загадка. Так уж устроен человек. Если он подручный у богов, то почему сам не бог? Обидно. Всякому хочется вскарабкаться повыше, и если ты уже достиг своего потолка, а кто-то известный тебе попер выше – это трагедия всего остатка жизни. Хочется заорать на весь белый свет о попранной справедливости – и орут ведь кто гневно, а кто слезливо. А кто-то молчит и пьет, заглушая боль от несбывшихся надежд. Не бог ты, парень, ну и я не бог, так давай-ка выпьем как смертный со смертным, сделав вид, что не больно-то и хотелось нам быть богами…

Какой там древний землянин говорил, что лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме? Юлий из рода Цезарей, что ли? Или Цезарь из рода Юлиев? Не помню.

А еще лучше быть первым в такой деревне, где о существовании Рима и не слыхивали.

– Не хватит ли уже? – осторожно спросил я, когда Вилли заставил столешницу растить вторую бутылку.

– Что ты понимаешь! Не хочешь пить – не пей, но сделай вид, будто пьешь. Мне приятно будет.

– А если девочка проснется?

– Куда там! Ей еще часа три спать, не меньше. Мы с тобой за это время и третью приговорим, и протрезвеем. Я кораблю велел, чтобы он протр… протрезвил нас. – Речь Вилли мало-помалу становилась невнятной. – Ну, твое здоровье, мусорщик! С почином!

– А что потом? – спросил я.

Вилли икнул и уставился на меня.

– Когда потом? В каком смысле потом?

– Ну, потом, когда придет время передать девочку в Ореол? Мы сами туда явимся или дождемся здесь представителей?

– Дождемся. – Вилли погрозил мне пальцем. – А ты не спеши. Ишь, шустрый какой нашелся. Вижу, куда ты клонишь. Хочешь увидеть внешний уровень подробнее, а? Будет тебе подробнее. Увидишь. Вот передам тебя им вместе с девочкой – и увидишь… то, что они захотят показать…

Он вновь завладел бутылкой и задребезжал ее горлышком по краю бокала.

– Что-о?

– Что слышал. Ты отправляешься в Ореол. Это решено, и не мною, а… бери выше. Понятно?

Невидимый обух вновь стукнул меня по темени.

Глава 4

Едва ли не впервые мне изменило чувство времени. Возможно, прошло часа три, а может, всего-навсего час – я не отследил. Франсуаза спала, Вилли сосал глисс. Сперва он требовал, чтобы я не отставал от него, потом махнул на меня рукой, обозвав подлым трезвенником и ренегатом. Пьянея, он все более мрачнел, иногда принимаясь неразборчиво бормотать себе под нос, то ли на что-то жалуясь, то ли кому-то угрожая. Не скажу, что он смахивал на мусорщика в нормальном человеческом понимании, но на архангела не походил точно. Когда вторая бутылка была опустошена, на свет появилась третья. Один раз Франсуаза тихонько простонала и перевернулась на другой бок. Плед тотчас пополз, укрывая ее с предупредительностью вышколенной нянечки. Я подумал, что, проснувшись, девочка перепугается насмерть, оказавшись неизвестно где в компании двух незнакомых типов – одного слегка пьяного и сильно ошарашенного и другого пьяного почти мертвецки. Чего ради Вилли так насосался? Работничек…

Но девочка не просыпалась, и мои мысли покатились по другой колее. Что ждет меня в Ореоле? Гадать скорее всего бесполезно, но можно предположить: мне предстоит пройти еще один учебный курс. Шпионом Тверди я стал сам, шпионом Земли меня сделали, а теперь из меня начнут лепить тайного агента Ореола. Агент по работе с людьми или мусорщик – для Ореола это все равно, потому что, как ни назови, суть не изменится. И я добровольно пойду на это.

Интересный вопрос: а почему? Разве я не патриот Тверди? Конечно, патриот, коли я дрался за ее свободу и работал ради нее на Марции. Или, может, я не патриот человечества? Тоже ведь патриот. Если всем населенным людьми мирам придется драться против внешнего могущественного противника, человечество может на меня рассчитывать. Положим, в его масштабах я сущая пылинка, ничтожный единичный атом, но это уж вопрос самоуважения: или ступай драться за человечество, или вычеркивай себя из его рядов. А я все-таки человек, Вилли дал понять, что ореолитом я не стану ни при каких обстоятельствах, для них я наемник со стороны, низшее существо. Правда, служить передовому отряду человечества и тем помогать прогрессу воистину космических масштабов, наверное, дело благородное… но я все равно низшее существо, не лишенное, однако, остатков самолюбия. Так какого же рожна я намерен прыгнуть в воду, не разведав предварительно ее температуры и глубины?

Вилли пил, а я пытался найти иной ответ на этот вопрос, кроме очевидного, и не находил. Наверное, его и не было. Во-первых, кому понравится, когда у него стирают часть памяти? Во-вторых, меня просто-напросто поманили колоссальными возможностями, и я клюнул на приманку. Вдобавок, если верить Вилли, ореолиты ничего, в сущности, не имеют против человечества, и это похоже на правду, коль скоро они не расселились по всей Галактике, а отделились, создав для себя Ореол. Гибель Марции – частность, санитарная операция, возможно, и впрямь пошедшая человечеству только на пользу, если предвидеть отдаленные последствия. Само собой, я их не предвижу, не в силах предвидеть, и вынужден верить на слово… или не верить, это уж мое дело. Мне разрешается думать все, что я захочу, потому что от моих мыслей ровным счетом ничего в Мироздании не изменится. Удобно? Пожалуй. Обидно? Не то слово.

Не потому ли Вилли подносит к губам бокал с регулярностью поршня, что его гложет тоска от причастности к великому при сознании собственной ничтожности?

Надо полагать, и я со временем стану таким же, что Вилли дает мне понять более чем наглядно?

А вот это мы еще посмотрим.

Прошло еще сколько-то времени. Вилли уже не бормотал, а мычал, повесив голову и раскачиваясь, как религиозный адепт на молитве. О глиссе, он, впрочем, не забыл и, хоть давно уронил бокал, время от времени сглатывал новую порцию непосредственно из бутылки. Я уже видел его таким и понимал, что корабль даст ему проспаться, не оставив серьезного похмелья, и, уж конечно, приберет за ним. Кораблю это раз плюнуть.

Вышло еще интереснее, чем я думал. Когда Вилли в очередной раз потянулся за бутылкой, последней не оказалось на месте. Она вообще исчезла, втянулась в столик, унеся с собой остатки глисса на донышке. Подняв голову, Вилли оглядел мутным взглядом столик, громко икнул и с полминуты смотрел на меня, по-видимому, мучительно пытаясь вспомнить, кто я такой и зачем здесь оказался. Я не собирался давать ему подсказок.

Затем он выругался – грубо и без выдумки, как ругались, помнится, лесорубы, работавшие в джунглях Тверди под началом Рамона Данте. Учитывая, однако, что минуту назад Вилли мог только мычать, это был прогресс.

– Т-ты еще здесь? – наконец вымолвил он, запинаясь. – Н-ну-ну…

Интересно, где же мне еще быть? Куда я денусь из этого бунгало, в смысле, черного корабля? В открытый космос, что ли? Так ведь даже космоса нет вокруг нас, а есть вместо него некий внешний уровень Ореола, и что это означает – дьявол разберет.

Девочка на диване зевнула и потянулась, не раскрывая глаз. Совершенно здоровый ребенок был готов проснуться. А взгляд Вилли с каждой секундой терял осоловелость. Мой наставник трезвел просто на глазах.

– Прямо хоть в воздухе повисни, – пожаловался он, еще разок ругнувшись. – Да и то не поможет… Что смотришь? Надо было не зевать, когда можно было пить. Теперь – поздно. Ну, жизнь!..

И прибавил такое, отчего покраснел бы и завзятый похабник.

Мне стало ясно: черный корабль спешно протрезвлял своего капитана – или, может быть, подопечного? Он работал через физический контакт. Там, где тело Вилли касалось любого элемента корабля, будь то пол, стена или кресло, шла работа по нейтрализации алкоголя и выводу токсинов. В данный момент Вилли был в некотором роде частью черного корабля.

А я? Сильно пьян я не был, но легкое-то опьянение куда девалось? Само прошло? Не может быть. Следовательно, черный корабль вычистил и мою кровь, причем так, что я даже не почувствовал этого?

Может, заодно подлечил и печень?

Очень возможно. Помнится, в прошлый раз у меня побаливала голова – несильно, но все же заметно. Выходит, в тот раз корабль лишь приноравливался к индивидуальным особенностям моего организма, а теперь уже приноровился?

По мне, нет ничего хуже, когда кто-то другой решает, как мне жить. Не выношу навязчивого сервиса.

– Сейчас явятся, – сказал Вилли уже совершенно трезвым голосом.

«Век бы их не видеть», – договорил я в уме за него, ориентируясь на интонацию. Сам я держался иного мнения и был не прочь поглядеть на живых ореолитов, а особенно на то, что они мне покажут и о чем расскажут, если Вилли прав. И уж тогда я разберусь, прав ли Вилли в остальном. Сам разберусь, без подсказчиков. Многовато их было в моей жизни, всяк желал учить меня уму-разуму: мама, школьные учителя, Рамон Данте, Боб Залесски, Варлам-подпольщик, Варлам-политик, Варлам-отец… Вот и Вилли не может удержаться от того же и тоже небось добра мне желает, как и все прочие. Пожалуй, лишь Дженни не пыталась направить меня на путь истинный, но Дженни – табу. Прошлого не вернуть, во всяком случае, в человеческом мире, а если можно сделать это в Ореоле, то надо бы предварительно подумать: а стоит ли его возвращать?

Вряд ли. Что было, то прошло. Захочешь переиграть – расстанешься с уже реализованным вариантом жизни. Может, это хороший выход для тех, кому отчаянно не везло, но не для меня. Я-то как раз везунчик. Мне бы следовало уже раз десять улечься в могилу, а я все еще жив, здоров, кое-чему обучен, кое о чем информирован и даже не превратился в закоренелого мизантропа. Может, это и странно, а может, и нет, учитывая общую заторможенность людей, до которых обычно доходит как до жирафа. Есть на Земле такое животное, и мне оно дальний родственник, как и прочим людям.

– Идут, – сказал Вилли, подняв указательный палец.

Я ничего не слышал, разве что Франсуаза завозилась и открыла глаза. В тот же момент распахнулась входная дверь, и спустя несколько мгновений в гостиной появились двое.

Один – седой, но по виду еще не старик, другой – помоложе и чуть пониже ростом, темноглазый и темноволосый. Оба – худощавые и прямые как палки. Одежда обоих – род комбинезона неброских тонов, почему-то начисто лишенная швов и застежек. «Как они, интересно, раздеваются?» – первым делом вскочил мне в голову не самый умный вопрос, и дремлющий где-то глубоко во мне инженер пробормотал сквозь сон, что, наверное, эта одежда просто распадается, когда это необходимо, и вновь напыляется, когда в ней возникает нужда, причем напыляется не прямо на тело, а на границу некоего поля вокруг него. Ничего сверхсложного, такую технологию мог бы разработать и отладить даже я, а фирма «Залесски инжиниринг» оснастила бы необходимой аппаратурой не только каждую спальню, но и каждый сортир. Дороговато, но в принципе вполне реализуемо, а поле вокруг человека можно создать обычное электрическое…

Каждому – свое. Толковый инженер и под ножом гильотины будет размышлять, что еще можно оптимизировать в этом примитивном устройстве для оттяпывания головы; моя же задача в данный момент состояла в том, чтобы не сунуть ненароком голову куда не надо. Поэтому я мысленно погрозил инженеру кулаком и превратился в пассивного, но очень внимательного свидетеля.

– Приветствую, равные! – сказал Вилли чуть нагловатым тоном. Или мне это только почудилось?

Старший из гостей невнятно буркнул что-то в ответ. Он удостоил Вилли лишь беглого взгляда, а второй ореолит и вовсе не обратил на него никакого внимания. На меня, впрочем, тоже. Обоих гостей интересовала исключительно девочка, вывезенная нами с Хляби.

Только сейчас она окончательно проснулась и с великим удивлением оглядела «гостиную» и четверых незнакомцев. В глазах ребенка промелькнул испуг.

– Няня, – позвала она робко. – Няня!

«Сейчас будет истерика», – подумал я и ошибся. Седой ореолит просто-напросто сделал несложный пасс рукой, и девочка сразу успокоилась. Как будто знала нас с самого рождения, да и помещение было ей давно знакомо.

– Дядя, я хочу есть, – сказала она.

На сей раз не последовало даже пасса – из спинки дивана сам собой вырос поднос с тарелкой, наполненной чем-то дымящимся, и кружкой молока. Франсуаза сразу накинулась на еду, а я подумал, что ореолиты по-своему деликатны: не стали приказывать кораблю утолить голод девочки без всяких тарелок с питательной снедью. А ведь могли бы! Уж если корабль может сделать из пьяного трезвого, то что ему стоит накормить ребенка, сунув ему пищу непосредственно в желудок? Нет, уважили старую привычку класть пищу в рот…

Я вдруг понял, что старший ореолит – педагог, а младший – куратор, координирующий работу мусорщиков. Откуда взялось это знание, я не мог понять, но знал это твердо, как дважды два. Проклятое удивление мешало мне быстро делать выводы. Выходит, ореолиты могли внушить нечто мне или Вилли, дабы не тратить время на разговоры и объяснения. Внушаемая информация откладывалась в мозгу как бесспорная, как аксиома. Педагог и куратор. Ясно. Франсуазой займется педагог, а участь куратора – работа с второсортным двуногим материалом вроде меня и Вилли.

Пока, впрочем, куратор вел себя так, словно нас двоих вообще не существовало.

– Вкусно? – осведомился педагог, ласково глядя на девочку.

– Угу, – сказала она с набитым ртом и, проглотив, добавила: – А ты, дядя, кто?

– Мы твои друзья. Теперь у тебя будет все хорошо.

– И мама будет?

На это педагог ничего не ответил, но, наверное, он внушил что-то Франсуазе, потому что девочка кивнула и заулыбалась. Она была счастлива. Черт побери, я стал чуточку больше уважать ореолитов! Они, испепеляющие планеты, создавшие для себя некий непостижимый Ореол, всемогущие и неуязвимые боги, умели, оказывается, сделать ребенка счастливым. Интересно, что он ей напел? Может, и ничего – просто вмешался в настроение и изменил его с тревожного на радостное. Воздействовал на мозг без вживленного электрода – простая штука. Люди тоже так умеют, правда, с помощью аппаратуры. Этот же обходился без нее, словно иллюзионист высокого класса, полагающийся исключительно на ловкость рук.

Да и наплевать! Главное, я стал свидетелем: ореолиты способны не только выжигать планеты, но и могут сделать хорошее дело. Странно, жутко… Сколько детей они, не моргнув глазом, погубили на Марции? Я не видел финала, я видел лишь, как обезумевшие толпы дрались за шанс выжить, как топтали упавших, как ломали в давке ребра… Но Ореолу не нужны были те дети. Ему была нужна только эта девочка.

Любопытно было бы знать, какие именно слова услышал бы я в свой адрес, если бы перепутал и похитил не того ребенка?

И еще любопытнее: какие наказания существуют для мусорщиков, выполнивших свою работу ненадлежащим образом? Просто-напросто изгнание в человечество со стертой памятью об Ореоле или что-нибудь похуже?

– Спасибо, – сказала девочка, допив молоко. – Очень вкусно.

Мне показалось, что на один миг она растерялась, внезапно осознав, что не представляет, куда попала и что будет дальше, но уже в следующее мгновение вновь успокоилась. Педагог-ореолит знал свое дело.

– Пойдем, Франсуаза, – ласково сказал он, и девочка тотчас встала.

– До свидания, – сказала она нам с Вилли, да и куратору тоже, поняв, что мы остаемся.

– До свидания, – ответил я ей, догадываясь, что никакого свидания нас впереди скорее всего не ждет. Кто она – и кто я?

Хоть тресни, не выглядела она гением. Ребенок как ребенок, цыпки на руках и сопливый нос. Чуть-чуть веснушек. Что-либо примечательное отсутствует как класс. Таких детей каждый второй, да и то только потому, что остальные пятьдесят процентов – мальчишки.

Только когда педагог с девочкой вышли (куда, интересно?), куратор обратил внимание на Вилли. Тот был взъерошен, как вздорная земная птица воробей перед дракой с себе подобным.

– В чем дело, мусорщик?

– В шляпе, равный, – ухмыльнулся Вилли.

– Тебе нужен отдых?

– Нет.

– Подумай еще. Ты изношен. Ореолу нужны…

– Я знаю, кто нужен Ореолу, – раздраженно перебил Вилли.

– Тогда получи замечание. Это – новый мусорщик? – Куратор чуть покосился в мою сторону.

– Да.

– Сырой материал. Но лучше, чем в прошлый раз.

По-моему, Вилли хотел сдерзить в ответ. Я бы точно сдерзил на его месте, я и на своем не собирался молча слушать, как какой-то хлыщ обсуждает при мне мои качества, да еще так, как будто речь идет о какой-то неодушевленной материи! Но Вилли промолчал, и я тоже. Я вдруг почувствовал, что не могу и рта раскрыть, зато очень хочу встать и идти за куратором туда, куда он меня поведет. Нестерпимо хочу.

Вилли только слегка кивнул мне на прощанье.

Когда с тобой происходит что-то, что от тебя не зависит, лучше всего настроиться на философский лад. Согласен, это не так-то просто, когда тебя ведут на казнь, но когда идешь в неизвестность, да еще хочешь этого, философия так и лезет из каждой клетки организма, причем самая оптимистическая. Все, что ни делается, делается к лучшему, ну и так далее. Даже совет расслабиться и получить удовольствие я принял бы сейчас благосклонно. Ведь учили же древние и мудрые, что надо наслаждаться каждой минутой жизни! А кто не умеет, тот несчастный дурак. Живи! Дыши полной грудью!

Не знаю, чем я дышал, выйдя вслед за куратором из «бунгало», и по какой причине шел, а не бестолково летал. Чернота и звезды, космос, но под ногами была невидимая твердая поверхность, и я не испытывал мук удушья. Впереди, слева, справа, сверху и снизу – только звезды и несколько клочковатых туманностей. Пешком по Галактике! Ну, пусть не по Галактике, пусть по внешнему уровню Ореола, но и это замечательно! Нигде, правда, не было видно педагога с девочкой, а оглянувшись назад, я увидел, что исчезло и «бунгало», но ни то, ни другое не заставило меня разволноваться. Я догадывался, что не пропаду. Не дадут. Вообще-то не слишком приятно ощущать себя в чужих руках, но когда эти руки сильны и заботливы, то почему бы и нет? Когда еще выпадет случай хоть немного побыть счастливым и безмятежным?

К хорошему быстро привыкаешь. С некоторым усилием я нагнулся на ходу, поскреб ногтем прозрачную поверхность и не понял, что за материал? Вроде стекла, но не твердый, а чуть податливый, как мягкий пластик. Да и материал ли это вообще? Какие у меня основания считать его материалом, пригодным для обработки? Ровно никаких. Ну и иди куда шел, лови момент для вопроса, ведь, может быть, тебе позволят задать вопрос…

Так мы и шли в пустоте – впереди куратор, позади я. Немного кружилась голова. Озадачивало отсутствие шума шагов и вообще дефицит звуков, но к этому я быстро привык. Пусть неврастеники пугаются мертвой тишины. В джунглях Тверди иной раз стоит такая тишь, что шорох собственной одежды кажется неприемлемо громким, а уж кашель разносится по всей округе, как ружейный выстрел, подхватывается эхо-слизнями – и конец тишине. А тут хоть бомбы взрывай – грохнет без эха, и снова тишь, и никому нет дела, что это там бумкнуло…

Минуты через три я совершенно освоился, а минут через пять задал себе вопрос: какой смысл в этом хождении? Почему бы ореолитам не перебросить меня в нужное место одним махом и нечувствительно? Что, не могут? Не верю. При их-то могуществе, при их невероятных возможностях – и пешком? Чего ради? Если только ради того, чтобы я проникся, то пожалуйста – считайте меня проникшимся, только объясните чем! Я ведь не лирик, чтобы наслаждаться окружающей действительностью, ловя тонкие движения души. А что до могущества ореолитов, то была им охота вновь повторять одно и то же! Да, они могущественны. Практически боги. Я убедился и принял к сведению. Чего ж еще?

Будто услыхав мои мысли (а почему бы и нет?), пейзаж, если так можно было назвать испещренную искрами звезд черноту везде и даже под ногами, стал меняться. Впереди по курсу обозначилось некое сияние. Я бы не очень удивился, окажись там райский сад или, наоборот, печи для термообработки грешников, и подумал, что, если у ореолитов есть юмор, они вполне могли приготовить мне для встречи подобную бутафорию. Для кого-то мои мысли могли показаться кощунственными, а только я никогда не верил в то, что говорили попы и проповедники всех конфессий на свете. Если бог существует, то какой ему интерес отслеживать судьбу и душевные метания каждой человеческой единицы, а тем более прислушиваться к молитвам, полным противоречий и несусветного вздора? Да и бог ли создал нашу Вселенную? Ореол, вон, создали люди, а он, если Вилли не врал, даже не одна, а несколько вселенных, вложенных друг в друга…

Я вдруг обнаружил, что иду один. Куратор, исполнявший роль проводника, внезапно исчез, и я, отвлекшись на секунду, не заметил его исчезновения. Верчение головой ни к чему не привело: куратор в самом деле покинул меня. Что ж… Я медленно досчитал до сорока и решил, что не стану его ждать. Цель была ясна: свечение впереди. Куратор вел меня именно в том направлении.

Туда я и двинулся, время от времени озираясь: не вернулся ли мой гид? Но видел только звезды и разгорающееся по мере приближения сияние.

Оно не было ярким – пожалуй, я назвал бы его приятным для глаз, адаптированных к темноте. Наверное, я неверно оценил расстояние до него – уже через сотню шагов оно окружило меня со всех сторон.

Сияние – ну и что? Не видел я разве сияний? Свет – простая штука. Я догадывался, что увижу сейчас нечто удивительное, и заранее запасся скепсисом. Если ореолиты думают побудить меня к непосредственной дикарской реакции вроде крика во весь голос при виде блестящей побрякушки, то их ждет разочарование. Я не дикарь. Пусть я родом с отсталой планеты – это ничего не значит. Я и на Тверди не был дикарем, а уж с тех пор кое-что повидал.

И все же было любопытно, что они выдумают? Неужели встретят просто и буднично, да еще сразу продемонстрируют мне оскорбительную снисходительность – маску презрения? Это был бы крупный промах с их стороны. Так не вербуют.

Звезды и туманности растворились в сиянии, и видимость упала шагов до ста, зато стала видна поверхность, по которой я шел. Она сделалась полупрозрачной, вроде матового стекла, но осталась мягкой и чуть пружинящей. По мне, и асфальт сошел бы, всё лучше, чем твердая пустота – ведь идешь по ней и подсознательно боишься, что она вдруг обернется вакуумом, и ты полетишь куда-то, растопырившись лягушкой. Очень приятное ощущение!

– Ты туп, как эхо-слизень! – внезапно донесся до меня раздраженный голос, показавшийся смутно знакомым.

Та-ак, подумал я. Начинается…

– Куда ты вживил дзета-матрицу? Где второй промежуточный сфинктер? Для чего предназначено это отверстие? Ась? Отвечай!

Послышалась забористая ругань с использованием исконных твердианских выражений, и голос не содержал чужого акцента. Ругался явно твердианин, причем знакомый мне твердианин!

Пит Боярский! Мой непосредственный подчиненный, моя правая рука времен работы в «Залесски Инжиниринг»!

Я понял, что это он, еще до того, как из светящейся дымки проступила его фигура, а с ним – еще одна, понурая, и некая продолговатая туша возле них. Пит распекал нерадивого техника. Он всегда таким был – при наличии начальства тушевался и смахивал на тварь дрожащую, а при его отсутствии в пределах видимости обожал покричать на подчиненных. Наименее сильные обычно наименее великодушны, говорил Фигаро, это общее правило. Умен был цирюльник, глядел в корень.

– Пит! – заорал я.

Он тут же сдулся как старый мяч и заныл плаксиво:

– Ну что мне с ними делать, Ларс?! Нет, ну ты только погляди, куда он вживил дзета-матрицу! Как теперь дефлюгировать пи-систему?

Я озадаченно посмотрел на Пита, затем на понурого, бубнящего оправдания техника и вдруг понял, что знаю решительно все о неправильно собранной конструкции. Вернее, не собранной, а выращенной. Это был антиграв-катер на основе биотехнологий, квазиживой объект, нечто промежуточное между организмом и аппаратом. Квазорат. Действительно, техник – молодой парень – напортачил. Ничего, бывает. Похоже, недавно работает, взят из сельской глубинки за старательность и согласие горбатиться за малое жалованье. Ничего, бестолковость обычно лечится, если не у всех, то у большинства.

– Чего взъелся, Пит? – сказал я. – А ну-ка… Погоди-ка, это, кажется, интересно…

Наверное, знаменитостям умственного труда часто приходится отвечать на один и тот же вопрос: как вам в голову приходят блестящие мысли? Гм… Во-первых, куда же им еще приходить, как не в голову, а во-вторых, не знаю. Мне это уж точно не интересно. Главное, чтобы мысль пришла.

Мне она пришла, и я немедленно изложил ее Питу. Ничего не надо переделывать. Неправильно вживленная дзета-матрица пусть там и остается, а параллельно-последовательно ей мы вживим два сигуан-преобразователя, затем выкинем из системы зарядки лямбда-прерыватель и заменим его вариационным трансдуктором, каких на складе до черта, – и получится у нас квазорат с теми же основными характеристиками, но с почти абсолютной всеядностью. Булыжники можно будет скармливать такому катеру, и он полетит! Ресурс, правда, должен несколько уменьшиться, но тут просто надо покумекать как следует – глядишь, и обойдем проблему…

Пит стоял с раскрытым ртом, техник чесал в затылке. Нет, они еще не разобрались с сутью моей блестящей идеи, но они разберутся. Что с того, что им надо гнать серию? Подумаешь! Одно изделие всегда можно изъять из процесса, объявить экспериментальным и всласть поработать над ним. Так и сделаем.

– Это гениально! – Пит не упустил случая подлизаться ко мне.

– Я знаю. Этот катер – в сторонку. Я сам им займусь.

Свернув направо (я уже знал откуда-то, куда надо сворачивать), я оказался в просторном светлом помещении, где молодые веселые парни кончали собирать какой-то макет. Тут царила уже не биотехнология, а старая добрая электроника. Макет был первым искусственным спутником, построенным на Тверди, и через месяц предполагалось вывести его на орбиту при помощи твердианской же ракеты-носителя. И я вам скажу, что у конструкторов получился не такой уж примитивный аппарат, как можно было подумать! Мне потребовалась целая минута, прежде чем я понял, что знаю спутник досконально. А ребята постарались хорошо. Я внес одно мелкое исправление, полюбовался изделием со стороны и вышел довольный.

Внутри меня все пело. Давным-давно я не ощущал такого подъема сил. Работать! Пусть жизнь будет полна, пусть она будет солнечна и обещает еще лучшее впереди! Работать, разгрызая одну техническую проблему за другой, и радоваться!

В коридоре на меня набежал озабоченный Боб Залесски. Давненько я его не видел… У Боба появились залысины, и сейчас они блестели от пота.

– Без ножа режешь, Ларс! – завопил он, не поздоровавшись. – Ну сколько можно?! Неужели так трудно зайти и согласовать?

– А что такое?

– Этот твой новый катер-квазорат, вот что такое! Совсем иная схема питания! Очуметь!..

– Плохо разве?

– Технически – не знаю, может, и блестяще, но ты мне скажи: куда мы наши заправки денем? Их пятьсот по всей планете и еще триста строятся…

– Кончай их строить, а те, что уже есть, перепрофилируешь со временем. Или снесешь. Твое дело. Новый катер – пока еще опытный образец, с ним возни не оберешься. Как выпустим первую партию, так начнем понемногу сворачивать сеть заправок. Рассчитай-ка оптимальную динамику, это как раз по твоей части…

– Да что динамика… А спрос на новую серию?

– Создашь. Кстати, новый катер дешевле получится. Чем завоевывают рынок – дорогими товарами, по-твоему? Ага! Его завоевывают дешевым массовым барахлом. Твоя забота – завоевать покупателя, моя – чтобы изделие все-таки не было барахлом. Мы еще будем поставлять наши катера и на Хлябь, и на Китигай, а там, может, и на Землю…

Отделавшись от Боба, я поспешил в испытательный цех. Экспериментальный катер с внесенными мною новациями уже висел в двух метрах от пола и пробовал маневрировать. Потом он сел на площадку, дыша, как большое животное, и двое рабочих принялись закидывать лопатами песок в его ротовое отверстие. Катер урчал от удовольствия.

Я велел испытателю покинуть кабину и сам занял его место. Кто-то пытался возразить мне, и я указал ему на его место. Доработанная мною конструкция просто не могла подвести меня. Я поднялся на ручном, вывел машину из ворот цеха и перешел на цереброуправление. Вперед! Катер взмыл в небо, и я буквально кожей почувствовал его удовольствие. Катеру хотелось летать.

Мне тоже. Ветер запел в ушах, но я не хотел выращивать полноценный фонарь кабины, а когда стало трудно дышать, ограничился прозрачным козырьком. Так нагляднее ощущалась скорость, а любой маневр доставлял острое наслаждение. Вперед! Вверх, вверх!

Я летел над Новым Пекином. За время моего отсутствия столица дивно похорошела. Исчезли кривобокие облупленные дома, вместо них высились прекрасные здания, окруженные садами и парками, там и сям били из чаш фонтаны, а Врата гиперканала, связывающего Твердь и Землей, были наконец вынесены за городскую черту и минимум впятеро прибавили в диаметре, так что потоки грузов и пассажиров двигались в два яруса туда и обратно, ничуть не мешая друг другу. Превосходно! Давно бы так!

Я засмеялся и бросил катер в пике. Там, где уродливым бельмом торчал когда-то Привратный квартал и где я воевал, пытаясь спасти Дженни, теперь раскинулось голубое озеро. В Новом Пекине, вечно испытывавшем недостаток воды, – озеро! Низко над водой пронеслась стая птиц. На Тверди – птицы? Откуда? Ну, пускай будут, с ними веселее, чем с летающими ящерицами… Я выправил катер над озером и понесся домой. Я совершенно точно знал, где мой дом.

– Мама?

– Здравствуй, милый. Давно тебя не было. Дженни волнуется.

– Дженни?!

– Нельзя пропадать на работе днями и ночами. Гляди, жена найдет другого.

– Моя Дженни? Ну уж нет. Она дома?

– Ушла гулять в парк. В ее положении надо побольше ходить.

– Одна ушла?

– А что с ней сделается? – Мама рассмеялась. – Если что, так «скорая» прибудет через три минуты. Но ты не волнуйся, с ней отец.

– Как он?

– Тоже трудоголик вроде тебя. – Мама потрепала меня по щеке. – У тебя – техника, у него – городское хозяйство. Едва-едва нашел полчаса составить Дженни компанию. Лучше бы ты эти полчаса нашел, а не он. Нет, надо всем нам взять отпуск, пока маленький не родился, а то потом не до отдыха будет. Полетим на Северный материк, там новый горный курорт открылся. Виды, говорят, потрясающие, ну и горный воздух вам с отцом на пользу пойдет, не говоря уже о Дженни… Или к морю… Ты голодный?

– Желудок к хребту присох.

– Сегодня твоя любимая кугга. Сейчас поешь или уж подождешь, пока все за столом соберутся?

– Подожду. Потерпит желудок. Скажи, мам, а тебе не кажется, что в нашей жизни что-то не так? В смысле, не по мелочам, а серьезно не так?

– Почему? Разве плохо?

– Очень хорошо. Но ведь так не бывает.

Мама рассмеялась.

– Много ты понимаешь, что бывает, чего не бывает… Ты что, сын? Совсем заработался, нельзя так. Вопросы задаешь странные… Да ведь если мы все хотим одного и того же, то какой же еще может быть результат? А если все люди на Тверди захотят того же, то кто им помешает? Как захотим все вместе, так и сделаем. Чего проще?

«Чего проще», – пробормотал я, вновь оказавшись перед верандой «бунгало».

Глава 5

– Ну что, показали они тебе твою любимую сказку? – ухмыляясь, спросил Вилли, едва я переступил порог гостиной. – Обычно они с этого начинают. Показали?

Я с трудом кивнул. Вид у меня, наверное, был тот еще. Как у только что проснувшегося человека, еще не очень понимающего, где еще сон, а где уже явь.

– Неглупо придумано и действует на многих, – продолжал Вилли. – Можешь рассказать, если хочешь, а не хочешь, так дело твое. Чаще всего новички видят что-нибудь райское, насчет всеобщей гармонии, но не слащавое, а такое, как надо. Хороших людей видят, интересных собеседников, интересное дело, словом, кто что хочет, тот то и видит. Наверняка кто-нибудь одних голых баб видит, а кто-то – как в деньгах купается. Ореолиты знают, кому что показывать.

Его развязный тон после чудесной сказки Ореола действовал на меня угнетающе.

– А тебе они что показали? – огрызнулся я.

– Мне? Кусок хлеба мне показали. И дали. Во-от такой кусище. – Вилли засмеялся. – Даром. И я его съел. В жизни не едал ничего вкуснее. Представляешь, какое чудо? Ни воровать его не было необходимости, ни драться за него, протянул руку – и взял, и лопай, пока живот не раздуется, как монгольфьер. Ты уже забыл, откуда я родом? С Саладины! Я стал мусорщиком в пятнадцать лет! Работа на разведку метрополии – это же так, вроде хобби. Думаешь, я краду секреты землян ради Ореола? Да ни за каким хреном не нужны Ореолу земные секреты, сам пораскинь мозгами!

Я не стал ему отвечать: спорить с правдой было глупо, а соглашаться с ничтожностью человечества и своей собственной как человека – обидно. Были бы ореолиты менее могущественны, вряд ли они распространили бы свою беспечность до таких пределов, чтобы контактировать с человеческим миром через прирученных людей, не заведя ни нормальной разведки, ни контрразведки. То есть никто не сказал мне прямо, что нет у ореолитов таких служб, но, с другой стороны, если они есть, то зачем тогда мы? Ради пустой экзотики?

Вот именно. Люди не в состоянии причинить ореолитам ни малейшего вреда, так что последним незачем опасаться их. Для работы с людьми существуют мусорщики, а для пригляда за мусорщиками – кураторы, и этого достаточно. Земное начальство распяло, повесило и четвертовало бы Вилли, предварительно выпотрошив его мозг, если бы только узнало, на кого он работает и какую работу считает главной, а применимо ли здесь понятие предательства? Интересно ли взрослому знать, где трехлетний малыш прикопал свои сокровища – пустую гильзу, цветное стеклышко и фантик от карамельки? Враг ли малышу незнакомый вменяемый взрослый? Конечно, нет. Ему, занятому дяде, малыш просто не интересен.

Неточная аналогия, льстивая. Человечество для ореолитов даже не младенец – оно просто мусор. Большая куча, имеющая притом тенденцию к росту. В куче живут крысы, над кучей роятся мухи, куча неприятна, от кучи дистанцируются, но не производят же ее в почетное звание врага!

Можно считать нашу Вселенную заповедником для рода человеческого, можно и помойкой, кому как удобнее. Не сомневаюсь, что подавляющему большинству людей, если допустить, что они узнают правду и поверят в нее, придется по душе заповедник. Но я знаю мнение ореолитов на этот счет. Мне можно его знать, я мусорщик. Признан годным.

– Кстати, я бы чего-нибудь пожевал, – сказал Вилли. – После насильственного протрезвления всегда есть хочется. Составишь компанию?

– У тебя что, времени перекусить не нашлось? – удивился я.

– Шутишь? У тебя, конечно, было время, а у меня всего три минуты, да и то две из них ушли на беседу с куратором с глазу на глаз. Нормально. Обычные темпоральные штучки ореолитов, привыкнешь еще… Чего бы ты сейчас съел?

– Я не голоден, – соврал я.

– И выпить не хочешь?

– Нет.

– Правильно. – Вилли как-то очень охотно закивал. – Перед работой ни-ни. Техника безопасности не велит.

– Перестань…

– Ладно. Вижу, что ты не расположен шутить. Ну что, так-таки и не расскажешь, что ты там увидел?

– Не твое дело. Скажи только правду: это реально?

Вилли фыркнул.

– А что такое реальность? Вот я сижу перед тобой – я реален? Корабль этот реален? Хочешь, я выращу бутылку – глисс в ней будет реален? Похмелье после него реально? Если хочешь знать мое мнение, реально то, что ты чувствуешь, пока не допьешься до белой горячки. Зеленые черти – это уже, пожалуй, не реально…

– Реально то, что может быть измерено при помощи точного, поверенного метрологом прибора, – сказал я.

– Ха! Видно инженера! Прибору ты, значит, веришь, а собственным органам чувств не очень. С чего бы?

– С того, что человеку далеко до точного прибора. Глючный он прибор, человек.

– Прелестно! А с чего ты взял, что прибор, которому ты веришь, реально существует, а не сидит исключительно в твоем воображении, а?

– Надо же чему-то верить…

– Тогда почему бы тебе не поверить, что показанное тебе ореолитами – реально? Знаешь, что они тебе показали? Твой собственный, индивидуальный рай. Если ты прямо сейчас отбросишь копыта, то твоя копия, снятая с тебя при последнем посещении Ореола, будет жить в этом раю. Допустим, ты изменился, ведь человек меняется со временем – и твой рай тоже изменится, он всегда будет подстроен под тебя. Не делай недоверчивую морду! – Вилли пренебрежительно махнул на меня рукой. – Ты знаешь это, только поверить не хочешь. В свое время я тоже не вдруг поверил. Вот чем они нас покупают, вот чем держат… Ни один мусорщик не уйдет на тот свет обиженным, он будет продолжать жить в Ореоле, в своем собственном мире, и будет ему счастье! Признайся, ведь ты только сейчас все решил окончательно, а до этого еще прикидывал, на чью сторону тебе податься, еще оставлял себе разные лазейки на крайний случай?.. Ладно, можешь не отвечать, и без того ясно. Со всеми так бывает. Ореол требует от нас работы, но предлагает за нее достойную награду. Более чем достойную! Вторую, полноценную жизнь он нам дает после смерти, ту жизнь, о которой в человеческом мире можно только мечтать. Уж поверь, ореолитам это совсем не трудно. А теперь ты спрашиваешь, реален ли мир, который только что создан, и в чем его отличие от мира, созданного Большим взрывом. Не серди меня!

– Значит, ты веришь, что нас не обманут? – спросил я.

– Надо же чему-то верить, – вернул он мне мои слова. – Расслабься. Обман – это человеческое. Ореолиты не обманывают. Мнительность – серьезный порок и ужасно неудобный к тому же.

Помолчал и добавил:

– Ты ведь сам им веришь, разве не так?

Действительно, я верил.

Вилли уже пищал челюстями, наворачивая из тарелки какое-то сложное блюдо. Я сосредоточился и представил себе, что на столике вырастает тарелка с дымящимся тушеным мясом с подливкой. Получится, нет?..

Получилось. Поверхность столика вспучилась, и через минуту на ней выросло то, что я заказал. Появилась даже вилка, хотя о ней я как-то не подумал. То ли корабль покопался в моем подсознании, то ли попросту решил, что вряд ли я такая свинья, что стану лопать ртом прямо из тарелки.

– А говорил, что не голоден, – хохотнул Вилли. – Давай наворачивай.

На столе начала расти неизменная бутылка и два бокала.

– Опять? – спросил я. – А кто говорил, что…

– Это безалкогольный глисс, – пояснил Вилли. – Глупо, понимаю, но не кефир же пить… Попробуй, тебе понравится. Трезвенничек.

Это я-то трезвенник?.. Ну ладно. Возражать я не стал, мне просто стало жутко интересно, как можно приготовить безалкогольный глисс. Это все равно, что безалкогольный спирт или негорючий керосин. Проще всего было махнуть рукой: мол, ореолиты всемогущи, но тем сильнее мне хотелось понять, как оно достигается, это всемогущество.

И еще интереснее было разобраться с вопросом: хватит ли моего мозга, чтобы понять это?

По убеждению ореолитов, наверняка нет. Но я не люблю ничего принимать на веру. Помнится, в начальной школе я проверил сложением всю таблицу умножения, прежде чем сделал вывод – это вещь, надо ее зазубрить.

Правда, в данный момент меня в первую очередь интересовал другой вопрос.

– Значит, я теперь мусорщик? Принят в штат?

– Так точно, – ответил Вилли, доскребая с тарелки соус.

– Мы будем работать вместе?

– Как минимум выполним два-три задания. Может, больше. Потом ты получишь собственный корабль.

– Что-то я не получил пока никакого задания…

– Ты его получил, – не согласился со мной Вилли. – Просто еще не осознал. Куда тебе хочется отправиться в данный момент?

Я хотел сказать «на Твердь», но сказал иное:

– М-м… на Прииск. Или на Землю?.. Пожалуй, сначала все-таки на Землю, а потом на Прииск.

– Точно. А для чего?

В этот момент я похолодел, внезапно поняв, что знаю для чего.

– Чтобы спасти обе эти планеты, – прошептал я. – Биотехники Прииска добились некоторого прогресса в культивировании «темпо»… на свою беду.

Вилли молча кивнул.

На этот раз мы не воспользовались возможностью не очень спешного путешествия по внешнему уровню Ореола с пролетом сквозь звезды и туманности Галактики – Вилли приказал кораблю мгновенно перенести нас на околоземную орбиту.

Светились города – мы плыли над ночной стороной планеты. На Земле города всегда светятся, потому что никто там не встает с рассветом. Странные они все же, эти миллиарды избалованных цивилизацией людей, мнящих себя пупами Вселенной и потому легкомысленных до предела. Притащить на Землю выращенную на Прииске культуру «темпо» – это ж надо было додуматься! Уж лучше туннельную бомбу с часовым механизмом, не поддающимся отключению!

Ореолиты были по-своему гуманны, в том числе и по отношению к нам, мусорщикам. Они не приказали нам с Вилли зачистить всю планету, как это было сделано с Марцией, – они послали нас исправить положение точечным уколом, выжечь немногое, чтобы спасти остальное. Сначала на Земле, потом на Прииске. Черт побери, зачем это им?

– Чего ради ореолитам спасать кучу мусора? – задал я вопрос.

Вилли пожал плечами.

– Не знаю. Может, они исповедуют принцип «живи сам и давай жить другим», насколько это в их силах. Я бы хотел так думать.

– Есть и другие гипотезы?

– Сколько угодно. Например, ореолиты берегут душевное здоровье своих работников с прагматичной целью повысить их рабочий ресурс. Наш с тобой ресурс.

Он тихонько вздохнул. В глазах на миг появилась тоска.

– А только все равно ресурс когда-нибудь исчерпывается…

– И тогда – в Мечту?

– Наверное.

– А что так невесело?

– Это навсегда, понимаешь? Мне не нравится слово «навсегда». Рай ли, ад ли – все равно не нравится. Я даже не знаю, буду ли я там бессмертен, в моей Мечте. Хорошо бы нет. Вечность – это для меня чересчур много.

– Но прожить там подольше захочется ведь?

– Это уж само собой…

Узкий серпик Луны вышел из-за подсвеченного приближающимся рассветом края планеты. Все-таки у прародины человечества ненормально большой естественный спутник. Кажется, ничего подобного нет ни в одном из освоенных людьми миров, если не считать Близнецов А и Б – это две почти одинаковые планеты, обращающиеся друг вокруг друга в системе Белой звезды. А уж на что, казалось бы, Вселенная горазда на выдумки! Взять хотя бы Каплю – ведь жидкая же планета, здоровенная, вдвое больше Земли, и из одной воды состоящая! Чудо космологическое. Так у нее естественного спутника вообще нет.

– Как работать будем? – спросил я.

Вилли прищурился.

– А ну-ка… Куда была переправлена культура «темпо» с Прииска?

– В Североевразийский центр биологических исследований, – уверенно ответил я, хотя секундой раньше не знал ответа. – Восточнее Оленегорска, севернее Ловозерских тундр. Пять с половиной квадратных километров особо охраняемой территории вокруг горы Верхний Уньявр. Триста квадратных километров запретной зоны. Лаборатории заглублены в гранит на сто-двести метров. При Центре имеется жилой поселок, тысяча восемьсот жителей…

– Достаточно. Все верно.

– Что ты собираешься сделать?

– Ну что, что… – Мой наставник развел руками. – Снести гору, выжечь Центр дотла. Проще некуда. Одна бомба.

– А поселок?

Вилли рассвирепел.

– Да! И поселок тоже! А ты что предлагаешь – проникнуть за охраняемый периметр и выкрасть сейф? Каким образом, хотел бы я знать? Очнись, Ларс! Кто мы с тобой вне корабля? Люди. Обыкновенные люди, смертные и ограниченные в возможностях. Тебе не терпится умереть? Что молчишь? Вот ответь мне: ты почти стопроцентно уверен, что после смерти попадешь в свою Мечту, и ты готов умереть ради этого прямо сегодня? Ну ответь мне, я слушаю.

Нет, я не был готов к этому. Во-первых, дело в «почти». Вдруг меня все-таки обманывают? Я же не знаю этого и не представляю, как узнать. Во-вторых, кто станет жить в моей Мечте – я или человек, похожий на меня? В-третьих, умирать довольно противно, я знаю.

– Те тысяча восемьсот человек тоже не готовы умереть прямо сегодня, – тем не менее сказал я.

Вилли плюнул.

– Как угодно. Нет, я что? Я ничего. Мне не больше всех надо. Не хочешь, как проще, делай, как сложнее. Только сначала придумай, а потом уж делай!

– Можем ли мы заставить корабль нанести точечный удар? – спросил я.

– Чтобы не задеть поселок? – прищурился Вилли. – Ну, допустим, можем. И что? Погибнут не тысяча восемьсот, а допустим, сто восемьдесят. Раз уж ты такой большой гуманист, тогда ответь: почему эти сто восемьдесят должны умереть? Тысяча восемьсот для тебя много, а сто восемьдесят, выходит, в самый раз?

– И это плохо. Но лучше, чем тысяча восемьсот.

– Чем меньше, тем лучше? Браво. Я аплодирую. А как насчет одного-единственного замученного ребенка ради всеобщего счастья? Что молчишь? Не знаешь такую дилемму? Не тужься изобретать новое, все уже изобретено до нас. Все сформулировано. И ни на что нет готовых ответов. Ты осмелишься решить за этих людей, кому из них жить, а кому нет? Решай.

– Сукин ты сын, – сказал я с чувством.

Вилли расхохотался.

– Не морочь себе голову, – посоветовал он. – Для справки: кое-кто уже готовит вооруженный налет на Центр с целью овладеть «темпо». На это брошены серьезные средства, вербуются наемники, идет подготовка… Ничего у них, конечно, не получится, потому что Центр охраняется лучше, чем золотой запас метрополии, но убитые, безусловно, будут. Много убитых. Может, и не сто восемьдесят, а меньше, но тоже предостаточно. А может, и гораздо больше, так что смотри… Ты можешь убить людей действием, а можешь и бездействием. Тебе решать. Я за тебя решать не стану.

Он демонстративно зевнул и отвернулся.

В моей голове царил сумбур. Для начала я попытался извлечь из нее сведения насчет предполагаемого нападения на Центр и не преуспел. Наверное, ореолиты не посчитали нужным вводить меня в курс дела. Или Вилли попросту сочинял на ходу…

Нет, не сочинял. Я вспомнил себя-подпольщика, себя-партизана, себя-патриота. Какие чувства владели бы мной, узнай я о том, что метрополия получила «темпо»? Нет, хуже того: получила монополию на «темпо»! Разве не поддержал бы я авантюрный план налета на Центр – конечно, в предположении, что он был бы для нас достижим? И спрашивать нечего. Безусловно, поддержал бы! Быть может, даже возглавил. Тут либо пан, либо пропал. При таком раскладе надо решаться и при ничтожных шансах на успех. Состорожничал – позволил землянам и дальше распоряжаться в колониях на правах хозяев. Наглых хозяев! Убил надежду на тысячу лет вперед. Риск оправдан.

И если все же не удастся овладеть «темпо», если охрана Центра окажется на высоте, то следует уничтожить Центр. Впрочем, его в любом случае следует уничтожить. Лучше всего термоядерной бомбой мощностью в несколько мегатонн. Хорошо бы прорваться с ней в подземелья Центра, но и взрыв такой силы на поверхности, вероятно, будет иметь смысл…

Так действовал бы прежний Ларс Шмидт. И не знал бы сомнений. Тот молокосос был деятелен, глуповат и оттого счастлив.

С тех пор он слегка поумнел, во всяком случае, стал больше доверять собственным глазам и ушам. Великое превратилось в мышиную возню, Твердь получила зыбкую видимость свободы, веками копящееся раздражение колонистов вырвалось без цели и смысла, пар не доделал работу и ушел в свисток. Стоило бедствовать и лить кровь!

Ах, как приятно, наверное, было бы почувствовать себя этаким демиургом, властителем судеб копошащихся внизу человеческих букашек, мусорщиком человечества! Разве не сладко ощущение практически безграничной власти над человеческими судьбами? Насладись же им, слуга Ореола, мусорщик, бывший рядовой человек! Почему не хочешь?

Потому что мне приказали, честно ответил я себе. Потому что уничтожить «темпо», не считаясь со случайными жертвами, – не мой план, он мне навязан. И пусть этот план правилен и разумен – он все равно не по мне.

Точечный удар – надо же! Надо полагать, Вилли говорил о направленном ядерном взрыве не очень большой, но достаточной мощности, скажем, килотонн в пять-десять. Своды подземных галерей рухнут, лаборатории будут разрушены или по крайней мере обесточены на более-менее долгое время, что приведет к гибели нежного штамма. При этом, разумеется, погибнет весь находящийся под землей персонал и некоторая часть персонала наземного, но поселок в основном уцелеет. Насчет гибели одного из десяти – вполне вероятный прогноз.

Одно только меня не устраивало в этом плане: он мне не нравился.

– А если десять тысяч человек погибнут при землетрясении, – очень вовремя повернулся ко мне Вилли, – ты точно так же станешь корить себя за то, что не спас их? Я мог бы выяснить, где и какие пласты придут в движение, гораздо точнее земных геофизиков. Координаты эпицентра с точностью до километра и время с точностью до часа. И на Земле, и на любой другой планете. Должен ли я оповестить об этом власти?

– Должен, – сказал я.

– Ха! В качестве кого – мусорщика Ореола? Или в качестве господа бога? Мне поверят?.. Нет, ты скажи, мне поверят?

– Вряд ли.

– Точно. Уже прогресс. Ты не безнадежен. – Вилли хмыкнул. – Троянцы не верили Кассандре, а ведь она была своя. Теперь ответь, что лучше: преждевременная смерть ничтожной горстки людей или зачистка всей Земли по образцу Марции? Учти, куратор дал мне понять, что не настаивает на выполнении этого задания. Если мы не выполним данную работу, ее сделает Ореол – ты знаешь как. Ореолу в общем-то безразлично, существует ли Земля. Это наше, человеческое дело.

– Вот я и займусь его решением, – сказал я.

– Пытаясь спасти как можно больше людей?

– Вот именно.

– Ничего не получится, – заявил Вилли. – У тебя мало шансов пройти даже внешний периметр охраны, а уж дальше… Сам догадайся, какие охранные меры приняты. Автоматика, люди с пальцем на нажатой кнопке, ложные объекты, ловушки для любопытных, блокировка уровней… Не удивлюсь, если темпированные охранники в придачу. А главное – лучшие специалисты своего дела из числа тех, кто обеспечивает безопасность президентов, монархов и владельцев крупнейших корпораций. Уймись, Ларс, шансов нет. По-моему, я предлагаю разумный выход.

Я понимал это. Уж кем-кем, а злодеем Вилли не был. Он уничтожил бы объект направленным взрывом и ради душевного спокойствия забыл бы о погубленных жизнях. Помнил бы о спасенных. Из чистого человеколюбия он дружески предлагал мне сделать то же самое. Я не мог.

И сам не понимал – почему?

Потому, быть может, что достаточно насмотрелся на кровь бессмысленных жертв и не хочу больше?

Возможно. Только это не отговорка, это вообще ничто. Сотрясение воздуха, бестолковый электрический шум в синапсах. Кому, кроме меня, интересно, на что я насмотрелся на какой-то задрипанной сырьевой планете, о которой слышал в лучшем случае каждый десятый землянин!

Одному мне это интересно.

Но кто сказал, что этого мало?!

Глава 6

Отказавшись участвовать, Вилли по крайней мере согласился ответить на вопросы, а у меня их накопилось немало. В разведшколе нас учили добывать сведения, а не устраивать диверсии. Из моего партизанского прошлого могло кое-что пригодиться, но этого было мало. Земные десантники на Тверди не создавали особо охраняемых зон, ограничиваясь блок-постами, патрулями и слежкой из космоса. И этих мер хватало до появления у нас «темпо». Легко понять, что опыта проникновения в сверхсекретные объекты у меня не было и не могло быть.

Но то, что не было его и у Вилли, повергло меня в легкий ступор. Как же так?.. Потребовалось несколько минут, чтобы я понял: иначе и быть не могло. Незачем. Находясь в черном корабле, мусорщик абсолютно неуязвим и почти всесилен. Вне корабля он просто человек. Так зачем же ему покидать корабль, если можно действовать из него, грубовато, правда, зато куда как эффективно!

Соображения насчет минимизации потерь среди населения ореолитов, естественно, не волновали.

Я начинал понимать их. Но понимать и уподобляться – разные вещи.

– А зачем показывать себя? – наседал я на Вилли. – Вся Галактика уже гудит: черные корабли, черные корабли… Ну, допустим, надо опуститься на планету… Так можно же по-тихому, незаметно! Ты сам говорил, что можно…

– А удовольствие? – возражал Вилли. – Ты не понимаешь. В жизни так мало развлечений… У вас на Тверди муравьи водятся?

– Волчьи жуки у нас водятся…

– Ну, это все равно. Сунешь, бывало, веточку в муравьиную кучу и смотришь: забегали. Все вдруг. Мечутся, суетятся, не могут сразу понять, что надо делать, подозревают страшную опасность для муравейника… Одни карабкаются на веточку, чтобы повалить ее своей массой, другие им мешают, третьи просто бегают взад-вперед, как будто в том есть какой-то смысл… Точно так же и люди. Забавно смотреть. А уж когда у военных сдают нервы – это нам, мусорщикам, совсем праздник. Хоть подраться с кем-то… Я даже пробовал заставить корабль снять всякую защиту, да где там… А жаль, что не получилось. Драка с заранее известным результатом – паршивое удовольствие, быстро приедается, зато когда у твоего противника есть шанс…

– Вот и помог бы мне, – подначил я, – если тебе нужна драка с неизвестным результатом.

– С очень хорошо известным, – отрезал он. – Я пока еще не самоубийца. А ты иди, герой.

– Перестань обзываться и помоги мне понять, что корабль может, а что нет…

Корабль мог многое, даже больше, чем я предполагал, а фантазией меня природа не обидела, без нее я не стал бы неплохим инженером. Во-первых, он мог дать мне трехмерную карту объекта с точностью до миллиметра, если бы мне понадобилась такая точность. Во-вторых, я понял, что Вилли слукавил: корабль мог высадить меня внутри охраняемого периметра, оставаясь невидимым для любых охранных систем. Правда, покинув корабль, я тотчас стал бы видимым, но это уже были детали. В-третьих, и на этом Вилли категорически настоял, корабль мог помочь мне изменить внешность.

– Человеку туда не пробраться…

– А кому пробраться? Мухе пролететь? Змее проползти?

– Не знаю. Но имей в виду: мозг должен быть достаточно велик, чтобы сохранять все нормальные функции. Между прочим, корабль тебя принял и теперь не позволит тебе убить в себе человека таким образом…

Настоять-то Вилли настоял, но скорчил кислую рожу:

– Терпеть не могу эти метаморфозы… Гадость…

– Ты пробовал?

– Бывало. Один раз даже пол менял… Бр-р…

– Может, и мне попробовать?

– Обзаведись лучше чем-нибудь полезным, а не… – Он сказал, чем именно. Прозвучало грубо.

Я воздержался от комментариев. Итак, корабль мог изменить мое тело. Это было уже кое-что. Биотехники Земли и особенно Прииска могли вживить в тело агента или диверсанта биошунт, ореолиты пошли гораздо дальше. Человек – пластичное существо, это хорошо понимали уже древние земные изуверы, вытягивавшие зачем-то женщинам шеи или препятствовавшие росту ступней. В принципе человек может иметь совсем иную форму и все равно будет нормально функционировать. Возможно бесконечно большое количество конструкций человеческого тела, вопрос лишь в его назначении. То тело, что мы имеем, универсально, предназначено для чего угодно. В смысле, почти для всего, что может пригодиться ему на Земле. Мне было необходимо тело для одной-единственной задачи: проникнуть в Центр и уничтожить лабораторию, где идут работы с «темпо» и где хранятся запасы этой биокультуры. Нет, никаких огнедышащих драконов – хватит и термобомбы. Но ее надо доставить к цели, а для этого необходимо иметь средство доставки.

Приказав кораблю вырастить монитор заурядного компьютера, я категорически потребовал от Вилли не мешать мне и погрузился в осмысление задачи, точнее, технического задания. Итак. Тело понадобится мне, во-первых, малоуязвимое, во-вторых, стремительное, в-третьих, с достаточным набором внешних сенсоров и участков мозга, необходимых для обработки поступающих извне сигналов, проще говоря, с дополнительными органами чувств, в-четвертых, было бы не вредно слегка усилить интеллект, в-пятых…

После десяти минут раздумий появилось и «в-десятых», и «в-пятнадцатых».

И наконец, огромная поблажка: срок службы такого тела может быть небольшим. Одного часа, наверное, вполне хватит. Стало быть, пищеварительную систему и жировые запасы – долой. Внешние и внутренние половые органы – долой. Почки, мочевой пузырь, органы кровотворения – туда же. Иммунную систему – ослабить. Я просто не успею заболеть. Девяносто пять процентов нервных окончаний – убрать. Освободившееся место нужно занять дополнительными мышцами, и пусть, кстати, они несут часовой запас питательных веществ прямо в себе, затем нужны специальные клетки для разложения накапливающейся в мышцах молочной кислоты, затем новые органы чувств, далее надо укрепить скелет, и самое главное: нервная система конструируемого существа должна быть хотя бы по минимуму устойчива к резонансному излучению летаргатора. Как это сделать, я не знал, поскольку никогда не изучал биохимию нейронов, и тут мне приходилось надеяться на сообразительность корабля…

Пусть так! А вы найдите мне конструктора, который не бранил бы техников и рабочих за клиническую тупость! Покажите мне хоть одну мало-мальски сложную конструкцию, правильно собранную с первого раза! Всякий скажет: не бывает в природе таких чудес. А у меня – я знал – получится. Сразу. Мой «персонал» свое дело знает!

Давно я не работал с таким азартом. Техзадание уверенно воплощалось в конструкцию. Вилли обошел меня, чтобы взглянуть на экран монитора, и удалился с болезненным мычанием. А я тем временем азартно конструировал новый скелет. Повозившись с двуногими вариантами, я остановился на четвероногом с гибким, как у земного зверя гепарда, позвоночником. Для резких поворотов на скорости пришлось добавить длинный мускулистый хвост. Кончик его я снабдил костяным шаром, превратив внешний орган равновесия в оружие типа булавы. Подушечки лап сделал мягкими, с присосками, пальцы оставил длинными, складывающимися при беге в подушечки, и оснастил их втяжными когтями на втором суставе…

Не знаю, сколько прошло времени. Работа кипела. На экране понемногу рождался эскиз – поджарая тварь размером с дикого кота из джунглей Тверди, только более грозная на вид и наверняка более скоростная и маневренная. Я вспомнил наши с Джафаром скитания и подумал, что такая тварь, окажись она на месте того дикого кота, которого я застрелил, скорее всего прикончила бы нас обоих раньше, чем я успел бы понять, кто на нас напал и откуда. Это была готовая машина для убийства. Изящно подогнанные элементы скелета, укрепленные материалами, не встречающимися в природе, надежно защищали огромное сердце, мощно гонящее кровь по разветвленной кровеносной системе, снабженной многочисленными клапанами для уменьшения кровопотери при ранении. Грубая кожа остановила бы пулю, выпущенную под острым углом, особенно там, где в кожу были встроены костяные пластины, гораздо более прочные, чем заурядная человечья кость. Там, где пластины отсутствовали, рельефно выступал сложный мышечный узор. Удар лапы или хвоста-булавы мог сокрушить любого смертного. Я подумал, не оснастить ли шар булавы костяными шипами, и отверг эту идею. Достаточно и так. Мало не покажется.

Вилли еще раз подошел ко мне с неизменным бокалом глисса в руке, посмотрел на безголовый макет твари, прыснул и заявил, что у меня получился гибрид доисторических земных чудищ: креодонта, халикотерия и анкилозавра. В доказательство он тут же продемонстрировал мне их изображения. Не могу сказать, что мое авторское самолюбие понесло тяжелый урон. В конце концов, сколько времени было у природы, а сколько у меня? Наоборот, тот факт, что я выдумал уже существующее, вселил в меня уверенность: конструкция будет работоспособной!

Оставался дизайн головы, и тут у нас вышел спор. Мне хотелось создать что-нибудь устрашающее, с клыками и рогами, в то время как Вилли настаивал на обыкновенной человечьей голове, уверяя меня, будто оборотень для большинства людей страшнее всех на свете диких тварей. Сошлись на компромиссе: человеческая голова с мощными клыкастыми челюстями и двумя парами небольших острых рожек над низким лбом. Цветовая гамма головы – преимущественно красная. «Так страшнее», – сказал мне Вилли, и я, проверив другие варианты, признал его правоту.

– Жуть, – хохотнул он, узрев результат, и передернулся.

– Я старался, – скромно заметил я.

– Если бы не гранитная скала, ты сделал бы лапы, как у крота? Для подкопа?

– Не исключено.

– Воображаю себе эту кротовую кучу… А почему такие большие легкие?

– Элементарно. Большая мышечная активность предполагает…

– Что предполагает? По-моему, она предполагает наличие кислорода в атмосфере. А если его не будет?

Я хлопнул себя по лбу. Вот так всегда: о чем-нибудь важном да забудешь. Если охранная система заполнит подземные галереи Центра инертным газом…

А если не инертным? Если чем-нибудь убойным?

Да, скорее всего так и случится. Я сам сделал бы так, проектируй я охранную систему. Значит – что? Поры в коже, и без того немногочисленные, убрать совсем. Кожу покрыть подходящим полимером. Ввести биосенсор, чутко реагирующий на изменение состава вдыхаемого воздуха, и соответствующий центр мозга для мгновенного анализа. Теперь запасы кислорода… Ох, как не хочется вводить в конструкцию баллон высокого давления…

– Что ты там бормочешь? – спросил Вилли.

– Думаю, как бы не задохнуться, не дыша.

– Что тут думать! Кстати, куда ты дел весь жир?

– Убрал. Зачем он?

– Да я не о простом жире тебе говорю, садовая твоя голова, а о кашалотовом, спермацетовом. Ты хоть слыхал о такой зверушке – кашалоте? Ныряет на два километра, остается под водой больше часа, а где, по-твоему, он хранит запасы кислорода?.. Тоже мне, изобретатель!

Посрамив меня, Вилли отошел, а я и не подумал огрызаться. Во-первых, он был прав, а во-вторых, когда я работаю, у меня нет времени на пустяки. Начинался тот противный этап, когда любая доработка ведет к ухудшению ТТХ изделия, но без этих доработок оно вообще не заработает. И выхода нет, разве что начать все сначала уже на иной конструктивной и элементной базе… но ведь опять упрешься в то же самое! Диалектика. Злейший враг инженера, и враг непобедимый.

Пришлось оснастить тело горбом и убрать туда запасы спермацета, пронизанные сетью капилляров. Дольше всего я промучился с голосовыми связками – хотелось, чтобы при сохранении способности вести членораздельную речь они могли еще генерировать мощный инфразвук. Какие ухищрения я ни применял, все равно получалось громоздко, да и как самому уберечься от инфразвука? Пришлось отказаться от этой идеи, зато в области органов чувств я действовал по принципу «кашу маслом не испортишь». Тварь видела в темноте, обоняла запахи веществ, лишенных, по мнению человека, и намека на запах, осязала электромагнитные поля и потоки частиц, улавливала эмоции людей…

Спустя какое-то время Вилли опять возник в моем поле зрения. Он уже здорово насосался, его покачивало.

– Штормит? – едко осведомился я.

– П-порядок! Ты что… это… ты долго еще м-мучить меня будешь?

– Почему мучить?

– П-потому что смотреть на тебя, п-придурка, невозможно. И тошно, и ж-жалко…

– А ты не смотри на меня, – посоветовал я. – Ты спи и сны смотри, они интереснее.

– Замучил ты себя. Глаза, вон, к-красные.

– Это у тебя глаза красные… Ну вот, кажется, вчерне готово. – Я откинулся в кресле и полюбовался конструкцией, выводя поочередно на экран общий вид, вид без кожи, нервную систему, кровеносную систему и так далее. Затем смоделировал бег твари по пересеченной местности. Тварь так и мелькала. – Что теперь скажешь? Изящно, нет?

Не следовало бы мне искать похвалы пьяного критика, но так уж устроен человек – хочется ему немедленного одобрения сделанной работы. Конечно, я напоролся на скепсис.

– И ты п-позволишь кораблю превратить себя вот в это? – осведомился Вилли.

– Почему нет?

Он без слов постучал себя согнутым пальцем по лбу.

Вилли спал. Корабль висел над одной точкой Земли где-то в довольно высоких широтах северного полушария, и я не сомневался, что под нами, скрытый облачной мешаниной циклона, прячется выступ материка, именуемый Кольским полуостровом. Как у корабля получалось без видимых затрат энергии висеть на одном месте гораздо ниже геостационарной орбиты, я не знал и не желал забивать себе голову такими пустяками. Я тоже поспал немного, потом проснулся и понял, что боюсь. Скепсис Вилли показался мне уже более обоснованным. Добровольно превратить себя в кошмарную тварь – это почище, чем решиться отдать себя в лапы врачей ради сложнейшей операции с непредсказуемым результатом. Добро бы я был смертельно болен, но ведь я здоров! Так зачем же?.. Ради кучки неизвестных мне людей? Все равно сколько-то их, вероятно, погибнет, а некоторых мне, возможно, придется убить или покалечить самому. Может, Вилли все же прав?

Почти сразу я сообразил, что изобретаю оправдание для себя, как это свойственно трусам. Что же получается – я трус? Странное ощущение. Кем меня только ни дразнили, но только не трусом. Впрочем, люди меняются, и вчерашний храбрец может начать усиленно беречь свою шкуру. Вилли обрадуется, если я откажусь от опасной затеи, но что он подумает, о том не скажет. И я начну гадать, считает ли он меня жалким ничтожеством или только осторожным человеком…

Вилли всхрапнул в своем уютном лежбище на полу «гостиной» и вдруг резко дернулся – наверное, ему приснилось нечто не шибко приятное. Какие сны характерны для мусорщиков? Снится ли им обещанная Мечта? А если им снятся люди, то остаются ли они мусором в снах?

Будить его? Нет, пусть спит. Попробую сам. Корабль, ты послушен мне? Я знаю, ты признал меня и можешь изменять себя по моему желанию. Но можешь ли ты изменить меня? Вот, смотри, чертеж моего нового тела на мониторе, а кроме того, конечно, в моей и твоей памяти. Сможешь воплотить? Не забудь только запомнить хорошенько исходный вариант, потому что мне вовсе не улыбается вечно носить чужую личину, я хочу получить назад мое тело… если вернусь, конечно. Но это ты, конечно, не забудешь, я зря обижаю тебя недоверием. Еще я надеюсь, что ты исправишь недочеты конструкции и додумаешь за меня всю биохимию, в которой я ни в зуб ногой… Готов? Приступай!

Я слез с кресла и опустился на пол. Почему-то мне казалось, что корабль лучше поймет меня, если я увеличу площадь соприкосновения с ним. Чепуха? Конечно. Суеверие? Возможно. Я ведь не ореолит, я только человек, мой мозг набит предрассудками…

– Приступай, – прошептал я, и мир вокруг меня закачался, потерял четкость и потускнел. Затем померк совсем.

Я боялся боли, а еще сильнее боялся собственного страха перед болью при трансформации, и слова Вилли давали повод к опасениям. Но все обошлось. Боль? Ее не было, если иметь в виду боль физическую. Был дискомфорт при пробуждении. Наверное, корабль отключил мое сознание, чтобы я не запаниковал, глядя, как мое тело постепенно превращается в придуманную мной конструкцию. Не стыжусь признаться: вероятно, я и в самом деле заорал бы от ужаса и приказал кораблю прервать процесс, если бы остался в сознании. Как хорошо, что инженеры – обыкновенные инженеры, без приставки «био» – создают свои конструкции из мертвых материалов, а что до искусственного интеллекта, то его не волнуют проблемы эстетики! Еще лучше, что даже очень хороший инженер-конструктор может лишь в общих чертах понять, как чувствует себя его конструкция, не худо ли ей по такой-то и сякой-то причине. Плохой же инженер не понимает этого вовсе.

И в этом смысле лучше быть плохим инженером! Ему, подлецу, гораздо комфортнее!

Но ощущать себя одновременно конструктором и конструкцией – это что-то с чем-то! Для начала я не сразу понял, где нахожусь и вообще сплю я или нет. Стены «гостиной» сияли узором электромагнитных полей, довольно приятным для глаз, но крайне непривычным. Поле моего зрения расширилось, но бинокулярность сохранилась. Веки превратились в бронированные заслонки, и имелись еще внутренние веки, прозрачные, как у птицы. Я посмотрел на Вилли – он тоже изменил цвет. Теперь я видел в гораздо более широком диапазоне электромагнитных волн. Никаких связей между кораблем и Вилли я не заметил, но его «кровать», если так можно назвать лежбище с бортиками, имела ту же цветовую гамму – наверное, адаптировалась к своему хозяину. Вероятно, она сама разбудила Вилли, предварительно протрезвив.

– Уй! – сказал Вилли, бегло взглянув на меня, и отвернулся.

Бормоча про себя «спокойно, спокойно», я взглянул на свои руки, точнее, передние лапы. Н-да, те еще инструменты, картина не для слабонервных… Одной такой лапой я мог бы легко убить твердианского дикого кота или земного тигра, а двумя – справился бы и с белым медведем. И в то же время мои пальцы могли выполнять тонкую работу. Прекрасно! Жутковато, правда, на вид, но для моей миссии это чистое достоинство!

Я встал на четыре лапы. Было непривычно низко, но ведь можно встать и на одни задние… Потом. Я потянулся всем телом, как большая собака, и с радостным удивлением понял, что тело слушается приказов, а энергии в нем хоть отбавляй. Как там мой хвост с булавой?

Хвост был на месте, только стегать им себя по бокам я остерегся во избежание увечий. Так… так… надо привыкнуть к новому облику, но не тянуть. Надо еще испытать новое тело, прежде чем ставить ему серьезные задачи. И тоже побыстрее: отсутствие пищеварительной и выделительной систем ограничивает мой ресурс несколькими часами…

Балда я! Пока я нахожусь внутри корабля, он возьмет на себя работу недостающих систем. Значит, можно готовиться хотя и быстро, но без лишнего торопизма. Прекрасно!

Для начала я представил себе, что на стене «гостиной» висит большое зеркало, и корабль не подвел: зеркало выросло в полминуты. На меня смотрел устрашающий зверь с такой дьявольской рожей, что в первый момент мне самому захотелось ретироваться. Оскалив клыки, я осторожно зарычал. Впечатлило. Вилли подпрыгнул.

– Урод… – пробормотал он. – Ну и урод…

– Что, разве плохо? – спросил я и, упиваясь властью над телом-пружиной, пробежал по стене.

Мой голос прозвучал непривычно, пожалуй, даже не совсем членораздельно. Проявилось в нем что-то не то взлаивающее, не то мяукающее, звериное, словом.

– Теперь я понимаю, почему ты слыл героем у себя на Тверди, – категорично заявил Вилли. – Тебе ведь себя не жаль нисколечко. Это ж надо – превратить себя в такую погань…

– А мне нравится, – сказал я и сделал заднее сальто. Получилось в целом удачно, только костяной шар на кончике хвоста шваркнул по потолку, ненадолго оставив в нем круглую вмятину. К хвосту я никак не мог привыкнуть, а отказаться от него не желал – это и лучшая маневренность, и какое-никакое оружие.

– Ладно, развлекайся, – пробурчал Вилли. – Только не здесь. Отдели себе отсек и сделай из него спортзал…

Он зевнул, лег и принялся свистеть носом, а я последовал совету. Повинуясь моему мысленному приказу, лежбище Вилли отползло ближе к стене, и «гостиная» разделилась надвое прозрачной звуконепроницаемой перегородкой. Свою часть я заставил расшириться как минимум вдесятеро, убрал столик и кресло и нарастил на стены где металл, где дерево, где бетон, а где стандартный облицовочный пластик. В течение часа я почти безостановочно бегал, прыгал, кувыркался, бросался на стены, бегал по потолку, бил воображаемого противника лапами и хвостом – словом, привыкал к телу, одновременно испытывая его на выносливость. Через час пятнадцать минут я начал ощущать легкую усталость, сменившуюся еще через четверть часа усталостью серьезной. Я тяжело дышал, вывалив язык, пена из пасти капала на пол. Хотелось пить и оказаться на холодном ветру. Классический перегрев. Меня знобило, но не от холода – от внутреннего жара. Упав на брюхо, я велел кораблю восстановить все, как было, в том числе мою работоспособность. Н-да… Хорошее тело, но ресурс ни к черту, как и предполагалось. Не серийный, а рекордный образец. Все верно. Такой мне и нужен.

Еще мне, конечно, нужна амуниция, но самая простая: сумка вроде ранца с термобомбой небольшой, но достаточной мощности и несколько полезных приспособлений в ее карманах. Нельзя же запихнуть в биоконструкцию все, что только придет в голову и что может пригодиться! То есть запихнуть-то в принципе можно, но незачем: кое-что лучше иметь не в себе, а при себе.

Тренировочный зал постепенно съеживался, перегородка между мной и Вилли лопнула посередине и начала втягиваться в стены, «гостиная» приобретала прежний облик, а я радостно ощущал, как в мои избыточные узловатые мышцы вливаются новые силы. Сколько времени нужно кораблю, чтобы привести меня в норму? Наверное, в штатном режиме не более пяти минут, но можно поваляться и полчаса. За это время ничего не случится, ореолиты не уничтожат Землю. Ждущие – подождут. Да и Вилли, пожалуй, проснется окончательно.

Мне не пришлось будить его. Сладко потянувшись, Вилли встал и зашлепал в сторону санузла. Вскоре послышался шум спускаемой воды, и мой наставник возник снова, бодрый и иронично-злой. Таким он нравился мне больше, чем вечно унылая пьяная образина. Сейчас непременно скажет что-нибудь едкое, подумал я и ошибся.

– Как ты намерен действовать? – деловито спросил он, возвышаясь надо мной, двуногий и беззащитный перед четвероногим и смертоносным. Я вдруг понял, что знаю, как надо сражаться с двуногими, как убивать их и как выводить из строя, не убивая…

– Высажусь внутри периметра, проникну под землю, а там по обстоятельствам, – не то сказал, не то пролаял я в ответ.

– По каким еще обстоятельствам? Под землю ты, наверное, проникнешь, а что дальше? Ты хоть раз видел аппаратуру для культивирования «темпо»? Ты знаешь, почему марцианам удавалось разводить «темпо» в гигантских объемах и распылять по всей атмосфере, а на Прииске, на Земле о такой производительности микробиологи могут лишь мечтать?

– Этого никто не знает, – сказал я.

– Ха! Можно подумать, будучи на Марции, ты не добыл схему аппарата для размножения тех бацилл!

– Она не действует вне Марции, – хмуро объяснил я. – Мы пробовали.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Либо контрразведка Марции сумела подсунуть нам пустышку, либо – и это вероятнее – на Марции в самом деле действует… то есть действовал некий природный фактор, отсутствующий на других планетах.

– О пустышке забудь, – махнул рукой Вилли. – А фактор там был, и очень простой. Ты еще не забыл, что «темпо» – выродившийся штамм Ждущих? У тех и других существует какая-то связь между отдельными особями. Сути ее я не знаю, да и не интересуюсь, а следствие из наличия связи вот какое: время существования колонии «темпо» экспоненциально зависит от ее численности. Маленькая колония живет мало, большая – дольше, очень большая, всепланетная – практически неограниченно долго. Прогресс в культивировании «темпо» напрямую зависит от того, сколько «темпо» уже имеется на планете. Если штамм рассеян повсюду, не нужна и сложная суперсекретная аппаратура для его культивирования, процесс пойдет и на примитивном оборудовании. К тому же на Марции, если я не ошибаюсь, был естественный «питомник»… Вспомни-ка, много ли «темпо» марциане передали вам на Твердь?

– Мы рассчитывали получить больше.

– А вам не дали, а? Вам, твердианам, до зарезу были нужны темпированные бойцы, и ваша победа играла на руку Марции, и все равно вы получили только то, что получили. Марциане выращивали «темпо» в гигантских количествах без особого труда, а делились с союзниками скупо. Теперь тебе понятно, почему?

– Потому что с тем количеством, что они нам дали, и без биотехнологий Прииска мы никоим образом не смогли бы наладить у себя производственный процесс, – кивнул я. – И никто не смог бы, даже Земля, наверное. Только Прииск с его технологиями и только с помощью множества марциан как носителей «темпо»… Постой! Выходит, кто-то в метрополии знал, что надо собрать вместе как можно больше носителей?

– Посмотрел бы ты сейчас на свою рожу, – прыснул Вилли. – Ошарашенный дьявол. Не о том думаешь. Может, кто-то знал, может, лишь догадывался, а может, просто решил подстраховаться: мол, чем больше, тем лучше. Мне – тьфу! Зато видишь, как все просто? Тебе вовсе не надо уничтожать всех темпированных в Центре и весь запас «темпо» во всяких там ретортах. Тебе надо лишь уничтожить бóльшую его часть, ну и, конечно, все специальное оборудование. После чего нам надо молниеносно провести ту же операцию на Прииске, и дело сделано, обе планеты спасены…

– И колонии могут еще побарахтаться, – добавил я. – Не будет у метрополии темпированных коммандос…

– Плевать мне на колонии, – отрезал Вилли. – Если земляне прижмут как следует всех сепаратистов в Галактике, я плакать не стану, а если Ореол испепелит Саладину – тоже не разрыдаюсь. Но Саладина – исключение, ты там был, ты поймешь. Зато остальные должны жить, я так считаю. Плохо ли, хорошо ли – это не наше дело, пускай сами об этом думают. А вот лишить Ореол повода еще раз грубо вмешаться в дела человеческие – благо! Согласен?

Естественно, я был согласен, памятуя о том, как выглядело предыдущее «вмешательство». Огненно-бурой вихревой стены, быстро приближающейся от горизонта, мне вовек не забыть. По мне, уж лучше гасить в зародыше вспыхивающие там и сям искры грядущей большой беды, чем бессильно ждать, когда вмешается Ореол! Да ведь черт побери, мусорщик – благороднейшая профессия!

– Насчет «темпо» тебе куратор рассказал? – спросил я.

– Корабль. Если бы ты поменьше курочил себя и побольше интересовался кораблем, то мне не пришлось бы учить тебя, как маленького, – пробурчал Вилли. – Может, передумаешь? Один точечный укол – и спасение целой планеты на другой чаше весов. Ты что, очень любишь Землю? – Он осклабился.

– Нет.

– А землян? Да на Земле за минуту умирает насильственной смертью больше людей, чем угробит мой укол! Очнись, Ларс! Я все понимаю: стихийный гуманизм, то-се… Это бывает с новичками. Но твой план – полная чепуха!

– Это не чепуха, – сказал я.

– Значит, не передумаешь? – Он все еще надеялся.

– Нет.

Вилли вздохнул.

– Ну и дурак.

Глава 7

Три невысоких горы, лысых, как колено, выстроились в ряд под низким северным небом в краю чахлых лесов, болот и таких неприветливо-холодных озер, что и глядеть-то на них было зябко. Крайняя слева вершина была круче и чуть выше двух своих сестер, она-то и носила имя Верхний Уньявр.

На порядочном расстоянии от подножия тянулись от столба к столбу ряды проволоки двух типов – колючей и сигнальной. Через каждые восемьдесят-сто метров торчали столбы повыше, оснащенные прожекторами и, без сомнения, камерами наблюдения. К периметру примыкал поселок – аккуратные ряды одинаковых домиков, вероятно, удобных, но скучных на вид, – тоже огороженный проволочными рядами и снабженный КПП. Своих отсюда выпускали неохотно, чужим и вовсе не были рады.

Не в такой уж большой отдаленности находилась база ВВС. На охраняемой территории многозначительно зеленели кабинки на колесах и некие параллелепипеды, скрывающие в себе смерть для всякого, кто рискнет вторгнуться в воздушное пространство над Центром. Не исключено, что по крайней мере часть персонала, ответственного за режим объекта, состояла из выращенных на Прииске андроидов, заточенных специально под эту работу.

И это только то, что снаружи. Что таилось в недрах гранитной сопки, не знал даже Вилли, и корабль при всей своей феноменальной информированности тоже ничем не мог помочь.

От поселка в глубь огороженной территории шла дорога и исчезала в горе; была и дорога, огибающая поселок, но и она исчезала там же. Один вход-выход. Каменный мешок, гранитная западня, смертельная ловушка для персонала при серьезной аварии, зато разумная мера предосторожности против утечки биоматериалов на случай диверсии или опять-таки аварии. Войти – можно. Куда труднее будет выйти.

Ближайшие подходы к стальным воротам в гранитной стене мне сразу не понравились – открытая местность, каждое шевеление на виду. Кустов нет, деревьев тем более, крупные валуны – и те оттащены подальше. Ладно. А что сама гора? Хм… Можно попробовать.

– Высади меня над воротами, – попросил я Вилли, – и будь поблизости.

– Как долго?

– Если не вернусь через полтора часа, можешь наносить свой «точечный укол»…

– И ведь нанесу, – мрачно посулил Вилли. – Не сомневайся. Полтора, говоришь, часа?

– Полтора. Имей терпение, дождись.

Он шевелил губами – несомненно, ругался про себя известно по чьему адресу. Но кивнул: дождусь, мол.

Ладно. Я ему верил.

Жалюзи исчезли. Пол «гостиной» стал прозрачным. Мы опускались на склон горы. Красный солнечный диск, очень холодный на вид, нехотя нырнул за северный горизонт, но сумерки едва-едва наметились и, по-моему, не собирались сгущаться. Было два часа ночи по местному времени.

Удивительное ощущение! Трудно было поверить, что для охраны Центра и, конечно, для жителей поселка мы оставались невидимыми, в то время как сами прекрасно видели и себя, и интерьер «бунгало», и приближающийся каменный горб горы – серый, с пятнами белого мха и красного лишайника. Казалось, мы должны были притягивать к себе ракеты, лазерные лучи, растры летаргаторов и вообще все, что создано для превращения воздушных целей в наземный хлам. Но нет – спуск проходил совершенно спокойно.

– Повыше тебя высадить или пониже? – спросил Вилли.

– Метров на тридцать-сорок выше ворот.

Кто его знает, что могло быть прямо над воротами. Лично я поставил бы там какой-нибудь сюрприз на всякий случай, а те, кто внизу, надо полагать, не дурнее меня. Ясно также, что вся гора не может быть под контролем датчиков движения – иначе охрана взбесится от постоянных ложных тревог, вызванных хотя бы птицами, севшими почесать клювы о гранит. Какое-то время я останусь необнаруженным, а дальше все будет зависеть от стечения обстоятельств.

Час назад внутрь горы вплыла грузовая платформа с какими-то ящиками. Сколько времени нужно на прием груза? Задержится ли водитель на объекте? Ничего не известно, одни предположения, гадание на киселе…

– Готово, – сказал Вилли.

Корабль завис над большим валуном. Пятна лишайника располагались на нем, как древесные годовые кольца. За валуном прятался от солнца маленький снежник.

– Удачи ты мне не пожелаешь? – спросил я.

– Вернуться не забудь, – буркнул Вилли.

– А ты не скучай, – подколол я его.

– Скучать по такой образине? Проваливай…

Поднявшись на задние лапы, я еще раз проверил, удобно ли висит на груди сумка из ультракевларовой ткани с термобомбой, портативным лучеметом и всякими полезными мелочами. Хотелось взять несколько гранат, и от этой мысли я отказался почти в последний момент. Возможно, даже лучемет был лишним. Вооруженный противник, как бы он ни выглядел, – привычен. Всякий знает, как с ним поступать. Совсем иное дело – стремительная тварь, оснащенная только природным оружием. Ее не ждут и ее подсознательно боятся. Психологический эффект.

Втянув когти, я неслышно вышел на «веранду». Оттолкнулся – и прыгнул прямо на снежник.

Инстинктивно глянул вверх – и, естественно, не увидел над собой никакого корабля.

Замер. Напряг все органы чувств, оценил обстановку.

Вроде тихо…

Снег приятно холодил лапы. Вот уже не думал, что холод может доставить мне удовольствие! Рожденный на жаркой планете, я не любил даже той температуры, которую земляне считали теплой, но теперь в известном смысле я был не я. Слишком много калорий сгорало во мне ежеминутно, а о теплоотводе я позаботился ровно настолько, чтобы в сосудах не закипела кровь. Нормальный подход, если учесть, что действовать этому телу предстоит недолго…

Я осторожно выглянул из-за валуна – все спокойно – и начал осторожно спускаться. Солнце ползло ниже горизонта, и видимость была так себе – не для меня, для людей. На некоторых столбах вдоль периметра зажглись фонари, пятнами света обозначили себя КПП при въезде на территорию, домики поселка и ворота в горе. Тем лучше. Тот, кто смотрит на освещенное, мало что видит вокруг светового пятна. На данном этапе мне приходилось больше опасаться охранных устройств, нежели людей.

Бетонный свод арки над воротами привлек мое внимание: там я уловил слабые электромагнитные поля. Датчики слежения? Наверняка. Не исключено, что с сюрпризами. Поразмыслив несколько секунд, я решил обойти это место, залечь где-нибудь перед воротами и ждать.

Но именно в этот момент я услышал гул и ощутил вибрацию – створки ворот пришли в движение.

Я соврал бы, сказанув для красного словца, что на решение у меня осталась секунда. В запасе имелось секунд десять, не меньше, – могучие стальные плиты, в случае необходимости выдержавшие бы, наверное, таранный удар тяжелого танка, поневоле раздвигались медленно. Но это-то и было хуже всего. Я чуть было не совершил типичную ошибку новичка, получившего избыточное время на принятие решения. Ненужное изобретательство ведет к фатальным ошибкам. Новичок очень старается, ему совсем не хочется ударить в грязь лицом, он лихорадочно бракует один за другим приемлемые варианты действий в надежде найти наилучшее решение – и в последний миг принимает вариант настолько нелепый, что только диву даешься, как некоторые из таких новичков остаются в живых. Прошло несколько мгновений, прежде чем я опомнился и одернул себя.

Створки ворот продолжали раздвигаться. Наверное, их открывали, чтобы выпустить пустую летающую платформу. Для людей открыли бы бронированную дверь. Впрочем, какая мне разница? Главное, вход открыт.

Ну и действуй…

Мой прыжок сверху на дорогу был великолепен и фантастичен для гипотетического зрителя. Любой земной зверь переломал бы лапы. Твердианскому дикому коту – и то не поздоровилось бы. У них, отягощенных лишними органами, вдобавок не было такого скелета, как у меня.

Мышцы упруго спружинили. Я перекатился, гася инерцию, и подскочил как мяч с одновременным разворотом мордой к горе. Время потекло медленно-медленно.

Страшно выла сирена – мой прыжок не остался незамеченным датчиками слежения. Створки ворот, разъехавшиеся наполовину, начали медленно смыкаться. За ними и вправду висела над бетоном грузовая платформа. Я рванулся туда, в освещенный сужающийся прямоугольник.

Два прыжка – на третьем я влетел в ворота, а четвертым перемахнул водительскую кабину. Водитель сидел истуканом. Охранники – двое, справа от платформы – заметили меня, но еще только-только начинали реагировать. В пятом прыжке я обрушился на них сверху. Лавиной.

Удар правой лапой, удар левой. Два тяжелых нокаута. Путь чист.

Путь – куда? На таких объектах обычно бывает двое ворот, и, как правило, нельзя открыть внешние, пока открыты внутренние. Мой путь не там, где летают платформы, он там, где ходят люди. Коридор для них, конечно, отделен от грузового маршрута, и, вероятнее всего, отделен не чем иным, как помещением охраны.

Один путь. Иначе и быть не могло.

Дверь. Замок всего лишь с папиллярным анализатором. Схватить ближайшего «выключенного» охранника, подтащить его к двери, приложить к датчику вялый палец – секундное дело.

Еще двое возле пульта – настороженные до предела, с лучеметами. Сигнал тревоги переполошил всех. Сейчас полезут отовсюду, как волчьи жуки из гнезда…

Первого охранника я уделал раньше, чем он успел понять, кто на него набросился, зато второй имел на это время. Сохрани он хладнокровие, у него был бы шанс срезать меня из лучемета, но здоровенный мясистый мужик просто остолбенел, отвалив челюсть, увидев атакующее черт-те что. Луч он все же пустил, но взял выше, чем надо. Под шкворчание проплавленного где-то позади меня пластика я разделался со вторым охранником.

Путь чист?

Как же! Неведомым аллюром мчась по узкому коридору, я ощутил угрозу. Кто-то спешил мне навстречу. Я пока не видел его, но уже чувствовал, что этот – опытный, не потерявший хладнокровия от дикого воя сирены. Отвечающий за эмпатию центр моего мозга работал исправно, но в данный момент это не доставило мне удовольствия. Сейчас этот тип молниеносно появится в коридоре и в грамотном падении располосует лучеметом любого, а любой – это я. Пробежаться по стенам и потолку? Не поможет. Повернуть назад? Невозможно. Мой противник не оставил мне выбора.

Я убил его, прежде чем он открыл огонь, и секунду-другую скакал на трех лапах, убирая лучемет в набрюшную сумку. Черт возьми, досадно… Нечисто сработано.

Чудес не бывает, но надеяться на них не возбраняется. Вот и я надеялся не оставить за собой ни одного трупа…

Может быть, Вилли был прав?

Сколь ни был совершенен мой новый мозг, я не успел додумать до конца эту мысль. Коридор окончился обширным туннелем, и самую большую ошибку я сделал бы, вздумав притормозить хоть на долю секунды, чтобы осмотреться.

Меня ждали.

Их было всего трое, этих парней с оружием, но они ждали противника в человечьем обличье. Шаблонность мышления – великая вещь, когда ею страдаешь не ты, а противник. Само собой, они не могли тягаться со мной и в скорости. Первого я просто оглушил хвостом по голове, второго свалил лапой, третьему пришлось перекусить руку. Этот третий, подобрав отпавшую в первое мгновение челюсть, почти успел прицелиться в меня, приходилось спешить. Хотелось крикнуть: «Ну что же вы мешаете мне сработать аккуратно, идиоты хреновы! Не дергайтесь, остолопы, берегите свои жизни, мне они не нужны!»

Вышколил кто-то старательных кретинов им же во вред…

Он-то думал, что на пользу. А они ему верили.

Зря.

Больше не нашлось вооруженных. Гражданский персонал удирал, кто куда мог, с топотом и воплями. У стены мелко дрожал парнишка в синей робе – не то лаборант, не то техник. Я приблизился к нему, подергивая хвостом. Увидев вблизи мою дьявольскую харю, несчастный тихонько подвыл. Привстав на задние лапы, я схватил его за шиворот и, обоняя его страх, спросил проникновенно:

– Где ведутся работы с «темпо»?

Он замотал головой: не знаю, мол, ничего не знаю, откуда мне знать, я человек маленький… Может, и впрямь не знал. Я изменил формулировку вопроса:

– Где ведутся работы наивысшей секретности?

Лишившись от страха языка, парнишка только и мог, что указать мне направление дрожащей рукой. Ладно и так.

– Штаны просуши, – посоветовал я ему с ноткой презрения в голосе. Одно слово – землянин!

Сирена продолжала надрываться. Я мог бы оборвать электрический кабель одним ударом лапы, но здесь их тянулось по стенам столько, что я боялся ошибиться даже при всей моей непостижимой для нормального человека чувствительности к электромагнитным полям. Пусть воет, подумал я уже на бегу. На то она и сирена, чтобы выть…

Дважды от главного туннеля отходили боковые – первый я проигнорировал, а во второй свернул, ориентируясь на светящийся знак биологической опасности. Умора! «Темпо» записали в биологически опасные микроорганизмы! Хотя… как посмотреть. Намерения Ореола вполне определенны, а значит, «темпо» более чем опасны – для всей Земли.

Я, коренной твердианин, спасаю Землю от термической стерилизации по образцу Марции или еще чего-нибудь похуже! Уму непостижимо. Тузы в погонах приняли решение доставить партию «темпо» с Прииска на Землю, чтобы не класть все яйца в одну корзину, – а значит, нам придется спасать еще и Прииск! Спасать людей от людей, одних дураков от глупости других…

И этим занимаюсь я, чьих сограждан солдафоны метрополии тысячами убивали и за сопротивление тирании, и за недовольство, и просто так!

Несколько лет назад я спросил бы себя: «А не дурак ли и я в таким случае?» Тогда мир был мне понятен и я знал в нем свое место. Теперь все стало иначе, и прежде всего – я научился презирать людей.

Презираю, но спасаю? Забавный парадокс. Не потому ли и спасаю, что делаю это против их воли?

Черт возьми, да не развлекаюсь ли я просто-напросто?

Глубже в гору. Еще глубже.

Секретное – прячут. От политических противников, от конкурентов, от преступных синдикатов, от журналистов, от ничего не подозревающих мирных граждан, знать не знающих, рядом с чем они живут. Иногда – от верховной власти. Прячут глубоко и якобы надежно. Я и не ожидал быстро добраться до лабораторий, ведущих работы с «темпо».

С начала операции прошло пятнадцать минут. Я мчался на крейсерской скорости, не особо форсируя, и уже начинал ощущать небольшой, пока еще заведомо допустимый перегрев тела. К счастью, в подземных лабиринтах Центра было довольно прохладно, хотя и теплее, чем снаружи. Я спустился уже на три яруса вниз. От меня шарахались с истошными воплями. Я заставил открыться еще одну стальную дверь, поймав какого-то типа и приложив его палец к анализатору. Сирена наконец смолкла, и это было плохо. По-видимому, охрана сориентировалась, пусть и с позорным опозданием, и приступила к активным действиям по моей нейтрализации, а я еще не добрался до цели!

Персонал куда-то исчез. Я бежал по пустым туннелям, коридорам, лестницам. Попался брошенный, но не обездвиженный антиграв-погрузчик, с маниакальным упорством тычущийся в стену. Один раз мне показалось, что я заблудился, но это, конечно, разыгралась мнительность. Я знал направление, успел почувствовать его в панических эмоциях людей, пока они не смылись. Мне уже не нужен был поводырь.

Вот и оно… Еще один подсвеченный знак «биологическая опасность», над ним надпись трафаретом «Зона Т», а под ним – еще одни стальные ворота, сравнительно небольшие и очень массивные на вид. Броня.

«Т» – значит «темпо», так надо понимать? Или это случайное совпадение?

Ни одного охранника в пределах видимости. Это плохо. Было бы куда лучше, если бы они сделали попытку стоять у входа в «Зону Т» насмерть. Это означало бы, что инициатива еще на моей стороне.

Неблагодарное это дело – Землю спасать…

Я налепил с десяток веерно-кумулятивных зарядов на сталь, расположив их по окружности. Выйдет неровная десятиугольная дыра. Активировал взрыватели, отбежал – и в этот момент погас свет. Теперь надо было ждать бойцов с ноктовизорами. Кто-то наивно полагал, что темнота сыграет на руку охране, а не мне.

Валяйте, ребята, валяйте. Спешите, вламывайтесь, перекрывайте мне ходы отступления, полосуйте стены лучами, ковыряйте их гранато-пулями! Можете еще пустить газ – даже странно, что еще не пустили…

Кем вы считаете меня, если разглядели? Понятно, что не диким зверем, – нет таких зверей ни в местной тундре, ни вообще на Земле. Дрессированной инопланетной зверушкой? Вряд ли. Вероятнее всего – искусственно сконструированным организмом, этаким звероидом, наделенным интеллектом. В общем-то это недалеко от истины, но выводы вы наверняка сделаете неверные, я знаю. Где могла быть сфабрикована такая зверюга? Почти наверняка на Прииске. Так и слышится начальственный вопль: «Кто посмел?!» Кто обошел спецслужбы, бдительно следящие за экспериментальными разработками тамошних биотехников? Кто сумел тайно создать этакую боевую тварь да еще темпированную, судя по ее невероятному проворству? В версиях недостатка не будет, это точно. Сейчас я на долгое время вперед обеспечивал работой следователей, агентов, аналитиков и еще бог знает кого.

По команде с миниатюрного пульта все заряды сработали как надо, грохот крепко ударил в уши. Дым сразу же утянуло в вентиляцию. Включилась система пожаротушения, сверху брызнули пенные струи. Стальной многоугольник не выпал, однако держался на честном слове. Со второго удара я с грохотом вышиб его.

С той стороны тоже не было света. Зато там могли затаиться охранники. Пять против одного за то, что они встретят меня огнем, едва я прыгну сквозь проделанную в воротах дыру…

Я прыгнул. Любой человек, наделенный таким полезным придатком, как голова, назвал бы мои действия крайне опрометчивыми и даже глупыми. Согласен. Но еще глупее было бы медлить, изобретая иные пути проникновения в зону Т.

Еще в полете я понял, что прав. Меня ждали. И этим людям не было страшно.

Людям ли?..

Обожгло бок. Свернувшись клубком, я перекатился, гася инерцию прыжка, и сразу же пружинисто развернулся, готовый напасть. Кому тут не страшно? Сейчас мы это поправим…

Ударило в плечо. Боль не была сильной, но на левую переднюю лапу как будто навесили гирю. Только сейчас я разглядел моих противников.

Опять трое. Могло быть хуже. Но плохо, что я не ощущал эманаций их страха. Неужели здесь специально держали тупых бойцов, начисто лишенных воображения, первого помощника боязни?

Конечно, нет. Разумеется, в человеке можно вытравить способность испытывать страх, но зачем это делать, когда Прииск поставляет отличных андроидов с заданными свойствами? Они долговечны, надежны, служат не за страх, а за совесть и не просят жалованья. Их можно темпировать точно так же, как людей.

Эти три андроида были темпированными. Я – нет. Но мог посоперничать с ними в скорости.

Конструкция позволяла.

Только залогом успеха являлась уже чистая тактика.

Трое стояли полукругом, и я, выметнувшись из проделанной в стальной плите дыры, пронесся через его центр. Странно, что я получил два несмертельных гостинца вместо трех безусловно смертельных. Все-таки этих охранников, хоть и темпированных, натаскивали на противодействие нетемпированному противнику…

Да и не столь совершенному, как я. Нормальный боец на моем месте был бы уже мертв или по меньшей мере умирал от болевого шока. В человеке слишком много уязвимых мест и нервных окончаний.

Я немедленно занял позицию между двумя стрелками – теперь они не могли стрелять, не рискуя убить товарища. Хотя… какие товарищеские чувства могут быть у андроидов? Только внедренные искусственно. Были ли они – вот вопрос.

Думать, однако, было некогда.

Они были. Андроиды промедлили с выстрелом, и первого противника я просто-напросто нокаутировал ударом лапы. Пробежав по стене, обрушился на второго – тот почти успел поймать меня в прицел, но «почти», как известно, не считается нигде, а в бою особенно. Третий выстрелил.

На этот раз мне опалило кострец и заднюю правую лапу. Боль была такая, что потемнело в глазах. Какого черта я убрал девяносто процентов нервных окончаний! Надо было убрать девяносто девять. Нет, все до единого!

Но это была та боль, что только подстегивает раненого хищника.

Я заревел, и страшен был мой рев. Андроид метнулся вбок, уходя с линии атаки, и я, молнией проносясь мимо, пустил в дело хвост-булаву. Удар пришелся ему поперек туловища и свалил на пол, но не убил. Андроиды-охранники – крепкие ребята.

Но уж точно не крепче меня. Следующий удар раскроил ему череп.

Странно, но он еще попытался привстать и навести на меня лучемет. Пришлось добавить. Нет, все-таки с выдумкой работают биотехники Прииска! Ума не приложу, где они разместили нервные цепи, отчасти дублирующие кору больших полушарий!

Шевелились и два других андроида. Один тянулся к оружию. Решив, что пробиться через охрану и получить напоследок луч в спину – это чересчур, я уделил обоим несколько секунд моего времени.

А его оставалось не так уж много. Я был ранен и уже не столь смертоносен, как в начале операции. Хуже того, меня всерьез беспокоил разогрев тела. Свернувшийся белок – не белок. Мышцы, сваренные в собственном соку, – не мышцы, а в лучшем случае кулинарное изделие. О мозговом веществе и говорить нечего.

Внезапно включился свет, ослепив меня на мгновение. Широкий коридор как бы приглашал: иди смело, опасности нет. Сто не сто, но девяносто девять процентов вероятности: там сюрпризы.

Для простачков.

Резонансное излучение? Мощный летаргатор, органично встроенный в охранную систему?

Скорее всего.

Барьер. Сунешься, не зная, – и размякнешь то ли на время, то ли навсегда в зависимости от мощности излучателя. Для таких, как я, лучше бы навсегда.

Мои рецепторы обнаружили излучение, едва я успел сделать два десятка шагов по коридору.

Простой вопрос: что делать?

Не люблю простых вопросов: ответы на них, как правило, чересчур сложны.

Стационарный летаргатор должен иметь внешнее питание. Ориентируясь по электромагнитным полям, я мог бы найти нужный силовой кабель и оборвать его. Однако каким же надо быть кретином, чтобы проложить этот кабель в пределах досягаемости того, кто заинтересован в обрыве! Нет в природе таких кретинов.

А у меня очень мало времени…

Обойти барьер резонансного излучения? Но как?

Вентиляция?

Вон он, короб на потолке. Только в нем наверняка решетки. Потеряю время.

Рецепт напрашивался только один и сильно мне не нравился: проскочить барьер с ходу. Как поведет себя мое тело? Моей нервной системой занимался главным образом корабль, мне ведь что синапс, что аксон – все едино. Медик я разве? Да и решается ли вообще задача конструирования живого существа, устойчивого к резонансному излучению?

Пока не проверишь, не узнаешь.

Мелкий страх закрался в душу. Мне вдруг очень захотелось, чтобы проверял кто-нибудь другой, а не я. Вот только где взять этого другого, идентичного мне? Я ведь не серийная конструкция…

И еще я чуял врагов. Их было много, тревога подняла всех. Они приближались, чтобы прижать меня к барьеру и расстрелять. Не самая веселая перспектива.

Что же ты, Ларс? Боишься? Дрожишь?

Я рванулся вперед. Не знаю, какую мощность конструкторы защиты подали на излучатель, но ее точно хватило бы, чтобы в один миг парализовать земного слона или твердианского толстопята. Человека, попавшего под излучение такой силы, не удалось бы оживить даже при помощи специальных средств. Я несся вперед огромными прыжками, и каждый следующий прыжок давался мне тяжелее предыдущего. Мышцы деревенели. Мозги, кажется, тоже. Какой толстый барьер!.. Когда она кончится, эта пытка?

На самом деле я не сделал и десяти прыжков, прежде чем выскочил из-под излучения, но и этого хватило, чтобы уменьшить мою и без того уже пониженную боеспособность минимум вдвое. Одно только было хорошо: мои раны, доставлявшие мне некоторое беспокойство, теперь совсем перестали болеть. Я давно подозревал, что в любой пакости обязательно найдется своя пусть мелкая, но приятная сторона.

Стены коридора как будто окутал туман – серая муть мешала видеть. Я тяжело дышал, вывалив язык, с клыков капала слюна. Мышцы оставались противно слабыми. Сколько прошло времени? А! Сколько бы его ни прошло, сколько бы ни осталось, медлить нельзя. Во-первых, не дадут, а во-вторых, я точно знал, что силы не вернутся ко мне так скоро. Что я, под летаргатор никогда не попадал, что ли?

Вообще-то было удивительно, что я еще мог двигаться. Умный корабль, несомненно, облагородил состряпанную мною конструкцию и увеличил ее возможности, но даже он не сумел сделать ее совершенно невосприимчивой к резонансному излучению. Нет в мире абсолютной защиты. Нет абсолютной неуязвимости. Так было, так будет.

Зато желание довести дело до конца бывает сильнее и боли, и усталости, и доводов рассудка. Вилли хотел как лучше, но я сам выбрал то, что выбрал.

Глава 8

Зверь рычал. Раненый, истерзанный, загнанный в угол, он все еще не собирался сдаваться. Задыхающийся, обессиленный, он был еще грозен и мог оторвать голову любому противнику. Пока мог. Но пройдет несколько минут – и бери его голыми руками. Этим зверем был я.

Один час двадцать минут с начала операции…

Тупик туннеля позади меня. Раскрытая пасть стальных ворот – впереди. Совершенно непонятно, для чего здесь поставлены ворота – ну не для поимки же диверсантов в западню! Никакой диверсант, кроме меня, не добрался бы до этого места.

Дело было сделано. Перевезенный на Землю с Прииска запас «темпо» перестал существовать. Разумеется, некоторое количество этих микроорганизмов находилось в искалеченных, если не убитых мною андроидах, но беспокоиться было не о чем: та малость «темпо», что не погибла в облаке горячей плазмы при взрыве термобомбы, погибнет позже естественным порядком. Чтобы «темпо» жили и размножались, нужно очень много «темпо». Как на Марции.

Пройдя сквозь барьеры, обычные для бактериологических лабораторий, сквозь все эти облучатели и души из вонючей жидкости, кое-что поломав при этом, я наконец очутился там, где надо. Я видел громоздкую установку, где только и могли размножаться «темпо». Я заставил трясущегося от страха белохалатника признаться в том, что это она и есть. И в тот самый момент, когда я прорычал всем присутствующим совет сматываться поскорее и подальше, был пущен газ.

Я ждал его раньше. Все-таки люди, даже подготовленные, будучи застигнутыми врасплох, тратят массу времени впустую. А придя в себя и обнаружив, что дело зашло далеко и легкими средствами его не поправить, начинают зачистку с решительностью, достойной ореолитов.

Кто, собственно, сомневался, что ореолиты произошли от обыкновенных людей?

Мой белохалатник, только еще собиравшийся пуститься наутек, страшно выпучил глаза, захрипел и опрокинулся навзничь. Не думаю, что остальные ученые и лаборанты, оказавшиеся чуточку проворнее, избежали его участи. Если уж газ подан в вентиляцию, то бежать особенно некуда, вентиляционные отдушины – повсюду. Впрочем, кто-нибудь, возможно, успел надеть изолирующую маску, затаился и выжил. Не знаю. Лично я не видел там никаких масок, да и зачем они при работе с «темпо»?

Вовремя перестав дышать, я остался в сознании. Дальше было просто: термобомба, радиовзрыватель, облако плазмы, уничтожившее лабораторию и распространяющееся по коридорам… Теперь мне оставалось только уйти живым на остатках ресурса моей биоконструкции. Вопрос: как?

Хороший вопрос…

Выход отсюда – он же и вход, другого пути нет. Значит, опять пробежка под летаргатором, а дальше… дальше меня ждут. С нетерпением.

И со страхом, конечно. Живым брать не будут. Вне всякого сомнения, земным биотехникам было бы очень интересно поизучать столь необычный организм, пока он еще не приведен в состояние полной негодности, да только вот незадача: «антитеррористической» операцией командуют совсем не ученые.

Какие еще пути отхода возможны? Вентиляция? Канализация? Несерьезно…

Имелось бы в запасе время – я просто затаился бы и выждал, пока изменится ситуация. Но времени не было. Почти совсем. Я уже начал обеспечивать себя кислородом кашалотовым способом, а это был последний резерв. Он же и единственный.

Хорошая почва для паники. Начать совершать бессмысленные действия, тратя на них последние остатки сил, после чего прийти в полное отчаяние и примириться с действительностью, возведя ее в ранг неизбежности… Главное, очень умно.

Что-то горело, со стороны разрушенной лаборатории текли струи дыма, немного щипало в глазах, несмотря на второе веко. Тупо болели раны. С солидным гулом прокатился мимо меня робот-пожарный, высматривая, что бы тут обдать пеной…

Спокойно, Ларс, сказал я себе. Думай. Только не о невеликом запасе времени!

Все-таки человеческий мозг – плохой инструмент, в сложных ситуациях он норовит толкнуть к эмоциональным решениям вместо рациональных. Возможно, нормальному животному есть с того прок, ну а такому животному, как я? Мне понадобилась целая минута, чтобы прийти к очень простой, совсем очевидной мысли: теперь есть смысл попытаться отключить летаргатор! Куда направлен его растр? Вовне, разумеется! Это защита от внешнего нападения, а не наоборот!

Сразу стало как-то легче. И просочившийся в коридор дым был мне на руку. Вот только бегать по стенам и потолкам было уже трудновато.

Под третьей по счету потолочной панелью я нашел его – массивный цилиндр с двумя подведенными кабелями – питания и управления. Я вырвал оба. Спрыгнул вниз, сильно ударившись о пол животом, ноги уже плохо держали. По счастью, я не мог отбить большинство внутренних органов по причине их отсутствия – удар приняла на себя мышечная броня. Все-таки я обладал сравнительно неплохим телом, а для опытного образца – просто великолепным!

Я не видел противника и предполагал, что противник не видит меня, но знал как дважды два: все изменится, едва я проскочу коридор. Там ждут. Там встретят меня таким шквалом огня, что я ничего не успею сделать, и вообще я буду не я, а будут только клочья. Что делать?

Набрать такую скорость, чтобы охрана не успела отреагировать? Уже не смогу.

Догнать робота-пожарного, заставить слушаться и задействовать как прикрытие? Нет времени.

Значит, просто рискнуть, положившись на удачу?

Глупо. Уже ведь не мальчишка. Но где иной выход? Где?

Только один тактический прием мог дать мне шанс: появиться хотя бы немного не там, где меня ждали. Вонзая в жесткий пластик когти, я разогнался так быстро, как мог. По коридору – наискось, с выходом на стену.

Затем по потолку. Наверное, это было похоже на «бочку» – фигуру, доступную некоторым крылатым летательным аппаратам. Извернувшись в воздухе, как изворачивается подброшенная кверху лапами кошка, я обрушился на то место, где, по моим соображениям, должен был находиться противник.

Он там и был. Меня заметили еще на потолке и, естественно, сразу открыли огонь. Помню близкие разрывы гранато-пуль, молнии в дыму, громкое шкворчание пластика. Помню свою недоверчивую радость – неужели получится? – радость, сменившуюся короткой и явно преждевременной вспышкой ликования. Попали в меня уже в полете.

Боли я не почувствовал – почувствовал ущерб. Следующую минуту помню плохо; я дрался – и это все, что я могу сказать. Бил лапами, срывал с противников дыхательные маски. Почему-то не действовал хвост-булава, плохо повиновалась левая задняя лапа, и не сразу я понял, что хвоста у меня больше нет, а мышцы лапы рассечены едва ли не до кости. Но обе правые конечности еще работали, да и клыкам находилось дело. Наверное, и моя дьявольская рожа была нелишней в плане психологического воздействия на противника.

Раненый зверь дрался так, как и должны драться раненые звери – не давая и не прося пощады. Искалеченный, но живой, нейтрализовавший нескольких противников, он прорвался сквозь заслон, проковылял вверх по лестнице, потерял направление, оказался в каком-то очередном коридоре, нарвался на пальбу в одном его конце, потащился, волоча лапу, ко второму…

Там был тупик. Еще один. Наверное, последний для меня тупик.

Один час двадцать семь минут плюс-минус минута – столько времени прошло с начала операции, если только не сбились мои внутренние часы. Через три, максимум пять минут Вилли нанесет свой «точечный укол», не зная – откуда ему знать, – что в этом уже нет необходимости. Скорее всего «укол» меня угробит, а если я уцелею, то ненадолго: вентиляция разнесла газ по всем закоулкам подземелий горы Верхний Уньявр, а мои запасы кислорода на исходе. Почему я самонадеянно решил обойтись без дыхательной маски, скроенной по моей кошмарной морде? Впрочем, что толку… Ресурс моего тела в самом благоприятном случае – несколько часов, а если учесть, как мне досталось, то, пожалуй, не больше часа. И даже эта оценка оптимистична. Слишком много мышц повреждено, слишком много потеряно крови. Я уже не тот. Драться? Пожалуйста, это я еще могу кое-как. И буду. Пусть меня прикончат, но не сидеть же сиднем, ожидая неизбежного и скорого конца!

Тело деревенело, перед глазами плыла серая муть. Внезапно меня начала бить крупная дрожь. Я зарычал от ярости. Это не тело – это предатель! Ну же, Ларс, соберись! Еще есть капелька кислорода, еще можно наскрести немного глюкозы в крови. Может, ты и стал человеком отовсюду, но сейчас вспомни, кем ты был! Иди и умри, как подобает твердианину!

Волоча лапу, я потащился туда, где ждал меня еще один заслон. Уже не было и речи о том, чтобы бегать по стенам и потолкам. Хватит ли сил на один-единственный прыжок? А! Глупый вопрос. Мне не дадут прыгнуть – изрешетят гораздо раньше. Я один и ранен, зато число моих противников заведомо не сократилось. Представляю, сколько подразделений коммандос было поднято по тревоге в радиусе сотен километров от Верхнего Уньявра! У них было достаточно времени, чтобы прибыть на место.

Лишние хлопоты. Хватило бы и тех охранников, которые остались. Меня не подпустят на дистанцию прыжка, мне придется сражаться их же оружием – лучеметом. Несколько секунд перестрелки – и конец. Пусть. Выполнят ли ореолиты свое обещание? Пожить в созданном под меня мире было бы неплохо, совсем неплохо. Жаль только, что воскресну в нем не я, а другой Ларс Шмидт, очень похожий на меня, но другой…

Трясущейся лапой я достал из сумки лучемет, а сумку отстегнул и бросил – не нужна. Было странно, что Вилли медлит, ведь полтора часа уже прошли. А впрочем, не все ли равно, как помирать, если процесс будет недолгим? Мне все равно, я не настолько капризен.

Потемнело в глазах – и отпустило. Надолго ли? Ресурс конструкции подошел к концу. Какой там час! Я понял, что в моем распоряжении не более двух-трех минут при самом благоприятном раскладе. Конструируя мое тело, я не научил его умирать сразу, без мучительных сбоев, и самоликвидироваться после смерти. Зря.

Вновь темнота – и в ней круги и кольца, зеленые и красные. Я уже не ковылял – полз. Вновь отпустило… Скорее, Ларс, тварь ты кошмарная, ползи, дьявольская морда! Неужели ты не можешь заставить себя двигаться? Знаю, знаю, тебе хочется лечь и тихо скончаться, но кто сказал тебе, что желания твоего тела – твои желания? В точности наоборот! Ползи, приятель, шевелись, кошмарный гад!

Я уже совсем не чувствовал своего тела. Оно еще ползло каким-то чудом, но кто управлял им? Я не знал. Где противник? Почему я должен тащиться к нему, а не наоборот?.. Попытка поднять лучемет и прицелиться ни к чему не привела – я не видел ни прицела, ни цели. Пусть так! Разве обязательно убивать, чтобы погибнуть в бою?..

Мир вновь погас – теперь насовсем. Наверное, я еще полз, но не ощущал этого и не видел, куда ползу. Меня вдруг перестали интересовать такие пустяки, одно лишь было любопытно: какова она – смерть? Неужели для умирающего ее не существует? Пойму ли я, что она пришла?

Как и следовало ожидать, ничего я не понял.

– Очнулся? – спросил Вилли, и было это так же странно, как если бы ко мне, громыхая гранитными челюстями, обратилась с репликой гора Верхний Уньявр. Почему он здесь? Кто я? Где я? И по какой причине что-то происходит, когда уже ровным счетом ничего не должно происходить со мной?

Гипотезу о загробной жизни я отринул почти сразу. Если корабль сумел записать, а потом восстановить мое тело и мою личность, то почему я помню все, что происходило со мной после возможной записи? В возможность иной загробной жизни я никогда не верил. Да и не факт, что корабль был бы способен восстановить меня без моего прямого участия, а как бы я обеспечил это участие, находясь вне корабля? Замкнутый круг.

– Артист, – с сердитой усмешкой сказал Вилли. – Клоун-эксцентрик. Человеколюбец доморощенный, герой слабоумный, авантюрист немытый…

Он ругал меня разными словами, а я радовался, вместо того чтобы обидеться и ответить ему в том же духе или еще похлеще. Жить было лучше, чем не жить. Я лежал на полу знакомой «гостиной» и глядел на развалившегося в кресле Вилли снизу вверх. Скосив глаза вниз, я обнаружил себя в моем нормальном теле, а поднеся руку к глазам, удостоверился в наличии пальцев и отсутствии втяжных когтей. Наверное, корабль произвел надо мной обратную метаморфозу параллельно с реанимационными мероприятиями. Прекрасно! Человеку пристало быть человеком, пусть это и звучит тавтологией. Я был сыт по горло сконструированным телом и не желал ни видеть его на себе, ни вспоминать о нем. Да здравствует природное естество!

– Встать уже можешь? – спросил Вилли.

Я мог, но хотел еще полежать неподвижно, поэтому вместо собственных телодвижений приказал кораблю вырастить подо мной шезлонг, развернув его так, чтобы Вилли в своем кресле оказался прямо перед моими глазами. Я мысленно представил себе этот самый шезлонг, и корабль сфабриковал его в несколько секунд.

– Одно странно, – задумчиво молвил Вилли. – Почему мы с тобой все-таки встретились?

– На Прииске? Насколько я понимаю, ты получил задание…

– Я не о том. Меня интересует, почему ты вообще мог оказаться на Прииске.

– А что, не должен был? – спросил я.

– Ни в коем случае. Из твоих рассказов я понял, что ты на своей Тверди во время войны рисковал примерно так же, как сегодня. У меня один маленький вопрос: почему в таком случае ты еще жив?

– Везет.

– Неужели? Сегодня тоже повезло?

Мне стало стыдно.

– Прости. Как тебе удалось вытащить меня?

– Проковырял в горе дыру, – буркнул Вилли. – С этого надо было начать, раз уж ты так беспокоишься о жертвах, и не было бы никаких проблем. Мусорщик вне корабля – легкая добыча, но тебя разве убедишь?

– Ты мог хотя бы попытаться, – слабо возразил я.

– Скажите, пожалуйста! Да разве я не пытался? Твоя проблема в том, что ты из тех, кто обожает учиться на собственных ошибках. Не спорь! Ты учишься на чужих ошибках только тогда, когда не можешь наделать собственных. Помяни мое слово, однажды ты свернешь себе на этом шею.

Мало кто способен сохранить спокойствие, когда о нем говорят явные несправедливости. Можете похвалить меня – я это сделал. Вилли спас меня и мог теперь говорить что угодно – все равно я был ему признателен. Я даже пообещал себе, что задумаюсь над его словами как-нибудь потом, на досуге.

Он захотел подробностей, особенно его интересовало, как реагировали охранники, завидев перед собой этакую образину. Я кое-как отшучивался и рассказывал. Вилли язвил. Особенно досталось от него моему несчастному хвосту и дьявольской морде. Он спрашивал, не бодал ли я охранников рогами, коль скоро успешно пускал в дело хвост-булаву, и сожалел, что я не отрастил себе полые, как у плюющей кобры, зубы, заряженные ипритом, стрекательные усы и огнеметную прямую кишку.

– У меня хвост и рога, а у тебя прокатный стан, – заявил я, когда все это мне порядком надоело.

– Не понял. При чем тут прокатный стан?

– У тебя он встроенный. Для шуток. Уж больно они плоские.

– Ха! Куда моим шуткам до твоих! Когда выдумаешь, во что еще себя превратить, разбуди меня, я с детства люблю сильные ощущения. Как насчет гибрида человека и хамелеона? Будешь малозаметен, и знай себе отлавливай плохих парней липким языком…

Он насмехался надо мной, как насмехается бывалый солдат над лопоухим новобранцем, а в глазах его было совсем иное. Знаю я эту хорошо заметную сумасшедшинку, повидал в глазах у многих, и никто не может скрыть ее. Такие глаза бывали у партизан, вернувшихся с задания вопреки теории вероятностей и собственным ожиданиям. Даже у привычных ко всему головорезов из группы Рамона Данте иной раз бывали такие глаза, а о других, в том числе и обо мне, и говорить нечего.

– Трудно тебе пришлось? – спросил я, меняя тему.

– Это тебе трудно пришлось, – проворчал Вилли. – Мне-то что, я почти все время находился в корабле…

«Почти»! Так я и думал: Вилли покидал корабль. Он рисковал собой, и рисковал очень серьезно, чтобы вытащить меня. Зачем? Ведь я брал на себя все последствия. Можно прямо спросить его, и он, наверное, ответит, что не хотел предоставлять земным биотехникам такой сенсационный материал для изучения, как мое тело. В этом вопросе от Вилли не добьешься правды, а она проста и очевидна: он человек. Ореол сделал из него мусорщика, но, конечно, не ореолита. Вилли остался человеком. Или, может быть, он стал им, так сказать, не вследствие, а вопреки?

Он просто спасал меня, самонадеянного недотепу. Дал мне шанс – и подстраховал, хорошо понимая: уничтожить запас «темпо» я еще могу, но вероятность успешного отхода – ноль. Я не понимал этого, завороженный фантастическими, как мне казалось, возможностями моего тела, а он понял. Холодным умом это нетрудно понять…

Только для этого нужно относиться к возможным жертвам среди совершенно посторонних людей просто как к статистике. Цифирь, она и есть цифирь.

– Я был прав? – спросил я вмиг осипшим голосом. – Прав или нет? Ответь! Сколько людей погибло? Меньше, чем могло бы… или больше?

– Наверное, примерно столько же. – Пожав плечами, Вилли почему-то отвернулся. – Не знаю, не считал. Ты хочешь спросить, имела ли какой-то смысл твоя затея? Никакого в ней не было смысла. Имей в виду, больше я этого не допущу. Поигрался – хватит. Скажи спасибо, что жив. На Прииске буду играть я – спокойно и безопасно, словом, как положено.

– А я что буду делать?

– Учиться, если еще помнишь, что есть на свете такое занятие.

Пристыженный, я смолчал. Да и что я мог сказать, ясно видя, что мое геройство никому не принесло пользы, а нахальство не заменит трезвый расчет? Мне был преподан наглядный урок. Вилли оставался наставником, а я пока был лишь стажером, учеником архангела, вооруженного огненным мечом.

Аккуратным мечом… Возможно, даже не мечом, а скальпелем. Впрочем, без боли, без слез все равно не получится, и глуп я был, вообразив, что могу достичь цели, причинив «пациенту» меньший вред. На самом деле он, возможно, был бóльшим. Какая разница, кто убил тех ученых в лаборатории, я или пущенный охраной газ? Они умерли. Не знаю, имели ли они шанс выжить при «точечном уколе», зато знаю, что в этом случае газ вряд ли был бы пущен. Газ – он для чего-то хотя бы слегка понятного и во всяком случае живого, а действия корабля, особенно невидимого, были бы, вероятно, приняты за непонятное стихийное бедствие. В таких случаях не травят персонал. Хотя, конечно, полностью избежать жертв не удалось бы и Вилли…

Я пресек эту мысль, поняв, что пытаюсь оправдать себя в собственных глазах. Спасительное для многих, но неумное занятие. Вилли требовал от меня не оправданий, а выводов. Я их сделал.

– Мы летим на Прииск? – спросил я.

– Мы уже над ним.

Понятно… После уничтожения «темпо» на Земле, да еще осуществленного столь экзотическим для землян способом, на Прииске будут приняты все меры по сохранению драгоценного штамма. Знали бы люди, от какой беды мы их спасаем, – сами швырнули бы свои колбы в электропечь.

– Мы опустимся на планету?

– Зачем? Тебе опять хочется порезвиться?

Я проглотил обиду. Хотел было смолчать и помалкивать до конца операции, и все-таки не выдержал:

– Носители «темпо» с Марции все еще там?

– Успокойся. Кто станет держать голодранцев на Прииске, когда все «темпо» в них давно передохли? Метрополия, конечно, тоже не для них, зато колонии – пожалуйста! Многие захотели принять беженцев, список длинный. В нем даже Саладина есть. – Вилли хихикнул.

– А Твердь?

– И Твердь.

Это было понятно. Для правительства любой слаборазвитой колонии партия переселенцев с более продвинутой планеты вроде манны небесной. Они вносят свежую струю – не затхлую, как те нищие дармоеды, от которых Земля избавляется за ненадобностью, а именно свежую. Мало того что среди бывших марциан немало ценных специалистов, так они еще и жить привыкли по-другому, у них свой уклад. Кое-что невредно и перенять. А еще у них свежий взгляд, что крайне полезно. В чем беда колоний? В том, что каждая из них варится в собственном соку, имея связь, чаще всего одностороннюю, только с метрополией. Так рождаются новые культуры, весьма интересные этнографам, но мало что дающие колонии в смысле прогресса. Так консервируется местечковая обыденность. Аборигены могут не любить пришлых чужаков, это их дело, но умное правительство распахнет перед чужаками двери – при том, разумеется, условии, что чужаков будет мало и они проявят готовность к ассимиляции.

Тверди повезло. Варламу не повезло, но его амбиции – не мои. И бог с ними. Сейчас для меня было главным то, что ни в чем не повинные марциане, уже чуть было не погибшие на Марции, теперь вне опасности.

А кто в опасности? Как всегда, научный персонал и охрана…

Группа риска – это слабо сказано. Без пяти минут покойники – так точнее.

Научники с Прииска… Они занимались ерундой, востребованной человеческой цивилизацией, они фабриковали андроидов для тягостных человеку работ и феминоидов для ублажения похоти. Они выводили новые виды домашних животных для богатых бездельников. Они делали все для того, чтобы жизнь этих бездельников стала еще чуточку приятнее и несколько дольше. Они были только людьми: им платили – они работали и наверняка любили свою работу. Куда заведет она – кому интересно думать об этом? Гораздо лучше сунуть голову в песок, как глупая земная птица страус. Интересное дело, неплохие деньги, хороший шанс осесть навсегда на этой благословенной планете – чего ж еще тебе нужно, человек? Ничего? Правда? А если подумать? Еще больше денег, еще больше удовольствий?

И после этого ты удивляешься и негодуешь, когда к тебе приходит нежданная безвременная смерть? На чем же основан твой протест – на простом желании жить, и жить хорошо?

Смешно ведь. Никто тебе этого не обещал.

Мне вновь захотелось поспорить с Вилли, убедить его применить самый щадящий вариант зачистки, и на один миг меня даже посетила идея воспротивиться грубой силой его планам нанести, как обычно, «точечный укол», но нет, после горы Верхний Уньявр я стал чуточку умнее. Жертв все равно не избежать, ну и ладно. Перетерпим. Вспомним, что эти жертвы во спасение, и примиримся с издержками. Биотехник делает свою работу, охранник – свою, ну а мусорщик – свою. Всякая работа достойна уважения, от всякой человек ждет дивидендов и обеспеченной старости, это ведь ложится в ваше жизненное кредо, не так ли, люди?

Чем это я занимаюсь? Не изобретаю ли себе оправдание?

К черту! Ненужная трата времени. Если я мусорщик, так я и буду мусорщиком. Человечество в перспективе обречено, считают в Ореоле, а потому изъятие из него в небытие некоторых особей и их групп решительно ни на что не повлияет. Может быть, да, а может быть, нет. Не проверял и вряд ли доживу до окончательного ответа. Просто буду делать свое дело, а если станет тошно, корабль всегда поможет с проверенным средством…

Я превратил шезлонг в кресло и подтащил его к столику, а последнему велел вырастить бутылку глисса. Вилли оживился и сказал, что я делаю успехи. Я же ощущал себя то ли высшим существом, то ли подонком, и второе вернее: полубоги не сосут спиртное, чтобы заглушить совесть, им и так хорошо.

– Когда ты начнешь? – спросил я.

– Операцию – или пить? – Он потянулся за бокалом.

– Операцию!

– Только что закончил. Что смотришь? Ты чего ждал – бортового залпа? Если хотел посмотреть, надо было сказать. Хотя, по правде, ничего интересного не было. Два укола – и порядок.

– Почему два?

– Потому что над «темпо» там работали две группы в двух разных местах. Заурядная предосторожность.

– «Темпо» уничтожены?

– Полагаю, что да. При двух тысячах градусов микробы не живут.

Я не стал спрашивать его о людях. Возможно, он взорвался бы и накричал на меня, возможно, прочитал бы нотацию, снабженную доводами о минимизации людских потерь, коль скоро полностью избежать их немыслимо, а возможно, просто пожал бы плечами. Какое я имею право ковыряться в его личных болячках? В конце концов, у каждого свой способ делать дело и находить пути примирения с совестью. Никому не возбраняется изобретать их, и люди изобретают. Мусорщики тоже.

Впрочем, то, с какой охотой Вилли подставил бокал, говорило само за себя.

Часть третья

Мусорщик

Глава 1

О времени лишь одно известно совершенно точно: оно проходит. Субъективное ли оно, объективное ли – не имеет решающего значения, хотя субъективное время может ненадолго остановиться, как может притормозить пешеход, идущий своей дорогой. Аналогия неточная, потому что пешехода можно взять за шкирку и притормозить на более длительный срок, а у времени нет шкирки, не за что хватать. Остается только смотреть, как оно улетает в никуда, взявшись ниоткуда.

Если работы немного, волей-неволей предаешься этому никчемному занятию. Мягко говоря, мы не были под завязку загружены работой на Ореол. Слетать туда, сделать то-то, потом в другое место с другим заданием, а затем вдруг выпадали целые недели без вызова. Мы выкрали с Нового Ганимеда еще одного перспективного ребенка, вероятного будущего ореолита (на сей раз мальчика), переправили на разные планеты четверых выбракованных по каким-то причинам ореолитов (с фальшивой памятью и соответствующей легендой) и страховали их на первых порах от всяких случайностей и внимания спецслужб; наконец, мы ненавязчиво опекали добрых два десятка людей, почему-либо интересных Ореолу. Почти наверняка все они были когда-то ореолитами, пока кто-то в Ореоле не решил, что им лучше затонуть в человеческом мусоре и не отсвечивать. Но Ореол почему-то не желал терять их из виду, возможно, подозревая допущенную по отношении к ним ошибку. Я говорю об ошибке, поскольку понятиями справедливости и несправедливости ореолиты, по-моему, не оперировали вообще – во всяком случае, они ни разу не дали мне шанса заподозрить себя в этом. Правда, мы общались только с куратором, да и то изредка.

Прямо говоря, вызовов в Ореол (на внешний его уровень, конечно) за истекший год было всего два. В последний раз куратор сказал Вилли, что доволен его работой и что патронаж над стажером явно пошел ему на пользу. Вилли выслушал это смиренно и даже попытался изобразить на физиономии подобающее удовольствие, а потом, когда мы остались одни, сквернословил в течение часа.

За целый год, прошедший со дня операции по уничтожению «темпо», я не убил ни одного человека и, откровенно говоря, не был огорчен данным обстоятельством. Нам не выпадало заданий выжечь то или это. Зато я мог вволю потешиться, резвясь на мертвых планетах. «Развлекайся», – устало разрешал мне Вилли, и я заставлял корабль сносить горы и целые хребты, пробуждать и затыкать вулканы, растапливать ледники и выпаривать моря. На одной жутко холодной планетке с метановой атмосферой я доигрался до того, что добыл из горных пород достаточно кислорода для взрыва всей атмосферы и «поднес спичку», чтобы посмотреть на катаклизм. Получилось скверно, напомнило Марцию. Но что я творил с кометами и астероидами!..

«Велик ли список того, чего мусорщик не может?» – спросил я однажды Вилли и услышал в ответ, что мусорщик, конечно же, не может создать камень, который он не сумел бы поднять. А еще он не может вывести Землю на околоземную орбиту. Понимай так: каков вопрос, таков и ответ. А когда я рассердился и потребовал отнестись к моим словам серьезно, Вилли с тоской сказал, что мусорщик не может вернуть тех, кого потерял, и я не стал настаивать на продолжении разговора.

Что такое мочь и не мочь? У каждого они свои, и каждому, силен он или немощен, хочется получить еще хоть немного способностей в довесок к тем, что он уже имеет. Допустим, он получает их – неважно как, – и что его ждет потом, после кратковременной эйфории? Та же тоска о несбыточном, потому что нельзя, хоть ты тресни, уметь все. Даже ореолиты при всем их умопомрачительном могуществе все-таки не всесильны и не могут быть всесильными по определению. Что уж говорить о мусорщиках! Мусорщик Ореола – всего лишь человек, а не ореолит. Он наделен могуществом, не достижимым для человека, однако люди не должны не только знать о нем, но даже подозревать. Так что и тут похвастаться не удастся. Мусорщик не может создавать новые миры – кишка тонка, и не может (во всяком случае, без санкции) уничтожать миры уже существующие, если они населены.

Насчет последнего я не печалился, но первое огорчало. В знак протеста я создал кольцо вокруг одной необитаемой планеты, раздробив случившийся поблизости астероид. Результат мне понравился. И все же я постепенно охладевал к роли преобразователя мертвой материи в не менее мертвую. Всякая роль может наскучить, и тогда – ищи другую.

У меня ее не было. Работа на разведку Земли? Как твердианин я должен был работать на Тверди. После двух донесений, состряпанных с помощью Вилли, он же передал мне некоторую сумму денег наличными и шифровку из Центра: «Благодарим вас. Ждите дальнейших распоряжений». По всей видимости, это означало вывод на консервацию, а на какой срок – неизвестно. Еще мне однажды пришлось слетать в Новый Пекин, чтобы появиться в назначенное время в назначенном месте – только появиться, более ничего. Никто не подошел ко мне, но за мной, разумеется, следили. Проболтавшись в назначенном месте без дела с четверть часа, я потом до вечера гулял по городу, надеясь, что не встречу никого из знакомых, с радостью не обнаружил за собой «хвоста», а вечером сел на поезд до Новой Джакарты, вышел на третьей по счету станции и исчез. В тот визит на родину мне так и не удалось повидать ни отца, ни маму.

– Я прокололся? – спросил я, прочтя шифровку.

– Почему? – пожал плечами Вилли. – Думаешь, тебя решили отсечь? Я так не думаю.

– Считается, что я постоянно нахожусь на Тверди, а ведь я там не бываю, – усомнился я. – Установить это не так уж трудно.

– А зачем? – Вилли искренне удивился. – Ты известен как вероятный двойной агент – Земли и Тверди, точнее, Земли и Варлама Гергая. Как канал информации о Тверди ты мало интересен. Другое дело, если в Центре решат вести игру через твоего отца. Теоретически не исключено, что на него сделают ставку. На этот случай понадобишься ты – как канал связи, как инструмент влияния, а возможно, и как заложник. Зачем же в таком случае подвергать тебя всяким случайностям раньше времени? Проще законсервировать до поры.

– А она придет, та пора?

– Не факт. Насколько мне известно, правительство Игнатюка пока устраивает метрополию. Но в будущем…

– В каком будущем? В том, которое может вообще не наступить? Меня ведь учили кое-чему… Разведка метрополии всегда так расточительна?

– О! Еще как!

Наверное, Вилли был прав в своих выводах. Только мне от того было не легче.

Я скучал. Крушить планеты мне надоело, и я попробовал создать хоть одну, слепив воедино столько астероидов, сколько найду. Вилли потешался над моими потугами. В конце концов у меня получился довольно солидный и вполне безобразный с виду ком, вот только мне пришлось бы прождать несколько миллионов лет, прежде чем он принял бы сферическую форму под действием гравитации. Я хотел было подогреть ком, чтобы ускорить процесс, но Вилли запретил, сказав, что запасы энергии в корабле хотя и велики, но все же не безграничны, и посоветовал мне не маяться дурью, а изучать обитаемые миры – пригодится, мол.

Я так и сделал. Не скажу, что я высаживался на всех существующих в Галактике обитаемых планетах, но на половине из их числа – точно. Почти везде было одно и то же: пустыни, горы, моря, иногда леса, тундры, болота и ледники, и среди всей этой природы – маленькие и жалкие поселения людей, жмущиеся к Вратам, лихорадочные поиски и не менее лихорадочная добыча сырья для метрополии, никому не нужные толпы новопоселенцев, бедность и понемногу разгорающаяся, если уже не разгоревшаяся, ненависть колонистов к землянам. Все это, конечно, существовало в самых разных вариантах. Иные миры, как Твердь, вовсю барахтались и лавировали, пытаясь выплыть. На некоторых существовали несколько государств, одни из которых зависели от метрополии прямо, а другие – косвенно. Отношения между ними пребывали в состоянии перманентной напряженности; случались и войны. В виде исключения попадались и процветающие колонии вроде Китигая. Однажды я видел бот-сеятель за работой – чудовищных размеров корабль с источенной космической эрозией обшивкой присматривался и чуть ли не принюхивался к очередной планете: сбросить на нее буй или не сбросить? Мы не стали мешать ему: быть может, со временем здесь поднимется из нищеты и разовьется такая колония, жить в которой будут мечтать сами земляне?

Хотя по виду планеты я бы этого не сказал. Да и зачем землянам нужен второй Прииск? Одного рая для богатых им мало?

Перестал удивлять меня и корабль. Я понял, что он может и чего не может. Например, восстановить меня после моей гибели, случись она вне корабля, он точно не мог бы. Почему? Я не знал. Вилли бурчал, что для мусорщика вопрос «почему» совершенно излишен и даже вреден, – и был прав. Но сам он, по-моему, думал так же, как я.

Ни на одном поприще я в такой степени не ощущал себя живым инструментом, как на этом. Наверное, всякий посторонний человек обозвал бы меня олухом – мол, откуда эти мысли при таком-то могуществе?! А в нем и было дело. Фермер, инженер, боец, резидент – это всё нормальные человеческие профессии, ты работаешь, кем-то командуешь и кому-то подчиняешься, но точно знаешь, что твой начальник, если он вообще существует, не более чем человек. С ним можно не соглашаться, можно даже саботировать его распоряжения, и, главное, роли могут перемениться. Хотя бы в теории. Нет никаких табу, есть лишь твоя готовность или неготовность карабкаться вверх, добывая себе более престижную, денежную или интересную работу – каждому свое. Но упрется человек в свой «потолок» – и заскучает…

Я уперся. Архангел, полубог, повелитель одного из страшных и до жути непонятных черных кораблей, преобразователь материи, корректор действительности и так далее, я оставался для Ореола тем, кем и был, – мусорщиком. Совершенно ясно, что это обозначение профессии ввели в обиход ореолиты – сами мусорщики придумали бы что-нибудь более лестное для себя, скажем, «уполномоченные по делам человечества». Ореолитов не интересовало самолюбие мусорщиков. Пользуясь между собой обращением «равный», они подчас снисходительно терпели такую фамильярность и от мусорщиков, но на дальнейшие уступки не шли. Ореолит – это ореолит, а человек – это всего лишь человек, и точка. Могущество при жизни и приятное посмертие – что этим людям еще надо? И без того переплачено, расчет окончен.

Логика безупречная, с точки зрения ореолитов. В конце концов, спившегося, свихнувшегося или взбунтовавшегося мусорщика нетрудно заменить.

– Ты знаешь других мусорщиков? – спросил я как-то раз.

– Некоторых, – кивнул он. – А что?

– Если бы они однажды встретились и договорились между собой… – начал я.

Вилли долго хохотал, трясясь в конвульсиях и расплескивая глисс.

– Еще один ниспровергатель, – сказал он, нахохотавшись вволю. – Потрясатель основ. Одной революции тебе мало? Во-первых, нас прихлопнут шутя. Во-вторых, кураторы существуют не зря и примут меры задолго до серьезного противодействия. В-третьих, ну кто из нас откажется от рая после смерти, сам подумай! Это ведь не поповские сказки, каждый мусорщик видел этот рай своими глазами и верит в него!

– Ты тоже веришь? – спросил я.

– Верю, потому что знаю: устроить каждому из нас персональный рай ореолитам нетрудно. Это сущий пустяк по сравнению с тем, что они вытворяют в Ореоле, и бесконечно малая величина по сравнению с созданием самого Ореола! Вот там была работенка!.. И не морочь мне голову, ты тоже веришь в свой рай! Выпей-ка лучше и отбрось сомнения!

Выпить-то я выпил, но мои сомнения остались при мне. Нет, в бесполезности бунта мусорщиков Вилли меня убедил, да я и сам затеял этот разговор без далеко идущих намерений. Психология, однако, брала свое. Проклятая человеческая психология! Все-таки быть мусорщиком Ореола и иметь какие угодно мозги, кроме бараньих, было непросто.

– Свинья ты неблагодарная, – добавил Вилли, прихлебывая глисс, как чай. – Тебе оказали доверие и высокую, можно сказать, честь, а ты какие разговоры ведешь?

– А я не о революции говорил.

– А о чем? О создании профсоюза мусорщиков, что ли? Уже очень весело.

– Я чисто теоретически…

– Дохлая это теория. И чтобы я от тебя крамолы больше не слышал! Уловил?

Я уловил вполне. В конце концов, мы находились в корабле, и он мог выдать нас куратору. Для него-то и предназначался этот разговор. Был бы я стопроцентно лоялен, не имел бы никаких сомнений, служил бы Ореолу как собачонка, – поверил бы я сам себе? Ни в коем случае. И куратор не поверил бы мне. Сомнения, размышления, наивное фрондерство, затем осознание своего места – нормальные стадии превращения неофита в добросовестного сотрудника. В некоторых структурах думают иначе, но там-то как раз больше всего ренегатов. Словом, я знал, что говорить, и догадывался, что Вилли видит мою игру насквозь.

Больше я к этой теме не возвращался.

– Тебе нужен отпуск, – сказал мне Вилли вскоре после того достопамятного разговора. – Поживи-ка несколько недель на Тверди, навести родных и друзей. Ты что-то заскучал, я вижу.

– А работа? – спросил я.

– Не волк. Мало сейчас работы, я и один прекрасно справлюсь.

– Сопьешься ты, а не справишься, – проворчал я.

– Не сопьюсь, – махнул рукой Вилли, – корабль не даст. А тебе нужен отдых, я вижу. И не спорь. Всякому новичку спустя какое-то время нужен отдых – просто для пользы дела. Потом я заберу тебя.

– Потом – это когда?

– Когда тебе надоест отдыхать, я сам тебя найду. Постажируешься еще какое-то время, а там, глядишь, получишь свой корабль – и прости-прощай. Вряд ли мы потом с тобой увидимся.

С его слов я знал, что встреча двух мусорщиков – большая редкость и происходит чаще всего по случайности. Похоже на правду: за год мы не встретились ни с одним нашим коллегой. Не было ни совместных операций, ни общих вызовов в Ореол.

– Когда мы летим на Твердь? – спросил я.

– Мы уже на месте. Через пять минут ты будешь дома.

– Постой, погоди, дай опомниться…

Добродушный фермер, везущий в Степнянск полную телегу овощей, подбросил меня до городской окраины, но потребовал плату. Фермер был совершенно патриархального вида, и трактор его дышал на ладан, и телега с присохшим к колесам навозом исколесила очень много дрянных дорог, словом, на первый взгляд ничего не изменилось на моей Тверди, если не считать требования денег. Люди эволюционировали быстрее техники. Во времена моего детства и юности никому бы и в голову не пришло наживаться на пустяковых услугах – мелочно-жадного хмыря соседи подвергли бы бойкоту. Мы были бедны и сознавали это, но знали также и то, что в наших невзгодах виновна метрополия, а не свой брат-твердианин.

Наивно? Еще как. Но до чего же здорово!

– Счастливо добраться! – напутствовал меня скопидом.

– Счастливо разбогатеть, – ответил ему я. Он заулыбался, не уловив иронии.

До центра города я добрался пешком. Степнянск – не Новый Пекин, его можно пройти из конца в конец за какой-нибудь час, а если быстрым шагом, то и за полчаса. Помнится, нашей темпированной боевой группе понадобилось всего несколько минут, чтобы домчаться от окраины до центральной площади, вдобавок отстреливая по пути земных десантников и местных полицейских. Еще тогда я удивлялся, как, оказывается, мал наш городок! А он и вправду мал, хотя уступает только Новому Пекину. Зато насколько уступает! Вернувшись на Твердь с Марции, я был поражен размахом строительства в столице. Откуда что взялось? Ответ я нашел сейчас: из провинции. Хм, если это продолжится, то очень скоро мои соотечественники возненавидят столичных жителей точно так же, как мы когда-то ненавидели землян…

Почему бы и нет? Надо же людям кого-то ненавидеть, не всех же любить. Сегодня ненавидят тех, завтра этих. Кто затруднится с выбором объекта ненависти, тому подскажут. Местные кукловоды кое-чему научились, и только куклы ничему не учатся и учиться не умеют. Придет время – опять начнут лить свою и чужую кровь, причем из самых высоких побуждений, и опять, конечно, останутся в дураках!

Так было, так будет. Я даже полагал крамольно, что в том и состоит счастье – нет, не отдельного человека, конечно, а всего человечества. Мол, упоенно повторяя старые ошибки, по крайней мере не наделаешь новых, куда более серьезных, а то и фатальных… Может быть. Но теперь появился Ореол, и это изменило всю картину. Как ни крути, а выходило, что человечество Ореолу все-таки необходимо или, по меньшей мере, желательно. Пусть всего-навсего как мусорный бак. Обидно? Возможно. А только мусорный бак – вещь полезнейшая, попробуйте-ка обойтись без него!

А это значит, что Ореол при всем его высокомерии и презрении к человечеству, возможно, не допустит нашего самоуничтожения. И «темпо» он уничтожил для нашего же блага, хотя для этого пришлось стерилизовать целую планету. Можно пойти в рассуждениях еще дальше и предположить, что человечество необходимо Ореолу еще и в качестве страховки – ну, например, от вырождения. Как резерв. Не зря же одна из задач мусорщиков – доставлять в Ореол избранных, вроде Франсуазы Барбош!

И что же получается? А получается подобие гармонии: некая группа людей совершила колоссальный рывок вперед, но и остальным грех жаловаться. Они нужны. За ними даже приглядывают с благой целью, а на уподобление мусору можно не обижаться – это ведь только слова…

Светило настоящее твердианское солнце, было тепло совершенно по-твердиански, я чувствовал себя дома, и мысли лезли в голову самые приятные. О чем это я сейчас подумал? О гармонии мира, кажется? Не знал, что я такой остряк.

В бывшей маминой квартире жили другие люди. Я навел справки в мэрии – оказалось, что мама теперь снимала квартирку на окраине. Пришлось снова топать пешком через полгорода. Можно было взять наемную колымагу, но я предпочел пеший моцион. Не люблю, когда машина дребезжит, будто собирается развалиться на части, и плюется маслом во все стороны. Вдобавок я еще не насмотрелся на город моего детства.

Вот центральная площадь – здесь мы встречали земного министра, а вон оттуда Джафар стрелял из рогатки. Вон переулок, которым мы удирали, он ведет к нашей школе. А вон и стадион, где я геройствовал непонятно зачем и где меня мазнуло лучом летаргатора. Над центральным входом рабочие крепят плакат с чьей-то рожей – значит, ожидается не матч, а концерт.

И стадион худо-бедно отремонтирован, и рожа незнакомая… Н-да, нетороплива провинциальная жизнь, однако я и от нее отстал. Когда возносишься в небеса, поневоле перестаешь замечать мелкие подробности внизу.

А я вознесся! Ностальгические воспоминания о давно прошедшем соседствовали во мне с высокомерным презрением к убогости этой дыры. Степнянск, конечно, дыра, и вся моя Твердь – дыра. Нет, существуют и более зияющие дыры, скажем, достопамятная Саладина, откуда родом Вилли. Для него та дыра оказалась дырою в небо, так что не будем огульно презирать все дыры… Для ореолитов вся наша Вселенная – не просто дыра, а помойка, однако же они не собираются ликвидировать ее – нужна, значит.

Я едва нашел мамину квартиру. Облупленный двухэтажный дом, окруженный заросшими сорной травой огородами, казалось, не развалился только потому, что ждет достойного повода вроде подземного толчка, – и не дождется, поскольку землетрясений у нас не бывает, и однажды со вздохом сожаления обрушится без всякого повода. Словом – ужас.

– Ларс! Сынок!

– Здравствуй, мама. Как ты?

Я сам видел, как она живет. Квартирка – чистенькая, но бедная, очень бедная. О здоровье я и спрашивать не стал – не такой человек моя мама, чтобы пожаловаться на болячки даже сыну.

– Ничего. Живу понемногу. Ферму продала, пенсию получаю, мне хватает…

Хватает, как же!

– Отец тебе ничего не присылает?

– У него бы я ничего не взяла.

Сказано было с ожесточением. Странно, в былые годы мои родители, хоть и жили порознь, оставались друзьями и, разумеется, соратниками в подпольной борьбе. Позднее мама стала министром в его правительстве. Пусть не было нежных чувств, но общая-то цель у них была!

– Кретин он! – зло сказала мама. – Прогадил все, что мог. Довел страну до Беспорядков. Как мы могли бы жить, если бы не он! Какие дела могли бы делать! Сам Майлз Залесски нам позавидовал бы! Жаль, что тебя в ту пору не было на Тверди, а то, может, ты образумил бы отца…

И полился водопад обвинений в адрес Варлама Гергая: и то он сделал не так, и это не так, а тут прошляпил, упустив блестящую возможность поднять свой рейтинг, а там, наоборот, поддержал дохлый проект, и с Игнатюком вовремя не разобрался, и с метрополией заигрывал слишком открыто, и сепаратизм северян проспал, и промышленных магнатов разозлил, и всем надоел, включая многих соратников, и вообще не делал ошибок только в тех случаях, когда их невозможно было сделать… Обвинения перемежались крепкими словцами – в прежние времена мама не была до них охотница.

– А главное, какого хрена он услал тебя на Марцию? Время же ушло! Ты мог бы сделать карьеру, мог бы сейчас быть лидером оппозиции вместо этого пердуна. И какая это была бы оппозиция! Реальная сила, не то что…

Она не вспомнила, что с Марции я едва успел унести ноги, в чем даже не было моей заслуги – чистое везение. Она бушевала, пеняя на упущенные мною возможности. Ах, как бы я мог жить сейчас! К каким великим делам мог быть причастен! Сколько людей зависело бы от меня, поддерживало бы меня, молилось бы на меня! Какие открывались перспективы, а что вышло? И отец не у дел, и у меня пенсия маленькая, да и платят нерегулярно, и ты, сынок, вырос обормотом, не понимающим, где его счастье…

Я попросил ее подождать меня немного, а сам смотался в ближайшую лавочку, накупил всего самого вкусного и, вернувшись, вывалил перед онемевшей мамой гору деликатесов. Протянул две пачки денег.

– Это тебе, ма. Бери, у меня еще есть.

– Ларс, сынок… – Мама была потрясена.

– И бросай эту квартиру, найди получше. О деньгах не беспокойся, деньги будут.

– Сынок… Я так рада… Значит, у тебя все хорошо? Как ты живешь?

Наконец-то. Я уж думал, она позабудет об этом спросить. Кто был у власти и потерял ее, тот дважды контужен и обычно не сознает этого.

– Хорошо живу, ма. Работа важная, интересная.

– А где?

– То здесь, то там. Почти везде. Земля, Прииск, Китигай… разве упомнишь? Путешествую по делам фирмы.

– Какой фирмы?

– Ты ее не знаешь, у нее нет здесь представительства. А вообще крупная фирма, очень солидная.

– Крупнее, чем корпорация Залесски?

– Ну что ты, ма! Гораздо крупнее. Майлз перед нами карлик.

– Это хорошо. – Мама почти успокоилась. – Ты еще не женился?

– Пока нет.

– Плохо. Неужели до сих пор не можешь забыть свою Дженни? Здесь она все равно была бы чужой. Хочешь познакомлю с хорошей девушкой? Она из приличной семьи, коренная твердианка, род восходит к первопоселенцам… Как раз то, что надо.

– Не надо, ма, об этом.

– Ладно, не буду. Но ты все же подумай… А как у тебя насчет карьерных перспектив?

– Есть перспективы, – соврал я.

Хорошо, что мама не спросила, какую должность я занимаю, не то мне опять пришлось бы лгать. Какая мать поймет сына, устроившегося мусорщиком? Не объяснять же ей, что такое мусорщик Ореола!

Для нее, возможно, – предатель. Но не исключено, что, напротив, очень дальновидный, хорошо устроившийся человек. Я не знал, что победит в ней, твердианский патриотизм или желание, чтобы сын хорошо устроился, раз уж это не получилось у родителей, не знал и не жаждал узнать.

– Я так рада, Ларс, – сказала мама. – Знаешь, я боялась, что отец втравит тебя в очередную свою авантюру…

Глава 2

Я не остался ночевать – соврал, что вырвался в Степнянск всего лишь на несколько часов, и действительно уехал в Новый Пекин вечерним поездом. Маму я порадовал, но сам был не рад. Уж лучше бы она осталась на ферме, чем лезла во власть по головам опьяненных победой дураков! И все ее комплексы, вся неутоленная жажда быть над толпой, жить лучше толпы, командовать толпой осталась бы под спудом. От этого все выиграли бы, и она первая.

Что ж, в свое время мы все радостно ступили на путь, суливший либо тюрьму, либо гибель, либо славную победу и лучезарное будущее. Победа вышла славная, этого не отнять, а что до лучезарного будущего, то все мы, похоже, страдали аберрацией зрения. Даже Варлам Гергай.

Я нашел его там же, где в прошлый раз, – в охраняемом загородном домике, окруженном живой изгородью. Отец самолично подстригал ее, то и дело приподнимаясь на цыпочки. При виде меня он едва не уронил ножницы.

– Ларс! Где тебя носило столько времени?

– Проще сказать, где меня не носило, – рассмеялся я.

– Пойдем в дом, – предложил он. – Или нет, давай здесь постоим. Я думаю, что в моем доме… ну, ты понимаешь?

Прослушка, конечно же. Я кивнул. Каким бы политическим трупом ни казался Варлам Гергай, в политике ничего нельзя знать наперед с абсолютной достоверностью, так что секретная полиция Савелия Игнатюка вполне могла до сих пор проявлять к отцу внимание. Тут и охрана не поможет. При хороших специалистах она вообще ничего не заметит.

– Рассказывай, – потребовал отец.

Я рассказал о Прииске, о своей вербовке, о Вилли и об учебе на Земле.

– Значит, получилось?

– Они знают, кто и зачем меня послал, – сказал я.

Отец хитренько улыбнулся.

– Знают, говоришь? А что, быть может, так даже лучше, а? Как думаешь?

– Возможно, – довольно сухо ответил я.

– А «темпо»? Получилось у землян разводить этих бацилл?

– Не получилось. Нет больше «темпо», нигде нет. Исчезли из Вселенной.

– Хм… Ты это точно знаешь?

Еще бы я не знал точно!

– Хм, жаль, жаль… – Отец задумчиво тер подбородок. – Впрочем, как знать? Да, а надежные ли у тебя сведения? Тебя ведь не подпускали к этой теме?

– Подпускали, – почти не покривил душой я.

– Тогда точно жаль. Ну ладно, нет и нет, тут уж не переиграешь. Теперь о черных кораблях…

– Никаких особых успехов.

– Да? – Отец поднял бровь. – А что ты относишь к успехам не очень особым?

– Это иная цивилизация. – И опять я почти не солгал.

– Так считают земляне?

– И я тоже. Собственно, это рабочая гипотеза, но более чем вероятная.

– Ну допустим. И что этой цивилизации от нас нужно?

– Чтобы ее оставили в покое, – сказал я.

– Вот как? – Варлам фыркнул. – Погоди, дай прийти в себя… В покое, говоришь? Интересно. Марцию ведь они уничтожили?

– По всей видимости.

– Из-за «темпо»?

– Вероятнее всего, да.

Он постоял с минуту в задумчивости. Держу пари, сделанные им выводы были неверны, как дважды два – одиннадцать. Наверняка он вообразил, что чужая и, вероятно, негуманоидная цивилизация попросту испугалась перспективы стремительной экспансии темпированных марциан в Галактику и уничтожила конкурента в зародыше. Я и сам бы так решил, если бы знал меньше.

– Я правильно понимаю, что связаться с этими… ну, с хозяевами черных кораблей нет никакой возможности ни сейчас, ни в будущем? – спросил он.

– Правильно ты понимаешь, – кивнул я.

– Выходит, Земле и Прииску еще повезло, что ничего у них не вышло с «темпо»?

– Выходит.

– А Тверди точно ничего не грозит?

– Черные корабли, во всяком случае, ей не грозят.

– Плохо, – констатировал отец. – Значит, ты работаешь на разведку метрополии и до сих пор не добыл жизненно важных для Тверди сведений. Не очень хорошо тебе будет, если мерзавцы Игнатюка до этого докопаются… И мне нехорошо будет. А впрочем… нет ведь худа без добра, верно?

– Куда ты клонишь? – спросил я.

– Куда надо. Тебе поручено что-нибудь передать мне?

– Нет.

– Что ж, ладно и так. – Он быстро погасил разочарование. – Буду ждать. Пойдем-ка в дом, выпьем, поболтаем…

После глисса настойка из ягод брюкводрева показалась мне стрихнином, разведенным в ацетоне. Отец болтал о твердианских новостях, едко вышучивая правительство Игнатюка, а я рассказывал о чудесах Прииска. Словом – обычный треп. Если бы не слова отца, сказанные у живой изгороди, я бы лишь подозревал, о чем он на самом деле думает, но, к сожалению, теперь я знал это наверняка. Мать была хотя бы патриоткой Тверди, но отец превзошел не только ее, а пожалуй, и самого Савелия Игнатюка. Интересно, что он был готов сдать в обмен на поддержку Земли? Отменить пошлины на вывозимый скандий? Выйти из Лиги? Вновь сделать Твердь колонией, чтобы усесться в кресло премьер-губернатора?

И этот человек был лидером нашего восстания и нашей почти безнадежной борьбы! Хуже того, он был моим биологическим отцом!

Впрочем, хорошо известно, что яблочко от яблоньки не летит, как из пушки… Сам-то я разве патриот Тверди? Крайне сомнительно. Я даже не патриот человечества, поскольку презираю его и служу Ореолу. Коллаборационист я, предатель, и что интересно: из самых лучших побуждений. Только это никому не любопытно. Тут сколько ни сделай человечеству добра, а все равно – предатель.

Наверное, Вилли было проще, чем мне, он ведь родом с Саладины, а ее предать невозможно. Предают ведь какие-то моральные ценности, а их на родине Вилли можно искать всю жизнь и не найти. В стаде павианов больше моральных ценностей, чем на Саладине. Ничем Вилли не обязан ни своей родине, ни человечеству в целом и мог бы, наверное, наслаждаться исключительностью своей судьбы, наплевав на все высокие слова и идеи, – а вместо этого пьянствует и счастливым не выглядит. Странная все же штука – жизнь, странная и сложная. Смешно и вспомнить о том, что когда-то она казалась мне простой и до предела понятной: вот друг, вот враг, а вот наша общая святая цель – и достаточно. До чего же, черт побери, хорошо быть молодым и глупым!

Наутро я уехал, соврав, что меня ждут дела в Новом Пекине, и пообещав звонить время от времени. Никаких дел в столице у меня не было. Я снял квартирку за два квартала от Врат и целый день только и делал, что бродил по городу, высматривая, что изменилось в нем к худшему, выпил пива в той самой забегаловке, где отец без труда уговорил меня отправиться на Марцию, а затем вернулся в квартирку и нырнул в постель. Ночная жизнь столицы привлекала меня не больше, чем сухой песок привлекает томимого жаждой. С чего Вилли взял, что мне приятно будет покрутиться среди людей? Почему он решил, что мне доставят удовольствие мечтания отца о возвращении во власть и мамины надежды удачно женить меня, чтобы со временем сколотить влиятельный клан Шмидтов?

Уже засыпая, я подумал, что хитрый змей Вилли, возможно, настоял на моем отдыхе как раз с этой целью, только с точностью до наоборот. Взгляни, мол, свежим взглядом на человеческий мир, вроде бы знакомый тебе вдоль и поперек, посмейся невесело над мелкой суетой мелких людишек. Оно полезно. И возвращайся исцеленным и готовым к работе, не стажером, не учеником архангела, а настоящим мусорщиком возвращайся! Одно дело – знать в теории, что люди по большому счету еще животные и в куда большей степени управляемы животными инстинктами, нежели разумом, и совсем другое – увидеть это на близких и наглядных примерах, печенкой почувствовать. Если мозги слабоваты, печенка запросто может им помочь.

Сон мой был чуток – на новом месте я нипочем не усну крепко, если не слишком устал, – и для начала мне приснилось, что в плохо смазанном дверном замке со скрежетом проворачивается ключ. Уже спустя мгновение я понял, что это не сон, а явь, и проснулся, но тем, кто был за дверью, хватило этого мгновения, чтобы ворваться в квартиру.

– Ларс Шмидт? – Голос показался мне смутно знакомым. – Ты арестован.

Когда рыпаться поздно и некуда, самое лучшее – не суетиться. Я напоказ потянулся и напоказ зевнул.

– А вы не ошиблись адресом, ребята?

Кто-то коротко всхохотнул, показывая, что ошибки тут нет никакой, а прежний голос произнес:

– Повторяю для сонных и умственно расслабленных: ты арестован. Собирайся.

– По-моему, я еще не арестован, – возразил я. – Надеюсь, у вас есть постановление на арест?

– Безусловно. – Послышался шорох бумаги, и в проникшем в окно свете уличных фонарей смутно забелел какой-то листок.

– Свет включите, – сказал я сердито. Глупцы. До сих пор не обучились искусству ареста, хотя дело это самое простое. Уж что-что, а свет в помещении надо включать сразу, от этого арестуемый теряется.

Свет зажегся, зато листок исчез. Ну-ну.

– Собирайся, – велел мне обладатель знакомого голоса.

Теперь я узнал его. Это был рослый рыжий парень по имени Юхан, а фамилию его я никогда не знал за ненадобностью. Просто один из головорезов Рамона Данте, удачливый, выживший в войне с метрополией, а впоследствии уцелевший во время Беспорядков и чисток. Не только уцелевший, но и удержавшийся на плаву и даже, вероятно, преуспевший в делании карьеры. Все спецслужбы на свете построены так, что лишь высшее их руководство подбирается по принципу личной преданности, и это удобно: перемена государственной власти обычно приводит лишь к устранению верхушки, не затрагивая основу конструкции. Рамон был уволен, а может, даже и убит где-нибудь по-тихому, его место занял кто-то другой, последовали незначительные кадровые перестановки – вот и все. Для хорошо отлаженной машины этого достаточно, а Рамон с его хитрым крестьянским умом сумел построить неплохую машину.

Интересные все же вещи творит с нами время! Не знаю более безжалостного преобразователя всего и вся. Оба мы – я и Юхан – были бойцами, дрались с землянами бок о бок и воображали, что не изменимся после победы, а что теперь? Я стал шпионом метрополии и мусорщиком Ореола, Юхан служит Игнатюку точно так же, как прежде служил Гергаю, последние же двое готовы переплюнуть друг друга в готовности сдать все наши завоевания ради поддержки со стороны Земли! Каждый нашел свое место, лишь народ, как обычно, остался в дураках. И жаль его, и понимаешь холодным умом: так ему и надо. Что заслужено, то и получено.

Одеваясь, я вторично потребовал, чтобы мне показали постановление об аресте, и Юхан сделал вид, что не слышит меня. Я повторил свое требование громче.

– Заткнись, Шмидт, – лениво посоветовал мне Юхан, – не то заткнем.

– Без постановления, выданного по всей форме, я буду считать себя не арестованным, а похищенным, – заявил я.

Как и следовало ожидать, в ответ последовал глумливый смешок: кому, мол, какое дело до того, кем ты будешь себя считать? Не сотрясай, мол, воздух и не прикидывайся насилуемой девственницей, ты имеешь дело не с полицией, что и сам прекрасно понимаешь. К чему весь этот глупый ритуал с показным возмущением насчет попранных прав и свобод?

Когда я оделся, мне было велено сесть на стул и сидеть смирно. Юхан не сводил с меня глаз, в то время как трое других перетряхивали всю квартиру. Обыск занял у них целый час. Ума не приложу, что они хотели найти. Шифровальную таблицу? Она сидела в моей памяти. Чемодан с деньгами на вербовку агентов? Сами по себе деньги ничего не доказывают. План захвата президентского дворца с тщательно нарисованными красными и синими стрелками? Даже не смешно.

– Пошли, – сказал Юхан, когда обыск помещения и моей одежды был окончен. – И давай без глупостей, договорились?

– Одну большую глупость я уже совершил, – усмехнулся я.

– Какую? – заинтересовался Юхан.

– Родился на Тверди.

– Руки протяни, – ответил на это мой бывший собрат по борьбе за независимость.

На запястьях защелкнулись наручники. Меня свели вниз по лестнице и втолкнули в машину с закрашенными окнами. Слева от меня сел один мордоворот, справа стеснил меня другой. Поехали.

– Ну хорошо, – сказал следователь. – Оставим пока в стороне вопрос о том, чем ты занимался целый год вне Тверди. Не будем пока говорить и о том, чье задание ты выполнял и в чем оно заключалось. Это в общем-то мелочи. Возможно, нам и не придется к ним возвращаться, если ты дашь честный и откровенный ответ еще на один маленький вопрос: каким путем ты вернулся на Твердь?

– Через Врата. – Я даже плечами пожал, имитируя легкое недоумение.

– Допустим. Через какие Врата?

– По-моему, у нас на Тверди одни Врата, те, что в столице, – сказал я.

– Тебе не хуже меня известно, что бывают еще индуцированные гиперканалы. Не изображай идиотика. Ты по-прежнему утверждаешь, что вернулся на Твердь законным путем, как всякий добропорядочный гражданин, и проходил через единственные легальные Врата со всеми полагающимися процедурами досмотра и регистрации? Это твой ответ?

– Это мой ответ, честный и откровенный, – сказал я с легкой издевкой. – Если на въездном контроле что-то напутали, то при чем тут я?

Следователь укоризненно покачал головой.

– Там не могли напутать. Новая система контроля этого не позволяет. Ты не в курсе? Сказать тебе, со сколькими людьми тебе пришлось бы войти в сговор и сколько взяток сунуть, чтобы проникнуть на Твердь сквозь Врата так, чтобы о твоем прибытии не осталось никаких документов? Можешь поверить на слово, это не выход для того, кто не хочет афишировать свое прибытие. Поэтому ты либо скажешь мне сейчас, каким путем ты проник на Твердь, либо я передам тебя своему коллеге. Вряд ли это доставит тебе удовольствие.

Ну вот, наконец-то. Допрос продолжался уже несколько часов, а угрозы пошли в ход только сейчас. Я ожидал, что они начнутся гораздо раньше, а может быть, контрразведка Игнатюка сразу перейдет к форсированным методам допроса. Собственно, это даже не допрос, поскольку никаких вопросов форсируемым не задают, а обрабатывают клиента молча. На многих это производит неизгладимое впечатление. Фонтан красноречия практически гарантирован, а то, что он перемежается звуками, не несущими никакой смысловой нагрузки, не суть важно.

Почему-то за меня взялись иначе – то ли считали важной шишкой, то ли, что вероятнее, копали под Варлама и прочили меня в добровольно раскаявшиеся сообщники, то ли еще что. Гадать в таких случаях можно долго, а ответ подчас приходит с фатальным опозданием.

– Я уже все сказал, – заявил я.

Следователь отер со лба пот.

– Я так не думаю. Ты влип в скверную историю, Ларс Шмидт. Повторим сначала? Более года назад ты отправился через Врата на Прииск в качестве носителя «темпо» вместе с группой марциан. Мы знаем, что марциане, такие же носители «темпо», как и ты, перестали представлять какой-либо интерес для спецов на Прииске спустя две-три недели после прибытия. Некоторые из них вернулись обратно к нам. Мы знаем, что на Прииске ты с самого начала был отделен от марциан. Смотри, как странно получается: ты отсутствуешь на Тверди больше года, затем возвращаешься неким тайным путем, навещаешь Варлама Гергая… И ты еще хочешь, чтобы к тебе не возникло вопросов?

– Ничего бы не имел против, – ухмыльнулся я.

– Какое у тебя задание? – рявкнул следователь.

– Задание? – Я изобразил на лице величайшее удивление. – Я просто в отпуске. Отдыхаю.

– От какой работы?

– Подопытная зверушка – вот моя работа. Анализы и тесты. А почему со мной так долго возятся – спросите научников с Прииска. Наверное, дело в том, что я не был темпирован с самого рождения, как марциане, а впрочем, не знаю.

– Не валяй дурочку, Ларс, – посоветовал следователь, – не то за тебя возьмутся иначе. Я даю тебе шанс, а ты ведешь себя глупо, очень глупо. Тебя все равно заставят говорить, и ты нам все расскажешь. Ментоскопирования не будет, мы ведь бедная планета. Есть просто специалисты… ну, ты знаешь. Старые методы надежны, только очень уж негуманны. Через сутки мы узнаем все, а ты будешь молить, чтобы тебе позволили умереть. Ты же разумный человек, Ларс, ну сам подумай, стоит ли доводить до крайностей? А?

– Не стоит, наверное, – искренне сказал я.

Следователь оживился.

– Ну вот и хорошо. Приятно иметь дело со здравомыслящим человеком. Расскажи-ка мне все с самого начала… И поподробнее.

– Пожалуйста. Я родился на маленькой ферме под Степнянском, к юго-востоку от города. По отцу, а равно и по матери мой род восходит к первопоселенцам. Один из моих прапрадедов был важной шишкой: дважды избирался старостой нашего округа. Другой мой прапрадед первым ввел в наших краях шестипольную систему земледелия. Моя прабабка вышла замуж за…

Следователь звучно стукнул ладонью по столу.

– Наплевать на прабабку! К делу! К делу!

– Отчего же наплевать? Во-первых, она была достойной женщиной, во-вторых, ее давно нет в живых, а плевать на могилы в наших краях не принято, а в-третьих, если рассказывать с самого начала и поподробнее…

– Издеваемся? Тянем время?

– Разве Господь создал его в недостаточном количестве? К чему эта экономия?

– Я желал тебе добра, – с отвращением сказал следователь, – да, видать, не в коня корм. Ну что ж, не говори потом, что ты не сам выбрал свою участь… Или, может, передумаешь? Даю тебе еще один шанс.

– Так как мне рассказывать: с самого начала и поподробнее – или покороче?

– Попробуй покороче.

– Хорошо. Я родился. Учился. Не женился. Воевал. Еще не умер…

– И не надейся умереть быстро, – подхватил следователь. – Ладно, я понял. Ты выбрал.

С отвращением собрав бумаги, он вышел, а его место занял мордоворот, скучавший до сей минуты в углу. Первый же удар сломал мне нос и не сбил на пол только потому, что деревянный стул был сработан на совесть и накрепко привинчен к полу, а мои скованные руки находились позади его спинки. Но мотнуло меня крепко, даже странно, что не сломало шейные позвонки, а боль была такая, что в глазах вспыхнуло и разом потемнело. Второй удар разбил мне губы.

– Это только для разминки, – сообщил мне из темноты Юхан. Я не видел его, но узнал голос. – Ну что, Ларс Шмидт? Ты по-прежнему намерен вести себя глупо?

– Непременно, – прошепелявил я разбитыми губами, плюнув кровью на звук.

Еще два удара обрушились на мое лицо, а затем мордоворот деловито спросил, обращаясь к Юхану:

– Волчьи жуки или бурые черви?

Секунду-другую Юхан решал, с чего начать. Затем определился:

– Черви.

Хрен редьки на слаще, а почечные колики и зубная боль могут одинаково заставить человека выть и лезть на стену, хотя это совсем разные боли. От укуса волчьего жука боль адская, но в общем это обыкновенная нестерпимая боль, зато жвалы бурых червей заставляют укушенного думать, что его сунули в огонь и поджаривают по методу тех одетых в коричневые балахоны ребят, что звались инквизиторами. Я похолодел и, честно говоря, едва не смалодушничал. Не какая-то там особая твердокаменность выручила меня, а обыкновенная логика – оказывается, я еще был способен к ней. Стоит мне начать говорить, положение мое только ухудшится, да и что я расскажу? О работе на разведку метрополии? Допустим. Это будет им интересно, хотя для меня это верный и не самый приятный конец. Но если уж я начну болтать, из меня вытащат и сведения об Ореоле, о работе мусорщика, о черных кораблях… Мне не поверят, потому что поверить в это нельзя, и снова пойдут в ход бурые черви, волчьи жуки или, может, что-нибудь похуже.

Никто не должен тешить себя иллюзиями, попав в лапы контрразведки и отказавшись сотрудничать после первого сделанного предложения. Лучше всего убить себя сразу, для этого есть несколько верных способов, например задержка дыхания, потому что в противном случае смерть все равно неизбежна, только перед ней намучишься, а говорить тебя все-таки заставят. Я знал это так же верно, как то, что мусорщик вне корабля беспомощен ровно в той же степени, в какой беспомощен обыкновенный человек, вынужденный полагаться только на себя. Корабль не дрессированная собака и не придет на помощь хозяину по зову или без зова. Вилли опрометчиво предоставил меня моей судьбе, да и сам-то я хорош! Мне уже был преподан наглядный урок, и я плохо его усвоил. Могущество сужает кругозор иначе, чем беспросветная бедность, но все-таки сужает. Оно делает людей беспечными. Кто я без корабля? Никто. И скоро умру.

Умирать, правда, не хотелось. Я должен был задержать дыхание и, помучившись немного, обрести вторую жизнь в Ореоле. Вряд ли Юхан сумел бы помешать мне. Я знал, как прекрасна та, вторая, жизнь, мне показали ее. И все же я не хотел умирать так рано. Не хотел, хоть и знал, что мне предстоит.

Надежда есть всегда, вот в чем вся подлость. Нерациональная, глупая, вредная и так далее, надежда тешит человека иллюзиями, веля ему жить, когда жить ему уже не надо. Так уж устроен человек – на свою беду и к большому удовольствию контрразведки. Борьба до последнего вздоха за личное существование не всегда хороша даже для животных, что уж говорить о человеке.

– Не передумал еще? – Голос Юхана донесся до меня как бы издалека и вдобавок сквозь вату. Я обнаружил, что не вижу в тумане перед собой ни его, ни пыточных дел мордоворота. Значит, будут кусать сзади, в руки или шею.

Ожидание жуткой боли немногим лучше самой боли – во всяком случае, так мне казалось до тех пор, пока к моему правому запястью не приложили первого бурого червя. А когда это случилось, я пересмотрел свою точку зрения. Червь был отборный, его укус походил на прикладывание к коже раскаленного уголька не более, чем лужа напоминает океан. Несколько мгновений я терпел, оставаясь еще человеком, затем я стал лишь песчинкой на дне океана боли.

Кажется, я орал. Не знаю. Вероятнее всего, орал, вопил во всю глотку и дергался, но кого интересуют эмоции песчинки? Потом наступила пауза, я начал всплывать со дна океана и всплыл ровно настолько, чтобы понять: сейчас все повторится сызнова. И еще раз. И еще. Ровно столько раз, чтобы я стал безвольной медузой, согласной на все.

Вопросов мне не задавали – ждали, когда я сам начну выкрикивать сквозь слезы и сопли все, что от меня требуется. А червей они нарыли столько, что могли бы закусать ими насмерть старого толстопята с дубленой шкурой.

Был и второй червь, и третий, и так далее. На втором я орал, это я точно помню, но не сказал ничего членораздельного, кроме нескольких грязных ругательств, а на третьем я, к моему удивлению, вообще не раскрыл рта, хотя едва не сломал зубы, скрежеща ими. Но боль была уже не та, это я мог сказать точно. Сознания я не терял, и мир не делал попыток померкнуть. Четвертый и пятый черви (меня угостили ими одновременно в оба запястья) произвели на меня не большее впечатление, чем обыкновенные угольки, выскочившие из костра пять минут назад и уже едва тлеющие.

Я даже удивился – и в первую очередь тому, что вновь обрел способность удивляться.

Шестого червя я почти не почувствовал. Юхан запрокинул мне голову, заглянул в глаза.

– Нештатный случай, – буркнул он мордовороту.

– А? – отозвался тот, как бестолковая деревенщина. – Чего?

– Того! Парадоксальная реакция организма. Мы даром теряем время, этому подонку не больно. – Юхан грубо выругался.

– Дадим ему попробовать волчьего жука? – с энтузиазмом отозвался мордоворот.

– Я тебе сейчас что-то другое дам попробовать! Бери его и галопом волоки в медблок. Если он окочурится по дороге, спрошу с тебя. Медикам передашь: если он окочурится у них на руках, спрошу с них. Живо!..

Мое тело не почувствовало, как его волокли. Оно стало деревянным, а у дерева плоховато с чувствительностью. Но я все видел, все слышал и соображал настолько хорошо, насколько может соображать человек, которого только что поедом ели бурые черви. Не только Юхан – я тоже не понимал, что со мной случилось. В детстве меня не раз кусали бурые черви, и я точно знал, что какой бы то ни было пониженной чувствительностью к их укусам я не страдаю (а было бы неплохо обзавестись такой «хворобой»!). И дело тут не в количестве укусов – их количество всегда переходит в качество лишь в том смысле, что нестерпимая боль становится запредельно нестерпимой, сводящей с ума. Исключений я не знаю. Если кого парализует, то он будет съеден червями заживо и сполна прочувствует все, что ему положено прочувствовать, пока долгожданный болевой шок не прекратит мучения бедолаги. Бесспорно, приятно в таком деле хоть немного побыть исключением, однако в чем его причина? Не в том ли, что после моих экспериментов с конструированием тела мой организм уже не совсем тот, что был раньше?

Возможно. Но если это так, то в чем механизм этой причины и как он работает? Я хочу знать. И почему Вилли не предупредил меня о возможных последствиях?

Глава 3

В детстве я хотел знать все. Став постарше, начал довольно спокойно воспринимать тот очевидный факт, что в мире – не в житейской банальности, а в том мире, который называется Вселенной, – предостаточно того, чего я не знаю и о чем не узнаю никогда в жизни. С этим следовало смириться, и я смирился. Человек не бог, чтобы все знать, но он и не амеба, чтобы не знать ровно ничего. Если человек – деталь Вселенной, то он, как всякая деталь, должен знать свое место и не просить большего. Но уж свое-то он должен получить! Нормальный инженерный подход, другого я не знал и знать не желал. Любая загадка, случающаяся с человеком и окружающими его вещами, должна иметь объяснение, и если его нет, то это непорядок, подлежащий устранению. А как иначе?

Так что я и радовался тому, что избавлен от мук хотя бы на время, и был крепко озадачен. Может, Юхан ломает комедию?.. Не похоже. Эхо-слизню понятно, что я подозреваюсь в шпионаже в пользу метрополии, а это серьезно. Пусть Твердь и Земля подписали договор, пусть Твердь формально считается протекторатом и на деле зависит от Земли очень во многом, пусть Твердь вступила в Лигу Свободных Миров, где пытаются верховодить опять-таки земляне, – это еще ничего не значит. Шпионаж есть шпионаж, даже если он ведется в пользу закадычных друзей. Это первое. А вот второе: Варлам Гергай, конечно, политический труп и никогда не поднимется, что бы он о себе ни мнил, но Игнатюк наберет очки, если окончательно смешает его с грязью, пришив дело о шпионаже в пользу Земли. С вероятностью процентов в девяносто тут и кроется главная пружина этой местечковой интриги. Ладно. Пусть карлики играют в игры карликов. Жаль, что я затесался в их игру, да так уж получилось. Сам виноват, конечно, надо умело легендировать любую мелочь, меня этому учили, а я возомнил себя сверхчеловеком… Ладно, проехали. Если повезет, то как-нибудь вывернусь, а я везучий. Непонятно другое: что происходит с моим телом и по чьей вине?

Я думал об этом, когда вспотевший от усердия мордоворот сдал меня на руки медикам. Я продолжал думать об этом, когда последние поместили меня на каталку и захлопотали вокруг, как муравьи вокруг матки. Меня совали под какие-то аппараты, самому мне с хрустом совали иглы в вены и без хруста катетеры во все естественные отверстия, а я думал. Я продолжал думать об этом и много времени спустя, когда меня наконец оставили в покое.

В медблоке, куда меня поместили, не было и намека на окна – по всей видимости, он находился ниже уровня земли. Тускло светились огоньки на громоздких приборах и худо-бедно разгоняли тьму. Если не считать капельницы и проводов, тянущихся от присосок на моем теле к приборам, я не был зафиксирован. Никаких ремней, никаких наручников. Мне просто сделали обездвиживающий укол. Прошло, наверное, полночи, прежде чем я смог пошевелить кончиками пальцев и уверился в том, что к утру смогу нормально двигаться. Впрочем, что толку? Как выбраться из запертого медблока, затем из подземной тюрьмы, а затем и из здания? Никак. Невозможное – невозможно.

А жаль.

Я все же попытался заставить тело слушаться. Довольно глупое занятие в моем положении, но все-таки чуточку более умное, чем просто лежать бревном, предаваясь ненужным размышлениям, от которых один шаг до еще более ненужной жалости к себе, любимому.

Мысленный приказ шевельнуть правой рукой – и никакой реакции. Естественно. Новый приказ, категоричнее первого, и еще один… Я представлял себе, что мне надо приподнять громадный камень, очень надо, под ним прячется узкая расщелина, куда полезла Дженни за редким видом твердианского лишайника, а скатившийся с горы камень завалил ее, и его непременно надо убрать, иначе Дженни задохнется там внизу, в темноте и ужасе, напрасно призывая меня на помощь…

Нет ничего полезнее хорошей мотивации, пусть даже она выдумана от начала до конца. Какая такая Дженни? Нет Дженни. Она вернулась на Землю и, конечно, постаралась забыть Твердь как дурной сон. А заодно и меня как часть Тверди. Ну и пусть. Важно, что я ее не забыл.

Средство помогло: задолго до конца ночи я уже сносно владел руками, ногами и всеми прочими частями тела, где есть мышцы. Разумеется, первым делом я слез с каталки и даже, как ни странно, не упал при попытке сделать шаг. Тело медленно, но верно наливалось силой. Правда, мне показалось, что я стал выше ростом, но я приписал это тому очевидному факту, что просто-напросто хуже держу равновесие, – вот мне и мерещится, что центр тяжести сместился вверх. Не так-то просто обрести подвижность раньше, чем велит медицина, и притом обрести ее в полном объеме со всеми функциями. Впрочем… моя каталка показалась мне какой-то низковатой, потолок тоже не был особенно высок, да и запертая металлическая дверь, казалось, была рассчитана на людей пониже меня ростом. Галлюцинирую? Странные это галлюцинации, вернее, не галлюцинации вообще, а кажущееся искажение масштабов окружающих предметов. Я порылся в памяти, стараясь выудить оттуда, как называется эта аномалия восприятия и как с ней бороться, однако ничего не выудил. Вероятно, их там никогда и не было.

Ладно. Незачем забивать себе голову ерундой. Я мог ходить и совершать всякие другие действия, но не мог выйти на свободу. Этот недостаток следовало устранить.

Как?

Хороший вопрос. Напасть на первого вошедшего в медблок эскулапа и взять его в заложники? Не выйдет. Во-первых, в этой конторе запросто пожертвуют каким-то там медиком, а во-вторых, он просто так сюда не войдет. Разумеется, тут есть система наблюдения. Может быть, за мной и сейчас кто-нибудь наблюдает.

Я поискал глазами по стенам и, конечно, ничего не нашел. Неудивительно. Техника на Тверди не та, что на развитых планетах, и очень медленно развивается, но что стоит закупить хотя бы на Земле обыкновенный ширпотреб шпионского и контршпионского назначения? Вроде дешевка, а без специальной аппаратуры мне его вовек не найти.

Может быть, симулировать сердечный припадок и действовать по обстоятельствам? Хм… Наобум, без плана, без оружия?..

Ничего, что сошло бы за оружие, в медблоке не имелось, разве что можно было соорудить удавку из проводов и шлангов. Помимо каталки и массивных – не приподнять – приборов имел место металлический шкаф. Я подошел к нему и едва не закричал.

Из полированной дверцы шкафа на меня смотрел другой человек.

Иное лицо. Иной рост. Иной цвет волос. Глаза стали желтыми, как у кота, – я даже удивился тому, что зрачки остались круглыми, а не превратились в щелевидные. Масса иных трансформаций калибром помельче… Это был не я. В полированном металле отражался кто-то другой, не шибко нравящийся мне. Хотя вопросы симпатий и антипатий волновали меня в данный момент очень мало.

Это был шок! Это был удар. Когда я превращал себя в кошмарную тварь, я делал это сам и притом по своему собственному проекту – теперь же за меня взялся кто-то другой. Не укусы же бурых червей изменили мой фенотип! Пусть я остался человеком, однако трансформация по своей воле и по чужой – очень разные вещи и очень по-разному бьют по психике. То, что случилось со мной, потрясло меня настолько, что я даже не сразу возмутился: на каком основании кто-то вмешивается в мое, личное и сокровенное? Это в тысячу раз хуже, чем обнаружить, что кто-то посторонний копался в моих вещах и все перевернул. И хотя я догадывался, что хорошо знаком с этим «кем-то», открытие не обрадовало меня. То, что я полагал невозможным, оказалось не только возможным в принципе, но и до отвращения реальным.

– Ну и рожа! – пробормотал я, еще раз вглядевшись в отражение моего нового лица.

Оно мне не нравилось, хотя уродливым точно не было. Пожалуй, в нем была этакая мужественная красота, и все равно я не признавал это лицо своим, хоть тресни! А причина была проста: не я его выбрал. Кто-то – скорее всего Вилли, а может быть, биотоки моего подсознания, уловленные кораблем, а может, и сам корабль по собственному почину – покусился, и успешно, на мою свободу быть самим собой! Это было нестерпимо. Уж не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я опомнился от первого потрясения и начал сквернословить.

Да, да, теперь я уже понимал, что не брошен на произвол судьбы и, по всей вероятности, теперь-то уж как-нибудь выкручусь, но это не радовало меня! Можете не верить, но хороший шанс спастись стоял в моей шкале ценностей ниже понятий о личной свободе. Неужели я из числа тех навязших в зубах хрестоматийных героев, для кого свобода воли дороже личной шкуры? Даже думать об этом не хочется. Я был таким когда-то и, к счастью, перестал.

Не знаю, сколько времени я потратил впустую на ругательства и зубовный скрежет, прежде чем сделал единственно разумное: вернулся обратно на каталку, вытянулся во всю длину и попытался думать. Еще дважды я вскакивал и подбегал к шкафу, дабы убедиться, что новая личина приросла ко мне накрепко, а потом все-таки успокоился. Итак, что мы имеем? Гипотеза первая: у меня появились новые возможности управления собой. Гипотеза вторая: Вилли не бросил меня, но не в состоянии пока вытащить и сделал то, что мог. Моя внезапно проявившаяся низкая чувствительность к укусам бурых червей одинаково хорошо ложилась в обе гипотезы. Нежданная трансформация моего внешнего облика – тоже. Новую личину мог задать как Вилли, так и мое подсознание. А больше не произошло ничего такого, что помогло бы мне остановить выбор на какой-нибудь одной гипотезе из двух.

Надеясь на лучшее, готовься к худшему – это полезное правило никто еще не отменял. Я решил, что разумнее вести себя так, как будто никакого Вилли и никакого Ореола не существует вообще. Но блеф – о, это совсем другое дело! Я едва удержался от смеха, представив себе завтрашнее – то есть уже сегодняшнее – шоу. Поглядим, поиграем… Для начала, конечно, вырядимся дурачком – толку от этого будет мало, зато удовольствие мне обеспечено. Ха-ха. А что обеспечено Юхану?

Тоже поглядим. И если можно будет сделать так, что ему придется плохо, надо это устроить. Юхан меня разозлил. Подставлять ему вторую щеку меня как-то не тянет.

И еще вопрос: кем назваться? Во время учебы на Земле я на время стал Винсентом… Ладно, пусть будет Винсент. Имя не без претензии на аристократизм и довольно редкое на Тверди. А фамилия?.. Некоторое время я перебирал тысячи и тысячи вбитых в мою память менторедуктором фамилий самых разных людей в диапазоне от монархов и президентов до знаменитых террористов и серийных убийц, причем подошел к выбору столь серьезно, как будто фамилия и впрямь имела значение. Так, наверное, приговоренный Конвентом французский аристократ, готовясь взойти на эшафот, переживал, что он плохо выбрит, а на носу давеча вскочил прыщик. Сравнение рассмешило меня и навело на мысль о французских уголовных корнях. Картуш? Видок? Равашоль? Ландрю? А почему бы не Менигон? Была такая террористка, Натали Менигон, двадцатый век. Винсент Менигон? Гм… Ну, пусть я буду называться Винсентом Менигоном, почему бы нет. Самому не противно, и этой причины вполне достаточно.

Главный тип из местной медицинской банды, разумеется, ошалел, увидев, что вместо вчерашнего пациента каталку занимает незнакомый дылда. Он ошалел настолько, что потребовал объяснений от меня и только потом куда-то кинулся. Десять минут спустя я тупо моргал, отвечая на вопросы Юхана и давешнего следователя, и вовсю наслаждался представлением.

– Ты по-прежнему утверждаешь, что тебя зовут Винсент Менигон?

– Да, это мое имя.

– Кто ты? Откуда? Как попал сюда?

– Не знаю. Не помню.

– Вот как? А что ты вообще помнишь?

– Свое имя. Еще… нет, больше ничего не помню. Меня зовут Винсент Менигон. Ничего не знаю. Ничего не помню. У меня… эта, как ее… нет, не помню… Амнезия, вот! Вспомнил.

– Может, ты вспомнишь и Ларса Шмидта?

– Как-как? Ларса Шмидта? Кто это?

– Под дурачка выделываешься? Где Ларс Шмидт?

– Понятия не имею. Да кто он такой?

– Шутки с нами шутить вздумал, голубчик? Здесь и не таким умникам развязывали языки. Как насчет волчьих жуков или бурых червей – на выбор? На наш выбор. Будешь говорить?

– Я согласен поговорить на любую тему.

– Как твое имя?

– Винсент Менигон.

– Как ты оказался в медблоке?

– Не помню.

– Куда девался Ларс Шмидт?

– Не знаю, о ком идет речь.

– Ты гражданин Тверди?

– Не знаю. Может быть.

– А может, ты прибыл на Твердь через незаконный гиперканал?

– Не помню, чтобы я совершал что-либо противозаконное.

– Ага! Значит, свои поступки добропорядочного гражданина и патриота ты помнишь?

– М-м… Боюсь, что нет.

– Скотина! Откуда ты взялся?

– Хороший вопрос. Я уже час жду, когда кто-нибудь придет и расскажет мне об этом. Вы ведь не знаете?

– Мы о тебе, гнида, знаем больше, чем ты думаешь!

– Если знаете, то рассказали бы, а? Знать и молчать – разве это хорошо? Мне ведь тоже любопытно, кто я такой, в данном вопросе я заинтересованное лицо…

Допрос напоминал старую лошадь, монотонно ковыляющую по орбите вокруг колодца с примитивным водоподъемным устройством. Только воды в колодце не было, кляча вертела колесо вхолостую. Следователь утирал платочком пот со лба. Юхан то бледнел, то багровел, и тогда жилы на его физиономии и шее готовы были лопнуть. Жаль, что не лопнули.

Но зато лопнуло его терпение, и я получил кулаком по морде.

– Ну как, теперь вспомнил?

Я заявил, что не понимаю причины такого грубого обращения со мной, и, разумеется, получил добавку.

– Теперь вспомнил? Или надо еще освежить твою память?

– Будь так любезен. Если эта лечебная процедура пойдет мне на пользу, то…

Юхан не стал сдерживаться. Следователь завопил, что Юхан все испортит своими топорными методами, но тот не обратил на него внимания. Моей голове досталось не меньше десятка полновесных ударов. Последний из них отправил меня в нокдаун, почти отключив на несколько секунд.

– Ты у нас заговоришь, дерьмо кошачье, у нас и глухонемые разговаривают…

Моя новая голова оказалась крепкой. В глазах прояснилось, и вылезла из мозга тупая игла. Вскоре я пустил допрос по новому кругу, что оказалось нетрудно, а сам принялся анализировать. Бесспорно, пройдет не очень много времени, прежде чем ко мне будут применены либо волчьи жуки, либо бурые черви, либо и то и другое сразу. О реакции моего нового организма на их укусы я не имел никакого представления. Ну, допустим наилучший вариант: я ничего или почти ничего не почувствую. Или даже как вчера: сначала мне придется скверно, но потом чувствительность к укусам постепенно исчезнет. При мысли о вчерашнем я чуть не задрожал: боль-то была адская. А что если мой новый организм поведет себя под пыткой штатно, без всяких там парадоксальных реакций? Или при всей бедности Тверди в контрразведке все-таки имеется хотя бы один примитивный ментоскоп?

Вообще-то существует немало способов развязать язык самому стойкому человеку. Это страшно. Мне придется либо умереть, либо разговориться. О чем думает Вилли, какую он ведет игру? Конечно, если эту непонятную игру ведет именно он, причем сознательно… Ведь может быть и так, что мои метаморфозы – не более чем реакция черного корабля на пьяные сны его командира…

Не знаю, есть ли на свете любители делать выводы при заведомой нехватке исходных данных, но я к ним точно не отношусь. Моих способностей к анализу обычно хватает ровно настолько, чтобы придерживаться здравого смысла. А он говорил мне, что надеяться мне надо в первую очередь на себя самого. Ведь если бы Вилли хотел меня спасти, то уже сделал бы это. При возможностях черного корабля – самая плевая задача! А если он и впрямь может влиять на меня на расстоянии, то почему бы ему не вмешаться еще разок? Как? Не знаю. Выбор за ним. Я не имел бы ничего против вновь превратиться на время в жуткую тварь, созданную моим инженерным воображением. Юхану со следователем пришлось бы пережить не самые приятные – зато последние – моменты в их жизни.

Мне пришлось испытать разочарование: ни с моим телом, ни с моим разумом, ни с геометрией комнаты для допросов, ни с метрикой пространства не случилось ничего интересного. Зато меня ждало удивление: допрос был внезапно прерван. Ни новых кругов старой клячи, ни волчьих жуков, ни бурых червей, ни ментоскопа. Юхан просто вызвал конвойного и приказал отвести меня в камеру такой-то номер. Наверное, ему требовалось время, чтобы прийти к каким-то выводам.

Меня отвели в камеру. Можно было ожидать, что мне дадут время подумать о моем поведении в компании рецидивистов, но камера оказалась одиночной, в чем я усмотрел хороший признак. Юхан определенно задумался, и спектр его мыслей оказался достаточно широк – для костолома, я имею в виду.

Впрочем, кого бы на его месте не озадачило бесследное исчезновение одного арестанта и появление на его месте другого? Или, точнее, превращение Ларса Шмидта в Винсента Менигона – об этом-то Юхан догадывался. Что главное для него в такой ситуации? Не сглупить. Понять, с чем столкнулся, и сделать шаг в верном направлении. Выбор верного курса стоит потери темпа.

Разумеется, в камере было тесно и душно – я и не ждал ничего другого от узилищ родной планеты. Был там, однако, засаленный деревянный топчан, и никто не воспрепятствовал мне завалиться на него. Только пятки пришлось задрать на стену – мой новый рост не соответствовал длине лежанки.

Я спал сном младенца, когда в допотопном замке стальной двери моей камеры с мерзким скрежетом провернулся допотопный ключ. Конвойный велел мне выходить. Он был насторожен, как дикий кот, обнаруживший на своей охотничьей территории семейство толстопятов, и заставил меня проделать все положенные манипуляции: лицом к стене, руки за спину и так далее. Я без возражений выполнил требуемое.

Опять была ночь – в здании без окон я все равно чувствовал это. Пройдя коридором мимо длинного ряда стальных дверей, я повернул было направо.

– Стоять. Налево.

Меня вели не туда, где днем снимали допрос. Становилось все интереснее и, пожалуй, веселее. Рыбка клюнула?

Посмотрим.

– Этот кабинет не прослушивается, – сказал Юхан. – У нас не очень много времени, так что не будем его терять. Сейчас без записи и протокола ты расскажешь мне, на кого ты работаешь и как тебе удалось поменять личину. Версия о ловкой подмене одного клиента другим – для недоумков. Ты Ларс Шмидт, а никакой не Винсент Менигон. Лови свой шанс, дружище Ларс, другого шанса не будет.

– У кого не будет? – спросил я, изображая тупицу.

– У тебя, конечно. Впрочем, не стану пудрить тебе мозги, у меня тоже не шибко много простора для маневра. О том, что ты у нас в гостях, знает уже и Игнатюк. Я могу либо раскручивать тебя до конца – вероятно, твоего, – либо… принять иное решение. Варианты можно проработать чуть позже, не в них суть. В моих силах устроить тебе освобождение – законное или побег, это тоже не суть. Условие: я хочу быть принятым в дело. Идет?

Просто и откровенно. Нечасто мне приходилось видеть перед собой такого откровенного первосортного ренегата. Я прямо залюбовался. Те предатели, что служили землянам во время интервенции, были почти сплошь слабовольными людишками, ничтожествами с гипертрофированной завистью к более успешным соотечественникам. Ребята Рамона Данте не церемонились с ними и плевались потом: тьфу, слякоть! Если сумел предать, умей хотя бы умереть достойно, не ползая в ногах и не канюча о пощаде!

Этот принадлежал к иной породе. Сами же мы и вывели эту породу, после войны она возникла с непреложной закономерностью. Не слабые, нет, скорее, даже сильные, особенно во власти и вокруг оной, они цепко сели на свои места, ревниво охраняя свой личный кус и мечтая о кусе размером побольше. Если они и имели когда-то более важную цель, чем личное преуспеяние, то теперь либо давно забыли о ней, либо вспоминали лишь изредка, обязательно про себя и с конфузливым смешком, как вспоминают о сделанной в людном месте непристойности. Немедленно они принялись жрать друг друга и сожрали многих, в том числе Рамона Данте, который не то чтобы задержался в развитии, а просто поставил не на ту лошадку. Да что там, мой отец и моя мать тоже принадлежали к этой древней человеческой разновидности! Да и я, наверное, со временем стал бы таким же, не нанеси Ореол удар по Марции, с чего, собственно, все и закрутилось…

Ладно, кем я стал – об этом потом, но Юхану почти удалось удивить меня. Я сразу понял, что особенной игры с его стороны нет, да и куда ему тягаться со мной в играх! Он действительно желал быть «принятым в дело», не имея даже минимального представления о том, что это за «дело» такое. После моей метаморфозы он, как и ожидалось, что-то такое проанализировал, как умел, и понял главное: я представитель более могущественной силы, чем его непосредственное начальство, более могущественной, чем сам Игнатюк, а может, и более могущественной, чем спецслужбы метрополии. Даже на Прииске лучшие биотехники человечества, умеющие радикально изменить не только фенотип, но и генотип человека, бессильны сделать это за несколько часов. Юхан понял, что случайно прикоснулся не просто к силе, а к Силе, возжелал примкнуть к ней и теперь ждал ответа, не очень искусно скрывая волнение.

– Одно условие, – сказал я.

– Вот как? – Юхан заинтересовался. – Условие?

– Ты вообразил, что только тебе позволено ставить условия? – проговорил я с хорошо дозированной ленцой. – Очнись, мальчик. Сообрази, против какой силы ты едва не вздумал переть. Тебя разотрут, как клопа, и не заметят. Твое счастье, что я помню тебя по партизанскому лагерю. Рамон бы подошел лучше, но годишься и ты, так что я замолвлю за тебя словечко. Но перед этим я из тебя котлету сделаю. Голыми руками. Можешь защищаться. Один на один, без оружия и без правил. Устраивает?

– Ха! – сказал Юхан. – Ты серьезно?

– Более чем.

– Тогда посмотрим, кто из кого сделает котлету.

– Я из тебя. Сомневаешься? Зря.

Чтобы тебе поверили – подари перспективу. Азбучная истина. Юхан, кажется, поверил. Глупцу достаточно посулить златые горы и бесхозные гаремы – Юхан клюнул на перспективу быть битым. Все-таки он был не очень умен.

А я не был достаточно великодушен, чтобы простить ему бурых червей.

– Ладно, к делу… – проворчал Юхан. – Прямо отсюда тебя перевезут в нашу лечебницу для психов. Там есть кое-какая аппаратура для копания в мозгах, так что попадать тебе туда не нужно. С площади Победы машина свернет на улицу Сопротивления и притормозит на повороте в переулок Согласия, там на углу перекопано… На, держи.

И в руку мне легла маленькая, похожая на винтовочную пулю капсула.

Глава 4

Парализатор. Обыкновенный одноразовый парализатор. Направь капсулу острым концом на противника, сдави ее в пальцах – и недруг будет парализован на полчаса-час. Похоже на слабое воздействие летаргатора, хотя принцип тут иной. Противник хлопнется оземь, а капсула тотчас распадется в мельчайшую пыль, да и та очень скоро испарится бесследно, не оставив на поживу экспертам-криминалистам ровным счетом ничего. Капсула не магнитна, прозрачна для рентгеновских лучей, не обнаруживается большинством детекторов и, конечно, не токсична, так что можно запросто держать ее во рту и проглотить в случае чего. Удобная штука. Для спецслужб Земли одноразовый парализатор давно уже ширпотреб, как и многое другое, но на моей родной Тверди я видел его впервые. Хотя чему тут удивляться? Все, что может быть перемещено из одного места в другое, непременно будет перемещено, коль скоро в том есть потребность, а контрабанда сильно облегчается, если предметы малы и легко могут быть спрятаны.

Боже ж ты мой, как легко и почти бескровно могли бы мы одержать победу над земным десантом, будь в нашем распоряжении несколько тысяч подобных капсул! Мы обезвреживали бы землян поодиночке до тех пор, пока их не осталась бы жалкая горстка, не способная к серьезному сопротивлению. Без потерь с обеих сторон мы захватывали бы склады, мосты, узлы связи и базы противника. Мы лишили бы его средств нападения. Нам не пришлось бы платить тысячами жизней за успех отвлекающих операций – в них вообще не было бы нужды! Нам даже не пришлось бы выклянчивать у марциан «темпо»…

А! Что было, то прошло. Мертвые – мертвы, а живые сделали выводы, каждый – свои. Многие еще верят пропаганде. Другие полагают, что теперь-то уж точно поумнели, но это не так. Ничто не повторяется с абсолютной точностью. Пусть теперь их не заставишь уйти в леса и выцеливать землян из-за кустов, зато их очень даже можно навербовать для разборок с отделившимся Северным материком. Ну в самом же деле, непорядок! С какого перепоя эти сволочи отделились, почему поверили своим дегенеративным лидерам? Навалять им в хвост и гриву, дабы прочухались! Наш народ един и вовеки будет един, аминь! Вразумить заблудших – разве не благое дело?

И дураки снова будут обмануты, они ведь созданы для этого. Много-много дураков, имя им – народ. Самое противное, что его и винить-то нельзя, ведь люди в массе своей доверчивы и всегда склонны надеяться на лучшую жизнь без особых на то оснований…

Не прошло и секунды, как я взял себя в руки. Мысль, вильнув вбок, была изгнана. Это была залежалая мысль, итог моих размышлений в данной сфере свелся к утверждению: больше я не играю в эти игры.

Но нашел ли я уже свою игру?

Я взял капсулу и молча спрятал ее в рот. Юхан сказал еще несколько слов, я кивнул и был вновь отведен в камеру. Ненадолго. Не прошло и часа, как за мной опять пришли. Я был отконвоирован во внутренний дворик, там мне надели наручники и приказали садиться в машину с замазанными стеклами. Я выполнял команды послушно, хотя и несколько заторможенно. Меня подбодрили хорошим тычком в спину. Я не отреагировал, это входило в образ. Двоим конвойным, что уселись напротив меня, предстояла самая банальная работа: отвезти в лечебницу тихого психа. Рутина. Скука.

Никаких изысков вроде тюремного катера на антиграве – меня везла обыкновенная колымага с доисторическим чадящим двигателем, скверной подвеской и таким тонким намеком на вентиляцию, что его невозможно было заметить. Она подпрыгивала на выбоинах в асфальте, тряслась и недовольно гудела, внутри воняло топливом и пóтом. Не будь я твердианином по рождению и воспитанию, с детства не избалованным комфортом, меня наверняка стошнило бы. На одной особенно глубокой выбоине я ударился головой о потолок, мысленно проклял мою новоприобретенную долговязость и едва не проглотил капсулу. Представил себе реакцию Юхана – и чуть не засмеялся.

Поворот направо, двадцать семь секунд езды прямо, затем поворот налево и длинная прямая… Замазанные краской окна не мешали мне ориентироваться. Сейчас мы ехали по улице Восстания к площади Победы, и водитель увеличил скорость. Ага, вот и площадь, сейчас будет поворот…

Зря мои конвойные не пристегнули меня к кузову машины. Я вывел из строя обоих раньше, чем они успели пикнуть, не говоря уже о попытках оказать сопротивление. Оба обмякли. Все произошло тихо. Я действовал не совсем так, как предписал мне Юхан, и на то не было иных причин, кроме одной: мне претило точно следовать его дурацким инструкциям. Испорченный мальчишка – все равно мальчишка, ему со мной не равняться. Я мог бы нейтрализовать этих двух олухов даже с руками, скованными за спиной, и повязкой на глазах.

Уложив конвойных на пол, я вынул у одного из них ключ от наручников и освободил руки. Затем, добыв ключ от задней дверцы, стал ждать того поворота, где машина должна была заметно притормозить. Она и притормозила, но я выждал еще немного и дал ей вновь набрать скорость. После чего достал капсулу, поднес ее к маленькой решетке, за которой маячила тень головы водителя, и как следует сдавил.

У меня осталась еще уйма времени, чтобы отпереть дверцу и вывалиться на мостовую. Я сделал это по всем правилам и почти не ушибся, а два-три синяка – не в счет. Метнулся в тень, замер. Машина быстро набирала скорость, парализованный водитель продолжал давить на педаль. В конце улицы колымага для арестантов зацепила фонарный столб, крутнулась, как собака, ловящая свой хвост, и перевернулась так красиво, как будто долго репетировала этот трюк. Поскольку в мои планы не входило торчать на виду, хотя бы и в тени дерева, я подался чуть назад и спрыгнул в яму – на углу улицы Сопротивления и переулка Согласия и впрямь было перекопано. Я ощутил под ногами трубы и увидел бетонный коллектор. Прекрасно. Лучше не придумаешь. Если что – уйду по подземным коммуникациям, ищи меня там… Никогда не вредно иметь лишнюю степень свободы.

Пока же я швырнул в коллектор использованную капсулу и остался на месте. Здесь я имел неплохой наблюдательный пункт. Не знаю, где находился Юхан, но в том, что он где-то рядом, сомнений практически не было. Неважно, что он назначил мне рандеву совсем в другом месте. Я бы на его месте тоже постарался лично проконтролировать ход событий.

Надо полагать, мне удалось озадачить Юхана. Из своего укрытия, где бы оно ни находилось, он скорее всего мог видеть только то, что машина потеряла управление и перевернулась – по всей видимости, в результате моих неумелых действий. Чертыхнулся ли Юхан про себя? Подумал ли, что я мало на что гожусь?

Неподалеку завыла полицейская сирена. В окнах близлежащих домов вспыхивали огни, к стеклам прилипли расплющенные носы разбуженных обывателей. Мимо моей канавы промчался патрульный автомобиль и с визгом затормозил у места аварии. Очень скоро появился еще один. Нескольким зевакам, взявшимся неизвестно откуда, велели отойти и не маячить. Один из них, сильно подгулявший, обнимал дерево и голосил что-то о правах личности – ему без слов съездили по шее. Появился и третий автомобиль – вызванный, надо думать, полицией, осознавшей, какая машина попала в аварию, а за ним и четвертый – с медиками.

Юхана что-то не было видно. Но вот возник и он – как раз вовремя, ни на секунду раньше, чем понадобилось бы ему, чтобы домчаться сюда, узнав об аварии с тюремной машиной. Кое-чему, оказывается, и он научился. Подошел, показал полицейскому офицеру документ, задал вопрос, выслушал ответ, посветил фонариком в разверстую утробу машины, отступил и принялся распоряжаться. А я понял, что мое убежище перестало быть надежным: для толпящихся возле исковерканной машины болванов наступило самое время получить команду прочесать окрестности.

Уходить в коллектор?

Я сделал иначе: нашел тень погуще, вылез из ямы и как ни в чем не бывало направился к месту аварии, изображая припозднившегося гуляку. В конце концов риск был не так уж велик: на мне по-прежнему оставалась моя одежда, пусть коротковатая для моего нового роста и порядком помятая, но все же не тюремная, да и кто здесь мог опознать меня под новой личиной? Один только Юхан.

Он и опознал, да только не сразу – мне пришлось подойти к нему едва ли не вплотную. Один миг я наслаждался его ошарашенной физиономией – все-таки до настоящего профессионала ему было еще далеко, – а затем как ни в чем не бывало прошел мимо, тупо глядя на суету вокруг исковерканной машины и не забывая пьяно покачиваться. Я не сомневался, что Юхан двинется вслед за мной, изобретя благовидный предлог для отлучки.

Он нагнал меня в пустынном переулке, третьим по счету от переулка Согласия. Дышал зло, но сдерживался.

– К чему эти штучки, Ларс?

– Чепуха, – беззаботно отмахнулся я. – Импровизация.

– Хочешь, чтобы тебя опять схватили?

– Не схватят.

– Уверен?

– Абсолютно.

Нетрудно заразить уверенностью того, кто при всей подозрительности втайне надеется, что все будет тип-топ. Главное, Юхан понял, что я не собираюсь смыться, не выполнив условий договора. Что ж, он приобщится к тому, о чем так мечтал, это я ему устрою с великим удовольствием… как только вновь попаду на корабль.

– Куда мы идем? – спросил Юхан, когда мы отшагали еще квартал. – Может, машину?

– Не нужно.

– Так куда же мы идем?

– Там увидишь.

Я шел прочь из города. Куда? А не все ли равно? Новый Пекин куда как больше Степнянска, и все же выбраться за городскую черту – максимум полчаса быстрой ходьбы. Юхан потерпит. А Вилли… Как бы странно он себя ни вел, я, по всей видимости, оставался в его поле зрения. Я как раз и шел вон из города на тот случай, если Вилли посчитает неразумным приземлить корабль прямо на улице или площади…

А если Вилли просто-напросто нет ни на Тверди, ни поблизости от нее, ни вообще в нашей Вселенной? Если я все-таки ошибаюсь и он в Ореоле?

Тогда придется свернуть Юхану шею и исчезнуть на время. Заодно вспомню, какова она, жизнь в твердианских джунглях.

Не будь у Юхана партизанского прошлого и опыта жизни в лесах, я, пожалуй, взял бы его с собой, чтобы помучился. Но Юхан прошел отличную школу выживания в дикой природе, его джунглями не проймешь.

– Долго еще идти? – спросил он минут через десять.

– Не очень. А что за проблемы? Тебя хватятся?

– Все может быть.

– Придумаешь что-нибудь. Впрочем, срежем путь. – Я повернул не налево, как собирался, а направо. Один черт. Путь от перекрестка направо мне почему-то даже больше нравился. Где-то позади на разные голоса завывали полицейские сирены, но нам больше не было до них дела, а если встретим патрульную машину, то… прорвемся. Без летаргатора меня теперь остановить трудно.

– Долго еще? – спросил Юхан спустя еще десять минут.

– Почти пришли, – соврал я. На самом деле я видел только одну задачу: покинуть город, а в каком направлении – так ли уж важно? Рано или поздно Вилли найдет меня. Но странное дело, я как будто не сам выбирал дорогу, а кто-то подсказывал мне, где идти прямо, а где свернуть. Внутренний голос? Или, может быть, внешний? Знаю одно: мне хотелось следовать ему, и всякий шаг в верном направлении отдавался в моей душе радостью и удовлетворением.

Тем не менее я едва не прошел мимо. Все-таки слабовато развито мое воображение: мне не пришло в голову то, что Вилли может аккуратно вписать «бунгало» в застройку городских окраин!

– Здесь, – сказал я.

Юхан внимательно оглядел «строение». Его можно было понять: в Новом Пекине обычно не возводят одноэтажных домиков с верандами, крытых сушеной травой.

– Не помню тут такого дома, – сказал он.

– Тебе что, все дома в городе известны?

– Ну, все не все…

Я вошел первым. Дверь была не заперта, в комнатах горел неяркий свет. Вилли нигде не было – ни в прихожей, ни в гостиной, ни в спальнях, ни в санузле. Постель была не смята. Меблировку гостиной составляли, как всегда, столик и два кресла. Я сел в одно и указал Юхану на второе.

– Выпьешь что-нибудь?

Он сел, но пить отказался. Было заметно, что он очень напряжен.

– Зря, – сказал я. – Расслабься, теперь уже можно. Мы в безопасности.

– Ты уверен?

– А ты излишне недоверчив, да и впечатлителен сверх меры. – Ощутив связь с кораблем, я приказал ему аккуратно подняться и без шума выйти на орбиту. Вилли был где-то рядом, внутри корабля, я это почувствовал. Я догадывался, где он прячется, и намеревался потребовать от него объяснений, но потом, когда доведу до конца одно дело…

У Юхана глаза полезли на лоб, когда он увидел, как сами собой вырастают из столешницы бутылка глисса и два бокала. Он даже поморгал, прежде чем спросить:

– Как это?..

– Очень просто! – ответил я. – Здесь многое просто. Тебе известно, где ты находишься? Смотри.

Мысленным приказом я сделал прозрачными стены – и Юхан схватился за кресло, чтобы не выпасть в открытый космос. В горле у него булькнуло.

– Это… – забормотал он, не сразу вновь обретя способность произносить членораздельные звуки, – это… что же такое?..

– Это черный корабль, – объявил я самым будничным тоном.

– А как… как оно… то есть он… как он действует?

– Не все ли равно? – пожал я плечами. – Главное, действует.

– А…

– Ты хотел быть принятым в дело, – продолжил я. – Этот корабль – часть его. Тебе что-то не нравится?

Невнятное мычание было мне ответом. Юхан впал в ступор – кратковременный, конечно. Я наполнил глиссом его бокал и сунул ему в руку. Юхан попробовал и замычал по-коровьи. Наверное, и я когда-то выглядел таким же ошарашенным болваном, а Вилли втихомолку потешался надо мной.

Нет, в чем-то я недооценил Юхана. Заметным постороннему глазу усилием воли он взял себя в руки даже раньше, чем я предполагал.

– Хороший напиток. Глисс?

– Глисс.

– Настоящий? С Прииска?

– Местный. Корабль производит его сам. Он способный.

– А-а. Значит, говоришь, черный корабль? Тот самый, что снаружи выглядит темным сгустком в небе? Чей он?

– Мой.

– Я не о том. Ты ведь понял вопрос?

– Не спеши. Ты все узнаешь в свое время.

– Метрополия? – прищурился Юхан. – Марцианская разработка? Или третья сила?

– Не третья и не пятая. Вообще единственная.

Он откинулся в кресле и нарочито неторопливо присосался к бокалу – всем понятный способ выстроить во фрунт разбегающиеся, как тараканы, мысли и если не постичь все загадки одним махом, то хотя бы наметить разумную линию поведения. Несомненно, Юхан понимал, что сейчас он находится в полной моей власти, да и кто бы на его месте этого не понял? Сейчас его терзал один важный вопрос: чем ему придется заплатить за прикосновение к тайне? Только ли битой мордой?

Само собой, вслух он сказал иное:

– Значит, у твоего папаши все получилось…

– Не понял? – отозвался я.

– Варлам Гергай послал тебя сперва на Марцию, а потом на Прииск с определенным заданием, – сказал Юхан. – Послал тебя – того, кому мог доверять больше других. Родного сына. О том, что Гергай – твой отец, знал Рамон, знаю я, а больше никто не знает. Надо думать, Варламу известно, что ты добился успеха?

– Нет.

Юхан внимательно посмотрел на меня. Он довольно искусно скрывал испуг и неуверенность.

– Вот даже как? Ты не откажешься объяснить почему?

– Это не его дело, – сказал я, обведя рукой с бокалом «гостиную». – Все это не поможет ему в его амбициях, только раздразнит понапрасну. Пусть уж отец живет спокойно. Как бы это объяснить?.. Муравьи – знаешь таких земных букашек? – не воюют с муравьями другого вида при помощи огнеметов – можно подпалить собственную кучу. Политика, Северный материк, Твердь, да и Земля тоже – об этом надо забыть. Та сила, к которой ты сейчас прикоснулся, неизмеримо выше. Что ей люди? Так что гляди, еще не поздно передумать…

Я понимал, черта с два Юхан передумает. Когда от перспектив захватывает дух, подобные ему люди, а их полным-полно, всегда надеются в конце концов как-нибудь извернуться, исхитриться и все-таки добиться своего – вскарабкаться выше других в своем убогом мирке, а не занять нижнюю ступеньку в мире неизмеримо более высоком. На черта он им? Им нужно здесь и по возможности сейчас – всего и побольше. Они прогрызают себе ходы в человеческом субстрате, как червь в яблоке. Лишь попав в жесткие рукавицы, они способны сделать что-нибудь полезное. Их основное предназначение – жрать все и всех. Рамон Данте, бесстрашный подпольщик и патентованный кровопивец, но с толикой иллюзий в душе, был сожран, наверное, потому, что не начал жор первым. Почему Юхан знает то, что было известно только Рамону? Волчьи жуки или бурые черви развязали язык герою Сопротивления?

Давным-давно я научился ненавидеть таких людей, как Юхан. Наверное, я и сейчас плоховато контролировал идеомоторику, потому что он вдруг как-то засуетился, будто вдруг обнаружил, что сидит на гвоздях. Я счел своевременным успокоить его:

– Ты пей глисс, пей. Если надо, я выращу и вторую бутылку. Кто пьян, тому не так больно, когда бьют. Помнишь мое условие? Вижу, помнишь… Я превращу эту комнату в спортзал и сделаю из тебя бифштекс с кровью. Только гляди – без глупостей. Это предусмотрено. Малейшая нечестность с твоей стороны – и… не обижайся.

– Тогда мне лучше не пить, – принужденно улыбнулся Юхан, возвращая на столик недопитый бокал.

– Наоборот, лучше выпей, – махнул я рукой. – У тебя все равно никаких шансов. Потом корабль тебя подлечит, он это здорово умеет.

– Точно?

– Проверено.

– Так это корабль изменил твою внешность?

– Конечно.

– На расстоянии?

– Если бы в прямом контакте, я изменил бы себя не так. На, смотри. – Я вернул «гостиной» прежний вид, вырастил на стене напротив экран и вывел на него изображение. – Вот так я выглядел, когда уничтожал на Земле запасы «темпо».

Сказать, что Юхан был ошарашен, значит ничего не сказать. Конечно, тварь у меня получилась та еще, она впечатляла сама по себе, но главное было в другом: Юхан ровным счетом ничего не знал об успехах биотехников Прииска в работе с «темпо». То ли его не поставили в известность, то ли, что вернее, внешняя разведка Тверди работала по-прежнему из рук вон плохо.

– Значит, «темпо» уничтожены? – спросил наконец Юхан внезапно осипшим голосом и заперхал.

– Абсолютно. И на Земле, и на Прииске. Их просто больше нет. Вообще нет.

Он потянулся к бутылке и налил себе полный бокал, показав мимикой: в горле, мол, пересохло. Что ж, неудивительно.

Зато пил он врастяжку, якобы смакуя, и вновь тянул время, лихорадочно обдумывая вновь открывшиеся возможности. Какими феерическими они должны были ему показаться! Невиданный взлет, топтание конкурентов, упоение властью над людьми, над миллионами и миллиардами людей, над планетами и космическими трассами, обретение колоссального, невообразимого могущества – и все это прямо сейчас, даром! Может ли так повезти отдельному человеку?

Он думал, что да. Но я-то знал, что нет, потому что из нас двоих везучий – я, а не Юхан.

– А мне можно точно так же изменить внешность? – спросил он.

– Зачем?

– Ну… скажем, хочется.

– Пожалуйста. Когда угодно. Ты как предпочитаешь: до того, как я тебя изувечу, – или уж потом, одновременно с лечением?

– Предпочел бы до. – Юхан ухмыльнулся.

Я пожал плечами.

– Как скажешь. Только зря. К новому телу надо привыкнуть, даже если изменения минимальны. Я к этому телу уже привык, а ты будешь чувствовать себя не в своей тарелке. Какое хочешь тело выращивай – все равно будешь бит.

– А это мы еще посмотрим… Что надо делать, куда идти?

– Хочешь изменить себя прямо сейчас?

– Как скажешь. Но в общем неплохо бы…

– Сиди, где сидишь, – велел я. – Кресло – тоже часть корабля. Если врастешь в него, не дергайся. Все будет так, как ты просил. Закрой глаза, расслабься, представь себе в деталях твою новую внешность и ничему не удивляйся. Только не слишком увлекайся на первый случай, останься хотя бы гуманоидом…

Он только хрюкнул – мол, в его намерения не входит превращать себя в семиголовое чудовище на одной ноге. А я немного помедлил, прежде чем отправить его в небытие. Уничтожать врагов, не задумываясь, надо в бою, там некогда думать – в более спокойной обстановке полезно взвесить все еще один раз. Изо всех сил стараясь не вспоминать о том, как Юхан пытал меня, я искал зацепку, благодяря которой мог бы отнестись к нему помягче, – и не находил ее. Садист, убийца многих, палач Рамона… Наверное, я отнесся бы к Юхану мягче, будь он верным сторонником Игнатюка и честным противником, но он уже показал мне, каково у него с верностью.

– Скоро? – капризным тоном спросил Юхан, и я отбросил сомнения.

– Сейчас начнем. Готов?

– А то!

– Начинаем.

Прямой контакт с кораблем – штука тонкая, деликатная и мало заметная даже тому, кто контактирует. Тут нужен некоторый опыт, без него не каждый поймет, что корабль признал его власть и ждет приказаний. У меня опыт был. Как ни любил Вилли самолично командовать кораблем, а все-таки иной раз подпускал к управлению и меня.

Никаких слов, никакого шепота, раздающегося прямо в мозгах, – я просто понял, что корабль готов подчиниться мне. Не спрашивайте, как я это понял, я не смогу объяснить. Как, например, дрессировщик крупных хищников понимает, что дикий кот согласен прыгнуть в горящее кольцо?

Плохая аналогия, но другой у меня нет.

«Выполняй», – мысленно приказал я.

Корабль не потребовал повторить команду. Все-таки это был корабль мусорщика, он знал, что люди – мусор и лишь мусорщик волен решить, как ему поступать с мусором.

Юхан как бы слегка осел в кресле – началось слияние и поглощение. Сначала он с любопытством смотрел на свои руки, намертво приросшие к подлокотникам, потом разок дернулся, тщетно пытаясь встать, и нервно рассмеялся. Я молчал. Никто не заслужил, чтобы над ним издевались перед смертью. В конце концов я просто выполнял данное Юхану обещание: приобщить его к нашему «делу», а в каком качестве – это уже вопрос второй. Если бы Юхан мог предположить, что корабль по моему приказу поглотит его и переработает в рабочую массу, а проще говоря, в топливо, он поставил бы другие условия.

И тогда мне пришлось бы лгать.

Юхан оседал все ниже. Сначала он напоминал горельеф, потом – барельеф. При каждом вдохе грудь его поднималась все ниже – поглощение уже дошло до легких. Зато ножки креста стали очень толстыми, по ним уходила вниз поглощаемая кораблем масса. Юхан исчезал. Не знаю, почему он попытался закричать напоследок: то ли просто запаниковал, то ли увидел мое лицо и понял, что должно произойти. Но кричать он уже не мог, лишь бестолково дергал мышцами лица и бешено вращал глазными яблоками.

Я отвернулся и вновь взглянул на кресло лишь минуты через две. Юхана в нем уже не было.

Его вообще не было. Нигде. Корабль получил от меня команду не только растворить в себе человеческое тело, но и стереть параметры его личности. Теперь Юхан не мог быть ни восстановлен, ни копирован, ни, боже упаси, размножен. Финита.

Я вырастил себе еще одну бутылку глисса – это дело надо было запить. Но не успел я наполнить бокал, как прямо из стены «гостиной» вывалился отпочковавшийся от корабля Вилли.

Глава 5

– А мне?

– Наблюдал? – Я налил и ему.

– Конечно.

Я подождал, пока он выпьет бокал до дна.

– И ничего не скажешь?

– Какое мне дело? Налей-ка еще… Это твои дела с твоими соплеменниками, при чем тут я? Хотя… я был несколько удивлен твоей сдержанностью. Приятно удивлен, не скрою.

– Значит, все это время ты наблюдал за мной? – продолжал допытываться я. – Все то время, что я провел на Тверди?

– Ну, все не все… – Не дождавшись от меня помощи, Вилли сам наполнил свой бокал. – Впрочем, спешу упредить твой вопрос. Изменения твоей внешности – моя работа. И это было отнюдь не просто! Одно дело – наблюдать с орбиты, и совсем другое – вмешиваться оттуда же в дела на поверхности планеты. Я имею в виду деликатно вмешаться, а не испепелить город… Тут возможности корабля сильно ограничены, и заставить его сделать то, что тебе надо, – целое искусство. Ты им пока еще не владеешь… но научишься.

Любой бокал лопнул бы, поранив мне ладонь, – с такой силой я сдавил его. Но этот, наверное, был сфабрикован кораблем из не совсем обычного стекла.

– Значит, ты видел и не вмешался…

– Я знал, что ты выкрутишься. Ты выкрутился бы и без моей помощи, я решил вмешаться только потому, что хотел позабавиться реакцией тех ребят на твою новую личину.

Ох, как мне хотелось запустить бутылкой в его рожу! Но я был бы не прав. Вилли просто учил меня – порой жестко и даже жестоко, но весьма эффективно. Поэтому я взял бутылку, но не стал ее швырять, а хлебнул глисса прямо из горлышка.

– Моя нечувствительность к боли – это тоже ты?

– Это ты сам, – ответил Вилли. – Ну и корабль, конечно. Видишь ли, я на некоторое время выпустил тебя из виду… напился, чего уж скрывать… а когда спохватился и дал кораблю команду, оказалось, что он уже выполняет твой приказ. Неосознанный, наверное? Я так и думал. Странно, что у тебя это вообще получилось. Не все мусорщики умеют хотя бы в малой степени управлять кораблем на расстоянии. Ты не обделен кое-какими способностями. Но в главном ты еще неуч, хоть кол тебе на голове теши…

– Это в чем же? – спросил я.

– Ты еще не мусорщик. Не настоящий мусорщик, я хочу сказать. Зачем тебя понесло на Твердь?

– Ты же сам советовал мне взять отпуск и провести его в привычном мне мире…

– Точно. Узнать знакомые ландшафты, встретить близких людей, ностальгически вспомнить прошлое… Я посоветовал, а ты радостно согласился. Не в том даже дело, что ты из рук вон плохо обеспечил свое появление на Тверди, вернее, никак не обеспечил, а в том дело, что ты согласился. Зачем? Настоящий мусорщик не проявил бы столь трепетного интереса ни к своему прошлому, ни к людям, хотя бы и соплеменникам. Ты пока еще не настоящий мусорщик, а знаешь почему? Мусорщик всегда одинок. По определению. По смыслу своей работы. Его не тянет к людям, он не испытывает к ним ни любви, ни ненависти – он лишь выполняет работу. Это и есть то главное, чему ты пока не научился. Что ж, ты получил предметный урок. Разве он не был тебе нужен?

Я вынужден был молчаливо признать справедливость его слов, хотя внутри меня все клокотало и пенилось. Да, Вилли мог очень долго, проникновенно и убедительно доказывать мне что-то, и я бы даже соглашался с ним во всем, да только научиться окончательно я, по-видимому, могу лишь на своих ошибках. Он и дал мне возможность наделать ошибок. Педагог хренов.

В общем, вместо того чтобы начать выяснять отношения, я выпил еще, на сей раз прибегнув к помощи бокала, и пробурчал:

– Да, но мои ошибки исправил ты…

– Ничего подобного. Перестань лелеять свои комплексы. Еще раз говорю тебе: ты справился бы и сам. Этот твой мучитель – Юхан, кажется? – уже начал понимать, с чем столкнулся, а перемена внешности лишь ускорила дело. Такие животные, как он, обычно достаточно сообразительны. Я всего лишь чуть-чуть подыграл тебе, что никак не повлияло на результат. По сути, я тебе уже не нужен, ты на верном пути и дальше уже справишься сам. У тебя хорошие задатки. Мне понравилось, как ты обошелся с Юханом, – спокойно расчистил свое рабочее место от хлама. Без эмоций, потому что хлам эмоций не стоит. Еще немного, и ты станешь настоящим мусорщиком. Тогда тебе придется работать самостоятельно…

– А ты? – перебил я, вытаращившись.

– А я? – Вилли пожал плечами. – Я уйду. Мне давно пора на покой. Ты помнишь, что сказал куратор? Я изношен. Кстати, вот тебе ценный совет: не вздумай работать очень уж хорошо и выглядеть этаким бодрячком, способным на все и через двадцать лет, и через сорок… Со временем дай куратору понять, что ты изношен, что ресурс твой понемногу вырабатывается… Капризничай, хами понемногу. Понятно?

– Нет, – признался я. – Для чего это?

– Будешь столько лет подряд идеальным работником – нарвешься на омоложение. Вообще-то ореолиты этого почти не практикуют, но был один случай… Короче, сделай так, чтобы им не захотелось омолаживать тебя. Дошло?

– Почему?!

– Странный ты человек, – сказал Вилли. – Разве ты не хочешь в свою Мечту, в свой персональный рай?

– Еще бы не хотеть. – У меня заныло сердце, когда я сравнил жизнь на той Тверди с жизнью на этой. – Одно только препятствие… Послушай, ты абсолютно уверен, что в Ореоле действительно существует персональный рай для нас, мусорщиков?

Вилли фыркнул.

– Опять эти вопросы? Учти, мне они надоели. Ответ: конечно! Для Ореола это такая мелочь, что… не знаю, с чем и сравнить, в общем, бесконечно малая малость, а ореолиты не врут по мелочам. Да и на крупном вранье я их не ловил. Для нас с тобой все просто: откинул копыта – попал в рай. Точно и аккуратно, как в хорошем банке. Если ты еще не хочешь туда, то со временем захочешь обязательно. Сильно захочешь. Знаешь, какая профессиональная болезнь мусорщиков? Банальная усталость от жизни… Не веришь? Понимаю. Ты, несмотря ни на что, считаешь себя человеком, живущим интересной жизнью?

– Ну, в общем… – Я вспомнил бурых червей. – В общем, да. Несмотря на…

– Ну и дурак, – заявил Вилли. – Не обижайся, это ведь правда. К тому же это пройдет. Мы выше обычных людей, потому что их жизнь не имеет смысла, и жизнь всего человечества тоже не имеет смысла, а в нашей работе есть хотя бы намек на смысл. Но только все на свете приедается, и может статься, что многие маленькие люди, копошащиеся на поверхности своих маленьких планет, счастливее нас, мусорщиков… Уже потому, что они гораздо меньше нас знают… – Вилли говорил все менее твердым голосом, и я точно знал, чем это кончится: третьей бутылкой, а то и четвертой, мертвецким сном на полу и неизбежным вытрезвлением при помощи корабля. – Такие дела… Нет, дружище Ларс, жить тебе точно надоест, это я тебе говорю, и в рай обязательно захочется. Жди.

– Погоди, – сказал я. – Тот рай, он что, реально существует? В смысле, ореолиты способны сделать его реально существующим – или он будет существовать лишь в моем воображении?

– А что такое реальность? – пьяно ухмыльнувшись, спросил Вилли. – Тебе не все равно, где ты будешь счастлив?

– М-м… не знаю.

– Вот когда узнаешь, тогда и спрашивай.

Мой прогноз оказался точен: напились мы так, что я перестал понимать, где нахожусь, и не запомнил, как и когда сполз с кресла на пол. Пробуждение было обыкновенным: на мягкой лежанке, заботливо выращенной подо мной кораблем, и без всяких остаточных явлений в организме. Я потянулся и остался лежать. Впервые за долгий срок мне ничего не хотелось делать. Странное ощущение, я даже удивился. Может быть, пришло время, когда надо проанализировать минувшее и начать готовить себя к следующему этапу?

К какому? Наверное, к превращению в полноценного мусорщика, в высшее существо по отношению к людям, в существо, презирающее людей. А что? Я почти готов, визит на Твердь, как бы краток он ни был, избавил меня от некоторых иллюзий. Тоска по персональному раю пока еще в далеком будущем, а в близкой перспективе – довольно интересная работа, ощущение могущества и достаточно высокая степень свободы, чтобы не считать себя рабом Ореола. Даже если это иллюзия, все равно за нее стоит держаться. Не достиг ли я уже всего, чего хотел?

Нет, конечно. Я мечтал о большем – и для себя, и для других. Почему бы мне не помечтать о том, что не может сбыться в принципе? Бессмысленное занятие, но ведь безвредное, как сбор цветочков на лугу. Впрочем… не вполне бессмысленное. Мой личный рай ждет меня. Пока я еще далек от него и, признаться, не очень-то стремлюсь туда, более того, мне, вероятно, еще надо заслужить право на рай, и разве это плохо? Я создан, чтобы действовать. Для этого я стал мусорщиком. Конечно, что с человечеством ни делай, толку не будет, но ведь что-то делать с ним надо!..

Стоп! Бессмысленность моей работы – вот что хуже всего. Я потерял цель и не нашел ее, перейдя в новое качество. Благо Ореола? Наверное, Вилли его и имел в виду, когда говорил о намеке на смысл. Но какое мне дело до блага Ореола, если я не ореолит! Благо людей? Даже не смешно. Благо моей родной планеты? Я не знаю, что для нее благо, а что нет. Нет общего для всех блага. Я мог бы контрабандой перебрасывать на Твердь продукты новейших технологий с Земли и красть секреты самих технологий – а зачем? Чтобы ими воспользовалась банда Игнатюка? Допустим, я сыграл бы против нее, но опять-таки зачем? Чтобы привести к власти другую банду? Чисто теоретически я сам мог бы возглавить новое движение и со временем победить всех конкурентов, заставить иные миры считаться с Твердью да еще сравнительно бескровно присоединить Северный материк, чем обеспечить себе место в истории, – но так ли уж это надо мне, точно знающему, что есть в мире сила, для которой все человеческие усилия – не более чем возня крыс на городской свалке?

Все равно попытаться хотя бы лишь для того, чтобы наполнить мою жизнь иллюзией смысла?

Можно – пока не умру от пули наемного убийцы, или пока не превращусь в большую сволочь у власти, или пока ореолиты не стукнут меня по рукам… Вопрос: появится ли хотя бы намек на смысл?

Ответ: вряд ли.

Наверное, Вилли абсолютно прав: мусорщик Ореола не должен принимать близко к сердцу жизнь людей, каждого в отдельности и человечества как системы. Он не может иметь предпочтений, в противном случае наживет себе неприятностей и все равно ничего по большому счету не изменит. Он просто должен выполнять свою работу.

Скучно? Пусто?

Не то слово. Зато – какие возможности!

Я чертыхнулся вслух, прибавив пару выражений из числа тех, какие редко употреблял даже в моем партизанском прошлом. В ответ послышался смешок.

– Дурной сон приснился? – Вилли, оказывается, уже не спал.

– Вроде того…

Над бортиками его лежанки поднялась всклокоченная голова. Как и я, Вилли был абсолютно трезв и не страдал похмельем.

– Что думаешь теперь делать, а?

– Работать, – пробурчал я.

– И не хочешь продолжить отпуск? – Он просто издевался.

– В другой раз. Есть у нас какое-нибудь дело или нет?

– Как не быть. Сходи умойся, а я пока соображу насчет завтрака…

Когда я вернулся, Вилли как раз заканчивал выращивать на столике завтрак: вкуснейший китигайский хлеб, модифицированную ветчину с Прииска, фрукты с Хляби и по большой чашке отменно сваренного кофе. «Сваренного» – это, конечно, подмена привычным непонятного. Корабль ничего не варил. Каким образом он фабриковал еду и напитки, не знал и Вилли. Причем не испытывал желания узнать.

Я чуть не поперхнулся, сообразив, что для приготовления нам завтрака корабль мог использовать молекулы тела Юхана. Более впечатлительный человек поперхнулся бы обязательно, а кого-нибудь и стошнило бы. Но я отдал должное и ветчине, и фруктам, и кофе. Молекулы – это ведь только молекулы, они безличны. Юхан был. Юхана нет. И поделом ему. Точка. А куда девался его труп – так ли уж важно? Главное, не валяется поблизости и не воняет.

Вилли тоже сгонял привести себя в порядок и жадно набросился на бутерброды. Дожевав и запив, пожаловался:

– Не могу привыкнуть к твоей новой личине.

– Я как раз собирался вернуть старую, – сказал я.

– Не нужно. Я привыкну.

Я внимательно посмотрел на Вилли. В его поведении появился какой-то штришок, что-то мелкое, трудноуловимое. Еще вчера я заметил это, но не придал большого значения. А и не надо было придавать! Сейчас я догадался, в чем дело: Вилли превосходил ростом Ларса Шмидта и привык смотреть на него несколько сверху вниз, а на долговязого Винсента Менигона ему уже приходилось смотреть снизу вверх. Чепуха, казалось бы. И все же Вилли отказывался устранить причину маленького дискомфорта, хотя, казалось бы, чего проще?

– Мне придется остаться Винсентом Менигоном? – спросил я.

– Пока – да.

– Надолго?

– Спроси что-нибудь полегче, – буркнул Вилли. – Ты уже забыл, кем работаешь?

– Мусорщиком.

– Я не о том…

– Тогда земным агентом под твоим руководством.

– Во-от, – протянул Вилли. – Надо мной тоже есть руководство. Очень возможно, что тебя и меня негласно проверяют. Мне и раньше приходилось прикрывать твою задницу, а сейчас – тем более. Короче. Мое начальство уже знает, что ты засыпался на Тверди. Слушай дальше и не говори, что не слышал. Было так: я устроил побег и переправил тебя на Прииск. Там тебе сделали новую внешность. Теперь тебя зовут Винсент Менигон, и ты вновь готов к работе – желательно пока не на Тверди, а где-нибудь еще. Что ты знаешь о Прокне?

– Притормози, – ошарашенно сказал я. – При чем тут Прииск? По-твоему, это не проверят в первую очередь?

– Там все схвачено, – отмахнулся Вилли. – Документация, свидетельские показания, ментограммы, если они понадобятся, – все в полном порядке. Возьмешь потом менторедуктор и закрепишь в памяти подробности легенды.

– А здесь, на Тверди?..

– Еще проще. Юхана больше нет, а твой следователь совершенно случайно потерял память. Такая с ним вышла неприятность. Записи допросов уничтожены. Есть несколько свидетелей из числа тюремного персонала, с ними проведена определенная работа. Беспокоиться не о чем.

– Ого! – сказал я уважительно. – Ты многое успел.

– Кто на многое замахивается, многое и успевает, – проворчал Вилли. – Короче. Наверху понимают, что возвращаться на Твердь тебе сейчас нельзя. Даже в новой личине. Наверху дали «добро» на иное. Итак, что тебе известно о Прокне?

Я немного покопался в памяти.

– Землеподобная планета возле стабильной звезды. Начало колонизации… э-э… не помню точно, что-то около трехсот лет назад. Атмосфера азотно-кислородно-аммиачная, необходима натурализация. Поселения сосредоточены преимущественно на одном гигантском материке. Он разделен в широтном направлении системой горных хребтов… э-э… с вершинами до пятнадцати тысяч метров высотой. В пределах хребта и примыкающих нагорий – сейсмическая и вулканическая активность. Остальная территория – преимущественно равнины. К северу от хребта – холодные степи, тундры. К югу – заболоченные леса с высокой биоактивностью. Есть пустыни берегового типа. Везде повышенный радиационный фон. В фауне доминируют короткоживущие формы, из-за чего темпы эволюции аномально высоки. Имеется единственный в своем роде феномен эволюции человека в форму, пригодную для жизни в местных условиях. Дикари какие-то… Э-э… Экономика изначально была задумана как чисто сырьевая… что и неудивительно. Однако развита металлургия. На шельфе ведется нефтедобыча для местных нужд. Экспорт: рений и в меньшей степени редкоземельные элементы. Месторождения полезных ископаемых разбросаны по всему материку. Э-э…

– Дельно, – похвалил Вилли. – А как насчет политической системы?

– На Прокне не возникло единого государства, сформировавшегося на базе бывшей колониальной администрации, – продолжал я выковыривать из памяти сведения. – С одной стороны, это было обусловлено географическим разделением материка на две сравнительно обособленные части, с другой – большой разбросанностью месторождений. В итоге образовалось более двух десятков территорий, каждая со своей политической системой. Были войны. Сейчас – неустойчивый мир. Имеются чисто колониальные, полуколониальные и реально независимые территории со статусами доминионов и протекторатов. Формы правления варьируются от демократии до наследственной диктатуры. Недавно стараниями Земли появилась Международная зона – единственная, где имеются Врата. Остальные предпочитают возить людей и грузы при помощи космических кораблей… Бр-р!.. Варварство какое-то…

– Может, и не варварство, – возразил Вилли. – Рений дорог, он дороже вашего твердианского скандия, так что расходы на транспортировку относительно не так уж велики, а уж если имеются амбиции насчет суверенности… Да кому я это говорю!

Он ехидно ухмыльнулся, но подкалывать меня дальше не стал.

– Что ты знаешь о государстве с названием Новый Сальвадор?

– Только название, – признался я.

– А о государстве с названием Преисподняя?

– Вообще ничего.

– Это одно и то же, – сказал Вилли. – Новый Сальвадор – официальное и исторически первое название, а Преисподняя – неофициальное. Хотя в последнее время эту территорию иной раз называют Преисподней и в официальных документах… Короче. Возьмешь менторедуктор, изучишь материалы. Учти, там тебе работать.

– В качестве кого? – спросил я.

Вилли пропустил вопрос мимо ушей.

– Менторедуктор там, – показал он. – Приступай.

Как обычно, после сеанса обучения – точнее, насильственного впихивания в мозг информации – голова тупо ныла и плохо соображала. Я вырастил большой бокал ягодного сока и ушел в спальню – валяться на кровати, пить сок и ждать просветления. Оно не наступало довольно долго, из чего я вполне обоснованно заключил, что объем впихнутых в меня сведений был колоссален. Еще я без энтузиазма подумал о том, что теоретически у меня по-прежнему сохраняются шансы стать шизофреником, перетрудив серое вещество. Несварение мозгов – так это можно назвать. Почему у желудка бывает несварение, а у мозгов нет?

И у них бывает.

Временами я впадал не то в легкий сон, не то просто в какое-то забытье. Сопротивляться не следовало. Положись на естественное резервирование твоих нейронных цепей и ни о чем не думай – таково первое правило тех, кто злоупотребляет менторедуктором. Если что-то перегорит в мозгу, то в нем же и найдется замена. А если не найдется, ты все равно уже ничего не сможешь сделать, тем и утешься. Вилли не мешал мне приходить в себя, за что я был ему только признателен. Я не знал, чем он занимается в «гостиной». Пьет? Работает? Если работает, то над чем? Мне было все равно. Я не знал, болтаемся ли мы по-прежнему на околотвердианской орбите или уже находимся на другом конце Галактики. Меня это совершенно не интересовало. Разве интересует еда того, кто объелся?

Внезапно я понял, что кое-что знаю о Преисподней. Это была довольно значительная по размерам территория со статусом частично самоуправляемой колонии. Почему Вилли назвал ее государством? Находилась она к югу от системы широтных хребтов в низменной части материка среди влажных лесов и болот. Выхода к океану не имела. Граничила с четырьмя суверенными территориями, однако границы, проходящие по лесам и болотам, были в значительной мере условными. Дороги практически отсутствовали, транспорт – водный и воздушный. Несколько шахт. Несколько малых горнообогатительных комбинатов. Несколько поселков, крупнейший из которых выполнял функции столицы. Один маленький космодром для грузовых шаттлов…

Тут меня начало клонить в сон с такой силой, что я и впрямь уснул, а проснувшись, с удовлетворением понял, что знаю о Преисподней намного больше, чем до сна.

Преисподняя не зря была так названа. Какой там, к шуту, Новый Сальвадор! Я имел некоторое понятие о земной сельве и считал, что она в целом напоминает твердианские джунгли, где человек в принципе способен выжить, – но то, что росло, кишело и шевелилось поверх рудных месторождений Преисподней, повергло меня в ступор. Оно тоже именовалось сельвой, и это было все равно что назвать штык булавкой. Разве земная сельва дышит, подчиняясь своим собственным приливам и отливам, не связанным с обращением вокруг планеты ее маленьких лун? Разве способна она поглотить всего за несколько дней любой построенный людьми объект? Сельва Прокны была на это способна на всем колоссальном протяжении, и все же только один ее район люди назвали Преисподней.

И не зря.

Такой плотности жизни я нигде не видел и не подозревал, что природа на это способна. Чего стоили одни растения – ползающие, карабкающиеся из болотной грязи на зыбкие берега, смертельно опасные и зачастую плотоядные! Животный мир также не сулил человеку ничего хорошего. Горячая живая грязь – субстанция из минеральных частиц, болотного гнилья и тысяч видов микроорганизмов – была способна к самостоятельному передвижению и порой вела себя как громадное, неповоротливое, очень тупое, но все же единое животное. Притом снабженное прекрасным аппетитом. В ней сновали твари, которых живая грязь не могла переварить. Они сами питались грязью, когда не было иной добычи. Существовали наземные, подземные, древесные и летающие формы животных, многие из них были опасны, но все же растительность и мир простейших оставались главной проблемой. Люди наступали на сельву цементом, сталью и огнем, они завоевывали участок за участком – крошечные точки на карте – и вынуждены были отстаивать их, бросая в бой все ресурсы. Жизнь переполняла сельву, жизнь была жадна и не терпела искусственных преград. Некогда человек наступал – теперь скромных ресурсов колонии едва хватало на поддержание зыбкого баланса.

Земля, естественно, требовала большего. С Тверди – скандий, с Прокны – рений и редкие земли, и куда это годится, если добыча дефицитных металлов не растет, а напротив, угрожает снизиться? Земля была готова расщедриться на посылку корабля с новой техникой и группой специалистов. Одним из них должен был стать некий Винсент Менигон…

Очень мило!

В первый момент я вознегодовал, а во второй подумал: почему бы и нет? Логика земного руководства была понятна: этот парень с Тверди имеет партизанское прошлое и здорово умеет выживать в дрянных условиях. Вдобавок он имеет неплохое инженерное образование. Целых два плюса в его пользу. Он обучен и имеет кое-какой опыт работы – третий плюс. И наконец, из его головы давно выветрилась юношеская блажь насчет всеобщего благоденствия после обретения колонией независимости, так что при всем остаточном идеализме работать он будет. Особенно после милого знакомства с твердианской контрразведкой. А проконтролировать его работу есть кому.

В материале, естественно, ничего не говорилось о моем задании, но можно было догадаться. Одного я пока не вполне понимал: как, будучи специалистом по машинам то ли для добычи руд, то ли для осушения болот, я смогу надежно приглядывать за руководством колонии, быть в курсе всего и притом не сгинуть безвестно в один далеко не прекрасный миг?

И еще: совместить инженерную работу с разведывательной в общем нетрудно, вопрос лишь в эффективности либо первой, либо последней, – но как при этом выполнять еще и работу мусорщика? Не разорваться же мне надвое…

Хотя почему нет? Теоретически это вполне возможно и, наверное, достижимо практически. И Ореол не нужен – с подобной задачей справится и корабль. Не подразумевал ли это Вилли с самого начала?

– Отставить, – сказал он, выслушав мои соображения. – Никаких раздвоений.

– Значит, сеть тайных осведомителей? – спросил я кисло.

– Кто-нибудь сдаст тебя, и ты просто исчезнешь, – подтвердил Вилли мои мысли. – Не годится.

– Значит, ловля на живца?

– Именно. Насколько я понимаю, ты хороший инженер…

– Говорят, будто неплохой.

– В области конкретной техники тебя подтянут, – сказал Вилли. – Будешь ценным специалистом, таким, какого жалко потерять. Дашь окружающим понять, что в метрополии твои таланты недооценены. Не скрывай, что ты с Тверди и имеешь опыт подпольной работы и вооруженной борьбы. Это все. Не напрашивайся ни на что незаконное, не лезь на рожон и вообще будь осторожен. Вкалывай, как ишак, и жди. Рыбка клюнет.

– А если нет?

– Значит, в Новом Сальвадоре все в порядке, а все подозрения насчет руководства колонии не более чем инсинуации.

У меня в голове вертелось еще много вопросов, например, почему бы земному Министерству по колониальным делам попросту не сменить руководство колонии? Но я пока воздержался от вопросов. Как правило, незачем спрашивать то, до чего вполне можно дойти своим умом, если не прямо сейчас, то очень скоро. Молчание производит хорошее впечатление и вообще полезно.

Я только спросил:

– Надо полагать, сначала мы отправимся на Землю?

– В Ореол, – ответил Вилли.

Глава 6

На сей раз путешествие совершилось с такой быстротой, что я даже не успел потребовать разъяснений. Мы вызваны в Ореол? Наверное, да, иначе зачем бы Вилли предпринимать этот вояж? По-моему, он не страдал избытком желания повидаться с куратором.

Вилли настоял, чтобы кораблем управлял я. Оказалось, что это очень просто: почувствовав, что корабль готов слушаться именно меня, мысленно отдать ему приказ. И только. Никакой астронавигации, никаких забот о маршруте и запасах топлива. Кораблю было все равно, желаем ли мы перенестись с места на место в нашей Вселенной или отправиться в Ореол. Пожелал – и перенесся. Ребенок – и тот справился бы.

Как и в прошлый раз, «бунгало» опустилось на твердую прозрачную поверхность посреди испещренной точками звезд черноты. «Подождем», – сказал Вилли, а я испросил разрешения прогуляться. «Валяй, только недалеко», – согласился Вилли.

Я и не собирался совершать больших пеших путешествий. Меня больше интересовала та субстанция, что расстилалась у меня под ногами. Грязь к ней не липла, металл не оставлял царапин. Алмазная плоскость, что ли? Но от полированной алмазной грани отражался бы свет звезд, а тут не было никакого отражения. Как-то раз, уже давно, я спросил об этом Вилли и услышал в ответ нечто маловразумительное – что-то насчет инвертированного вакуума. Подробностей я не добился: Вилли сам «плавал» в данном вопросе. Наверное, не считал его существенным. Ну, мол, твердый вакуум, и что с того? Подумаешь!..

Вилли никогда не был инженером, в том-то и дело. Его не распирало от желания узнать прочностные, коррозионные, теплопроводящие и прочие свойства твердого ничто. А в полном отсутствии оптических свойств незримой тверди я уже убедился. Неужто такой материал не нашел бы применения? Быть того не может.

Я отошел от «бунгало» шагов на сто и двинулся по кругу. Звезды горели над головой, горели они и под ногами – яркие и слабые, теплые и колючие, одиночные, как гордые маяки, и сбившиеся в кучки. Всякие. Все-таки странное ощущение… Наверное, к нему можно было привыкнуть, но мне не хотелось. Лучше я каждый раз буду удивляться. Лучше буду думать, в какой же среде живут ореолиты, если здесь только внешний уровень Ореола?

Когда я вернулся, нагулявшись, в «гостиной» сидел куратор. Я не заметил, откуда он появился, зато мне сразу стало ясно, что разговор между ним и Вилли вышел не из приятных.

– Второе замечание, – услыхал я еще в прихожей.

Вилли захохотал в ответ, и в смехе его звучали издевательские нотки.

– Кхм, – сказал я, входя. – Не помешаю?

– Ты мне работника испортишь, – молвил куратор, обращаясь к Вилли. На меня он взглянул только мельком.

– Не успею, – хохотнул Вилли. – Раньше получу третье замечание.

Дрожь поползла по моему позвоночному столбу. Я знал, чем чревато третье замечание. После него мусорщик теряет профессию и право на персональный рай. Со стертой памятью об Ореоле он возвращается в ту дыру, из которой вылез. С чего начал, тем и кончил. В общем-то гуманно, если не считать уймы портаченных даром лет.

Я-то хотя бы родом с Тверди, но Вилли – с Саладины! Я очень живо ее помнил и лишь врагам моим мог пожелать туда отправиться. Как можно так рисковать!

– Ты действительно этого хочешь? – спросил куратор. Он выглядел воплощенным терпением.

Ядовитая ухмылка медленно сползала с лица Вилли.

– Нет, – с усилием сказал он, когда она сползла совсем. – Не хочу.

– В таком случае советую вести себя благоразумнее. Качество твоей работы устраивает нас. К чему эти эскапады? Ты еще можешь приносить пользу.

Я переводил взгляд с Вилли на куратора и обратно и что-то не верил в то, что мой наставник рад и дальше приносить пользу Ореолу. Он просто устал, и устал давно. Допущенный на внешний уровень, привилегированный, избранный в числе немногих из миллиардов людей, полезный Ореолу работник, он все равно оставался лишь человеком.

От этого можно устать. И от того, что лишь одно высшее существо контактирует с ним, – тоже.

– Больше ничего не хочешь сказать? – спросил куратор.

– Запись, – пробормотал Вилли.

– Уже сделана. С обоих.

– Тогда у меня все.

Ни сказав более ни слова, не попрощавшись, куратор встал и вышел. Вилли процедил сквозь зубы ругательство.

– По-моему, ты мог бы более дипломатично контактировать с нашим… э-э… работодателем, – осторожно заметил я.

– Заткнись! – прорычал Вилли.

– Что с тобой?

– Умолкни, говорю!

Пожалуйста. Сколько угодно. Если человек не в себе, его надо оставить в покое, из этого правила выпадают только душевнобольные, да и то не все. Я вырастил на столике стакан холодного сока и выпил его врастяжку, наслаждаясь дивным вкусом неземных ягод. Почему-то Вилли не поспешил вырастить бутылку глисса, и это было странно.

Мы долго молчали. Может быть, Вилли осознал свой промах с куратором и переживал из-за того, то дал волю эмоциям? Надо ли кусать руку, которая тебя кормит, – пусть даже гнетет тебя сознание твоей ущербности?

Да, но кто силком тянул тебя, дружок, в мусорщики? Тяжко тебе? Ну так откажись, скажи «баста», сам попроси стереть твою память… Не хочешь?

Ну то-то же.

– Однажды мне показали фильм о втором уровне Ореола, – сказал вдруг Вилли. – Я настоял. Потребовал. Пусть мусорщикам запрещен доступ туда, но показать-то можно! Я был очень настойчив и груб, как свинья. Мне хотелось знать, что находится под внешним уровнем, как живут ореолиты и на каком основании они считают себя выше нас. Мне многое хотелось узнать… Куратор поймал меня на слове. Он обещал показать мне фильм о втором уровне с тем условием, что я никогда не стану требовать большего. Я согласился. Он показал… – Вилли зло рассмеялся. – Знаешь, что находится на втором уровне? Ничего. Заполненная светом пустота без конца и края. Второй уровень необитаем и не пригоден для жизни, это просто еще один барьер между нашими мирами. Создать целую вселенную и превратить ее в обыкновенный буфер! Каково?

– Ты веришь в это? – спросил я.

– Ореолиты не лгут. Даже кураторы. Я убежден: все так и есть на самом деле. Куратор еще сказал, что показывать мне третий и последующие уровни не имеет смысла – я все равно ничего не пойму. Не по моим мозгам картинка.

– Представляю твою реакцию…

– Самую первую – да, представляешь. Конечно, я взбесился. А потом… Потом я подумал: для чего Ореолу понадобилось прятаться под толстой скорлупой? Зачем все эти барьеры? Зачем рукотворные вселенные? Ведь можно было просто-напросто обосноваться в каком-нибудь страшно удаленном скоплении галактик и в ус не дуть. Значит, не все так просто. Ореолиты закладывали прочный фундамент на будущее и страховались от случайностей. При всем неверии в человечество они вполне допускали, что когда-нибудь люди доберутся не только до отдаленных галактик, но и до внешнего уровня Ореола. И был создан второй уровень, дополнительный барьер. Когда я понял это, то хохотал как ненормальный. Может, по сравнению с Ореолом человечество и мусор, да только этот мусор, возможно, кое на что способен… потом, в будущем. А если нет, то зачем такие предосторожности?

Я не поддержал разговор – просто принял его слова к сведению. Из них по большому счету ничего не следовало. Правильный ли мы сделали выбор? Трудно сказать наверняка, но, видимо, да. Кто-то назовет нас предателями человечества, но ведь от действий мусорщиков человечеству нет вреда. Даже гибель Марции как будто пошла ему на пользу. В чем же предательство? Никто не запрещает человеку искать наиболее приемлемый для него род деятельности, если она никому не мешает. И что я могу предложить взамен? Раскаяться? Чистосердечно во всем сознаться? Выйти, минуя Вилли, на прямой контакт с чинами в земной разведке и сочинить для них рапорт?.. Ага. Очень умно самому лезть в мышеловку. Не покажутся ли мне укусы бурых червей легкой щекоткой?

Да и нет во Вселенной людей или организаций, в истинном смысле представляющих человечество. Факт обыденный, привычный и довольно смешной, но только если посмотреть со стороны на всю эту суету с метрополией, колониями, Лигой и прочими забавами энергичных недоумков и деятельных подлецов…

Кроме мусорщиков, смеяться, пожалуй, и некому.

Да и те смеются, чтобы не заплакать.

Мы вернулись на Твердь и прошли на Землю Вратами. Я слегка подправил внешность, хотя в том, наверное, не было особой нужды, и обзавелся новыми документами – корабль фабриковал их вполне качественно, воспроизводя все полиграфические хитрости и полиграфические же дефекты. Легко обманывать охрану там, где по нерасторопности нет еще тотального электронного контроля каждой человеческой личности!

Корабль получил задание и исчез. Он остался в распоряжении Вилли – мне же предстояло какое-то время обходиться без него, что, по мнению моего наставника, было для меня только полезно. «Молодые мусорщики склонны расслабляться, – сказал он насмешливо. – Они воображают, что корабль всегда успеет прийти им на помощь. Даю тонкий намек: это не так».

Спорить я не стал: ему было виднее, на то он и наставник. Но с той минуты я остро чувствовал свою незащищенность. Первое время мне казалось, что я притягиваю взгляды окружающих, причем они не просто глазеют, а почти открыто прикидывают в уме, как ловчее схватить меня или сразу отправить на тот свет. Чтобы восстановить уверенность в себе, мне пришлось прибегнуть к самовнушению.

Земля. Толпы людей. Как и раньше, они казались мне чересчур беззаботными, безответственными, праздными, напыщенными и слегка тупоумными. Они нуждались в няньке. Вот кому подошли бы корабли ореолитов! Я подумал, что Ореол мог бы обеспечить человечество всем необходимым и достаточным, если бы он создал на Земле и прочих обитаемых планетах этакую оболочку-няньку, единый «корабль» для всей планеты. Тогда отпала бы нужда и в мусорщиках, и во втором слое Ореола – человечество разом получило бы все, чего желало, и это был бы конец. Но Ореол не сделал этого – то ли из жалости, то ли из презрения к «мусору», то ли по причине моральных табу. Быть может, ореолиты лучше, чем я о них думаю?

– Знакома ли вам аппаратура для геолокации?

Вилли отсутствовал. Зато в номере, снятом мною на триста восемнадцатом этаже гостиницы «Спица» в Маниле, присутствовал ничем внешне не примечательный человек с внимательными глазами. Он-то и задал мне этот вопрос.

– В самых общих чертах, – признался я.

– Уже и это неплохо. За оставшееся время вас подучат всему, что должен знать дипломированный специалист по георазведке. Вы также пройдете практику в полевых условиях.

Я улыбнулся, показывая, что ничего не имею против.

– Смысл операции доведен до вас?

– Да.

– Помните, нам нужны неопровержимые данные, такие, которые мы могли бы представить туда. – Палец Эдгара (так он представился) устремился в сторону потолка. – Если в Новом Сальвадоре существует заговор, целью которого является политическое отделение колонии от Земной Федерации, вы должны выяснить масштабы заговора. Если заговора не существует, вы должны представить убедительные аргументы в пользу того, что… э-э… его не существует. Конечно, вас будут в какой-то степени подстраховывать, но помните: в первую очередь вы должны рассчитывать на себя. Подстраховка – еще не панацея. То, что произошло с вами на Тверди, не должно повториться на Прокне.

– Сам не хочу, – пробормотал я.

– Понимаю… Связь получите позже. Деньги, – он назвал сумму, – будут переведены на ваш счет в два приема. Одна треть сейчас, две трети – по завершении операции. Ну что ж, теперь, кажется, все. – Расхаживая по номеру, Эдгар взглянул в окно, где в полукилометре ниже нас, но чуть выше белого облачка плыл рейсовый антигравитобус. Затем взглянул на часы. – Вероятно, у вас есть, замечания, пожелания? Я слушаю.

– Когда я смогу вернуться на Твердь? – спросил я.

Мне вовсе не хотелось туда возвращаться. Я просто играл роль.

– Думаю, рано или поздно мы вернем вас туда. Это зависит от двух факторов: во-первых, времени, а во-вторых, успеха вашей работы в Новом Сальвадоре. Так что желаю успеха!

Он ушел, а я остался. Согласно инструкции я не должен был отлучаться из номера вплоть до особого приказа. Мне было скучно. Кто бы мог подумать, что в работе тайного агента столько скуки!

И столько бессмысленности…

Моя агентурная сеть на Марции была небольшой, но четко организованной структурой. Само собой, мы не раз «наступали на грабли» по недостатку опыта, зато не путались в собственных тапочках и уж точно отрабатывали выделяемые нам средства. Убежден, что параллельная сеть, курируемая Рамоном Данте, работала не хуже. Почему? Да по той же причине: она была невелика и легко управлялась. Возможно, мы сделали не все от нас зависящее, но кое-что мы все-таки сделали. Да, я вынужден сознаться: разведка метрополии в конце концов села нам на хвост, но почему бы она не могла этого сделать? Мы и так удивительно долго работали практически без помех…

Наивный провинциал, я ожидал великого мастерства от внешней разведки метрополии. Казалось бы, первые впечатления подтверждали эту гипотезу: мое перемещение на Прииск было отслежено, решение о моей вербовке последовало незамедлительно, и тут же появился Вилли… Однако мне не дали закончить учебу, и никого это не взволновало. Я вполне легально отправился на Китигай и там фактически исчез, «Бриллиант» недосчитался одного пассажира – и это обстоятельство никого, по-видимому, не насторожило. А уж как легко было разоблачить меня на Тверди! Вилли «подчистил хвосты», но сделал это довольно топорно. Я мог назвать еще полдесятка случаев вопиющей беспечности с нашей стороны – и еще большей беспечности со стороны земного начальства, больше озабоченного подковерными играми, нежели порученным делом…

Теперь это меня уже не удивляло. Земная Федерация, огромная сама по себе, контролировала или пытался контролировать еще сотни миров, причем некоторые из них, как моя Твердь или, тем более, Прокна, были разделены экономически и политически. Центральный аппарат внешней разведки метрополии по площади и численности персонала был равен городу средней величины. Как бы руководство, вечно подвергаемое критике за неэффективность работы, ни пыталось улучшить положение дел, какие бы новшества ни вводило – после каждой реорганизации центральный аппарат разведки только разрастался, теряя последние намеки на эффективность. Бесчисленные аналитики – живые и электронные – плодили такое количество документов, что в них не разобрался бы сам Соломон. Боюсь, что мудрый царь иудейский попросту сбежал бы, даже не попытавшись начать эту работу, – и к аргументам насчет его мудрости наверняка добавился бы еще один.

Играй мы против земной разведки, наверное, нас вычислили бы рано или поздно. Но спецслужбы Земли очень мало интересовали Ореол. Вилли знал, что делал. При всей своей беспечности он оставался неразоблаченным уже два десятка лет. Пожалуй, и мне не стоило слишком уж трепыхаться.

Иное дело – моя работа агента. Земля посылает меня на Прокну в Новый Сальвадор, называемый также (и не зря, наверное) Преисподней. Кто сможет адекватно оценить качество моей работы? Будут ли приняты своевременные меры, если мне удастся подтвердить, что подозрения насчет колониальной администрации не лишены оснований? Ведь более чем вероятно, что и с нашей Тверди агенты Земли в свое время слали донесения: администрация бездействует, подпольное движение ширится, бунт сепаратистов практически неизбежен, только экстренные решительные меры еще могут помочь исправить положение… Приняла ли метрополия сии меры?

Я почти убежден: эти донесения (или, в лучшем случае, докладные записки на их основе) потонули в океане пустой информации, не дойдя до тех, кто мог и был обязан принять решение.

Результаты я видел. И не горел желанием отправиться на Прокну.

«Наша работа дает мусорщику кое-какие преимущества, – внушал мне Вилли, – а за всякое преимущество надо платить». Да, в качестве агента земной разведки я владел кое-какой информацией. Было ли это преимуществом? Бесспорно. Но сейчас плата казалась мне чрезмерной.

Через день меня перевезли в какую-то гнилую дыру на Новой Гвинее и принялись обучать тому, что должен знать хороший георазведчик. В схеме портативного геолокатора не оказалось ничего выходящего за пределы понимания. Трактовку результатов приходилось осуществлять самостоятельно, и это оказалось непростой задачей. Пришлось на ходу постигать азы геологии. Неделю спустя я уже с первого взгляда на экранчик прибора уверенно отличал рудную жилу от карстовой полости, а нефтеносные пески от песков обыкновенных. Кроме того, целый ворох теоретических сведений в меня загнали при помощи менторедуктора.

Из всех болотистых краев тропического пояса Земли для меня нашли самый гадкий. Даже мне, с детства привыкшему к теплым краям Тверди, было жарко, стопроцентная влажность не давала высохнуть поту, терзала мошкара, болотистые леса кишели ядовитыми насекомыми и гадами, и было мне странно, что на благоустроенной Земле еще сохранились подобные местечки. Болела голова. Я срывал зло на местной растительности, яростно круша ее мачете, огрызался на инструктора и довел проводника-папуаса до попытки пристрелить меня на месте. Попытка не удалась, пуля прошла мимо, а у проводника почему-то оказалась сломана челюсть, но в итоге я стал тщательнее контролировать себя.

Потом мне дали пятидневный отдых в Норвегии. В самый пик лета там было прохладно, и первые два дня я, теплолюбивый мерзляк, нарадоваться не мог этому обстоятельству. Осматривал ледники и водопады, дивился фьордам, врезанным в берег неизвестно зачем, выходил на наемном суденышке в море порыбачить, слушал байки гидов о викингах, ездил глазеть на Мальстрем. А на третий день ко мне заявился Вилли.

– Пошли.

– Куда? – спросил я.

– Съездим в один местный городишко.

– Чего ради?

– Тебе полезно. Пошевеливайся.

Я пожал плечами, надел куртку и молча последовал за моим наставником. Он был трезв, деловит и не расположен болтать попусту. До города мы добирались целый час на экзотическом для Земли колесном транспорте, каким-то чудом не попавшем в музей. Впрочем, дорога была хорошая, рессоры тоже.

Молчание – золото. Я не стал допытываться, куда мы идем. Городок, казалось, застрял во времени, иным домам минуло лет с полтысячи. Вид их навевал гробовое уныние, но у каждого на фасаде висела табличка, свидетельствующая о том, что уныние навевает не какой-нибудь простецкий дом, а особо охраняемая архитектурная достопримечательность. Кое-где встречались булыжные мостовые. Я бы не очень удивился, заметив газовый фонарь.

Вилли привел меня в рыбный ресторанчик. Зорко оглядевшись, выбрал столик на улице под полосатым тентом, скрывающим от посетителей и без того скудное солнце. Включив электронное меню, быстро набрал заказ.

– Тебе пива?

– Боюсь, что глисса здесь не подадут…

– Подадут. Но очень дорого. И все посетители на тебя, богача такого, станут пялиться. Так пива?

– Пива. Светлого.

Немолодая опрятная официантка принесла нам заказ. Честно говоря, я не удивился бы, окажись на ее месте какой-нибудь андроид наидешевейшей модели в рогатом шлеме ради колорита и слащаво-кретинической улыбкой, подходящей викингу не больше, чем профессия официанта. Но нет – вкус хозяина заведения не был изысканным, однако все-таки имелся. Пена так и лезла из тяжелых кружек, а янтарная соленая рыбка заставила мой рот мигом наполниться слюной.

– За что выпьем? – Вилли сдул пену.

– За что хочешь, – сказал я. – Можно за предстоящую мне миссию. А можно за что-нибудь другое.

– Например?

– Например, за то, ради чего ты меня сюда вытащил. Ведь не просто же так?

– Справа за два столика от нас, – сказал Вилли. – Ты пей, пей. Здесь подают хорошее пиво. Успеешь еще посмотреть.

Пиво обладало странным, на мой вкус, привкусом, но в целом показалось мне и вправду неплохим. Отпив несколько глотков, я воздал должное рыбке. Затем как бы невзначай взглянул в указанную сторону.

Там сидел только один посетитель, молодой парень, и сидел спиной к нам. Я «срисовал» его с одного взгляда. Предпочел бы видеть лицо, но спина часто бывает не менее выразительна.

– Что скажешь о нем? – спросил Вилли.

– Он чем-то подавлен – плечи опущены. Уже хорошо поддал, но не расслабился. Заливает горе, надо полагать. Пьет не первый день. Выглядит как типичный неудачник, но…

– Что «но»?

– Но это не так, – закончил я. – Наверное, просто не повезло человеку. Хорошо так не повезло, по-крупному. Однако он справится.

– Почему ты так считаешь? – с интересом спросил Вилли.

– Чувствую. Парень с внутренним стержнем. Немного меланхолик, по-видимому, но худо-бедно умеет держать удар. Выкарабкается сам.

– Правильно, – пробормотал Вилли. – Все так и есть. Его зовут Александр Шабан, он был военным пилотом с неплохим карьерным потенциалом. Недавно он был вынужден оставить службу по медицинским показаниям. У него выявили синдром Клоцци.

– Принципиальное отсутствие контроля за мозговой деятельностью? Невозможность пилотировать аппараты с цереброуправлением?

– Ну, насчет полной невозможности – это слишком категорично, однако в ВВС таких не держат. Он угробил флайдарт, сам уцелел только чудом…

Я отхлебнул пива.

– Печально… ну и что? Мы ради того ехали сюда, чтобы ты мне его показал?

По лицу Вилли было ясно: да, именно ради этого.

– Он ореолит.

Вилли сказал это, когда я вновь присосался к кружке. Странно, что я не поперхнулся с тяжелыми последствиями.

– Не понял…

– Он ореолит, – повторил Вилли самым будничным голосом. – Точнее, бывший ореолит. Подкидыш. Способный парень, но не подошел Ореолу по каким-то параметрам и был отсеян еще ребенком. С детства считает себя сиротой и, конечно, не имеет понятия ни о каком Ореоле. Сам пробивал себе дорогу, имел успехи, и вот – такая плюха в морду. Но ты прав: он справится.

Не впервые я видел человека, забракованного Ореолом и отправленного в человеческий «мусор», но до сих пор меня это мало касалось. Вилли приглядывал за ними сам, когда мог. Приказывая не выпускать отбракованных из виду, Ореол заведомо не считал эту работу первостепенно важной. Никакой плотной слежки, всего лишь периодический мониторинг. Жив человек – и ладно. Убедиться, что жив, собрать общие сведения и доложить куратору при очередном визите в Ореол – вот и вся работа. Скучно. То ли дело изъять из человечества кого-нибудь, представляющего интерес для Ореола! Тоже не бог весть какое приключение, но все же интереснее.

– По-моему, ты нашел мне дополнительную работу, – сказал я.

– С чего ты взял? – делано изумился Вилли.

– А разве нет? Честно?..

– Если честно, то да. – Вилли чуть заметно развел руками – что, мол, поделать с тобой, таким проницательным. – Теперь этот парень – твой подопечный.

– Разве я не буду отправлен на Прокну?

– Будешь.

– И в моем распоряжении не будет корабля?

– Пока нет.

– Тогда я ничего не понимаю…

– Что тут не понять? Все тривиально. Человек потерпел крах в главном своем начинании, потерял даром несколько лучших лет жизни и ее цель. Но ты ошибся, он не заливает горе, потому что уже залил его. Сейчас он пьет, можно сказать, для храбрости, пьет, чтобы принять решение. На Земле он вряд ли преуспеет и понимает это. А чтобы решиться применить себя в колониях, ему нужно время… ну и спиртное. Он ведь считает себя коренным землянином. Но он решится.

– Допустим, – сказал я с сомнением. – Тебе виднее. Ты его знаешь – я нет. Но в Галактике сотни земных колоний. Почему он должен применить себя именно на Прокне?

– Таков прогноз, – отрезал Вилли.

Хм, прогноз, подумал я. Интересно… Кто их составляет, эти прогнозы? Интересно было бы посмотреть свой. А не будут ли этого бедолагу нарочно подталкивать к тому, чтобы рано или поздно оказаться на Прокне, где я смогу – допустим! – осуществлять контроль за ним?

Других дел у меня нет, как же!

Впрочем, я не стал ни возмущаться, ни выпытывать у Вилли подробности. Какой смысл? Мое от меня все равно не уйдет. Этот Шабан – дело еще нескорое. Не исключено, что к тому моменту, когда он прибудет на Прокну, меня там уже и след простынет. Я знал, конечно, что мне предстоит подписать стандартный трехлетний контракт с администрацией Нового Сальвадора, и не относился к этому всерьез. Три года – это довольно большой срок. Мало ли что может случиться.

Странное ощущение: я одновременно был благодарен Вилли за то, что он вытащил меня просто так попить пивка, и втихомолку злился на него за то, что он не попытался упростить мое задание, а поступил в точности наоборот. Мог ли я знать, что вижу его в предпоследний раз?

Глава 7

Геолокатор в одной руке, пистолет в другой. Хотя не факт, что разорвавшаяся в теле болотного гада пуля убьет его. Бывают разные гады. Тем более не факт, что успеешь выстрелить, когда тварь внезапно кинется на тебя снизу, из болотной жижи.

На этот случай к георазведчику приставлен охранник с лучеметом. Водитель видавшего многие виды катера – допотопного, не на антиграве даже, а на обыкновенной воздушной подушке – тоже вооружен и обязан быть наготове. Хотя ему лучше вообще не стрелять, а полностью концентрироваться на управлении посудиной. Иногда он способен сделать чудо, вовремя рванув с места.

Я упал на спину, пребольно ударившись о скамью, а над моей головой сверкнула молния. Я не знал, попал ли охранник в тварь, да и знать не хотел. Какой смысл убить одну, когда их тысячи и до выживших все равно не дойдет предметный урок? Главное – я не выпустил геолокатор. Картинка получилась вполне отчетливо: под стометровой мешаниной бурой жижи, корней, погруженных скоплений мертвой и живой органики располагался примерно такой же толщины слой рыхлых осадков, ниже шли доломиты и сланцы, свидетельствующие о том, что миллионы лет назад здесь плескались морские волны, а еще ниже лежал гранитный купол, очень древний, поломанный вкривь и вкось древними катаклизмами. По трещинам змеились рудные жилы, иные из них внедрялись в доломиты. По меркам любой планеты – чепуховая глубина, строй шахту и знай себе добывай руду. Но не в Преисподней.

– Успел? – спросил, не поворачивая головы, водитель и тотчас пригнулся – над ним просвистело ползучее щупальце толщиной с бревно. Пригнулся и охранник, а мне не надо было пригибаться, потому что куда же может пригнуться лежащий?

– Мне приятнее, что ты успел…

– Ха! – Водитель на миг повернул ко мне чумазую рожу. – Мне тоже. Повторим еще разок?

– Конечно.

Я сбросил картинку в память локатора и указал направление. Катер резво шел, таща за кормой шлейф грязевой пыли. Под нами копошилась, размножалась и пожирала друг друга чужая жизнь – алчная, напористая, безмозглая, видящая в человеке не конкурента, а пищу. Любая болотная тварь опасна. Есть прозрачные студенистые существа величиной с ноготь, смотреть не на что, но укус их смертелен. Есть и монстры размером с доисторических водных рептилий Земли. Я знал, что катер на воздушной подушке отпугивает многих тварей, но некоторых – наоборот, привлекает. Особенно самых крупных и сильных, царьков местной природы, ничего не боящихся. Я рисковал. Далеко не в первый и даже не в двадцатый раз.

Если сельва не убила быстро, это не значит, что она вообще не убьет…

Одна из местных поговорок. Их сотни. В большинстве из них сквозит фатальность, приправленная юмором висельника. Что ни делай, итог один и тот же. Если тебе повезло и ты дожил до конца срока контракта, это еще не значит, что ты свободен как ветер. Под разными предлогами тебя постараются задержать. Заманят жалованьем. Задурят голову. Просто обманут. Преисподней, как и всей Прокне, нужны люди, а специалисты – втройне. Натурализованный контрактник – тот же раб. Самой физиологией он накрепко привязан к этой планете. Он подохнет от земного воздуха. Он восприимчив к местным болезням, а среди них есть такие, что зараженный сгнивает заживо за несколько часов. Ничуть не трудно объявить карантин, или сослаться на отсутствие транспорта, или просто запретить ренатурализацию под любым надуманным предлогом. Работай, спец! Ты нужен!

Видел я разные дыры, но Преисподняя побила все рекорды. Здесь не было даже мобильной связи. Здесь медики то и дело описывали новые, не известные доселе болезни, а краткий перечень опасных для человека макроорганизмов занимал целый том. Здесь нельзя было жить, и здесь по существу не жили. Но работали. Земле требовался рений. Редкоземельные металлы ей тоже требовались, и чем больше, тем лучше. Их добывали в предгорьях широтного хребта, в холодных степях за хребтом и еще где-то на островах. Беда заключалась в том, что над самыми богатыми месторождениями раскинулась сельва. Легла и расползлась – возьми-ка! Мое! Не дам!

Сельва Прокны – это нечто особенное. Сверху она выглядит как обыкновенный тропический лес и здорово напоминает твердианские джунгли. Надо знать, что среди деревьев есть плавучие формы, а есть и такие, что прорастают сквозь болотную толщу, выбрасывая наверх вроде бы полноценное дерево со стволом и развесистой кроной, а на деле – лишь верхушку. Сельва Прокны – это такое место, где удивляешься, если под ногами вдруг оказывается твердая почва, а не вонючая болотная жижа или дрожащий кисель из примитивной органики.

Есть и проплешины, смахивающие на обыкновенные болота. Топография их все время меняется. Много деревьев и кустов – неподвижных, шагающих, ползающих, обыкновенных и плотоядных. Скользящие лианы, прячущиеся в их зарослях, обычно вялы, зато в прилив, особенно в сезон муссонов, они проворны, как настоящие змеи, и более, чем змеи, опасны.

Смежные с Новым Сальвадором территории – Новая Либерия, Новый Эссекс, Новый Валдай и Новый Пфальц – тоже не были подарком, но все-таки они находились на окраине болотистой котловины, тогда как Преисподняя – в самом ее центре. Зря меня таскали по гнилым лесам и ядовитым болотам Новой Гвинеи. Моим инструкторам казалось, что это даст мне какую-никакую подготовку. Куда там! Я и представить себе не мог, что ждет меня на Прокне.

Вначале, правда, планета казалась приемлемой – но то была Международная зона. Оазис. Плоскогорье над океаном сельвы. Никаких болот, гадов, болезней и влажной жары. Правда, воздух мало годился для дыхания, в чем тотчас убедился один контрактник из нашей группы, на одну секунду снявший маску. Не летально, но приятного мало. Нас ждала натурализация, и пока мы ее не прошли, дыхательные маски явились для нас более важным предметом экипировки, чем штаны.

Натурализационная камера… Тем, кто не бывал на Прииске, она казалась чудом биотехники – я же знал, какая это древняя заваль. Чтобы приспособить организм к местным условиям, приходится менять его биохимию, а значит, корректировать геном. Технология тончайшая и должна работать без сбоев. На практике случалось и так, и эдак. Неудачникам контракт сулил всевозможные компенсации – хоть какое-то утешение для навсегда потерявших здоровье. На мелкие проблемы с самочувствием никто не обращал внимания. Почти все завербовавшиеся были молоды, и денежное вознаграждение интересовало их куда больше, чем пугала перспектива инвалидности. «Кто угодно, только не я!» – так думали они, и большинству из них действительно везло. Натурализационные камеры работали все же прилично, несмотря на моральную устарелость и физический износ.

Повезло и мне. Мой организм сносно перенес модификацию. Спустя несколько дней я уже привыкал к местной пище и дивился новым ощущениям. Например, оказалось, что запах аммиака приятен, а озон, напротив, воняет совершенно непотребно. На мой внешний облик натурализация практически не повлияла, разве что мои желтые глаза стали еще желтее, но разве мне есть дело до того, какого цвета у меня глаза?

Нас разделили – кого куда. В Новый Сальвадор отправилось пятеро. Наверное, не одному мне показалось, что на нашу малую группу смотрят с сожалением. И не один я подумал, хорохорясь: а, чепуха, прорвемся!

Через месяц нас осталось трое. Через два месяца – двое: я в «поле» и Гарсиа в госпитале. Его ждала отправка на Землю – с положенной по контракту компенсацией за потерянную правую руку. Ему еще повезло, что выскочившая из жидкой грязи торпедообразная тварь слегка промахнулась и скусила только конечность. Могла бы и голову. Повезло и в том, что пострадавшего удалось доставить в госпиталь раньше, чем он истек кровью.

Третий месяц я занимался картографированием недр Преисподней и был не только жив, но и не ранен. Везение? Пожалуй. Мне повезло, что я родился на Тверди и научился кое-чему еще в детстве, повезло, что я в юности слонялся по Дикой территории, повезло, что джунгли стали мне домом родным, когда мы дрались за независимость… Но и здравый смысл говорил свое. Не имей я полезных навыков, кем я согласился бы завербоваться в Преисподнюю? Разве что клерком. Контрактники, родившиеся на Земле в одном из ее городов-муравейников, здорово ошиблись. Некоторых из них мне было жаль – другие сами заслужили свою участь. Жадность, глупость и романтические бредни – убойная смесь для того, кто носит ее в голове.

Впрочем, и мне довелось полежать две недели в инфекционном отделении с сыпью на безобразно отекшем теле и сильным жаром. На мое счастье, я подцепил всего-навсего болотную водянку, одну из самых известных и безобидных твердианских хвороб, а в госпитале имелся запас сыворотки. Подцепи я пятнистую горячку, мои шансы переселиться на тот свет оценивались бы неизмеримо выше.

Изо дня в день я картографировал недра, а вечерами возился с геолокатором. Мне он не нравился – удобная модель для Земли, но не для Прокны. На Земле нет живых болот и нигде не сыщешь такого количества рудных жил, набитых редчайшими минералами. Когда прибыли модули, заказанные мною в метрополии, я собрал и отладил свой собственный геолокатор. Он был тяжел, неудобен, ненадежен в работе и вообще имел больше недостатков, чем достоинств. Зато с его помощью я мог просвечивать кору Прокны на значительную (коллеги насмехались: избыточную) глубину.

Сначала насмехались, а потом обзавидовались. Когда я состряпал и послал наверх докладную о моем нечаянном открытии, в Межзону прибыла команда ученых с Земли. Открытие радиоактивного горизонта подтвердилось, мне отвалили премию и стали поручать съемку менее гиблых участков. Меня начинали беречь. Из расходного материала я мог превратиться во что-то более ценное.

К чему и стремился.

Помощники мне достались неплохие. Водитель катера знал свое дело. Охранник – тоже. Я работал с ними уже месяц и был доволен. На них почти не приходилось орать.

– Много еще на сегодня? – спросил водитель.

– Нет. Еще одна точка. – Я вывел ему на монитор координаты.

Он присвистнул.

– Ого! У самой границы. Или… может, даже за ней, а?

– За ней, перед ней… какая нам разница? – Я вдохнул мошку, закашлялся и сплюнул в болото. – Кто ее видел, эту границу?

Аргумент возымел действие. Граница в сельве – понятие достаточно условное. Она ничем не обозначена. Ни с этой, ни с той стороны практически нет систем слежения за низколетящими целями, да и те, что есть, практически бесполезны. Теоретически можно нарваться на патрульный катер – практически же вероятность этого невелика. Я принимал ту игру, которую мне навязывали. Если для пользы дела нужно что-то нарушить – нет проблем, Винсент Менигон нарушит. У него нет пиетета к писаным правилам. Он вообще с Тверди и плевать хотел на метрополию с ее лукавой политикой и всегдашним паскудством. Он еще не забыл, как в своем родном мире убивал землян.

Ко мне присматривались, я это чувствовал. За охранника я не мог поручиться, а водитель – наверняка. Тем лучше.

– Не возражаешь?

Я пил местное пойло в единственном в Санта-Рите питейном заведении. Для второго там просто не было места. Не самый маленький поселок Преисподней угнездился на острове в живом буро-зеленом море, и половину времени его обитатели тратили на то, чтобы отвоевать у сельвы еще немного твердой земли. Выжигали и бетонировали, строили дамбы против приливов. Добывали руду. Добывали энергию для переработки руды и для мощных излучателей, развернутых в сторону сельвы. Сыпали в жижу пустую породу и шлак. Административное здание, шахта, помещения для персонала, несколько казарм, лупанарий с дефектными замученными моделями, полицейский участок, посадочная площадка для вертолетов, катеров и летающих платформ да еще пивнушка, где драли втридорога за несусветную местную дрянь и где посетители обращали мало внимания на шнырявших под ногами насекомых размером с ботинок, – вот и вся Санта-Рита. Пивнушка, естественно, снискала славу единственного оазиса.

Я редко бывал в нем. Однажды поучаствовал в драке и сломал одному хмырю руку – не хотел, а пришлось, потому что это входило в образ. К тому же хмырь никак не хотел отдавать заточку, не всадив ее предварительно мне в брюхо. Упрямый какой. На словах мне грозили расправой, но никто так и не сунулся. Обычно я выпивал в гордом одиночестве одну-две стопки и уходил. Никто не стремился составить мне компанию, даже мой водитель. Сегодня он впервые попросил разрешения подсесть ко мне за столик. Впрочем, уже после того как сел.

– Эй, стакан крепкого и ужин!

Именно так – ужин. Заведение не баловало посетителей разнообразием меню.

Он выпил и начал разговор – осторожный такой разговор, обиняками. Спросил, не надоело ли мне рисковать, когда можно было бы вести съемку с антиграв-катера, зависшего на стометровой высоте, куда никакое растительное щупальце не достанет. Я ответил утвердительно. Тогда он заговорил о том, как следовало бы поставить дело, не будь администрация связана по рукам и ногам скудостью поставок техники из метрополии и обилием приказов и циркуляров оттуда же. Я слушал, иногда вставляя собственные соображения:

– Нет, не так. Осушение всего района – это утопия. Я уже слыхал об этом прожекте… Один дурак сто лет назад выдумал – теперь за ним все повторяют как попки… Не получится. Нужно осушать локальные участки над жилами. Нужно строить дамбы из промороженных насквозь участков болота. Нужна только энергия и кое-какое оборудование, а хладагента у нас в атмосфере больше, чем требуется. Вот, например, так… – Под моим пером на грязной салфетке рождались смелые планы. – Далее, добыча металлов непосредственно из болотного субстрата. В нем чего только нет. Пока что работает одна экспериментальная установка на ионообменниках, и работает плохо. Можно повысить извлекаемость до восьмидесяти процентов…

– Ты бы взялся?

– Я-то? Не смеши. Капиталовложения окупятся только лет через десять-пятнадцать. Кто вложится в это дело? Метрополия? – Рассмеявшись, я скомкал салфетку и швырнул ее на пол. – Ее вроде все устраивает…

– А если перестанет устраивать?

Я только фыркнул и махнул рукой – мол, не витай в облаках, фантаст, спустись вниз. Мой собеседник сменил тему – понизив голос, принялся расспрашивать меня о твердианской революции и партизанской войне. Я рассказывал, все более увлекаясь, – это входило в образ. Потом вроде опомнился и скривился: старое, мол, дело, что о нем вспоминать…

– Но ведь вы победили?

– В какой-то мере…

– И метрополия сейчас активнее инвестирует в Твердь, чем раньше, не так ли?

– Пожалуй…

– Вот тебе и ответ. – Подмигнув на прощание, он ушел, подобрав по пути с пола мою скомканную салфетку.

Я мысленно поздравил себя с первой, пока еще очень осторожной поклевкой. Дождался.

В течение месяца состоялось еще несколько бесед в том же роде. Я никуда не торопился, мой вербовщик тоже не форсировал. Ко мне все еще приглядывались… но кто? Верхушка администрации? Или заговор зреет в среднем звене? Или это не заговор вовсе, а так, тихое брожение, самая первая попытка сколотить оппозиционную группу?

Я делал вид, что не понимаю осторожных намеков, а в ответ на более прозрачные намеки насчет того, что новейшая история Тверди может повториться на Прокне, бурчал:

– Глупости! У кого это мозги перегрелись? Твердь – это одна страна, один народ. Культура, традиции и все такое. Только аборигены, почти никаких контрактников. А здесь? До черта якобы самоуправляемых территорий, вдобавок грызущихся друг с другом, никто не укоренен как следует, все только и ждут, когда кончится их срок, дни считают… Какие такие восстания-революции, какое самоопределение? Кому оно надобно? Кто по доброй воле захочет здесь остаться?

– На Прокне есть более благоприятные места…

– Ну и что? Взбунтуется одна из местных колоний, ну две… Толку не будет. Свой рений Земля получит с других территорий, а смутьянов проигнорирует. Живите, мол, как хотите, без поставок, без новых контрактников, без связи. Варитесь в собственном соку. Прежде рений могла бы покупать Марция, но где она теперь? Через год… да нет, через полгода революционеры побросают своих лидеров в болото и покаются. Нет?

Мой собеседник соглашался: попытка освобождения одной колонии обречена, ее даже не удастся начать. Ну а если – предположим! – значительная часть колоний Прокны объединится? Чисто теоретически, а?

Что ж, я вел «теоретические» разговоры, осторожно давая понять: я не прочь еще раз надавать метрополии по сусалам, буду даже счастлив сделать это, но на дохлые шансы не ставлю. В ответ следовали улыбки и намеки на то, что шансы, возможно, далеко не дохлые. Я улыбался еще шире и категорически заявлял, что роль пешки, не посвященной в общий замысел, меня никак не устроит, – я и на Тверди не был пешкой, а здесь и подавно не буду. Но лучше выбросить все это из головы – не та ситуация на Прокне, нет шансов. И на Тверди-то получилось только чудом, мы едва-едва не проиграли. Словом, не вводи во искушение, не на дурачка напал…

А назавтра я вылетал на картографирование, изучал образцы породы, взятые на островках, словом, занимался той работой, на какую нанялся. Охранник сменился – прежнего уложил на больничную койку ядовитый шип, выпущенный стреляющим деревом. Новый оказался бестолков и трусоват – непрерывно вибрировал и не мог взять в толк, что такое разумный риск. Зато водитель катера по-прежнему оставался на высоте.

Шли дни. Начался сезон дождей. Приливы стали мощнее – излучатели на обжитых островах едва успевали выжигать периферию. Из болот тучей полезли мелкие крылатые твари вроде насекомых, но не насекомые. Кусать не кусали, но липли к коже, лезли в глаза, уши и ноздри, норовили покрыть лицо толстым шевелящимся слоем. Пришлось работать в легких скафандрах с очень дурной системой кондиционирования. За рабочий день мы теряли по четыре-пять килограммов веса.

Восемнадцать дней подряд мой водитель не вел со мной опасных разговоров. Плод должен созреть – эту истину я усвоил еще на Марции. Истина банальная, но сколько новичков подорвалось на собственном торопизме! Я чувствовал: рыба не сошла с крючка, она на него вообще еще не села. Ходит вокруг, принюхивается. Шевельни удилищем – она уйдет.

Или уничтожит рыболова. Такая уж рыба.

Лишь на девятнадцатый день мой водитель спросил меня, не хочу ли я встретиться с одним человеком.

– С каким еще человеком? – разыграл я непонимание.

– С тем, кто может ответить на некоторые вопросы.

И встреча состоялась. Более того, она продолжалась целый день, поскольку его превосходительство господин Тарас Овечко, уполномоченный по людским ресурсам Преисподней, посетивший Санта-Риту, пожелал быть ближе к этим самым ресурсам и, в частности, положить конец разговорам насчет райской жизни элиты, в то время как простые трудяги подыхают ни за что ни про что. Господин уполномоченный провел полдня в шахте, где, по слухам, пытался управлять проходческим щитом, вторые полдня на обогатительном комбинате, а следующий день посвятил георазведке. Мой охранник был рад-радешенек, когда Овечко приказал ему отдать лучемет и покинуть катер, а сам занял его место. На охранника поглядывали с завистью: свезло же придурку!

Впрочем, в тот день мы не занимались картографированием…

Что может удержать человека на такой планете, как Прокна, и особенно в таком месте, как Преисподняя?

Жалованье? Чушь. За деньги можно продать свое время, знания, силы и кусок жизни, но не всю жизнь. Притом что толку в высоком жалованье, если после переворота цены взлетят до небес? Не взлетят, говорите? Я не любитель сказок.

Карьерный рост? Тоже чушь. Слишком многие охотно предпочтут быть незаметной человеческой букашкой на Земле, чем важной шишкой в Новом Сальвадоре.

Легкая и приятная жизнь? Даже не смешно.

Перспектива почувствовать себя настоящим мужчиной, преобразователем и основателем чего-то нового? Почти чушь. Далеко не все об этом мечтают. Если трезво смотреть на вещи, то эта приманка годится лишь для ничтожного меньшинства.

Уникальная геология и биология планеты? Это стимул для ученых и отчасти инженеров, но не для шахтеров и не для рабочих на комбинатах. Те в гробу видали такую уникальность.

«Из ничего не выйдет ничего», – веско заметил король Лир. Где приманка для тысяч болванов, что поддержат заговорщиков, такая приманка, чтобы у болванов вывихивались челюсти от слитного рева в их поддержку? Я ее не видел.

Стереотипы – опасная вещь. «Вот это нора! – наверное, подумает крот, оказавшийся в туннеле суперколлайдера. – Это я удачно зашел! Какие же здесь должны быть червячки!»

Я был слеп, как тот крот. Освободительной войной – такой, как на Тверди, – здесь и не пахло. А приманка была. Всякий, кто попадал с трехлетним контрактом на Прокну и особенно в места вроде Преисподней, очень скоро понимал: его надули. Здешнее жалованье казалось завидным лишь издали. Кое-что давая, Преисподняя норовила отнять слишком многое: здоровье, а то и самое жизнь. Те, чей срок контракта был окончен, иногда по году не могли выбраться в Межзону, откуда только и могли вернуться на Землю, ибо космодром в Новом Сальвадоре принимал только грузовые шаттлы. Нет транспорта – и точка. Внимательнее читайте контракт, никто не обязан катать вас по Прокне. Нет, и за деньги не выйдет – весь транспорт занят, сказано же вам. Как выбираться? Об этом надо было думать раньше… Не надо шуметь, а тем более буйствовать – это не доведет до добра. Видите вон тех парней в форме? Хотите, чтобы они вмешались?.. Нет? Приятно иметь дело со здравомыслящим человеком. Зайдите дней через десять-пятнадцать – может быть, мы что-нибудь придумаем для вас…

И еще раз так же. И еще. Потом предложат продлить контракт, каковое предложение будет отвергнуто с яростью или слезливой истерикой – смотря по темпераменту отвергающего. Ну что ж, ждите, дело ваше, а мы пока ничем не можем вам помочь… Тем временем выясняется, что ренатурализацию просто так не пройти, на нее огромная очередь, бедняга изнывает от скуки, вспышки его бешенства ведут только к неприятностям, накопленные деньги понемногу тают, и вот уже средний человек, привыкший плыть по течению, задумывается: а не поработать ли тут еще годик?

Ведь плывущих по течению – подавляющее большинство.

Разумеется, при первой встрече Овечко не раскрыл мне всю комбинацию, но намекнул: будет использовано именно массовое недовольство колониальной администрацией. Повернуть это недовольство против метрополии совсем нетрудно, а еще проще – пообещать трудягам лучшие условия труда. Я открыто выражал сомнение и недоверие, но в конце концов изобразил полезную для дела задумчивость. В течение нескольких часов Овечко явно прощупывал меня и, кажется, остался доволен. Отбывая, намекнул: в моей судьбе возможны благоприятные перемены.

И точно, ровно десять дней спустя я был переведен в Эстели – столицу Нового Сальвадора. Из простого георазведчика я превратился во второго заместителя Геологического департамента колонии. Стремительный взлет, но не уникальный. Где же еще и взлетать человеку, как не в богом забытых дырах? В приличных местах слишком много конкурентов.

Эстели оказалась лучшим местечком в Новом Сальвадоре. Столицу построили на крупнейшем из островов, настолько крупном, что требовался целый час, чтобы обойти его из конца в конец. Промышленность вынесли на его край, чтобы муссонные ветры гнали прочь ядовитый дым. Береговые дамбы поражали своей монументальностью, а излучатели – количеством. Островок поменьше, соединенный дамбой с главным островом, был превращен в маленький космодром. Иногда по дамбе проезжал сопровождаемый мощной охраной грузовик с добытым металлом. Охране, по-моему, было нечем заняться. Конечно, рений безумно дорог, а некоторые радиоактивные изотопы, перевозимые в специальных контейнерах, еще дороже, но кто бы стал организовывать нападения, если добычу некуда вывезти?

Оказалось – был прецедент. Несколько лет назад в Преисподней и сопредельных колониях орудовала банда, имевшая в своем распоряжении вертолеты и летающие платформы. Полицейские силы Межзоны уничтожили банду, но осталось неизвестным, кто покровительствовал ей «наверху» и вырвана ли зараза с корнем. Я начинал догадываться о возможной подоплеке подпольной возни в Преисподней.

Но это были лишь догадки. Эдгару требовались доказательства. Запись моего разговора с Овечко его не устроила бы: во-первых, в ней содержались лишь намеки, и толкуй их как хочешь, а во-вторых, подделать такую запись ничего не стоит. Но как добыть нечто более существенное?

Первое время я добывал себе только головную боль, пытаясь вникнуть в мои многочисленные новые обязанности. Начальник департамента входил в административный совет колонии и больше царствовал, чем правил, его первый заместитель свалился с пятнистой горячкой и шел на поправку так медленно, как будто собирался окончательно выздороветь лишь ко дню своей естественной смерти. Мне, что называется, пришлось брать с места в карьер.

Документы, документы, документы… Ломающаяся техника, пьяная и ленивая рабочая сила, фальшивая маркшейдерская съемка, приписки, чудовищная уйма добра, якобы потонувшего в болотах, сорок с лишним штук антиграв-катеров, пропавших неведомо куда… Бестолковщина. Сюрпризы сельвы. Варварская добыча ископаемых. Наказание невиновных и поощрение непричастных. Зато департамент так и кипел, ежеминутно разражаясь новыми документами. Ни один клянущий несносную жару клерк не сидел без дела. Не смешно ли, когда энергия сотен людей идет почти исключительно во вред делу?

Смешно – если глядеть на это со стороны, а не изнутри.

Я чувствовал, что настоящее гиблое болото лежит не за пределами Эстели, а находится здесь, в департаменте, и подозревал, что вся организация управления колонией построена не лучше. Будь я помоложе, имей я широкие полномочия и безоговорочную поддержку руководства – ох, и поломал бы я к чертям свинячьим всю эту систему! И не более чем за год построил бы на ее обломках новую, компактную и эффективную. Добыча металла, чуть «просев» в первый год, в дальнейшем резко возросла бы.

Не мое это было дело, не для того меня перевели в Геологический департамент, но я все же сунулся к начальству с кое-какими предложениями. Результатом был следующий разговор:

– Гм… очень интересно. Полагаю, со временем мы это используем.

– Что мешает сделать это прямо сейчас?

– Несвоевременно… – Начальник департамента, большой и вальяжный, как морской слон, и наделенный таким же вислым носом, чуть заметно улыбнулся. – Не стану темнить, Овечко дает тебе прекрасную характеристику, он утверждает, что мы можем на тебя рассчитывать. Ты еще не вполне наш, но ты станешь нашим, когда уяснишь себе кое-что. В этом мы тебе поможем. Пока же могу сказать тебе следующее: твои предложения пригодятся нам… чуть позже. А твоя голова и твоя энергия будут нужны уже скоро. Понятно?

– Не вполне.

– Скоро в Новом Сальвадоре произойдут события. – От улыбки начальник департамента стал еще больше похож на морского слона. – Мы рассчитываем, что ты примешь в них… э-э… посильное участие. Об этом пока… э-э… не надо распространяться, и торопить их совсем не надо. Потом – карт-бланш. – Он обвел рукой кабинет, как бы намекая на то, что со временем сие помещение может стать моим. – Потом – широкие возможности и совсем другой уровень компетенции… со всеми вытекающими. Но потом. Пока же – молчок. Теперь понял?

Просто кивок в ответ. Без слов. Меня покупают, я продаюсь, что тут такого? Ведь я давно хотел этого – была бы предложена хорошая цена и не были бы дохлыми шансы на успех дела. Образ простой и понятный каждому, включая морского слона.

Ничего конкретного опять-таки не было сказано, и ответов на мои вопросы я не получил. Бессловесная грудастая модель примитивного образца, положенная мне по должности, молча недоумевала, глядя на меня влажными коровьими глазами: почему это господин оставляет ее неудовлетворенной? Почему, придя со службы заполночь, он принимает душ, а потом не тащит ее, на все готовую, в койку? Почему вместо этого он подолгу сидит, уставившись в одну точку, или рисует на бумажке непонятные схемы, причем только для того, чтобы затем порвать бумажку в мелкие клочья и сунуть в утилизатор? Я относился к бедному глупому феминоиду не лучше, чем какой-нибудь древний султан относился к самой нелюбимой из наложниц, разве что не приказывал казнить или сечь до беспамятства. Право же, это существо не заслуживало такого отношения, но у меня просто не было времени.

Тем временем полицейские, пограничные и охранные подразделения колонии проявляли несвойственную им активность. Военно-воздушные силы с успехом провели маневры; в них, между прочим, участвовали три эскадрильи антиграв-катеров – не тех ли самых, которых недосчитался наш департамент? В них вообще участвовало все, что летает, – боевые флайдарты, боевые и транспортные платформы, вертолеты всех типов и даже подобный утюгу шаттл-грузовоз. Среди рабочих кто-то распространял листовки, живописующие их убогую жизнь и пока что просто вопрошающие: «Что дальше? Вас это устраивает?» Появились неуловимые агитаторы, намекавшие на то, что жить можно гораздо лучше, даже в колонии. Никто бы не подумал, что листовки и агитация – дело рук администрации. А она просто намеревалась оседлать волну.

И все равно я не видел перспективы в вооруженном восстании против метрополии. Восстать-то можно, а что дальше? У себя на Тверди мы увидели, что бывает дальше, а ведь наш вариант был еще не из худших. Я вновь и вновь спрашивал себя: неужели заговорщики не понимают таких простых вещей? Ни Овечко, ни Морской Слон не показались мне простодушными энтузиастами…

Истина маячила где-то рядом. Но – не давалась в руки.

Глава 8

Отбившееся от стаи облачко мертво зависло в мутно-горячем небе. Оно никуда не двигалось, не росло и не таяло. Облачку было лень заниматься хоть чем-нибудь.

Даже сельва, вечно шевелящаяся, непрерывно пожирающая сама себя и тут же возрождающаяся, – и та притихла. Прилив миновал, примитивная плоть побесилась и успокоилась, замерли подвижные растения, затаились болотные гады. Панцирные твари заякорились за деревья или легли на дно. Скользящие лианы лишь вяло шевелились, делая вид, что их совсем не интересует пища. Пройдут часы, а если повезет, то даже дни, и все изменится, но пока сельва притворялась миролюбивой. Такое время – самое безопасное и самое продуктивное для работы «в поле», разве что охраннику скучно торчать в катере без дела. Но охранники на это не жалуются. А ты – наплюй на график, подбадривай себя стимуляторами, работай столько времени, сколько нужно, и сделай столько, сколько успеешь.

Так должно было быть. Но было иначе.

На космодроме техники готовили к взлету грузовой шаттл. В мастерских рабочие спешно заканчивали ремонт всех катеров, вызывавших сомнения. Часть летающих платформ уже была переброшена из Эстели на северо-восток, поближе к границе Нового Пфальца. Бригады добровольцев получали вооружение и учились повиноваться командирам из армейских унтер-офицеров. Те чрезвычайно задирали носы и, не церемонясь, гоняли шпаков до седьмого пота, попутно вколачивая им, если это требовалось, понятие о дисциплине с помощью старинных унтер-офицерских методов, но ни один доброволец не пошел на попятную. Я понимал их. Им посулили то, на что они уже почти не надеялись: скорое возвращение на Землю с заработанными деньгами и, конечно, нешуточными премиальными. Добровольцев нашлось даже больше, чем требовалось, пришлось отбирать самых сильных и толковых.

Я плохо выполнил работу: подоплека заговора открылась мне слишком поздно. Проклятые стереотипы! Чего ждали от восстания твердиане? Свободы. Чего ждали бы от восстания (допустим, что оно возможно) человеческие отбросы с Саладины? Нажраться от пуза. А на что надеялась верхушка Преисподней?

На лучшее, конечно же, – в ее понимании. Она просто была куплена и продалась с удовольствием.

Формально большинство колоний Прокны находилось под юрисдикцией Земной Федерации, однако добычей и вывозом металла из Преисподней занималась компания Спейс Минералз, а из Нового Пфальца – Сириус Груп. Компании конкурировали, что не раз приводило к стычкам в спорных районах на границе двух территорий – как положено, со стрельбой, жертвами и долгими бесполезными разбирательствами в Межзоне. По-моему, только отсутствие крупных месторождений непосредственно на границе до сих пор удерживало вооруженные силы обеих территорий от серьезной войны. И все же шаткий мир не мог быть вечным.

Я мог лишь гадать, чем конкретно Спейс Минералз побудила к действиям верхушку администрации Преисподней, – надо думать, помимо кнута использовался и довольно сладкий пряник. Я не знал и не мог знать, какой конкретно особи достались пакеты акций, какой – новые посты, а какой – просто наличные деньги. Зато план операции, часть которого была сообщена мне буквально накануне и о второй части которого я догадался сам, прямо-таки восхитил меня великолепным цинизмом.

Восстания как такового не планировалось – оно играло роль наживки для множества недовольных и, конечно, ширмы для истинного смысла операции. Тысячам дураков, мечтавших о возвращении на Землю, мало-помалу вдолбили в головы: их судьба в их руках. Нечего ждать, шептали им. Администрация за вас, ребята, но сама ничего не может сделать. Межзона и Врата – там, за территорией Нового Пфальца. Он препятствует мирным полетам из Нового Сальвадора в Межзону. Недавно у границы опять была подбита летающая платформа, и пилот только чудом сумел вернуть ее на базу. Пусть недоверчивые спросят тех, кто находился на ее борту, – так ли это? Переговоры с этими наглецами из Нового Пфальца ни к чему не ведут, а Земля фактически поддерживает Сириус Груп…

Придется пробиваться силой.

Агитаторы почти открыто распространяли байки о Тверди и некоторых других колониях, завоевавших независимость. Работягам с Земли, чей срок контракта истек, было глубоко наплевать на все эти истории о дикарских восстаниях где-то на другом конце Галактики. Они хотели домой, только домой. Но если иного пути нет, то…

Не, парни, почему бы нам, в самом деле, не пострелять немного? Наше дело правое! Пусть администрация решает свои проблемы, пусть устраивает всепланетную революцию и нападает на Межзону! Нам – плевать, но мы поможем ей, а она поможет нам! В Межзоне – Врата! Чик – и мы дома. Что?.. Обман? Какой может быть обман, когда нам дают оружие, транспорт да еще платят такие деньжищи? Кто как, а я уже взял аванс. Обман, ха! Сказанул! Дурак ты, и уши у тебя холодные. Еще раз вякнешь такое – не обижайся…

Как легко обвести вокруг пальца тех, кто прямо-таки напрашивается на это!

– У нас недостаточно сил, чтобы одним ударом захватить Новый Пфальц, – признался мне Овечко. – К тому же сделать это надо молниеносно, парализовав управление колонией, а главное, промышленная инфраструктура не должна сколько-нибудь серьезно пострадать. Сложившаяся ситуация просто вынуждает нас привлечь дополнительные силы…

Вот тут-то последний кусочек мозаики лег на свое место. Я был прав, считая, что революция не имеет перспективы. Никакой революции и не планировалось – планировался вульгарный захват одной компанией собственности другой компании с помощью вооруженной силы, словом, довольно обычное дело в колониальной практике.

Если Сатана существует, думал я, и если он когда-нибудь вознамерится скупить души местных набобов хоть оптом, хоть в розницу, то он не разорится на этой сделке.

План был по-своему великолепен. Набитый десантниками шаттл просил вынужденную посадку и садился на единственном космодроме Нового Пфальца. Серьезного сопротивления там не ожидалось. Через минуту-другую флайдарты наносили удар по системе ПВО противника, а боевые платформы закрепляли успех. Захват административных центров и предприятий планировалось осуществить в течение максимум часа, после чего оставалось нейтрализовать лишь мелкие пограничные гарнизоны. Чтобы последние не помешали основному удару, требовалась отвлекающая операция – вот тут-то и нужны были вооруженные чем попало бутафорские вояки на тихоходных посудинах. Чем не мишени?

Обманутые контрактники шли на смерть в полной уверенности, что пробиваются в Межзону с полного согласия администрации Преисподней и при поддержке военных. В то же время в Министерстве по делам внеземных колоний должны были увериться в том, что в Новом Сальвадоре имеют место гражданские беспорядки локального масштаба, затронувшие, к великому сожалению, и Новый Пфальц. Внешняя разведка Земли имела данные о готовящемся восстании на твердианский манер. А речь шла всего-навсего о пошлом переделе собственности!

Боже, как убого…

И ради этого убожества должны были погибнуть люди.

Я наотрез отказался взять на себя командование одним из реальных боевых отрядов. Эксперт, консультант – это пожалуйста. Если угодно – с выездом в любое место, находящееся в пределах досягаемости предоставленного мне антиграв-катера. Но не более того.

Эдгар уже должен был получить мое донесение. В нем содержались только факты и краткая оценка администрации Нового Сальвадора. Импульс длиной в десять миллисекунд унес мое донесение на спутник. Я мог умыть руки: работа была сделана.

Я просто обязан был умыть руки – и как агент, и как мусорщик. Мне не хватало Вилли, он мог бы дать ценный совет. Впрочем, я заранее знал, что Вилли настоятельно порекомендовал бы мне не делать глупостей. Мусорщик может быть хорошим или плохим, но даже хороший мусорщик вовсе не обязан любить мусор.

Так-то оно так, но…

Земля вмешается и остановит это безумие, твердил я себе. Потом приходили сомнения. Чего ради ей вмешиваться в спор двух компаний о праве на клочок болотистой территории где-то у черта на рогах, если добываемый там металл в любом случае будет поступать на Землю? Для споров о собственности существует суд, при чем тут военно-полицейские акции? Противнее всего было то, что мое донесение подталкивало Землю как раз к выжидательному ничегонеделанию. Это ведь неплохо, если две могущественные корпорации сцепятся между собой, ибо, действуя сообща, они стали бы непомерно влиятельны…

Правда, погибнет множество людей, ну так что же из того? Человеческий материал имеет ценное свойство самовоспроизводиться, его под рукой довольно много, а дураки всегда остаются в дураках, разве когда-нибудь было иначе? В крайнем случае впоследствии можно будет найти стрелочника и примерно наказать.

Кстати, я вполне годился на роль такого стрелочника. Биография подходящая.

Мысленно я ругал Вилли на все корки – где он пропадает? Отнял у меня корабль… Одно появление черного корабля над Эстели, возможно, заставило бы местных комбинаторов задуматься, а уж если бы корабль начал действовать…

Я бы придумал как. Я бы начисто отбил у подлецов охоту швырять в огонь обманутых людей. Пусть глупых, но ведь людей!

Возможно, из меня никогда не выйдет хорошего мусорщика, думал я и почему-то совсем не огорчался этому.

Вилли так и не появился. Реакции Земли тоже не последовало. Накануне дня атаки на Новый Пфальц я продублировал сообщение на спутник. Никакого результата.

Эдгар говорил, что меня будут подстраховывать. Кто, где? Если в Новом Сальвадоре работал еще один его человек и если он имел связь, то Эдгар должен был получить аналогичную информацию и от него. И что же?

А ничего.

Вывести из строя шаттл – пожалуй, только так я мог помешать планам Спейс Минералз. Без шаттла вся затея с нападением на Новый Пфальц трещала по швам, операция наверняка была бы отложена, а за это время тайное имело отличные шансы стать явным для всей Прокны. Но на космодром меня не допускали. Я познакомился с одним техником и вел с ним осторожные разговоры. Техник принадлежал к той породе жучков, которым только плати, и они все сделают, если им будет обеспечена безопасность. Заплатить жучку я мог. С безопасностью было хуже, и я изобретал способы загнать шаттл в ремонт хотя бы на несколько дней, притом так, чтобы никого не угробило при аварии и чтобы никто не усомнился в естественном характере поломки.

Одно только: катастрофически не хватало времени. Последний камешек мозаики встал на место слишком поздно. Какой смысл ругать себя за недогадливость, если ругань не поможет делу?

Последние две ночи я не спал. К тому времени как я нашел безупречный во всех отношениях план диверсии против шаттла, мне уже было ясно: я опоздал. Техников перевели на казарменное положение, и никто из них не мог выйти за проволоку. Почему-то самые лучшие мысли приходят в голову тогда, когда уже никак не могут быть реализованы. Зачем тогда они возникают в голове?

Работа в департаменте была заброшена. То и дело я отвечал на вопросы Овечко, интересовавшегося моим мнением по той или иной детали плана:

– Нет-нет, оба командных пункта – главный и резервный – должны быть нейтрализованы одновременно, – вещал я. – Да, это можно сделать уже после начала операции по захвату космодрома… Нет, ракетный удар по объекту «А» недопустим – там ядерный реактор без серьезных средств внешней защиты. У нас тут и без того высокий естественный фон. Вам что, хочется заразить территорию в полмиллиона квадратных километров?..

И так далее, и тому подобное.

– Вот здесь у них радары, тут и тут. – Я тыкал пальцем в монитор. – И еще два вот здесь. Судя по пакетам волн, дальность их действия порядка двухсот километров. Надо выяснить, не остановлен ли какой-нибудь из них на профилактику. Это нам очень помогло бы. Если надо, я сам могу слетать. Пойду низко и медленно, меня примут за обычную посудину на воздушной подушке…

Овечко кивал: так, мол, и сделаем. Слетаешь – вот и молодец, хорошо, что сам предложил, мы это ценим, сразу видно, что ты свой, а за нами не пропадет…

Катер нес аппаратуру для пассивной локации, но не имел вооружения. Я всерьез собирался повредить обшивку шаттла таранным ударом – скользящим, но достаточным, – и дать деру в Межзону.

Горячее небо. Одинокое облачко. Притихшая сельва.

Развернув катер, я направил его в сторону Эстели, с раздражением сообщив по радио: вынужден вернуться из-за перегрева маршевого двигателя. Любой, кто слышал меня, не усомнился бы: я здорово разозлен, прямо-таки взбешен, киплю и извергаюсь. Подумать только, что грозит выйти из строя, – маршевый двигатель! Что может быть проще и надежнее элементарного реактивного движка? А вот поди ж ты… Говорят, что раз в сто лет и палка стреляет.

Под брюхом катера мелькали кроны деревьев, временами в зеленом пологе открывался провал с мертво застывшей коричнево-зеленой топью. Вяло, нехотя шевелились лианы. Дерево-капкан раскинуло ветви-щупальца, притворяясь добропорядочным растением. Мелкие твари на плавучем островке деловито суетились вокруг дохлого панцирного гада, прикидывая, очевидно, с какой стороны лучше начать вскрывать эту гигантскую консервную банку. Большая псевдоптица вильнула в сторону, избегая встречи с реактивной струей моего катера. Словом – тишь. Идиллия.

Затишье перед бурей.

Завтра все изменится. Еще до рассвета стартует шаттл, и тогда уже будет поздно что-либо предпринимать. Только сейчас, другого шанса мне никто не подарит.

До Эстели оставалось минут пятнадцать лету. Через пять минут, когда меня должны были засечь радары базы, я собирался сообщить о неполадках в системе управления и запросить аварийную посадку. Под эту легенду меня, пожалуй, не попытались бы сбить и при появлении в воздушном пространстве над космодромом, а там… Риск, конечно. Но разве я не удачлив от рождения? Сделаю дело и унесу ноги. В Межзону. Горючки хватит.

– Семьдесят первый, ты на радаре. – Незнакомый голос оживил горошину в ухе. – Доложи ситуацию.

– Справляюсь. – Я набирал высоту неуверенно, рывками. На подлете к Эстели пойду со снижением, но хаотично рыскать начну лишь секунд за пятнадцать-двадцать до цели. – Нет повода для беспокойства. Но прошу не отвлекать.

– Понял. Удачи тебе.

В голосе прозвучали теплые нотки. Хороший, наверное, парень. В другое время я бы с ним выпил чего-нибудь крепкого, но сейчас был вынужден врать ему напропалую. Сколько хороших людей спокойно и бездумно позволяют играть собой! После всего, что случится, администрация, конечно же, найдет стрелочника, и первым кандидатом будет диспетчер базы. Нетрудно представить себе, какие слова он скажет по моему адресу…

Я не успел как следует повертеть в голове эту мысль. Был сокрушительный удар. Небо, облачко, сельва – все бешено закрутилось перед моими глазами и сменилось чернотой. Я не успел понять, что камнем падаю в топь.

И сейчас же откуда-то сверху донесся голос Вилли:

– Очухался?

Вряд ли мое мычание он мог принять за членораздельный ответ. Но то был ответ по существу.

– Сейчас тебе станет лучше. Лежи.

Я стал лежать. Хорошее занятие, если ничего другого не можешь сделать, всем рекомендую. Мало-помалу в бездонную черноту перед моими глазами вплыли алые и желтые круги, покрутились немного и разогнали тьму. Тогда я увидел над собой лицо Вилли.

– Лежи, – повторил он. – Имей немного терпения.

Я был в корабле. Несомненно, он занимался моим врачеванием. Черт возьми, я был рад, рад, рад…

– Что… это… было?.. – сумел я вымучить спустя несколько минут.

– Взрыв это был, – фыркнул Вилли. – Кто-то заложил мину в твой катер. Ты случайно не знаешь кто?

– Овечко приказал, – сказал я слабым голосом, но с уверенностью. – А кто… кто сдал меня? Эдгар?

– Не думаю. Может, тот тип, которого ты подначивал вывести «шаттл» из строя?

Я закусил губу.

– Ты и это знаешь?

– Работа такая, – буркнул Вилли.

Силы быстро возвращались ко мне. Набатным колоколом гудела контуженая голова, но так и должно было быть, а еще ужасно чесалась правая голень. При попытке пошевелить ногой я ощутил острую боль, а Вилли прикрикнул на меня, чтобы я не ерзал. Наверное, голень была сломана, и сейчас корабль сращивал мои кости. Я знал, что он справится с этой работой довольно быстро – вот если бы я сломал хребет или основание черепа, дело могло бы затянуться на целый час.

Вилли спас меня, без него сельва, хоть и сонная, сожрала бы мое бесчувственное тело, не оставив ничего, – и все же я злился на Вилли. Он наблюдал за мной в течение как минимум нескольких дней, он мог бы помочь! Почему он не вмешался раньше?

Я знал ответ. Мусорщику нет и не должно быть дела до отдельных людей и целых их групп, если только они не интересуют Ореол. Но куратор поставит мусорщику в вину бездействие, если тот допустит гибель обученного персонала, способного еще приносить пользу Ореолу. Пусть даже в таком третьестепенном для Ореола деле, как контакты с человечеством. Вот Вилли и вмешался, не дав мне упасть в топь.

Завыть хотелось от такого ответа.

И ведь логически Вилли был прав, вот что грызло меня больнее всего. И сам-то я хорош! Что мне люди? Либо им было наплевать на меня, либо они пытались использовать меня в своих интересах. Даже Дженни, если подумать хорошенько, просто-напросто развлекалась с туземным пареньком. А человечество – что это вообще такое? Да существует ли оно на самом деле как нечто реальное – или это мнимая величина? Похоже, что именно мнимая, раз уж оно никак не избавится от привычки разбиться на кучки и перегрызться друг с другом из-за чрезвычайно важного повода: честолюбия либо алчности какого-нибудь двуногого гада… Для людей это естественно, как дыхание. С какой стати вмешиваться в естественные процессы?

И все же – психологический раздрай. Мусорщик не ореолит, он несовершенен. Я ожидал, что Вилли по своему обыкновению вырастит на столике бутылку глисса и постепенно напьется в зюзю, мрачнея с каждым новым бокалом и жалуясь заплетающимся языком на то, что он рожден второсортным. Потом он свалится на пол, и корабль высосет из его крови спирты и альдегиды. Вилли проснется трезвым и пробурчит мне, что пора заняться делом: устроить судьбу какого-нибудь типа, интересующего Ореол гораздо больше, чем все остальные единицы мусорной кучи, именующей себя человечеством. И мы примемся за работу.

Мы?

Черта с два. С текущими заданиями Ореола справится один Вилли. Пусть попотеет. А я еще не кончил свою работу в Преисподней.

Мало-помалу я сумел сосредоточиться. Метаморфоза происходила снаружи «бунгало», но Вилли мгновенно ее почувствовал.

– Что это ты делаешь? – поинтересовался он. – Впрочем, молчи, знаю. Ты растишь катер. Дурак. Неисправимый дурак. И к тому же энтузиаст.

– Это мое дело, – отрезал я.

– Будешь спасать обманутых кретинов, которых толкнут под лучеметы?

– Это мое дело.

– Никто не бывает обманут, если сам этого не хочет. Да что с тобой говорить…

– Вот и помолчи.

С минуту Вилли прислушивался к внутренним ощущениям – у него всегда лучше, чем у меня, получалось ощущать корабль как часть самого себя. Он говорил, что за год этому не научишься, вот лет за пятнадцать-двадцать – другое дело.

– Остановись, – вдруг сказал он. – Я доделаю.

– Я и сам могу…

– Не можешь. Ты нервничаешь.

– Глупости, – сказал я сердито. – Не мешай. Что ты понимаешь в катерах?

– В таких допотопных, – съязвил он, – действительно мало что.

От возмущения я дернулся, и боль в недолеченной ноге заставила меня зашипеть по-змеиному. Вилли тотчас перехватил инициативу – спустя секунду корабль выполнял уже его задание, а не мое. Ладно… Пусть развлекается. Не понравится – переделаю.

Теперь уже я прислушивался к ощущениям. Кажется, Вилли в самом деле растил катер, а не уничтожал его. Зачем? Чтобы выпустить меня в полет и еще раз выручить, наглядно показав мне, какой я все-таки еще придурок и как трудно научить меня уму-разуму?

Наверное.

Я не должен был делать того, что выходило за мои обязанности мусорщика. Я не должен был делать того, что выходило за пределы моего задания как агента земной разведки. Я просто должен был лежать на полу «гостиной» и ждать, когда корабль залечит мне ногу. Заботливый корабль, предоставленный мусорщику заботливыми сверхлюдьми, честно и безотказно делал свое дело. Плевать ему было на то, что готово свершиться на кружащейся под ним ничтожной планетке.

Почему-то я думал, что мы находимся на орбите. Но, превратив часть пола в обзорный экран, я с удивлением обнаружил: ничего подобного. Корабль завис на высоте нескольких километров над Эстели, я отчетливо видел внизу большой застроенный остров и рядом с ним остров поменьше – с космодромом. Я даже видел шаттл – он стоял вертикально на стартовом столе, устремив в горячее небо тупой нос. Стометрового размаха крылья казались несуразно короткими по сравнению с его длинной и толстой тушей. Со стороны они смахивали скорее на плавники, чем на крылья.

Не в моих силах будет остановить операцию, когда шаттл взлетит. Как мне преградить путь десяткам летающих платформ с добровольцами, согласившимися от безнадеги и тоски зеленой повоевать за свое кровное? Убеждением? Поздно. Да и не поверили бы они в то, что им отведена роль пушечного мяса в отвлекающей операции. Силой? Это при помощи одного-единственного катера?

А может быть, Вилли согласится задействовать и корабль – хотя бы сделать его видимым, чтобы внизу ошалели и забегали, а потом призадумались?

– Готово, – сказал Вилли, и я почувствовал: да, готово. Новенький катер был выращен и не нуждался в предполетной подготовке. Мертвый и глупый, в отличие от корабля, он превосходил то, что пытался вырастить я, как атлет превосходит гиподинамичного задохлика. Не видя катера, я ощущал его присутствие и любовался им.

– Ресурс мал, – все-таки нашел я к чему придраться.

– А он и не нужен, – отрезал Вилли.

Я шевельнул ногой – больно. Подождать еще?

– Поможешь мне добраться до катера? – спросил я.

– Еще чего…

– А что?

– Тебе еще рано в рай, – буркнул Вилли. – Лежи смирно. Чини ногу, потому что твою голову уже никто не починит, нечего и стараться. Я сам слетаю.

Такого я не ожидал и вытаращил на него глаза. Мне даже показалось, что я ослышался.

– Почему это ты?

– Потому что мне так хочется, – объявил Вилли. Теперь он был очень серьезен. – Ты ведь окажешь мне эту маленькую услугу?

Вилли, спасающий людей, был возможен. Но Вилли, делающий это демонстративно, чуть ли не напоказ и без стыдливости, скрываемой за сарказмом в мой адрес, не укладывался у меня в голове. Я помялся, прежде чем спросить:

– Ты уверен, что тебе этого хочется?

– Более чем.

– Все-таки это мое дело, – напомнил я.

– А ты не жадничай, – усмехнулся он. – Поделись.

Мне очень не хотелось, чтобы он летел. Не стану врать, в ту минуту я еще ничего не заподозрил. Просто не на все сто процентов верил, что он сделает все как надо.

Но Вилли все равно поступил бы по-своему. А у меня еще не срослись кости.

– Черт с тобой, – сдался я. – Лети.

Он присел рядом со мной на корточки.

– Знаешь, что я хочу тебе сказать?.. Не бери в голову. Все, что происходит в мире людей, – чепуха. Запомни это. А если уж вмешиваешься, то делай это не потому, что надо, а потому, что хочется. Ты верно сказал: хочется. Так и делай. Понял?

Я хотел сказать, что не вполне понял, но он встал и быстро вышел.

Буквально через пять секунд от «бунгало» отстыковался катер. Он сразу нырнул вниз – стремительный, потрясающе красивый. Он валился на цель сверху, как крылатый хищник, атакующий наземную дичь. Невидимая струя от маршевого двигателя превратила его в быстро уменьшающееся дрожащее пятно. Я прибавил увеличение.

Катер падал вниз. Он шел точно на стартовый стол, на замершую на нем толстую тушу шаттла. Я пробормотал ругательство: либо Вилли серьезно переоценивал свои возможности, либо вообще не был асом. На его месте я атаковал бы шаттл в горизонтальном полете – так проще всего стукнуть обшивку скользящим ударом, не угробив катер, и уйти безнаказанным. Да что же он делает?.. Это же не атака, это чистое самоубийство…

Иногда навесишь ярлык наобум, а потом поражаешься, насколько попал в точку. Только это не всегда радует.

– Вилли!!! – заорал я.

Было поздно что-либо предпринимать. Уже никто не успел бы перехватить катер. Даже корабль ореолитов, способный, казалось, на все, не поспел бы к месту столкновения. Во всем мире не существовало силы, способной предотвратить то, что задумал мой наставник.

– Вилли… – прошептал я.

Не хочу рассказывать о том, что мне довелось пережить в последнюю секунду перед неизбежным. Катер снес хвостовое оперение шаттла и на мгновение вспух ярким цветком. Потом повалил дым, к стартовому столу шустрыми букашками помчались пожарные машины…

Эпилог

Дальнейшие мои телодвижения мало интересны, а о том, что творилось в моей душе, я рассказывать не стану. Оборванный и грязный в той мере, в какой положено, я добрался до Международной зоны с единственно возможной легендой: утопил катер, еле выжил, пробирался пешком, отбивался от зверья, голодал… Миграционная служба со всем служебным рвением намеревалась вернуть меня в Новый Сальвадор, но некоторая денежная сумма убедила чиновника внести некоторую путаницу в документы, в результате чего я оказался в ином колониальном владении по ту сторону системы широтных хребтов. Еще из Межзоны я отправил Эдгару донесение, в коем, надеюсь, довольно ловко объяснил недавние события диверсией со стороны спецслужб Нового Пфальца; свое же бегство объяснил провалом. Поскольку мой анализ ситуации в Преисподней оказался точен, я не ожидал чрезмерного недоверия к моей персоне со стороны земной разведки. Устроят мне очередную проверку – может быть. Но не более того.

Так и оказалось. Я застрял в полуколонии с претенциозным названием Северный Редут и вскоре получил новое задание. По-видимому, мне предстоит проторчать в Редуте года два-три. Здесь довольно холодно, но я уже начал привыкать – ко всему ведь привыкаешь. Как и в Преисподней, я занимаюсь геологической разведкой, одновременно пытаясь следить за мышиной возней в начальственных кабинетах. Как во всякой порядочной дыре, здесь обитают такие «мыши», которые ощущают себя по меньшей мере слонами.

Разумеется, я остаюсь мусорщиком Ореола, и это моя главная работа. Георазведчику нетрудно оказаться в совершенно пустынном месте и вызвать оттуда корабль, не множа нездоровых сенсаций. Столь же легко объяснить начальству, почему в течение нескольких дней со мной не было связи.

Ах, да. Тот парнишка, которого Вилли показывал мне на Земле, завербовался и скоро прибудет в Северный Редут с контрактом в зубах и лишней головной болью для меня. Мне приказано следить за ним и опекать его даже в ущерб другим заданиям Ореола. О причинах столь выборочного подхода я могу только гадать, куратор на эту тему не распространялся и проигнорировал мой прямой вопрос.

Собственно говоря, я сам приложил кое-какие усилия, чтобы парень попал туда, где нахожусь я. Так мне будет проще приглядывать за ним. Да и природа здесь совсем не так агрессивна, как в Преисподней, – меньше шансов, что бывший ореолит гробанется по ее дурной прихоти.

Довольно часто я вспоминаю слова Вилли о том, что ресурс мусорщика рано или поздно исчерпывается. Поначалу я скрежетал зубами и глотал слезы, потом понял: Вилли выработал свой ресурс. До донышка. Мусорщиком он быть уже не мог, человеком – не хотел. И все же поступил напоследок так, как может поступить только человек. Очень хороший человек.

Я понял это – и что? Мне остается лишь пожелать ему счастливого посмертия в персональном раю и констатировать, что мой ресурс еще довольно велик. Хотя, конечно, рано или поздно будет исчерпан и он. Трудно ведь делать работу, плохо понимая ее смысл. И спросить некого: куратор не снизойдет до объяснений, а прочие ореолиты – и до общения со мной.

Кто они?

Этого я не знаю и, вероятно, не узнаю никогда. Мусорщикам нет хода глубже внешнего уровня Ореола. А если бы и был – разве поняли бы мы быт, работу и устремления ореолитов?

Боюсь, что нет. Если обезьяна не способна понять человека, то разве человек поймет того, кто сумел вскарабкаться на следующую ступеньку эволюционной лестницы и сразу рванул далеко вперед? Вряд ли. Разве что перепугается насмерть. А может, и позлорадствует: мол, сами не смогли, так бацилл в себя запустили? Ждущих, которые дождались? Симбионтов? Слабо самим-то материть вселенные…

И все же хорошо, что есть Ореол. Если человечество когда-нибудь вымрет из-за конфликта своего могущества со скудостью ума (а ореолиты в том уверены), то после нас останется хоть что-то помимо археологических находок. Вот и смысл нашего бытия – уж какой есть. За неимением лучшего пока годится и этот.

Что до смысла моего личного бытия, то он мне по-прежнему не ясен – правда, это обстоятельство пока еще не мучит меня до такой степени, чтобы я на пару сам с собой накачивался глиссом вплоть до пикирования на пол. Наверное, у меня все еще впереди.

Но пока я работаю. На Твердь меня не тянет, на Землю тоже что-то не очень. Впрочем, по роду работы я бывал с кратковременными визитами и там, и там, и еще на десятках планет. Для мусорщика понятие «родная планета» атавистично по своей сути и наполнено лишь осколками содержания.

Человек отовсюду, говорите?

Может, и отовсюду. Но – человек.

2010 г.

Content

Александр Громов
Человек отовсюду

Пролог

Часть первая Шпион

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая Ученик архангела

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья Мусорщик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог