Кирст Ханс

Бозецкий Хорст

Тёльке Вернер

Немецкий детектив

Ханс Кирст

ВАМ РЕШАТЬ, КОМИССАР!

Правда подобна утлой лодчонке,

Той, что во власти бурного моря,

И только от милости бури зависит,

Спасется она или канет в пучину.

В пятницу на масленичной неделе незадолго до полуночи в предместье Мюнхена был обнаружен труп мужчины. Жертвой оказался журналист Хайнц Хорстман. Три дня понадобилось, чтобы найти преступника.

Но история эта вызвала целую цепь осложнений. Хайнц Хорстман не раз угрожал интересам многих влиятельных лиц и целых общественных групп. Разоблачал лжецов и мошенников, их растраты и аферы, вскрывал моральную нечистоплотность признанных столпов общества, и даже после смерти его они не чувствовали себя в безопасности.

Смерть журналиста повлекла за собой новые жертвы. Не стали исключением и служащие криминальной полиции. По крайней мере один из них.

Глава I

Комиссар Мартин Циммерман прибыл на место незадолго до полуночи. Дело было в Мюнхене, на Нойемюлештрассе, 22/24, в тихом предместье Гарн — квартале небольших вилл с тщательно ухоженными садиками. Летом там, пожалуй, неплохо.

Но стояла зима, лил ледяной дождь, ни намека на снег, и температура — ноль градусов. В конце января мюнхенцы ежегодно празднуют Фастнахт — Масленицу. В десятках прекрасно освещенных, роскошно убранных и, безусловно, доходных для владельцев танцевальных залов собираются тысячи людей, жаждущих веселья и развлечений.

Но здесь, на Нойемюлештрассе, лежал труп. Каждую ночь пять-шесть человек в этом городе становятся жертвами насилия. Это количество обычно возрастает к концу недели и особенно резко — во время Масленицы и октябрьских пивных карнавалов.

Выходя из машины, комиссар Циммерман заметил что-то похожее на бесформенный тюк. Он лежал на скрещении света фар двух автомобилей — это и было тело жертвы.

Из группы полицейских чинов, неподвижно стоявших рядом с трупом, навстречу комиссару шагнул инспектор Фельдер, член его бригады по расследованию убийств. Приветствовал он шефа довольно неформально:

— Большую часть следов черти взяли. Натоптали тут, как стадо коров.

— Как обычно, — спокойно кивнул комиссар, — но что-нибудь все равно найдем.

— Как только я пришел, велел оцепить весь район, — продолжал Фельдер. — Разумеется, уже пошли слухи — говорят, что это обычный несчастный случай. Человек погиб, а водитель сбежал.

— Ну, в Фастнахт в этом нет ничего удивительного, — проворчал Циммерман. — А с чего вы, собственно, пришли к выводу, что это не обычное дородное происшествие?

— К этому заключению пришел эксперт уже при беглом осмотре, — пояснил Фельдер. — По состоянию тела и характеру повреждений было ясно, что жертву переехали дважды. Как минимум дважды.

Циммерман прищурился.

— И что дальше? Вы уже выяснили, кто погибший?

— По документам это Хайнц Хорстман, около тридцати лет, журналист. Довольно известное имя, а?

Циммерман, втянув голову в плечи, стал похож на охотничьего пса, унюхавшего добычу.

— Хайнц Хорстман? Надеюсь, это ошибка.

— Нет, комиссар, — сказал Фельдер, — к сожалению, это так.

* * *

В ту ночь с пятницы на субботу, когда в предместье Гарн лежал на улице труп Хайнца Хорстмана, в мюнхенском Фолькс-театре в полном разгаре был ежегодный бал журналистов. Под гигантскими цветочными гирляндами в залах, украшенных фигурами фантастических зверей, бродили толпы людей газетного мира, людей, которые целый год жили в мире безжалостной конкурентной борьбы и острых полемик, — издатели, управляющие, шеф-редакторы и их заместители, редакторы, репортеры, критики, фельетонисты и ведущие колонок. Сегодня все они старательно делали вид, что оказались среди лучших друзей и что пришли сюда исключительно для развлечения.

— Господи, как все великолепно! Лучше и быть не могло, — расхваливал бал Анатоль Шмельц, совладелец, а для широкой публики и шеф-редактор «Мюнхенского утреннего курьера» — газеты, в последнее время любой ценой пытавшейся пробиться в лидеры. В журналистских кругах о ней говорили как об издании несерьезном и скандальном, но, по мнению Анатоля Шмельца, все это были грязные происки конкурентов.

В последнее время Шмельц вообще ощущал себя выше людской молвы. Он верил тому, в чем каждый день убеждали его сотрудники, — что звезда его восходит. Три городские газеты, которые четверть века правили общественным мнением, начинали бояться и уважать его. Это переполняло Шмельца ощущением счастья и всемогущества.

* * *

Комиссар Циммерман, который задумчиво разглядывал труп на мостовой, нюхом искушенного криминалиста почуял, что этот случай сулит одни неприятности и что Хорстман еще добавит полиции головной боли. Но это предчувствие не вывело его из равновесия, обретенного за долгие годы службы в криминальной полиции.

Те, кто не знал Циммермана по ежедневной службе, считали его человеком чувствительным и исключительно доступным.

Даже тертые уголовники часто попадались на эту удочку и доверяли Циммерману свои боли и проблемы. Но в криминальной полиции знавшие его ближе сотрудники называли комиссара не иначе как Старым Львом. В нужный момент Циммерман проявлял такую энергию и выдержку, что доводил своих молодых сотрудников до грани срыва, а из преступников выжимал все, что ему было нужно.

Его ближайший сотрудник Фельдер мог бы, имей он желание и, главное, возможность, поведать немало интересного о своем начальнике. Но сейчас он продолжал доклад Циммерману, стараясь быть лаконичным, что особенно любил шеф.

— Время происшествия — 23.13–23.15. Полицию вызвали случайные свидетели — советник Лаймер и фрау Домбровски, вдова. Оба проживают в доме 23. Поскольку предполагалось, что речь идет о дорожном происшествии, вызов передали в транспортную полицию, где его принял капитан Крамер-Марайн.

— Крамер-Марайн? — с довольной усмешкой переспросил Циммерман. — Это очень удачно, он нам сможет помочь.

Тут Фельдер кивнул на тело Хорстмана.

— Значит, это последняя неприятность, которую он нам устроил?

— Но боюсь, она похлеще всех прочих, — коротко бросил Циммерман. — Нутром чую. Когда бы я ни имел с ним дело, вечно были сплошные проблемы.

* * *

Анатоль Шмельц, с трудом переводя дыхание, с залитым потом лицом, оперся о золоченую колонну своей ложи в главном зале Фолькс-театра. Он задыхался в душных испарениях тесно сплетенных пар на танцевальной площадке. Видел фигуры, метавшиеся в безумном ритме громкой музыки, потные руки на голых женских плечах, ощущал спиртные пары, жар ненасытных тел, еще больше подогретый жаром мощных прожекторов.

Шмельцу казалось, что он в центре внимания, он, который достиг вершины, сумел подняться вверх и добиться всего, чего хотел. А это было отнюдь не легко. Ведь году в сорок пятом — сорок шестом он попал в этот город как беженец, как перемещенное лицо. Жил в жалкой конуре, спал без постельного белья и укрывался конской попоной. Одет был убого, сам стирал белье и рубашки. К тому же, холод и голод — лишь хлеб из отрубей, порой пара картофелин и никакого мяса. Бессонные ночи, дни в погоне за куском хлеба, вечная нужда и проблемы. Но у него всегда хватало веры в себя, в свои силы, которая и привела его наверх.

* * *

Карл Гольднер, писатель и журналист, признанный знаток мюнхенского света и вообще баварского стиля жизни, заметил как-то по этому поводу:

— Не вздумайте принимать россказни Шмельца за чистую монету. Он скользкий как угорь. Это он-то гонимый и несчастный беженец? До самых последних минут великого германского рейха он изливал на страницах берлинских изданий свои лакейские статейки. Но перед самым концом войны ему безумно повезло: женился на известной специалистке по интерьерам, между прочим — роскошной женщине, это нужно признать. Недавно на ее похоронах я даже прослезился. Когда представил, каково ей, бедняжке, жилось с этим сентиментальным, слезливым кобелем, который изменял на каждом шагу и вообще ее ни в грош не ставил. В те годы он жил за ее счет да еще содержал своих любовниц. Она тогда занималась антиквариатом, в основном меняла на продукты. Так что по тем временам Анатоль был неплохо откормлен и вполне прилично одет. И пока она на него ишачила, Шмельц строчил страстные письма другим женщинам. И не стыдился даже почтовые расходы списывать за ее счет. Вы когда-нибудь видели дикого кабана, как он в лесу вырывает корни? Вот так же жадно и бесстыдно вел себя и Шмельц, раскапывая пути к богатой и легкой жизни. Это и называется «путь наверх».

Герр Тириш, директор издательства и совладелец газеты Шмельца «Мюнхенский утренний курьер», добавил к показаниям Карла Гольднера:

— Но это же Гольднер! Его нельзя принимать всерьез! Писать он, конечно, умеет, не отрицаю. Но готов написать что угодно и о ком угодно, если ему за это заплатят. И никаких угрызений совести.

Знаете, Гольднер — старый холостяк, и в его квартире вечно ошиваются десятки девиц, которым он безжалостно дает отставку, когда они надоедают. У него репутация исключительно компанейского парня, его всюду рады видеть — как когда-то и нашего Шмельца. Но Шмельц оказался слишком доверчив и не сумел разгадать склонность этого типа к интригам и его способность любой ценой раздуть скандал. Представьте, Шмельц его защищал, даже когда Гольднер перебежал от нас в «Мюнхенские вечерние вести» — к Вардайнеру, нашему главному конкуренту. И причем только потому, что там больше заплатили.

Этот Гольднер был главной фигурой во всем том свинстве, происшедшем после его ухода и едва не подорвавшем нашу добрую репутацию. Нужно очень подумать, прежде чем поверить хоть единому его слову.

* * *

Казалось, комиссар Циммерман испытывает сам себя, насколько хватит его главного качества — терпения. Не трогаясь с места, он наблюдал и ждал. Фельдер, столь же невозмутимый, — рядом. Оба опирались о ствол дерева.

Сотрудники криминальной и дорожной полиции под критическим взором Циммермана сосредоточенно трудились, стараясь не мешать друг другу. Циммерман ждал предварительного заключения медэксперта Рогальски. Они с Фельдером знали, что от него зависит все дальнейшее.

Рогальски был гарантией обстоятельности и точности. Именно за эти качества он унаследовал место своего предшественника и учителя Келлера, безусловно, лучшего из экспертов, когда-либо работавших в полиции. Ему недоставало гениальных способностей Келлера, служивших предметом зависти коллег, но вполне хватало его важнейших качеств — внимания и ответственности.

— Вы когда-нибудь встречались с Хорстманом? — спросил Фельдер.

— Это было неизбежно, — усмехнулся Циммерман. — Он делал все, чтобы не остаться незамеченным. И общение с ним было делом весьма утомительным. Он как-то даже попытался обскакать меня по делу группового убийства в корчме для иностранных рабочих. И это ему почти удалось. Знал он тогда больше, чем было во всех материалах полиции. Думаю, из него вышел бы неплохой криминалист.

Прежде чем Фельдер оправился от удивления, вызванного этим признанием Циммермана, появился Рогальски. Он был похож на младшего брата своего учителя Келлера — столь же маленький, невзрачный, серенький, как мышка. Докладывал тихо и обстоятельно.

— Хорстмана переехали автомобилем, что вызвало множественные повреждения: проломлен череп, размозжены грудная клетка и брюшная полость с повреждением жизненно важных внутренних органов, многократные переломы костей голеней. Эти ранения могли возникнуть только при повторном наезде на жертву.

— Значит, убийство, — констатировал Фельдер.

— Ничего не поделаешь, — уныло подтвердил Рогальски.

* * *

— Вы не знаете, куда подевался Хорстман? — спросил Вольрих, самый молодой, но и самый педантичный из всего руководства «Мюнхенского утреннего курьера». Вопрос адресован был Лотару, редактору воскресного приложения. Лотар, худосочный блондин, сидевший в третьем ряду столов в главном зале Фолькс-театра, был полностью поглощен Антонией Бауэр, одной из трех секретарей редакции.

— Хорстман мне не докладывает, — недовольно буркнул он.

— Не удивляйтесь, что я спросил вас, ведь вы немало покуролесили вместе.

— А вы, — отметил Лотар с недвусмысленным намеком, — лучший друг его жены. Почему бы не попробовать узнать у нее?

Вольрих холодно усмехнулся.

— Не надо сплетен, Лотар! Это может испортить добрые отношения в редакции — а за них отвечаю я.

— Передать Хорстману, что вы его ищете, если он появится? Или поручить это его жене?

— Пить меньше надо! — оборвал его Вольрих и отошел.

Максимилиан Лотар проводил его довольным взглядом, не замечая озабоченного лица Антонии Бауэр.

— Знал бы он только, — заметил со смехом, — что влип уже по уши и с ним еще пара местных жеребчиков! Они и представить не могут, какой сюрпризик приготовил им Хорстман!

— Ты перепил, — осторожно заметила Антония.

— За счет издательства — всегда, в любом количестве и с удовольствием. — Он обнял ее одной рукой. — Не волнуйся. Ночь еще долгая, и скоро я буду в лучшей форме. Особенно когда дойдет до того, что задумал Хорстман. Он собрался вычистить Авгиевы конюшни перед самой широкой публикой.

— Вы с Хорстманом воображаете, что можете творить что угодно, не считаясь с желанием тех, кому вы продались, — скептически возразила Антония. — Но ведь говорят: кто платит, тот и заказывает музыку.

— Да, нас купили, но почти за бесценок! Мы это поняли, и Хорстман решил действовать. Он, так сказать, заложил бомбу с часовым механизмом. И когда придет время, дорогая, кое-кому здесь придется попотеть. Или, придерживаясь газетных штампов, «мы будем свидетелями великих событий».

* * *

Капитан Крамер-Марайн в профессиональных кругах считался исключительным экспертом по дорожным происшествиям. На Нойемюлештрассе он прибыл, чтобы провести экспертизу на месте аварии, в результате которой погиб человек, а водитель скрылся.

— И вы здесь, — удивленно заметил он своим неприятно высоким голосом, завидев Циммермана. — Случайно?

— Случайно — как всегда на месте убийства.

Они выжидательно оглядели друг друга в свете фар. Циммерман дал коллеге время опомниться и спросить:

— Если я верно информирован, здесь произошел наезд?

— Вот именно, — буркнул Циммерман, — но, судя по всему, речь идет не о несчастном случае, а об убийстве.

— Это точно? — переспросил Крамер-Марайн.

— В нашем деле ничего не точно, — спокойно ответил Циммерман, — но пока нет доказательств, приходится довольствоваться подозрениями, а уж в данном случае они весьма весомы.

Крамер-Марайн надолго задумался, а потом заявил:

— Если вы так утверждаете, значит, здесь что-то есть. Попробуем исходить из этого. Как вы планируете работу?

— Думаю, коллега, мы, как говорится, пойдем каждый своим путем и общими силами добьемся результата, — спокойно пояснил Циммерман.

— А как конкретно вы это представляете?

— Очень просто. Вы и ваши люди займетесь автомобилем, а Мы — трупом. И так — каждый своим путем — выйдем на убийцу.

— То есть бег наперегонки? — Капитан одобрительно подмигнул Старому Льву. — Ну что ж, пожалуйста.

— Но я рассчитываю, что вы выделите сотрудника для связи с моим отделом, лучше всего вашего техника Вайнгартнера. От нас на связи будет инспектор Фельдер. При необходимости будем решать вопросы вместе. Устраивает?

Крамер-Марайн кивнул, не скрывая удивления.

— С чего это вы так всерьез беретесь за дело? Ведь речь идет о самом заурядном случае?

— Хорошо, если бы вы оказались правы, дорогой коллега. — Циммерман вдруг почувствовал ужасную усталость. Уже третью ночь на этой неделе он проводил без сна. — Погибший — это небезызвестный Хайнц Хорстман.

— Слышал-слышал, — подтвердил Крамер-Марайн, окинув скептическим взглядом тело. — О нем говорили, что он идет по трупам. А теперь и сам — труп…

— Такие трупы хуже адской машины, — заметил Циммерман. — Боюсь, что это как раз тот случай. Вы верите в предчувствие? Без него в большинстве случаев и делать нечего.

* * *

Анатоль Шмельц все еще заинтересованно и покровительственно наблюдал за бурлением журналистского бала, замечая при этом все, что можно было бы использовать быстро и с пользой.

Он не проглядел министра со слишком тесно прижавшейся к нему секретаршей, видного телевизионного редактора с некоей фройляйн Мелиссой, любыми средствами пытавшейся стать телевизионной звездочкой. В уголке — известного театрального критика в жарких объятиях жены директора театра. А в фойе — знаменитого репортера с известной всему Мюнхену шлюхой. И наконец, иностранного дипломата в обществе лирически настроенной девицы, внучки одного из известных поэтов. Каждый из них, разумеется, пытался использовать партнера в своих интересах.

Анатоль фиксировал все это со снисходительной усмешкой. Улыбался он и тогда, когда заметил, что к нему в сопровождении жены направляется Петер Вардайнер, шеф-редактор «Мюнхенских вечерних вестей». Ведь в душе он был убежден, что бояться их нечего, он уже взял над ними верх, как и над многими другими. И этот вечер тому доказательство. Теперь он наверху, и каждый миг снова убеждается в этом. Это его уважают и боятся.

Ведь премьер-министр кивнул ему благосклонно, и жена его тоже. И министры не скупились на многообещающие улыбки. И даже крупнейший банкир — Шрейфогель, один из богатейших людей на свете, не просто кивнул, а по-настоящему ему поклонился.

А теперь ему протянул руку Вардайнер, и Шмельц ее дружески потряс. Какой-то фоторепортер запечатлел этот момент, прекрасно сознавая, что снял встречу двух противников, которые внешне соблюдают полную корректность, но истово ненавидят друг друга. Когда и каким образом эта ненависть найдет выход, никто и предположить не мог.

— Ну не чудесный ли вышел бал, как по-вашему? — Анатоль Шмельц склонился к изящной ручке фрау Сузанны Вардайнер. — Просто прелесть!

— Не считая некоторых мелочей, — заметил Петер Вардайнер, — которые бросились мне в глаза. Не хватает некоторых министров, нет и нашего бургомистра. Но прежде всего не хватает Хорстмана, вашего главного репортера.

— Что-то вы слишком заботитесь о моих людях, — шутливо укорил Шмельц. — Уж не хотите ли перетянуть Хорстмана к себе?

— Если бы захотел — то сделал бы, — открыто заявил

Вардайнер и улыбнулся И причем с удовольствием. Хорстман — это класс! Но люди его типа именно из-за своих способностей довольно опасны, вам не кажется? Впрочем, вы с этим уже, конечно, столкнулись, Шмельц, а? И хотел бы я знать, как вы собираетесь с ним справиться?

* * *

Карл Гольднер сообщил позже в беседе с сотрудником полиции о Петере Вардайнере и его супруге:

— Вардайнер — журналист милостью Божьей! У него интуитивная способность разгадывать людей, видеть насквозь всех и каждого. У него привычка подшучивать над слабостями тех, кого он раскусил, и этим он наплодил себе множество врагов. Особенно среди людей без чувства юмора — вроде Шмельца. Но во вражде между ними важную роль играет и фрау Сузанна, Вардайнера. Именно с нее все и началось.

Фрау Сузанна начала свою карьеру в знаменитом Институте Вернера — Фридмана, школе новейшей журналистики. Окончив институт, она успешно работала репортером, и пробы ее пера в жанре фельетона тоже были на уровне. Но интерес в журналистской среде вызвал не столько ее талант, сколько мягкая красота. В каждом она вызывала желание сблизиться с ней, надежду найти нечто необычное. И я не был исключением. И, разумеется, Анатоль Шмельц, который был убежден, что такие женщины предназначены именно для того, чтобы утешать и вдохновлять его.

Но фрау Сузанна выбрала Вардайнера. И этого Шмельц никогда Вардайнеру не простит. Но не дам голову на отсечение, что между Шмельцем и фрау Сузанной ничего не осталось после того, как она вышла замуж. Это вполне правдоподобно, но кто докажет? Я — нет, ведь я не Хорстман — вот для него тут не было бы проблемы.

* * *

На Нойемюлештрассе инспектор Фельдер снимал предварительные показания с обоих свидетелей — советника Лаймера и вдовы Домбровски. Циммерман держался в стороне, словно его это не касается, но при этом внимательно следил за происходящим.

Советник начал осторожно:

— Скажите, мои показания могут при случае быть использованы и против меня?

— Вы чего-то боитесь? — успокоил его Фельдер.

Тут вмешался Циммерман. Представившись, он дружелюбно заявил:

— Я понимаю, чего вы опасаетесь: чтобы ваши показания не привели к ненужным разговорам вокруг вас…

— Именно так, и нечто подобное действительно может произойти, — все еще недоверчиво подчеркнул советник.

— Можете не опасаться, что от нас кто-нибудь что-нибудь узнает, — заверил его Циммерман. — Нас интересуют лишь ваши показания, а вовсе не обстоятельства, которые не имеют отношения к делу.

— Ну, тогда… — с облегчением согласился советник, — я, естественно, готов…

— Не опасайтесь, — продолжал комиссар, — мы хотим только убедиться, что свидетели происшествия — вы и вдова Домбровски — в это время находились в квартире первого этажа дома, стоящего прямо против места, где произошла авария. Нам безразлично, что вы там делали, как были одеты, что могло произойти до или после аварии. Предположим, фрау Домбровски навестила вас, чтобы вместе посмотреть телевизор.

— Ну если так… — Видно было, что Лаймеру полегчало от тактичного намека Циммермана. — Я весь к вашим услугам. — И он начал рассказывать: — Я как раз раскурил сигару — уже вторую за вечер, когда фрау Домбровски, которая многие годы по-дружески приглядывает за моим хозяйством, вдруг воскликнула у окна: «Какой ужас!»

Вдова перебила его:

— Только что передали вечерние новости. В комнате от его сигар было нечем дышать. Я открыла окно и в этот момент заметила на улице черный автомобиль, который прямо перед нашим домом сбил какого-то человека, сбил и переехал его, или, точнее, буквально раздавил. И тут я не выдержала и вскрикнула: «Какой ужас!»

— Ну я перепугался, — теперь охотно подхватил и советник, — и тоже подбежал к окну. Сначала не мог понять, что происходит, но потом ясно увидел большой мощный автомобиль, который ездил туда-сюда… точнее, взад-вперед. И вдруг быстро умчался. А на улице остался только темный бесформенный предмет, хотя еще несколько секунд назад это был человек. Я счел своим долгом немедленно сообщить в полицию.

* * *

Мнения некоторых друзей и знакомых о гибели их коллеги Хайнца Хорстмана, ведущего репортера газеты «Мюнхенский утренний курьер»

Лотар, редактор воскресного приложения:

— Гениальный парень. Умел так описать пожар, что строчки буквально дымились. Из его путевых репортажей вы заодно узнавали о беззакониях, творящихся в любой части света. Возьмите его репортажи из Греции. Он понял, что дело идет к диктатуре военных, раньше, чем любой другой. Понятно, часто его материалы расценивались как неуместные и в печать не шли. Тогда он был вне себя. Потом перестал ездить по миру и начал разгребать грязь здесь у нас, занялся людьми, чьи капиталы и состояния нажиты были незаконным путем. Разумеется, это и могло привести к такому концу.

Ингеборг Файнер, секретарь редакции «Мюнхенских вечерних вестей», главного конкурента «Мюнхенского утреннего курьера»:

— Хорстман не останавливался ни перед чем. Заявился к нам и так долго морочил мне голову, что я в конце концов согласилась поужинать с ним в «Золотых воротах». Там он попытался меня охмурить. Хотел, чтобы я рассказала все о нашей редакции и, главное, о шеф-редакторе Вардайнере. И вдобавок захотел со мной переспать. Разумеется, у него ничего не вышло — тогда мной всерьез был увлечен сам Вардайнер. Откуда я могла знать, что история с Вардайнером так неудачно закончится?

Вальдемар Вольрих, руководитель администрации газеты «Мюнхенский утренний курьер»:

— Мы были с Хорстманом довольно близки, и не только по выпивкам и прочим радостям жизни.

Когда он появился в нашей газете, я заботился о нем, как о родном брате. Начинал он с фельетонов: например, зацепил кое-каких стареющих кинозвезд, которые когда-то спали с нацистами… Но попробуй это докажи! Пришлось изрядно попотеть, чтобы его не выгнали.

Потом я подкинул Хайнцу, то есть Хорстману, идею заняться репортажами, например, об условиях жизни в негритянских гетто США, и тому подобное. Делал он это великолепно, но всегда хотел добраться до сути вещей и требовал наказания виновных. В последнее время решил попортить кровь некоторым шишкам здесь, в Баварии. Это было уже чересчур. Я настоятельно просил его умерить пыл и ради его собственных интересов, и ради жены, с которой мы всегда прекрасно понимали друг друга. Но и только — любые измышления о моей связи с женой Хорстмана решительно отрицаю!

Карл Гольднер, «свободный художник», в настоящее время сотрудничающий с «Мюнхенскими вечерними вестями»:

— Хорстман — тот тип, который был идеалом моей юности. Тип гончего пса, неутомимого и целеустремленного. Первоклассный охотник! Но чтобы за это заплатить головой — это уж слишком!

Тириш — директор издательства и совладелец «Мюнхенского утреннего курьера»:

— Газета — это не страховая контора и не благотворительное общество. Это коммерческое предприятие, которое должно стараться удовлетворить потребности читателей. Естественно, для нас важны и высокие материи — демократические воззрения, права человека, свобода, справедливость и тому подобное. Тут Хорстман пользовался полной свободой действий. Мог писать обо всем, чего требовала его совесть, если для этого в газете находилось место. Наша газета была ему вторым домом, где он чувствовал себя идеально. Не раз говорил мне это в дружеских беседах.

Его загадочная смерть — большая утрата для нас. Я лично придерживаюсь мнения, что Хорстман в своих довольно рискованных странствиях по закулисной жизни нашего общества зашел слишком далеко и стал жертвой преступников. Но еще более вероятно, что это и вправду был несчастный случай, трагически оборвавший его творческую карьеру.

* * *

Казалось, комиссар Циммерман не в силах покинуть место происшествия. Молча следил он за работой двух групп специалистов — из дорожной полиции и из отдела по расследованию убийств. Работой, которая могла длиться еще часами.

Инспектор Фельдер уже отпустил обоих свидетелей. Он знал, что шеф не будет спешить домой, к своей вечно недовольной жене и дерзкому, капризному сыну. Всё, ценившие Циммермана как непревзойденного специалиста по расследованию убийств, в то же время знали, что за успехи в работе он платит неладами в семейной жизни.

Он привык проводить дни и ночи среди трупов и бумаг. Ночевал в кабинете, только изредка позванивая жене. И практически при этом только терпеливо слушал — так же терпеливо, как допрашивал преступников или изучал бумаги, — только временами повторяя в трубку: «Прошу тебя, постарайся меня понять». Но понять Циммермана не всегда удавалось даже его ближайшим сотрудникам, кроме разве что Фельдера и Келлера. Тем смешнее было полагать, что это сумеет жена.

Фельдер проводил с Циммерманом больше времени, чем его домочадцы. Знал его так хорошо, что понимал, даже когда Циммерман не говорил ни слова. Вот сейчас он понял, что шеф ждет не так первых результатов осмотра трупа, как заключения автоинспекции. Его составил сам капитан Крамер-Марайн.

«1. Можно полагать, что машина, на которой было совершено убийство, это большой автомобиль черного цвета.

Обнаружены обломки черного лака с кузова, удивительно чистые по химическому составу. Это означает, что владелец тщательно ухаживал за машиной.

2. Небольшие осколки стекла, видимо, из автомобильной фары, подлежат тщательному изучению.

3. Наиболее вероятно, что автомобиль, сбивший жертву, относился к числу наиболее дорогих. Это мог быть «мерседес», «бентли» или «роллс-ройс». Или один из больших американских автомобилей. После лабораторных исследований сможем сообщить более конкретные данные».

— Да, похоже, случай проходит по высшему классу, — буркнул Циммерман, вежливо поблагодарив коллегу. Потом спросил у Фельдера адрес Хайнца Хорстмана.

— Максимилианштрассе, возле Драматического театра, первый подъезд, четвертый этаж.

Циммерман кивнул. Только сев в служебную машину, он заметил:

— Надо же! Смерть Хорстмана могла послужить материалом для самого сенсационного репортажа за всю его карьеру, только вот сам он уже не сможет им воспользоваться.

Хельгу Хорстман, теперь уже вдову, дома они не застали. Сколько ни звонили, дверь им так и не открыли. Соседи, разбуженные среди ночи, не слишком дружелюбно реагировали на вторжение полиции. Но Циммерман сохранял ледяное спокойствие.

Один сосед заявил, что никакого Хорстмана не знает и что вообще не интересуется людьми, которых угораздило поселиться рядом с ним. Другой сердито заявил, что с Хорстманами не желает иметь ничего общего, что они явно анархистская публика, сплошь шум и пьянки, и скандалы, и у них явно занимаются мерзким групповым сексом…

Только третья соседка, бывшая субретка, в годы славы любимица Ингольштадта, точно знала, что нужно полиции.

— Но, господа, как вам в голову могло прийти именно сегодня искать фрау Хорстман дома? Сегодня, когда проходит бал прессы? Могли бы и сами сообразить, где ее искать, и нечего было будить меня!

— Значит, едем в Фолькс-театр, — спокойно сказал Циммерман, когда субретка захлопнула дверь перед его носом.

* * *

Из дневника комиссара криминальной полиции в отставке Келлера:

«В ту ночь, с пятницы на субботу, я заметил, что мой пес необычно обеспокоен. Я тоже не мог как следует сосредоточиться. В работе над книгой «Расследование убийств», которую считаю делом всей своей жизни, продвинулся едва на пару абзацев.

Отчасти мое состояние объяснялось тем, что Циммерман так и не позвонил. Обычно он звонит ровно в полночь. Коротко сообщает, что произошло за день, и советуется, как быть дальше. Наша взаимосвязь — результат нескольких десятилетий совместной работы. Мы не просто добрые друзья, но и знаем, что у каждого из нас есть способности, которых недостает другому. Взаимно дополняя друг друга, мы достигаем непревзойденных результатов. Циммерману недостает воображения, зато он практик с исключительной интуицией, способный решать и действовать в нужное время и в нужном месте, исключительно талантливый криминалист без капли сентиментальности. Один из тех, о ком говорят, что не пощадит и родного отца. Разумеется, в том случае, если это будет полностью обоснованно и неизбежно в интересах дела.

Но этот случай оказался исключительным. Ситуация развивалась настолько быстро, что и думать нечего было притормозить ее. Мы, конечно, пытались, но без толку».

* * *

— Без приглашения нельзя, — с решительным жестом категорически заявил распорядитель у главного входа в Фолькс-театр на Шванеталерштрассе.

Циммерман кивнул Фельдеру, и тот достал удостоверение.

— Мы по службе!

— Это совсем другое дело. — Распорядитель тут же сменил тон. Кивнул своему тут же примчавшемуся коллеге, и оба вытянулись чуть не по стойке «смирно», моментально вжившись в роль ярых помощников органов закона и правопорядка.

— Какие будут указания?

— Вы знаете обер-кельнера Хартвайлера? — спросил Циммерман.

Разумеется, они его знали.

— Попросите его прийти сюда, но как можно незаметнее. Скажите, что с ним хочет говорить комиссар Циммерман.

Распорядитель шустро взбежал по лестнице, и через несколько минут из толпы гостей вынырнул обер-кельнер и приятельски протянул Циммерману руку. Ведь несколько лет назад Хартвайлера, заподозренного в соучастии в афере с самоубийством, комиссар уберег от ареста, который мог погубить тому репутацию.

— Чем могу служить, герр Циммерман?

— Можете сообщить мне что-нибудь о некоей фрау Хорстман? Зовут ее Хельга. Вы ее знаете?

— Разумеется, — подтвердил обер-кельнер. — Отлично знаю. Она не из тех, кого не заметишь.

— Можете рассказать подробнее? — настаивал комиссар. — Нас интересует любая мелочь.

Хартвайлер охотно дал свою несколько специфическую характеристику:

— Ну, если говорить о привычках этой дамы… Фрау Хорстман понимает толк в хороших винах. Не имеет привычки пить всякую шипучку, всегда требует настоящее шампанское, обожает «Дом Ренар», «Блан де Блан», последнее время — «брют» урожая 1964 года, то есть лучшие марки. И цена соответствующая…

— А кто за это платит?

— Тот, кто ее сопровождает, разумеется. На этом балу, например, господин из газеты, который взял на себя опеку над ней.

— То есть это не всегда ее муж?

— Как правило, нет, герр комиссар. И обычно ее угощение оплачивается за счет какого-нибудь издательства.

— Кто может проинформировать меня подробнее?

— Кельнер, обслуживающий ее стол. Постараюсь, что бы он немедленно был в вашем распоряжении.

В золоченой ложе Фолькс-театра восседал директор «Мюнхенского утреннего курьера» Тириш. Склонившись к плечу совладельца газеты Анатоля Шмельца, он доверительно шепнул:

— В зале и банкир Шрейфогель.

— Я его видел, и мы уже раскланялись.

— Представь себе, он хочет говорить с тобой. Мне сообщил это один из его людей. Эта беседа может оказаться для нас весьма важной и многообещающей.

— Ах, этот Шрейфогель, — развел руками Шмельц, которому было ясно, что банкир снова навлечет неприятности. — Мы и так уже сделали для него более чем достаточно. И о многом умолчали, а ему все мало. Может, мы слишком охотно идем навстречу?

— Но это все мелочи по сравнению с тем, что грозит теперь, — объяснял Тириш, который в финансовых вопросах разбирался гораздо лучше, чем Шмельц, хотя и изображал человека с художественными наклонностями и интересами.

— Ты пойми, мы — фирма, располагающая миллионным капиталом, но Шрейфогеля оценивают в несколько миллиардов. Это один из богатейших людей в Федеративной республике, и вот теперь на него готовят атаку — разумеется, слева.

— Уж не от Вардайнера ли? — навострил уши Шмельц.

— Не исключено, — подтвердил Тириш, — но как бы там ни было, мне кажется, самое время нам занять четкую позицию. Нам — то есть нашей газете и твоей редакции.

— Ты ведь не думаешь, что мы открыто выступим за Шрейфогеля? — Шмельц, видимо, вспомнил о морали — редчайший случай.

— Это несерьезно. Только вспомни про его аферы с покупкой земельных участков, сомнительные обстоятельства с выплатой компенсации и труднообъяснимые доходы с государственных заказов, которые он получал с явной помощью высших должностных лиц…

— Ерунда все это! Ничего из этого нельзя убедительно доказать!

— Но Хорстман считает…

— Не принимай его слишком всерьез, — решительно заявил Тириш. — Тут годятся только факты. А для нас важно одно: если мы хотим победить Вардайнера, нам нужны кредиты. И на льготных условиях. Такие нам может предложить только банкир Шрейфогель. Это тебе ясно? Шмельц лишь на миг замялся, потом кивнул.

— В конце концов, — заявил он, словно открыв в этот миг новую святую истину, — это точно совпадает с нашей линией. Мы не можем допустить, чтобы всякие там марксисты-социалисты прижали нас к стене. Они способны только разрушать, но не созидать…

Он имел в виду не только Петера Вардайнера, но и Хайнца Хорстмана и всех подобно мыслящих и действующих. Тириш с радостью отметил, как быстро Шмельц сориентировался.

— У тебя удивительная способность постоянно учиться, — выразил он ему свое восхищение.

* * *

Циммерман и Фельдер все еще ждали в вестибюле театра. На этот раз прошло довольно много времени, пока наконец не появились Хартвайлер с кельнером — каким-то Барнаскони из Варезе.

— Мы ждем уже двенадцать минут тридцать секунд, — констатировал Фельдер.

К счастью, оказалось, что Барнаскони было что им сообщить.

— Разумеется, я знаю фрау Хорстман. Она частый гость на балах. Сегодня сидит за одним из столиков, которые я обслуживаю.

— Весь вечер? — спросил Циммерман.

— Не сказал бы, она куда-то отлучалась.

— Надолго?

— На час, может быть, и больше.

— В этом нет ничего особенного, — авторитетно пояснил обер-кельнер Хартвайлер. — Здесь практически никто не сидит весь вечер на месте. Наоборот, все двигаются, танцуют, переходят в соседние залы, в бар, кофейню, курительный салон, подвальчик с белыми колбасами и пивом…

— И кто ее сопровождал? — спросил Циммерман.

— Кто-то из газетчиков, — услужливо сообщил Серджио Барнаскони. — Счет он подписал как Воллер или что-то в втом роде.

— Видимо, это Вольрих, — заметил Хартвайлер. — Он какой-то начальник в издательстве, его подписи для нас достаточно. Чем еще мы можем помочь?

— Попросите фрау Хорстман прийти к нам, если она вдруг появится.

* * *

Петер Вардайнер, совладелец и главный редактор «Мюнхенских вечерних вестей», главного конкурента «Мюнхенского утреннего курьера», закончил неизбежный и обязательный танец с женой. Теперь они, усталые, сидели в своей ложе вместе с издателем Бургхаузеном.

Бургхаузен был человеком заметным — настоящий символ Баварии. Крупный, веселый, энергичный, напоминающий мужчин с портретов эпохи барокко, привыкший во всех ситуациях высказываться ясно и прямо. Теперь же голос его звучал озабоченно:

— Милый мой Вардайнер, не слишком ли вы круто берете? Со Шмельцем нужно держать ухо востро.

— Того, что я знаю, достаточно, — заверил его Вардайнер, поглаживая руку жены. — И к тому же я знаю то, чего не знает Шмельц и о чем он даже не догадывается, что я знаю.

— И что тогда?

— У меня в руках материал, который сразит его наповал. И заодно любого из конкурентов.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, — заверил Вардайнер. — Один из его людей хочет работать на нас.

— Боюсь, я знаю, кого вы имеете в виду. Разумеется, Хорстмана. — Бургхаузен всплеснул руками. — Послушайте, вам не кажется, что этот молодой человек не слишком разборчив в средствах? И не переоцениваете ли вы его?

— Ни в коем случае. Этот парень может быть очень опасен, — уверил его Вардайнер, — особенно для людей, которые понятия об этом не имеют.

* * *

— Вы хотели поговорить со мной? — спросила Хельга Хорстман, появившись с Хартвайлером в холле. Голос ее звучал недовольно и нелюбезно. Обер-кельнер представил ей Циммермана и Фельдера и тут же исчез.

Хельге Хорстман на вид было лет тридцать. Тщательно ухоженная внешность, темно-бронзовые, заботливо уложенные волосы и в довершение всего — темно-синие глаза и полные капризные алые губы. Одетая в прилегающее ярко-красное бархатное платье, она походила на картинку из модного журнала для высшего общества.

— Что вам от меня надо?

— Прежде всего, — вежливо начал Циммерман, — мы хотели бы получить кое-какую информацию. — И кивнул Фельдеру.

Тот полез в свою черную папку за удостоверением личности в прозрачном пакетике. Показал его фрау Хорстман лицевой стороной с фотографией.

— Вам знаком этот документ?

— Ну да, это удостоверение моего мужа, — удивленно подтвердила Хельга Хорстман. — Что он натворил?

Комиссар в это время почти не обращал внимания на разговор. Прищурившись, он рассматривал двери в туалет, застекленные витрины, столы с сувенирами, толпы людей.

Фельдер задал очередной вопрос:

— Сегодня ваш муж выглядел, как на фото?

— Это старый снимок. — Хельга Хорстман явно недоумевала. — Но муж почти не изменился, по крайней мере внешне.

Постепенно беспокойство ее нарастало, и она не выдержала:

— Что все это значит? С ним что-то случилось?

— К сожалению, да, — вмешался Циммерман, — и мне придется попросить вас поехать с нами.

— Пожалуйста, скажите мне правду, — неожиданно энергично потребовала Хельга.

— Мы имеем основания полагать, что ваш муж погиб, — сдержанно ответил Циммерман. — Вероятно, его сбила машина, но пока мы не смогли точно опознать тело.

— Так я и знала, — бесцветным голосом произнесла она. — Когда-нибудь это должно было случиться.

* * *

Банкир и финансист Шрейфогель направился прямо к ложе Шмельца. Тот, еще под впечатлением разговора с Тиришем, вскочил, делая приветственные жесты. Его полное вспотевшее лицо сияло от удовольствия при мысли о том, что все увидят, как его почтил своим визитом один из богатейших людей ФРГ. Господи Боже, какой успех!

А ведь когда-то, в тридцатые годы, он безуспешно скитался со своими стихами по редакциям в Берлине, Мюнхене, Кёльне, и даже Штутгарте и Франкфурте, и никому не был нужен, никто не принимал его всерьез. Тогда на литературном Олимпе господствовали люди вроде Кёстнера, Рингельнаца и Меринга. Конкуренты, которых поддерживала Веймарская республика и которые не давали Анатолю Шмельцу шанса вырасти. Исключением был один из редакторов «Дрезденского обозревателя», который тогда пророчески посулил ему: «Милый Шмельц, вы, к сожалению, талант. Вы не из этих изнеженных творцов декадентской литературы. У вас хватит ума понять, как события будут развиваться дальше. На это и ставьте».

Совет этот Шмельц принял к действию, когда в дальнейшем пытался добиться места редактора. Он опубликовал свой труд по теме «Райнер Мария Рильке» и получил степень доктора философии.

Один из тогдашних руководителей партийной печати, склонявшийся к мысли предоставить Шмельцу желанное место редактора, с нескрываемой снисходительностью объяснил ему: «Все это прекрасно, доктор Шмельц, но как вы собираетесь использовать вашего Рильке сегодня, когда настали времена стали и бетона? Лучше, если вы о нем сразу забудете».

— Я был тогда потрясен до глубины души, — рассказывал теперь Анатоль Шмельц, — но попытался со свойственным мне оптимизмом сблизить Рильке и его мировоззрение с идеями Гитлера, или, говоря точнее, поднять гитлеризм до духовных высот Рильке. Потому я и поступил в редакцию «Берлинской вечерней газеты» редактором отдела фельетонов. Мои статьи о литературе, кино и театре высоко оценивали и люди, стоявшие в интеллектуальной оппозиции режиму. «Господи, — говорили мне тогда коллеги и друзья, опасавшиеся за меня, — зачем ты рискуешь, Анатоль?» Короче, я принадлежал к оппозиционной духовной элите тех лет, жил в атмосфере бесконечных подозрений, слежки, работал в невообразимых условиях. Но почему же я так упорно держался за место? Только для того, чтобы не допустить гораздо худшего! Это многие подтверждали, и не раз. Уважаемый деятель церкви стал свидетелем того, какое глубокое потрясение я испытал, узнав о концлагерях. И в нацистском приветствии я поднимал руку только тогда, когда рядом были шептуны и доносчики, и всегда с отвращением.

Мало кто приветствовал послевоенные перемены с таким восторгом, как я, и я сразу стал гораздо отчетливее других выражать свои глубокие демократические воззрения. Основанная мною газета, как бы ни пытался отрицать это Вардайнер, имеет большие заслуги в распространении прогрессивных христианских, социальных, либеральных, а при необходимости и консервативных идей. Мои заслуги были оценены по достоинству и заслужили всеобщее признание. И этот успех не запятнать всей грязи, которую изливает на меня Вардайнер.

* * *

Циммерман терпеливо следил, как Хельга Хорстман у гардероба неторопливо надевает шубу, приводит в порядок сумочку и тщательно проверяет в зеркале, как она выглядит.

Кивнул Фельдеру. Тот снова блеснул талантом угадывать любые движения мысли своего шефа и понимать, что от него требуется. Не дав сказать ни слова, согласился:

— А я тогда останусь здесь.

— Можете развлекаться хоть до утра, разумеется, без излишних расходов.

Фельдер кивнул.

— Моей главной задачей на остаток ночи будет проверить алиби фрау Хорстман и ее спутника, герра Вольриха.

— Не делайте никаких преждевременных выводов, — посоветовал комиссар. — Смотрите и слушайте и прежде всего собирайте информацию. Я вам пришлю ассистента фон Готу. Все равно он торчит в управлении без дела.

Инспектор Фельдер сумел не показать своей реакции и на это решение. Ассистент Константин Эммануэль фон Гота был среди криминалистов белой вороной. Он любил поговорить о поэзии, о гоночных автомобилях, одевался по последней моде. Профессию криминалиста воспринимал как своеобразное хобби. И спокойно мог себе это позволить, ибо был вполне обеспечен.

— Этот парень, — продолжал Циммерман, — отлично себя чувствует в так называемом высшем обществе — ив вашей ситуации это следует использовать. Но прошу — ничего не предпринимать! Подождите, пока я вернусь.

Он шагнул к фрау Хорстман, которая, казалось, наконец привела себя в порядок и заявила, что готова ехать.

— Советую приготовиться к совсем не приятному зрелищу, — сказал комиссар.

* * *

Банкир Шрейфогель тем временем зашел в ложу Анатоля Шмельца. Крепкое рукопожатие, радостные мины, сердечные улыбки.

Шрейфогель: — Не могу сегодня не сказать вам несколько добрых слов. Мне кажется, ваша позиция, полная достоинства, понимания и человечности, в настоящее время не имеет равных в нашей печати.

Шмельц (скромно): — Я неустанно забочусь об этом, герр Шрейфогель.

Шрейфогель: — Знаете, я всегда был за гармоничное сотрудничество и взаимопонимание. Но к тем, кто достиг успеха, всегда испытывают зависть, враждебность и недоброжелательство.

Шмельц: — Что вы, этого быть не может!

Шрейфогель: — Знаете, уважаемый герр Шмельц, я этого не могу понять, но, к сожалению, факт, что в нашей столь демократичной стране в последнее время публично порицаются такие фундаментальные принципы, как творческие способности и созидательная активность индивидуума.

Шмельц (грустно): — К сожалению, должен согласиться, это имеет место.

Шрейфогель: — Приходится смириться с тем, что у нас существуют экстремисты, которые пытаются всеми средствами подрывать принципы нашей демократии, обеспечивающие свободу мышления и действий. Но ведь нельзя пассивно наблюдать, как некоторые официальные органы печати подыгрывают этим антидемократическим акциям, буквально популяризируют их, тем самым оказывая прямую и непрямую поддержку.

Шмельц: Полностью с вами согласен. Эти люди способны на любое насилие, не останавливаясь даже перед убийствами. И тем самым убивают нашу демократию. К таким мы в нашей газете всегда занимаем непримиримую позицию.

Шрейфогель: — Знаю, вы человек сильной воли, не какой-нибудь репортер-авантюрист, вроде… но я не буду упоминать Вардайнера. Но и вы не застрахованы от опасности, что среди ваших людей не появится черная овца. Такими экстремистами обычно руководят или глупость, или погоня за модой, или желание повысить свою ставку.

Шмельц: — Если вы имеете в виду нашего главного репортера…

Шрейфогель: — Вы, как всегда, правы, герр Шмельц. Этот человек в последнее время предпринял невероятные усилия, чтобы получить данные о моих делах, заказах, поставках и различных деловых операциях. Понятно, мне нечего бояться, но если кто-нибудь попытается раздуть вокруг меня скандал, служащий неким закулцсным целям, я буду вынужден…

— Этот Хорстман, — решительно перебил его Анатоль Шмельц, — для нашей газеты практически человек конченый.

* * *

Из заметок Карла Гольднера:

«Нынешняя ярмарка тщеславия вначале катилась по наезженной колее: сбор — поглощение в огромных количествах закусок и напитков — торжественные речи — снова выпивка — вступительный танец — выступление артистов (на этот раз был африканский балет) — появление короля и королевы бала с их гофмейстером и свитой — снова пьянство на полную катушку. Но главной сенсацией нынешнего журналистского бала стало присутствие Шрейфогеля. Мало кто знает, что этот банковский воротила, владелец замка и собиратель картин, обычно избегает официальных торжеств. Чтобы нарушить эту привычку и заглянуть именно сюда, нужен был важный повод. Десятки пар глаз неотрывно следили за каждым его шагом.

А когда Шрейфогель встретился со Шмельцем, для Петера Вардайнера зазвучал колокол опасности. Каждый, не исключая меня, в эту минуту понял, что эти двое готовят какой-то заговор, последствия которого непредсказуемы. Петер Вардайнер при виде этого даже забыл о жене, сидящей рядом, а этого прекрасная фрау Сузанна не выносила. В душе я наслаждался, представляя, какое это может иметь развитие. Но еще понятия не имел о крупнейшей сенсации бала: что среди гостей находятся люди из криминальной полиции, которые понемногу просачивались из холла в главный зал».

* * *

К этому времени Хайнц Хорстман перестал быть человеком и превратился в предмет, предназначенный для изучения судебно-медицинским экспертом.

Когда комиссар Циммерман с фрау Хорстман около двух часов ночи добрались до отдела судмедэкспертизы на улице Петтенкофера, их провели прямо к начальнику.

Профессор Лобнер приветствовал Циммермана с сердечностью старого коллеги. Он был маленьким толстячком, чей могучий череп покрывала растрепанная грива седых волос. Быстрые голубые глаза сияли.

— Дорогой Циммерман, я не мог упустить случая поработать вместе с вами.

— Мы полагаем, что погибший стал жертвой дорожного происшествия. — Комиссар сразу перешел к делу.

— Знаете, я всегда чувствовал непреодолимое отвращение к автомобилям, — заявил профессор. — По-моему, это просто орудия убийства, за их рулями сидят тысячи потенциальных убийц. И этот случай только подтверждает мою точку зрения. Уже первый осмотр трупа…

— Дама, которую я сопровождаю, — предостерег Циммерман, — родственница покойного, профессор.

— Понимаю. — Лобнер рассеянно взглянул на Хельгу Хорстман, стоявшую позади. — Вы хотите произвести опознание? Это можно. Лицо почти не пострадало, если не считать нескольких синяков и ссадин.

— Вы готовы? — спросил Циммерман.

Хельга Хорстман кивнула и, двигаясь как манекен, направилась к операционному столу, над которым профессор включил целую гроздь рефлекторов. Под белым покрывалом вырисовывалось тело Хорстмана. Циммерман открыл голову покойного.

Хельга вздрогнула.

— Господи, — сказала она, — все то время, что я жила с ним, я чувствовала, что произойдет нечто подобное.

— Значит, это он, — констатировал Циммерман.

— Я хочу уйти, — воскликнула женщина и, задыхаясь, пробормотала: — Я не могу его видеть.

Глава II

Бал прессы свой пик уже миновал. Но переход от праздничного настроения к пьяному отупению мог занять еще несколько часов. Ассистент фон Гота с видом знатока просвещал Фельдера:

— Знаете, баварцы, по существу, так и остались деревенщиной. Это видно по тому, как они пьют. Постоянно кичатся своим умением пить и накачиваются до предела. И питье все время перемежают едой, так что можно подумать, что их пресловутая ливерная и белая колбасы были выдуманы лишь для того, чтобы можно было лить в себя баварское пиво ведрами.

Фельдер слушал фон Готу спокойно: все прекрасно знали, что он всегда старался быть не только тенью Циммермана, но и его копией. В эту минуту, однако, Фельдера занимало нечто иное: тот факт, что Хельга Хорстман и ее спутник Вольрих больше чем на час уходили с бала, причем в критическое время — между 22.15 и 23.45, то есть когда и произошло убийство Хорстмана.

— Кто он, собственно, такой, этот Вольрих? — спросил Фельдер ассистента фон Готу.

А тот, пользуясь богатым знанием жизни верхушки общества, охотно поделился информацией:

— Вольрих Вальдемар, в войну рядовой войск ПВО, в начале 1946 года поступил в издательство рекламным агентом. Быстро проявил свои разносторонние способности. Был замечен начальством и быстро пробился на руководящий пост. Знает все обо всех и во всех подробностях. Снисходителен к слабостям людей, от которых ему что-нибудь нужно, например, можно упомянуть нескольких министров и влиятельных политических лидеров. Говорят, у него нюх на миллионные махинации. Так что он, несомненно, далеко пойдет.

— Но я о нем никогда не слышал и никогда не встречал ни слова в рубриках светской хроники.

— Знаете, уважаемый коллега, — пояснил фон Гота, — эти светские сплетни ценят только люди, которым по глупости и тщеславию хочется внешнего блеска и славы. Те, кто правит из-за кулис, не хотят, чтобы о них писали в газетах. Напротив, боятся, чтобы это не повредило их бизнесу.

— Вы имеете в виду людей такого типа, как Шрейфогель? — спросил Фельдер, заказывая себе двойной «эспрессо».

А фон Гота продолжал блистать.

— Шрейфогель, Эммануил Август Людвиг. Обширные земельные владения, владелец крупного банковского дома, любимая резиденция — замок в Верхней Баварии. Кроме того, поместье на Лазурном Берегу, в Тессине, последнее время и в Испании. Живет замкнуто. Не держит ни гоночного автомобиля, ни личного самолета, ни даже яхты. Состоит в административных советах нескольких крупных пивоварен, трех транспортных фирм и нескольких отелей. Личное состояние оценивается в миллиарды…

— Не старайтесь, коллега, тем самым напомнить мне о моей зарплате, — попытался кисло пошутить Фельдер,

— Могу угостить вас еще чашечкой кофе? — предложил фон Гота. — Боюсь, эта ночь будет очень долгой, тем более что наш шеф, как мне кажется, обожает ночную работу. Не знаете, кстати, почему?

— Попытайтесь сообразить сами, раз считаете уместным отыскивать слабые места у нашего Старого Льва. Но, предупреждаю вас, Циммерман этого не любит.

* * *

— Должен вас предостеречь, — озабоченно сказал Бургхаузен, подходя к Петеру Вардайнеру. Тот был за столом один, жена только что исчезла с известным критиком Фюр-стом в толпе танцующих.

— О чем это вы? — небрежно бросил Вардайнер.

— Шрейфогель, — многозначительно шепнул Бургхаузен.

Вардайнер хохотнул:

— Но, Господи, даже с миллиардом в кармане нельзя купить все на свете!

— Вы не умеете считать, — констатировал озабоченный Бургхаузен.

— Это по вашей части.

— А вы недостаточно осторожны. Слишком увлекаетесь, часто не думая о том, чего'нам это будет стоить. Эти ваши провокационные нападки на Шмельца… Зачем нам это надо?

Вардайнер следил за своей женой, мелькавшей в лучах прожекторов. Двигаясь с непринужденной элегантностью, та счастливо улыбалась.

— Анатоль Шмельц уже Сотворил столько зла, что с этим пора кончать.

— Прошу вас, Вардайнер, мы уже столько лет работаем вместе, к обоюдному удовольствию, но никогда еще здесь одна газета не нападала в открытую на другую, даже между строк.

— Значит, мы нарушим эту традицию.

— Вам нужно как следует подумать, — испуганно взмолился Бургхаузен. — Добром это не кончится.

* * *

— Надеюсь, не помешал? — спросил комиссар Циммерман, успевший вернуться в театр. Испытующе оглядел подчиненных. — Как кофе? Вы уже закончили все дела?

— Всего-то по чашечке, — пытался убедить его фон Гота. — К тому же это отчасти входит в наши служебные обязанности. Могу я угостить вас, комиссар?

— Я мог бы истолковать ваши действия как попытку подкупа непосредственного начальника, — проворчал Циммерман, — но к вашему случаю, коллега, это не подходит. У вас больше денег, чем вы когда-нибудь сможете заработать у нас. А меня нельзя подкупить никогда и ничем. Поэтому — двойную порцию.

Когда Циммерман пригубил кофе, Фельдер, как бы мимоходом, его спросил:

— Это Хорстман? Циммерман кивнул.

— Жена опознала его. Кажется, на нее это очень подействовало. Пришлось передать ее под опеку нашей сотруднице.

Всем было понятно, что означает эта забота Циммермана. Теперь Хельга Хорстман под охраной и заодно под присмотром. В ближайшее время им будет известно о каждом ее шаге.

— А что имеете мне сообщить вы? — продолжал Циммерман.

Ассистент фон Гота поспешил удовлетворить любопытство шефа:

— Хорстман как главный репортер «Мюнхенского утреннего курьера» подчинялся непосредственно шеф-редактору Шмельцу. Но ответственность за издание газеты несет Вольрих. Он большой приятель как Хорстмана, так и — особенно — его жены. За издательство в целом отвечает директор Тириш.

— Все поименованные в данный момент восседают в так называемом колбасном подвальчике, — добавил Фельдер.

Циммерман отодвинул чашку в сторону.

— Ладно, пойдем посмотрим на них поближе. Разрешаю вам внеплановые расходы — по литру пива, но выпить только половину. И к нему — белой колбасы сколько душе угодно, но не больше семи кусочков!

* * *

Из дневника комиссара криминальной полиции в отставке Келлера:

«В ту ночь меня беспокоило поведение моего пса, который не находил себе места, и отсутствие обычного звонка от Циммермана. Я позвонил ему сам и узнал, что Циммерман расследует гибель какого-то журналиста, что к делу он подключил всех свободных сотрудников своего отдела и что сам он в Фолькс-театре.

Значит, не случайно я в тот вечер занимался проблемой пар, замешанных в уголовных преступлениях. Но, собственно, что такое случай?

В своей работе я сосредоточился на такой проблеме: пара людей в уголовном деле может выступать прежде всего в связке преступник — жертва, и эта связь основана на полной противоположности их позиций. Но есть ведь пары, стоящие на одной позиции, — пары преступников, например, мать — сын или реже отец — дочь. Зато преступления с участием супружеских пар выступают в невероятном множестве вариантов. И в этих преступных парах обычно сильна зависимость одного партнера от другого. Источником такой зависимости может быть телесное или душевное порабощение одного другим, проблемы их совместной жизни, взаимная преданность и даже преклонение.

И интересно, что в отношениях любой преступной пары скрывается такое напряжение, часто проявляющееся в болезненной тяге уничтожения себя самого и партнера. И почти то же оказалось мотивом и движущей силой всех событий в этой проклятой истории».

* * *

Наблюдения и догадки, высказанные чуть позже журналистом и литератором Карлом Гольднером:

— Происходящее в колбасном подвальчике напоминало вторжение. Люди из «Мюнхенского утреннего курьера» образовали замкнутую компанию за одним из столов. У другого, где сидел и я, компания была смешанная. Вошедшая троица выглядела чертовски решительно, отчасти потому, что один из них словно только что покинул сборище сливок общества, а второй показался мне вылитым нашим профсоюзником. Он остался на страже у входа.

А тот, который их всех привел, был крупным мужчиной с испытующим холодным взглядом. Это была первая моя встреча с Циммерманом и, как оказалось, не последняя. После одной из них я даже угодил за решетку, правда, после следующей вышел оттуда.

«Начнем с Вольриха», — услышал я слова Циммермана, и звучали они достаточно грозно.

Ассистент фон Гота деликатно и незаметно пригласил Вальдемара Вольриха за стол Циммермана. Присутствующие вряд ли что-нибудь заметили.

«Вы знаете Хорстмана, не так ли?» — спросил напрямую Циммерман, едва Вольрих успел присесть. «Да, разумеется». — «И его жену тоже?» — «И ее, — согласился Вольрих, но тут же запротестовал: — Послушайте, это что, допрос? Со мной такие штучки не пройдут, в уголовном кодексе я разбираюсь не хуже вас». — «А откуда такие удивительные познания, осмелюсь спросить?» — «Некоторое время я был репортером уголовной хроники, — сообщил Вольрих. — Меня вы на лопатки не положите, комиссар Циммерман». — «У меня и в мыслях такого не было, — спокойно сказал комиссар, выведя этим Вольриха из себя. — Наоборот, ваши знания пойдут только на пользу нашей беседе. Тем лучше вы поймете, что означает смерть человека. Тем более насильственная. Что вы на это скажете?» — «Смерть? — севшим голосом повторил Вольрих. Лицо его покрыла восковая бледность. Излишества этого вечера явно даром не прошли, он сразу потерял всю спесь. — О ком вы?» — «Это вы знаете не хуже меня, — неумолимо отрезал Циммерман. — Мой коллега фон Гота с удовольствием побеседует с вами подробнее. А я пока вас оставлю».

* * *

Вспоминает ассистент фон Гота:

— В ту ночь в театре я походил на щенка, которого неожиданно бросили в воду. До последнего времени моя служба в полиции состояла в пассивном следовании инструкциям и точном исполнении приказов. Но все изменилось, когда я угодил в лапы Старого Льва. Видимо, внимание Циммермана на меня обратил начальник полиции нравов Кребс. Тот, между прочим, выглядит как последняя дешевка, но в своем деле равных ему нет. Это признает и Циммерман. В один прекрасный день комиссар вызвал меня к себе в кабинет и целый час расспрашивал о моей биографии, интересах, политических взглядах, знании дактилоскопии, тактики ареста, методах и типичных ошибках расследования, наркотиках, поисках улик, расследовании убийств и так далее и тому подобное. Наконец сказал прямо: «Если хотите, можете работать со мной».

К этой истории кое-что добавил и Фельдер:

— Фон Гота был, можно сказать, одним из подопытных кроликов комиссара Циммермана. Мой шеф имеет привычку вначале выяснить, есть ли у каждого сотрудника вообще способности к работе криминалиста, и потом при первом удобном случае доверить самостоятельное задание.

Еще сегодня я вижу — и признаюсь, что вспоминаю об этом с некоторым злорадством, — потрясенный взгляд фон Готы тогда, в Фолькс-театре, когда Циммерман оставил его один на один с Вольрихом. Судя по тому, что нам тогда было известно, Вольрих мог быть не только важным свидетелем, но и одним из подозреваемых. И если бы фон Гота наделал с ним серьезных ошибок, то под угрозой оказалось бы не расследование Циммермана, а прежде всего его собственная карьера. Казалось, Циммерман собрался заняться Анатолем Шмельцем. Но прежде чем он до него добрался, там появился некий Хесслер, Ханс, он же Хансик. Этот Хансик потом доставил нам немало неприятностей.

«Герр доктор, — начал Ханс Хесслер, жилистый невысокий человек лет сорока пяти, — позвольте предупредить вас, что уже три». — «Ну ладно-ладно», — барственно протянул Шмельц, с трудом поднявшись и жестом потушив протесты собутыльников. — «Пора, господа, дела зовут!» — «И как их зовут на этот раз?» — попытался пошутить кто-то, но тут же умолк.

Шмельц продолжал красоваться: «Заставлять ждать моего верного Хансика — это, господа, против моих правил».

Шмельц всегда сам верил тому, что говорил. О том, что Ханс Хесслер, его шофер, наперсник и личный слуга, ждал уже почти шесть часов, он и не думал. «Так что пора закругляться, друзья мои» — закончил он.

«Но вам придется уделить мне еще несколько минут», — весьма безапелляционно прозвучало у него за спиной.

Шмельц, опершись о кресло, повернулся в сторону человека с решительным голосом. Вид спокойного лица с проницательными глазами почему-то вдруг пробудил в нем защитный инстинкт. Он рявкнул: «А вы, вообще, кто такой?»

Циммерман молча показал ему документы. Шмельц, взглянув на них, многозначительно усмехнулся. «Долго меня это не задержит, Хансик». — «Тогда я подожду еще. Машина стоит на Шванталерштрассе, у выхода из театра». — И Хансик Хесслер, по-военному повернувшись кругом, вышел.

«Да, на него можно положиться, — сообщил Шмельц. — Таких сегодня днем с огнем не найти».

* * *

Анатоль Шмельц и Ханс Хесслер впервые встретились в Милане летом 1947 года. Тогда Западная Германия была потрясена вестью о катастрофическом наводнении, постигшем Северную Италию: затопленные деревни, огромные убытки, человеческие жертвы. Соседние страны слали в Италию помощь.

Тогдашние американские власти в Мюнхене предоставили самолет. Не для доставки пищи, одежды и лекарств, а для журналистов, чтобы мобилизовать общественность.

Анатоль Шмельц участвовал в этом полете. Но не как репортер — эта участь выпала Вольриху, уже работавшему к тому времени в газете Шмельца. Нет, он хотел таким образом продемонстрировать публике свои гуманистические убеждения.

Между прочим, там был и Гольднер, без которого нигде не обходилось.

Полет над затопленными районами был ужасен. Рев моторов, переходящие из рук в руки бутылки виски, лица, пытающиеся изображать участие и печаль… А внизу — поля, покрытые бурой массой воды, уносимые потоком коровы, овцы, собаки…

Как утверждает Гольднер, Шмельц совсем расчувствовался.

Наконец они сели в Милане, потрясенные, но не исчерпавшие сил — они ведь мужчины! Вышли из самолета, размяли ноги, и один из них — Вольрих — начал тут же узнавать, где ближайший бордель.

Вот что рассказывал позднее сам Анатоль Шмельц: «Я собирался осмотреть Миланский собор, но мои коллеги буквально затащили меня в переулок неподалеку от «Ла Скала», где был один из многих миланских «домов любви». Остальные уже были внутри, а я все колебался — не слишком хотелось. Оглядевшись, словно ища, чтобы кто-то помог мне решиться, я заметил у входа человека, смотревшего на меня с надеждой и ожиданием.

Он сказал: «Так хотелось бы… но я не могу себе этого позволить…»

Сказал по-немецки, откровенно и доверчиво. Ну я и пригласил его пойти со мной.

Это была первая моя встреча с Хансом Хесслером, который с тех пор остался при мне, благодарный, преданный и все понимающий. И до сегодняшнего дня он ни разу не обманул моего доверия».

* * *

Карл Гольднер так прокомментировал этот рассказ: — Эти двое были словно созданы друг для друга. Их дружба до гроба началась с совместного приключения в миланском борделе. Иногда они, правда, больше напоминали не приятелей, а заговорщиков. Что же там тогда произошло? Девки в том миланском борделе в столь тяжелые времена не были избалованы заработками, тем больший восторг вызвало вторжение нашей компании. Одна очень даже созревшая куколка тут же кинулась на Хесслера и с профессиональной ловкостью забралась ему в штаны. Шмельц стоял рядом, как ребенок, у которого забрали игрушку.

Хесслер, заметив это, тут же отреагировал: «Дорогой, если вам эта девка нравится — с удовольствием уступлю!»

Вот с чего начались эти удивительные, длящиеся третий десяток лет отношения между Анатолем и его Хансиком.

* * *

— Могу я спросить, — осторожно начал фон Гота, — видели вы этой ночью Хорстмана?

— К счастью, не видел, — с виду равнодушно заявил Вольрих. Но глаза его испуганно забегали. — С большим удовольствием я вижу его жену. Но это не тайна. Вы имеете что-нибудь против?

Фон Гота понял, что это уловка Вольриха, который решил атаковать, чтобы не оказаться припертым к стенке. Отхлебнув из бокала пива, он спокойно спросил:

— Вы всю ночь были здесь, в театре?

— А меня видели где-то еще? — спросил Вольрих, стараясь казаться невозмутимым.

— Этого я не утверждаю.

— Зато намекаете! — вновь атаковал Вольрих, почувствовав неуверенность молодого криминалиста. — Будьте добры объяснить мне, с какой стати вы задаете подобные вопросы! И я еще подумаю, буду ли вообще отвечать.

Фон Гота выпил еще пива, отодвинул бокал подальше и решил поставить все на карту.

— Погибший, о котором упоминал комиссар Циммерман, — это Хайнц Хорстман.

— Правда? — выдавил Вольрих. — Как это могло произойти? Черт, какое свинство! Ну теперь начнется.

— Не похоже, что это вас слишком опечалило или даже расстроило, — констатировал фон Гота.

— А с какой стати? — недоуменно возразил Вольрих. — Хорстмана никто терпеть не мог, от него были одни неприятности!

— У кого?

— У всех, кто имел с ним дело. — Казалось, Вольрих заговорил в открытую. — Хорстман был из тех, кто сует свой нос в любую дырку. Он был ужасный нахал. С ним никто и ни в чем не мог быть уверенным.

— Значит ли это, что вы испытывали антипатию к Хорстману?

Вольрих рассмеялся:

— Вовсе нет — мы с ним были приятели.

— С его женой тоже?

— Да, и с ней тоже. — Тут Вольрих вдруг заинтересовался: — А что с ним, собственно, случилось?

— Возможно, — осторожно сказал фон Гота, — он попал под машину.

— Возможно, — усмехнулся Вольрих, — но вы-то служите не в дорожной полиции, а у Циммермана, в отделе по расследованию убийств. И что же именно вы собираетесь от меня узнать?

— Где вы находились между двадцатью двумя часами и полуночью?

— Где-то здесь. И буду утверждать это до тех пор, пока вы не докажете иное. Но делать это вам вообще-то не советую. Не потому, что я лично знаком с полицай-президентом, министром юстиции и еще кое с кем. Как мне кажется, вы, видимо, вообще представления не имеете, во что вляпались.

* * *

Фрау Сузанна, супруга Петера Вардайнера, сообщила сразу после смерти своего мужа:

— В тот вечер в театре я была не в настроении. Меня беспокоил муж. Он был агрессивнее, чем когда бы то ни было, особенно в отношении Шмельца. Но Шмельц был для нас обоих больным местом. Еще до того как выйти за Петера, я ведь встречалась и со Шмельцем. Конечно, я не имею в виду интимные отношения, о связи речи не шло, мы были добрыми друзьями. Когда я пыталась заговорить об этом, Петер всегда переводил разговор на другое. Но я подозревала — он делает так для того, чтоб не узнать правду. Правду, которой он опасался, хотя совершенно напрасно. Между мною и Шмельцем никогда ничего не было.

Так вот, поведение Петера в ту жуткую ночь в театре заставило меня думать, что в нем вдруг прорвалась долго сдерживаемая ненависть к Шмельцу, вызванная подозрением о нашей былой связи, и что он решил схватиться в открытую.

Я попыталась отвлечь его: «Когда же ты успокоишься и займешься чем-нибудь повеселее? У тебя полна редакция прелестных молодых девушек, в конце концов есть и я. Выкинь ты из головы этого Шмельца. Вспомни о своем здоровье — и думай о радостном и веселом». Но он лишь смеялся и, возомнив, что с ним ничего не может случиться, повторял: «Я себя чувствую так здорово, что могу сдвинуть горы!»

* * *

Комиссар Циммерман отвел Анатоля Шмельца в сторону, к стойке с сосисками, где уже ждал Фельдер. Разговоры того рода, что предстоял комиссару, по основным правилам следственной практики никогда не велись без свидетелей.

— Чем могу быть полезен? — снисходительно начал Шмельц.

— Прежде всего я должен вам кое-что сообщить, — заявил Циммерман, держась, как обычно, сдержанно.

— О чем же?

— О Хорстмане, который, по нашим сведениям, занимал в вашей газете видное положение.

— Видное положение — слишком сильно сказано, — поправил его Шмельц. — Хорстман был всего лишь одним из множества репортеров нашей газеты…

— Был? — тут же переспросил Циммерман.

— Ну да — я не знаю, что он натворил или что там вы собираетесь ему навесить, но должен вам сказать, что Хорстман — только это между нами — давно не пользуется былым доверием.

— Ну, думаю, ему от этого ни жарко ни холодно, — оборвал его Циммерман, — потому что он погиб.

Фельдер удивленно уставился на начальника, сочтя было, что комиссар поспешил, не сдержался. Или нет? Взглянув на Шмельца, заметил, как тот отшатнулся.

— Господи, что вы говорите? Хорстман погиб? — Шмельц прикрыл руками лицо, голос его зазвучал хрипло: — Боже, какой ужас! И как это случилось?

— Попал под машину, несчастный случай скорее всего. — Комиссар вдруг словно утратил интерес к дальнейшей беседе. — И это все, что я вам хотел сообщить. Счастливо оставаться, доктор Шмельц!

Циммерман кивнул Фельдеру, чтобы шел за ним. Они вернулись к столу, за которым сидел фон Гота.

— Беспросветно! — сказал фон Гота.

— То есть мы, как обычно, ничего не узнали, — пояснил его реплику комиссар Циммерман.

* * *

Комиссар Кребс, начальник полиции нравов, вернувшись с совещания у руководства, спросил у дежурного, где Циммерман.

— Комиссар Циммерман на операции, подозрение на убийство. Предупредить, что вы его искали?

— Нет, спасибо, — торопливо отказался Кребс, — мне не к спеху.

— А может, передать, чтобы он связался с вами? — не отставал дежурный, и неудивительно — комиссар Кребс был тут одной из важнейших фигур, хотя по виду этого и не скажешь. — Мы ведь с Циммерманом на связи. Его машина на углу Шиллерштрассе и Шванталерштрассе.

— Просто сообщите мне, когда он появится, — спокойно попросил Кребс. — Его предупреждать не стоит. Я буду у себя в кабинете, похоже, до утра.

* * *

Комиссар Циммерман с удовольствием доел пятую ливерную колбаску, ни на миг не упуская из виду соседний стол. Туда уже вернулись и Шмельц, и Вольрих. Казалось, от новости, которой они шепотом поделились с приятелями, праздничное настроение у всех как рукой сняло. Они сидели, перешептываясь и переругиваясь.

— У них есть какой-нибудь серьезный конкурент, которого следует опасаться, а, фон Гота? — желал знать комиссар, укладывая колбасные шкурки в бумажный пакетик. Лакомство для пса Келлера.

— Разумеется, конкуренция есть в любом деле. Прежде всего для них опасен Петер Вардайнер с «Мюнхенскими вечерними вестями», — пояснил тот.

— Тогда поговорите с ним. Но только тактично. У вас получится. Скажите ему о смерти Хайнца Хорстмана, но никаких подробностей! Если он любой ценой захочет знать побольше, в его распоряжении я!

— Да, комиссар. — И фон Гота вышел.

Фельдер, наслаждаясь колбасой, полюбопытствовал:

— Комиссар, вы не могли бы сказать, на чем, по-вашему, нам следует сосредоточить внимание?

— Как всегда, на одном и том же, — терпеливо пояснил Циммерман. — Каждый раз, начиная новое дело, мы прежде всего стараемся установить общую картину развития событий и уже потом заниматься подробностями.

Тем временем из-за стола журналистов «Мюнхенского утреннего курьера» поднялся Тириш, направился к Циммерману, представился и заметил:

— Исключительно неприятное происшествие!

— Мне тоже так кажется, — согласился комиссар. Тириш, не дожидаясь приглашения, подсел к нему.

— Вам что-нибудь заказать? — И, получив отказ, повторил: — Чего душа желает?

И снова получил сухой отказ.

Ничуть не смутившись, Тириш продолжал:

— Поверьте, мы все потрясены. Я собираюсь выразить соболезнования вдове, мы ей выплатим несколько месячных окладов мужа. Позаботимся о похоронах и возьмем на себя все затраты.

— Как благородно! — заметил Циммерман. Фельдер тоже, усмехнувшись, взглянул на Тириша.

— Да, у вас на фирме спокойно можно умирать.

— Хотелось бы надеяться, — продолжал Тириш, все еще стараясь сохранять спокойный тон, но уже явно предупреждая, — что вы сумеете верно сориентироваться.

— Думаю, уж здесь вы можете на нас положиться, — буркнул Циммерман.

— Несчастье с Хорстманом, безусловно, событие весьма прискорбное, но это, я уверен, чисто личная драма, которая не касается впрямую нашей газеты. Это следует подчеркнуть.

— Вы считаете, следует? — спросил Циммерман.

— Разумеется! — Тириш даже расстроился. — Нельзя же отождествлять человека с организацией, где он работает…

Ответом ему Циммерман себя утруждать не стал, тем более что в эту минуту вошел Петер Вардайнер, заботливо сопровождаемый фон Готой, и направился прямо к Шмельцу.

* * *

Из стенограммы допроса Клары Климентины Леммингер, старейшей гардеробщицы Фолькс-театра:

«Около половины пятого ко мне подошел один господин, в котором я, просмотрев фотографии, опознала герра Вольриха. Он подал мне номерок, и я выдала ему зимнее пальто с меховой подкладкой и меховую шляпу, ну, как сейчас носят. Еще он хотел сумочку, но я никак не могла найти. Пока искала, вдруг вспомнила, что сумочку мне сдавала дама — такая, средних лет, — которую этот господин сопровождал. Почему я так все точно запомнила? У него был номер 901, а та дама, кстати, жутко накрашенная особа с вот таким начесом, получила номер 900. Для меня, в моей работе, это важный момент, как говорят в футболе — конец первого тайма. В тот вечер я обслуживала номера от 800 до 1000.

Так вот, этот Вольрих все требовал, чтобы я выдала ему сумочку, которую сдала его дама. Ну, я сказала, что сожалею, но, видимо, ее взяла та дама сама, потому что в гардеробе ее нет. И тут он вскипел и начал орать. Мол, сумочка якобы была сдана на его номер 901, а не на номер 900. И он требует… и он настаивает…

Так я ему ответила: «Почтенный, вы мне можете знаете что?.. Я исполняю свои обязанности. За это мне и платят. И не позволю всякому олуху…»»

* * *

Тем временем в пивном подвальчике Петер Вардайнер добрался до стола, где сидели люди из «Мюнхенского утреннего курьера». Там он резко затормозил перед Анатолем Шмельцем. Шмельц неуклюже встал, вытирая вспотевшее лицо.

— Присаживайтесь к нам, Вардайнер, — пригласил Тириш, вернувшийся от Циммермана. — Как раз мы говорим об ужасном несчастье с коллегой Хорстманом.

— Могу представить, — вызывающе бросил Вардайнер.

— Это трагедия, настоящая трагедия! — театрально воскликнул Анатоль Шмельц. — И надо же, именно в эту ночь!

— Вот именно, — жестко подчеркнул Вардайнер. — Случайность, Шмельц, или нечто большее?

— Дорожное происшествие, — торопливо и обиженно пояснил Шмельц, испуганно глядя на Вардайнера. — Или вы полагаете, что…

— Послушай, Анатоль, — предупреждающе перебил его Тириш, — я тебя понимаю, и герр Вардайнер тоже, мы видим, как ты переживаешь смерть нашего друга Хорстмана…

— Но почему именно сейчас, а, Шмельц? И спрашиваю, он умер? — упрямо допытывался Вардайнер.

— Но, дорогой мой, откуда мне знать, как умер наш друг Хорстман?

Шмельц казался не в шутку озабоченным. Инквизиторское упрямство Вардайнера заставляло его страдать. В то же время роль обиженного он играл с известным удовлетворением.

— Если эта смерть кого и потрясла, так это меня!

— Хотел бы я в этом не сомневаться! — рассмеялся Петер Вардайнер. Взглянув в искаженную физиономию Шмельца, прежде чем уйти, он довольно заявил: — Смерть Хорстмана еще добавит вам головной боли. Об этом позабочусь я, это мой долг перед покойным. Учтите, я ведь знаю все, что знал он. И это все, что я вам собирался сообщить, Шмельц!

* * *

— Полагаю, это все. Большего и ждать не стоит. — Комиссар Циммерман встал, кивнул Фельдеру и велел фон Готе: — Заплатите по счету, разумеется, с квитанцией.

— А на чай давать? — опросил фон Гота.

— Сколько угодно. Но оплатят вам только ту сумму, что будет стоять в квитанции.

Комиссар не стал говорить, что и за эти деньги предстоит объясняться в бухгалтерии, доказывать правильность уплаты каждого пфеннига, и все равно не было гарантии, что расходы будут действительно оплачены. — И не спешите.

— Может, мне еще немного пооглядеться здесь?

— Смешайтесь с публикой, которая так от души веселится, — ободряюще посоветовал комиссар, — и постарайтесь поразвлечься тоже — только в наших интересах. Уж вы-то знаете с кем.

— Уточнить обстановку? — сообразил фон Гота. Циммерман кивнул:

— В этом обществе вы как рыба в воде. И они вас сочтут за своего и уж во всяком случае не за криминалиста. Постарайтесь это использовать.

— Начать с Гольднера?

— Почему бы и нет? Гольднер — это ходячее справочное бюро. Знает гораздо больше, чем пишет, и знает каждого — от директоров и главных редакторов до вышибал. И уж конечно, знает о Хорстмане.

* * *

Из дневника комиссара криминальной полиции в отставке Келлера:

«Хотя я некоторое время назад вышел в отставку, поддерживаю весьма интенсивные контакты с коллегами. Польза от этого обоюдная, я подчеркиваю. Полицай-президент лично рекомендовал всем относиться ко мне с «неограниченным пониманием». А Хедрих мне даже предоставил письменный стол. Это невероятная любезность с его стороны, учитывая катастрофическую нехватку места в управлении. Но это легко понять. Мой колоссальный опыт служит как моим преемникам, так и управлению в целом. И это меня устраивает. В ту ночь, когда был журналистский бал, мне звонил Хедрих. Он только что прочел последнее донесение. Циммерман занялся весьма загадочным убийством. Жертва — известный журналист. История может вызвать любые осложнения. Просил меня подключиться и высказать свое мнение.

Это означало, что Хедрих был весьма обеспокоен. А такое случалось очень редко, только если были действительно важные доводы. Были ли они на этот раз?»

* * *

Из стенограммы нового допроса фрау Леммингер, гардеробщицы Фолькс-театра, который на основе плана «След 113» наутро провел старший инспектор Фельдер:

«Леммингер: Нет, о том, что было в сумочке, понятия не имею. Знаю только, что этот Вольрих в половине пятого утра меня из-за нее ужасно разозлил. А он мне надоел еще до этого…

Фельдер: Что это значит, фрау Леммингер, что он вам «надоел»? Когда, как и чем?

Леммингер: Ну, он вдруг вздумал посреди бала взять свои вещи и вещи той самой дамы. Они пойдут, мол, подышать. Заставил притащить все и даже не поблагодарил, а чтобы дать на чай — и в мыслях не было.

Фельдер: А не могли бы вы вспомнить, когда это было?

Леммингер: Пожалуй, около десяти вечера. Потому что как раз явился король бала со своей свитой, я очень люблю это зрелище, а чертов Вольрих мне все испортил.

Фельдер: Значит, Вольрих где-то около двадцати двух часов получил у вас свои вещи и вещи своей дамы?! И оба они ушли. А когда вернулись?

Леммингер: Сразу после ухода короля бала со свитой, около половины двенадцатого. Еще до того, как я выпила свой кофе. И мне снова пришлось таскать их вещи, и я не получила ни пфеннига. Такое не забывается!»

* * *

Служебный автомобиль Циммермана остановился во дворе полицай-президиума, где еще светилось несколько окон.

— Можете пока набросать на бумаге первую оценку событий, — сказал комиссар Фельдеру, — только самое важное. Я скоро приду.

Фельдер поспешил к себе на третий этаж. Когда Циммерман сообщил дежурному о том, что вернулся, было уже четверть шестого.

— На сегодня все? — спросил тот.

— Еще нет.

— На девять часов советник Хедрих назначил совещание всего руководства.

— Значит, у меня почти четыре часа, — сказал Циммерман, — посплю в кабинете.

Дежурный заглянул в свои заметки.

— Комиссар Кребс хотел бы не откладывая поговорить с вами. Он поручил мне сообщить, когда вы вернетесь.

— Ну ладно, позвоните ему.

Через несколько минут комиссар Кребс уже стучал в дверь кабинета своего приятеля Циммермана. Стучался в дверь только Кребс, остальные в полицай-президиуме давно забыли о таких церемониях. Войдя, он увидел за столом Циммермана, с ним рядом — Фельдера. Оба смотрели в бумаги.

— Входи-входи, — пригласил хозяин Кребса. — Не извиняйся, что помешал, а то мы никогда не встретимся.

— После такой ночи у тебя еще хорошее настроение! — с завистью заметил Кребс, усаживаясь в жесткое кресло для допрашиваемых. — Наверное, это потому, что ты имеешь дело с чистой публикой.

— Эти аргументы мне слишком знакомы. — Циммерман отодвинул лежавший перед ним лист бумаги. — Я слышу их каждый раз, когда тебе хочется излить свои горести. В чем дело на этот раз?

— Я только хотел бы напомнить, что убийство, как ни жестоко это звучит, — событие ясное и однозначное. В моей работе все обстоит иначе. Чем я занимаюсь, с чем вожусь? Сперма, моча, фекалии, развратные и извращенные типы, часто дети… Люди, которые изнасилованы, растлены, унижены до конца жизни.

— Ну давай же, Конрад, переходи к делу.

Кребс воздел свои руки, словно извиняясь за свои слова.

— Этой ночью мы вместе с отделом по борьбе с наркотиками провели несколько рейдов. По окрестностям Центрального вокзала и по некоторым местам в Швабингс. И набрали пеструю компанию обычных типов — пьяных, накурившихся, наколовшихся наркотиками. До потери сознания. Весьма прискорбное зрелище, должен сказать.

— И кто был среди них? — взорвался Циммерман. — Скажи мне наконец!

— Твой сын Манфред.

— И что ты с ним сделал? — спросил Циммерман с закрытыми глазами. — Надрал задницу?

— Я ему не отец, — ответил Кребс.

— Но ты друг его отца, который вправе делать все, что сочтет нужным. Если я надеру ему задницу как отец, он сочтет, что я злоупотребляю родительским авторитетом. Вот ты и мог бы как друг помочь в этой ситуации.

— Знаешь, я часто испытываю бессилие, — тихо признался Конрад Кребс. — Нам бы в таких случаях нужно действовать как врачам, помогающим найти верный путь заблудшим, или как судьям, ищущим причины и мотивы неправедного поведения. Только не как представителям власти и организаторам репрессий.

— Но если еще и мы начнем играть в гуманизм, — жестко отрезал Циммерман, — все пропало! Прошу, забудь, что ты поймал сына своего друга. Ты арестовал человека, который нарушил закон!

— Иногда люди вроде тебя нагоняют на меня страх, — сказал Кребс. — Я боюсь жить и работать среди тех, кто считает холодное и безжалостное исполнение законов единственным смыслом своей деятельности. Но в твоем случае я в это не верю и, пока ты не докажешь обратное, верить не буду.

* * *

— Ну наконец я сказал ему все, что хотел, — удовлетворенно заметил Петер Вардайнер.

Сузанна глубже погрузилась в мягкое сиденье автомобиля, в котором муж вез ее по ночному городу. Уклончиво заметила:

— Не увлекайся, Петер. Какой-то Шмельц этого не стоит.

— Ты что, хочешь сказать, что его надо пощадить? Сузанна улыбнулась.

— Ты пощади себя. Зачем ты снова тратишь на него столько сил? Надеюсь, не из-за меня?

— Личные дела тут совершенно ни при чем. Это одна из возможностей очистить сферу нашей деятельности от людей, не знающих, что такое честь, и не способных создать что бы то ни было на благо людям.

— Но все это слова. — Она звонко рассмеялась. — И кто тебе поверит?

— Дело вовсе не в том, что случилось или не случилось до нашей женитьбы!

— А ты никогда и не спрашивал, — с улыбкой сказала она. — Спроси, и я тебе отвечу.

— Да меня это просто не интересует, — уж слишком яростно он убеждал ее, — и нет причин, чтобы интересовало. Наш брак основан на обоюдном понимании и уважении, на взаимно уважаемой свободе — и это привело нас к нынешней гармонии отношений.

— Ты был бы еще увереннее, — попробовала еще раз Сузанна, — если бы знал, что было в действительности между мной и Шмельцем.

— Нет, — строго отрезал он. — Личная жизнь Шмельца меня не занимает. Как человек он мне отвратителен. И говорю тебе: он ничего не стоит не только как человек, но и как журналист. Это аморальный, безответственный и бездарный тип, просто беспринципный выскочка.

— Прошу тебя, Петер, — нежно сказала она, — не ищи ты себе приключений! Я могу предложить тебе кое-что получше.

* * *

Три интермеццо между Сузанной и Анатолем из тех времен, когда Сузанна еще не стала фрау Вардайнер.

Кафе в центре города на Зонненштрассе, 1961. Говорит Анатоль Шмельц:

— Кое-кто, фройляйн Бендер, обратил мое внимание на вас, и я позволил себе пригласить ва» С сюда. Ваша статья о строительных премьерах в столице была великолепна. Ясна по мысли и хорошо читалась. Вы хотели бы сотрудничать со мной, точнее говоря, с моей газетой, которую мы собираемся расширить?

Ночной клуб в Швабинге, Оккамштрассе, 1962. Снова говорит Анатоль Шмельц:

— Детка, вы просто талант! Думаю, Вардайнер просто не способен это оценить. А я, напротив, рад поддержать наши исключительные способности. Готов предложить вам контракт и, если хотите, аванс в несколько тысяч марок, почему бы и нет?

Кафе в центре города, на Зонненштрассе, 1963. И на этот раз говорит Шмельц:

— Говоришь, Вардайнер хочет на тебе жениться? Но, милая моя, разве ты не знаешь, что он уже женат? Ладно, разумеется, я тоже, но ведь это совсем иное, я муж только на бумаге. Говоришь, он хочет развестись? Но если и так, он же запрет тебя в четырех стенах, и ты будешь жить в тени его честолюбия. Это я могу, моя милая, быть великодушным и предложить тебе совершенно независимую жизнь. С собственной квартирой, длительным контрактом и командировками за границу. Ведь это то, о чем ты мечтаешь.

Сузанна: Но жениться на мне ты не хочешь?

Шмельц: Это ничего не дало бы ни мне, ни тебе. Ты же знаешь, мы живем в католическом городе, и здесь господствуют вполне определенные нравы. Втихую можешь делать все что хочешь, только не противопоставляй себя общепринятой морали и официальным взглядам. Решившийся на развод — человек конченый. Кардинал, к примеру, никогда его не примет.

Сузанна: Петеру Вардайнеру на это наплевать, и мне тоже!

Шмельц: Ну и поступай как знаешь! Но я тебя предупреждаю: когда-нибудь ты мне заплатишь за это, чем угодно клянусь!

* * *

— Что мне больше всего не нравится в вашей работе, — жаловался Кребс Циммерману, — никогда нельзя предсказать, куда зайдет следствие.

— Но никто от нас этого и не требует. Мы собираем факты и доказательства, невзирая на личности. Начни мы играть в судьбу — тут и конец.

Было уже шесть утра. Они все еще сидели лицом к лицу. Понемногу светало. Но старые криминалисты вроде Кребса с Циммерманом привыкли преодолевать усталость, которая у прочих отнимала желание и способность продолжать работу.

— А как насчет человеческих слабостей? — спросил Кребс.

— Хватит уже теории, — взмолился Циммерман. — Скажи мне лучше, что было с Манфредом?

— Он нам попался в одном заведении на Гетештрассе — в «Техасце Джо». Сидел там в компании пяти-шести сверстников.

— Девушек тоже?

— Нет. — Казалось, Кребс особо подчеркнул это «нет».

— Был пьян?

— Нет. — Казалось, Кребс сожалеет, что и на этот вопрос не может ответить «да». — Это весьма упростило бы дело.

— В чем тогда дело? Наркотики?

— И тут могу тебя успокоить, Мартин. Но лишь отчасти. Они действительно курили марихуану. Все вместе. Но, как ты знаешь, есть инструкция, что нельзя привлечь к ответственности за «джойнт», когда сигарета ходит по кругу. К чему бы это привело?

— Так ты его не задержал и не отправил на экспертизу к врачу?

Кребс медленно покачал головой, так что очки едва не спали с носа.

— Я Манфреда послал домой. И все. И я ни в чем его не обвинял и не читал ему мораль. Полагаю, ты сам займешься этим дома.

— Но вот когда, когда? Я не могу попасть домой уже неделю!

* * *

— Милый Хансик, — сказал Анатоль Шмельц, без сил упав на сиденье машины, — поехали домой.

— С удовольствием, герр доктор. — Ханс Хесслер, его шофер, телохранитель и наперсник, заколебался. — Скажите только куда?

У доктора Шмельца, совладельца и шеф-редактора «Мюнхенского утреннего курьера», в то время только в Баварии было три «дома».

Во-первых, вилла у озера Аммер — владение его законной супруги Генриетты. Там в его распоряжении был садовый домик с сауной, бассейн с подогревом и кабинет.

Во-вторых, квартира в городе, неподалеку от Фрауен-кирхе, записанная на приятельницу, к которой в то время он особенно благоволил. Там, на третьем этаже, его всегда ждало, как он любил говорить, «убежище», состоявшее из кабинета, кухни и спальни. Спальня была отделана шелком в новокитайском стиле.

И в-третьих, деревенская гостиница с трактиром возле Вольрафтхаузена, принадлежавшая его бывшей любовнице, которой он до сих пор великодушно помогал. Его былая любовь растила внебрачную дочь шестнадцати лет, но к ней Анатоль Шмельц испытывал почти отцовские чувства. Здесь его всегда ждала готовая комната номер один.

Была еще и Греция, где жила Мария, не устававшая уверять, что в их приморской вилле она с нетерпением ждет лишь его. Он отвечал ей столь же страстными письмами и телеграммами — за счет издательства, разумеется. Но этот вариант не входил в расчет из-за большого расстояния.

И к сожалению, то же относилось и к Кармен, когда-то обожаемой мадридской танцовщице, ныне хозяйке бара в Торремолинос. Это заведение благодарный Анатоль Шмельц тоже по привычке щедро финансировал.

И еще… еще…

— Все это так утомительно, Хансик! — жаловался Шмельц, усталый и скукожившийся от удара судьбы.

— Никто вас не понимает, — участливо уверял его Хесслер. — Не ценят вашу доброту, злоупотребляют великодушием. И я тоже грешен…

— Если меня кто и понимает, так это ты, Хансик. За это я тебе очень благодарен. И не забуду этого, ты же знаешь.

От слов таких Хансик засиял, как рождественская елка, и, мчась по Штахусштрассе к Ленбашу, выдавил:

— Ну хоть от этого мы избавились.

Шмельц задумчиво кивнул, не посчитав нужным что-нибудь добавить. Только похлопав своего шофера по плечу, спросил:

— Я до смерти устал, как думаешь, куда бы заехать?

— В «Гранд-отель» на Максимилианштрассе, — предложил Хесслер. — Ведь там для вас всегда зарезервирован номер, и это ближе всего.

— Хансик, — вздохнул Шмельц, — что бы я без тебя делал?

Вполне возможно, оказался бы в исправительном заведении, или, скорее, в лечебнице, а может, и в сенаторском кресле.

Но ничего, еще все впереди.

Глава III

Бал прессы в Мюнхене обычно проходил в пятницу, когда для большинства работников газет рабочая неделя кончалась, и продолжался до субботнего утра. Только тогда его участники устало расползались по постелям, и по возможности не в одиночку.

В субботу до обеда, разумеется, найти их было невозможно даже полиции. Поэтому криминалисты получили время заняться своими делами. К ним относилось и обычное совещание руководителей подразделений в полицай-президиуме. Началось оно ровно в девять, и руководил им советник Хедрих.

Его кабинет напоминал большую тюремную камеру, переполненную людьми, теснившимися вдоль стен, у окон и двери. Всего было человек двадцать, и не всем хватило места. Начальник восседал за письменным столом, справа от него — Циммерман (убийства), слева — Кребс (полиция нравов), рядом — Веглебен (грабежи и разбой), за ним — Шандауэр (мошенничество и подлоги), Залыхер (наркотики), Коморски (служба розыска), Хубер (Центральный вокзал и окрестности).

Начальники подразделений докладывали о текущих делах. Преобладали кражи — как водится, они составляли половину всех случаев. Потом следовал обычный набор: девять ограблений, на этот раз одно со смертельным исходом, восемнадцать драк, из них две полиции ликвидировать не удалось — в первом случае схватились торговцы наркотиками, в другом сводили счеты две банды подростков.

Обе произошли в районе вокзала, между Шиллерштрассе и Дахауштрассе. Еще были доклады о нескольких аферах, поджоге, азартных играх — все в обычных размерах. Только по части морали дела обстояли чуть лучше.

Советник Хедрих принял доклады к сведению и уточнять ничего не стал. Знал, что беспокоиться нечего и что дола в надежных руках. Поэтому обратился к начальнику отдела убийств:

— А что у вас, коллега? Комиссар Циммерман ответил:

— Вчера вечером, около двадцати трех часов, на Нойемюлештрассе был обнаружен труп мужчины. Сбит автомобилем. Преступник неизвестен. Не исключено, что имел место несчастный случай, а водитель скрылся. Но более вероятно, что произошло убийство.

Советник Хедрих:

— Господа, что нас — то есть комиссара Циммермана и меня — в этом случае беспокоит, так это личность погибшего. Прошу, коллега, ознакомьте нас с основными данными жертвы.

Циммерман начал читать учетную карточку:

— «Фамилия — Хорстман, имя — Хайнц. Родился 6.12.1939 в Китцингенена-Майне.

Отец: Герман Хорстман, врач, умер в 1945.

Мать: Ева, урожденная Штайнберг, дочь оптового торговца вином, совладельца фирмы «Штайнберг и К°», проживает в Китцингене.

Сестер, братьев нет.

В школе учился в Китцингене, позднее в Вюрцбурге, где получил аттестат в 1958 году. Поступил в университет в Мюнхене, сначала на театральный факультет, потом — на журналистский. Диплома не получил. С 1965 года работал репортером, сначала в «Меркурии», потом — в «Южно-Германских новостях». В обеих редакциях нештатно. И, наконец, — в «Мюнхенском утреннем курьере», где как главный репортер имеет контракт до 1975 года.

В 1965 году женился на Хельге, урожденной Шнайдер, 1943 года рождения, бывшей танцовщице театра Гартнера и телевизионной балетной группы. Познакомились они на одном из пасхальных балов.

Хорстман быстро заслужил репутацию талантливого репортера. Полагают, что он был автором серии критических репортажей о положении в Греции, которые в 1971 году были напечатаны в другой газете. В своей его уже давно отодвинули на «запасную колею», хотя и сохранили прежнюю оплату.

Вначале занимался социальными и культурными проблемами — образованием, жизнью студентов, здравоохранением, театром. Но, начиная с 1972 года, стал проявлять активный интерес к так называемой внутрибаварской преступности: скандалам в строительстве, крупным аферам, сенсационным криминальным случаям».

Советник Хедрих добавил:

— Надеюсь, не надо напоминать, что мы в своей работе никак не связаны ни политическими, ни религиозными, ни личными взглядами человека, ставшего предметом расследования. Все это мы констатируем лишь в интересах полноты информации.

Но в случае Хорстмана все время следует иметь в виду, что здесь вполне могут пересекаться различные мотивы и к делу могут относиться на первый взгляд весьма далекие обстоятельства. Прошу всех обратить на это внимание и все соображения передавать прямо мне или Циммерману.

* * *

Хельга Хорстман очнулась от тяжелого сна и недоуменно уставилась на неопределенного возраста женщину, сидевшую у кровати.

— Кто вы?

— Разве вы меня не помните? — с бесконечным терпением последовало в ответ. — Вчера ночью мне поручили о вас позаботиться.

— Значит, вы за мной шпионили! — недоверчиво воскликнула Хельга. — Я говорила во сне?

— Меня зовут Ханнелора Дрейер, — напомнила женщина, — если вы это забыли.

Хельга Хорстман обеими руками потерла помятое лицо, которое в неполные тридцать лет было отмечено явными следами бурной жизни, переживаний и страстей. И напротив, лицо ее собеседницы, бывшей гораздо старше, даже после бессонной ночи хранило прямо-таки деревенскую свежесть. Заметив это, Хельга не выдержала и атаковала:

— Чего вы тут подглядываете?

— Мне поручили позаботиться о вас, я уже сказала.

— Следить, стало быть? За телефоном тоже? А где моя сумочка?

* * *

Из рапорта Ханнелоры Дрейер:

«Первый звонок фрау Хорстман в 06.03. Голос мужской. Ход разговора: Неизвестный: Хельга?

Ответ: Квартира фрау Хорстман. У телефона Ханнелора Дрейер.

Неизвестный: Могу я говорить с Хельгой?

Ответ: Фрау Хорстман спит. Простите, кто говорит?

Неизвестный: Это неважно. Как она?

Ответ: Пожалуйста, назовите свое имя, и я вам все скажу. Или, еще лучше, позвоню вам сама, когда фрау Хорстман станет лучше. Дайте мне ваш номер.

В 06.05 разговор был прерван.

Следующий разговор того же содержания последовал в 06.50. Третий — в 06.56. Звонил, как позже выяснилось, Вальдемар Вольрих».

* * *

— Где моя сумочка? — снова, с растущим беспокойством спросила Хельга Хорстман.

— Лежит на столике возле вас, — сказала Ханнелора Дрейер. — Вам звонили шесть раз. Звонил герр Тириш, пожелал вам поскорее поправиться и заверил, что всегда к вашим услугам. Можете на него положиться. Еще — фрау Эдита Мариш, она передала наилучшие пожелания и высказала искреннее сочувствие. Позвонит еще раз. Один звонок был мне, по службе.

— Вы говорили — шесть? — недоверчиво переспросила Хельга.

— В оставшихся трех случаях между шестью и семью часами звонил неизвестный, который не захотел назвать свое имя.

— Что он сказал?

— Ничего.

Хельга Хорстман напрасно старалась преодолеть действие снотворного — глаза ее закрылись, голова упала на подушку. Слишком толстый слой туши на ресницах растекся и размазался по лицу, отчего она стала похожа на усталого циркового клоуна. С трудом Хельга произнесла:

— Пожалуйста, уходите. Вы мне больше не нужны.

— У меня приказ опекать вас так долго, как я сочту нужным.

— Да не нужны вы мне! — выдавила Хельга из последних сил.

— Об этом предоставьте судить мне. Приказано не оставлять вас до тех пор, пока вы не сможете говорить — с комиссаром Циммерманом, естественно.

— Что ему нужно?

— Поговорить с вами, когда вы придете в себя. Произойдет это здесь или в управлении — зависит от вас. Достаточно сказать мне, что вы предпочитаете.

* * *

Первое совместное совещание отделов по расследованию убийств и дорожной полиции по делу «труп на Нойемюлештрассе» началось в субботу в 10.40 в полицай-президиуме.

Инспектор Фельдер переписал участников. От дорожной полиции — капитан Крамер-Марайн и его техник-эксперт Вайнгартнер, от их отдела — Циммерман, Фельдер и фон Гота.

— Полагаю, капитан, — начал Циммерман, — у ваших людей не было достаточного времени, чтоб оценить собранные материалы?

— Первые серьезные выводы не удастся сделать раньше понедельника, — подтвердил Крамер-Марайн.

— Такое же положение с материалами, которые собрали мы, — заметил Фельдер.

— Значит, как обычно, ничего нового, — констатировал Циммерман.

— Кое-что у меня есть, — заявил капитан, не скрывая удовлетворения от того, что может удивить комиссара. — Мои люди рано утром снова осмотрели место происшествия и нашли еще след от очень широкой и почти новой шины заднего колеса большого лимузина. Длина следа — тридцать пять сантиметров, причем сантиметров двенадцать-пятнадцать весьма отчетливые.

— Значит, это может послужить доказательством? — тут же спросил Циммерман.

— Безусловно. Нужно только найти шину, которая оставила этот след.

— Вы предупредили все гаражи, склады запчастей и бензоколонки? — встрял с вопросом фон Гота.

Крамер-Марайн, не скрывая удивления, перевел взгляд на Циммермана, недовольный таким неквалифицированным вмешательством сотрудника Старого Льва. А потом поучающим тоном сообщил:

— В таких серьезных случаях, как гибель человека и бегство водителя с места происшествия, это происходит автоматически.

— Спасибо, — покраснел фон Гота.

— Ну что ж, подождем, что скажут эксперты, — решил Циммерман, покосившись на фон Готу. — Следующее совещание — если вы, капитан, не возражаете — завтра утром в то же время.

По окончании этой, скорее, формальной встречи «спецы по трупам» занялись своими делами. Первым вопросы задавал комиссар:

Циммерман: Ну что там нашли у погибшего?

Фельдер: Найдены два платка из белого полотна, обычного размера. Один слегка запачкан, второй чистый. В левом кармане пиджака — деньги, всего 147 марок 30 пфеннигов, из них две банкноты по 50 марок, одна — 20 и одна — 10 марок, остальное — мелочь. Потом талоны на три поездки в трамвае, причем два уже использованы, последний — в день смерти прокомпостирован на маршруте номер восемь. Далее, удостоверение личности на имя Хайнца Хорстмана, в прозрачной обложке. Черная расческа, видавшая виды. Чековая книжка Дойчесбанка, выданная филиалом в Ленбаше. Справка о состоянии счета Хорстмана прилагается.

И, наконец, карманный календарь, в котором очень мало записей, да и те — одни сокращения. На дне гибели пометка: «Фр. Фри». Эту задачку мы подкинули экспертам. Да, и еще обычный блокнот, в котором полно каракулей, цифр и пометок. Сейчас снимают копии. И много листов вырвано.

Циммерман: Итак, о Хорстмане нам кое-что известно, но недостаточно. Кто может нам еще помочь, фон Гота?

Гота: Карл Гольднер. Писатель. Я говорил с ним прошлой ночью. Он знает уйму всякого, в том числе и о Хорстмане.

Циммерман: Ладно, тогда отправляйтесь за ним. А вы, Фельдер, постарайтесь выяснить, какого черта нужно было ночью Хорстману на Нойемюлештрассе или где-то поблизости. И главное — что значит запись в календаре «Фр. Фри». Мне это надо знать!

* * *

— Ты когда вернулся домой? — Фрау Маргот Циммерман со всей возможной строгостью атаковала своего сына Манфреда, который, позевывая, наливал себе кофе.

— А тебе зачем? — Манфред даже не взглянул на нее. — Для тебя же лучше не знать.

— А если отец будет спрашивать?

— Конечно, будет. — Манфред криво усмехнулся. Восемнадцатилетний высокий стройный парень был удивительно хорош собой, с ангельски чистыми чертами. «Как со средневековой картины», — говаривал его приятель Амадей Шмельц. — Комиссар Кребс уже наверняка доложил папочке, что сцапал меня ночью.

— Он тебя сцапал? — недоверчиво переспросила Маргот, высокая зрелая женщина в духе Мадонны германского барокко. — Где же ты был, Манфред?

— В одном заведении у вокзала. — Манфред зевнул. — С приятелями. Ну перебрали чуть-чуть… Вообще-то Кребс вполне мог меня забрать, но не сделал этого. Не иначе по дружбе с коллегой Циммерманом! Таковы наши стражи порядка и справедливости.

— Но он же твой отец!

— А твой — муж! — с полным безразличием констатировал Манфред, словно разговор шел о погоде. — И мужа ты выбирала сама. А у меня не было возможности выбрать отца, и вот теперь всю жизнь мучайся с полицейским!

— Я тебя понимаю, — протянула Маргот. — Люди вроде него ни о чем не думают, кроме своей службы. И при этом утверждают, что в состоянии понять человеческие слабости и боли. Только самих близких они не понимают. В этом я уже убедилась.

— Случайно не вчера ночью, а? — усмехнулся Манфред. — Ты когда пришла домой, мама?

* * *

Деликатные признания доктора юриспруденции Антонио Шлоссера, адвоката, среди друзей известного как Тони:

— С Маргот, ныне фрау Циммерман, и Мартином, ее мужем, мы знакомы с юности. Все трое жили в Аугсбурге и вместе переехали в Мюнхен. Отношения были самыми дружескими. Маргот была дочерью фабриканта, мой отец — врачом, а отец Мартина служил в полиции.

Оставались мы неразлучными друзьями и тогда, когда я изучал право, а Мартин начал свою карьеру в криминальной полиции. Первая трещина в нашей дружбе возникла после неожиданного решения Маргот выйти замуж за Мартина. Я любил ее так же сильно, как и он. Но напрасно я пытался добиться ответа, почему она так решила. Видимо, дело в том, что она уже носила под сердцем Манфреда.

Но и супругов Циммерман я не терял из виду. С Маргот, женщиной интеллигентной, из хорошей семьи, я и впредь оставался в хороших отношениях, а вот Мартин, криминалист душой и телом, отдалялся все больше. Иногда мне кажется, что мы с ним стали совершенно чужими людьми, словно живем в разных мирах.

Мои чистые дружеские чувства к Маргот — сам я холост и бездетен — никогда не угасали. Иногда мы встречаемся, разумеется, с ведома Мартина, то в кафе, то у знакомых. Я забочусь о том, чтобы это происходило в избранном обществе. Убежден, за последние годы Маргот поняла, что ее решение выйти за Мартина было страшной ошибкой. От которой пострадал и я.

* * *

Комиссар Циммерман в сопровождении Фельдера вошел в квартиру Хорстманов. Открыла им Ханнелора Дрейер. Вела она себя как домоправительница, и казалось, что роль эта доставляет ей радость.

Поздоровавшись на ходу, Циммерман отправился прямо в спальню. Хельга Хорстман, несмотря на то, что время шло к полудню, все еще лежала в постели. Фельдер сообщил сотруднице, что миссия ее окончена, и попросил составить рапорт.

Когда та удалилась, Циммерман повернулся к Хельге, разглядывавшей его припухшими глазами, и холодно начал:

— Полагаю, что вам не до того, но все же выражу соболезнования по поводу гибели вашего мужа.

— А больше вы ничего не полагаете? — сердито бросила Хельга. — Какое вы вообще имеете право надоедать мне?

— Меня интересуют некоторые обстоятельства и ваше отношение к ним, фрау Хорстман, — продолжал Циммерман. — Но прежде всего: как нам известно, после десяти вечера вы ушли с бала и вернулись около полуночи.

— Откуда вы знаете? — перепуганно воскликнула женщина и так резко села, что ее пеньюар соскользнул с плеч, обнажив чуть не все тело. Правда, Фельдер как известный знаток оценил это зрелище весьма скептически и открывшиеся части определил как не слишком лакомые. Циммерман, который и глазом не моргнул, настойчиво повторил свой вопрос:

— Где вы находились во время убийства, фрау Хорстман, и с кем?

Тут у двери раздался троекратный звонок, Циммерман кивнул, и Фельдер впустил гостя. На пороге стоял Вальдемар Вольрих.

— Ты как по заказу! — с облегчением воскликнула Хельга Хорстман, увидев его сквозь дверь спальни. — Они тут пытаются загнать меня в угол. Ты должен помочь!

* * *

В 11.5 °Сузанна Вардайнер, накинув роскошный пеньюар от фирмы «Бальмен» из Парижа, терпеливо старалась разбудить мужа.

Петер Вардайнер сонно перевалился с боку на бок и, не открывая глаз, погладил ее бедро.

— Ингеборг, — пробормотал он в подушку.

— А кто эта Ингеборг? — весело спросила она, склонившись к нему.

Тут Вардайнер сел и, чтобы окончательно проснуться, потряс головой. Головой, которую некоторые находили красивой, а многие — умной. Потом взглянул на Сузанну.

— Почему бы тебе не лечь ко мне?

— По трем причинам, — улыбнулась она. — Во-первых, я не Ингеборг. Во-вторых, нет смысла, учитывая твое здоровье. С сердцем у тебя весьма неважно. Его кое-как хватает, чтобы сидеть спокойно за письменным столом. Ну и в-третьих, через два часа у нас тут будет Клостерс.

— Ты его позвала?

— На обед. Приготовят что-нибудь полегче: свежую форель, стейк по-американски, овощи. И легкое сухое мозельское.

— Что-то ты слишком заинтересовалась Клостерсом, — в шутку бросил он.

— Он, скорее, должен бы интересовать тебя, ведь ему принадлежит один из крупнейших еженедельников. Если бы удалось привлечь его к той акции, что ты готовишь, ее эффект возрос бы многократно, а твой риск уменьшился бы.

— Сузанна, ты просто клад! — Он погладил руку жены.

— Я всего лишь эгоистка. — Она подсела к нему. — И не хочу тебя потерять. Я довольна жизнью с тобой. И с твоей газетой, и даже с какой-то Ингеборгой, раз уж без этого нельзя.

— Мы всегда прекрасно понимали друг друга, — заметил он, — но только теперь я вижу, что ты для меня значишь!

— Да, Петер, но именно потому я так боюсь авантюры, в которую ты пускаешься.

* * *

Карл Гольднер рассказывал впоследствии:

— Только я простился со своей новой приятельницей, как мне позвонил фон Гота. Этот тип напоминает денди прошлого века, который непонятно как угодил в среду полицейских и ему там даже нравится.

Я, конечно, понял, что ему нужна информация. Это ведь не тайна, что о так называемом высшем свете города я знаю почти все. Но мне пришло в голову, что это может быть любопытно — поговорить с полицейским из аристократов. И я его приглашение принял.

Фон Гота предложил пообедать вместе. Я было решил, что он набивается на приглашение. Но он сказал: «Буду рад видеть вас своим гостем…» — И дал свой домашний адрес: Виденмайерштрассе, на берегу Изара, рядом с Английским парком. Один из престижнейших районов города.

* * *

— Ты только спокойнее. — Вальдемар Вольрих как ангел-хранитель стоял перед кроватью Хельги Хорстман и с вызовом смотрел на полицейских. — Что происходит?

— Они хотят знать, где я была вчера от десяти до двенадцати, — задыхаясь, выговорила Хельга, — и кто был со мной.

— И что ты ответила?

— Ничего.

— Прекрасно. — Вольрих сжал ее руку.

— Видимо, эту информацию нам можете дать вы? — предположил Фельдер.

— Видимо, мог бы. Но зачем мне это? Циммерман, чуть отступив назад, предоставил Фельдеру объясняться с Вольрихом. Фельдер выдвинул новое предположение:

— Вероятно, вы оба можете представить нам какое-то алиби.

— Алиби? — Вольрих приподнял бровь. — Зачем оно нам? Что за полицейские штучки вы против нас затеваете?

— Кого вы имеете в виду, говоря «против нас»? — спросил Фельдер.

— Уважаемый, — энергично заявил Вольрих, — я немного разбираюсь в методах работы полиции. Ваш шеф это хорошо знает.

— Тогда вам должно быть ясно, что мы здесь не в игры играем, — отрезал Фельдер.

— А почему я должен это понять да еще и поверить? Почему вы не могли здесь оказаться просто ради забавы? Мало ли выплывало дел о том, что среди полицейских чинов есть люди, которые при выполнении своих обязанностей лишь ищут повода для удовлетворения не всегда нормальных позывов? — Вольрих вдруг возомнил, что берет верх. — Ведь это очевидно, что с вами двоими не все в порядке. Это что, так принято, чтобы двое криминалистов-мужчин допрашивали женщину, лежащую в постели? По крайней мере, здесь должна быть женщина — сотрудница полиции.

Инспектор Фельдер неуверенно покосился на начальника и по смущенному лицу того сейчас же понял, что упрек Вольриха не был необоснован. Их поведение действительно не соответствовало принятой практике. Поэтому Фельдер поспешил разъяснить:

— Наша сотрудница всю ночь заботилась о фрау Хорстман. И только что была здесь. И разговор мы начали еще в ее присутствии.

— Ну это спорный вопрос, — отрезал Вольрих и положил свои большие руки на плечи Хельги. — Ты не обязана им отвечать, дорогая. И даже прокурору, если он вдруг сюда заявится. Не так ли, инспектор?

Фельдер кивнул в знак согласия:

— Никто не может быть принужден отвечать на вопросы следственных органов. Тем более в случае, когда его показания могут быть использованы против него.

— Как видите, меня вам не запугать, — победоносно заявил Вольрих. — А что касается ваших измышлений, что фрау Хорстман в то критическое время с кем бы то ни было…

— Мы полагаем, что с вами, — сухо заметил Фельдер.

— Полагать вы можете, что вам угодно. Но свои версии вам придется подкрепить доказательствами. И не одним, а многими, непридуманными и существенными. Потому что доказывать предстоит вам!

— Совершенно верно, — согласился Циммерман, прежде чем уйти вместе с Фельдером. Фельдер шел за шефом следом и никак не мог понять, с чего вдруг на лице Циммермана взялась эта довольная улыбка.

* * *

Карл Гольднер добрался в такси до Виденмайерштрассе, а там роскошным лифтом поднялся на третий этаж.

Открыл ему слуга, удивительно похожий на английского дворецкого идеальной выучки. С холодной вежливостью спросил:

— Герр Гольднер?

Получив положительный ответ, торжественно сообщил:

— Герр фон Гота ждет вас.

Гольднер не переставал удивляться. Слуга провел его в библиотеку, где стеллажи, полные книг в кожаных переплетах, вздымались до потолка. В центре зала — стол, украшенный инкрустациями с античными мотивами, а на нем — кожаный глобус, словно созданный самим Мартином Бехай-мом. Возле стола — четыре староанглийских кресла, обтянутые темно-зеленым сафьяном. В одно из них уселся Гольднер.

— Глазам не верю! — воскликнул он, когда появился фон Гота, одетый в светло-серое, и сердечно приветствовал гостя. — Я попал по адресу, или у вас в полиции двойник, может быть, какой-нибудь заблудший брат?

— Нет, к счастью, я единственный оставшийся экземпляр нашей фамилии, — заверил его фон Гота.

— А в криминальную полицию вы подались из чистой любви к искусству?

— Исключительно, — подтвердил фон Гота. — Впрочем, еще из любопытства и от скуки. Знаете, иногда там бывает довольно увлекательно. А кроме того, регулярный доход и мне не помешает.

— Вам, такому богатому человеку?

— Я только наследник, герр Гольднер. Из боковой ветви вымирающего рода фон Гота. То, что вы видите вокруг себя, — все мое имущество. Его в два счета можно распродать, пропить и прогулять. И, признаюсь, порой так и делаю. Но не слишком часто. Я вовремя сумел подсчитать, что этого наследства мне хватит для безбедной жизни лет до сорока. И что потом? Найти подходящее занятие было для меня и вопросом средств к существованию.

— Но почему именно это?

— Не буду утверждать, что я люблю свою работу. Среди криминалистов трудно найти того, кто мог бы это сказать. Но, с другой стороны, это занятие дает возможность познать жизнь и людей в их экстремальных проявлениях, а это кое-что.

— Пожалуй, я вас понимаю. Вы боялись, что иначе ваша жизнь пройдет в пустопорожних разговорах с разными баронами и собственным дворецким, или опасались, что придется подыскивать невесту с многомиллионным приданым, чтоб выдерживать свой уровень жизни.

— Что-то в этом роде. Но учтите, у меня не только дворецкий, но еще и «роллс-ройс». Правда, его я передал в распоряжение одной фирме, которая сдает его напрокат с почасовой оплатой. А Бертольд, мой ангел-хранитель, пять дней в неделю работает в одном из ресторанов обер-кельнером и все же успевает вести все наше хозяйство. Знаете, он здесь еще со времен моего отца.

— Послушайте, я от вас просто в восторге! — Не удержавшись, Гольднер поднял бокал.

— Ну что ж, я рад! — улыбнулся в ответ фон Гота.

— Теперь, конечно, вы постараетесь использовать мое удивление и захотите получить побольше информации, — заметил Гольднер. — Не возражаю. Только я все то же самое постараюсь сделать с вами. Так выпьем за взаимное использование!

* * *

Шеф-редактор Ойген Клостерс рассказал позже:

— Вардайнер, прежде всего, человек честный и порядочный. Но в условиях современной журналистики это значит, что он слишком порядочный, неисправимый идеалист, не приспособленный к борьбе.

Он ведь до сих пор уверен, что в нынешнее время может позволить себе такую роскошь, как «доброе имя журналиста». В результате он помещает неудобочитаемые политические обзоры, вся суть которых заключена в фразе: «Это с одной стороны, но если взглянуть с другой стороны…»

Гораздо больше мне нравится его жена. Миниатюрная, изящная, слегка похожая на пугливую лань. Большие умные глаза, нежный мелодичный все еще молодой голос, игривые движения. Чудная женщина!

За обедом, кстати великолепным, я предложил Вардайнеру — если сумеем — совместно организовать и согласовать по времени кое-какие акции. Вардайнер согласился. И не только. В свою очередь предложил мне — даже слишком уж быстро — идею первой акции. Хотел пуститься в разоблачение «гиен монополизма». Знаете, от подобной формулировки мне дух перехватило. К тому же оказалось, что метит он в Шрейфогеля. Я его предложение весьма деликатно — из-за фрау Сузанны, — но решительно отклонил. Посоветовал ему взвесить как следует, сможет ли он подкрепить атаку на таких людей конкретными фактами. И вообще я не уверен, что эти вещи кого-то интересуют, читатели хотят совсем другого. Им нужно знать, когда, где и с кем переспала знаменитая певица, им нужны сплетни о личной жизни телезвезды или о том, как олимпийский чемпион переплавил свои медали в солидный банковский счет. Ну и еще криминальные аборты, истязания животных, какое-нибудь убийство, по возможности на сексуальной почве, — вот то, на что читателей тянет. Но только не на статьи о финансовых махинациях, где кто-то загреб кучу денег. Это для них слишком скучно.

«Вы же не собираетесь сражаться с ветряными мельницами? — спросил я его. — Копаться в грязном белье гораздо выгоднее, тут вам успех гарантирован. Нельзя витать в облаках!»

* * *

— Так, пока мы от них избавились, — сказал Вольрих Хельге, когда криминалисты удалились. — Думаю, я как следует утер им нос.

— Иди ко мне, — всхлипнула Хельга.

— Да подожди! — фыркнул Вольрих. — Вначале нужно кое-что выяснить. Ты ночью собиралась передать мне кое-какие документы. И говорила, это дело решенное!

— Но это было до того… — прошептала Хельга и потянула на себя одеяло.

— До того? — повторил он. — До чего?

— Прежде чем все случилось с Хайнцем, моим мужем.

— Девочка моя. — Вальдемар Вольрих все еще пытался говорить ласково. — Я тебе уже не раз советовал не путать разные вещи. Например, занятия любовью с несчастным случаем с твоим мужем и заодно с обещанными документами. Думаю, я этого не заслуживаю.

— А что если до меня только теперь дошло, что связь между бумагами, которые ты хочешь получить, и смертью моего мужа действительно существует?

— Я бы на твоем месте и думать не отваживался о такой возможности, — с нажимом посоветовал Вольрих.

— Но ты не на моем месте, — тихо ответила она. — А я теперь то, что называется вдова…

— Не надо так со мной, детка! Ты еще траур надень! Ведь ты до смерти рада, что от него избавилась и можешь жить в свое удовольствие.

— Вот тут ты, вероятно, прав, — произнесла Хельга. — Но это ничего не меняет: я теперь вдова, причем бедная вдова. После Хайнца мне почти ничего не осталось. За нашу мебель много не выручишь, его машина годится только на свалку. Так что не удивляйся, что я задумалась о своем будущем.

— Об этом позаботится Тириш. Ты можешь рассчитывать как минимум на солидное пособие.

— А сколько это будет? И как оформлено?

— Да не волнуйся ты, детка, об этом я позабочусь. Но дай же мне наконец бумаги…

— Ты называешь это бумагами, как будто собрался сдать их в макулатуру. Но я-то знаю, в них есть такое, что для некоторых страшнее бомбы под кроватью. Я поняла: эти документы — мой единственный капитал на будущее, дорогуша.

— Ты же не вздумаешь нас шантажировать?! — на этот раз возмущенно вскричал Вольрих.

— Я только, как говорится, хочу сберечь свою шкуру. Ведь у меня, как ты всегда говорил, такая нежная кожа. Не хочешь убедиться в этом снова?

* * *

Из отчета о телефонных переговорах Анатоля Шмельца, которые он вел в то субботнее утро из своего номера в «Гранд-отеле»:

«Поочередно его соединяли с деревенской гостиницей в Вольрафтхаузене, потом с мюнхенской квартирой в районе Фрауенкирхе и, наконец, с виллой на озере Аммер. Во всех трех случаях Шмельц говорил с женщинами, и содержание всех трех разговоров было абсолютно идентично. Что он, Анатоль Шмельц, чувствует себя неважно, видно, гриппует. Что жутко потеет и совершенно без сил. Голова кружится, поэтому он велел отвезти себя туда, где поспокойнее. К нему уже вызвали врача, но ничего, скоро станет полегче. Наилучшие пожелания и до скорой встречи.

Третий разговор был немного дольше. Говорил с женой и расспрашивал о сыне. Узнал, что Амадей давно не появлялся дома и, похоже, что в своей мюнхенской квартирке тоже. Явно болтается где-то в сомнительной компании.

На это Шмельц отреагировал так: «Ты просто не хочешь понять мое отношение к молодежи. Мы должны обеспечить им все, чего сами были лишены, дать им возможность пережить упоение жизнью, наслаждение молодостью, уважать это их возвышенное стремление разрушить прогнившую средневековую мораль нашего общества…»

Но патетические излияния Шмельца жена прервала столь категорически, что он утратил дар речи: «Анатоль, все твои словеса мне напоминают болтовню слюнявых блудливых старикашек, которые пытаются известными словами прикрыть собственное бессилие».

Ответил Шмельц не сразу: «Господи, с той поры, как ты поселилась в своей башне из слоновой кости, ты утратила всякое представление о том, что творится на свете. Все, что нужно нашему Амадею, — это свобода. И мы должны предоставить ее без каких-либо ограничений. Это должно быть нашей главной и — прошу тебя — совместной задачей. Мне это совершенно ясно, пора это понять и тебе!»

* * *

Комиссар Циммерман вместе с Фельдером вернулся в полицай-президиум, просмотрел почту, завизировал рапорты и просмотрел бюллетени. В почте он нашел записку, что уже трижды звонила жена. Повернувшись к Ханнелоре Дрейер, сказал:

— Думаю, сегодня пора вам заканчивать и идти наконец домой.

— Я хотела вам лично вручить рапорт; не уверена, не будет ли вопросов.

Циммерман пробежал рапорт. Потом прочитал еще раз. Наконец сказал:

— Исчерпывающе. Ну а кроме этого?

— Ночь тянулась очень долго. И нудно. Хельга Хорстман спала, и мне нечем было заняться, чтобы не уснуть тоже. Полистала журналы, просмотрела книги… А потом подняла с пола ее сумочку. В ней были бумаги, говоря точнее, документы в двух экземплярах.

— Наверняка вы заметили это совершенно случайно, — сдержанно «напомнил» Циммерман, — когда собирали выпавшие из сумочки бумаги, чтобы вернуть их на место.

— Так все и было, — согласилась Ханнелора Дрейер.

— И при этом, собирая бумаги, выпавшие из сумочки, совершенно случайно заметили, что в них написано. — Циммерман ободряюще улыбнулся. — И что же вам совершенно случайно показалось интересным?

— Множество дат и чисел!

— Не может быть! — в восторге воскликнул Фельдер. Циммерман же заметил:

— Во всяком случае, вы не производили обыска квартиры фрау Хорстман, на который не имели ордера. И не искали никаких доказательств, имеющих значение для следствия, поскольку для этого нужна санкция прокурора. Чисто случайно вы что-то нашли. Что это было?

* * *

Из донесения Ханнелоры Дрейер:

«Я увидела два экземпляра документов, каждый на шести листах. В них было полно исправлений, видимо, это были рабочие заметки. Оригинал отсутствовал, и, вероятно, первый экземпляр тоже, потому что оба оставшихся, которые я видела, были слабо пропечатаны. В заметках приведены данные о сделках с крупными земельными участками. Там были данные и о множестве мелких и средних объектов, но среди них особняком стояли данные о пяти исключительно крупных.

1. Участок на окраине Шонгау, по соседству с военной базой, площадью 50–55 тыс. квадратных метров. Недавно на участке была построена ярмарка. Цена покупки в 1954 году составила 2 марки за квадратный метр, цена продажи в 1968 году — 24 марки за квадратный метр.

2. Участок в низине в районе Ингольштадта площадью 160 тыс. квадратных метров. Был куплен в 1956 году по 1 марке за квадратный метр, а в 1962 продан по 38–42 марки за квадратный метр. На участке сразу после продажи построен нефтеперегонный завод.

3 и 4. Продажа участков в 1964 году, частью на территории Хафолдингского леса, частью на Эрдингской пустоши. Цена покупки от 2 до 3 марок за квадратный метр. Прибыль от продажи предположительно составляет несколько тысяч процентов.

5. Участок, обозначенный литерой «Ф», который расположен на границе округа Штарнберг и леса с западной стороны. В 1955 году был куплен за 300 тысяч марок, его нынешняя цена — от 5 до 5,5 миллионов марок.

Все эти сделки осуществила мюнхенская фирма «Хубер, Хубер и Лайтман, торговля недвижимостью» по указанию и за счет банка Шрейфогеля».

* * *

— Выглядит многообещающе, — невозмутимо заметил Циммерман.

— Если все это правда, — засомневался Фельдер. — Вы знаете, журналисты способны уцепиться за любую ерунду, чтобы раздуть сенсацию.

— Но эти данные, видимо, верные, — сказала Дрейер. — Я позволила себе запросить кое-какую информацию из отдела экономической преступности.

— Ну если так, нам будет чем заняться, — успокоился Фельдер.

Тут заговорил Циммерман.

— Дорогая коллега! — Это было столь необычное для него обращение, что после него следовало ожидать нечто небывалое. — Дорогая коллега! Если вы не возражаете, я устрою, чтобы вас немедленно перевели в мой отдел!

Ханнелора Дрейер приняла предложение не задумываясь. Ведь она понятия не имела, в какую угодила мясорубку. С той минуты она стала сотрудником отдела, начальник которого был человеком невероятной работоспособности и рвения в работе, решительным и неумолимым к своим и к чужим. Но, ко всеобщему удивлению, скоро в полицай-президиуме о Циммермане и Дрейер стали говорить не иначе как «Старый Лев и его любимая кошечка».

Циммерман распорядился:

— Фельдер, позаботьтесь, чтобы все данные, добытые коллегой Дрейер, были тщательнейшим образом проверены. Подключите к этому всех наших экспертов. Добейтесь официального содействия федеральной криминальной службы. Согласие советника Хедриха я получу. Направьте всех наших сотрудников, пусть поищут вещи, оставшиеся от Хорстмана. Разумеется, пусть в первую очередь проверят, нет ли где-нибудь еще бумаг. Они могут храниться у кого-нибудь из коллег или в сейфе у адвоката…

— А что с Вольрихом?

— Этим я займусь сам. Но это не к спеху. Полагаю, я его напугал. Он знает все — или вообще ничего из того, что нас интересует. Теперь вы, коллега Дрейер. Поскольку вы работаете у меня, я вам устрою не слишком приятный уик-энд.

— Я все равно не знала, чем заняться.

— Рад это слышать, — довольно буркнул Циммерман. — Тогда просмотрите все, что Фельдеру удалось собрать по этому делу. Постарайтесь определить, за кем нам лучше установить наблюдение. Узнайте, сколько нам смогут выделить людей. И на этом пока все.

* * *

Карл Гольднер сообщил позже о своем визите к ассистенту фон Готе:

«Каких только людей я не перевидал здесь в Мюнхене! Но куда здешним светским львам до этого фон Готы! Это просто уникум! Мог бы жить в свое удовольствие, так нет — гнет спину в полиции! Это настолько меня потрясло, что я сразу проникся к нему симпатией и спросил: «Так что, собственно, вы желаете знать?»

Он только этого и ждал и засыпал меня градом вопросов, между прочим, весьма продуманных. К примеру, насколько влиятелен Шмельц? Что он мог бы предпринять против Вардайнера и насколько это было бы опасно? И у кого лучше отношения — у Бургхаузена с Вардайнером или у Тириша со Шмельцем? И кто бы мог, по моему мнению, быть ближайшим помощником Шмельца и Вардайнера, их правой рукой? Как живется Вардайнеру с его фрау Сузанной? Что из себя представляет Вольрих? Какова роль Хельги Хорстман? Что же задумал Хайнц Хорстман?

Я сказал ему так: «О каждом из этих людей вы можете думать как вам угодно — они только люди, как каждый из нас. Но некоторые любопытные подробности я вам с удовольствием сообщу. С чего бы начать? Пожалуй, с Греции. Ведь там в одном из афинских дворцов или на вилле у моря обитает черноволосая красавица Мария. Она актриса и в настоящее время — главный предмет любви и обожания Анатоля Шмельца. Пожалуй, в эту авантюру он кинулся очертя голову в основном для того, чтобы излечиться от безответного чувства к фрау Сузанне. В Греции он ведет себя как когда-то Гёте в Карлсбаде. У него для этого хватает и финансовых возможностей, и способностей объяснить все это себе и другим с моральной стороны. Правда, прошлым летом эта поэтическая страсть едва не потерпела крах. И все из-за Хайнца Хорстмана».

* * *

Тириш, издатель «Мюнхенского утреннего курьера», любил проводить выходные в своем деревенском поместье возле Вальдхайма. Тут он отдыхал от горячки недели и разыгрывал хуторянина: навещал священника, осматривал поросят на откорме, справляясь, как они прибавляют в весе, и прогуливался в саду, скорее напоминавшем парк.

Погода в эту субботу до самого вечера стояла прекрасная. Сияло солнце, синело небо, температура около нуля и легкий покров свежего снежка, приятно хрустевшего при ходьбе… И Тириш хотел одного — наслаждаться всем этим без помех.

Однако из поэтического настроения его безжалостно вырвали, когда он еще не дошел до идиллически застывшего пруда. Из кухонного окна его пронзительно звала жена:

— Телефон! Звонит Вольрих. Утверждает, что это срочно!

— Иду-иду, — неохотно отозвался Тириш. Трубку он взял через открытое окно. — Ну что вы беспокоите меня в субботу?

— Другого выхода нет, — расстроенно произнес Вольрих. — Я только что вернулся от Хельги Хорстман. По-моему, с ней будут проблемы. Договоренности о документах она придерживаться не хочет. Видимо, попытается действовать самостоятельно. Нужно что-то предпринимать.

— Я сейчас приеду, — энергично заверил Тириш. — Сообщите Шмельцу. Через час соберемся в издательстве.

* * *

Версия Вальдемара Вольриха, которую он изложил чуть позже в разговоре с сотрудником полиции:

— Поверьте, вы ничего не понимаете. Твердите о совести* ответственности, чувствах и подобной ерунде. Смешно! Тогда об этом и речи не было. В игру вступили деньги, большие деньги.

Чтобы вам было ясно, игра пошла по-крупному. Банкир Шрейфогель внезапно дал понять, что склонен поддержать издательство Тириша и Шмельца. И это испугало Бургхаузена с Вардайнером. Поймите, в этой ситуации конкурентная борьба между обеими газетами, тянувшаяся многие годы, вступила в решающую фазу. Ведь теперь для обоих решалось — быть или не быть.

* * *

— Господи! — хрипло вздохнул Вардайнер, сползая со стула.

Одна из служанок, услышав стон, побежала за хозяйкой. Фрау Сузанна, которая как раз пробовала новый серебряный лак для ногтей, помчалась к мужу.

— Мне очень плохо, — задыхаясь, пробормотал Вардайнер, — но это пройдет.

— Что с тобой, Петер? На тебе лица нет, — заволновалась Сузанна. Налив в стакан немного холодной воды, подала мужу две таблетки, лежавшие наготове. — Ты до смерти устал. Чем это закончится?

— Да ничего, справлюсь, — с усилием произнес Петер Вардайнер.

— Я так и думала, тебе главное — справиться. Почему ты так надрываешься?

— Почему, Сузанна? — отдышавшись, сказал он. — Почему дождь идет сверху вниз? Потому что иначе быть не может. И со мной точно так же. Понимаешь?

— Я стараюсь понимать, Петер, но это становится все труднее. Допустим, оттого что я женщина, я не в состоянии понять, почему человек рискует из-за принципов всем — здоровьем, семьей, всем своим существованием. Но я тебе говорю: долго я этого не выдержу.

* * *

Закрытое совещание в издательстве «Мюнхенского утреннего курьера»; начало в 16.30; присутствуют: Тириш, Шмельц, Вольрих.

Вольрих: Ясно одно. Хельга Хорстман старается удержать документы мужа у себя. Скажу откровенно: она собирается нас шантажировать.

Тириш: А сколько конкретно она хочет?

Вольрих: Это еще не ясно. Но ясно, что у нее в руках часть материалов ее мужа и она знает им цену. В них не только данные о спекуляциях земельными участками, но и многое другое. Проблема в том, что у нее только копии, а оригиналы Бог весть у кого.

Тириш: Вероятно, у Вардайнера?

Шмельц (решительно): Если это так, нам нужно быть начеку. Не знаю почему, но Вардайнер меня ненавидит и предпримет против меня что угодно!

Тириш: Разумеется, мы должны этому помешать. Прежде всего нужно поскорее организовать похороны Хорстмана. Об этом позаботитесь вы, Вольрих. А еще нам понадобится адвокат, который бы сумел справиться с такими вещами.

Вольрих: Предлагаю Шлоссера! Этот ни перед чем не остановится!

* * *

Профессор, доктор медицины Билрот из Штарнберга собщил Сузанне Вардайнер после обследования ее мужа:

— Не существует болезни, которая не влияла бы на весь организм пациента и на которую каждый не реагировал бы по-своему. Банальное недомогание у одного может привести к фатальному исходу у другого.

Все это в полной мере относится и к вашему мужу. Хотя внешне он выглядит весьма энергичным человеком, в действительности — это исключительно чувствительный тип со спастическими реакциями. Они и вызывают у него постоянные перепады температуры тела, давления крови и сердечной деятельности.

Неверно было бы определить его состояние как критическое. Но некоторые анализы — состава крови, мочи, кардиограмма — вызывают серьезные опасения. Я бы рекомендовал вашему мужу не напрягаться на работе, беречь себя, придерживаться диеты и, по возможности, отдыхать, иначе я ни за что не ручаюсь.

* * *

Ханнелора Дрейер вместе с Фельдером и фон Готой сидела перед комиссаром Циммерманом. Она быстро привыкла, что в новом отделе иметь дело придется с одними мужчинами.

— Надо разобраться, что за женщины замешаны в этой истории с Хорстманом, — сказал начальник. — С кем мы уже столкнулись?

— Хельга Хорстман, — начала Дрейер. Комиссар кивнул.

— Она входит в ближайший круг людей, так или иначе связанных со смертью Хорстмана. Ими я займусь сам. Дальше.

— Сузанна Вардайнер, — продолжила Дрейер.

— Она — единое целое с Петером Вардайнером, — заметил фон Гота. — Супруги как-никак.

— Это еще ничего не значит. — Циммерман слегка усмехнулся. Остальным возразить было нечего.

— В списке телефонов и адресов, найденном у Хорстмана, множество женских имен, — доложил как всегда педантичный Фельдер. — Чаще всего фигурируют три, хотя у них время от времени меняются адреса и номера телефонов. Некая Антония Бауэр, затем Ингеборг Файнер…

— Кто они такие?

— Бауэр — секретарша в «Мюнхенском утреннем курьере», а Ингеборг работает в «Мюнхенских вечерних вестях», где-то в отделе рекламы.

— Займитесь ими, коллега Дрейер.

— А что с третьим именем? — настаивал любопытный фон Гота.

— Генриетта Шмельц, — сказал Фельдер.

— Она родственница Анатоля Шмельца?

— Да, его жена.

— И она тоже постоянно фигурирует в записях Хорстмана? — удивленно переспросил Циммерман. — Этой дамой нужно заняться вам, фон Гота!

— Прямо сегодня? — спросил тот, многозначительно взглянув на часы. Но тут же понял, что вопрос был излишним, и слегка покраснел.

— Коллега Дрейер, вы уже связались с отделом наружного наблюдения? — продолжал Циммерман.

— Да, комиссар Коморски просил передать вам, что в нашем распоряжении столько его людей, сколько потребуется.

— Ну, пока нам понадобятся две-три группы, — констатировал комиссар. — Фельдер остается здесь. Я заеду к Келлеру, а потом — домой поужинать. Позвоните, пожалуйста, моей жене. Потом снова встречаемся здесь.

* * *

Из стенограммы допроса адвоката, доктора юриспруденции Шлоссера:

«В субботу вечером меня пригласили в издательство «Мюнхенского утреннего курьера». С присутствовавшими там Тиришем, Шмельцем и Вольрихом я был хорошо знаком. Когда мы договорились о гонораре, меня проинформировали о подробностях истории с Хорстманом.

Говорил Тириш. От него я узнал, что Хорстман, репортер их газеты, погибший прошлой ночью, располагал некоторыми документами, которые можно оценить как крайне щекотливые и которыми нынче владеет его вдова. Далее мне было сказано, что это материалы о купле и продаже различных земельных участков, и они, вполне возможно, попали и в другие посторонние руки. Но тогда мне никто не сказал, в чьи именно.

Выслушав все это, я изложил свою точку зрения как юрист. Хорстман был сотрудником редакции с твердым месячным жалованием. По закону это означает, что все, что он написал, обнаружил и зафиксировал, несомненно, принадлежит издательству, оплатившему его труд. И если кто-то хочет присвоить эти результаты его работы, он нарушает закон.

Только тогда я услышал от Тириша о Вардайнере. Петер Вардайнер — фигура во многом спорная. В мюнхенском обществе его не любят. Прежде всего из-за его сомнительного второго брака. Кроме того, он настраивает против себя излишней щедростью, слишком независимым образом жизни, контактами с сомнительными людьми, излишней элегантностью жены. Короче говоря, у него нет репутации солидного человека.

Тириш: А можно все, что вы сказали, как-то использовать практически?

Шлоссер: По-моему, этого достаточно, чтобы подать на Вардайнера в суд.

Тириш: Прекрасно! Это то, что нам надо.

Шлоссер: Но только прошу оценить и другую возможность. Что если речь идет вообще не о материалах, которым вы придаете такое значение, а о чисто личных, возможно, весьма деликатных вопросах?

Тириш: Откуда вы знаете?

Шлоссер: У меня есть кое-какой опыт. Я знал достаточно журналистов, которые выдавали свое копание в деликатных вопросах чужой личной жизни за общественно полезную деятельность и даже за защиту справедливости. Делают они это из желания прославиться, иногда — из желания отомстить. Полагаете, Хорстман был способен на нечто подобное?

Шмельц: Да, это было бы на него похоже!

Шлоссер: Ну, тогда у нас руки связаны. Законным путем можем потребовать только те материалы, которые были подготовлены для печати. Те, что носят характер чисто личных оценок, требовать не можем. Их нельзя считать рабочим материалом и частью издательского процесса, а только личными заметками автора.

Шмельц: Боюсь, что в этом случае нам придется туго.

Тириш: Доктор Шлоссер, а не найдется ли возможности таким образом провести водораздел между личным и служебным, чтобы и так называемые «личные заметки» угодили в разряд служебных материалов и мы смогли бы их получить? Разумеется, это отразилось бы и на увеличении вашего гонорара.

Шлоссер: На сколько?

Тириш: На треть.

Шлоссер: Согласен! Сделаю все возможное. Это будет нелегко, но не теряю надежды. Дело в том, что я имею честь быть знакомым с герром Гляйхером, генеральным прокурором».

* * *

Фон Гота снова позвонил Гольднеру.

— Мне нужна кое-какая информация. О фрау Генриетте Шмельц.

Ответ последовал не сразу. В трубке он слышал, как Карл подкрепляется каким-то напитком. Когда Гольднер заговорил, язык его слегка заплетался:

— Дорогой друг, это не так просто. Мне даже в голову не приходит ничего, что вам может пригодиться.

— Это может означать только одно — вы эту даму уважаете.

— Гораздо больше, фон Гота! Я Генриетту обожаю! — признался Гольднер. Но тут же тон его изменился, и в голосе зазвучало подозрение: — Чего вы от нее хотите? Пока не объясните, ничего от меня не добьетесь!

Фон Гота понял, что увертками тут ничего не добьешься.

— Разумеется, я все вам скажу. Имя Генриетты Шмельц повторяется в записной книжке, которую мы нашли в бумагах Хорстмана. Можете сказать мне, что у них были за отношения?

— Я, пожалуй, мог бы вам сказать. Но, насколько я знаю, сведения из первых рук для вас обладают большей ценностью. Так что я договорюсь о вас с фрау Генриеттой. Поезжайте на озеро Аммер, адрес у вас есть. Она будет вас ждать. И не потому, что я позвоню, а в основном потому, что она постоянно кого-то ждет.

* * *

Издателя Бургхаузена, явившегося в сопровождении заместителя шеф-редактора «Мюнхенских вечерних вестей» Замхабера, на вилле Вардайнеров в Грюнвальде встретила фрау Сузанна. Гостей она усадила в кресла у окна, откуда они могли наслаждаться видом на ухоженный газон и бассейн на фоне густого ельника. Журчала непринужденная беседа о чем попало — о неважной погоде, проблемах с детьми, заботах с домашними животными. Бургхаузен чисто по-мюнхенски то и дело взрывался хохотом, в то время как Замхабер, этакий журналист-философ, только едва заметно улыбался. Но и его по-детски пухлая физиономия излучала понимание и дружелюбие.

Петер Вардайнер, который выглядел опять свежим и бодрым и тоже немного шумным, без долгих разговоров обрушился на гостей:

— Мне в руки попал сенсационный материал! Просто потрясающий, с точными цифрами и фактами. Раскрыты спекуляции с земельными участками, которым потворствовали органы власти. Спекуляции в гигантских размерах. И с фантастическими прибылями!

— Великолепно, — сказал Бургхаузен, но в его голосе не было и следа восхищения. — Если это удастся доказать. И если окажется столь интересно, чтобы заслуживать публикации.

Замхабер высказался еще сдержаннее, с изрядной долей врожденной осторожности:

— Журналистика, собственно, вся своего рода приключение, я имею в виду приключение духа. Но за них всегда приходится нести ответственность.

— Верно, — согласился Бургхаузен. — И чтобы не оставалось недомолвок: за столь рискованную акцию, в целесообразности которой я пока сомневаюсь, не может отвечать вся редакция. Тут должен отвечать ее автор.

— Надеюсь, вы не думаете, что я боюсь этого? — воинственно вздыбился Вардайнер. — Опубликую от своего имени!

— Это весьма благородно, — примирительно начал Замхабер, — но это единственный выход.

— Петер, я решительно против! — воскликнула расстроенная Сузанна. — Для тебя это может иметь катастрофические последствия, ведь ты сам суешь голову в петлю!

— Боюсь, что вы недалеки от истины, — поддержал ее Бургхаузен. — А вам, герр Вардайнер, я хочу напомнить, что вы не только шеф-редактор газеты, но вместе со мной и ее совладелец!

— Вопрос обсуждению не подлежит, — заявил Вардайнер.

— Не торопитесь с решением, еще есть время хорошенько подумать. И чем больше, тем лучше. Ведь речь пойдет о деньгах, моих и ваших, и о деньгах вашей жены. Но, разумеется, вы можете поступать, как считаете нужным, и располагать моим согласием на любое обоснованное решение.

* * *

Тем же вечером комиссар Циммерман навестил своего старого приятеля Келлера. Похоже, его ждали. Пес радостно запрыгал вокруг, получив за это порцию колбасных шкурок. В этом отношении Циммерман его никогда не обманывал. Когда Келлер налил им обоим по чашке мокко, заваренного по собственному рецепту и всегда стоявшего на столе в большом термосе, им показалось, что сидят они тут среди книг, вырезок из газет и полицейских ведомостей уже очень давно. Пес, спрятавшись в тени настольной лампы, наслаждался подарком. Они потягивали кофе.

Циммерман не выдержал первый.

— Я только заглянул спросить, как у тебя дела.

— А я поговорил с советником Хедрихом и из того, что он мне рассказал, почувствовал, что ты заявишься, — сказал Келлер. — Действительно такой сложный случай?

— Иначе я не стал бы тебя беспокоить, — буркнул Циммерман. Потом постарался кое-что объяснить. — Знаешь, я уважаю твое уединение и не хочу излишними визитами обременять нашу дружбу.

Келлер глубже погрузился в кресло.

— Значит, у тебя возникли проблемы.

— Я пока не вижу картины в целом, — сознался Циммерман. Келлер был единственным человеком, перед которым он мог не скрывать своих сомнений и даже беспомощности. — Чувствую, что в деле есть что-то непредсказуемое. И чем больше думаю, тем больше запутываюсь.

— Со мной такое было много раз, — согласился Келлер.

— Хочу просить тебя как-нибудь посмотреть материалы по делу Хорстмана. Я поручил Фельдеру все приготовить.

— Ничего я не стану смотреть, — решительно отказался Келлер. — До тех пор, пока ты сам не решишь, что не справляешься. Опыта у тебя достаточно. Так что потом поговорим о том, чем могу быть полезен я, а вначале давай попытаемся подумать вместе.

* * *

Генеральный прокурор доктор Гляйхер весьма дорожил своей репутацией положительного и морально безупречного человека. Будучи признанным авторитетом в области права и, по мнению некоторых, даже слишком педантичным представителем судебной власти, на самом деле, особенно в личной жизни, относился к людям очень чутко, стараясь понять их проблемы.

Он очень любил свою жену, воспитанную в лучшем обществе. Она думала и действовала строго в духе христианских принципов, и в то же время ей было не чуждо чувство социальной справедливости. Больше всего она любила музыку. Два сына, Ульрих и Йорг — первый еще учился, второй сдавал последние экзамены, — шли по стопам своего отца, которого глубоко уважали, и изучали право.

Прокурор как раз пытался разбросать в палисаднике остатки снега, когда его позвали к телефону. По голосу он тут же узнал адвоката Шлоссера, которого считал довольно видным членом сообщества юристов, поэтому выслушал максимально корректно и благожелательно.

Весьма учтиво обратившись к прокурору, Шлоссер начал:

— Прошу простить, что беспокою вас, но мне поручено дело, в котором очень важна была бы ваша предварительная оценка — как руководство к действию.

— О чем речь?

— Позвольте, я начну с того, что в этом деле мои клиенты — это Тириш и Шмельц, владельцы и издатели газеты, близкой к властям.

— Но в чем конкретно дело?

— Вчера ночью погиб журналист по фамилии Хорстман. Очевидно, несчастный случай. К сожалению, некоторые служащие криминальной полиции совершенно безосновательно пытаются раздуть это дело, относясь довольно неуважительно… к виднейшим лицам нашего города.

— Прошу, никаких гипотез, — перебил его Гляйхер. — Изложите мне поточнее конкретные факты!

* * *

Из донесения ассистента фон Готы:

«Я воспользовался служебной машиной для визита к фрау Генриетте Шмельц на ее виллу у озера Аммер. Прибыл в 18.30, но принят не был. Попытался кое-что разузнать у соседей. Вернулся в 21.15. Результаты приведены в приложении».

«Безрезультатно», — оценил донесение Фельдер.

* * *

Генеральный прокурор доктор Гляйхер тем же вечером хотел переговорить лично с полицай-президентом. Но узнал, что это невозможно, так как полицай-президент вместе с бургомистром на банкете для высшего общества. Тогда Гляйхер решил поговорить с советником Хедрихом. Оказалось, тот ушел домой, чтобы отоспаться после суточного дежурства.

— Тогда прошу к телефону, — потребовал генеральный прокурор, — начальника отделения по расследованию тяжких преступлений.

— Он уже давно не выходит из Штарнбергской больницы. Замещает его комиссар Циммерман, который как раз сейчас на выезде. Можем чем-нибудь еще помочь, герр прокурор?

* * *

Шмельц сидел на кровати в номере «Гранд-отеля», тоскливо озираясь по сторонам. Стол перед ним был заставлен бутылками с английским джином, шотландским виски, французским коньяком, итальянским вермутом. Он с отвращением отвел глаза: одна мысль об алкоголе вызывала спазмы в желудке.

Побродив воспаленными глазами по комнате, наконец заметил Хесслера. Хансик, как обычно, преданным голосом, спросил:

— Что могу я сделать для вас, герр доктор?

— Ты и вправду мой единственный друг, Хансик.

— Всегда к вашим услугам, — торжественно заявил Хансик. — Потому что вы для меня… всегда… для меня…

— Все нормально, Хансик, — успокоил Шмельц. — Это само собой разумеется. Но что касается твоей идеи — я не против. Нужно передохнуть, расслабиться, забыться…

— Надеюсь, я смогу предложить то, что нужно. Роскошная штучка, обойдется недешево, но она того стоит. Значит, через час на обычном месте.

* * *

— Что мне делать? — задумчиво спросил Петер Вардайнер жену после ухода Бургхаузена и Замхабера.

Фрау Сузанна приблизилась к нему, шурша тонкими шелками, ненавязчиво надушенная, заметно, но со вкусом подкрашенная.

— Ты подумал о том, — спросила она, продолжая разглядывать свое отражение в зеркале, — почему эти двое не пытались отговорить тебя от этой авантюры?

— Ты чудесно выглядишь!

— Очень приятно слышать это от тебя. Но задумайся лучше над моими словами. Замхабер наверняка спит и видит себя на твоем месте, а Бургхаузен использует любую возможность, чтобы избавиться от компаньона. Скандал, который ты собираешься вызвать, им в этом поможет.

— Сузи, — произнес он тоном возлюбленного школяра, — ты представить не можешь, как я тебя люблю!

— Так докажи это, Петер. Постарайся думать только обо мне. Можешь? Боже, как бы я была счастлива! Или тебе все еще мешает эта старая история со Шмельцем?

— Почему ты все сводишь к этому? Я тебя столько раз просил прекратить…

— Ты большой фантазер, Петер. В этом твоя сила, но и слабость тоже. — Сузанна словно обращалась к своему отражению в зеркале. И без всякого перехода воскликнула: — Нас ждут на балу холостяков! Ты должен произнести речь с приветствием масленичной церемонии. Сосредоточься на этом.

* * *

Комиссар Циммерман по пути от Келлера к себе домой снова заехал в управление. Инспектора Фельдера это не удивило, он тут же доложил:

— Фон Гота оставил рапорт о поездке к Генриетте Шмельц. Бумага у вас на столе.

Комиссар рассеянно кивнул. Как всегда, когда возвращался от Келлера.

— Больше ничего нового?

— Звонил генеральный прокурор Гляйхер, хотел срочно с вами поговорить.

Циммерман и это принял без комментариев. Фельдер продолжал:

— Появлялся капитан Крамер-Марайн, они с Вайнгартне-ром в техотделе. Явно хочет похвалиться какой-то находкой.

Через несколько минут Циммерман уже слушал разглагольствования Крамер-Марайна:

— Следы шин указывают, что автомобиль был снабжен бескамерными шинами, после изучения каталога промышленных образцов мы определили их как марку «файрстоун-феникс». Это новейший образец. Таких в Мюнхене еще немного.

С полчаса капитан морочил слушателей всякими техническими деталями, пока его не перебил звонок телефона. Звонил генеральный прокурор доктор Гляйхер, желавший говорить с комиссаром Циммерманом.

Гляйхер: Я несколько раз тщетно пытался вас застать, дорогой Циммерман. Не воспринимайте это как упрек. Меня интересует дело Хорстмана. Почему меня вообще не информировали? Ведь это предписано в ваших инструкциях.

Циммерман: Потому что пока не ясно, идет ли речь о простом дорожном происшествии, герр прокурор.

Гляйхер: Если этим занимаетесь вы, Циммерман, значит, дело гораздо серьезнее. Я прав?

Циммерман (вынужденно): Пожалуй.

Гляйхер: Значит, я хочу от вас полного отчета. Со всеми деталями.

Следующие полчаса Циммерман был занят тем, что докладывал прокурору о всем, что они до сих пор выяснили. И признал, что пока не готов сделать какие-то выводы. О своих предположениях упоминать не стал. Фельдер, следивший за беседой, в глубине души был восхищен дипломатическими способностями шефа.

Доктор Гляйхер высказал в конце концов свои опасения:

— Что-то все это мне как-то не нравится. Прошу, Циммерман, отнеситесь к делу с максимальным вниманием. Можете рассчитывать на мою полную поддержку. — И потом, уже совсем официально: — Прошу непрерывно информировать меня о развитии дела. Со всеми подробностями.

* * *

Из показаний нескольких женщин об их отношениях с Анатолем Шмельцем, добытых и запротоколированных ассистентом фон Готой:

Мария К., Афины, актриса:

Чтобы понять, из чего родились наши отношения с Анатолем Шмельцем, нужно войти в ситуацию человека, постоянно живущего здесь, в Греции. Здесь нас окружает дух тысячелетней эллинской культуры, он определяет и античный образ мыслей. Мы прощаем несовершенства телесной оболочки человека, если они уравновешены красотой его души. Это полностью относится к Анатолю.

Впервые мы встретились в ресторане афинского отеля «Хилтон» на приеме, устроенном в целях расширения международных контактов. Анатоль сидел за длинным столом прямо против меня. Посреди этой стерильной обстановки, типичной для американского образа жизни, его сильная личность привлекала всеобщее внимание.

Позже я поняла, что он, по существу, человек деликатный, в душе поэт, сердечный и заботливый друг. Его внешности я буквально не замечала, так была очарована благородством и красотой души. То, что я на тридцать лет моложе него, не имеет никакого значения. И прошу вас, никогда не называйте в связи с моим отношением к Анатолю Шмельцу имя Хайнца Хорстмана.

Мария Антония Бауэр, Мюнхен, секретарь редакции:

В кабинете шеф-редактора, то есть у доктора Шмельца, стоял широкий кожаный диван, он остался еще со времен нацистов. Его называли не иначе как «ложе наслаждений» или «матрац для повышения квалификации», поскольку те, кто когда-либо оказывался на нем, могли рассчитывать на повышение.

И я сама как-то раз прямо посреди диктовки очутилась на этом редакционном трамплине. Но собралась с силами и кое-как освободилась. Разумеется, при этом я не звала на помощь, понимала, что из-за скандала вылечу с работы в два счета. Так что я прикинулась робкой ланью и сбежала.

Только при этом не подумала о Хесслере, который всегда, как тень, был рядом с шефом. И когда я отказалась ублажать начальника, этот тип догнал меня в коридоре. Правда, стоило еще раз разыграть девственницу. Как и Шмельц, Хесслер меня отпустил, сплюнув и добавив пару слов. Так вот я и справилась.

О такой «диктовке» я рассказала своему близкому другу Лотару. Он только посмеялся, а потом рассказал Хорстману. Ну а тот всю историю и записал.

Доктор медицины Марианна Ольмюллер, главный врач клиники в Горной Баварии:

Я никогда в жизни не встречала такого милого, бескорыстного и скромного человека. Он ничего от меня не требовал, напротив, терпеливо ждал, пока я его пойму и приму. Когда это произошло, был искренне счастлив. Да, я говорю об Анатоле, о докторе Шмельце.

Что же касается утверждений Хорстмана, что Анатоль купил мне эту клинику и что он продолжает ее финансово поддерживать или что он пользуется ею для некоторых своих приятельниц, это все бессовестная клевета, и если он будет распространять ее публично, я подам в суд.

* * *

Домой Циммерман попал только около девяти вечера. В квартире на Хейзештрассе, на третьем этаже, они жили уже двадцать лет. Жили скромно — мебель старомодная, шторы выцветшие, ковры местами протоптаны. Но всюду идеальный порядок — заслуга его жены Маргот.

На вошедшего мужа она взглянула, как на пришельца ниоткуда.

— Мы тебя ждали весь вечер!

— Я задержался.

— Ты всегда так говоришь.

Мартин Циммерман молча разглядывал жену. Ухожена, со вкусом одета, не стыдно показаться в любом обществе. Пожалуй, она больше подходила для министра, чем для скромного тяглового коня криминалистики.

— Где Манфред?

— Он ждал тебя все время. И я тоже. Ужин уже остыл и теперь никуда не годен. А я к тому же собиралась сегодня в оперу. Не с Тони Шлоссером, я бы сказала заранее. Ведь ты мне обещал, что придешь ужинать вовремя, и, как обычно, подвел. А теперь ты еще…

— Я страшно устал, — сознался Циммерман.

— А когда последние годы ты не уставал? — поинтересовалась Маргот.

— Мне скоро пятьдесят, — заметил Циммерман. — Теперь уже силы не те, так что приходится распоряжаться ими с умом. Приходит время сосредоточиться на самом важном…

— Но этим самым важным ты не считаешь свою семью!

— Ошибаешься, — устало возразил Циммерман. — Я предпочел бы все время проводить с вами, с тобой и сыном. Но служба отнимает и время и силы.

— Меня твоя служба утомляет не меньше, — заявила Маргот. — Зачем тебе семья? Ты дома редкий гость. Что, собственно, я для тебя значу — и что для меня ты?

— Где шатается Манфред?

— Откуда мне знать? Меня он не слушает, а тебя почти не видит. При этом все время ноет, что собственный отец им не интересуется. С ним что-то не в порядке, я за него боюсь. Делает что хочет, точнее, что в голову взбредет.

— Или во что втянут его дружки. Сдается мне, он вращается в странной компании.

— Ты так говоришь, словно я виновата в этом.

— Я этим займусь, сегодня же ночью. Но до того мне нужно хоть пару часов поспать. Я совершенно вымотался и буду очень благодарен, если ты оставишь меня в покое.

* * *

Ровно в полночь старший вахмистр Хайнрих Петцольд энергично взялся за дело. Он был старшим патрульной машины «Изар-19», за рулем сидел вахмистр Хубер III, чемпион по стрельбе и боксер-средневес. Петцольд и не думал, что его действиям позже будет уделено столько внимания. Он направился по телефонному вызову: на Малин-герштрассе какие-то хулиганы устроили драку, нарушают ночную тишину. И еще звонивший сообщил, что на тротуаре лежит жертва, кажется, женщина.

Дежурный, распоряжавшийся патрульными машинами, выслал туда ближайшую — «Изар-19». Петцольд принял вызов. Хубер III включил мигалку с сиреной и развил скорость, далеко превосходившую все допустимые пределы.

На месте происшествия Петцольд выяснил следующее.

Посреди улицы размахивала зонтиком пожилая женщина, тыкала куда-то назад и кричала:

— Ах ты проклятый мерзавец! Спасу от вас нет!

Чуть в стороне и сзади, в углу между забором и гаражом уединенной виллы, лежала женщина лет двадцати пяти. Свернувшись клубочком и сплевывая кровь, она стонала:

— Нет-нет, Бога ради, не вызывайте полицию! Хочу домой. Я… я была… оставьте меня в покое!

Старший вахмистр Петцольд прежде всего занялся лежащей. Бегло оглядев ее, констатировал:

— Все не так плохо, это только шок. Скоро придет в себя.

Женщина с зонтиком, фрау Зигелинда Зоммер, волнуясь, рассказывала:

— Только это я залезла в кусты, чтобы отвести душу — ну, все мы люди, правда? — как вдруг из темноты выскочил большой автомобиль, темный и блестящий, похожий на здоровенный гроб на колесах. И прямо передо мной остановился. Открылась дверца, отттуда выпала какая-то женщина, за ней выскочил мужчина. Он молотил ее и кричал: «Ах ты свинья, ах курва, ну я тебе задам!» Ну что тут говорить, вахмистр! Я быстро встала, слегка заправилась, схватила зонтик и взялась за этого мерзавца. Поверьте, всыпала ему как следует. Он тогда в машину — и уносить ноги, сволочь проклятая!

Старший вахмистр Петцольд доложил по радио. Попросил, чтобы его соединили с полицией нравов, и вдруг — не иначе по ошибке — услышал голос комиссара Кребса. Тот, выслушав рапорт, спокойно спросил:

— Не смущайтесь, коллега, скажите, что сами вы об этом думаете? Как вы считаете, что вы обнаружили?

— Похоже, это такой же случай, как тот, который разбирали на прошлом инструктаже.

— И вы не ошибаетесь, — подтвердил комиссар Кребс. — У вас отличная память. Действительно, уже были нападения, весьма похожие на ваш случай. Как вас зовут?

— Петцольд. — Вахмистра переполняла гордость, что Кребс его заметил и похвалил. Среди сотрудников полиции у Кребса была репутация «кота с бархатными лапками, но острыми коготками», и все знали: все, что он скажет, — по делу.

— Коллега Петцольд, — приказал Кребс, — отправьте, пожалуйста, пострадавшую в больницу. Ах, так вы это уже сделали? Тем лучше. И не отпускайте свидетельницу, эту фрау Зоммер, но придержите ее как-нибудь незаметно. Я сейчас буду. Меня ваш случай очень заинтересовал.

Глава IV

В ночь с субботы на воскресенье, в начале первого, комиссар Кребс прибыл на место происшествия на Малингерштрассе. Сопровождал его инспектор Михельсдорф.

Они обнаружили старшего вахмистра Петцольда, который подробно доложил им обстановку (из множества деталей ему удалось выделить самое важное), и вахмистра Хубера III. Он совсем выбился из сил, успокаивая свидетельницу Зоммер, — та безостановочно что-то доказывала.

Михельсдорф посоветовал:

— Пусть несет, что ей в голову взбредет, а вы ловите то, что нам нужно, — даты, имена, связи. Будет лучше, если все сразу запишете.

Так же на месте происшествия оказался врач «скорой помощи» двадцативосьмилетний доктор медицины Вильд, который занимался пострадавшей. У нее была рваная рана на лбу, кровоподтеки на левой руке и ссадина на правом бедре.

Петцольд: Если позволите, комиссар…

Кребс: Разумеется, расскажите мне все, что вам кажется важным, коллега, но по возможности тихо.

Петцольд: Не нравится мне этот врач, как его, Вильд. Не повезло нам с ним! Никого не допускает к пострадавшей и просто помешался на психологии. Все твердит о шоке, стрессе и тому подобном. Не дал мне даже записать ее данные.

Кребс: Ну, как-нибудь мы справимся. Главное, он как следует ею занимается и сможет успокоить.

* * *

На балу холостяков, который ежегодно проходил в Фолькс-театре, Сузанна Вардайнер почти не уходила с танцплощадки. Она веселилась от души, и Петер Вардайнер не имел ничего против.

— Желаю повеселиться, — напутствовал он.

И фрау Сузанна танцевала. С вице-президентом крупной компании, потом с госсекретарем Министерства внутренних дел и даже с баварским министром промышленности. Но с каждым — только по разу. Только с театральной звездой Александром Бендером — уже третий.

Петер Вардайнер это тут же заметил.

— Ты меня хочешь спровоцировать, — сказал он, смеясь, — или доказать, что ко всем моим заботам мне нужно еще беспокоиться о тебе?

— Почти угадал, — улыбнулась она. — Ты забавляешься тем, что выдумываешь всякие журналистские штучки, и забываешь обо мне. А я хочу наслаждаться жизнью!

— Но я ведь тебе ни в чем не препятствую!

— Знаешь, Петер, твое великодушие последнее время действует мне на нервы! Неужели это все из-за Шмельца?!

— Не столько из-за него, сколько ради справедливости, которая должна наконец восторжествовать, — убежденно заявил Вардайнер. — Этим вечером множество людей говорило со мной о предстоящей кампании. Удивительно, как быстро все становится известным. И все говорили о ней с признательностью, а большинство — и с поддержкой.

— Может быть, — скептически протянула Сузанна. — Кто таскает каштаны из огня для других, всегда может рассчитывать на аплодисменты. В основном от людей, которые сами боятся испачкать руки!

— Сузанна, ты сейчас выглядишь просто изумительно!

— Если это правда, то тебе пора взяться за ум и решить жить впредь только ради меня, ради нас двоих. Подумай как следует. Если не решишься, мне придется решать самой. Может быть, не в твою пользу. Но только для того, чтобы ты взялся за ум.

* * *

Из беседы ассистента фон Готы во время командировки в Грецию с заместителем начальника афинской полиции майором Никосом К.:

«Никос К.: Прежде всего я вас хотел бы уверить, что греческая полиция старается всем возможным содействовать своим иностранным партнерам и вообще всем иностранцам. К сожалению, мы встречаемся и с тем, что некоторые из них злоупотребляют нашим гостеприимством. Одним из таких людей оказался Хорстман.

У нас он появился с рекомендательным письмом от своего шеф-редактора, который известен как просвещенный любитель и ценитель греческой культуры. Поэтому мы, ничего не заподозрив, позволили Хорстману ознакомиться с жизнью нашей армии, с нашими тюрьмами. Представьте, как мы были поражены, когда, вернувшись домой, наше доброжелательное отношение он обернул против нас. И более того, он попытался проникнуть в личную жизнь некоторых наших уважаемых граждан. К счастью, наши сотрудники вовремя его задержали в тот самый момент, когда он пытался проникнуть в некую виллу.

Фон Гота: Чья это была вилла? Как долго он был под арестом и каким образом его выпустили?

Никос К.: Хозяйка виллы — Мария К., одна из любимейших наших актрис. Хорстман был под арестом всего сутки — минимальный срок, чтоб мы могли произвести предварительное расследование. Вам мы приготовили копию протокола о задержании. Тут же — и решение о его депортации из страны. И его заявление, которым подтверждается, что обращались с ним вполне по закону».

* * *

Из отчета о предварительном допросе пострадавшей, проведенном комиссаром Кребсом на Малингерштрассе:

«Кребс: Так вы нам вообще ничего не хотите сказать? Пострадавшая: Нет!

Инспектор Михельсдорф: Ее зовут Хелен Фоглер, ей двадцать пять лет. Уже два года состоит на учете как особа без постоянной работы и без законных источников доходов. Остальные данные найдем в архиве.

Кребс: Это правда?

Хелен Фоглер (с трудом приподнялась; врач «скорой помощи» поддерживал ее; на Кребса она и не взглянула): Я обязана отвечать?

Врач: Вы ничего не обязаны — только дать обследовать себя. В таком состоянии вы не обязаны отвечать ни на какие вопросы».

* * *

— Доктор прав, — признал Кребс. Он снова взглянул на пострадавшую, и то, что увидел, глубоко врезалось ему в память.

На грязной улице перед ним лежала раненая женщина с измазанным кровью лицом и в порванном платье. Но все-таки было в ней что-то удивительно привлекательное. Огромные грустные глаза словно молили о помощи. Она всхлипнула:

— У меня нет сил…

Тем временем вахмистр Хубер III, остававшийся в машине, сообщил:

— Комиссар Кребс, депеша из полицай-президиума! Кребс оставил Хелен Фоглер врачу, который слишком уж вокруг нее суетился, и, сев в машину, услышал в трубке голос своего друга Циммермана:

— Всего один вопрос. В котором заведении ты последний раз сцапал моего сына?

— Хочешь найти его там?

— Да, вот хочу взглянуть. А то уже забыл, как он выглядит.

— Знаешь, заведение, где его задержали вчера, не то место, где он обычно крутится… — заколебался Кребс.

Циммерман отреагировал не сразу.

— Мне кажется, ты знаешь о нем гораздо больше, чем сказал мне. Но это мы еще обсудим. Теперь бы я хотел знать, где он обычно встречается со своими дружками.

— В дискотеке «Зеро». Мне пойти с тобой?

— Не надо. Я загляну потихоньку.

* * *

— Ты меня разочаровала. — Вальдемар Вольрих довольно резко освободился из объятий Хельги Хорстман.

А та, нагая и распаленная, возмущенно сев в супружеской постели, заявила:

— Такого мне еще никто не говорил!

— Но я не имел в виду твою квалификацию в постели, там ты была, как всегда, неповторима! — Вольрих снова нырнул в ее груди. — И говоря, что ты разочаровала, я имею в виду совсем другое.

— Разве не обещала я, что достану все заметки Хорстмана о спекуляциях участками? А если обещала, то сделаю, — уверяла Хельга. — Достаточно, чтобы твоя фирма отвалила побольше денег. Что ты еще от меня хочешь? — Она снова тесно прижалась к нему.

— Откровенности! — заорал под весом ее тела Вольрих. И начал декламировать: — Доверия! Абсолютной и неограниченной преданности!

— А я согласна. Не ограничивайся и продолжай!

Но Вольрих вновь прервал свои ласки и начал уговаривать Хельгу:

— Ведь у тебя после Хорстмана осталось гораздо больше. Кроме этих бумаг, должны были остаться и его личные, секретные заметки.

— Вполне возможно. — Хельга вновь притянула его к себе.

— Что тебе все-таки известно?

— И это нужно именно сейчас?

— Хотелось бы. О чем эти заметки и о ком, насколько обстоятельны и где они?

— Потом, Вальдемар, потом, — часто задышала Хельга.

* * *

Анатоль Шмельц вытянулся на постели в своем шикарном номере, закрыв глаза и тяжело дыша. Хесслер заботливо склонился над ним.

— Вам все еще плохо, хозяин?

— Воды! — простонал Анатоль.

Хансик проверил бутылки из-под минеральной, но все были пусты; Тогда, взяв стакан, набрал воды в ванной. Шмельц немного выпил. Потом начал:

— Я почти не сплю. Чем дальше, тем хуже. Меня преследуют кошмары. Все меня эксплуатируют, никто меня не любит, даже жена меня не понимает!

— Но я-то вас люблю, хозяин!

— Ты — да, Хансик! — Шмельц схватил Хесслера за руку, тот так и растаял. — И я не забыл тебя в завещании. Пойми, временами я чувствую, что скоро умру. Словно каждый день я на шаг ближе к смерти…

Домашний врач доктор Флойденрайх не разделял, однако, убеждений Шмельца и полагал, что лишний вес, избыток гемоглобина и обильный пот — не признаки смертельной болезни, а результат частого и чрезмерного потребления алкоголя. Жену он успокоил:

— Ваш уважаемый муж, фрау Шмельц, нас всех еще переживет. Здоровье его в полном порядке, хоть он и разыгрывает тяжелобольного. Пожалуй, это доставляет ему удовольствие. Что ж, можно без опасений подыграть…

* * *

Когда комиссар Циммерман вошел в дискотеку «Зеро», выглядел он не официально, а скорее — неуверенно. В сером старомодном шерстяном пальто и шляпе того же цвета и фасона он разительно отличался от завсегдатаев заведения. И неудивительно, что уже в дверях его остановил здоровенный тип и не слишком вежливо спросил:

— Куда? Что вам здесь надо?

— Я только взгляну, — сказал Циммерман.

— Это заведение не для вас, приятель.

— Откуда вы знаете?

— Да уж знаю, — категорически заявил вышибала, загородив вход.

Циммерман заглянул в зал, в котором плавали клубы густого сладковатого дыма. На стенах с дешевой деревянной обшивкой висели кованые фонари в якобы староанглийском стиле, которые создавали скорее полумрак, чем свет.

По мускулистому вышибале было заметно, что его терпение вот-вот лопнет и тогда он займется Циммерманом. Тот уже приготовился, с удовольствием ожидая событий. Но тут примчался толстячок с пухлым приветливым личиком, в вытянутых на коленях брюках и поношенном красно-синем лыжном свитере и разыграл маленький спектакль о том, как он сердит на вышибалу:

— Лучше бы ты занялся теми парнями, глаза бы мои их не видели. За пятым столом явно курят марихуану. Вышвырни их! — К Циммерману — с деланым радушием: — Входите-входите. Я тут главный, меня зовут Рикки. Чем могу служить?

— Пиво! — Циммерман отошел к бару.

— Один «пильзенер», срочно! — подогнал Рикки барменшу. — За счет заведения!

Циммерман уважительно смерил хозяина взглядом.

— Вижу, вы специалист!

— А как же иначе. — Рикки постарался ухмыльнуться подружелюбнее. — Вы же из полиции?

— Я тут по личному делу, — буркнул Циммерман. — Так что не нужно мне демонстрировать, как вы разбираетесь в людях.

— Ну что вы! — уверял его Рикки. — Я только имею в виду, что мое заведение — все что угодно, только не место для порядочной чистой публики. Но и такие нужны. Правда, и клиент соответствующий. Люди вроде вас сюда никогда не ходят. Ну разве кто из налоговой службы, из городских властей и из полиции. По делам. Но все вы можете рассчитывать на меня. Только скажите толком, что я могу для вас сделать.

* * *

Хелен Фоглер, пострадавшая на Малингерштрассе, лежала с открытыми глазами в «скорой помощи», которая везла ее домой. Как констатировал доктор Вильд, все еще опекавший ее, худшее было уже позади. Шок постепенно проходил.

«Скорая», а следом за ней и машина полиции остановились перед стандартным многоквартирным домом на Унгерштрассе. Комиссар Кребс присоединился к врачу, и они вместе довели Хелен до подъезда.

— Так вы живете здесь? — Кребс взглянул на шесть этажей погруженного во тьму здания. — Пойдете наверх сама?

— Я провожу фрау Фоглер, — предложил врач.

— Если вас не затруднит. Я хотела бы показать вам, где я живу и с кем. Так вам будет легче меня понять.

Хотя впрямую она не обращалась к Кребсу, ясно было, что приглашение относится к нему.

— Отличная идея, — согласился Кребс. Врач не скрывал разочарования.

— Хочу предупредить вас, фрау Фоглер. Вы пережили шок и еще не осознаете свои поступки. И если вас в таком состоянии будут допрашивать…

— Дорогой доктор, я ни о чем расспрашивать не буду, — перебил Кребс, — но все равно прошу вас сопровождать меня и, разумеется, вашу пациентку. В моих интересах, чтобы она была тщательнейшим образом обследована. Чтобы нас потом не в чем было упрекнуть.

— Ну разумеется, я пойду с вами, — охотно согласился врач.

Они поднялись в лифте на третий этаж. Хелен Фоглер вздохнула:. — Как же все мерзко!

— Мне можете не говорить, — заверил Кребс, — я это знаю.

— Депрессия, это пройдет, — подбодрил врач и попытался поддержать Хелен, но она отстранилась.

Глядя на Кребса, Хелен тихо продолжала:

— Весь этот мир грязен и гнусен — за одним исключением. И сейчас вы его увидите!

Тут дверь квартиры распахнулась, и перед ними предстала девчушка в голубом купальном халате до пят. Нежное, тонкое лицо, длинные рыжеватые волосы и огромные сияющие глаза, как и у матери.

— Наконец-то ты вернулась!

— Моя дочь, — сказала Хелен Фоглер. — Сабина.

* * *

Мартин Циммерман все еще подпирал стойку бара в дискотеке «Зеро», и Рикки не спускал с него глаз. Комиссар потихоньку потягивал пиво, разглядывая задымленный и слабо освещенный зал.

— Вы кого-нибудь ищете? — услужливо спросил Рикки.

Между тем Циммерман более-менее освоился в полумраке. Обежав весь зал, взгляд его остановился на кучке молодых людей за дальним столом справа. В центре восседал толстяк с круглой розовой физиономией и сонными глазами, в крикливом зеленом костюме. Слева, рядом с этим безвкусным типом сидел Манфред — сын Циммермана.

— Это стол наших философов, — тут же поспешил пояснить внимательный Рикки. — С недавних пор эти молодые люди регулярно собираются здесь и ведут бесконечные дискуссии. Несут всякую глубокомысленную дурь, именуя ее выработкой идеалов. Но больше всего спорят о жизни внешней и внутренней. Только я сказал бы, что начинают они с внутренностей, а кончают тем, что из внутренностей выходит. Вы меня понимаете?

— Кто этот тип в центре?

— А вы не знаете? Некий Неннер, из Вены. Именует себя мэтром искусства протеста — ну, знаете, это называется «хеппенинг». Нечто вроде нового спасителя, вербующего повсюду учеников.

— Похоже на то. — Циммерман внимательно следил за своим сыном, не подозревавшим о его присутствии.

* * *

Неннер о плане акции № 72 — попытке публичного проявления сублимированных инстинктов:

— …Прежде всего, соорудим во дворе городского музея помост этак четыре на восемь. Наверху — два креста из тесаных бревен, с мясницкими крюками. Кресты будут напоминать пресловутое профанированное шоу на Голгофе. Пока не соберется толпа зрителей, этот демонстрационный объект остается пустым. А когда соберется, запустим в динамиках звуковой фон: человеческие и звериные крики и механический шум. Тут начнется, собственно, творческий акт, им займусь я с помощниками. На помост поставим трех живых овец; трех, но даже лучше пять, чтобы можно было произвести некий символический выбор. Те, что сами протолкнутся вперед, станут жертвенными агнцами. С подобающим церемониалом мы их зарежем, повесим на те самые крюки и выпотрошим.

Внутренности бросим на помост, где начнем их формовать и деформировать. Одновременно пригласим всех присутствующих, чтобы поднимались к нам, подключались и тем самым стали частью нашей творческой попытки вскрыть сущность внутреннего «я».

* * *

Тем же вечером комиссар Циммерман обсуждал со своим приятелем и коллегой Кребсом визит в «Зеро»:

Циммерман: Я следил за Манфредом с полчаса. Был неподалеку от него, но он не заметил. Никто не знал обо мне, кроме Рикки, вычислившего во мне полицейского. Он был весьма услужлив, только утверждал, что не знает о компании Неннера ничего существенного. Ничего, я все равно представляю, что он затевает.

Кребс: Последнее время мы совместно с отделом по борьбе с наркотиками кое-что предприняли. И пару раз я наткнулся на твоего сына. Правда, против него никогда не было улик. Мы проверили — он не наркоман и не имеет с ними ничего общего. Я скорее боюсь другого. Манфред слишком часто появляется в заведениях, где встречаются гомосексуалисты. Само по себе это еще ничего не значит и, разумеется, ненаказуемо. Я сам весьма сдержанно отношусь к этим людям. Ведь они же отличаются от нас только специфическим понятием любви. Только я подумал, что как отцу тебе бы нужно знать…

Циммерман (после долгой паузы.): Мог бы ты мне составить список приятелей Манфреда, самых близких? И поскорее!

* * *

Редактор Вернер сообщил о своем шеф-редакторе Петере Вардайнере:

— Это весьма самоуверенный, но одновременно весьма способный и проницательный журналист. К нам он относился всегда сердечно и держал себя как с равными. Когда он в хорошем настроении начинал подшучивать над слабостями и чудачествами людей, с ним было весело и забавно. Для него не было ничего святого: он подшучивал и над невысказанными признаниями в любви, и над проблемами известных органов тела, издевался над тем, как быстро у нас забывают людские трагедии, и над болезненной дой денег, овладевающей многими, иронизировал над лживостью так называемых священных принципов жизни общества и брал на мушку типов, погрязших в коррупции ради денег и положения. У Вардайнера всегда было сердце бойца. И было ясно, что общество, с которым он вечно борется, однажды разберется с ним. Когда-то он должен был пасть. Но мы-то думали — как герой. А оказалось — как затравленный зверь.

* * *

Тот же редактор Вернер рассказал о Бургхаузене, совладельце и издателе «Мюнхенских вечерних вестей»:

— Бургхаузен напоминает сельского аристократа своими старомодными, но привлекательными светскими манерами. Но это была только иллюзия. На самом деле он был холоден и расчетлив, а если речь шла о деньгах и положении в обществе — беспощаден.

Если он считал, что кто-то в фирме работает не с полной отдачей, тут же выбрасывал человека на улицу. На его совести есть даже попытка самоубийства нашего бывшего сотрудника.

Еще со времен войны у него весьма прочные связи с Федеральным ведомством по охране конституции, с американским ЦРУ и с некоторыми людьми из французских ультраправых офицерских организаций. Один из них, некий мсье Лапин, регулярно наведывается к Бургхаузену. И выполняет для него всю грязную работу.

* * *

— Господи, что с тобой? — взволнованно воскликнула Сабина, разглядев в прихожей мать. — Что случилось?

— Небольшая авария, — успокоил ее доктор Вильд. — Пару дней, и твоя мамочка будет как новенькая!

Сабина, полная нежного детского сочувствия, провела мать в квартиру, сверкавшую чистотой и порядком. Потом обернулась к Кребсу, который вошел следом.

— А почему здесь вы?

— Чтобы проводить твою маму, — вежливо ответил комиссар. — И чтобы познакомиться с тобой.

— Вы у нас останетесь? — спросила Сабина.

— Нет, — вмешался врач, хотя это его не касалось. — Твоей маме теперь нужно отдохнуть, как следует выспаться. И ей нужен полный покой.

— Я позабочусь, — уверенно сказала Сабина и вдруг спросила Кребса: — А если вы уйдете, то когда придете снова?

— Очень скоро, — пообещал комиссар. Детская серьезность личика тронула Кребса.

* * *

— От таких развлечений устаешь больше, чем от работы, — заметил Петер Вардайнер, лениво потягиваясь.

— Ты устал? Чувствуешь упадок сил? — моментально отреагировала Сузанна.

— Вовсе нет, — поторопился уверить ее Вардайнер. — Я отлично себя чувствую, как всегда, когда готовлю крупное дело. Не могу дождаться…

Сузанна внимательно пригляделась к нему. Они сидели в гостиной своей виллы в Грюнвальде, собираясь выпить по последнему бокалу шампанского, прежде чем пойти спать — каждый к себе.

— Значит, ты не передумал? Петер Вардайнер ответил с улыбкой:

— Ты, как всегда, зря беспокоишься. Тебе надо бы слегка встряхнуться. Хотя бы и с Сашей Бендером. Сегодня на балу вы отлично смотрелись. Почему бы тебе не пригласить его к нам, с виду он отличный парень!

— Может, и позову, если ты будешь продолжать в том же духе, — сказала Сузанна, став вдруг ужасно серьезной. — Может быть, мне ничего и не останется, чтобы как следует встряхнуть тебя и убедить взяться за ум. Или отправиться к нему — он приглашал.

— Прошу тебя, Сузи, не драматизируй. Попытайся меня понять. Ведь речь идет о благородном и справедливом деле. Отступить теперь — трусливо и нечестно. Я этого не хочу. И не могу.

— Посмотри на себя в зеркало, ложась спать, — посоветовала она. — Глаза горят как у больного, вокруг темные круги, весь побелел как мел. Похоже, ты на грани срыва.

Вместо редакции тебе нужно завтра к врачу.

* * *

— Пожалуйста, успокойтесь, говорите не торопясь и расскажите все по порядку, — просил инспектор Михельсдорф Зигелинду Зоммер, единственную свидетельницу нападения на Хелен Фоглер. — Не отвлекайтесь от сути, и опишите только то, что сами видели и слышали.

Зигелинда Зоммер почувствовала себя невероятно важной персоной, раз Михельсдорф желает получить от нее показания и даже «просит о сотрудничестве». И потому еще, что с ней полиция встречается уже повторно. Вначале — на месте происшествия, а теперь даже прислали к ней домой! Прежде всего она сварила себе и Михельсдорфу вполне приличный кофе и только потом начала рассказывать.

Инспектор спросил:

— Как бы вы объяснили эту историю самой себе? Могло это быть что-то вроде иллюстрации к старой пословице «Милые бранятся — только тешатся»? Нет? Или это был несчастный случай: например, она споткнулась, он упал на нее? Или просто стечение обстоятельств? Может, он хотел ее предупредить, задержать и при этом неумышленно ее ранил?

— Как вам это в голову пришло?! — воскликнула фрау Зоммер. — Это точно было нападение. Тот бандит выскочил за ней из машины и набросился, и давай молотить, и давай душить…

— Значит, сознательное применение грубого насилия? — ободряюще подсказал криминалист.

— Разумеется! Не будь там меня, этот ублюдок ее прикончил бы. Это уж точно.

— Попытайтесь мне его описать. Я знаю, что вы уже пробовали, но придется повторить еще раз. Потому что можете вдруг вспомнить какую-нибудь мелочь, которая нам поможет. Ну как?

— Ну ладно, он был не выше меня, где-то метр шестьдесят пять. И довольно стройный, можно даже сказать тощий.

И лицо бледное, но это могло быть от освещения на улице. Оно там ни к черту. Он что-то выкрикнул, но я не разобрала. Потом как зарычит и давай молотить ту бедняжку! А я егр — зонтиком, зонтиком!

— Да, вы отважная женщина, — признал Михельсдорф, допивая кофе. — Завтра утром мы вас отведем в полицай-президиум и покажем фотографии. Возможно, вы его опознаете.

* * *

Из показаний шофера Пауля Шмитке о его коллеге Хансе Хесслере, шофере Анатоля Шмельца:

— Мы, шофера, знакомимся, когда подолгу торчим без дела — ждем своих хозяев. Возим-то «шишек», как у нас говорится. На всякие заседания и собрания, ну и встречи всякие, но и пивка попить и еще кое-чем заняться — тоже. Они не могут пропустить презентации — а мы их ждем часами, днем и ночью, пока напрезентуются.

Чтобы убить время, слушаем радио, иной раз перекинемся в картишки, в «очко» в основном. Так вот Хесслер, что возит доктора Шмельца, с нами никогда не играет. И не треплется, и не пьет, и не играет в карты. Помешался на книжонках по эксплуатации всех мыслимых марок автомобилей. Вечно их читает и перечитывает, да еще иногда технические журналы.

Оно-то и для нас неплохо. Если у кого из наших проблемы с машиной, Хансик всегда поможет — нет такого, что он не мог бы исправить. Знает все. Но такого друга мне и даром не надо.

* * *

Инспектор Михельсдорф вернулся в управление раньше своего шефа и без определенной цели стал копаться в картотеке. Картотека эта была шедевром криминальной науки. Ее задумал, пробил и воплотил в жизнь начальник полиции нравов комиссар Кребс. Все возможные преступления, совершенные против нравственности, были наиточнейшим образом описаны и с помощью особой системы распределены по тридцати основным группам. Место и род преступления, побои, удушение, попытка убийства, была ли жертва объектом преследования и домогательств, и тому подобное. Были там описаны и классифицированы такие признаки, как внешность и голос преступника, часто употребляемые выражения, возможные дефекты речи и даже тон обращения к жертве. Дальше — вид ранений, причиненных жертве: голова, грудь, живот, бедра, половые органы. И все в мельчайших деталях.

— Отличная штука, — с уважением заметил Михельсдорф, когда вошел Кребс. — Я люблю с ней работать, и обычно это помогает. Надеюсь, поможет и по делу Хелен Фоглер.

— Полагаете, вы что-то нашли?

— Я нашел два случая, имеющих много общего с нападением на Малингерштрассе. Это дела о трупе на газохранилище и трупе на стадионе. Они схожи по выбору места преступления — отдаленный район, глухая улица без движения транспорта, малонаселенная. Далее, во всех случаях у преступника большой и тяжелый автомобиль, который один из свидетелей определил как «представительский». И наконец, сам способ нападения. Преступник всегда выбрасывал жертву из машины, преследовал и забивал до смерти.

— Видите ли, дорогой коллега, — осторожно заметил Кребс, — хотя это и любопытно, но, боюсь, недостаточно. Только три фактора из бесконечного множества, сопровождающих каждое преступление. Чтобы продвинуться дальше и добыть доказательства, пригодные для суда, нам нужно гораздо больше.

— Но на этот раз жертва выжила и может навести на след преступника. Разрешите мне этим заняться?

— Я вам дам добрый совет. Действуйте исключительно осторожно, ничего не пропустите, но и ничего не форсируйте, — сказал Кребс, не глядя на подчиненного, немало удивленного этим.

— Но я могу допросить эту Фоглер?

— Это, пожалуйста, оставьте мне, — решил Кребс.

* * *

— Хельга, у кого могут быть спрятаны его заметки? — спросил Вольрих вдову Хайнца Хорстмана.

— Во всяком случае, у меня их нет, — раздраженно ответила та.

Они только что завершили свой «праздник любви», длившийся всю ночь. Хельга еще валялась на раздрызганной постели, Вольрих, стоя в дверях ванной, причесывался расческой Хайнца Хорстмана. До этого он вылил на себя изрядную порцию туалетной воды покойного, чтобы освежиться. Потом оглядел себя в зеркале с самоуверенной ухмылкой победоносного самца и снова повернулся к Хельге.

— Если они попадут в чужие руки, наплачемся мы оба.

— Но у меня только то, что оставалось в квартире, — объяснила Хельга. — Ты же знаешь, последнее время он появлялся здесь только время от времени, переменить белье да поспать пару часов — не со мной, разумеется, — и снова исчезал без единого слова. Работал по большей части в редакции.

— В его письменном столе действительно ничего нет, я все уже просмотрел. — Теперь Вольрих разглядывал в зеркале нагую Хельгу. Выглядела она как слегка помятая кукла. — Говоришь, в основном он работал в редакции? Но куда еще он мог направиться, где еще мог работать и спрятать свои бумаги?

— Ну, у кого-нибудь из друзей.

Вольрих небрежно бросил расческу Хорстмана в раковину и обернулся.

— Разве у Хайнца могли быть друзья? Ты кого-нибудь знаешь?

— Да, он дружил с Лотаром, — ответила Хельга.

— Ты это серьезно? Он мог найти общий язык с Лотаром, самым бездарным писакой в редакции? — Вольрих не мог этого понять. — Ведь это такой никчемный тип! Развлекается тем, что собирает фарфоровые фигурки, игрушки и музыкальные шкатулки!

— Ну, Лотар не так уж плох. Не думай, им случалось вдвоем и погуливать, притом прихватывали каких-нибудь секретарш из вашей редакции. И, как я понимаю, умели тех заговорить и получить все, что хотели.

— Если это так, то худо наше дело, — сказал перепуганный Вольрих. — Нужно что-то предпринимать, и немедленно. Только что?

— Уверена, ты что-нибудь придумаешь, — подбодрила его Хельга.

* * *

Беседа Карла Гольднера с ассистентом фон Готой около четырех часов утра в воскресенье, когда, посетив не менее пяти различных заведений, они бросили якорь в маленьком баре на Бриннерштрассе, неподалеку от «Одеона»:

Гольднер: Что мне еще рассказать, чтобы удовлетворить вашу жажду знаний, многоуважаемый друг? Чем еще может журналист удивить криминалиста? Визитом на спектакль «Комедия дель аморе-2000», в котором наездница принуждает своего жеребца к совокуплению? Или вам больше по душе «Лолита-клаб», куда имеют доступ только члены со своим ключом и где стриптизерка проделывает это с псом?

Фон Гота: Ну вы же - знаете, зачем я здесь, Гольднер.

Гольднер: Да, чтоб меня расспрашивать.

Фон Гота: Не только. Чтобы вы помогли мне разобраться в этих джунглях.

Гольднер: Но вы не хуже меня знаете, что никакое преступление нельзя объяснить единственным мотивом. Оно всегда запутано в густую сеть различнейших причин, позывов и зависимостей. И искать его надо между тягой к успеху и провалом, на грани страстного желания и болезненных извращений или, как в этом случае, в единстве криминальных и сексуальных мотивов.

Фон Гота: Вы имеете в виду Шмельца или Вардайнера?

Гольднер: Возможно, обоих.

* * *

— Хансик, я за тобой послал, чтобы ты мне помог, — около пяти утра жаловался Анатоль Шмельц своему наперснику. — Хочу домой!

— Конечно, хозяин, — заверял его Хесслер. — По какому адресу на этот раз?

— К моей жене, — решил Анатоль. Полностью одетый, он опять лежал на гостиничной постели, словно исчерпав последние силы.

Хансик ничуть не удивился.

— Через четверть часа машина будет подана. Я тем временем уведомлю хозяйку по телефону о вашем приезде.

— Прошу, скажи ей, что мне нехорошо.

До озера Аммер в ранние утренние часы от центра Мюнхена было сорок минут езды. Все это время Шмельц лежал как неживой на заднем сиденье. Встал, когда уже были на месте, на берегу озера у Хершинга. В усадьбу Шмельцев вели декоративные кованые ворота в стиле XVIII века, за которыми видны были густые ряды кустов, вершины деревьев, широченный газон и сама вилла — загородный дом верхнебаварской архитектуры, одним своим видом вызывавший ощущение солидности, безопасности и уюта.

У ворот уже ждала, завернувшись в тяжелую шубу, Генриетта Шмельц. В свете автомобильных фар ее лицо светилось узким белым пятном. Анатоль открыл дверцу и воскликнул:

— И вот я у тебя, где так давно не был!

— Ты, как всегда, вовремя. Мне тоже нужно поговорить с тобой.

* * *

— Я чувствую, наступило затишье перед бурей, — пророческим тоном заявил директор «Мюнхенских вечерних вестей» Бургхаузен.

— У меня голова от забот лопается, как подумаю, что нас ожидает в ближайшие дни, — поддакнул Замхабер, заместитель шеф-редактора.

Они сидели за угловым столиком в подвальчике ресторана «Дунай» и беседовали с глазу на глаз. Была половина шестого утра. Мюнхенские гуляки, захаживавшие с утра пораньше опохмелиться, предпочитали верхние залы.

Бургхаузен продолжал:

— Завтра — нет, собственно, уже сегодня, — ну, в воскресенье вечером в редакции будут готовить номер за понедельник. Меня, к сожалению, не будет, срочно нужно в Гармиш. Там будет заседание кредитного союза, а я — член правления.

Замхабер, чье одутловатое лицо под утро походило на мешок с водой, спросил заискивающим тоном:

— Что, как вы полагаете, я должен предпринять, если Вардайнер действительно решится… Предостеречь его, стараться убедить или открыто пригрозить?

— Ни в коем случае, — покачал головой Бургхаузен. — Не забывайте, мы объективная демократическая газета, где каждый может изложить свои взгляды. Пусть Вардайнер делает то., что считает нужным. Нам с вами нельзя упускать только одного: чтобы за свою публикацию на страницах нашей газеты отвечал только он. Все остальное решится само собой — включая то, что его функции, возможно, придется передать другому.

* * *

Из записок комиссара криминальной полиции в отставке Келлера:

«Разумеется, в нашей работе существуют испытанные методики и проверенные подходы. Но они не всегда помогают. Ни один криминальный случай — а тяжкие преступления тем более — не похож один на другой. На практике это означает, что всегда приходится начинать сначала, словно впервые сталкиваясь с преступлением. Поэтому так важно, чтобы у криминалиста было достаточно терпения и энергии.

Преступность не признает никаких правил, у нее всегда новое лицо. Это относится даже к самым примитивным и грубым случаям в истории криминалистики. Так, маньяк-убийца Кюртен имел репутацию милого и весьма любезного соседа. О Барче, убивавшем детей, все говорили, что он прекрасно воспитанный человек. А вот убийца женщин Кристи, кровавый лондонский маньяк, тот вообще был полицейским. Пусть просто постовым, зато историки криминалистики так любят вспоминать об этом…

Я не случайно о них вспомнил. Ведь в полной мере все относится и к «делу Хорстмана». И здесь был спрятан ключ ко множеству его загадок. Тому, кто хочет разобраться в этом, придется действовать по принципу: убийцы могут жить и во дворцах.

И не всегда легко криминалисту смириться с этим. Циммерман — тот может. А вот у Кребса до сих пор проблемы. И если я дошел до этого раньше других, то потому, что большую часть жизни прожил один, с единственным другом — псом. А звери преступлений не совершают. Это прерогатива вершины творения — человека».

* * *

Незадолго до шести Вальдемар Вольрих добрался до квартиры редактора Лотара на Унгерштрассе. Дубасил кулаками в дверь и жал на звонок, пока не добился своего.

Лотар открыл в синем халате, надетом на голое тело, и улыбнулся спросонья, узнав Вольриха. Но тот, довольно грубо оттолкнув его, влетел в квартиру и остановился только в кабинете. Там он вдруг ухмыльнулся, заметив, как в комнате много повсюду полок, витрин и стеклянных шкафчиков с изящными безделушками из дорогого фарфора: фигурками, статуэтками и игрушками из баварского Нимфенбурга, саксонского Майсена, голландского Дельфта, итальянской Флоренции и из Южного Уэльса.

— Что вам угодно? — спросил Лотар.

— Пожалуй, оглядевшись тут, я с удовольствием изобразил бы слона в посудной лавке, — вызывающе заявил Вольрих. — Это мой несбывшийся сон с детских лет.

— Это дорого вам обошлось бы, герр Вольрих.

— Но для кого? — Вольрих многозначительно усмехнулся. — Но об этом потом. А теперь о главном: я послан к вам руководством нашего издательства с приказом выдать все документы, оставшиеся после Хорстмана. Они с юридической точки зрения являются собственностью фирмы.

— Ас чего вы взяли, что они у меня? — осторожно спросил Лотар. — Кто это вам сказал?

— Кем бы он ни был, одно ясно: Хорстман работал здесь, ты предоставлял ему убежище и теперь должен отдать его бумаги!

— Какие бумаги?

Вольрих шагнул к ближайшей полке и с циничной ухмылкой схватил прекрасную, тончайшей лепки фарфоровую фигурку арлекина, раскрашенную нежными красками, изделие Бустелли из Нимфенбурга. Ценой около восьми тысяч марок. Медленно подняв фигурку, он бросил ее… Осколки разлетелись по полу… И с детским наслаждением наступил на них.

Лотар побледнел.

— Вы мне за это заплатите.

— Почему бы и нет? — ответил Вольрих. — Но вначале ты должен дать мне то, что оставил Хорстман. Все его записи, заметки, вообще все, включая распечатки. И чтобы ты не сомневался — здесь много чего можно разбить. И я это сделаю в два счета!

— Ив присутствии свидетеля?

— Откуда тут взяться свидетелю?

Лотар обернулся: в дверях спальни появилась Мария Антония Бауэр, секретарь редакции «Мюнхенского утреннего курьера». Она улыбалась, и в лице ее читалось презрение к Вольриху и радость, что она испортила ему все дело.

Вольрих медленно отступил. Но, еще не закрыв за собой дверь, огорченно и угрожающе крикнул:

— Оба вы ненормальные! Ищете неприятностей на свою голову! Возьмитесь за ум, пока не поздно!

* * *

— Я ужасно устал. — Анатоль Шмельц устремил на жену страдальческий взгляд. — Просто смертельно!

— Знаю. — Генриетта с трудом подавила вспышку недовольства. — Ты всегда до смерти устал, когда хочешь избежать разговора со мной. Но сегодня можешь не разыгрывать спектакль, я тебе не поверю!

— Весь свет сговорился против меня, — плаксиво жаловался тот, — никто не хочет дать мне хоть капельку покоя!

Они сидели лицом к лицу в гостиной виллы на озере Аммер в окружении собиравшейся годами дорогой обстановки, сочетавшей тонкий вкус с деревенской основательностью. Но Анатоль Шмельц не замечал окружения, в котором очутился. С обиженным видом взирал на жену.

— Человек ищет тихой пристани — и что находит?

— Женщину, которая не желает больше жить с тобой.

— Ну постой, тебе что, плохо живется? — заныл Анатоль. — У тебя есть все, что душе угодно. И признай, я очень великодушен. Чего еще ты можешь хотеть?

— Развода. — Она старалась преодолеть возбуждение и держать себя в руках. — И приличное обеспечение для меня и нашего сына. Я хочу сама воспитывать Амадея. Не могу больше видеть, в кого он превращается под твоим влиянием.

— Господи, да я делаю для него все, что только можно!

— И только портишь его и губишь!

— Ведь я люблю его! — с деланой экзальтацией воскликнул Шмельц.

— Да, и в знак своей любви купил ему холостяцкую квартирку в Швабинге, подарил спортивный автомобиль, даешь карманных денег больше, чем платишь своим редакторам, — и все для восемнадцатилетнего парня!

— И что, по-твоему, плохого, что я стараюсь дать ему все, чего недоставало мне в его возрасте?

— Ты знаешь, что он гомосексуалист?

— Ну и что такого? Как будто мы живем в средневековье, — не унимался Шмельц. — И если на то пошло, знаешь, почему, по Фрейду, молодые люди становятся гомосексуалистами? От недостатка материнской любви!

— Знаю, ты способен на любую гадость. Взялся за Фрейда, которого в жизни не читал, лишь был бы повод меня упрекнуть. Измышляешь одну ложь за другой и пытаешься разыграть свой обычный номер — роль милого, заботливого и порядочного человека, которого никто не понимает и каждый старается обидеть!

— Я всегда старался…

— А я, Анатоль, не понимаю, как я могла столько лет сносить эти твои надутые фразы и позы, за которыми ты скрывал свои равнодушие и пустоту. Но теперь с этим будет покончено. Из-за Амадея!

— А как это ты конкретно представляешь? — осторожно поинтересовался Анатоль.

.— Поручу своему поверенному подать ходатайство о разводе, — спокойно сказала она, — и буду настаивать на твоей вине. Потому что только так Амадея присудят мне…

— Но, Генриетта, это же абсурд! Парню восемнадцать лет, и он сам может решить, с кем желает жить. И сразу могу тебя заверить — решит он в мою пользу. И кроме того, как ты собираешься в суде доказывать мою вину?

— В моем распоряжении достаточно доказательств. Я собирала их постепенно.

— Откуда?

— От одного из редких настоящих друзей, от Хайнца Хорстмана.

— А ты знаешь, что он погиб? — Шмельц прикрыл глаза.

— Нет! — в ужасе воскликнула она. — Это невозможно!

— Он мертв, — повторил Анатоль, не подавая вида, что его взяла. — Попал под машину. Говорят, несчастный случай.

— Послушай, Анатоль, — после долгого молчания заметила Генриетта. — Ведь смерть Хорстмана…

— Мне очень жаль его, — торопливо перебил Шмельц. — Он был лучшим репортером и моим другом!

— Каким там другом! — тихо сказала она. — Тебя он презирал!

— Меня презирают все кому не лень, ты в том числе, — поморщился он.

— У Хорстмана была одна цель — рассказать всю правду о тебе. О твоей низости и продажности. И делал он это не только ради меня. Если кто и был по-настоящему тебе опасен — так это он!

— Не вздумай говорить кому-нибудь об этом! — вскричал Шмельц, едва не становясь на колени. — Тебе и в голову такое не должно приходить!

— Я говорю только то, что думаю, — заявила его жена. — Я тебя знаю. Если кому-то и на пользу смерть Хорстмана, так это в первую очередь тебе!

Глава V

Мюнхен воскресным вечером. Зима понемногу идет к концу, мороз стоит уже только в горах, над городом нависли тяжелые серые тучи. Идет снег с дождем.

Тихо и спокойно в Швабинге. Кажется, всех утомил безудержный ночной разгул. С вокзала постепенно расползлись последние пьяницы, закрытые забегаловки выдыхают на улицу тяжелый перегар.

На масленицу в воскресенье приличные граждане отсыпаются. Кто-то уехал в горы и там теперь зевает в очередях на подъемник. Редкие ханжи выбрались на раннюю мессу в полупустых кирхах.

Центр города словно вымер — на улицах ни души, только тысячи припаркованных машин (один бывший мюнхенский бургомистр сдержанно назвал их «жестяными священными коровами нашей цивилизации»). Впечатление вымершего города усиливается тем, что, кроме священников, мусорщиков, нескольких торговцев съестным и аварийных служб, никто не работает. В полной боевой готовности только полиция, особенно криминальная.

В здании полицай-президиума, в одном из множества кабинетов третьего этажа, завершал свои дела комиссар Циммерман. Ровно в девять он встретился с ближайшим помощником инспектором Фельдером, чтобы обсудить достигнутые результаты в расследовании смерти Хорстмана. Фельдер к этой встрече приготовил все бумаги. В папке «А» — рапорты с места происшествия, материалы о жертве, свидетелях и собранных на тот момент вещественных доказательствах. Папка «В» предназначалась для грядущих следственных действий: протоколов обысков, списков конфискованных вещей, ордеров на арест. Но пока что она была пуста. В папке «С» — список подозреваемых и план дальнейших действий. После двадцати четырех часов работы в папке лежало с полсотни листов. В папке «Д», предназначенной для материалов вспомогательных расследований, тоже почти ничего не было. И, наконец, папка «Е», где должны были храниться материалы средств массовой информации, телефонограммы и прочая текущая корреспонденция, тоже оставалась пустой.

Фельдер заметил:

— Мне кажется, пока мы чертовски мало знаем.

* * *

Полицай-президиум, 9.38. Разговор советника Хедриха с комиссаром Циммерманом:

Хедрих: Ночь прошла относительно спокойно.

Циммерман: Да, ничего существенного не произошло.

Хедрих: Как продвигается дело Хорстмана?

Циммерман: Не очень. Но одно мне ясно: искать нужно в таких местах, где кишат фраки и белые бабочки.

Хедрих: Значит, в ближайшее время вам понадобятся люди.

Циммерман: Пока еще нет, постараемся справиться сами. Но вот в таких случаях всегда предпочтительно обойтись без лишней спешки. Или на нас кто-то давит?

Хедрих: Угадали. И не кто иной, как генеральный прокурор доктор Гляйхер. И от него не избавиться.

Циммерман: Переправьте его на меня.

Хедрих: Милый Циммерман, я давно это сделал. Но когда он до вас доберется, вам или кому вы там поручите, придется рассказать все, что он захочет. А вы знаете — хочет он всегда слишком многого.

Циммерман (без особого восторга): Как-нибудь справлюсь.

* * *

Разговор комиссара Кребса с инспектором Михельсдорфом. 9.57:

Михельсдорф: Вот данные по Хелен Фоглер, частично — из нашей картотеки, но с новыми дополнениями. Хотите послушать?

Кребс: Будьте любезны.

Михельсдорф: Хелен Фоглер, двадцать пять лет, отец — чиновник управления шоссейных дорог в Мюнхене, мать умерла при родах. Воспитывалась у тетки, сестры отца. Закончила частную церковную школу с приличными оценками почти по всем предметам, кроме математики, физики и химии. В шестнадцать забеременела. И повела себя довольно необычно. Отказалась назвать отца ребенка, как ее ни уговаривали, — ведь было подозрение на изнасилование. Вкупе со слабым здоровьем это было бы достаточным основанием для оправданного и вполне легального аборта. Но она оставила ребенка, настаивая, что вырастит Сабину одна. Попыталась подыскать работу на неполный день. Отец помогал ей по мере сил. До сих пор она получает от него каждый месяц полторы-две сотни марок. Работала продавщицей в универмаге, билетершей в кино, официанткой в нескольких ресторанах и ночных клубах. И при случае подрабатывала проституцией.

Кребс: Вам не кажется, что ей от жизни и так досталось и нам следует ее поберечь?

Михельсдорф: Нет, не кажется. Вы же лучше меня знаете, что у нас не бывает особой мороки с профессиональными преступниками и рецидивистами — их мы всегда сумеем обезвредить. Но зато сколько проблем с людьми, нарушающими закон от случая к случаю, непредсказуемыми в поступках и от того гораздо более опасными. Вроде этой Фоглер, которая не желает нам помочь и упорно молчит.

Кребс: Понимаю, чего вы боитесь. Нападение на Фоглер для преступника закончилось неудачей, и он не успокоится, пока все не повторит и не доведет до конца. Такое случается не впервые.

Михельсдорф (охотно подтверждая): В том-то все и дело! И не только. Мой опыт подсказывает, что такому насильнику важно только повторить и завершить нападение, а на ком — неважно, хоть на ком угодно. Так что под угрозой не только Фоглер. Но она — ниточка, ведущая к преступнику. Она его знает и должна заговорить. Ну так что, нажмем?

Кребс: Попытаемся.

* * *

Полицай-президиум, 10.18. Разговор комиссара Крамер-Марайна, дорожная полиция, с комиссаром Циммерманом и инспектором Фельдером:

Циммерман: Принесли что-нибудь новенькое? Такое, чтоб дух перехватило?

Крамер-Марайн: Ничего подобного. Напротив, должен признаться, что одна вещь, на которую я очень рассчитывал, не вышла. Автомобиль, которым переехали Хорстмана, был поврежден. Я надеялся, что кто-нибудь позвонит — из гаража, с бензоколонки или из мастерской. Но в радиусе ста километров — ни-че-го!

Циммерман: А что если хозяин машины — сам владелец бензоколонки или гаража или один из сотрудников?

Крамер-Марайн: Да, это вполне возможно и заслуживает внимания. Но есть и еще одна надежда. Наш эксперт Вайнгартнер занялся кусочками лака с кузова. Он считает, что это совершенно новый специальный вид покрытия. Если это подтвердится, число подозрительных машин в районе Мюнхена ограничится лишь парой дюжин.

Циммерман: Знаете, в нашей работе мне больше всего нравится, когда эксперт в какой-нибудь тихой лаборатории своими штучками способен доказать вину преступника, которого он в жизни не видел и не увидит. Причем настолько доказательно, чтобы убедить и суд. В сравнении с ним я сам себе кажусь неотесанным болваном, который роется в навозной куче.

* * *

Комиссар Кребс без особого воодушевления копался в бумагах. Порой он что-то записывал, засовывая листок в карман. Для этого была своя система. В левый боковой карман пиджака он клал заметки по делам, которыми он сам занимался, в правый — по другим, не столь важным. В левый нагрудный — выписки из своей собственной картотеки, а в правый — всякие статистические данные, в основном закрытого характера.

Свою секретаршу фрау Ризи он попросил принести собранный в отделе материал о «непрофессиональной проституции». Через минуту первая папка уже лежала у него на столе. Заметив удивление комиссара, фрау Ризи пояснила:

— Михельсдорф предупредил меня, что вам наверняка понадобятся эти бумаги. Потом я принесу следующие.

Кребс благодарно улыбнулся. Годами он боролся за то, чтобы в криминальной полиции работали такие женщины, и к себе в отдел брал их на все более-менее подходящие должности. И результаты были удивительные. Интересно, что сам Кребс совершенно не умел общаться с женщинами и был с ними совершенно беспомощен.

— Есть для меня еще что-нибудь? Фрау Ризи замялась.

— Да, но не знаю, как вам сказать. На моей памяти такого еще не было. К вам посетитель.

— Ко мне? — удивился Кребс. — Кто-то пришел ко мне по делу?

— В том-то и дело, что нет, — подчеркнула секретарша. — В приемной ждет какая-то девочка, на вид лет восьми. Я попыталась расспросить ее — впустую. Узнала только, как ее зовут.

— Сабина? — Комиссар заметно обрадовался.

— Да.

— Пусть войдет!

Сабина Фоглер вошла в кабинет, подошла к вскочившему Кребсу, с интересом оглядела его и подала руку.

— Вы меня помните?

— Ну разумеется, Сабина. Проходи и садись поближе. Я рад, что ты пришла!

— Правда? — серьезно спросила девочка.

— Правда, очень рад! — заверил ее Кребс, не слишком опытный в общении с детьми. — Тебя прислала мама, Сабина?

— Нет, — энергично затрясла она головой. — Мама не знает, что я здесь. Но я подумала, что ей нехорошо, а я никого не знаю, кто мог бы помочь. Кроме вас.

* * *

Из протокола совещания группы по расследованию убийства Хайнца Хорстмана. Полицай-президиум, отдел убийств. Присутствуют: комиссар Циммерман, инспектор Фельдер, фройляйн Дрейер, ассистент фон Гота, инспектор Денглер, обычно занимающийся особыми поручениями начальника полиции, а теперь с пятью другими оперативниками выделенный в помощь Циммерману:

Циммерман: Все, что нам удалось установить до сего времени, только укрепляет во мнении, что речь идет не о несчастном случае, а о том, что Хорстман был убит умышленно. Поскольку на экспертизу уйдет еще пара дней, займемся пока людьми из окружения убитого. У Фельдера есть план.

Фельдер: Хорстман был человеком, так сказать, с большим радиусом действия, и предстоит проверить массу людей. И в их числе сотрудники редакции, те, кем он занимался как репортер, соседи по дому и множество других, с которыми он регулярно встречался: торговцы, кельнеры, дантисты, владельцы гаражей и так далее. Всего девяносто три адреса. Первые сорок семь мы уже проверили.

Циммерман: Нашли кого-нибудь, заслуживающего особого внимания?

Фельдер: Да, по крайней мере троих: Хельгу Хорстман, Вальдемара Вольриха и еще некоего редактора Лотара, который, похоже, был единственным близким другом покойного.

Циммерман: Все девяносто три адреса с этой минуты переходят к коллеге Денглеру и его людям. Только прошу вас, информируйте меня, как только что-то обнаружите.

Денглер: Будет сделано!

Фельдер: Хотел бы еще напомнить, что фрау Хорстман вместе с Вольрихом до сих пор не имеют алиби на критическое время — время убийства.

Циммерман: На это особо не рассчитывайте. Вольрих может быть кем угодно, только не импульсивным психом. Он никогда ничего не сделает, не просчитав все наперед и не обезопасив себя. Это не значит, что рано или поздно мы не припрем его к стене. О нем я позабочусь сам. А вы, Фельдер, пожалуй, займитесь Лотаром. А как дела у вас, коллега Дрейер?

Дрейер: Я предложила бы обратить внимание на трех женщин из окружения Хорстмана. Имею в виду Сузанну Вардайнер, Генриетту Шмельц и Ингеборг Файнер. То, что я выяснила о них, есть в деле. Теперь две группы наших следят за Сузанной Вардайнер и Генриеттой Шмельц. А Файнер я займусь сама.

Циммерман: Согласен.

Фон Гота: А чем заняться мне?

Циммерман: Вы, дорогой друг, наше секретное оружие, которое мы используем в так называемом высшем свете. Вот ваша главная роль.

Денглер (новый член команды, человек с большим опытом и способностями в сыскном деле): Хотел бы обратить внимание еще на одну задачу, стоящую перед нами. Речь о месте происшествия — этой чертовой Нойемюлештрассе. Что там делал Хорстман? К кому направлялся? С кем там встретился перед смертью или хотел встретиться, но не успел?!

Циммерман: Согласен, это важно, и нужно выяснить. Вы проверьте адреса в том квартале и не забудьте сокращения «Фри» из блокнота Хорстмана.

Денглер: Я уже начал над этим работать. Это «Фри» могло быть сокращением от имени или названия улицы в том районе.

Циммерман: Так что займитесь этим, и побыстрее. И с этой минуты, дорогие коллеги, для нас не существует никаких плановых сроков, графиков совещаний и субординации. Все, что только найдете, немедленно сообщайте мне.

Да, с этой минуты Циммерман начал сплетать из нитей сеть, в которую должен попасться убийца.

* * *

Комиссар Кребс вышел на улицу, держа малышку Сабину за руку. Остановив такси, назвал адрес на Унгерштрассе. Заплатил и не напомнил о квитанции — не счел поездку служебной.

Сабина открыла дверь ключом, болтавшимся на цепочке вокруг шеи, и вбежала в квартиру:

— У нас гость, мамуля!

Хелен Фоглер лежала в постели и выглядела неважно. Кребс, приоткрыв дверь спальни, сказал негромко:

— Меня привела Сабина. Она считает, что вам плохо. Хелен села.

— Невозможный ребенок! — И Сабине — нежно: — Прошу тебя, оставь нас одних.

— На четверть часа, — с необычайно серьезным видом согласилась Сабина. — Я пока порисую. А потом я тоже хотела бы поговорить с комиссаром. — Увидев, что Кребс кивнул, успокоилась и вышла.

— Вы на самом деле пришли только из-за нее? — недоверчиво спросила Хелен.

— Рад вам помочь, если вы не против.

— Значит, вы собираетесь продолжать вчерашний допрос?

— Нет, — дружелюбно улыбнулся Кребс, — надеюсь, вы все расскажете сами.

Хелен покачала головой и решительно заявила:

— Вам я верю, а себе — нет. Не верю, что есть смысл жить дальше.

— Вы боитесь?

— И это тоже, — тихо созналась она. — Вчера вечером боялась смертельно. А сегодня испытываю только безнадежность, безысходность и унижение. И одно-единственное я знаю точно: я не могу так больше. Хочу покончить с этим и стереть все из памяти.

— Знаете, по-человечески я вас понимаю, — задумчиво произнес Кребс, — но я-то полицейский. И потому не могу оставаться в стороне. Я должен вам помочь — даже если вы этого не хотите.

* * *

Из рапорта генерального прокурора доктора юриспруденции Гляйхера:

«Взаимодействие между прокуратурой и полицией можно оценить как вполне удовлетворительное. Это в первую очередь заслуга прокуратуры, оказывающей полиции полное доверие на основании убеждения, что та в своей повседневной деятельности полностью чтит требования закона и действует в интересах порядка и закона.

Полагаю, однако, и на основе своего богатого опыта сотрудничества с полицией имею на это право, что это взаимодействие было бы гораздо эффективнее, будь расследование важнейших дел в большей степени сосредоточено в одних руках. Чтобы не случилось, как в случае смерти журналиста Хорстмана, где расследование вели параллельно несколько групп, и только позднее, в этом случае даже слишком поздно, дошло до координации их деятельности. Это привело в результате к прискорбным последствиям».

* * *

Анатоль Шмельц в то утро вернулся в «Гранд-отель», сказав портье:

— Кто бы меня ни спрашивал, меня нет. И вы не знаете, где я. Но если захотят что-то передать — пожалуйста, только все запишите.

Как следует отоспавшись, он уже за полдень заказал в номер обильный завтрак: овсянку, яичницу с ветчиной, жареные колбаски, тушеные почки, джем, печеные груши, тосты и чай. Обслуживал его Хансик Хесслер.

Шмельц, накинув длинный халат из черного шелка, в тишине и покое отдал завтраку должное. Лицо его дышало покоем. Приступая к почкам, он вдруг заявил:

— Разумеется, его смерть потрясла меня. Но, с другой стороны, кто бы мог подумать, что именно он, для кого я столько сделал, отблагодарит меня тем, что начнет собирать компрометирующие меня материалы?

— Ничего страшного, людям свойственна неблагодарность, — констатировал Хансик, преданно взирая на Шмельца. — Но, по счастью, он вовремя умер. Я считаю, он это заслужил. Вам не кажется?

* * *

Мартин Циммерман добрался домой в половине первого. Он всегда по мере сил пытался хотя бы два часа воскресного обеда проводить с семьей. Часто это удавалось при весьма драматических обстоятельствах, иногда — ив интервале между двумя убийствами.

Жена его Маргот и сын Манфред поздоровались с ним довольно холодно. Циммерман сделал вид, что не замечает этого, старательно пытаясь играть роль главы семьи. Он даже изобразил удивление, когда из кухни вынесли жаровню со свиной печенкой, хотя и ел ее по очереди с клецками дважды в месяц.

— Ты что-то неважно выглядишь, — с отцовской заботой заметил он сыну.

— Ну ты тоже не похож на отдыхающего, — ответил тем же Манфред.

— Работы выше головы, — пояснил Циммерман. — А как у тебя дела? Ты, видно, очень занят, раз дома почти не показываешься? Завел подружку?

— Дружка.

— Тоже неплохо, — не поперхнулся Циммерман. — У вас общие интересы?

— Я же сказал, — подчеркнул Манфред, — что завел друга.

— А я все слышал и понял, — все еще сдерживал себя Циммерман. — И чем вы заняты еще, кроме вашей дружбы?

— Стараемся по мере сил не упустить ничего.

— Что именно?

— Все, что следует пережить в нашем возрасте, — сказал Манфред. — Знаешь, отец, мы поняли, что темп жизни изменился, что изменилось все на свете, что жить, как вчера, сегодня не годится.

— Ну тут я с тобой не согласен! — возразил Циммерман, наливая пиво себе и сыну. — Вполне возможно, что мир меняется снаружи, что шар земной еще гуще зарастает сплетениями дорог, что башни из бетона и стекла совсем закроют горизонт, что полчища автомобилей заполнят все уголки планеты. Но разве изменится человек? Станет ли он другим? Что будет с ним, со всеми его сильными и слабыми сторонами?

— Придется тоже измениться, научиться иначе мыслить и действовать, если захочет выжить — придется без разговоров подчиняться прогрессу, и вообще…

— Люди не меняются, — грустно заметил Циммерман. — Их не изменили три тысячелетия нашей цивилизации. По своей работе я знаю одно: в любые времена люди убивали друг друга по все тем же причинам и все с той же жестокостью.

— Ты мыслишь только с точки зрения преступлений и трупов и иначе уже не способен. — Сын сказал это почти сочувственно.

— Трупы, мой милый, — это та реальность, которая больше всего доказывает абсурдность жизни в нашем мире. Ведь убийства — результат поступков людей, живущих среди нас.

— Это мнение полицейского, — презрительно и непреклонно заявил Манфред, — которое я не могу принять, хотя этот полицейский — мой отец.

* * *

Петер Вардайнер поглощал устрицы, поставленные фирмой «Боттнер», — отборные экземпляры, не слишком крупные, но чудные на вкус. Не то чтобы он слишком наслаждался лакомством — его меню составляла фрау Сузанна, следившая, чтобы он не растолстел и не перегружал сердце. А устрицы, она считала, прекрасно усваиваются, содержат много фосфора и улучшают кровообращение.

— Иногда я себя спрашиваю, почему ты со мной так позишься? Особенно последнее время?

— Можешь выбрать любое объяснение, например, что я тебя люблю.

— Если бы я мог все объяснить этим… — с некоторым усилием усмехнулся Вардайнер. — Только что-то мне мешает. Был же некий Хайнц Хорстман…

— Но, Петер, он-то тут при чем?

— При том, что смог собрать множество материалов, Сузи, и о тебе тоже. В связи со Шмельцем. Ты об этом не знала?

* * *

Воскресным утром редактор Лотар никак не мог расстаться с секретаршей Марией Антонией Бауэр. Весьма скудно одетые, они сидели, прижавшись друг к другу, в огромном кресле, наслаждаясь завтраком, который любовно приготовил Лотар.

Мария Антония, она же Тони, попивала убийственной крепости кофе.

— Боюсь, он наделает нам неприятностей.

— Ну, тут и мы можем задать им жару. Они даже понятия не имеют как!

— Но у них больше возможностей!

— Это только так кажется, — беззаботно махнул рукой Лотар. — Просто они воспользуются тем, что мы на них работаем. Но выгнать нас можно только раз, да и то вряд ли они решатся.

— Ну да, надейся, — скептически фыркнула Тони.

— Знаешь, этот Вольрих, как охотничий пес, должен был пронюхать, где бумаги, которые собрал Хорстман. Думали, они у меня. Но где они на самом деле — моя забота. Что касается тебя, стой на своем: Хорстмана ты практически не знала, его у меня никогда не видела и даже не знала, что мы были друзьями. Ты просто спишь со мной — и все. Ни слова больше. Остальное я беру на себя.

* * *

Беседа ассистента фон Готы с греческим журналистом Василисом В., происшедшая во время командировки фон Готы в Афины:

Василис В.: Я говорю немного по-немецки, поэтому время от времени подрабатываю гидом с немецкими туристами. Одним из них был и Хорстман. Но он оставил неприятное впечатление. Совсем не интересовался, как остальные, нашими памятниками истории и культуры, не замечал успехов, которых наши власти добились в последнее время. Зато с удовольствием раскапывал отдельные недостатки, хотя, понятно, это были единичные и нетипичные явления. Поскольку я в известной мере отвечал за его поведение, меня, конечно, беспокоил его подход к изучению Греции.

Фон Гота: Вы сообщали об этом куда-нибудь?

Василис В.: Ну что вы! Я только предупреждал Хорстмана. Еще я высказал свое беспокойство доктору Шмельцу, начальнику Хорстмана, который в то время совершенно случайно тоже оказался в Афинах. Но он, в отличие от Хорстмана, находился у нас по чисто личным мотивам.

Фон Гота: Таким мотивом, очевидно, была Мария К.?

Василис В.: На это и вам ответить не могу. Но уверяю, Хорстман сумел за короткий срок устроить жуткий скандал.

Фон Гота: Хорстмана арестовала ваша полиция… Кто ее вызвал?

Василис В.: Во всяком случае, не я.

Фон Гота: А кто тогда? Мария К. или сам доктор Шмельц?

Василис В.: Не знаю.

Фон Гота: Но вы не исключаете, что тут замешан доктор Шмельц и что ему удалось с помощью греческой полиции обезвредить Хорстмана в Афинах?

Василис В.: Послушайте, я не сумасшедший. Жить мне еще не надоело, и корчить из себя героя не хочу. Так что не ждите от меня ответов на подобные вопросы.

* * *

Вначале комиссару Кребсу пришлось помочь Сабине с уроками. Только потом она позволила ему, и то в знак благодарности, нарисовать флюоресцентной краской несколько кругов в альбоме для рисования.

— Хорошо у вас получается, — признала Сабина.

— Я рад, что тебе нравится.

— Я люблю, когда кто-нибудь со мной занимается, — неожиданно серьезно сказала Сабина, — только у мамы для меня вечно нет времени.

Хелен Фоглер тем временем встала, вымыла лицо холодной водой, причесалась и надела простое платье. Теперь она выглядела приличной и привлекательной молодой матерью, живущей в нормальном ухоженном доме.

— Оставляю вас одних, — заявила Сабина, когда мать вошла в комнату, — а я пока нарисую что-нибудь для комиссара Кребса. Наверное, деревенский домик с садиком, с коровой и собачкой. — И она исчезла.

Хелен подсела к Кребсу.

— Поймите меня правильно. Я никогда не приводила домой никого из… из клиентов. Из-за Сабины.

— Я вас об этом не спрашиваю, — возразил Кребс.

— Неважно, я все равно думала о ваших словах. Вам нужно одно: чтобы я вам рассказала все подробности о человеке, напавшем на меня.

— Вы правы, мне хотелось бы этого.

— Но тем самым я дала бы вам в руки улики на человека, который способен на все. Могу себе представить: вначале меня допрашивают в полиции, потом я — свидетель в суде… Это уничтожит меня, и Сабине тоже ничего хорошего не сулит. Или считаете, я не права?

— Нет, так я не думаю, — возразил Кребс. — Но могу обещать вам: мы сделаем все, чтобы этот человек не причинил вам вреда.

Она задумчиво взглянула на него.

— Но я-то смотрю вперед. Я обвиню этого человека, он попадет вначале к вам в руки, потом в суд и, вероятно, будет осужден. Но через некоторое время он снова выйдет на свободу — и сведет со мной счеты.

— Не исключаю, — открыто признал Кребс, — однако…

— Поймите, — тактично, но решительно перебила Хелен, — мы с дочерью хотим жить спокойно. И ничего больше мне не надо.

* * *

По воскресеньям во второй половине дня редакторы всех мюнхенских газет являлись на работу, чтобы готовить номер на понедельник.

Оба завзятых конкурента — и «Мюнхенский утренний курьер», и «Мюнхенские вечерние вести» — все место на первой полосе отдали некрологам Хорстману.

В «Мюнхенском утреннем курьере» Тириш распорядился подготовить прочувствованную статью, пестревшую оборотами вроде «невосполнимая утрата», «глубочайшее сочувствие», «безмерная печаль», «прискорбное несчастье».

— Этим заняться должен Лотар, такое по его части! Петер Вардайнер думал так же. В статье следовало высоко

оценить журналистский талант Хорстмана, упомянуть о развитом чувстве долга и поставить вопрос, не стал ли он жертвой сил, которым его принципиальность стала поперек горла.

— Этим пусть займется Фюрст — и с чувством!

* * *

После обеда комиссар Циммерман сделал еще одну попытку найти с сыном общий язык.

— Значит, ты думаешь, отец тебя совсем не понимает?

— Нет, — сказал Манфред, — ты полицейский бюрократ и не в состоянии понять думающих иначе.

— Не хочешь все-таки еще разок попробовать? — примирительно спросил Циммерман.

— К чему? — воскликнул Манфред. — Мы слишком разные люди. Ты консерватор и диктатор, я за свободу и прогресс.

И тут Манфред встал и удалился. Циммерман вдруг почувствовал страшную усталость, его клонило в сон.

— Прилягу на часок…

— Вот так всегда. Я тебя вижу, только когда тебе надо поесть и выспаться, — заметила жена. — Тебе не кажется, что для семьи этого недостаточно?

Но Циммерман уже заснул. Он буквально рухнул на диван и спал как убитый. Жена успела вымыть и убрать посуду, и тут в дверь позвонила Ханнелора Дрейер, приехавшая в служебной машине за шефом.

Уже в машине Циммерман решил, что Дрейер будет сопровождать его к Хельге Хорстман, которую он уже предупредил по телефону.

Вдова вышла к ним в легком облегающем брючном костюме. Ханнелору Дрейер она решительно не замечала.

— Почему вы не пришли один? — спросила она с многозначительной и многообещающей улыбкой. — Мы чувствовали бы себя гораздо свободнее.

— Вот именно поэтому я хотел уберечь себя и вас от напрасной траты сил, — спокойно пояснил Циммерман.

Проигнорировав жест, приглашавший его сесть рядом с хозяйкой на диван, Циммерман опустился в кресло. Дрейер осталась в дверях, стараясь казаться незаметной, но Циммерман был уверен, что она ничего не упустит.

— Я рад, — комиссар внимательно оглядел Хельгу, — что вы так быстро примирились со смертью супруга. Выглядите вы отлично.

— А для чего мне прикидываться? — с улыбкой заявила она. — Вы же прекрасно понимаете, убитая горем вдова из меня не получится. Разумеется, Хорстмана мне жалко. Но мужем он мне уже давно не был, и сегодня я чувствую себя совершенно свободно.

— Так что мы можем совершенно свободно поговорить о тех полутора часах вашего отсутствия на балу.

— Мне это не интересно, — решительно заявила она. — Вам нужно — сами и разбирайтесь.

Сжав зубы, комиссар спросил:

— Могу я осмотреть вещи вашего покойного мужа, его одежду, книги, бумаги?

— Не можете, комиссар, пока не обзаведетесь ордером на обыск. А его у вас нет, — с нескрываемой язвительностью заявила Хельга. — Мне очень жаль, но ничем не могу помочь.

— Тогда позвольте сообщить вам кое-что, о чем вы, видимо, не знаете. Если вы будете укрывать от следственных органов улики, которые могли бы помочь раскрытию преступления, то совершите уголовно наказуемый поступок. Это относится и к сокрытию необходимых документов.

— Если я правильно поняла, вы собираетесь прийти снова, — констатировала Хельга. — Только приходите один.

И поскорее, ладно? Сегодня у меня уйма свободного времени. Ведь я не смогу воспользоваться приглашением на Бал наций. Для опечаленной вдовы это неприлично. А люди нынче не так терпимы, как полицейское начальство.

* * *

Разговор комиссара Циммермана с ассистентом Дрейер в служебной машине после визита к Хельге Хорстман:

Циммерман: Есть что-то новое?

Дрейер: Я только убедилась, что моя оценка верна. Фрау Хорстман, по-моему, существо весьма ограниченное. Нет, не то чтобы ей недостает интеллигентности, но явно не хватает сил держать себя в руках, и часто она поступает спонтанно, по настроению.

Циммерман: Я бы сказал иначе. Эта дама — явная нимфоманка, которой пора бы обратиться к врачу, скорее всего — к психиатру. Ведь иногда трудно провести грань между необузданной чувственностью и уголовно наказуемыми деяниями. Но, чтобы было ясно, я не подозреваю ее в соучастии в убийстве мужа, хотя и не вижу алиби на те полтора часа. По-моему, она использовала это время, чтоб развлечься по-своему.

Дрейер: Мне почему-то показалось, что реагировала она слишком спокойно, я сказала бы, отрепетированно.

Циммерман: О, здесь, конечно, рука Вольриха — я им еще займусь. А как ваши успехи?

Дрейер: Я сейчас занимаюсь Ингеборг Файнер. Такая миниатюрная, прехорошенькая девушка. Но пока не могу сказать, какова ее роль в нашем деле. И неясно, как она оказалась в записной книжке Хорстмана.

Циммерман: Все равно не упускайте ее из виду. Уже бывало так, что совершенно незначительные фигуры играли на самом деле ключевую роль. А Хорстман ничего не делал зря. И его блокнот — тому свидетельство.

* * *

Секретарша Петера Вардайнера за каких-нибудь полчаса перепечатала вступительную статью шефа, озаглавленную «Взгляд в пропасть»: первая копия Вардайнеру, вторая — в архив редакции. Оригинал по пневмопочте — в типографию, где он попал в руки Себастьяну Иннигеру.

Иннигер пользовался репутацией идеально старательного сотрудника, готового выполнить любое задание, невзирая на время. Но была одна мелочь, о которой знали только двое. У Себастьяна Иннигера были два источника доходов: такую же сумму, как в «Мюнхенских вечерних вестях», он регулярно получал и от директора конкурента — «Мюнхенского утреннего курьера» — Вольриха.

За этот не облагаемый налогами доход он был обязан ежедневно по телефону сообщать Вольриху, что именно готовится к печати. И в этот вечер ему пришлось не раз посидеть на телефоне.

* * *

— Мы открываем только в шесть, — крикнул сквозь запертые двери Рикки, хозяин дискотеки «Зеро». Его возмущенный тон объяснялся тем, что он понятия не имел, кто стоит под дверью.

— Вы ищете неприятностей на свою голову, — раздался голос снаружи.

И моментально двери открылись, поскольку на крыльце стоял инспектор Михельсдорф. Рикки и смотреть не стал его удостоверение:

— Что вы, что вы, инспектор, я вас сразу узнал. Вы в Швабинге человек известный.

— Что вы говорите? — ухмыльнулся Михельсдорф. — Это может пригодиться, если попрут из полиции. Ну ладно. — Он сунул Рикки под нос фотографию. — Некая Фоглер — ты ее знаешь?

Сложив руки на животе, Рикки попытался сделать вид, что рад бы помочь, но вот беда — ничего не помнит.

— А я ее должен знать?

Михельсдорф отреагировал неожиданно резко:

— Ты что, собираешься со мной дурака валять? Смотри, а то я как следует проветрю твой паршивый курятник, где курят марихуану, а так называемая концертная программа больше похожа на турецкую баню.

— Ну если речь о Фоглер, с той я немного знаком, — заторопился Рикки. — Что вы о ней хотите знать?

— Всего две вещи, — четко потребовал Михельсдорф. — Какие заведения обычно посещает эта особа, кроме твоего? И мне нужны имена ее клиентов, и случайных тоже! Сделаешь список. И не советую о ком-нибудь забыть. Даю тебе пять минут!

Отрывки из трех телефонных разговоров, состоявшихся в воскресенье с 16.05 до 16.15

1. Звонок фрау Циммерман комиссару Циммерману:

Она: Прости, что беспокою. Я хотела только спросить, есть надежда, что ты вечером придешь домой?

Он: К сожалению, нет. Так что вечер планируй сама. Ты ведь это хотела услышать? И насколько я тебя знаю, теперь скажешь, что у тебя на уме.

Она: Звонил Тони (адвокат Энтони Шлоссер, их общий друг детства; на вилле его матери все трое провели золотые годы юности, и это обязывало). Из Аугсбурга приехала его мать и хотела провести со мной вечер. Тони передал тебе сердечный привет.

Он: Передай привет от меня Тони и его матери. Разумеется, ты должна пойти с ними. Куда собираетесь?

Она: На Бал наций, это какой-то чемпионат по танцам в Фолькс-театре. Ты не возражаешь?

Он: Ни в коем случае. Тебе нужно встряхнуться. Вполне возможно, мы там увидимся. Не исключено, что мне придется зайти туда по служебным делам. Желаю хорошо провести вечер!

2. Звонок ассистента фон Готы Генриетте Шмельц:

Фон Гота: Не хочу надоедать, но Гольднер заверил, что вы передумали и согласны меня принять.

Фрау Шмельц: Да, я не возражаю. Вот только не уверена, заинтересует ли вас то, что я скажу. Касается это моего сына Амадея.

Фон Гота: Если позволите, я к вам приеду, и только вам решать, о чем пойдет речь. Сейчас буду.

3. Звонок фрау Сузанны Петеру Вардайнеру:

Сузанна: Ну как дела? Хорошо себя чувствуешь?

Петер: Отлично! На совещании в редакции мне удалось отстоять все свои предложения.

Сузанна: И что, никто не возражал? Тебе это не кажется подозрительным?

Петер: Напротив, Бургхаузен предоставил мне полную свободу. Ему хватает хлопот и без этого — он в отъезде.

Сузанна: Петер, тут нечему радоваться, скорее, надо быть настороже. Боюсь, они сознательно заставляют тебя сунуть голову в петлю.

Петер: Господи Боже, Сузанна, я рад, что ты волнуешься из-за меня, но это уже чересчур. Твоя забота начинает меня утомлять. Займись-ка чем-нибудь другим.

Сузанна: Как хочешь. Меня приглашал в гости Бендер, ну помнишь, тот актер. Что скажешь?

Петер: Опять эти женские штучки? Но я решил, и тебе меня не сбить!

Сузанна: И все же я тебе советую как следует все взвесить. Я буду у Бендера, можешь туда позвонить, но смотри, чтобы не оказалось слишком поздно.

* * *

Шмельц решил навестить одну из своих приятельниц на Тегернзее. Ему захотелось выпить кофе с доктором медицины Марианной Ольмюллер, хозяйкой частного санатория.

Марианна приняла его более чем сердечно. Она относилась к тем двум десяткам женщин, что хранили стопки его лирических любовных писем. Кроме того, Шмельц много лет помогал ей основать и содержать санаторий, который в свое время она создала лишь благодаря ему.

— У тебя усталый вид. — Марианна нежно взяла его за руку, словно щупая пульс.

— Да с женой проблемы, — пояснил он, и казалось, в самом деле для него нет ничего важнее.

— Ну разумеется! — И приятельница поспешила с профессиональной оценкой: — Генриетта — существо нервное, слабое, болезненно истеричное и психически неустойчивое. У нее явно заметны суицидные тенденции.

— Ты могла бы дать такое медицинское заключение, Марианна? — умоляюще взглянул он. — Ведь ты не раз ее обследовала. Особенно последние пару лет, когда у нее появилась тяжелая депрессия на почве климакса. Изложить все это письменно, если понадобится?

— Ну почему же нет, Анатоль? Если нужно тебе помочь, придумаю что-нибудь. — Она нежно и понимающе улыбнулась. — Я человек благодарный и никогда не забуду, сколько хорошего ты для меня сделал и сколько дивных минут пережили мы вместе. Если у тебя есть время, я хотела бы показать тебе кое-какие планы по расширению санатория. Есть возможность сделать это на выгодных условиях, и было бы здорово, если бы ты опять вошел в долю.

* * *

Цепная реакция:

1. Из тайной беседы Себастьяна Иннигера, заведующего типографией «Мюнхенских вечерних вестей», и директора «Мюнхенского утреннего курьера» Вольриха:

Иннигер: Я только что просмотрел верстку завтрашнего номера. Большой некролог о Хорстмане написал Фюрст. На первой полосе еще речь американского президента и Генерального секретаря КПСС. Но главный шлягер номера — статья Вардайнера. На третьей полосе — огромный материал с подробными фактическими данными. В основном, о спекуляциях земельными участками, несколько раз там упомянут Шрейфогель: Это вам важно, да?

Вольрих: Это чертовски важно! Постарайтесь раздобыть оттиски, особенно той статьи, где речь о Шрейфогеле. И некролог по Хорстману — тоже. Получите по сто марок за каждый.

2. Из разговора Вольриха с директором Тиришем:

Вольрих: Вардайнер решился-таки и раскручивает на полные обороты. Оттиски уже на пути сюда.

Тириш: Знаете, меня это не удивляет. Только я не ожидал этого так скоро. Но тем скорее он окажется по уши в дерьме. И мы ему поможем.

(Тириш срочно потребовал к телефону Шмельца, но тот, как всегда, был недосягаем. Тириш без обиняков назвал все это бардаком и попытался выйти напрямую на Бургхау-зена, своего коллегу-конкурента. Хотел откровенно посоветоваться, что в интересах обеих сторон еще можно предпринять по этому делу. Но в издательстве секретарша с извинениями сообщила, что Бургхаузен — в Гармиш-Партенкирхен, где с премьер-министром Баварии участвует в заседании Кредитного союза землевладельцев. Собирался вернуться только вечером.

Но вечером типографские машины наберут обороты, и их не остановишь…)

Тириш: Дайте срочно Шлоссера, это наша последняя надежда. Потом останется только уповать на Господа!

3. Из телефонного разговора директора Тириша с доктором Шлоссером:

Тириш: Надеюсь, все готово к бою? Началось!

Шлоссер: Не волнуйтесь! Я готов к различным вариантам. Хотите послушать?

Тириш: Нет, спасибо, некогда. К вам приедет Вольрих, ознакомит вас со всем, что удалось раздобыть. Потом наступает ваша очередь выходить на ринг.

Шлоссер: Я готов! Вы еще удивитесь!

* * *

— Я не вовремя? — спросил от дверей комиссар Кребс. Но Хелен Фоглер сердечно приветствовала его, примчалась Сабина, сияя от радости.

— Вы за мной?

— Ну, собственно, да… Хотел прогуляться с тобой немного, если мама не возражает и если ты уже сделала уроки.

— Еще вчера, — уверяла его Сабина. — Я их сделала сразу, как вернулась из школы.

— Отлично. — Кребс повернулся к Хелен. — Знаете, у меня как раз есть время, и я хочу встретиться с одним старым коллегой, который ходит гулять в парк замка со своим псом.

— А что у него за пес? — нетерпеливо переспросила Сабина.

— Как бы тебе сказать, — попытался сообразить Кребс. — Нечто среднее между пуделем и терьером или между ньюфаундлендом и овчаркой. Пес просто отличный, и видела бы ты, какой умный…

— Мама, пожалуйста, разреши мне пойти взглянуть на этого песика!

— Ну беги, — Хелен Фоглер взглянула на Кребса. Подождала, пока Сабина исчезнет в прихожей, чтобы взять куртку, шапку и перчатки, потом сказала: — Думаете, я не знаю, зачем вам Сабина? Хотите расспросить ее обо мне. Ну что ж, я не имею ничего против.

— У вас есть причины для недоверия. И это оправданно. Но в отношении меня эти опасения можете отбросить, — перебил ее Кребс. — Поверьте, если бы я хотел узнать что-то важное, то прямо и открыто обратился бы к вам.

— Ну тогда я рада. Из-за Сабины, конечно, — с неуверенной усмешкой ответила Хелен.

Кребс, искушенный знаток человеческой натуры, видел в этом первый признак доверия.

* * *

— Не помешаю? — спросил инспектор Фельдер, входя в кабинет редактора Лотара. — Мне нужно с вами поговорить. Знаю, многие не любят, когда их отрывают от работы… — добавил он, кладя на стол свое удостоверение.

— Не беспокойтесь. — Лотар небрежно взглянул на удостоверение. — Ведь я редактор воскресного приложения, а оно давно готово. Так что сегодня я здесь случайно. Нужно написать некролог.

— Некролог Хорстману? Он был вашим другом?

— Что это значит — быть другом? Что вообще есть дружба? — начал разглагольствовать Лотар, как обычно, без особого успеха пытаясь привести в порядок свои светло-льняные волосы. — Где ее начало и конец? Как ее распознать? По тому, что вы ходите вместе поесть и выпить и по девушкам? Или по высоким словам, которыми мы вечно злоупотребляем в нашей газете? Дорогой мой, все это только иллюзии, в настоящей жизни они стоят не больше прошлогоднего снега.

— Но вы все же были с Хорстманом близкими приятелями? — не отставал Фельдер.

— А если и так — ну и что?

— Я один из тех, кто пытается разгадать загадку его смерти. И думаю, вы мне можете помочь.

— Но я не знаю, как и почему он умер, — осторожничал Лотар.

— Разве вас не радует возможность раскрыть убийство?

— А к чему? Его-то не воскресишь!

— Послушайте, Лотар, мы выяснили, что у него дома не было пишущей машинки. И в редакции он ею почти не пользовался. Но частенько работал у вас — или здесь, в этом кабинете, или у вас на квартире.

— Не отрицаю, — неохотно согласился Лотар. — Но чем он занимался, не знаю. И никогда не интересовался.

— Еще я хотел бы напомнить вам, прежде чем вы решите, что говорить мне, что нет: нам не составит труда убедиться, что статьи Хорстмана были напечатаны на вашей машинке.

— Ну ладно, чего вы хотите? — сдался Лотар.

— Чтобы вы дали мне возможность просмотреть все рукописи, оставшиеся после Хорстмана, которые вы прячете.

— Прямо сейчас?

— Спешить не надо. Позвоните мне, когда как следует все обдумаете. У вас есть время до завтра.

* * *

Около пяти вечера доктор Антони Шлоссер добрался до «Мюнхенских вечерних вестей». Прежде всего, соблюдая формальности, заглянул в издательство, но застал там только секретаршу. Только потом отправился в редакцию. Там его принял Петер Вардайнер. Правда, минут двадцать заставил ждать. Встреча проходила в ледяной атмосфере и без формальностей.

— Герр Вардайнер, обращаюсь к вам как к единственному ответственному руководителю, которого смог найти, — заявил Шлоссер, заняв предложенное кресло. — Я пришел, чтобы предупредить вас, — в ваших статьях использованы материалы, являющиеся собственностью стороны, которую я представляю, и на эти материалы мы намерены предъявить свои права.

— Но позвольте, откуда вы знаете содержание статьи? — Вардайнер казался даже довольным. — Наша газета поступит в продажу только в понедельник.

— У меня надежная информация. По закону я не обязан указывать ее источники. — Шлоссер прекрасно знал, о чем говорил. — Я только констатирую факт, что вы использовали данные, информацию и заметки Хорстмана, которые являются исключительной собственностью представляемого мною «Мюнхенского утреннего курьера».

— Вначале вы попробуйте это доказать. — Вардайнер старался казаться уверенным в себе, но заметно было, что начинал нервничать. — Дело в том, что Хорстман уже несколько недель работал на меня. Собирался перейти в мою газету, я ему платил.

— Это неслыханно! — воскликнул Шлоссер с хорошо разыгранным возмущением. — Ваше поведение противоречит всем основам корректных и коллегиальных отношений в мире прессы. Это просто бесстыдное сманивание людей. То, что Хорстман с вами сотрудничал, с юридической точки зрения ничуть не уменьшает вашу вину. Вы же знаете: чтобы заключить новое трудовое соглашение, нужно разорвать договор с прежним местом работы. Но такого не было, поэтому Хорстман…

— Знаете что? Убирайтесь отсюда! — взорвался Вардайнер. Проглотил две таблетки, запил их водой и продолжил: — Журналистика, доктор, не торговля. Поймите, тут решают не договора и счета, а журналистская совесть.

— Можете оправдываться как угодно, но это не отменяет факта, что с правовой точки зрения ваш поступок может вам очень дорого обойтись. Но я готов договориться с вами по-хорошему, найти джентльменское соглашение. Что вы на это скажете?

— Ничего! — Вардайнер ощутил резкую боль в сердце, но в то же время его охватило ощущение победы. Ему казалось, что адвокат перешел в оборону. — Обратитесь к моему юристу, герр Шлоссер.

— Слишком поздно, — отрезал Шлоссер. — Решать должны вы сами, и немедленно. В противном случае я намерен использовать все законные средства, чтобы запретить публикацию этих материалов.

— Доктор, вы мешаете мне работать, — заявил Вардайнер. — Прощайте!

* * *

Ассистент фон Гота сидел с Генриеттой Шмельц на ее вилле у озера Аммер и попивал сухое шерри. Разговор шел пока что ни о чем: о мягкой зиме, преимуществах деревенской жизни, живописи барокко и музыке романтизма.

Через некоторое время фон Гота осторожно заметил:

— Вашего сына зовут Амадей, это имя выбрано явно не случайно. Вы, конечно, воспитали его так, чтобы он мог разделить с вами любовь к прекрасному?

— До недавнего времени я верила в это, но сегодня сомневаюсь, — грустно признала фрау Генриетта. — Хотя немногое, что я о нем знаю, дает надежду, что его все же больше тянет ко мне и моим интересам. Но есть еще его отец. Тот по-своему тоже его любит. Но при этом старается отдалить сына от меня и пользуется самым эффективным средством — деньгами.

Фон Гота разглядывал медово-золотистое шерри в бокале.

— А вы не можете сделать так, чтобы ваш сын жил вместе с вами? Изолировать его от дурного влияния отца?

— Это возможно, но тогда — окончательный разрыв с мужем. Для меня это значило бы только бесконечные склоки и волокиту.

— А это слишком высокая цена, если речь идет о сыне? — Он заглянул хозяйке в глаза.

— Как вам такое пришло в голову? — удивленно спросила она.

— Я пережил нечто подобное. Когда мне было десять, отец развелся с матерью. Отцу не важно было, что мать за все годы совместной жизни так и не попыталась его понять и даже то, что иногда изменяла. Главное — он не хотел, чтобы она меня воспитывала. Вначале я очень страдал. Но сейчас понимаю, что всем хорошим во мне я обязан тому отцову решению. С той поры я научился думать, решать и отвечать за себя сам.

— И я уже поняла, — призналась фрау Генриетта, лицо которой озарили розовые лучи заходящего солнца, — что решительный развод с мужем — единственная возможность удержать сына. Но тут вдруг погиб единственный человек, который мог помочь мне с разводом. Хорстман.

* * *

— Рад, рад вас видеть, — сказал отставной комиссар Келлер. Навстречу ему по дорожке шел Конрад Кребс, ведя за руку Сабину.

— У меня милая спутница, — сообщил Кребс, подталкивая вперед девчушку.

— Меня зовут Сабина Фоглер. — Малышка протянула руку Келлеру. — Где же ваш пес?

— Сейчас будет тут, — засмеялся Келлер и удивительно звонким голосом позвал пса, который тут же вылетел из ближайших кустов.

Лохматый клубок черной шерсти с влажным носом и умными глазками дружелюбно вертел хвостом, обнюхивая всех по очереди, начиная с Келлера и кончая Сабиной.

Она восторженно уставилась на лохматое чудо, присела и стала гладить его.

— Ой, какая прелесть!

Псу это явно понравилось, он дружелюбно лизнул ей лицо. И Сабина тут же попросила разрешения погулять с ним по парку.

Келлер проводил их испытующим взглядом.

— Чудный ребенок. Доверчивый и дружелюбный. Но ей нужны внимание и ласка. Только для своего возраста она мне кажется слишком уж серьезной и как будто настороженной. Она вам кем-нибудь доводится?

— Нет, скорее можно сказать, что оказалась на пути следствия.

— Понимаю, это едва ли не самая сложная проблема в нашей работе, — задумчиво констатировал Келлер. — К сожалению, избежать этого не удается. Время от времени попадаешь в ситуации, которые вызывают в тебе конфликт между служебными обязанностями и обычными человеческими чувствами.

— Думаю, вы правы, — признал Кребс. — И нужно было такому случиться именно со мной… После тридцати лет службы…

— Поверьте, я вам немного завидую. Ну а теперь рассказывайте!

* * *

— Начальство принимает? — спросил Гольднер, влетая в кабинет К Вардайнеру. — Прибыл по вашему приказанию! Я твой верный оруженосец, и мое оружие — острое перо — к твоим услугам!

— Перестань дурака валять, — сердито бросил Вардайнер. — У меня не то настроение. Только что я вынужден был выслушать не слишком приятные упражнения в красноречии адвоката Шлоссера.

— Упражнения в красноречии? — усомнился Гольднер. — Не обольщайся, Шлоссер не из болтунов. Это не юрист, а бульдог какой-то, хватка у него мертвая!

— Пожалуй, ты прав, у меня сложилось такое же впечатление. Уж больно он мне действовал на нервы. Ну не надо так смотреть, до инфаркта он меня не довел. Лучше прочти этот некролог Хорстману — Фюрст порезвился. Тебе это понравится.

Карл Гольднер взял оттиск первой полосы, упал в самое удобное кресло и привычно погрузился в чтение. Через пару минут он сказал:

— Роскошно! Настоящая ода на смерть героя, аж слезы наворачиваются. Фюрст занят не своим делом, ему бы стихи писать.

— А больше тебе сказать нечего? Хорстман был ведь твоим другом.

— Но при чем тут дружба, — защищался Гольднер. — Что я мог поделать, если он давал понять, что знает обо мне столько всего…

— Не расстраивайся, со мной было то же самое. — Вардайнер даже прикрыл глаза. — Представляешь, он мне как-то мимоходом выдал такую информацию о моей личной жизни, что я чуть со стула не упал. И о Сузанне тоже. И не думай, что это были сплетни или так, слухи. Четкие факты, все точно, с именами, адресами и точным временем.

— Он что, хотел на тебя нажать?

— Ни в коем случае. Он только продемонстрировал свои возможности. Хотел любой ценой попасть в нашу редакцию. Он очень нас ценил, особенно меня и тебя. А я, естественно, не хотел упускать такого ценного сотрудника.

— Только теперь он погиб. И меня это убивает. Где же был его пресловутый нюх, если он не заметил, что дело запахло керосином? Как это могло случиться, что он прямо на улице дал раздавить себя в лепешку?

— Перестань, пожалуйста, мне и так нехорошо, — устало остановил его Вардайнер. — Как вспомню, так с сердцем плохо.

— Тебе бы, Петер, хоть немного отдохнуть. И вообще разрядка нужна.

— Ты прав, но не могу, пока все это не останется позади!

— Нет, тебе явно нужно переключиться! — заботливо настаивал Гольднер. — Не хочешь расслабиться? Ингеборг тебя ждет, она мне говорила, а моя квартира всегда в твоем распоряжении.

— Да, Ингеборг, — нерешительно протянул Вардайнер, словно сам вслушиваясь в свои слова. — Конечно, она ужасно милая… И с ней было прекрасно. Но продолжать я не хочу.

— Ты хочешь сказать, что уже не можешь?

— Не в этом дело. — Вардайнер говорил тихо, словно убеждая сам себя. — Но вот Сузанна… Какая бы ни была она жена, в эти тяжелые дни она со мной… Я это знаю и не хочу ее потерять.

— Тогда тебе лучше сказать все Ингеборг прямо. Поговори, она девушка умная. Ключ для нее я оставил у портье, наверное, она уже ждет.

* * *

Поверенный в делах Шлоссер сказал во время частного визита к генеральному прокурору доктору Гляйхеру:

— Уверяю, я не стал бы вас беспокоить, не знай о вашей самоотверженной борьбе с нарушениями законности. И на этом весьма настаивали мои клиенты, господа Тириш и Шмельц. Дело не терпит отлагательства.

И доктор Шлоссер предложил доктору Гляйхеру фотокопии оттисков полос завтрашнего номера «Мюнхенских вечерних вестей». На первой — статья Вардайнера, на второй — некролог Хорстману, на третьей — статья с документальной информацией, дополнявшей первую. К ним адвокат присовокупил заявление хозяев «Мюнхенского утреннего курьера», что по закону они являются владельцами использованных материалов. И, наконец, свое собственное обращение к генеральному прокурору, в котором требовал принять меры, чтобы до окончательного решения вопроса о принадлежности спорных документов использование их нынешним владельцам было запрещено.

Тщательно проштудировав документы, Гляйхер заметил:

— Да, выглядит неважно. Уже даже сам образ действий. Провокационный удар, который противоречит самим основам корректного поведения и совершенно чужд всем принципам, на которых основано наше свободное демократическое общество. Но с другой стороны, есть некоторое несоответствие… Вы представили мне страницы газеты, которая еще не вышла. Кто гарантирует мне, что статьи выйдут в свет именно в этом виде? И еще, коллега, требование принять меры против использования материалов, принадлежность которых еще предстоит установить суду, в первую очередь касается лица, против которого материал направлен, то есть Шрейфогеля. Вы имеете полномочия действовать и от его имени?

— К сожалению, нет, — признал Шлоссер, несколько выведенный из себя юридической педантичностью Гляйхера. — Но, полагаю…

— Ну ладно, попробуем немножко на них поднажать. — Прокурор потянулся к телефону. — Думаю, кое-чего мы добиться сумеем.

Решительно набрав номер «Мюнхенских вечерних вестей», он велел соединить себя с руководством. Поскольку Бургхаузен был в отъезде, а Вардайнер «вышел по служебным делам», Гляйхеру пришлось удовольствоваться заместителем шеф-редактора Замхабером.

— Герр Замхабер, я случайно узнал, что в вашей газете должен появиться некролог Хайнцу Хорстману. И он содержит несколько, по-моему мнению, недопустимых формулировок, особенно в отношении возможных причин его гибели. Я вас предупреждаю, что следствие продолжается и результатов пока что нет. Вашу статью в этих обстоятельствах можно расценивать как вмешательство в деятельность правоохранительных органов.

— Герр прокурор, некролог Хорстману, хотя вы с ним успели ознакомиться, пока что не отредактирован. Мы благодарим вас за звонок, и уверяю вас, что его окончательная редакция будет полностью выверена, чтобы исключить положения, допускающие неверные толкования. Нет ли у вас еще каких-нибудь претензий?

Шлоссер мрачно взглянул на Гляйхера.

— Видно, ничего тут больше не сделать!

— Все это мне очень не нравится, — сердито ответил Гляйхер. — Такое впечатление, что кто-то испытывает терпение наших правоохранительных органов. Я поручу одному из наших лучших работников, прокурору Штайнеру, заняться этим делом. На него можно положиться. К счастью, именно сегодня он дежурит.

* * *

Карл Гольднер чуть позже, но, к сожалению, уже слишком поздно, в беседе со своим новым приятелем фон Готой рассказал:

— Петер Вардайнер мне симпатизировал о самого начала. Мы с Зоммером были, пожалуй, самыми популярными и одними из самых высокооплачиваемых журналистов в Мюнхене. Вардайнер мне говаривал: «Ты-то еще можешь жить как угодно и с кем угодно. Не представляешь, как я тебе завидую. Я со всеми своими миллионами при всем желании этого позволить не могу».

Отчасти это было правдой, но он все же преувеличивал. Ведь и я не живу так просто и беззаботно, как некоторые думают. Знали бы они, к примеру, сколько времени и нервов я потратил, чтобы избавиться наконец от своей последней приятельницы.

Вардайнер вообще жил иллюзиями. Например, вечно мечтал о простом и естественном сексе. Верил, что существует мир чистой и бескорыстной любви, где женщины отдаются мужчинам только из радости и удовольствия. И был несколько наивен, что свой возвышенный идеал искал среди продавщиц, официанток и прочей прислуги.

Я помог ему найти одну девушку, которая соответствовала его представлениям. Понятия не имел, какие из этого возникнут проблемы. У меня просто фантазии не хватило. Верьте мне, дружище, эти нежные и с виду неопытные юные дамы могут усложнить жизнь до того, что и жить не захочется.

* * *

Из донесения о наблюдении за парой Вардайнер — Ингеборг Файнер:

«Объект наблюдения: здание редакции «Мюнхенских вечерних вестей».

Место, откуда велось наблюдение: французский винный подвальчик напротив редакции.

Время наблюдения: 16.00–24.00.

Отслеживаемая особа — Ингеборг Файнер, чья личность подтверждена по имевшемуся фотоснимку, — покинула здание редакции в 17.05. В 18.05 за ней последовал Петер Вардайнер, чья личность тоже была подтверждена. Оба направились пешком в дом на Унгерштрассе, где находились в квартире, расположенной в мансарде четвертого этажа.

Хозяин квартиры — Карл Гольднер.

Донесение составила ассистент Ханнелора Дрейер и передала инспектору Фельдеру».

* * *

— Ты меня не любишь, — хорошо поставленным голосом пожаловался Александр Бендер. — Но тогда зачем ты пришла?

Лежа на постели, Сузанна задумчиво смотрела на него.

— Я сама не знаю, почему здесь. Видимо, мне нужно разобраться в себе, понять, что со мной происходит.

— Ну спасибо! Значит, я тебе подопытный кролик!

Бендер, знаменитый, захваленный критиками и обожаемый публикой артист, был возмущен. Его самомнение дало серьезную трещину, когда он понял, что Сузанна не принимает его всерьез.

— Я тебя чем-то обидел? — не отставал он. — Слушай, мужчины вроде меня на улице не валяются. Что тебе, собственно, надо?

— Человека, который преодолеет свой эгоизм и будет просто нежен со мной, — прошептала она. — Человека, который даст мне утешение, забытье и искупление. Пусть даже на миг.

— Это фантазии, годные для девицы-подростка, — поморщился Бендер.

— Но ведь должен же быть на свете такой, — настаивала Сузанна. — Я ищу его всю жизнь.

— И никогда не найдешь, во всяком случае это не твой муж. Вся эта идеальная любовь — так, пустой звук.

— Ты уверен? — Она села, лицо озарила нежная улыбка. — А если я уже встретила когда-то мужчину, который мог мне дать все это?

Говорила она об Анатоле Шмельце.

* * *

Из воспоминаний об Анатоле Шмельце пятидесятых годов

1. Аннабелла Шурланд, супруга издателя художественной литературы Зигфрида Самуэля Шурланда из Франк-фурта-на-Майне:

— …Мне так повезло провести вместе с ним отпуск в окрестностях Берхтесгадена. Он был очаровательным партнером, сердечным другом, настоящим рыцарем, внимательным, но ненавязчивым. И полным заразительного оптимизма. Его жизнелюбие поражало. Он был так поэтичен! Нет, то лето с Анатолем было незабываемым. Но, тогда же записала в дневнике, слишком коротким.

2. Фелиция Вайснер, редактор «Мюнхенского утреннего курьера»:

— Однажды я удостоилась чести с ним переспать. И навсегда зареклась. Не потому, что он оказался несостоятелен, а в основном потому, что он жутко уделал мне простыни. Пришлось тут же менять все белье. А у меня в то время было его всего два комплекта, на большее в его заведении я заработать не могла. А потом стало еще хуже. И этот сукин сын вел себя так, словно ничего не случилось! Увидев меня, начинал: «Как я рад тебя видеть, Фелиция!» или «Замечательно, что мы встретились! Надо бы нам поговорить!» И так без конца. А поскольку я не собиралась больше спать с ним, постарался отравить мне жизнь: тайком натравливал на меня моего начальника, чтобы тот придирался.

3. Доктор медицины Марианна Ольмюллер:

— …И его руки, его нежные, ласковые руки, которые так умели ласкать, которые словно открывали неслыханную прелесть и обнимали обожающим жестом…

Это было нечто большее, чем простое мужское желание. Кстати, в то время у Анатоля с потенцией уже было неважно. Я-то знаю, я врач.

* * *

— Ну и что, герр Вольрих, вы подумали над моими вопросами? — спросил комиссар Циммерман.

Вальдемар Вольрих, принимавший Циммермана в своем кабинете, выглядел крайне нервозно.

— Поймите, я сейчас очень занят. В любую минуту я жду звонка от генерального прокурора доктора Гляйхера, если вам это имя о чем-то говорит. Кроме того, сегодня вечером на балу будет министр экономики, и я отвечаю за его встречу. Не могли бы мы встретиться завтра?

— Разумеется, — сдержанно подтвердил Циммерман. — На допросе в полицай-президиуме в десять, одиннадцать или двенадцать, как вам будет угодно, герр Вольрих.

— Я буду в вашем распоряжении.

— Отлично. Но позвольте мне еще один формальный вопрос. Где вы были те полтора часа во время бала прессы? Спрашиваю я только для того, чтобы исключить этот пункт из своего плана расследования. Ответ я и так знаю.

— Но комиссар! — едва ли не гордо начал Вольрих. — Вы, конечно, понимаете, все мы люди…

— Разумеется, герр Вольрих, — кивнул Циммерман. — Потому что все мы люди, мы и не остаемся без куска хлеба. Одни молятся, другие убивают, здесь совокупляются, там умирают, то, что сегодня — большое чувство, завтра будет мотивом убийства. Нас ничто не может удивить.

— Ну ладно-ладно, — с нескрываемым облегчением согласился Вольрих. — Если вы уж так хотите знать, в критическое время с десяти до двенадцати мы с фрау Хорстман находились в отеле «У трех медведей» на Гетештрассе. В номере тридцать шесть. Надеюсь, вам не нужны подробности, чем мы там занимались.

— Четкая и правдоподобная информация, — удовлетворенно констатировал Циммерман. — Разумеется, мы ее проверим, но лично я верю вам.

— Ну и что дальше? — спросил удивленный Вольрих. — Вы даже не собираетесь заявить, что осуждаете мое аморальное поведение?

— Знаете, вопросы морали — это не моя специальность, — сухо отрезал Циммерман. — Оставим это, если хотим добиться хоть каких-то результатов.

* * *

Инспектор Михельсдорф из полиции нравов появился в дискотеке «Зеро» одним из первых. Сел он за маленький столик возле бара, где обычно сиживал Рикки — хозяин заведения. Безжалостным нажимом он добился, что Рикки согласился помочь чем угодно. Потому он так многозначительно кивнул Михельсдорфу, когда в заведение вошел юноша буквально ангельской наружности. Он направился к столу в правом дальнем углу и расселся там, как дома.

Наклонившись к инспектору, Рикки показал на имя под номером семь в его списке.

— Это он!

Приглашенный хозяином юноша подошел к бару, с нескрываемым любопытством оглядел Михельсдорфа и с усмешкой констатировал:

— Криминальная полиция, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — подтвердил Михельсдорф. — Кажется, у вас по этой части уже есть опыт.

— Больший, чем вы полагаете, и отнюдь не из приятных. Михельсдорф представился, юноша тоже назвал свою

фамилию — Циммерман. Михельсдорфу это ничего не говорило: только в Мюнхене с такой фамилией числится две тысячи восемьсот шестьдесят человек.

— Знаете вы некую Хелен Фоглер? — спросил Михельсдорф.

— Знаю-знаю. — Казалось, юного Циммермана это развеселило. — Что, адресок дать?

— Советую не обращать нашу беседу в шутку, — предупредил инспектор. — Я здесь официально, по делам следствия.

— Но я-то ни при чем? — небрежно и агрессивно бросил молодой человек. — Насколько я понимаю, я не подозреваемый и не свидетель и вообще не чувствую за собой никакой вины. Вы в лучшем случае можете просить меня сообщить вам интересующую вас информацию. А я могу ее вам дать — но исключительно добровольно.

— Вы, судя по всему, неплохо разбираетесь в работе полиции. — Михельсдорф вдохнул поглубже, чтобы сдержать себя, и продолжал: — Тогда что ж, поделитесь информацией о Хелен Фоглер.

— Ее тут знает почти каждый. Она весьма популярна.

— И вы с ней…

— Ну и что, разве это наказуемо?

— И как вы ее отблагодарили?

— Вы имеете в виду оплату известных услуг? Ну, это как водится. Ведь за катание на машине надо платить — за бензин, за износ, а иногда и за чистку. И здесь то же самое. Прежде чем приступить к делу, нужно заплатить за ужин и за выпивку. Да и за номер в отеле… Глядишь, двухсот марок как не бывало. По сравнению с этим у Хелен запросы гораздо скромнее.

— Премного благодарен за исчерпывающую информацию, — в тон ему ответил Михельсдорф. — Приму ее к сведению. Но у меня еще не меньше дюжины фамилий клиентов Хелен Фоглер. Надеюсь, от них я узнаю больше.

— Не сомневаюсь, засранцев хватает всегда и везде, — отрезал Циммерман-младший.

* * *

Из рапорта инспектора Кребса, начальника отдела полиции нравов:

«Инспектор Михельсдорф действовал в полном соответствии с предписаниями закона, и его поступки полностью соответствовали искомой цели. Он собирался доказать Хелен Фоглер, что ее образ жизни можно с точки зрения закона классифицировать как проституцию. Для этого необходимо иметь доказательства «регулярно вознаграждаемых половых отношений». Это весьма скользкая вещь. При желании в ней можно уличить немало дам из так называемого приличного общества. Но вот решающий момент — если Фоглер сама требовала оплату, да еще вперед.

Я убежден, Михельсдорф не собирался заносить Фоглер в реестр профессиональных проституток. Но ему нужно было припереть ее к стене, чтобы получить информацию о человеке, напавшем на нее».

* * *

— Вижу, вам не хочется продолжать разговор. Но это ничего, у нас в полиции нравов нервы крепкие, — заметил Михельсдорф.

— Это я слишком хорошо знаю, — подтвердил Циммерман-младший.

— Прошу уточнить ваши данные. Имя, фамилия, дата и место рождения, адрес, род занятий…

— Может, вам еще сообщить род занятий моего отца? — довольно ухмыльнулся юноша.

— Хорошо, и кто же ваш отец?

— Старший комиссар криминальной полиции.

Инспектор Михельсдорф взглянул на него с нескрываемым удивлением. Допрашивать сына знаменитого криминалиста — такое с ним за двадцать лет службы случилось впервые.

Глава VI

Цепная реакция

1. Из телефонного разговора директора Тириша с банкиром Шрейфогелем:

Тириш: У меня для вас не слишком утешительные известия. В завтрашнем номере «Мюнхенских вечерних вестей» выйдут две статьи о спекуляциях земельными участками…

Шрейфогель: И что вы предприняли?

Тириш: Все, что было в наших силах. Пригрозили подать на них жалобу, попытались добиться судебного запрета публикации материалов до решения вопроса их принадлежности, направили к ним нашего поверенного в делах и пытались договориться. Но Вардайнер был непреклонен.

Шрейфогель: Вашими рассказами я сыт по горло. Вы ничего не добились, не сумели даже остановить эти статьи, значит, нарушили наш уговор. Жаль, очень жаль. Придется обратиться к другим. Премного благодарен, герр Тириш!

Едва повесив трубку, Шрейфогель набрал номер своего приятеля, банкира Борнекампа из Кёльна. Бернгард Магнус Борнекамп был президентом банковского дома, влиявшего на жизнь всей Федеративной Республики. Его вес в экономике и финансовые возможности едва ли не превышали возможности государства.

2. Из телефонного разговора директора банкира Шрейфогеля с банкиром Борнекампом:

Шрейфогель: Могу я обратиться с просьбой? Срочно нужна помощь.

Борнекамп: Разумеется, о чем речь?

Шрейфогель: Дело в двух статьях, которые могут появиться в завтрашнем издании одной из здешних газет — «Мюнхенских вечерних вестях». Они содержат информацию о купле-продаже земельных участков, происходивших якобы при соучастии нашего земельного правительства и властей ФРГ. Все это, разумеется, безответственный вымысел, и мы намерены обратиться в суд. Но когда столь провокационные и спорные материалы появляются на страницах газет, всегда существует опасность…

Борнекамп: Согласен с вами. Поручите, дорогой Шрейфогель, чтобы ваши сотрудники собрали необходимые материалы и поскорее их передали моим людям, конкретно — доктору Кетлеру. Когда все будет готово, я ознакомлюсь и приму меры.

Шрейфогель: Премного благодарен.

* * *

Бернгард Магнус Борнекамп работал в своем кабинете на вилле неподалеку от Кёльна. Кабинет был обставлен с дорогой солидностью, но без броской роскоши. Личный поверенный доктор Кетлер, тридцатишестилетний юрист, говоривший на пяти языках, включая русский, и старательно штудировавший китайский, за неполный час представил ему все, что удалось собрать:

а) фотокопии статей, готовых к печати в «Мюнхенских вечерних вестях»;

б) присланный по телетайпу перечень мер противодействия, безуспешно предпринятых «Мюнхенским утренним курьером», включая резюме разговора доктора Шлоссера с Вардайнером;

в) детальную информацию о «Мюнхенских вечерних вестях»: владельцы и соиздатели Бургхаузен и Вардайнер; у каждого по пятьдесят процентов акций, тираж 120 тысяч экземпляров, субботнее издание — 180–200 тысяч экземпляров, приблизительная оценка имущества издательства, включая типографию, здания и филиалы, — 120–150 миллионов марок.

Банкиру Борнекампу это не показалось пустяком; хотя обычно он оперировал гораздо большими суммами, но знал, что любая мелочь может иметь непредсказуемые последствия.

— Распорядитесь подготовить еще информацию о «Мюнхенском утреннем курьере».

— Над этим уже работают, — с готовностью доложил доктор Кетлер. — По первым оценкам они примерно сравнимы.

Борнекамп полистал тщательно подобранные бумаги. Нашел, что «Папир юнион», одна из фирм его собственного концерна, поставляет «Мюнхенским вечерним вестям» бумагу. Доставку большей частью производит «Евротранспорт», тоже его фирма. А «Рейнско-Рурская компания» — держатель договора на поставку нового оборудования — тоже принадлежит ему.

— Отлично! Соедините меня с Бургхаузеном! Но того нигде не было.

— Тогда с Вардайнером!

Но и Вардайнера найти не смогли.

Борнекампа это отнюдь не вывело из себя. По кратком размышлении он велел:

— Соедините меня с земельным министром юстиции!

* * *

Когда комиссар Циммерман раскручивал какое-то дело, для него и его сотрудников присутственных часов не существовало. Днем и ночью в отделе гудел народ.

Организатором непрерывных и неформальных рабочих совещаний, «посиделок», как именовал их фон Гота, обычно был не сам Циммерман, а в основном Фельдер, их главная организующая сила, который, как пчелка, собирал все, что принесли сотрудники: заметки, донесения, документы.

Циммерман лишь изредка вставал из-за стола и пересаживался к дискутирующим сотрудникам. И сразу беспорядочные споры превращались в эффективные, хотя и неформальные обсуждения.

В тот вечер по знаку инспектора Фельдера первым начал фон Гота:

— Фрау Шмельц собиралась развестись с мужем. Хорстман, видимо, хотел обеспечить ее доказательствами, облегчающими задачу. Но не успел. Гольднер полагает, что после Хорстмана должно было остаться множество взрывоопасных материалов о личной жизни некоторых видных людей.

Фельдер, у которого в голове, как в архиве, уже были упорядочены все данные по делу Хорстмана, доложил:

— Материалы эти, скорее всего, у Хельги Хорстман или у Лотара, кое-что, возможно, у Вардайнера. Хочу напомнить, что на месте преступления мы не нашли следов того, что жертву обыскивали. Судя по этому, убийца знал, что Хорстман не имеет привычки держать бумаги при себе. Целью убийства, вероятно, было воспрепятствовать Хорстману воспользоваться материалами, попросту навсегда заткнуть ему рот.

— Не слишком ли категорично? — усомнился фон Гота.

— Я только исхожу из фактов, которые просто бьют в глаза, — обиделся Фельдер. — И не хочу навязывать никаких выводов.

— От дорожной полиции ничего нового? — спросил Циммерман.

— Их техники, — доложил Фельдер, успевший успокоиться, — под командой Вайнгартнера как раз пытаются по глубине колеи и типу грунта вычислить вес машины, использованной убийцей. Результаты будут завтра.

— А что у вас, коллега Дрейер? — спросил Циммерман.

— Слежка за Ингеборг Файнер дала результаты, — доложила та. — Файнер встретилась с Вардайнером в чужой квартире, оставались они там около двух часов. И в то же время визит в другую чужую квартиру нанесла жена Вардайнера. Подробности переданы Фельдеру.

— Похоже, — невозмутимо заметил Циммерман, — что на поверхность всплывает одна постельная история за другой. Это не должно нас волновать и тем более отвлекать от нашей основной задачи. Но я все-таки хочу вам сообщить, что те два часа, на которые пришлось убийство и на которые у Вольриха с женой Хорстмана не было алиби, они вместе провели в отеле «У трех медведей».

— Но по всем инструкциям мы должны поставить в известность полицию нравов, — педантично заметил Фельдер.

— Давайте, только предварительно еще раз все проверьте, — согласился начальник. — И вообще, хочу вам посоветовать быть поосторожнее с этой кучей дерьма, скрытой роскошными шелками и бархатом. Никогда не известно, во что там вляпаешься.

* * *

— Вы уволены! — заявил Альбрехт Нейдхаммер, начальник отдела кадров «Мюнхенского утреннего курьера». — Мы разрываем ваш контракт в кратчайший срок!

— А можете вы мне сказать, с какой стати? — возмутилась секретарша Антония Бауэр, которой он сообщил эту жуткую новость.

— У нас для этого предостаточно весьма и весьма серьезных причин, — начал тот объяснять. — Мы выяснили, что вы в последнее время стали работать гораздо хуже, вам недостает рвения и ответственности за дела фирмы. Кстати, нам известно, что ваша личная жизнь не в порядке, что весьма прискорбно, но не имеет отношения к принятому решению.

— Вот, значит, как? Да вся ваша фирма — готовый обезьянник, где, если хочешь жить, святошу корчить не приходится!

— Я не хочу слышать это! И обсуждать буду лишь ваше увольнение. Если желаете объяснений, обратитесь к Вольриху.

* * *

Вальдемар Вольрих принял Антонию Бауэр сразу же. С деланым участием попытался положить руки ей на плечи, но Тони увернулась. Тогда отвел ее к дивану и сел рядом.

— Просто неслыханно, что позволяют себе кадровики! — огорченно заявил он. — Но я уже поговорил с ним. Спросил, как ему в голову пришло вас уволить. А он в ответ — что, я, мол, хочу отменить его решение? И знаете, Тони, что я сказал? Что ни одно решение не окончательно, если, конечно, человек, которого оно касается, может быть вам полезен.

— И что я должна сделать, чтобы вы отменили это решение?

— Ничего, милая Тони, — уверял ее Вольрих, поглаживая по плечу. Заметив, что та не отстраняется, он, разумеется, истолковал это как доказательство своей неотразимости. — Единственное, чего мы от вас ждем, моя милая, — это охотное и старательное сотрудничество. Я бы сказал так: понимание и желание.

— И вы не собираетесь со мной переспать?

— С удовольствием, Тони, но не обязательно сейчас — Вольрих полыценно ухмыльнулся.

«Боже, — говорил он себе, — разве есть на свете такая, чтобы я ее захотел и не заполучил? Я не упустил ни Ханнелору из рекламного, ни Лотту из отдела культуры, ни Марго из местных новостей. А Фелиция из рубрики «Для женщин» или Ил она из администрации — те даже и не пытались, так что успех на всех уровнях. И вершина — Хельга Хорстман. Рядом с ней эта Бауэр — только мелкий трофей в обширной коллекции».

— Но перейдем к делу, — напомнил он ей, а заодно и себе. — Я хотел бы узнать от вас кое-что конкретное.

— Небось о Лотаре? Ну сплю я с ним время от времени, разве это так важно?

— Да нет, это мне совсем неважно. — Вольрих старался казаться человеком, который в состоянии понять и принять все что угодно. — Я знаю, что Лотар с вами предпочитает говорить о более приятных вещах, чем о работе, но все равно вы о нем должны кое-что знать.

— Если я верно понимаю, вас интересуют бумаги Хорстмана?

— Отлично, Тони, вы все понимаете с полуслова. Ну так и что вы решили? Есть у вас желание рассказать кое-какие мелочи, которые так важны для нас? Например, что в этих бумагах и, главное, где бы их найти? И мы в два счета отменим ваше увольнение. А если вы достанете мне эти бумаги, вполне можете рассчитывать на приличное повышение.

— Какой же вы мерзавец! — сказала Антония Бауэр. Вольрих рассмеялся, хотя и через силу.

— Кем, интересно, ты себя воображаешь? Будущей женой редактора, который если не возьмется за ум, то быстро вылетит с работы? Так что, милочка, довольно разговоров — не позже чем завтра эти бумаги должны быть у меня на столе!

* * *

Когда инспектор Михельсдорф, продолжавший следствие по делу Хелен Фоглер, поздно вечером снова зашел в дискотеку «Зеро», ему тут же дал знак Рикки.

— Номер девять из вашего списка уже здесь!

— Так давайте его сюда!

Михельсдорф присел за стол Рикки. Юноша, приближавшийся к нему, сразу вызвал у него неприязнь. На таких молодых людей у него был нюх — слишком много он о них знал.

Юноша сел без приглашения и сразу начал:

— Можете не представляться, инспектор. Вы, насколько я знаю, из полиции нравов. В ваших списках есть моя фамилия, а что вам от меня надо, уже сказал Манфред Циммерман.

— Если вы собираетесь напомнить мне о папаше Циммермане…

— Знаете, моя фамилия Шмельц, но я не собираюсь напоминать даже о своем папаше…

— И кто ваш отец, я тоже знаю, — резко оборвал инспектор. — Только это тут ни при чем. Что вы знаете о Хелен Фоглер?

— То же самое, что и мой друг Манфред. Время от времени мне случалось с ней… поужинать, сходить в кино, распить бутылочку вина. Иногда случалось сделать ей подарок — скажем, несколько грампластинок, новое платье, деньги на такси, чтобы вернуться домой… Но ведь это не наказуемо, не так ли?

— Сколько вы ей давали денег?

— Всегда достаточно. Могу себе это позволить, ведь мой отец…

— Не вмешивайте сюда вашего отца!

— Послушайте, Михельсдорф, вы явно знаете, кто мой отец. Зато не знаете, как он ко мне относится. А он готов ради меня на все!

— Вы собираетесь меня запугать? — Теперь и Михельсдорф вышел из себя. — Ну тогда хватит шутить!

— А разве вы вообще способны на шутку? — скептически бросил Амадей, сын Анатоля Шмельца. Он представления не имел, на кого нарвался.

* * *

Беседа ассистента фон Готы с бывшим сотрудником афинской полиции Яносом Д., который находился в Мюнхене:

Фон Гота: До того как покинуть Грецию, вы были сотрудником афинской полиции?

Я нос Д.: Вы правы, но только отчасти. На самом деле все сложнее. Я состоял в антиправительственной боевой организации и поступил на службу в полицию с ее ведома, чтобы получить доступ к информации о готовящихся полицейских акциях и предупреждать товарищей. Когда земля начала гореть у меня под ногами, я эмигрировал. Попросил политического убежища в ФРГ.

Фон Гота: И еще в Афинах вы познакомились с Хайнцем Хорстманом?

Янос Д.: Я опекал его и помог добыть некоторые весьма важные материалы. Все — с согласия нашей организации.

Фон Гота: Хорстман был арестован. Почему?

Янос Д.: Его предали. Причем его же немецкие друзья. Он был им слишком неудобен. Не только потому, что собирал материалы, опасные в политическом плане, но еще и совал нос в личную жизнь своего прямого начальника и работодателя.

Фон Гота: Могу ли я толковать ваши слова так, что человеком, донесшим о его деятельности в афинскую полицию и тем самым вызвавшим его арест, был доктор Шмельц?

Янос Д.: Я не могу утверждать этого на сто процентов, но и не исключаю. Знаю точно, что Хорстмана арестовали, когда он пытался проникнуть на виллу актрисы Марии К., где, как обычно, пребывал доктор Шмельц. Там же находился и его шофер Хесслер.

Фон Гота: Греческая полиция подвергала Хорстмана интенсивным допросам?

Янос Д.: Вы имеете в виду, пытали ли его? Да, всю ночь. Поэтому он так выглядел наутро — едва мог говорить. Так вышло, что к самолету его доставил я. И вот тогда он сказал: «Я у этой сволочи в долгу не останусь!»

* * *

Из отчета инспектора Фельдера о беседе с фрау Хельгой Хорстман, проведенной в присутствии ассистентки Ханнелоры Дрейер:

«Место: квартира супругов Хорстман на Максимилианштрассе.

Время: воскресенье, 19.30–20.00.

Мы были приглашены в квартиру. Коллега Дрейер представила меня фрау Хорстман. Та настаивала, что желает говорить со мной наедине. По совету коллеги Дрейер я согласился, но она находилась в прихожей и оставила двери в гостиную приоткрытыми».

— Наконец-то в криминальной полиции нашелся порядочный мужчина! — приветствовала Фельдера Хельга Хорстман. Как обычно, на ней был лишь легкий халатик. На диван не села, а почти легла.

— Слава Богу, это не старая перечница вроде Циммермана или напомаженный пижон вроде фон Готы. Мужчину с первого взгляда видно!

Фельдера такое начало не смутило. Ко всему, что можно было ожидать от хозяйки, его по дороге подготовила Ханнелора Дрейер. И она не преувеличивала.

— Могу я вас просить ответить на пару вопросов? — вежливо спросил он.

— Вначале я у вас кое-что спрошу, — перебила Хельга. — Вы по работе часто вплотную имеете дело с женщинами, вот как со мной, например. Дрожи в коленках никогда не бывает?

— Нет, — честно ответил Фельдер. — В нашей работе обычно видишь столько грязи, крови и мерзости, что на близость женщины, даже хорошенькой, просто нет сил реагировать. И настроения тоже!

Продолжение отчета инспектора Фельдера: «Фрау Хорстман еще несколько раз пыталась перевести разговор на меня. Поэтому я попросил ее подтвердить, что во время убийства Хайнца Хорстмана она находилась в отеле «У трех медведей» на Гетештрассе. Она невозмутимо подтвердила это в полном соответствии с тем, что мы уже знали».

— Но Господи, герр Фельдер, — весело заметила Хельга Хорстман, — что вы строите из себя святого? Что плохого, если двое, которые нравятся друг другу, окажутся вместе в постели? По вам не скажешь!

— Ну тут все дело в том, где, как и когда, — задумчиво произнес Фельдер.

Хельга с улыбкой склонилась к нему, так, что Фельдер не мог не оценить все содержимое ее глубокого декольте.

— Милый инспектор, вы же не думаете, что нормальный человек занимается любовью, только когда испытывает возвышенные чувства или когда его совесть чиста? Я — человек нормальный, поэтому проделываю это охотно и удовольствием всегда и всюду. И представьте себе, бедолага Хайнц так и не сумел оценить мои способности. Особенно в последнее время. Это вам о чем-нибудь говорит?

Продолжение отчета инспектора Фельдера: «Мои попытки узнать о судьбе оставшихся после Хорстмана бумаг не дали никаких результатов. Фрау Хорстман сказала лишь, что будь у нее эти бумаги, она сумела бы ими воспользоваться с толком для себя».

— Что вы все ходите вокруг да около? — спросила Хельга Хорстман, поджав ноги и кокетливо потянувшись. — Я женщина добрая и понимающая, не хотите этим воспользоваться?

— Я на службе, — вяло оборонялся Фельдер.

— Это ничего не меняет, — не отставала Хельга. — Не хотите попробовать вести себя как герой крутого детектива? Вы постараетесь удовлетворить меня, а я вам за это предоставлю кое-какую информацию. Возможно, и какие-нибудь бумаги найдутся. Что вы на это скажете?

— Большое спасибо за беседу, — Фельдер торопливо поднялся и вылетел, минуя ассистентку Дрейер, за дверь.

* * *

— Ах, как тебе это идет! — восторженно воскликнул доктор Шлоссер, когда зашел за Маргот Циммерман, чтобы отвести ее поужинать и потом — на Бал наций.

Он считал, что Маргот всегда одевается с изысканным вкусом и что ее фигура, несмотря на склонность к полноте, по-прежнему хороша.

А Маргот Шлоссер казался рыцарем, настоящим джентльменом, который ненавязчив, который в ее обществе никогда не позволяет себе быть грубым или циничным и не скупится на знаки внимания. Чаще всего — на цветы, причем в любое время года и по любому поводу.

— Нас уже ждут. — Он предложил ей руку.

Мать Шлоссера, ожидавшая в машине у дома, при виде Маргот обрадовалась, но и забеспокоилась.

— Ну наконец-то, девочка моя! Что-то ты бледная…

— Да это все неоновые лампы, — попытался вмешаться Шлоссер.

— Или жизнь с Мартином, — съязвила фрау коммерц-советница Шлоссер. — Не хочу ничего плохого сказать о Мартине, хотя он навсегда остался грубым мальчишкой… Не то что Тони…

— Ну прошу тебя, мама, — осторожно перебил ее сын. — Ты обещала, что весь вечер будем только отдыхать.

— А я уже отдыхаю, сынок. — Она энергично притянула Маргот к себе. — И Маргот не обижается, она мой характер знает. Ведь я права, моя милая?

* * *

На этот, раз Бал наций совпал с первенством Европы по бальным танцам среди любителей. Участвовали восемнадцать пар, в основном с Запада.

Бал наций был крупнейшим событием светской жизни. Высокий взнос и вход только для приглашенных делали его типичным смотром мюнхенского высшего света. Здесь собирались хозяева пивоварен, отелей, торговцы недвижимостью, владельцы торговых центров, хозяева доходных домов и строительные подрядчики — все, кто в этом городе наживал миллионы и желал блеснуть в свете.

На балу наряду с земельным министром экономики и мюнхенским бургомистром присутствовали и члены земельного ландтага, торговой палаты, магистрата, союза предпринимателей, а также владельцы и издатели ведущих мюнхенских газет. В этом году среди них не было таких магнатов прессы, как Фридман из «Вечера» и Пробст из «Южнонемецких новостей», которые недавно отошли в мир иной. Не было и влиятельного Феликса Буттердака из «Меркурия» — в зимнюю непогоду он предпочитал солнечное побережье Испании. Зато свое участие подтвердили Бургхаузен и Вардайнер из «Мюнхенских вечерних вестей», а также Шмельц и Тириш из «Мюнхенского утреннего курьера». Правда, все четверо опаздывали. Ведущий чемпионата танцев объявил:

— Начинаем вступительный танец.

* * *

Инспектор Михельсдорф в 20.30 явился к шефу, комиссару Кребсу. Коротко доложив о проделанной работе, он заявил, что доказательств достаточно, чтобы заставить Фоглер говорить.

Пролистав бумаги, Кребс сказал:

— В отличие от вас, я думаю, что этого недостаточно.

— Для прокурора — да, допускаю, — не сдавался Михельсдорф. — Но если надавить как следует, ей все-таки придется заговорить.

Кребс поглядел на своего лучшего сотрудника с неудовольствием.

— Вы говорите — надавить?

— Это единственная возможность, — настаивал Михельсдорф. — Вы сами говорили: преступник всегда пытается повторить неудавшееся нападение, пусть даже на другую жертву.

— Тут я с вами полностью согласен.

— Значит, я могу действовать?

— Пожалуй, лучше сделать так, чтобы наши люди следили за Фоглер и при необходимости обеспечили ей охрану, — заметил Кребс.

— А лучше всего сделать и то и другое, — предложил Михельсдорф. — Будем следить за ней — и допрашивать тоже.

— Ну ладно, — сдался Кребс — Действуйте!

— Слушаюсь! — Михельсдорф был полон энергии. — Отправлюсь за Фоглер немедленно!

— Разумеется, не один.

— Вы хотите пойти со мной?

— Нет, с вами пойдет коллега Браш.

— Опять она… — кисло протянул Михельсдорф. — Ну ладно, если иначе никак…

* * *

Результаты предварительного этапа соревнований танцоров были очевидны. Югославы отпали после слоуфокса, швейцарцы сорвались на медленном вальсе, а французской паре не удался квикстеп. Остальные вышли в следующий круг.

Лотар из «Мюнхенского утреннего курьера», который должен был написать репортаж о чемпионате и которого якобы с санкции руководства откомандировал сюда Вольрих, кисло помечал что-то в блокноте. Эти вещи обычно поручались новичкам, но его откровенно провоцировали, и приходилось держать себя в руках.

Карл Гольднер представлявший «Мюнхенские вечерние вести», никаких заметок не делал. Репортаж такого рода он может написать хоть во сне. Начнет так: «Опять великолепный праздник!» Далее пойдет перечень всех собравшихся шишек — от федерального министра до владельца обувной торговли. Этого нужно помянуть — все же постоянный поставщик рекламы.

Гольднер имел свою точку зрения на всю эту показуху, но никогда ее не высказывал. Лишняя потеря времени — все равно никто не напечатает. Лениво и равнодушно следил он за суетой вокруг себя, но тут заметил, что появился Вардайнер.

Сев вместе с Сузанной за столик, Петер Вардайнер отметил, что Шмельца еще нет. Зато Тириш уже восседал в ложе, хмуро поглядывая вокруг. Недоставало также банкира Шрейфогеля, не видно было и его приближенных. Мюнхенский бургомистр, как всегда, сдержанно кивнул ему в знак приветствия. Увидел он и адвоката Шлоссера в компании двух дам. Ничего существенного, просто толпа публики на балу…

Вардайнер чувствовал себя прекрасно. Все шло как по нотам. Его статья против Шрейфогеля была в редакции принята на «ура». Только у Замхабера были замечания, но удивительно мало. Он с облегчением вспомнил об Ингеборг Файнер. Чудная девушка.

— Нам нужно с этим покончить, — сказал он ей.

И она ответила:

— Тебе виднее.

Ему казалось, что все в порядке. В том числе и с Сузанной. Он спросил ее:

— Ты ждала у Бендера, что я позвоню?

— Нет, — рассмеялась она.

— А почему нет?

— Не думала, что это еще могло что-то изменить. Зачем тебе звонить? Ведь ты обручен со своей газетой, а я — с тобой. И все.

— Спасибо, — сказал он.

— Начинаем полуфинал! — объявил распорядитель.

В это время на балу появился издатель Бургхаузен. Ни на кого не обращая внимания, он протиснулся прямо к Вардайнеру и хмуро бросил:

— Нам грозит катастрофа!

— Почему? — недоуменно воззрился Вардайнер.

— Ты же знал, что меня не будет! Я должен был уехать — дело не терпело отлагательства, — расстраивался Бургхаузен. — Значит, тебе нужно было быть под рукой, а ты взял и уехал…

— Да, потому что я закончил свою работу.

— И где ты был?

— Ты заявил, что нам грозит катастрофа. С чего вдруг?

— Из Кёльна звонил банкир Борнекамп!

— Ну и что? — беззаботно бросил Вардайнер.

Из восемнадцати танцевальных пар в следующий круг прошли только двенадцать. Из них четыре — из ФРГ (бурные аплодисменты).

— Господи Боже! — в отчаянии всплеснул руками Бургхаузен. — Неужели неясно, что нам грозит, если звонит Борнекамп?

— Похоже, он тоже наделал в штаны, — все так же беззаботно заметил Вардайнер. Но тут же напрягся, заметив, что появился Анатоль Шмельц, подсевший к Тиришу. Выглядели оба как плакальщики на похоронах.

— На этот раз мы приготовили им бо-ольшой сюрприз! — оптимистически заверил Вардайнер Бургхаузена, взяв при этом фрау Сузанну за руку.

— Можно сказать и так, — бесцветным голосом произнес Бургхаузен. — Но вот вопрос: кто будет смеяться последним?

* * *

Примерно в то же время — в 21.45 — инспектор Михельсдорф вместе с инспектором Браш — известной как Мамаша Браш — явились к Хелен Фоглер.

— Можно войти? — спросил он, добавив на всякий случай: — Мы из отдела комиссара Кребса.

— Пожалуйста, — сказала Хелен. — Только потише — дочка спит.

Михельсдорф, не дожидаясь приглашения, расселся в гостиной, достал из кожаного портфеля папку и раскрыл ее. Браш села ближе к Фоглер, наблюдая за обоими. Инспектор сразу перешел к делу:

— Надеюсь, фрау Фоглер, у вас было время подумать. И вы мне наконец расскажете о человеке, который выбросил вас из машины и избил.

— Не буду я рассказывать, — прямо сказала Хелен. — Я не обязана это делать, как мне сказал комиссар Кребс.

— Кребс вам сказал это, в самом деле? — Михельсдорф не верил своим ушам. — Поверить не могу!

— А я могу, — вмешалась Браш. — Поскольку дело о нанесении телесных повреждений, при каких бы обстоятельствах это ни произошло, может быть возбуждено только по требованию пострадавшего.

— Хочу обратить ваше внимание, коллега, — довольно резко заметил Михельсдорф, — что дело веду я.

— Я не хочу иметь ничего общего со всей этой историей, — пояснила Хелен. — Хочу забыть обо всем!

— Вполне вас понимаю, — согласилась инспектор Браш. Михельсдорф прищурился, недовольно тряхнул головой, потом нервно постучал пальцем по папке с документами.

— Фройляйн или фрау Фоглер, речь идет не только о вас. Вполне может случиться, что человек, которому не удалось нападение на вас, попытается повторить его на ком-то еще. И нужно этому помешать. Поэтому я изо всех сил пытаюсь получить показания о всех подробностях нападения и о преступнике!

— Изо всех сил? — предостерегающе спросила Браш. Михельсдорф упрямо не реагировал и угрожающе повысил голос:

— Мы знаем, что вы занимаетесь проституцией — встречаетесь с мужчинами за деньги!

— Кто вам это сказал?

— Таких хватает, — бесстыдно блефовал Михельсдорф. — К примеру, двое молодых людей — Амадей и Манфред. Ведь вы их знаете?

Хелен Фоглер недоверчиво покачала головой, потом умоляюще взглянула на Браш. Та понимающе улыбнулась.

— Нет, этого не может быть, они мои друзья.

— Думайте, как хотите. — Казалось, Михельсдорф решился атаковать напрямую. — Того, что мы о вас узнали, достаточно, чтобы зарегистрировать вас как проститутку. А огласка может оказаться для вас очень, очень неприятна. Но я все еще колеблюсь. Ведь речь идет о весьма серьезном преступлении, в расследовании которого нам нужно ваше сотрудничество. Вы на него готовы?

— Нет, — решительно заявила Хелен Фоглер.

— И не обязаны, — поддержала ее Браш. — Никто не может вас заставить.

— Коллега Браш! — засопел Михельсдорф. — Я обращаю ваше внимание, что вы мешаете мне выполнять свой долг!

— На здоровье, — невозмутимо отрезала Браш. — Ведь я-то знаю, что на основе тех бумаг, которые вы собрали, фрау Фоглер ни в чем обвинить нельзя. И я считаю, что недостоверную информацию нельзя выдавать за доказательства.

— Да я хоть к самому черту обращусь за помощью, — не выдержал Михельсдорф, — чтоб изловить этого мерзкого извращенца, того садиста, который вас избил и мог убить. И вам придется нам помочь, фрау Фоглер. Никуда вы не денетесь. Я вас в покое не оставлю!

* * *

Полуфинал чемпионата по бальным танцам продолжался. Лидировали английская и две немецкие пары. За ними с небольшим отрывом шли австрийцы, блестяще выступившие в венском вальсе, затем датчане и австралийцы, прекрасно исполнившие слоуфокс. Напряжение в зале росло.

Шмельц молча сидел рядом с Тиришем. Оба почти не замечали, что происходит вокруг.

— Ты представляешь себе, в каком мы положении? — Тириш пытался поделиться опасениями со Шмельцем. — Мы не сумели сорвать аферу Вардайнера, угробили свою репутацию, и теперь нам грозят серьезные неприятности!

— Но я-то здесь ни в чем не виноват! — взорвался Шмельц.

— Вот вечно ты так! Пойми, на этот раз дело не в том, чувствуешь ты или не чувствуешь за собой вину, речь идет о самом нашем существовании. Вчера вечером мы договорились со Шрейфогелем, что он примет участие в финансировании нашей фирмы, а мы со своей стороны гарантируем, что в прессе о нем не появится ни слова. И что в результате? Ты был Бог знает где, Вардайнер как с цепи сорвался, а мы не только не смогли его остановить, но даже не готовы начать кампанию в прессе. Где твоя обещанная редакционная статья, которая должна опровергнуть статью Вардатшера? И где статья в защиту Шрейфогеля? Неужели нельзя найти кого-нибудь, чтобы подготовить материал и написать?

— Ну что ты так расстраиваешься? — сказал Шмельц, лицо которого заливал пот. — Ты все воспринимаешь слишком мрачно!

— Слишком мрачно? — Тириш был взбешен. — Ты не выполняешь того, что обещал Шрейфогелю, а у того ходы к Борнекампу. А для Борнекампа, милый мой, наши сто миллионов ничего не значат. Захочет — враз проглотит… И не поперхнется! И все только потому, что ты вечно опаздываешь.

— Не отчаивайся, все будет в порядке, — неожиданно решительно заявил Шмельц.

— Но как? Печатные машины не остановишь!

— Завтра настанет наша очередь. Во имя святых принципов, основы нашего общества, которые должны победить.

— А ты не пьян? — заботливо спросил Тириш. — Что ты задумал?

— Сейчас я приглашу на танец Сузанну Вардайнер, — заявил Анатоль. — И попытаюсь окружить ее теплом и лаской!

Тириш потянулся за бокалом, допил его и в отчаянии простонал:

— Когда же ты перестанешь провоцировать Вардайнера?

— Это не провокация, а эффектный жест! Нечто вроде трубки мира! — продекламировал Анатоль.

Примерно в это же время комиссар Циммерман заглянул к своему приятелю и коллеге Кребсу — якобы на чашку кофе. Едва попробовав, тут же спросил:

— Ты сделал для меня список людей, с которыми встречается мой сын?

— Вот он, — после краткого колебания ответил коллега, — но неполный.

Циммерман с непроницаемым лицом изучал список долго и упорно. Потом устало откинулся на спинку кресла.

— Не думай, что они — испорченные и развратные типы, — поспешил утешить Кребс. — Конечно, как и вся нынешняя молодежь, они на все способны, но пока с законом не конфликтуют. Я бы сказал, это элитный кружок юных гомосексуалистов с достаточно высокими интеллектуальными амбициями. Как раз сейчас их лидер — Неннер, тот самый организатор хеппенингов.

— У меня не выходит из головы, что в этом списке рядом с моим сыном — Амадей Шмельц, — задумчиво сказал Циммерман. — Пожалуй, это случайно. Иначе я испугался бы.

* * *

Было уже около десяти, когда в Фолькс-театре по окончании полуфинала освободили танцевальную площадку для гостей. Анатоль Шмельц направился к столику «Мюнхенских вечерних вестей».

Петер Вардайнер, неустанно наблюдавший за залом, удивленно воскликнул:

— Да этот тип…

Бургхаузен молниеносно отреагировал:

— Ради Бога, Вардайнер, только без скандала! У нас и так неприятностей по горло.

— Я не ищу скандала, но боюсь, что его хочет спровоцировать Шмельц, — ответил Вардайнер, стараясь не встречаться взглядом с женой.

Анатоль Шмельц на подламывающихся от слабости ногах добрался наконец к столу конкурентов и обозначил поклон.

— Не возражаете?

Потом склонился гораздо ниже с преувеличенной учтивостью перед Сузанной.

— Могу я пригласить вас…

— Моя жена не танцует, — отрезал Вардайнер, чувствуя, что нужно добавить: «со всяким…» Но произнес совсем другое, тоже достаточно ясное: — Сейчас не танцует!

— За одним исключением. — Фрау Сузанна с улыбкой встала. — С доктором Шмельцем — когда угодно!

И, не обращая внимания на пораженного супруга, шагнула к сияющему Анатолю, взяла его под руку и вышла на паркет.

— Господи, Сузанна, — признался тот с облегчением, — ты даже не знаешь, как я тебе благодарен!

— Благодарен? За что? — спросила она голосом нежным и хрупким. — Что уберегла от скандала и тебя, и себя? Что тебе в голову взбрело? Ты что, не знаешь, что Вардайнер тебя терпеть не может, не в состоянии простить тебе историю со мной?

— Я должен был это сделать, — сказал Шмельц.

— Это, конечно, благородно с твоей стороны. Но и довольно глупо, — засмеялась Сузанна. — Не ожидала от тебя ни того, ни другого. Ты меня удивляешь.

В это ж время в полицай-президиум прямо с ужина у земельного министра юстиции прибыл генеральный прокурор доктор Гляйхер. Там он официально потребовал представить документы, касающиеся происшествия на Нойемюлештрассе в пятницу вечером.

Встретил его инспектор Фельдер, который представился как заместитель Циммермана. Все материалы он разложил на столе в зале заседаний. Приготовил и два блокнота, пять тщательно отточенных карандашей и пепельницу, хотя известно было, что Гляйхер не курит. Стояли там даже бутылка минеральной и два стакана.

— Благодарю. — Высокий гость подал Фельдеру руку. — Я хочу только сориентироваться — ничего больше.

Фельдер остался стоять, словно в боевой готовности исполнить пожелания высокого гостя, за его спиной. Этого расстояния было вполне достаточно — зрение у Фельдера было отличное.

* * *

Разговор инспектора Фельдера с комиссаром Циммерманом, состоявшийся спустя два часа:

Фельдер: Генеральный прокурор, как обычно, был предельно педантичен, не пропустил ни одной бумажки, прочел все протоколы, мне пришлось пояснить ему все подробности.

Только раз он что-то записал и довольно подробно: донесения из папки «С», где собраны данные о подозреваемых. Если я верно заметил, речь шла о донесении по слежке за Вардайнером и Файнер. Конкретно — об их пребывании в квартире Гольднера. Я сказал об этом коллеге фон Готе.

Циммерман (задумчиво): Ну ладно. — Дайте-ка мне это донесение. Что в нем могло быть такого интересного?

Фельдер: Не знаю, но, похоже, знает генеральный прокурор. Он был очень доволен и перед уходом сказал мне: «Хорошая работа, отличная слежка. Передайте это своему начальнику!»

Циммерман: Я многое дал бы, чтобы узнать, что же Гляйхер имеет в виду.

* * *

Анатоль Шмельц, держа в объятиях Сузанну Вардайнер, носился по паркету. Хорошим танцором назвать его было нельзя. Но тут достаточно было держаться подальше от остальных и переступать в такт.

— Ты же знаешь, я уважаю твоего мужа, — откровенничал он, склоняясь к ее уху. — Он великий журналист. И, кроме того, завидую ему из-за тебя. Чего ему не хватает, чтобы жить спокойно и счаотливо? А он все время создает какие-то проблемы!

— Не стоит делать Бог весть какие выводы по одной статье! Ведь ты об этом?

— Но речь идет, Сузанна, о самом нашем существовании в будущем!

— Знаешь, это я от тебя однажды уже слышала, Анатоль. Правда, при несколько иных обстоятельствах, но…

* * *

На самом деле эти «несколько иные обстоятельства» выглядели так:

Декабрь 1964 г. Банкет в честь американского ученого немецкого происхождения, удостоенного Нобелевской премии. Давал его в горном отеле «Айбзее» в Гармише богатый англичанин, который жил в Швейцарии и сделал состояние на производстве антибиотиков по патентам этого самого ученого.

Банкет был на уровне — от лучшей икры до лучших марок шампанского. На уровне был и состав гостей: министр образования и культуры, президент Академии наук, председатель Научного общества Макса Планка, председатель Союза врачей, менеджеры химической и фармацевтической промышленности, директора исследовательских институтов и прочие видные персоны.

Сузанна Вардайнер заменяла своего мужа, который предпочел футбольный матч команд «Бавария» (Мюнхен) и ФК «Кёльн». Анатоль Шмельц тоже, как обычно, был один и совершенно случайно оказался соседом Сузанны за столом.

С банкета они ушли вместе. Никто не обратил внимания, поскольку каждый больше всего старался убедить окружающих в своей значимости. Шмельц снял номер в отеле, где давали банкет. Заплатил за ночь, но пользовался им не больше двух часов. Запись в книге регистрации гласила: «Доктор Шмельц с супругой».

* * *

Сузанна Вардайнер так объяснила это через восемь лет: — Все было совершенно невинно. У Шмельца, который сидел за столом рядом со мной, после третьей перемены блюд — это было нашпигованное седло косули — вдруг начались желудочные колики. Ему стало так плохо, что необходимо было срочно лечь в постель. Я позаботилась о нем, но это не значит, что все время оставалась в его номере. Однако эта игра в добрую самаритянку заняла больше времени, чем я ожидала. Поэтому я попросила Шмельца поскорее отвезти меня в Мюнхен. Мне не хотелось, чтобы муж думал Бог весть что.

А что касается записи «Доктор Шмельц с супругой», то это глупое недоразумение, явно приписку сделал какой-нибудь язвительный портье. Другого объяснения я не нахожу.

Об этом же Ханс Хесслер, тоже через восемь лет:

— Я ехал не быстрее, чем всегда. Езжу я осторожно и аккуратно, даже когда хозяин спешит. Не хочу хвастаться, но я образцовый водитель. Сказал бы, что каждому следовало бы вести себя за рулем так, как я.

Неподалеку от Вальдхайма я вдруг ощутил удар по машине. Какое-то животное, вероятно косуля, вдруг выскочило из темноты. Вначале я хотел увернуться, но решил, что это небезопасно, и поехал прямо.

Нам повезло, ничего не случилось, и ничего нигде не было видно. Конечно, это была косуля. Доктор Шмельц и фрау Вардайнер могут подтвердить.

Об этом же Анатоль Шмельц:

— Я попрошу без измышлений и пустых догадок! Иначе подам в суд! Я только знаю, что на дорогу выбежала косуля или большой пес, или дикий кабан. Все это подтверждают — и мой шофер, и фрау Вардайнер, которую я подвозил в Мюнхен. Мы все отлично видели.

Если у вас есть еще вопросы, прошу вас обращаться к моему юрисконсульту доктору Шлоссеру!

Мнение доктора Шлоссера:

— Все совершенно ясно. Автомобиль сбил лесного зверя, выскочившего ночью на дорогу. Это подтверждают заслуживающие доверия свидетели. Историю осложняет то, что на том же поле примерно в то же время был сбит человек, по-видимому, пьяный. Полиция подробно изучила оба случая, и я им оказал всяческую помощь.

Через несколько дней я даже доказательства представил: вблизи дороги нашли мертвую косулю. Животное погибло от ран, полученных при столкновении с автомобилем. Стараясь всячески помочь полиции, я позаботился об экспертизе автомобиля — «Мерседеса-300», — которым управлял герр Хесслер. Расследование не нашло никаких обстоятельств, которые могли бы бросить хоть малейшее подозрение на лиц, которых я представляю. Экспертом от дорожной полиции был лейтенант Крамер-Марайн.

* * *

— Значит, опять вопрос жизни и смерти? — Сузанна Вардайнер ободряюще улыбнулась Анатолю Шмельцу, который все протискивался сквозь толпу. — Чего захочешь ты от меня на этот раз?

— Нам нужно помогать друг другу, — шепнул Анатоль, — причем твоему мужу помощь гораздо нужнее, чем мне. Но я хочу помочь прежде всего тебе…

— Прошу тебя, Анатоль, конкретнее, — остановила его Сузанна.

— Ну ладно, ты же видишь, что делается. Знаешь про его статью.

— В деталях — нет, но общее представление имею.

— А теперь представь, что из-за нее Борнекамп звонил нам из Кёльна. Ты знаешь, кто он? Понимаешь, что это значит? Этот не пощадит никого!

— И все это из-за статьи моего мужа?

— С этой статьей, по мнению Борнекампа — а тут решает он, — совершено, по крайней мере, три ошибки. Во-первых, что она вообще появилась. Во-вторых, что нам не удалось остановить ее публикацию. И в-третьих, что мы немедленно не начали кампанию опровержений. Так что, моя милая, мы все в одной лодке!

— И нужно поскорее с нее спасаться, пока эта кёльнская акула не проглотила всех?

— Умница, — благодарно улыбнулся Шмельц, в котором вновь воскресла надежда на успех. — Как было бы хорошо, если бы Вардайнер больше полагался на тебя.

— Петера не переделаешь, да я и не хотела бы. Но у Бургхаузена взгляд на жизнь гораздо более трезвый. Устроить вам беседу с глазу на глаз?

— Не мне, а Тиришу. Он знает все в деталях, а я бы предпочел…

— Начинаем финальный тур состязаний! — раздался голос распорядителя.

* * *

— Я уже привык, — величественно провозгласил апостол хеппенинга Неннер, — что большая часть общества, разумеется, и полиция в том числе, меня не понимает и не признает.

— Тут вы ошибаетесь, — заметил Михельсдорф. — Мы искусством очень даже интересуемся!

— И не пытайтесь убедить меня, уважаемый, — махнул рукой Неннер. — От полиции я ничего хорошего не жду, и ей тоже рассчитывать не на что. Прошу иметь это в виду.

Неннеру явно доставляло удовольствие ощущать себя жертвой полицейского произвола. Но в глубине души он все-таки надеялся, что о нем ничего не знают и ему ничего не смогут пришить.

Тут он ошибался. Инспектор Михельсдорф, который, как бульдог, шел по следу неизвестного сексуального маньяка, не оставлял ничего на волю случая. И на этот раз он подстраховался не только у Рикки, хозяина дискотеки «Зеро», но и у Гамборнера из отдела по борьбе с наркотиками, специалиста по организации облав.

Инспектор Гамборнер был так же неумолим и одержим своей работой, как Михельсдорф. Он создал коллектив опытных специалистов, которых было не отличить от хиппи, и часто добивался исключительных успехов.

Только началась беседа с Неннером, Рикки, как велел инспектор, кинулся к телефону и набрал условленный номер. Через три минуты команда Гамборнера уже шуровала на полную катушку. Сопровождали ее сотрудники в форме, перекрывшие все входы и выходы.

А еще через несколько минут, после молниеносно проведенного обыска, двух посетителей отправили на опознание, еще для одного вызвали «скорую помощь», в четвертом опознали преступника, находившегося в розыске. И наконец, нашли пятьдесят граммов гашиша в полиэтиленовом пакетике. Не у кого-нибудь, а у Неннера!

— Этим я займусь сам! — заявил Михельсдорф.

Гамборнер кивнул, приятельски подмигнув.

— Согласен. Только не забудьте прислать нам экземпляр протокола.

Прошло минут пять, и в заведении все выглядело так, как будто ничего не случилось. Рикки поставил на проигрыватель диск «Год спустя». И посетители, среди которых на этот раз не было Манфреда и Амадея — они сидели в «Сент-Джеймс клубе», опять азартно спорили, пили и целовались. По залу вновь поплыл сладковатый дым, поднимавшийся над заляпанными столами, переполненными пепельницами, лохматыми головами блаженно улыбающихся курильщиков марихуаны. И только Неннер, сидевший лицом к Михельсдорфу, тупо уставился в стол.

— Понятия не имею, как эта гадость могла попасть ко мне в карман.

— Главное, что она там была, — отрезал инспектор.

— Наверное, мне подсунули; уверяю, я настоящий художник, и творческой фантазии мне и так хватает. Наркотики я презираю…

— Кто вам поверит? — На Михельсдорфа это впечатления не произвело. — У вас нашли гашиш, и немало. Достаточно, чтобы вас не только арестовать, но, может быть, и отправить на лечение в закрытую спецбольницу.

— Вы говорите «может быть»? — Неннер поймал на лету намек инспектора. Теперь он походил на перепуганного мопса. — Может быть — это значит, что может и не быть?

— Дорогой мой, у нас есть один принцип: важнейшее важнее важного, — стараясь говорить мягко, пояснил Михельсдорф. — Понимаете, что я имею в виду?

Неннер понял.

— И что же важнейшее для вас в этом случае?

— Подробности вам ни к чему. Речь идет об известной вам Хелен Фоглер. Я хочу знать, когда и сколько требовала и получала она за известного рода услуги, которые оказывала мужчинам. Вам что-нибудь известно об этом?

— Вообще-то вряд ли, — осторожно произнес Неннер. — Но если это мне поможет избавиться от этой чертовой аферы с гашишем, то знаю совершенно точно.

— Тогда давайте, и поживее: имена, даты и все прочее!

Диалоги на балу в Фолькс-театре, во время финального тура чемпионата по бальным танцам

1. Вольрих и Лотар в дальнем ряду столов:

Вольрих: Похоже, вам тут не слишком нравится.

Лотар: Я выполняю свои служебные обязанности. Какая разница, нравится мне это или нет?

Вольрих: Ну что вы, для такого человека, как вы! Ведь вы у нас писатель! Мне говорили, «Человек в бурю» — одна из лучших книг о Второй мировой войне. И вдруг вы начинаете коллекционировать музыкальные шкатулки и редактировать дорожные репортажи… А вот теперь — репортерская поденщина. Не жаль своих сил?

Лотар: Знаете, чего мне жаль? Что вам никто как следует не даст под зад!

Вольрих: Не стройте из себя героя! Ведь завтра вы явитесь ко мне на ковер, и посмотрим, кто кому надает под зад!

2. Ассистент фон Гота и Карл Гольднер в «Серебряном баре»:

Фон Гота: Вы кажетесь весьма довольным собой, герр Гольднер. Жить самому и давать жить другим — типичный девиз нынешнего Мюнхена. Полагаете, так рассуждал и Вардайнер, когда последний раз одалживал у вас квартиру?

Гольднер: Ага, вы уже в курсе. Ну, впрочем, об этом многие знали. Ну и что? Квартира моя, могу с ней делать что хочу. Вы что-нибудь имеете против? Претензии с моральной точки зрения?

Фон Гота: Такую роскошь не могу себе позволить, особенно насчет вас. Но вот боюсь, что ваше великодушие не так неуязвимо, как вам кажется. И некоторые ловкачи уже нашли зацепку. Примите это как дружеское предупреждение.

* * *

— Я уже ждал тебя, — сказал отставной комиссар Келлер своему другу Циммерману.

Тот устало опустился в одно из кожаных кресел и пожаловался:

— Теперь я словно волк из сказки, который наглотался камней и не смог их переварить.

— Не философствуй, а рассказывай, что, собственно, случилось и почему ты уже несколько ночей не можешь как следует выспаться!

Циммерман начал подробно рассказывать о случае на Нойемюлештрассе, поглаживая при этом пса, который дружески терся о ноги. Не умолкал он и тогда, когда Келлер вышел на кухню и вернулся с двумя бутылками пива.

Когда через полчаса и рассказ, и пиво подошли к концу, Келлер задумчиво произнес:

— Я верю, Мартин, ты справишься сам. И даже не собираюсь обращать твое внимание, что в этом случае меня беспокоит больше всего: уж слишком много тут запутано людей из высшего общества. Ты сам это знаешь. Зачем ты, собственно, пришел?

— Одно мне не дает покоя, — признался Циммерман, доставая из кармана сложенный лист бумаги. — Вот список людей, задержанных в облаве, его мне передал Кребс.

Келлер долго изучал список, потом сказал:

— Если в двух внешне не связанных случаях появляются те же фамилии, значит, могут существовать какие-то зависимости. Всегда стоит этим заняться, и повнимательнее.

— Спасибо, — сказал Циммерман. — Я рад, что ты того же мнения.

— А что еще тебя беспокоит? — спросил Келлер.

— Одно из донесений — о слежке за Вардайнером и Файнер в квартире Гольднера. — Он протянул листок Келлеру.

Тот с видимым удовольствием его просмотрел.

— Ну, милый мой, — со смехом заметил Келлер, — ведь это самая банальная история, как будто из романа о галантном авантюристе.

— Но кто-то придает ей важное значение. А генеральный прокурор Гляйхер ее счел вообще важнейшим во всем деле. Можешь объяснить, почему?

Келлер сосредоточенно кивнул.

— У нас все еще действуют законы, по которым это можно толковать как наказуемый поступок. И при желании можно раздуть целое дело. Мне кажется, такого рода материалы не следовало бы держать вместе с другими. Лучше всего было бы спрятать их на самое дно сейфа.

— Но это не пройдет с людьми типа Гляйхера. Для них такие вещи — главное. Ты можешь это понять?

— К сожалению, да, — ответил Келлер. — Еще в мое время в Мюнхене был такой случай. У одного известного журналиста был роман с юной красоткой на стороне, а его нужно было обезвредить — слишком опасно был правдив и неподкупен. И знаешь, это удалось, хотя только на время.

— Ну, таких случаев полно каждый день. Что необычного и особенного в том, что мужчина в летах, видный собой и понимающий в этом деле, встречается с прелестной девушкой в квартире приятеля?

— Ты абсолютно прав, Циммерман. Банальнейший случай. Но это не должно, как материал расследования, попасть в полицейское дело. И тем более — попасть в руки генерального прокурора.

— Но что же здесь такого?

— Милый мой, такая мелочь дает юристу как минимум два повода раздуть дело. И человек масштаба Гляйхера сумеет этим воспользоваться. На этом при желании можно раскрутить весьма неприятный судебный процесс и даже повод для ареста. Точнее, для двух.

* * *

Бургхаузен и Тириш встретились в укромном уголке Фолькс-театра. Забот хватало обоим, поэтому они попытались найти взаимовыгодное решение.

— Давайте говорить напрямую, — категорически заявил Тириш. — Если в игру вступил Борнекамп, шутки окончены. Или мы быстро договоримся, или оба вылетим вон.

— Если говорить по делу, то Вардайнер перегнул палку, — согласился Бургхаузен. — Но и вы прибегли к методам, недопустимым в нашем деле. Ну ладно, как-нибудь шаг за шагом, точнее, статья за статьей, мы приведем все в порядок. Выставим доводы и контрдоводы, осторожные упреки и неброские признания — и все покроет мгла забвения.

— Согласен, в принципе это довольно несложно. Только нужно умерить прыть вашего Вардайнера.

— А вы посоветуйте как. По условиям нашего договора я не могу ни в чем его ограничивать, и, главное, сам он воображает себя газетным мессией.

— Тогда нужно просто послать его к черту!

— И вы знаете способ?

— А вдруг окажется, что он совершил что-нибудь уголовно наказуемое? Например, незаконно использовал закрытые документы?

— Но кто достанет доказательства и документы? — заинтересовался Бургхаузен.

— Этим займусь я сам, потому что Вардайнера нужно угомонить немедленно, иначе нас Борнекамп просто раздавит.

* * *

Инспектор Михельсдорф на розыски Манфреда и Амадея отправил самый надежный экипаж патрульной машины. Эти ребята прекрасно разбирались в характере и стиле всех мюнхенских ночных заведений.

Они поочередно навестили «Сент Джеймс клуб» с полночной толпой плейбоев, окруженных роем ярких девиц, готовых за приличное вознаграждение принадлежать душой и телом кому угодно. Потом «Тэйк севен», где в невзрачном дымном зале исполнялся танец живота. И, наконец, «Карнеби-стрит, 71», где преобладал мечтательный покой, которым наслаждались с закрытыми глазами. Там они и нашли Манфреда и Амадея.

Довольно быстро их уговорили перебраться в дискотеку «Зеро». Там Михельсдорф, державший себя как дома, атаковал сразу:

— Рад видеть вас, надеюсь, на этот раз вы будете вести себя серьезнее. Чтобы облегчить ваше положение, готов предположить, что при первой нашей встрече вы несколько ошиблись или неточно выразились.

— О чем это вы? — ухмыльнулся Манфред.

— Все мы люди, все можем ошибаться, инспектор, — подхватил Амадей. — Ведь вы в беседе с нами тоже могли ошибаться и неверно ставить вопросы. — Взглянул на Манфреда. — Теперь вы собираетесь извиниться?

— Нет, я хочу сообщить, что нашел свидетеля, готового подтвердить, что он состоял с Хелен Фоглер в интимных отношениях, — надменно заявил Михельсдорф.

— Не верим!

— И он не только утверждает, но готов сообщить и конкретные подробности. К примеру, когда с ней переспал и сколько заплатил. Никогда менее ста марок это не обходилось. И он утверждает, что вы оба…

— Кто этот мерзавец?

— Я вам не справочное бюро, — оборвал Михельсдорф, — и сообщаю только факты. И вам придется объясниться по этому поводу. И не пытайтесь отвертеться, дело идет о тяжелом уголовном преступлении. Иначе сами можете быть привлечены к ответственности.

— Ну, попадись нам в руки этот негодяй, — начал Амадей.

— Еще раз ему этого не сделать! — закончил Манфред.

* * *

Бал наций, так изысканно начавшийся, после полуночи превратился в непритязательную попойку. «Сливки общества» под влиянием алкоголя утратили весь светский шик и начали во всей красе являть свою истинную суть.

Гольднер обратился к фон Готе:

— Напиться — для них это значит забыться. Забыть о том театре, в который они превратили свою жизнь.

Фрау коммерц-советница Шлоссер наклонилась к Маргот Циммерман:

— Вот, милая, каков свет. И ты по праву принадлежишь ему. Ты очаровательна. Но муж твой не может ввести тебя сюда. А мой сын — может. И он все еще этого хочет.

Петеру Вардайнеру язык уже отказывался повиноваться. С трудом он повернулся к своему почетному гостю, депутату от оппозиции:

— Господи Боже, как же наш народ туп и глуп, и при этом послушен и лоялен! Стоит им втолковать о любом свинстве, что это святое дело, и сразу все готовы за него проливать кровь и даже давать деньги. Просто нет сил смотреть, нужно что-то делать!

Сузанна Вардайнер речь своего мужа прокомментировала так:

— Знаешь, Петер, на кого ты похож? На человека, которого сейчас хватит инфаркт.

* * *

— Я не мог не зайти к вам, — объяснял Тириш в дверях квартиры Хельги Хорстман. — Можно войти?

— Верите, я кого-то вроде вас ждала всю эту тоскливую ночь, — радостно ответила Хельга. — Сейчас я рада любому мужчине — а вы ведь мужчина, не так ли?

— Да, но не любой. — Тириш был несколько шокирован таким приемом, но старался держаться невозмутимо. — Признаюсь, я не просто заглянул на огонек. У меня для вас целая пачка денег!

— Теперь вы мне еще больше нравитесь, — уверяла Хельга уже у распахнутой двери в спальню. — Но неудивительно, вы мне всегда нравились!

* * *

Из некролога Хайнцу Хорстману в номере «Мюнхенского утреннего курьера» за понедельник:

«…Один из лучших… ныне ушел от нас в расцвете своей смелой творческой индивидуальности… Невосполнимая утрата… Уважаемый всеми, кто имел счастье работать с ним… Чтимый опечаленными коллегами и друзьями, обожаемый молодой красавицей женой… Стал жертвой трагического дорожного происшествия… мы его никогда не забудем!»

* * *

— Вы мне не поверите, Хельга, — уверял ее настойчиво и совершенно честно Тириш, — но я часто думал о вас. Особенно последнее время.

— Это очень мило с вашей стороны. — Она была полна ожидания.

— Вы роскошная женщина, а теперь еще и свободная!

— Свободна я была всегда. Вы этого не знали? — Вызывающе улыбнулась. — Нужно было попробовать. Вы многое упустили. Нет желания наверстать?

— Почему бы и нет, Хельга, тем более что я пришел не с пустыми руками. Кое-что у меня для вас есть.

— Что — давайте точнее!

Тириш распахнул смокинг и, прежде чем скинуть его, извлек из кармана толстую пачку банкнот. Он знал по опыту, что делает с людьми вид такого множества денег, потому и получил по чеку у знакомого торговца.

— Сколько же там? — вытаращила глаза Хельга.

— Десять тысяч марок.

* * *

Из некролога Хайнцу Хорстману в номере «Мюнхенских вечерних вестей» за понедельник:

«…Погиб при крайне загадочных обстоятельствах, которыми занимается как дорожная, так и уголовная полиция… Один из лучших журналистов Федеративной Республики, чьи уникальные способности… В последнее время занимался событиями в нашей стране, более того — в нашем городе… От этого изумительного таланта можно было ожидать новых, весьма неприятных для некоторых публикаций… Тем болезненнее эта утрата… особенно для сотрудников нашей газеты, которые надеялись увидеть его своим коллегой».

* * *

— Десять тысяч марок? — Хельга осеклась при виде стопки банкнот, которые в ее воспаленном мозгу вызвали фантастические картины. — Вы так меня цените?

— Это только задаток, — уклончиво пояснил Тириш. — Можете получить вдвое больше. Достаточно только подписать эту бумагу.

Документ составил доктор Шлоссер. Это был договор передачи права наследования на все рукописи Хайнца Хорстмана. Задаток в размере десяти тысяч марок. Еще десять тысяч — по передаче первой части наследства. И последние десять тысяч — после выполнения условий договора, по не позднее трех месяцев.

Торопливо подписав, Хельга накинулась на кипу банкнот, с наслаждением копаясь в них: десятки, пятидесятки, сотенные… От денег она испытывала почти физическое удовольствие.

— И что дальше? — спросила она наконец Тириша, с надеждой косясь на постель.

— Теперь надо выспаться, — ответил Тириш, пряча договор в карман.

— Ну, тут нам ничто не мешает, — вызывающе бросила она. Тириш встал, потянувшись за пальто.

— Завтра нам обоим нужно быть в хорошей форме — предстоят похороны вашего любимого мужа и нашего уважаемого коллеги. Вами завтра займется Вольрих.

И он направился к дверям. Хельга недовольно взглянула вслед, но разочарование ее длилось недолго. Вернувшись к куче денег, принялась раскладывать их на пачки.

* * *

Глубокой ночью в понедельник на Кенигинштрассе, почти в центре Швабинга, был обнаружен труп мужчины. Наткнулась на него влюбленная парочка, искавшая укромный уголок. Произошло это в 2 часа 14 минут.

Ближайшая патрульная машина была на месте через четыре минуты, в 2.18. Патрульные перекрыли окрестности и доложили начальству. Прислали эксперта — все того же смертельно уставшего Рогальски.

Прибыв на место в 2.37, он установил, что смерть произошла от повреждения черепа тупым предметом или от падения на бетонный бордюр. Поскольку обнаружились следы драки, речь шла не о несчастном случае, а об умышленном убийстве. Мертвец был идентифицирован как известный устроитель хеппенингов Неннер.

Глава VII

Цепная реакция

Кабинет комиссара Циммермана. Время: понедельник, 2.30.

Детонатором послужил доклад по радио от оперативной группы. В докладе сообщалось следующее:

«Найден труп на Кенигинштрассе. Предварительное заключение эксперта: повреждение затылочной части черепа. Несчастный случай практически исключается, вероятно, убийство в драке.

Другие предварительные данные:

Труп мужчины, рост около 170 см, вес 80 кг, возраст около 35 лет, одет в почти новый костюм фабричного производства. Лицо круглое, волосы черные, глаза карие, зубы свои, руки мускулистые со множеством рубцов и шрамов, ногти острижены коротко.

Личность погибшего: Неннер, художник-авангардист.

Прошу дальнейших указаний. Рогальски».

Инспектор Фельдер позже рассказывал:

— Мы уже собирались все бросить и идти спать. Нуждались в этом все, не исключая Циммермана и меня. Узкб несколько ночей мы почти не смыкали глаз.

Я убежден был, что в докладе Рогальски нет ничего настолько серьезного, чтобы нельзя было разойтись по домам. Подумаешь, убийство в драке! Может, из-за женщины, может, грабители перестарались, да мало ли что могло случиться!

— Обычное дело, — сказал я шефу.

Циммерман перечитал донесение. На несколько секунд замер, потом снял плащ, вернулся к столу, положил донесение Рогальски перед собой и задумчиво уставился на него. Потом сказал мне:

— Придется сегодня снова не спать.

— Из-за такой ерунды? — Я своим ушам не верил. Но Циммерман кивнул.

— Пусть Рогальски блокирует место происшествия и обязательно дождется нас. И направьте туда лучшую следственную бригаду, что есть в нашем распоряжении.

— Но почему? — спросил я.

— Нет времени на объяснения, — отрезал Циммерман. — Но, если я не ошибаюсь, тут дело непростое.

А Циммерман ошибался очень редко, это было общеизвестно.

— Пусть срочно вызовут фон Готу из Фолькс-театра. И, кроме того, попросите комиссара Кребса зайти ко мне. Потом скажите Дрейер, пусть она вас подменит.

— А чем заняться мне?

— Возьмите служебную машину и поезжайте к Келлеру. Скажите, я просил его подъехать ко мне. Он знает почему. Естественно, дайте ему всю информацию, какую пожелает.

* * *

Комиссар Кребс заявился к Циммерману через несколько минут.

— Что случилось, Мартин? — испуганно спросил он.

— В списке, который ты мне передал, были имена людей, с которыми встречался мой сын. Кто составлял его?

— Не знаю, Мартин, — уклончиво ответил Кребс. — Этим занимался Михельсдорф.

— Он здесь?

— В любое время.

— Давай его сюда.

Инспектор Михельсдорф тоже не заставил себя ждать, хотя и был недоволен — его оторвали от работы по сличению его собственных результатов с данными картотеки.

К тому же он не испытывал особого уважения к отделу по расследованию убийств — подумаешь, время от времени поймать какого-то свихнувшегося убийцу! Лечением серьезных болезней общества занимался, по его мнению, именно их отдел.

— Коллега, — начал Циммерман, — в списке, который составляли вы, есть три знакомые мне фамилии: Амадей Шмельц, Манфред Циммерман и некий Неннер.

Михельсдорф сочувственно взглянул на него.

— Мне очень жаль, комиссар, я предпочел бы избавить вас от этого…

— Бросьте, — резко оборвал Циммерман, — вы не утешитель, а криминалист. Есть между этими тремя какая-то связь?

— И весьма тесная, — ответил Михельсдорф. — Все трое — основные свидетели по делу, над которым я работаю.

— Одного вашего свидетеля уже нет в живых, — бросил Циммерман. — Кто-то убил Неннера.

— Да эти двое, кто ж еще! — расстроенно воскликнул Михельсдорф и запнулся.

— Не торопитесь с выводами, — перебил Кребс. — Бездоказательно прошу таких вещей не говорить!

— Простите, — смешался Михельсдорф, — но я подумал…

— Попробуйте подумать получше, — осадил его Кребс.

— Прошу вас передать мне все материалы по этому делу. Казалось, Циммерман готовится к прыжку и в нем вдруг пробудился легендарный старый лев.

Позже об этом рассказывали так:

1. Рикки, владелец ночного клуба:

— Мое заведение имеет безупречную репутацию. Хотя, конечно, осложнения бывают. Но в конце концов не могу же я выбирать посетителей, а с полицией человек должен сотрудничать, если хочет жить тихо и спокойно…

Ну, тут за меня взялись эти довольно милые ребята, что расспрашивали о Фоглер, и даже заплатили за шампанское, которое не пили. Хотели только знать, кто настучал на Фоглер…

Вначале я отказался. Но Михельсдорф ведь от меня не требовал, чтобы я молчал об этом, ну я и назвал имя Неннера…

2. Джонатан Шонбауэр, сотрудник и приятель Неннера:

— Исключительно творческий характер нашей деятельности требует от художника отбросить все личное, добиться абсолютной независимости от окружающего и тем достичь способности выражать истинную суть вещей. Это великая миссия, которой достойны немногие.

Но к ним не относились, убежден, ни Амадей, ни Манфред. Не было у них творческого дара. Они все время были слишком заняты сами собой.

3. Ирен Бригитта Виснер, фотомодель:

— Они ворвались в этот мой курятник, как угорелые, словно с ума сошли! И не хотели ничего, лишь выговориться в моем присутствии. Амадей, правда, дал мне четыре или пять бумажек по полсотни и заявил: «Ну, милая, мы и разделали этого типа!»

А Манфред рухнул на мою постель и добавил: «От чертова мэтра, так любящего потроха, мы избавились!»

Долго они не задержались — около двух уехали в «ягуаре» Амадея.

* * *

Фон Гота явился к комиссару, когда тот рылся в документах, доставленных от Кребса. В темном велюровом плаще, наброшенном на темно-синий смокинг, он словно сошел с рекламы модной мужской одежды.

Но Циммермана эта демонстрация моды не тронула. Без всякого вступления он начал:

— Для вас есть особое задание. — И подал листок с заметками. — Эти имена вам, конечно, известны.

Фон Гота с немалым удивлением просмотрел список.

— Я должен проследить за ними?

— Нет, только найти и доставить сюда! — велел Циммерман. — И можете забыть, что речь идет о моем сыне и сыне доктора Шмельца. Найдите их, где бы они ни были.

У меня дома или у фрау Шмельц, или на холостяцкой квартире Амадея!

— Можете на меня положиться, — фон Готе с трудом удалось скрыть свое удивление. Точное время было 03.21.

* * *

Еще через три минуты, в 03.24, в кабинет Циммермана вошел Келлер, сопровождаемый Фельдером и псом. Кивнув, он уверенно сел за свой бывший стол, а пес столь же привычно занял единственное кресло. Фельдер остался у двери, с любопытством наблюдая за происходящим.

— Ну что у тебя за проблема? — спросил Келлер.

— Главная проблема в том, что мне вообще приходится заниматься этим делом, — сказал Циммерман. Произнес он это так безразлично, словно излагал содержание служебных инструкций. — В нем замешан мой сын, хотя пока не ясно, до какой степени. Как думаешь, следует мне продолжать?

— Решать ты должен сам! Насколько я понимаю, ты все равно не отступишь, и правильно сделаешь, — констатировал Келлер. — Что еще?

— Прошу тебя, помоги. Если хочешь, считай эту просьбу официальным обращением.

— Все в порядке, — остановил его Келлер. — Что ты уже успел сделать?

И тут Циммерман поступил как истинный криминалист. Решил начать следствие прямо на месте, считая: что не выяснено сразу, то пропало навсегда.

— Ладно, начнем с трупа, — согласился Келлер и встал.

* * *

Точное время: 03.52.

Место происшествия на Кенигинштрассе блокировали три патрульные машины. Зевак, по счастью, было мало, и не составило труда от них избавиться. Там уже стоял микроавтобус следственной бригады Молера, имевшей репутацию прекрасно сыгранной команды, которая мало говорит, но много делает. Их фотограф Франц Бретшнайдер был мастером такого же уровня, как и патологоанатом Рогальски.

Тот был откровенно рад, увидев, как из темно-красного БМВ без опознавательных знаков полиции появились вначале «серый кардинал» Циммермана Фельдер, потом и комиссар сам, за ними пес и, наконец, бывший учитель Ро-гальского Келлер.

Приветствуя их всех, Рогальски размахивал заполненным протоколом:

— Первые результаты!

— Все сделано, как обычно, на уровне, — заметил Келлер, просмотрев документ, и, позабыв о своей отставке, скомандовал: — Свет!

С патрульных машин на труп навели прожектора. Достав из кармана чехлы, Келлер натянул их на ботинки. Следы, которые он теперь оставлял за собой, настолько отличались от остальных, что спутать их было невозможно. Потом он тщательно осмотрел все вокруг трупа, пока не прикасаясь к нему, лишь движением руки указывая нужное положение прожекторов. Только потом натянул резиновые перчатки и занялся подробным исследованием трупа, умудряясь при этом сохранять его прежнее положение.

Прошло не меньше десяти минут, прежде чем он поднялся. Еще постоял над телом, педантично откладывая в памяти все: темный асфальт проезжей части, затоптанный тротуар, забор из проволочной сетки, натянутой между гранеными бетонными столбами…

Потом кивнул Рогальскому, который этот жест воспринял как высокую оценку своего труда. И только после этого Келлер отвел Циммермана в сторону и сообщил о своих впечатлениях:

— У трупа множество ссадин на лице, шее и ушах — результаты побоев. Но причина смерти не в них. Все они на левой части лица, значит, орудовал правша. Типичные результаты банальной драки.

— А причина смерти?

— Видимо, удар при падении о столб забора. Погибший мог потерять равновесие и упасть на него, так что вполне возможен несчастный случай, а не убийство, по крайней мере не умышленное. Нужно провести вскрытие. Не исключено, что выяснится — бедняга страдал какой-то сердечной болезнью с приступами. Сужу по некоторым признакам на коже и по глазам. Тебе теперь легче?

— Нет! — твердо заявил Циммерман. — Теперь я попрошу тебя взглянуть на документы, они в управлении.

— Правильно! Причем я хочу взглянуть на документы по обоим случаям. Похоже, предстоит очередная бессонная ночь!

— Все удобства я берусь обеспечить. Черный кофе в любых количествах. И я уже заказал три сосиски для пса.

— Пять, — поправил Келлер. — От нас так дешево не отделаешься.

* * *

Остаток ночи Келлер изучал документы. Начал в половине пятого. Перед этим коротко, но подробно выспросил Фельдера и Михельсдорфа.

В половине пятого поступил доклад от фон Готы. Ни Манфреда, ни Амадея обнаружить не удалось. Розыск через родителей результатов не дал. Проверили холостяцкую квартиру Амадея на Леопольдштрассе, но никого не обнаружили. Без десяти четыре Амадей заправил свой красный «ягуар» на колонке возле отеля «Штахус» и велел залить полный бак. С ним был, судя по описанию, Манфред Циммерман. Потом они, оба в отличном настроении, убыли в неизвестном направлении.

Комиссар Циммерман принял решение.

— Объявить розыск Манфреда и Амадея. Предупредить все патрульные машины и дорожные посты по всей округе.

Фон Гота уточнил:

— Их следует арестовать?

— Задержать и доставить сюда. Результаты докладывать мне непрерывно! — И, отпустив фон Готу, Циммерман повернулся к Фельдеру. — Что установлено группами наблюдения?

Из донесений групп наблюдения: «Доктор Шмельц, Анатоль.

Около 3.00 прибыл в «Гранд-отель» на Максимилианштрассе. Сопровождал его Хесслер. Свет в номере горел до четырех часов.

Вардайнер, Петер.

В 3.10 прибыл с женой Сузанной на виллу в Грюнвальде. Шофер вернулся в город, хозяева остались в гостиной. В 3.50 включили наружное освещение. В 4.38 приехал доктор Бремер, специалист-кардиолог. В 5.05 уехал. Потом все огни погасли.

Доктор Шлоссер, Антонио.

Около четырех покинул Фолькс-театр со своей матерью и фрау Циммерман. Все вместе сели в его машину, стоявшую на противоположной стороне улицы, и поехали на Паульхейзештрассе. В квартире Циммерманов вместе с матерью оставался до 4.50.

На следующий день доктор Шлоссер сообщил следующее: «Моя мать и я у фрау Циммерман выпили по чашке кофе. Вспоминали годы детства и ждали, что придет Мартин. К сожалению, напрасно».

Гольднер, Карл.

Фолькс-театр покинул после официального закрытия бала, около 5.00. Сопровождала его Термина Хельферлих, буфетчица тамошнего кафе. В такси отправились к Гольднеру на квартиру и до сих пор остаются там».

* * *

В ту ночь эксперт лаборатории транспортной полиции доктор Альфред Геммель был на дежурстве. От скуки и чтобы не уснуть, занялся выяснением происхождения обломков черного автомобильного лака. Это дело ему поручил Вайнгартнер.

Поочередно использовал спектральный анализ, электронный микроскоп и химические тест-наборы. Меньше чем через час, к пяти утра, он уже знал, какой марки был автомобиль, но даже представить не мог, что распутал тем самым серьезное уголовное дело.

И результаты экспертизы, о значении которых он не имел ни малейшего понятия, попали в криминальную полицию только через несколько часов, когда уже было слишком поздно.

* * *

Около пяти утра комиссар Циммерман прибыл в «Гранд-отель» на Максимилианштрассе и заявил, что хочет говорить с доктором Шмельцем.

Ночной портье был ошеломлен:

— Но позвольте, в такое время!

Циммерман сунул ему под нос удостоверение и категорически потребовал поставить в известность о его визите доктора Шмельца. Но его требование портье исполнил по-своему. Вначале разбудил Хесслера, всячески при этом извиняясь. Тот появился через несколько минут, полностью одетый, сна ни в одном глазу.

Циммермана приветствовал с известным превосходством, всячески давая понять, что он скорее поверенный в делах Шмельца, чем слуга.

— Я очень сожалею, но не могу взять на себя ответственность в такое время беспокоить доктора Шмельца.

— Тогда ответственность беру на себя я, — отрезал Циммерман, изучая Хесслера с нескрываемым интересом.

Тот, избегая испытующего взгляда, теперь уже пытался произвести впечатление скромного слуги.

— Но вы должны понять, — просительно тянул он, — доктор — тяжелобольной человек…

— Это ничего не меняет. Днем он не станет здоровее!

— Вы не могли бы сообщить мне причину…

— Нет.

— Ну если вы так настаиваете…

Да, Циммерман настаивал. Не угрожал, не повышал тона — вел себя совершенно обычно.

Хесслер удалился. Минут через десять появился снова.

— Доктор готов вас принять.

Анатоль Шмельц встретил Циммермана в гостиной.

— Герр Циммерман! — начал он сдержанным, но назидательным тоном. — Хочу обратить ваше внимание, что это время весьма необычно для визитов. Вторгаться и арестовывать людей ранним утром было излюбленной методой нацистов, если помните.

При желании Циммерман мог бы ему ответить, что помнит очень даже хорошо, потому что и его однажды увели в такое утро и отправили в концлагерь. В 1944 году, после 20 августа.

Но он не сказал ничего.

Зато продолжал Шмельц:

— И ваше поведение я мог бы расценить как не только неуместное, но и некорректное.

— Я тут не по службе.

Шмельц удивленно взглянул на него. Циммерман дал ему достаточно времени для горячечных размышлений. Его сдержанность и терпение вывели Шмельца из себя. Хесслер тоже не знал, что делать.

— Я здесь как отец, — сказал наконец Циммерман.

— Отец? — Шмельц ничего не понимал, и это его беспокоило. — У вас есть дети?

— Сын Манфред. Он ровесник вашего Амадея. У них одинаковые интересы, и, кажется, они вообще большие приятели.

— Но… но это же отлично! — воскликнул Анатоль Шмельц с внезапным облегчением. — Это просто здорово! Почему же вы не сказали этого раньше? Проходите, садитесь. Что вам предложить? Хансик, шампанское у нас есть?

— Сделаем, герр доктор!

— Мне минеральной. — Циммерман устало упал в кресло. Шмельц придвинул свое. Его одутловатое, мокрое от пота лицо засияло, как полная луна.

— Вы не поверите, как я рад, герр Циммерман.

— Что именно вас так радует? Шмельц уже держал бокал шампанского.

— Понимаете, мой дорогой Амадей — исключительно одаренный и весьма чувствительный мальчик и потому весьма разборчивый по части приятелей. Раз он дружит с вашим сыном, значит, и ваш обладает незаурядными способностями.

— Все дело в том, о каких способностях идет речь! — грубо оборвал комиссар. — Есть основания подозревать, что они вдвоем сегодня ночью избили одного человека…

— Невозможно! Мой сын этого сделать не мог! — сдавленно взвизгнул Шмельц.

— Они его так избили, что в результате этот человек умер.

— Нет, Господи, нет! — Шмельц отступал в угол комнаты, откуда на него сочувственно поглядывал Хесслер. — Нет! — повторял он как заведенный. — Нет и нет! — Казалось, ни на что больше он не способен.

— Теперь они где-то скрываются, — продолжал Циммерман. — Где — неизвестно. Нужно найти их раньше, чем они совершат новую глупость. И кроме того, они нам нужны как свидетели. Где они могут быть? Где? Вы нам должны помочь!

— Нет! — закричал Шмельц. — Нет!

Чтобы не упасть, он торопливо ухватился за руку Хесслера. Бокал с шампанским выскользнул, упал на паркет и разлетелся вдребезги.

* * *

Очередное донесение ассистента фон Готы:

«Красный «ягуар» с двумя пассажирами был замечен в 5.05 на Линдвурмштрассе. Ехал на юг. Патрульная машина пыталась их преследовать, но неудачно — всего лишь «фольксваген»…

В 5.15 был замечен при въезде на автостраду к Зальцбургу. В 5.52 местный полицейский участок перекрыл магистраль и доложил о готовности к задержанию, но ничего не вышло — видимо, «ягуар» уже успел свернуть с шоссе.

В 6.05 состоялся телефонный разговор с Генриеттой Шмельц. После долгих уговоров удалось получить следующую информацию: фрау Шмельц подозревает, что в районе Монгских водопадов у Анатоля Шмельца есть вилла. Точное место она указать не может.

Местный полицейский участок поставлен в известность».

* * *

Когда без десяти семь Циммерман добрался до полицай-президиума, его уже ждал Келлер.

— Думаю, я нашел.

Циммерман едва не падал от усталости, но, снедаемый любопытством, подсел поближе.

— Просмотрев все материалы, которые вы собрали, — задумчиво сказал Келлер, — я попытался обнаружить хоть какие-то связи между обоими случаями — смертью Хорстмана на Нойемюлештрассе и нападением на Хелен Фоглер. По крайней мере одно совпадение есть.

— Я знал, что ты что-то найдешь!

— Это автомобиль, который в обоих случаях был использован как орудие преступления. В обоих случаях все описывают большую темную машину, необычайно мощную, с богатой отделкой. Не рядовая модель. Короче, это одна и та же машина. Полагаю, решающее слово должен сказать капитан Крамер-Марайн со своими людьми. И поскорее.

— А почему продолжает молчать Хелен Фоглер?

— Ты думаешь, она знает и машину, и водителя? — На лице Келлера появилось понимающее выражение. — Не забывай, ее делом занимается Кребс.

— Не хочешь ли ты намекнуть, что у него к этой Фоглер личный интерес?

— Разумеется, нет. Кребс, конечно, не совершит ничего против правил. Видимо, он с ней поговорил и понял, что она раскалываться не собирается. Ничего хорошего, но это ее право. И Кребс его попросту уважает.

— Похоже, что и Кребс со временем стал сентиментален. Такое может случиться с каждым из нас. Кроме тебя, разумеется!

— Я эту Фоглер не знаю, — заметил Келлер, — но могу представить. Дочь ее Сабина — премиленькая малышка. Кребс привел Сабину на встречу со мной. Мне она понравилась с первого взгляда.

Циммерману такое объяснение не казалось убедительным.

— Если Кребс не хочет как следует нажать на Фоглер или просто не может, этим нужно заняться кому-то другому. Не подверженному излишним сантиментам. Лучше всего этим заняться Михельсдорфу.

— Не убежден, Мартин, — терпеливо заметил Келлер. — У Михельсдорфа, конечно, есть необходимые навыки и энергия, которых вполне хватает на рядовых преступников. Но в таких исключительных случаях, как этот, вреда от него будет больше, чем пользы.

— Так что ж, придется нам с этой Фоглер разыгрывать целое представление?

— Похоже, так, — констатировал Келлер и встал. Поднялся и пес и принюхался, словно ожидая, что за особые заслуги хозяина ему достанется как минимум куриная косточка.

* * *

Из рапорта ассистента фон Готы о результатах командировки в Афины — записи его доверительной беседы с начальником полиции Леандросом Л., далее — Лео Л.:

«Лео Л.: Официально я с Хорстманом не знаком. И его имя не фигурирует в наших бумагах. Но между нами, как коллега коллеге, могу сказать, что он доставил нам хлопот. О нем нас особо предупредили. Не спрашивайте, кто — все равно не скажу. У нас это обычная практика — предупреждать о нежелательных элементах. А Хорстман считался одним из таких. По нескольким причинам.

Он совал нос куда не надо. Обременял одну даму из нашего высшего общества. Все бы еще ничего, но эта дама, Мария К., популярная актриса, пользовалась симпатией начальника нашей полиции. К тому же ей уделял внимание и один ваш соотечественник, который весьма близок к нашим верхам.

Я не хотел бы в связи с этим упоминать фамилию Шмельца, поскольку не могу утверждать, что именно он организовал арест Хорстмана. Напротив, он даже позаботился о медицинской помощи, а Мария К. послала цветы. Они отнеслись к Хорстману весьма участливо».

* * *

В понедельник в половине девятого в дверь квартиры Хелен Фоглер настойчиво позвонили.

Она принимала ванну. Перед этим, как обычно, отвела Сабину в школу и вернулась. Услышав звонок, открыла и увидела Хансика Хесслера. Руки его были заняты огромным пакетом и большой красивой коробкой.

Хелен попыталась захлопнуть дверь, но это не удалось, поскольку Хансик просунул в щель ногу и торопливо воскликнул:

— Прошу вас, не поймите меня неправильно!

— Чего вы от меня хотите? Вы… вы!

— Абсолютно ничего. — Хесслер изо всех сил пытался убедить ее в правдивости своих слов. — Мне только поручили передать вам корзину роз и чудную говорящую куклу для вашей дочери. — Протиснувшись тем временем внутрь, он осторожно положил дары на стол, поправил упаковку на цветах и подровнял бант на коробке с куклой.

«Мне это напомнило жест какого-нибудь сановника при возложении венков», — вспоминала позже Хелен Фоглер. Вернувшись к дверям, Хансик почти просительно изрек:

— Прошу понять меня правильно. Некто заботится о вас и о вашем прелестном ребенке. Вам желают только добра… сами знаете кто. Так что ведите себя соответственно.

Он ушел, а Хелен осталась стоять, глядя на принесенные дары. Глаза ее были полны слез.

* * *

Из беседы Сузанны Вардайнер с капитаном Крамер-Марайном после смерти Петера Вардайнера:

Сузанна: Разумеется, я помню то ночное происшествие по дороге из Гармиша в Мюнхен.

Я была очень расстроена. Понимаете, я люблю животных и не могу видеть их мучений. И когда шофер Шмельца сбил косулю, я была так несчастна, что прекрасный зверь стал жертвой нашей губительной техники…

Пытались ли тогда мне что-нибудь внушить? Разумеется, нет. Шмельц только непроизвольно вскрикнул: «Бедное животное!» О том, что жертвой мог стать человек, не было и речи. У меня не было оснований не верить доктору Шмельцу. Я ведь женщина и склонна доверять мужчинам. Как, например, вам…

* * *

— Ну вот и вы! — воскликнул Вольрих, когда в его кабинет вошел редактор Лотар. — Я думал, вы и сами торопитесь избавиться от этого дерьма!

— Поэтому я здесь, — заверил его Лотар, старательно прикрыв за собой двери.

— Надеюсь, вы принесли все бумаги Хорстмана и не вздумаете водить меня за нос?

— Ни в коем случае. — Лотар показал толстую желтую папку. — Первоклассный материал, вот увидите, у вас глаза полезут на лоб!

Вольрих требовательно протянул руку:

— Так давайте же!

— Ну, герр Вольрих, так не пойдет. Вольрих явно рассердился.

— Вам известно мое предложение: или вы работаете на нас, или не работаете вообще. Ни у нас, ни у кого другого. Мы вас вышибем так, что никто уже не возьмет вас на работу.

— Ну уж нет, Вольрих. Я, напротив, полагаю, что вы мне предложите солидное повышение, кабинет поприличнее с шикарной секретаршей и свободный рабочий режим…

Вольрих с облегчением рассмеялся:

— Вы, однако, нахал, если полагаете, что можете себе такое позволить. Ладно, почему бы и нет? Сделать можно все, вопрос, что вы в состоянии предложить взамен. Чтобы вам было ясно: кота в мешке я покупать не собираюсь.

— Разумеется. — Долговязый блондин Лотар раскрыл папку. Любовно порывшись в ней, извлек наконец густо исписанный лист бумаги. — Ну вот на пробу, если хотите. Один из четырнадцати случаев. Это касается некоего Вальдемара Вольриха.

Вольрих держал себя в руках, явно ожидая чего-то подобного.

— Давайте уж, чтоб я знал, чего от вас можно ожидать, крыса чертова!

— Вначале тут Хорстман касается вашей интимной жизни, — довольным тоном сообщил Лотар, — но это можно пока оставить. Подобной статистикой любовных похождений в этом заведении может похвалиться кто угодно, и я в том числе. У вас за прошлый год всего семь случаев.

— Что вы говорите? — полыценно ухмыльнулся Вольрих. — И вы полагаете, что Хорстман не ошибся в подсчетах?

— Ни в коем случае. Здесь есть детальные данные о том, с кем, где и когда. А также адреса, даты и даже точное время. Но к этим семи именам нужно прибавить еще двоих — замужних женщин. Желаете знать подробности?

— Замолчите! — сорвался Вольрих. Куда девалась его былая самоуверенность! — Ах он шпик поганый, свинья проклятая!

— Для такого человека, как Хорстман, эти детали личной жизни были лишь побочными результатами, — сказал Лотар. — Я только хотел бы заметить, что в списке ваших похождений фигурирует и имя фрау Тириш, причем троекратно.

— Хватит! — крикнул Вольрих. — Дайте сюда эту мерзость!

— Терпение, самые лакомые куски еще впереди, — успокаивал его Лотар. — Тут есть, например, и я привожу лишь один из пяти одинаковых и равноценных случаев, имя некоего Штаммбергера, владельца бумажной фабрики в Вайльхайме. Его фирма входит в концерн Борнекампа. Тут подробности договора от третьего июля, подписанного в Мюнхене на сумму 420 000 марок. Но вам выплачено 460 000 марок…

— Довольно, — прохрипел, бледнея, Вольрих. — Этого достаточно.

— Ну а мне тем более, только я хотел предложить и другие случаи, примерно на те же суммы.

— Дайте сюда! — снова взревел Вольрих.

— Как вам будет угодно, — Лотар швырнул на стол бумаги, которые Вольрих тут же подгреб к себе. — Между прочим, там только копии. Если желаете, чтобы я ознакомил с ними заодно Тириша и Шмельца, я предложу им другой экземпляр.

— Убирайтесь ко всем чертям, мерзавец!

— С удовольствием! Но прошу вас при случае — а лучше всего прямо сегодня — как следует подумать и отменить увольнение фройляйн Бауэр. У вас на это, скажем, полчаса.

И это пока все.

* * *

Доктор Шлоссер, предварительно предупредив через секретаря, нанес визит Маргот Циммерман. Она, хотя и поспала всего несколько часов, встретила его свежей и привлекательной. Очарованный Шлоссер долго глядел на нее, прежде чем поцеловать руку.

Разговор же он начал довольно нервно:

— Я надеялся застать Мартина… был уверен, что в такой тревожный день он будет с тобой…

— Прости, о чем это ты?

— Ты еще ничего не знаешь? — удивился Шлоссер. — Муж ничего тебе не сказал?

— Да ради Бога, о чем?

— Маргот, поверь, если доктор Шмельц поручил мне защищать его сына Амадея, я, разумеется, позабочусь и о Манфреде. Но мне нужны полномочия. От твоего мужа или от тебя.

— Но я ничего не понимаю, — в отчаянии воскликнула Маргот. — Что натворил Манфред?

— Пока трудно сказать. Факт, что вместе с Амадеем Шмельцем он очутился в неприятной ситуации. Они при-частны к драке, имевшей трагические последствия… Нужно их выручать!

— Но, Господи, что же делать?

— Ничего, Маргот. Я все сделаю сам. Но мне нужны все полномочия.

И Маргот подписала заполненный бланк, не подозревая, какие проблемы создает этим своему мужу.

* * *

В понедельник, в половине одиннадцатого утра инспектор Кребс появился в кабинете Циммермана.

— Келлер уже сообщил мне, что произошло. Я тут же навестил Хелен Фоглер и попытался объяснить ей, насколько бы нам помогло, решись она наконец нарушить молчание о напавшем на нее человеке. Но она вновь отказалась. Правда, в ее поведении было что-то новое. Прямо чувствовалось, что она жутко чего-то боится. Но чего?

— Может быть, это чисто женская истерия? — размышлял Циммерман. — Или отзвуки пережитого нервного шока?

— Не думаю, — возразил Кребс. — Она боится чего-то совершенно конкретного.

— Не волнуйся, я добился, чтобы о ней позаботилась коллега Браш.

— То есть установил за ней контроль. Мне не сказав ни слова.

— Сделал я это только что, и думаю, что следить за Фоглер нужно хотя бы для того, чтобы обеспечить ее безопасность.

— Я и сам собирался попросить тебя об этом.

Решение комиссара Циммермана было абсолютно правильным. Но, как вскоре выяснилось, недостаточным. Он не подумал, что охрану нужно распространить не только на Хелен Фоглер, но и на ее дочь Сабину.

Позже в кулуарах полицай-президиума задавали вопрос, не забыл ли Циммерман об охране дочери Хелен намеренно, не было ли это одним из его испытанных трюков. От таких стреляных волков, как Циммерман и Келлер, всякого можно было ожидать.

* * *

Карл Гольднер рассказывал впоследствии:

— Знаете, пословица о Божьей мельнице, что мелет медленно, но неумолимо, не выходила у меня из головы.

Правда, когда я вырос, то решил, что и Бог, и его мельница остались в прошлом. Но не подумал о полиции.

Мой приятель фон Гота как будто чувствовал, когда рассказывал мне, что существует строгая система подготовки материалов по уголовному делу. В ней предусмотрено все, начиная от осмотра трупа и заканчивая его вскрытием, включая возможную эксгумацию и множество других подробностей.

И именно из-за этих инструкций я столько проторчал потом в тюремной камере. Есть там одна фраза, с помощью которой ловкий юрист может сделать многое: «Органы полиции и их сотрудники обязаны выполнять требования и указания прокуратуры». Обратите внимание, там стоит совершенно однозначно: обязаны!

В моем случае это выглядело так: генеральный прокурор доктор Гляйхер, какими бы мотивами он ни руководствовался, отнюдь не был восторженным поклонником Вардайнера. И неудивительно. Вардайнер последнее время вел себя слишком самоуверенно, слишком возомнил о себе. А Гляйхер вместе со своим энергичным молодым сотрудником прокурором Штайнером мигом спустил его с неба на землю. И хватило на это всего двадцать четыре часа.

Самое неприятное, что при падении Вардайнера больше всего досталось мне.

* * *

Из беседы комиссара Кребса с Хелен Фоглер: Хелен: Манфред в самом деле сын комиссара полиции? И его отец к тому же ваш друг? Я не знала…

Кребс: Фрау Фоглер, я всегда уважал ваше право говорить лишь то, что вы сами считаете нужным. Но теперь прошу вас ответить на несколько вопросов. Считайте это чисто личным разговором.

Хелен: Ну если речь идет о сыне вашего друга и вам так нужно, пожалуйста. Я говорить могу спокойно — в отношении Манфреда и Амадея мне нечего стыдиться. Ребят этих я знаю около года. Что-то их привлекало ко мне, и, думаю, я их хорошо понимала. Знала, что многие считали их «голубыми»… И, видимо, это правда. Ведь ни один, ни другой со мной никогда… Ну, вы понимаете…

Зато уйму времени они провели со мной в бесконечных дискуссиях… я, правда, только слушала, но получала от них подарки. Большей частью от Амадея, который мог себе это позволить. Временами я их куда-нибудь сопровождала — на премьеры фильмов, вручение «золотых дисков», презентации и тому подобное. Нас считали неразлучной троицей, а мы частенько смеялись над сплетнями о нашей интимной жизни, вроде того, что Манфред со мной… или я с Амадеем… К счастью, все это со временем переросло в настоящую дружбу, которая для меня так много значила.

* * *

Поверенный в делах доктор юриспруденции Шлоссер разыскал комиссара Циммермана в его кабинете и сердечно приветствовал удивленного друга детства:

— Я так рад, Мартин, наконец-то увидеть тебя. Хотя пришел я…,

— Ты здесь как адвокат? — недоверчиво и холодно спросил Циммерман. — Предупреждаю, в этом случае ты должен начать с прокурора, потом на очереди начальник полиции и только потом — рядовой сотрудник вроде меня. Эти принципы тебе следует знать и уважать. Особенно в отношении меня.

— Я тут, собственно, по личному делу, Мартин, прежде всего по личному…

— Но по личным делам я принимаю дома, — заметил Циммерман.

— Я как раз оттуда, — ответил Шлоссер. — И пришел по поручению твоей жены, моей клиентки, давшей мне все полномочия.

— Ты это всерьез? — Циммерман внимательно взглянул на Шлоссера. — И в самом деле выпросил у нее полномочия? Но для чего?

— Ничего я не выпрашивал, она мне просто доверяет, — раздраженно возразил Шлоссер и добавил: — А ее доверие меня очень трогает, поскольку вытекает из нашей многолетней дружбы…

— И что ты себе хочешь на этом выгадать?

— Но, Мартин, не делай вид, что не понимаешь! — Шлоссер начал волноваться. — Речь ведь идет о твоем сыне, и я хочу помочь!

— Понимаю, — протянул Циммерман. — Шмельц поручил тебе защищать своего сына. И если у тебя получится, папуля на твой счет не поскупится. И ты прикинул, что сообщником Амадея был сын комиссара полиции, значит, его отец может повлиять на расследование в его пользу. Не так ли?

— Прошу тебя, Мартин, откуда такие подозрения! Если я пока не реагирую на твои выпады…

— …То только ради нашей нежной дружбы в детстве! Знаю-знаю. И ради Маргот, не так ли?

— Еще раз повторяю, я хочу помочь твоему сыну. И что бы ты обо мне ни думал, факт есть факт: как адвокат я могу многое сделать для Манфреда. С твоей, разумеется, помощью.

— Полиция существует не для того, чтобы оказывать услуги адвокатам!

— Значит, ты будешь преследовать собственного ребенка! — патетически воскликнул Шлоссер. — И даже не хочешь заручиться помощью квалифицированного юриста?

— Во всяком случае, не от тебя! — решительно заявил Циммерман.

* * *

В половине двенадцатого утра состоялось торжественное открытие нового участка мюнхенского метрополитена.

Тянулся обычный, рутинный церемониал. На трибуне сменялись представительные ораторы.

Земельный министр транспорта: «Пусть Божье благословение будет на этом сооружении!»

Председатель баварского парламента: «Еще одна славная веха!»

Бургомистр Мюнхена: «Сегодня мы прежде всего думаем о принципах гуманности…»

Под трибуной теснились духовой оркестр, делегация метростроевцев, представители городской транспортной компании, депутаты магистрата, члены земельного ландтага, журналисты и «благодарные обыватели» — всего сотни две-три людей.

Не было там недостатка и в третьеразрядных политиках, строительных махинаторах, агентах и поставщиках. Среди журналистов суетилась кучка стажеров, пытавшихся привлечь внимание известных телевизионных комментаторов. И в центре всего этого — несколько больших людей мира прессы.

Здесь — словно бы случайно — вдруг оказались рядом Петер Вардайнер и Анатоль Шмельц. Делая вид, что слушают напыщенные речи, они ненароком косились друг на друга.

Потом Вардайнер шепотом спросил:

— Ну что, съели?

Шмельц тихо, огорченно ответил:

— Вы, видно, думаете, что можете творить что угодно и что вам нечего бояться?

— Ну а кого? — спросил Вардайнер. — Эта кучка мошенников, хапающих все подряд, у меня уже вот где! Когда-то нужно было сказать вслух все, что я знаю и что о них думаю. Но это только начало.

— Вам явно вскружили голову мысли о собственной значимости, — бросил Шмельц.

— Возможно, но это лучше, чем быть в числе лакеев, готовых влезть кому угодно в задницу.

Шмельц, разумеется, не принял это на свой счет. Но он был потрясен, услышав такое из уст человека, бывшего супругом Сузанны, и едва смог выдавить:

— Господи Боже, Вардайнер, что вы вообще знаете о людях, которые, чтобы выжить, должны быть максимально лояльны к своему окружению, чья жизнь — как крестный путь, полный непонимания и притеснений?

— Послушайте, как вы сами это выносите?

— Что именно?

— Да ваши вечные приступы горючей жалости к самому себе!

Министр транспорта разрезал широкую белую ленту. Раздались овации, словно какой-то боксер сумел нокаутировать соперника. Духовой оркестр сыграл торжественный марш. Почетные гости направились в туннель на пробный рейс, за ними повалили остальные.

Вардайнер и Шмельц на несколько секунд остались одни. Шмельц хмуро заявил:

— У вас больное честолюбие. Вы уже не в состоянии думать и вести себя как нормальный человек. Но вот однажды придется пожалеть об этом. Возможно, очень скоро.

Вардайнер только усмехнулся. Возможно, последний раз в жизни.

* * *

Примерно в то же время, около полудня, в кабинет Циммермана вошел капитан Крамер-Марайн и без тени сомнения заявив:

— Ну, этот орешек мы раскололи!

Циммерман ждал этих слов и предложил капитану кресло. Тот с удовольствием уселся поудобнее.

— Автомобиль по делу на Нойемюлештрассе мы уже можем и идентифицировать. Анализ частиц лака дал абсолютно однозначные результаты.

Он разложил с полдюжины страниц, где были записаны результаты анализов. Из них следовало, что при убийстве Хорстмана был использован автомобиль единственного типа. Новейшая и редкая модель, которую делают только на заказ.

— Изумительно, — признал Циммерман. — Ваши эксперты поработали на славу. И что же дальше? Вы уже знаете, кто может позволить себе такую роскошь?

— В Баварии их тридцать шесть. Мне подготовили список. — Капитан гордо выложил документ на стол. — Если владелец не успел наспех перекрасить машину, то в Мюнхене всего восемь автомобилей этого типа покрыты черным лаком. Владельцы тут отмечены.

Владельцами этими оказались: председатель ландтага, премьер-министр, хозяин крупной строительной фирмы Платтнер, банкир Шрейфогель, известный модельер и, наконец, Шмельц, Вардайнер и Тириш.

— Похоже, на таких машинах ездят только с шофером?

— Так точно, — подтвердил капитан. — Теперь вы мне только скажите, с которой из восьми начать.

— Скажу через пару часов, — заверил его Циммерман. — А как продвигается второй случай?

— Машина, использованная в нападении на Хелен Фоглер? Пока еще работаем. Это нелегко, но надежды не теряем.

— Ну, без надежды не стоит и браться, — почти весело заметил Циммерман. — А этого мы не можем себе позволить!

* * *

В понедельник, около часа дня, Сабина Фоглер в стайке одноклассниц вышла из школы. Из всех детей она единственная не вернулась домой.

Глава VIII

Хелен Фоглер приготовила дочери на обед ее любимый бульон с клецками, яичницу с жареной картошкой и ванильный пудинг с шоколадным кремом.

Дорога из школы занимала минут пять-семь, и обычно домой Сабина возвращалась в четверть второго. В половине второго Хелен начала сердиться, но все еще верила, что с минуты на минуту увидит дочь. Мало ли, заболталась с подругой или прилипла к витрине…

Без четверти два ее охватил страх. Она позвонила в школу, ей сказали: все ушли как обычно. Быстро спустившись вниз, Хелен пробежала весь путь до школы… Но малышки и след простыл.

* * *

Комиссар Кребс уговаривал Хелен напрасно не беспокоиться, мол, наверняка все выяснится. Только в заключение настойчиво велел:

— Оставайтесь дома, я сейчас же еду к вам.

По пути к машине забежал к Циммерману. Ему как раз принесли обед. В понедельник, как обычно, — жаркое с салатом. Похоже было, что комиссар по каким-то причинам не хочет ни на шаг отойти от своего стола.

— Кажется, Сабина исчезла, — сообщил Кребс. — По дороге из школы.

Циммерман отодвинул поднос с едой, к которой не успел даже прикоснуться. Тут же схватив свой блокнот, решил, словно все приготовил заранее:

— О Хелен Фоглер позаботься сам. Поисками Сабины займется Мамаша Браш, ей в помощь я дам Дрейер.

— Как это, у тебя все уже организовано? Ты знал, что Сабине что-то угрожает?

— Ну, скажем, я с этим считался. — Циммерман вычеркнул несколько пунктов в блокноте. — А тебя, Кребс, хочу кое о чем предупредить. Попытайся втолковать наконец этой Фоглер, что сегодняшняя пропажа ее дочери может быть результатом ее упорного молчания.

— Это слишком похоже на охоту с приманкой, — бесцветным голосом сказал Кребс. — Этого я никак не ожидал от тебя! Еще от Келлера — куда ни шло. Видимо, и ты можешь быть безжалостным, даже с друзьями!

— Бывает, что чувства нужно отставить в сторону! — Циммерман листал блокнот, не глядя на Кребса. — И не забывай, что теперь нам Фоглер уже не нужна как коронный свидетель. Пусть лишь назовет имя, остальное мы сделаем сами.

* * *

Программа похорон Хайнца Хорстмана, понедельник, 14.30, Лесное кладбище:

Ритуальный зал № 1 будет открыт с 13.45. Первые два ряда кресел забронированы для родных и близких покойного.

В 14.00 — траурный акт в ритуальном зале.

1. Струнный квартет Бетховена.

2. Молитва — священник.

3. Траурные речи шеф-редактора газеты, представителя союза журналистов и одного из коллег.

4. Заключительное слово священника.

5. Струнный квартет Бетховена.

После этого — траурный обряд у могилы на Лесном кладбище, сектор С, ряд 3, могила № 189.

* * *

Эксперт Рогальски осмотрел могилу и запомнил ее расположение на случай возможной эксгумации.

Из «родных и близких» была одна Хельга Хорстман. Сопровождал ее Вольрих. Расходы оплатило издательство.

* * *

Обе сотрудницы — и Браш, и Дрейер — не откладывая взялись за дело. Поскольку Кребс взял на себя Хелен Фоглер, они начали с места исчезновения, допросив директора, учителей и одноклассниц.

Из беседы инспектора Браш с директором, учителями и одноклассниками Сабины Фоглер:

Эвальд Зенгер, директор: Сабину я хорошо знаю, с самого начала уделяла ей особое внимание. Больно уж тиха она была, для девочки в ее возрасте это как-то подозрительно. Никогда не знаешь, что может произойти.

Эрика Абромайт, учительница: Сабина — нервный ребенок, зато очень интеллигентный. Все в классе ее любили бы, сумей она сблизиться с детьми. Но она держится на дистанции, предпочитает оставаться одна, насколько я знаю, не завела ни одной близкой подруги. Поэтому я удивилась, когда случайно заметила, как Сабина, выйдя из школы, разговаривает на той стороне улицы с каким-то мужчиной. Мне показалось, он ее поджидал.

Браш: Что за мужчина и как он выглядел?

Эрика Абромайт: Ну, такой среднего роста, ни худой, ни толстый. Очень прилично одет. Лица я не видела, у него на глаза была надвинута шляпа. Возраст… не скажу, но явно не юноша. Единственное, что бросилось в глаза — он заметно сутулился.

Хильдегард Бендесдорф, одноклассница: Да, Сабина моя подруга. Но об этом никто не знает. Это наша тайна.

Браш: Хорошо, Хильда. Вы с Сабиной шли из школы. И что произошло?

Хильдегард: Она вдруг от меня убежала!

Браш: А почему? И куда?

Хильдегард: На другую сторону улицы. Там стоял какой-то мужчина. Сабина что-то крикнула и побежала к нему.

Браш: Что это был за человек? Какого возраста?

Хильдегард: Думаю, как мой отец. Лет тридцать, а то и больше.

* * *

В ритуальном зале закончилась траурная церемония. Процессия потянулась к могиле. Возглавлял ее кладбищенский служка, за ним четыре могильщика везли на стальной тележке останки Хайнца Хорстмана в гробу под дуб. Сквозь тучи выглянуло блеклое солнце, подсушившее дорожки.

Сразу за гробом шагала «безутешная вдова» Хельга, вся в черном, потупив взор. «Она несла свой крест, — как сообщал «Мюнхенский утренний курьер», — в высшей степени достойно». Шла между пастором и Вольрихом, надевшим ничего не выражавшую скорбящую маску.

За ними, бок о бок, Шмельц с Тиришем, потом Вардайнер с Гольднером, которые, шагая рядом, о чем-то перешептывались, сохраняя смертельно серьезные мины, за ними следовал почетный эскорт коллег и сослуживцев, нетерпеливо ожидавших, когда все кончится. Впрочем, две женщины плакали по-настоящему.

И позади всех скромно держалась Генриетта Шмельц, «истинная сенсация этого представления», как позднее говорил Гольднер. Отказавшись идти с мужем, она попросила сопровождать себя фон Готу. Тот с удовольствием исполнил ее желание, хотя предварительно и испросил согласие своего шефа — комиссара Циммермана.

Первое описание «мужчины, который ждал Сабину у школы и, очевидно, увел ее с собой», комиссар Циммерман получил около двух часов дня. Фельдер не удержался, чтобы не заметить:

— По-моему, вы именно этого и ждали. Но от такого туманного описания проку мало.

— Не беспокойтесь, — пробурчал Циммерман, — оставьте это мне. Вы лучше постарайтесь, чтобы шевелились коллеги у Монгских водопадов. Подгоните их, ребят нам нужно заполучить как можно скорее.

Потом Циммерман позвонил Кребсу, который все еще был у Хелен Фоглер.

— Есть первые результаты. Речь идет о мужчине среднего или ниже среднего роста, довольно прилично одетого, неопределенного возраста, очевидно, не меньше тридцати.

— И ты полагаешь, такое описание нам чем-то поможет? — скептически спросил Кребс.

— Думаю, на Хелен Фоглер оно должно подействовать, — с поразительной прямотой заявил комиссар. — Описание человека, который увел Сабину, она должна его знать. И пора уже, черт возьми, ей сказать нам, как его зовут!

Кребс медленно, слово за словом повторял следом за Циммерманом описание неизвестного, и Хелен Фоглер, к его немалому изумлению, вдруг произнесла столь долго скрываемое имя. Кребс тут же передал его Циммерману.

— Наконец-то! — Циммерман вскочил и выбежал из кабинета.

* * *

Карл Гольднер вспоминал позже:.

— Похороны Хорстмана показались мне рождественским маскарадом. Главным аттракционом была «безутешная вдова». От этой аморальной, сексуально одержимой бабенки даже сквозь траурное платье так и перло извращенностью.

«Мне просто блевать хочется», — шепнул я Вардайнеру, а он ответил: «А меня уже и на это не хватит».

И в тот самый момент, когда гроб Хорстмана опустили в могилу и на него посыпались цветы и комья земли, для полноты трагикомического эффекта явилось правосудие в облике уголовной полиции.

Вначале Циммерман, словно голодный волк, двинулся к Шмельцу. Остановился чуть в стороне, за ним последовали еще двое полицейских. И, наконец, последний из пришедших был классом выше. Звали его Штайнер, он оказался прокурором. Он терпеливо ждал со своей свитой у выхода с кладбища. Там нас Вардайнером и арестовали.

* * *

Примерно в то же время, около трех часов дня, Сабина вернулась к матери; плача от радости, она кинулась к Хелен, и та дрожащими руками схватила ее в объятия.

— Господи, деточка, где же ты была?

— Прости, мамуля, но я не виновата. — И показала на человека, стоявшего у двери. — Мы там застряли и не могли тронуться с места!

— Я должен это подтвердить, — сказал мужчина, у ног которого крутился пес, пытаясь проникнуть в комнату.

— Так это вы? — ужаснулся комиссар Кребс, который все еще ждал у телефона новостей. Но нервное напряжение не проходило, хотя он и узнал Келлера.

— Банальнейшая история, — бодро заметил отставной комиссар. — Сабина, я и пес стали жертвой техники, которой вздумалось взбунтоваться.

— Но нам там было так весело! — Сабина обхватила пса за шею. — Смотри, мама, какой он чудный. Прямо как в сказке!

— Пожалуй, тут у вас все, как в сказке, — без особого воодушевления заметил Кребс.

* * *

Объяснение комиссара криминальной полиции в отставке Келлера по поводу происшедшего:

— Знаете, я привык каждую свободную минуту использовать для прогулок, особенно из-за пса. Обычно мы просто слоняемся по городу. Но нынче мне пришло в голову, что пес что-то слишком оброс, и я отвел его к одному знакомому, бывшему парикмахеру Мозеру на Себастьяншт-рассе, чтобы тот его немного подстриг.

А пока я, дожидаясь, прохаживался вокруг, оказался возле школы, где разглядывал какие-то афиши. Тут меня увидела Сабина. Она подбежала и стала расспрашивать про пса. Когда я сказал, что тот у парикмахера, она напросилась посмотреть.

* * *

Комментарий инспектора Михельсдорфа по поводу происшедшего:

— Вольфганг Мозер, 42 года, бывший мужской парикмахер, отсидел четыре года за соучастие в ограблении, якобы работает коммивояжером. Сомнительный тип, но числится в списке информаторов. Попал туда благодаря Келлеру, еще когда тот был на службе. Хотя и парикмахер по профессии, Вольфганг Мозер исключительно одаренный техник, особенно по части электроники, включая счетные машины и новейшие компьютеры. Механизм лифта любого типа для него — просто игрушка.

Келлер продолжает:

— Я не возражал. Дом, где Мозер занимался псом, совсем неподалеку от квартиры Фоглер.

Сабина от подстриженного пса была в восторге, но мы решили не задерживаться, чтобы мама не забеспокоилась. Вошли в лифт, Сабина прижала надушенного пса к себе, и мы тронулись вниз… Но далеко не уехали: между третьим и четвертым этажами лифт стал.

Ничего страшного не произошло — сгорели пробки или что-то в этом духе, но на ремонт ушло много времени: вначале не могли найти электриков, потом решили вызвать пожарных, и только через час с лишним сам Мозер кое-как справился…

* * *

Комиссар Циммерман в сопровождении инспектора Ляйтнера прибыл на кладбище, стараясь не привлекать чье-либо внимание. Что это означало, знали только немногие посвященные.

У инспектора Ляйтнера было два особых таланта: он умел передвигаться так, что большинство людей вообще не замечали его присутствия, и еще он был лучшим стрелком в криминальной полиции. И сегодня он сопровождал Циммермана как тень.

На кладбище комиссар прежде всего приблизился к траурной процессии, проверив, все ли на месте. Ловко избежал встречи с прокурором Штайнером, поджидавшим Вардайнера и Гольднера. Вернувшись к воротам, направился к сверкавшему хромом и черным лаком лимузину Шмельца, из которого растерянно выглядывал Хансик Хесслер. Молча распахнув переднюю дверь, Циммерман сел в машину. Ляйтнер, не бросаясь в глаза, оперся о ствол дерева метрах в трех от них.

— Герр доктор на похоронах, — выдавил Хесслер.

— А вы почему не там? Хансик услужливо залебезил:

— Если хотите подождать хозяина здесь, пожалуйста. Комиссар опустил стекло и откинулся назад, открыв

Ляйтнеру линию прямого выстрела.

— Вы, Хесслер, занимаете меня куда больше, чем ваш хозяин.

— Ну что во мне интересного, — скромно потупился Хесслер. — Я простой шофер.

— И давно?

— Скоро тридцать пять лет, из них двадцать служу у доктора Шмельца. Я из тех, кто еще знает, что такое благодарность, преданность и верность.

Хесслер действительно умел быть благодарным, Циммерман знал это, потому что по дороге проштудировал досье Хесслера, подготовленное инспектором Денглером. Из него он узнал, что Ханс Хесслер родился в 1923 году в Данциге. Отец его был учителем в средней школе, а мать умерла после родов. Детство Хансик провел у бабушки, которая получала на него небольшое пособие. Выучился на автомеханика и в этом ремесле достиг неплохих результатов. Был членом Гитлерюгенда и нацистского автоклуба. В войну служил шофером у старших офицеров и даже одного генерала, сначала на Восточном, потом на Западном фронте. Получил серьезное ранение в живот. Данные за 1945–1947 годы отсутствуют. Позже стал шофером у доктора Шмельца. О родственниках ничего не известно.

Только Циммерман собрался начать с Хесслером разговор о том, что тот делал и где был в пятницу между десятью и двенадцатью ночи, как к автомобилю примчался с кладбища Анатоль Шмельц. Он не слишком удивился, увидев Циммермана в машине с Хесслером, только огорченно спросил:

— Что это делается? Только что арестовали Вардайнера, а с ним и Гольднера. Прямо на кладбище…

— Разве вас это не радует?

— Конечно, нет! — заявил Шмельц. — Значит, нечто подобное может произойти с любым, в том числе и со мной!

— А знаете, это вполне возможно! — заметил Циммерман.

* * *

Из рапорта ассистента фон Готы о результатах командировки в Афины — запись его беседы с Еленой Д.

Елена Д.: Я была студенткой университета, но подрабатывала, помогая по хозяйству, у Марии К. Когда у моей хозяйки собиралось светское общество, приходилось подавать на стол. Платили мне по здешним меркам прилично.

Мария К. — наша известная актриса. С нами, то есть со слугами, держалась вполне демократично. А вообще-то, дома вела себя по меньшей мере беззаботно. Не закрывала ни двери, ни окна. Свой актерский талант использовала и при встречах с поклонниками. Так, когда ее навестил стареющий генерал, она провела столь агрессивную атаку, что за нее не стыдно было бы даже бригаде тяжелой кавалерии, и наоборот, когда у нас появился доктор Шмельц, превратилась в наивную и поэтичную натуру. Но после этих представлений всегда утоляла похоть со своим шофером, красивым молодым культуристом.

В тот вечер, который вас интересует, все проходило немного иначе. Я сидела в саду и слышала все через раскрытое окно. Первым гостем у нашей хозяйки был Хорстман. Казалось, они неплохо провели время, но потом Хорстман стал все настойчивее расспрашивать хозяйку, выпытывая все что можно. Когда он ушел, явился доктор Шмельц. Человек, у которого уже не было сил ни давать, ни получать наслаждение.

Едва войдя, он предупредил Марию К.: «Будь с Хорстманом осторожна. Ничего хорошего от него ждать не приходится. Ты, наверно, в этом уже убедилась». — «Ну, я его знаю только мельком, — ответила хозяйка, — а в чем дело?» — «Мне в руки попали наброски его статьи о Греции, — сказал Шмельц. — Пойди это в печать — будет катастрофа. Для нас, для нашей любви и для твоей страны, которую мы оба так любим».

И вот Мария К. быстро выпроводила Шмельца, но прежде чем призвать своего мускулистого шофера для оказания обычных услуг, долго беседовала по телефону с шефом афинской полиции. И этот разговор тут же вышел Хорстману боком…

* * *

Один из полицейских в штатском, сопровождавших прокурора Штайнера, загородил путь Вардайнеру и Гольднеру.

— Будьте так любезны следовать за нами!

— С удовольствием! — Гольднер почуял сенсацию.

— По какому праву вы нас задерживаете? — возмущенно запротестовал Вардайнер. — Полиции не дозволено ограничивать личную свободу граждан!

— Разумеется, — вмешался прокурор Штайнер, — если нет решения судебных органов. А в вашем случае оно есть!

— Но это абсурд! — выкрикнул Вардайнер так громко, что его услышала минимум половина траурной процессии. — Это провокация! В чем вы собираетесь меня обвинить?

— В растлении несовершеннолетних с использованием служебного положения, — заявил прокурор. — Мы вас задержали для того, чтобы допросить, прежде чем вы попытаетесь уничтожить улики или иным образом затруднить расследование.

Вардайнер задохнулся и схватился за сердце.

— Что вы себе позволяете? Знаете, с кем имеете дело?

— А в чем же обвиняюсь я? — спросил Гольднер.

— В сводничестве, — безапелляционно объявил Штайнер. И приказал: — Увести их!

* * *

Из донесения сотрудника полицейского участка, в чей район входят окрестности Монгских водопадов:

«По документации местных властей мы установили, что вилла доктора Шмельца числится в общине Клостернойланд. Туда была отправлена патрульная машина.

По пути к дому № 139 они встретили красный «ягуар» с двумя пассажирами. Попытки остановить, а потом преследовать «ягуар» не дали результата. Красный «ягуар» направился в сторону Зальцбурга. Дорожная полиция предупреждена».

* * *

— Господи, опять вы! — Анатоль Шмельц как куль с песком упал на сиденье. — У вас удивительная способность вызывать одни неприятности и проблемы, где бы вы ни появились!

— Совсем напротив, герр Шмельц, мы всегда появляемся именно там, где эти проблемы уже возникли. — Циммерман тем временем изучал донесение о поисках в Клостернойланде. Пробежав глазами, вернул его Ляйтнеру, а сам повернулся к Шмельцу. — Не думайте, что нам облегчает задачу вечное недоверие, причем даже у людей в таком положении, как ваше!

— А вы попытайтесь завоевать мое доверие, — раздраженно бросил Шмельц. — Можете вы мне, наконец, сказать, что с моим сыном Амадеем?

— Наши сыновья в эту минуту мчатся по автостраде Мюнхен — Зальцбург, направляясь на юг, — ответил Циммерман. — Вашу виллу в Клостернойланде они успели покинуть до приезда полиции. Видимо, кто-то предупредил их по телефону.

— Не я, — торопливо перебил Шмельц, — я с этим ничего общего не имею!

— Верно, как обычно, за вас это сделал кто-то другой.

— Уж не думаете вы, что это был я? — забеспокоился Хесслер, внимательно прислушиваясь к разговору. — Но ведь вы не можете…

— Вы и вправду думаете, что не можем? — спросил Циммерман.

— Герр доктор, — Хесслер умоляюще взглянул на хозяина, — понимаете, почему они насели на меня?

— Ни слова больше, Хансик! — Шмельц моментально сосредоточился, все признаки усталости тут же исчезли. — Не отвечай ничего. Только в присутствии адвоката! Я немедленно о нем позабочусь!

— Думаю, им, как обычно, будет доктор Шлоссер? — ухмыляясь, переспросил Циммерман. — Но кто бы им ни был, ни одному адвокату ничего уже не изменить!

— В чем, простите?

— В том, что все пройдет как надо, — теперь уже строже заявил Циммерман. — Мы начинаем детальный осмотр вашего автомобиля. Потом — обыск в гараже.

— Ни в коем случае, — торопливо перебил Шмельц. — Без ордера на обыск я не позволю. А его у вас нет!

— Нет. Но получу я его быстро.

— Да пускай, герр доктор, — вмешался Хесслер с миной оскорбленной невинности. — Что они думают найти? У меня все в полном порядке!

* * *

Ассистент фон Гота в соответствии с полученными указаниями проводил Генриетту Шмельц с похорон домой — на виллу у озера Аммер. Отвез ее в своем «роллс-ройсе» с его шофером за рулем. Фрау Шмельц это даже не унизило. Казалось, она давно перестала удивляться чему бы то ни было.

Утонув в мягких сиденьях роскошного автомобиля, она коснулась руки фон Готы.

— Вы один из немногих, кто в этом жестоком мире еще сохранил способность понимать и сочувствовать окружающим. Хорстман был таким же.

— Я заметил, — негромко произнес фон Гота, — что вы были единственной на похоронах, кого по-настоящему опечалила смерть Хорстмана.

Мимо них проносились заснеженные поля, темные холмы вдалеке, сведенные судорогой замерзшие деревья, опустевшие дома, безлюдные улицы, и машины, машины… Озеро вдали было словно застывший свинец.

— В конце прошлого лета, скорее, в начале осени, я принимала друзей, — начала Генриетта. — Точнее говоря, людей, которых я считала своими друзьями. Вернее, я внушила себе, что они — мои друзья. Потому что я не могла без этой лжи. Был среди них и Хайнц Хорстман.

— Вы как-то по-особому произнесли его имя. Вы его хорошо знали?

— Нет. До того вечера он для меня был просто одним из многих сотрудников моего мужа. Я знала, он талантливый журналист, но считала его агрессивным, слишком ироничным, словом, не слишком человечным.

— Но это мнение за вечер изменилось. Как это произошло?

— Я поняла, что он глубоко несчастный человек, такой лее, как я.,

* * *

Комментарий издателя Бургхаузена по поводу ареста шеф-редактора Вардайнера:

— Сразу после происшествия на похоронах я навестил Сузанну Вардайнер. Она уже ждала меня. Удивительно, как быстро она овладела собой. Не задавала лишних вопросов, вроде «Как это могло случиться?» или «Кто виноват?». Спросила только: «Что нужно делать?»

Я ответил по-дружески, но напрямую: «В этой ситуации нельзя стоять в стороне. Нельзя недооценивать случившееся, но нельзя и молча сносить подозрения и обвинения. Нужно только действовать крайне осторожно, чтобы никого не спровоцировать!»

Сузанна все поняла. Хотела только, чтобы я посоветовал, чем можно помочь ее мужу в такой ужасной ситуации.

«Не затевайте только ничего, — посоветовал я, — и не падайте духом. Все будет хорошо!»

* * *

Анатоль Шмельц уже несколько лет пользовался гаражом в подвале дома, где снимал квартиру.

В этой квартире обитала его нынешняя приятельница баронесса Вильма фон Хохфельд-Клеве. В списке жильцов она официально значилась как нештатный сотрудник «Мюнхенского утреннего курьера» в должности консультанта редакции. В настоящее время баронесса путешествовала по Сардинии.

Когда машина Шмельца прибыла в гараж, следом в патрульной машине приехал Ляйтнер, а еще через несколько минут — вызванный по радио микроавтобус с сотрудниками транспортной полиции. Среди них был и Вайнгартнер — лучший эксперт капитана Крамер-Марайна.

Вайнгартнер принял командование на себя. Войдя в гараж, рассчитанный на две машины, он обнаружил такое, что, как позже вспоминал, ему и во сне не снилось: великолепно оборудованную сверхсовременную автомастерскую. По его мнению, такую игрушку мог позволить себе только миллионер.

Посреди помещения был подъемник для машин. Под ним — смотровая яма, перекрытая подвижными стальными плитами. Направо — верстак, сверлильный станок, точило, сварочный аппарат, контрольные приборы и несколько краскопультов для разных сортов краски. Слева — богатейший набор запчастей, зимние и летние шины, свечи, аккумуляторы, запчасти к фарам, бамперы и радиатор в сборе.

Циммерман не скрывал радости при виде усердной работы команды экспертов под началом Вайнгартнера. Видно было, они знают, что искать.

Хесслер стоял в стороне, натянуто улыбаясь. Шмельц заявил, что ему нужно лечь — вдруг ему стало плохо. Циммерман проявил полное сочувствие к его недомоганию и проводил в опочивальню баронессы. Ляйтнер без всякой команды взял под контроль Хансика.

— Где у вас ящик для мусора? — спросил Вайнгартнер. Хесслер величественным жестом указал во двор.

— Там, но сегодня утром мусор увезли, и я его весь вымыл — запах был жуткий.

— Ничего, все равно мы его проверим, — решил Вайнгартнер. Он прекрасно знал, что полностью следы уничтожить никогда не удается. Хотя и было неприятное ощущение, что предстоит найти иголку в стоге сена.

* * *

— Я просто не могу представить, что Хайнц Хорстман мог быть отчего-то несчастен, — заметил фон Гота. — По крайней мере судя по тому, что я о нем узнал до сих пор. Мне он представлялся скорее энергичным, иногда и бесшабашным парнем.

— Но одно не исключает другого, — заметила Генриетта Шмельц.

Они сидели друг против друга на вилле на озере Аммер. В бокалах опять благоухало старое шерри лучшего сорта.

— За ту летнюю ночь я сблизилась с Хорстманом больше, чем с кем бы то ни было, — начала свои откровения Генриетта. — Хорстман понял всю безысходность моей предыдущей жизни. И он понимал, что сам в таком же положении.

Сумрак проникал в комнату, мебель и стены словно теряли свои очертания.

— Когда уже приближался рассвет, мне захотелось пройтись до пристани. Я огляделась в поисках провожатого, но почти все гости куда-то исчезли. И Амадея нигде не было. И тут рядом со мной появился Хорстман. Не говоря ни слова, он пошел за мной к мосткам. Там была приготовлена бутылка шампанского, как когда-то… Господи, сколько же минуло лет? Пятнадцать? Двадцать? За эти годы многое изменилось в отношениях между мной и Анатолем, мы растеряли наши былые чувства… Наверное, я плакала. Тихо, только слезы текли по лицу.

И Хайнц понял, что со мной происходит. Подсел ко мне, словно собираясь поддержать меня, которая ему в матери годилась. И потом вдруг сказал: «Я больше видеть это не могу!»

А я ответила: «Не нужно, прошу вас, оставьте меня одну!»

Но он не тронулся с места, только сказал: «Поймите, я не могу спокойно смотреть, когда человека обижают и унижают. Он вас использовал, и теперь собирается избавиться. Это отвратительно. Со мной произошло то же самое. Но я буду защищать и себя, и вас! Пущу в ход все средства, что у меня есть и еще будут!»

— Теперь понимаю, — тихо заметил фон Гота. — Это был какой-то напряженный до крайности и небезопасный позыв человеколюбия.

— Любовь, — грустно остановила его Генриетта, — в любой жизненной ситуации несет с собой опасность. Но человек не должен из-за нее лишаться жизни.

* * *

Мнение Рут К. об Анатоле Шмельце:

— Мой муж — архитектор, известный и в международном масштабе. Шмельц познакомился с ним и часто нас навещал. При этих визитах с ним познакомилась и я. И очень скоро почувствовала к нему искреннюю симпатию. Он необычайно чуткий человек. Любовь — главный смысл и светоч его жизни. Он жаждет любить и быть любимым. Никогда не забуду, как однажды поздно вечером у него вдруг вырвался отчаянный вопрос: «Есть ли хоть какой смысл в моей жизни, которую я трачу таким образом?»

А мой муж, который тоже любил Анатоля, сказал мне: «Этот человек слишком хорош для нашего мира. Эти гиены вокруг него чуют его слабость, знают бесконечную доброту и бесстыдно ею пользуются. И Анатоль все платит и платит, ничего не получая взамен, и прежде всего того, что ему нужнее всего, — любви!»

* * *

Из доклада доктора юриспруденции Штайнера генеральному прокурору доктору юриспруденции Гляйхеру:

«Я ознакомил Вардайнера и Гольднера с решением о возбуждении уголовного дела. А также сообщил им основные положения закона. После этого предложил дать объяснения.

Вардайнер, как отмечено в стенограмме, заявил:

— Не намерен слушать ваши измышления и тем более отвечать вам. Ваше поведение — типичное превышение власти!

Гольднер отреагировал так:

— Вы явно из юридических крючкотворцев и попали по верному адресу, ведь я — каждой бочке затычка!

Теперь нам нужно с обоими задержанными провести предварительное слушание. Существует опасность, что это не уложится в установленные законом двадцать четыре часа. Особенно поскольку оба, несмотря на неоднократные требования, не сообщили имена своих адвокатов».

* * *

Ознакомившись с докладом, доктор Гляйхер спросил:

— А что выяснила полиция?

— Достаточно, чтобы подтвердить и даже дополнить имеющиеся доказательства. Факты говорят о том, что Вардайнер не меньше пяти раз встречался в квартире Карла Гольднера с несовершеннолетней Ингеборг Файнер, которая является его подчиненной, — ответил доктор Штайнер.

— А что насчет родителей этой девицы?

— Они готовы подать в суд. Заявление у нас уже есть.

— Прекрасно, коллега! — обрадовался доктор Гляйхер. — Теперь осталось только заставить эту Файнер дать показания в том же духе — и дело сделано!

* * *

Капитана Крамер-Марайна вызвали по радио на место аварии с пятью трупами. Когда, разобравшись в этой трагедии, он вернулся в гараж Шмельца, его встретил хмурый Вайнгартнер.

— Чертовски крепкий орешек, капитан. Гараж и мастерская стерильны, как операционная. Этот тип промыл все щелочью и даже кислотой. Чистота — его слабость, как он утверждает.

— Насколько я знаю, вы тут работаете всего два часа, — сказал капитан.

— И за это время мы не нашли абсолютно ничего!

— Ищите дальше! — распорядился капитан. — И даже если это займет весь день, найдите то, что нужно!

Тут Крамер-Марайн заметил Ханса Хесслера, стоявшего у гаража, словно готового по первому призыву прийти на помощь. Неподалеку от него незаметно держался Ляйтнер.

— Мы с вами знакомы? Хесслер кивнул:

— Тогда еще вы были лейтенантом.

— Теперь припоминаю. — Капитан чуть отступил, словно желая лучше разглядеть Хесслера. — Дорожное происшествие с одним погибшим, вашу вину доказать не удалось. Вы тогда якобы сбили какого-то зверя и вышли сухим из воды. Как вы считаете, на этот раз история повторится?

* * *

— Значит, вы о Хансе Хесслере не знаете ничего, кроме того что он отличный шофер. И для вас он просто работник, как любой другой. — Так Циммерман завершил серию вопросов, на которые вынужден был отвечать Шмельц. — Или я должен понимать это так, что вы о нем и знать ничего не хотите, что вас не интересует, что он за человек и чем занимается?

Шмельц, лежавший в постели в спальне баронессы, обиженно покосился на Циммермана.

— Неужели вы не понимаете, что я болен, что моя жизнь — настоящий крестный путь?

— Не понимаю и верить этому не хочу, — резко оборвал его комиссар.

Шмельц, которого неутомимый Циммерман допрашивал уже почти час, успел выпить две бутылки минеральной воды, подкрепив ее почти полбутылкой виски. Глаза у него налились кровью.

— Вы делаете вид, что за рулем машины и за дверью спальни вам прислуживает любезный, преданный и честный

Хесслер. И не желаете допустить, что человек этот способен на любую мерзость.

— Но, комиссар, поймите, я же человек, который любит жизнь, природу и людей и доверяет всем вокруг, — защищался Шмельц. — И чем мне платят за добро? Тем, что никто меня не понимает и никто не любит!

— Все эти ваши излияния в точности соответствуют ситуации, в которой вы оказались, — заметил Циммерман. — Как сказано в Библии, вы умываете руки и теперь невинны, как агнец, ведь вы всегда хотели как лучше. А то, что у других руки в грязи и крови, вас не касается! Ваши-то — чисты!

— О чем вы говорите?

— Да вы прекрасно знаете. Все это время мы ведем речь только об одном человеке. О вашем Хансе Хесслере.

* * *

К прокурору Штайнеру доставили Ингеборг Файнер. Опытный юрист был несколько удивлен, когда перед ним предстала нежная, очень красивая девушка, словно сошедшая с одной из картин Мюнхенской галереи.

Отечески улыбаясь, Штайнер предложил ей сесть. Потом попытался убедить, что способен понять человеческие слабости и что с ним можно говорить совершенно откровенно. Хотя она, конечно, понимает, что вся эта печальная ситуация…

— А что в ней печального? — с виду наивно спросила Ингеборг.

— Ну, необычна уже даже разница в возрасте, фройляйн Файнер…

Но фройляйн Файнер продолжала тем же тоном:

— Послушайте, ну кто сейчас судит так старомодно? Он нравился мне, а я ему. Этого ведь достаточно?

— Милая фройляйн Файнер, — поучающим тоном начал прокурор, — ввиду своей молодости вы не можете как следует осознать, что существуют определенные требования морали и права, за соблюдением которых мы следим.

Штайнер вошел в роль ангела-хранителя, оберегающего невинность юных дев.

— Вы работаете в отделе объявлений «Мюнхенских вечерних вестей», и Вардайнер — ваш работодатель, так? С правовой точки зрения вы находитесь в зависимости от него как подчиненная…

— Да, в редакции я от него завишу, но* только не в постели, — без обиняков заявила Ингеборг. — Там это мое сугубо личное дело!

— Вы ошибаетесь, законодательство смотрит на это иначе. Но вам не нужно беспокоиться. Вас непосредственно это не касается, вы выступаете в этом деле как жертва совратителя. Я уже объяснил это вашим расстроенным родителям.

— Да что они понимают? Они живут позавчерашним днем!

— Но они собираются подать на Вардайнера в суд!

— И я должна быть этому свидетельницей? — взвыла Ингеборг. — Да никогда! Не добьетесь! Я сплю когда хочу и с кем хочу. А вот с Вардайнером… Нет, этого вам не понять… у нас все было по любви!

* * *

Закончив свою беседу со Шмельцем, Циммерман снова вернулся в гараж, где обнаружил нервничавшего капитана Крамер-Марайна и донельзя расстроенного Вайнгартнера. Из-за их спин с победоносной ухмылкой выглядывал Хесслер.

В углу за мусорными ящиками они наскоро обменялись мнениями. Нервозность нарастала еще и потому, что время подошло к шести. Между спорящими криминалистами и Хесслером стеной стоял инспектор Ляйтнер.

— Комиссар, — сказал Крамер-Марайн, — если вы будете нас подгонять, будет еще хуже. Делаем все что можем!

— Но мне результаты нужны как можно скорее!

— Вам всегда все нужно срочно, я уже знаю! Но не нужно нас напрасно подгонять. Всему свое время. Особенно когда речь идет о таких деликатных вещах.

— И вы еще вообще ничего не нашли?

— Нашли мы более чем достаточно, — вступил Вайнгартнер. — Прежде всего, на машине полностью заменили резину. Кроме того, мы установили, что автомобиль ремонтировали. Правое переднее крыло, передний бампер и фару.

— Но когда производился этот ремонт, сказать не можете, — подхватил Циммерман. — Было это вчера, три дня или неделю назад… И следов крови тоже не нашли?

— И не могли, — пояснил Вайнгартнер. — Эту машину за последние дни несколько раз тщательнейшим образом мыли.

— Но, комиссар, вы ведь не ждете, что мы сотворим вам чудо? — снова набычился капитан Крамер-Марайн.

— Чудо? Разумеется, этого я от вас и жду, — ответил Циммерман. — А если не дождусь, мне поможет один господин с прелестным псом, которого вы, капитан, конечно, знаете. Прошу через полчаса прибыть в полицай-президиум, посовещаемся, что делать дальше.

* * *

Комментарий Карла Гольднера:

— Мне кажется, в этой стране, чтобы иметь право высказываться, нужно испытать все, в том числе тюрьму. И мне такой опыт тоже не помешает. Чем черт не шутит, вдруг я когда-нибудь опишу свои впечатления под заголовком «Комментарии из-за решетки». Притом вначале я был весьма разочарован — слишком уж все не соответствовало моим представлениям о тюрьме.

Не было там ни грубых бесчувственных надзирателей, никто на меня не орал и не пинал под зад. Напротив, приятные лица, дружелюбное отношение… Один даже попросил у меня автограф для своей жены, мол, они оба обожают мои статьи.

Потом мной занялся прокурор Штайнер. Меня немало удивило, что в таком молодом возрасте он уже такой прожженный тип. Старался убедить меня, что ему очень неудобно, что его «сверху» заставили и что он надеется, все рассосется. И что лишь от меня зависит, как скоро это произойдет. Вот тут-то он за меня и взялся. Сначала спросил:

— Вы несколько раз предоставляли Вардайнеру свою квартиру?

— Да, чтобы он там мог немного отдохнуть, — честно ответил я. — Может, он хотел спокойно послушать музыку, или написать статью, или просто выспаться.

— Но он всегда посещал вашу квартиру в сопровождении некой Ингеборг Файнер!

— Вполне возможно, — согласился я. — Видимо, они собирались совместно почитать какую-нибудь хорошую книгу или Вардайнер ей собирался продиктовать статью, а может быть, они зашли просто поговорить. Откуда мне знать, что они там делали?

И так продолжалось не меньше часа. Прокурор все сильнее нервничал, что меня, честно говоря, только радовало. Но радовался я преждевременно. Не знал, как плохи дела у Вардайнера.

* * *

В понедельник около семи вечера капитан Крамер-Марайн прибыл в полицай-президиум. Там его поджидали Циммерман и Келлер. И естественно, неразлучный пес.

Начал Циммерман:

— Мы знаем, кто преступник, есть и кое-какие улики. Но все так слабо, всего так мало…

Капитан доложил, что его эксперты обнаружили ряд интересных деталей, но доступные им технические средства не позволяют сделать выводы, на которые рассчитывал Циммерман.,

— Позвольте мне не согласиться с вашим мнением, — заявил Келлер. — Я убежден, что в уголовных делах нет ничего, что невозможно было бы выявить современными научными методами. Существует целый ряд специалистов, которые только ждут случая применить свои знания и способности. Например, доктор Браун из Глазго, создавший теорию об использовании формы ушных раковин, или Пети из Брюсселя, умеющий снимать и идентифицировать отпечатки пальцев даже с человеческой кожи.

— И кто из них, по-вашему, мог бы помочь в этом случае? — спросил Циммерман.

— Фриш-Галатис из Цюриха, — ответил Келлер. — Это лучший специалист по анализу микроследов, которого я знаю. Он найдет и каплю крови в куче мусора и еще определит ее происхождение.

— Ну так звоните ему! — распорядился Циммерман.

* * *

Из заметок инспектора Фельдера, подшитых в дело: «19.05. Телефонный разговор с Цюрихом. Фриш-Галатиса я успел застать в лаборатории. От имени руководства попросил его о сотрудничестве. Сославшись на Келлера, просил приехать поскорее.

19.17. Фриш-Галатис позвонил из Цюриха и сообщил, что прилетит рейсом 139, вылет из Цюриха в 20.10, прибытие в Мюнхен в 20.45. Просил встретить его в аэропорту, чтобы уже по дороге ознакомиться с делом. И не забыл передать сердечный привет Келлеру».

* * *

— Не понимаю, — покачал головой Крамер-Марайн. — Если вы знаете, кто убийца, почему его не арестуете?

— Можно, — отвечая, комиссар покосился на Келлера, — но что это даст?

— Поймите, у меня здесь особый интерес. За этим типом должок — несколько лет назад он ускользнул прямо у меня из рук. Я сделаю все, чтобы его посадить, и улики хоть из-под земли достану!

— Успокойтесь, Циммерману не впервой заниматься такими делами, — начал Крамер. — Я его понимаю. Знаете, чего каждый приличный криминалист больше всего боится? Раньше времени задержать преступника и потом освобождать его из-за недостатка улик.

— Года три назад я считал, что на сто процентов уличил одного типа в двух убийствах, — подтвердил Циммерман. — Он даже добровольно подписал признание. Только суд его все равно оправдал, только потому, что он не поскупился на адвоката. А у человека, на которого мы нацелены сегодня, будет за спиной не меньше двух самых дорогих и прожженных защитников, каких только можно будет найти.

— Господи, Циммерман! — воскликнул Крамер-Марайн. — Неужели и вы разделяете мнение, что наше правосудие можно купить за деньги?

— К сожалению, да. — И от дальнейших комментариев комиссар воздержался.

— Послушав вас, я наконец понял, что в отличие от вас живу совершенно без проблем. Из аварий мои трупы прибывают с обилием солидных доказательств.

Тут Крамер-Марайна вызвал на связь патруль дорожной полиции — срочное и важное сообщение. Капитан вначале слушал спокойно, даже сделал пару заметок. Но вдруг потрясенно, севшим голосом крикнул в трубку:

— Повторите еще раз фамилии, только медленно и разборчиво! — И еще раз переспросил: — Это не ошибка?

Потом положил трубку и застыл, словно его громом поразило.

— Что случилось? — спросил Келлер, сразу поняв, что дело худо.

— Какой-то ненормальный, — медленно, заикаясь, начал капитан, — мчал в грузовике по шоссе и с полного хода влетел в группу машин, остановившихся у места ремонтных работ. Отказали тормоза или просто уснул — не знаю. Его задержали и допрашивают.

— Ничего особенного, на наших дорогах это происходит каждый день, — невесело заметил Келлер.

Крамер-Марайн медленно повернулся к Циммерману.

— Вашего сына зовут Манфред?

— Значит, там был красный «ягуар», — мертвым голосом произнес Циммерман. — А в нем Амадей Шмельц и Манфред…

— Да. И оба они погибли.

Глава IX

После ухода Крамер-Марайна комиссар Циммерман долго еще неподвижно сидел с закрытыми глазами за своим столом.

— Полагаю, жене ты скажешь сам… Циммерман кивнул.

— Я пойду с тобой. — Келлер кивнул псу. Повернувшись к Фельдеру, Циммерман уверенно, без

малейшей дрожи в голосе приказал:

— Вайнгартнер пусть займется Фриш-Галатисом. Коллега Дрейер заедет за Хелен Фоглер. Ляйтнер не спускает глаз с Хесслера. Операция продолжается. Фон Гота пусть зайдет ко мне, когда вернется.

— А кто сообщит Шмельцу? — спросил Фельдер.

— Это я возьму на себя, — решил Циммерман и кивнул Келлеру.

— Пошли… нам предстоит нелегкий путь…

* * *

Отрывок из телефонного разговора Ойгена Клостерса из «Бунте иллюстрирте» с Сузанной Вардайнер:

Клостерс: Фрау Сузанна, поверьте, я искренне возмущен. То, что позволили себе с вашим мужем…

Сузанна: Так вы уже знаете?

Клостерс: Весь город уже знает. Ходят самые фантастические слухи и сплетни. Нужно что-то предпринять!

Сузанна: Но Бургхаузен, когда сообщил мне об аресте мужа, сказал, что это недоразумение. И посоветовал ничего не предпринимать.

Клостерс: Именно потому, что так говорил Бургхаузен, вам не следует принимать этот совет. Разве вы не знаете, какую роль именно он играет в грязной афере, которую прокрутили вокруг вашего мужа?

Сузанна: Хочу предупредить вас, что я не верю никаким сплетням о моем муже, не верю и тому, что он замешан в какой-то грязной афере. И свое мнение не изменю.

Клостерс: Совершенно правильно. Но о вашем мнении должны узнать все. И подать это нужно ярко!

Сузанна: Конечно, это не в моем стиле, но, если речь идет о моем муже, я готова на все. И что, по-вашему, нам нужно сделать?

Клостерс: Все очень просто. Сегодня вечером вы пойдете в Дойче-музеум на концерт оркестра Ленинградской филармонии. И на глазах у всех мюнхенских снобов я буду как ни в чем не бывало сопровождать вас.

Сузанна: Ни в коем случае! Это вызовет лишние разговоры.

Клостерс: Послушайте, фрау Сузанна, я руковожу журналом с миллионным тиражом и знаю, что нужно людям. И уверяю вас, что этот ход заставит остеречься и прокурора.

Но чтобы избежать осложнений и ненужных сплетен, я позаботился и о втором сопровождающем. Доктор Шмельц уже выразил согласие. Что вы на это скажете?

* * *

Из записок комиссара криминальной полиции в отставке Келлера:

«Мы с псом проводили нашего друга Циммермана домой. По дороге он долго молчал, видимо, думал о смерти сына и о том, как сообщить об этом жене.

Но, наверное, где-то в подсознании продолжал размышлять о нашем деле, потому что вдруг сказал:

— Я оказался в ситуации, хорошо тебе знакомой. На этой стадии я все — или почти все — знаю, но ничего еще не могу убедительно доказать. Но должен это сделать любой ценой!

— Сейчас ты думай о том, что тебе предстоит, — сказал я. — Потом спокойно соберешься с мыслями.

Циммерман вошел к себе, а мы с псом остались на лестнице у дверей, сквозь которые доносился приглушенный голос комиссара. Ответов жены слышно не было, словно он разговаривал в пустой комнате. Но, появившись через десять минут, он был ужасно бледен. Впрочем, возможно, это все освещение…

Заговорив, он снова стал прежним непреклонным Циммерманом:

— Теперь мне нечего терять. Поэтому — за дело!»

* * *

Вайнгартнер не был новичком в своем деле. Некоторые его достижения признавали даже специалисты за границей. Но то, что продемонстрировал в гараже Шмельца Фриш-Галатис, вызвало и у него восхищение.

Этот небольшой человечек из Цюриха с неторопливой рассудительной манерой говорить производил впечатление скорее уважаемого бизнесмена, чем прославленного криминалиста.

Методы работы были у него по меньшей мере необычными. Вначале он, не говоря ни слова, замер в воротах гаража и, прищурившись, оглядел помещение. Потом вежливо, словно принося извинения за хлопоты, попросил, чтобы все светильники, которые были в распоряжении, поочередно освещали отдельные места в гараже по его указаниям. Всю площадь гаража, включая автомобиль, станки и склад запчастей, разделил на участки, которые осмотрел самым тщательным образом. И только потом, когда все вокруг, может быть, кроме Вайнгартнера, начали терять терпение, вдруг сказал:

— По той информации, которую мне предоставили, этим автомобилем мог быть убит человек.

— Мы так считаем. Но все части машины, на которых могли остаться следы этого происшествия, были заменены и удалены, — ответил Вайнгартнер. — И мы не знаем, куда их отвезли. Просмотрели все места, куда обычно вывозят автомобильный металлолом, и все автомобильные кладбища. Ничего не нашли. Разумеется, мы не успели проверить сотни нелегальных свалок…

— Это лишняя трата сил и времени, — заметил Фриш-Галатис. — Попытаемся заняться тем, что в нашем распоряжении. Любой преступник пытается немедленно уничтожить все улики, так сказать, очистить себя и орудие убийства.

— Это мы тоже учитывали. — Вайнгартнер устало усмехнулся. — Машину здесь, в гараже, очистили раствором щелочи и тщательно промыли водой.

— А где те губки или тряпки, которыми это делалось?

— Неизвестно. Вся грязь старательно смыта в канализацию. Даже решетки на стоках прочищены сильнейшими моющими средствами.

Но эта информация не отбила у Фриш-Галатиса рабочий настрой.

— Знаете, — сказал он Вайнгартнеру, — я начинал с технических экспертиз причин возникновения пожаров. И там усвоил принцип: ничто не сгорает без остатка. Полагаю, что в несколько иной форме это подходит и к нашему случаю: ничто нельзя бесследно смыть!

От этих слов авторитет швейцарского гостя в глазах коллег Вайнгартнера еще возрос: они-то знали, что экспертизы при пожарах — сложнейший вид всех криминальных экспертиз.

Склонившись над решеткой канализационного стока, Фриш-Галатис ее поднял и осветил фонариком лоток. Но тот сиял чистотой. Он не сдавался. Достал из своего поношенного саквояжа странное устройство, состоявшее из обычного зеркальца для бритья и уровня. Немного повозившись с ними, удовлетворенно поднял глаза на Вайнгартнера.

— Отлично, сливная труба идет почти без уклона, значит, в ней наверняка сохранились остатки смытой грязи.

Снова порывшись в сумке, извлек спиралеобразный зонд с пробником на конце. Просунув инструмент в трубу, повертел его в обе стороны и наконец извлек наружу.

— Нужны пластиковые ванночки и пленка для их упаковки, — повернулся он к Вайнгартнеру.

— Вы в самом деле полагаете…

— Надеюсь, что да.

Фриш-Галатис растирал остатки нечистот, какую-то густую кашицу неопределенного цвета, по кассетам, которые ему принесли.

— Большей частью это только сгустки грязи и моющих средств, но вот здесь и несколько текстильных волокон. Может быть, под микроскопом обнаружим и следы крови.

— Полагаете, этого достаточно, чтобы сделать в нашей лаборатории анализ и добыть какие-то доказательства?

— Вряд ли. — Фриш-Галатис поднялся. Лицо его было залито потом. — То, что я нашел, — это так, для пробы. Распорядитесь вскрыть пол и разобрать канализационные трубы. С тем, что мы там найдем, можно попытаться!

* * *

Из рапорта ассистента фон Готы о результатах командировки в Афины — запись его беседы с Марией К.:

«Мария К.: Все эти сплетни, которых вы тут нахватались и которыми пытаетесь морочить мне голову, стоят не больше прошлогоднего снега. Вы же не думаете, что люди примут всерьез измышления никому неведомого полицейского чиновника или захудалого писаки-журналиста, или бредни уволенной служанки? О бреднях беглого стукача и не говорю.

Фон Гота: Именно потому я и позволил себе поинтересоваться вашим мнением о некоторых вещах. Разумеется, то, что вы скажете, останется между нами.

Мария К.: Почему бы и нет — а что вы хотите знать?

Фон Гота: Хорстман в своих записках утверждает, что вы ждали, пока доктор Шмельц разведется, чтобы выйти за него замуж. Это правда?

Мария К.: Вы же знаете, как выглядит доктор Шмельц. А теперь взгляните на меня — и поближе. Можете представить нас супружеской парой?

Фон Гота: Ну, нельзя сказать, что вы особенно подходите друг другу…

Мария К.: Вот видите! Правда совсем в другом. Я гражданка Греции и никогда не собиралась покинуть свою страну. И всегда буду ей служить, кто бы ни стоял у власти!

Фон Гота: Могу я ваше патриотическое заявление понимать так, что вы уделяли внимание доктору Шмельцу, только чтобы помочь этим своей стране?

Мария К.: Можете. И я добилась, чтобы Шмельц запретил Хорстману публиковать серию статей с клеветой на нашу страну.

Фон Гота: Но Шмельц, вероятно, считал, что ваше отношение к нему вызвано уважением и любовью?

Мария К.: Что считал доктор Шмельц — это его дело. Для меня он был одним из многих партнеров, и только. И к тому же спьяну вечно путал меня с какой-то Сузанной. А такого женщина не прощает».

* * *

В квартире Хорстманов прозвенел звонок. Хельга, покачиваясь, пошла открывать. Пригладив руками растрепанные волосы, пошлепала ладонью по опухшему лицу. Она давно уже не отрывалась от шампанского, пила, чтобы забыть… сама не знала что.

Заметив мутным взглядом, что в дверях стоит мужчина, обрадовалась — именно мужчина был ей сейчас нужнее всего. Кем бы он ни был. А был он Лотаром, другом ее покойного мужа.

Господи, давно ли закопали Хорстмана? Казалось, тысячу лет назад, не меньше. А ведь прошло всего пять часов.

— Входите же! — позвала Хельга. — Устраивайтесь поудобнее, лучше всего — прямо в постели. Ваш верный друг уже на кладбище, так что ничто вам не мешает переспать с его женой. А я ужасно нуждаюсь в утешении!

Лотар протиснулся мимо нее, плюхнулся в ближайшее кресло, вытянул ноги и изрек, словно обнаружил вдруг нечто удивительное:

— Так вы теперь вдова, Хельга!

— И к тому же веселая вдова! А почему бы и нет? Ведь вы не хуже меня знаете, что наш брак с Хорстманом давно умер.

— Возможно. Но вы при этом недурно устроились. За его счет жили на широкую ногу. И представьте себе, что теперь могли бы жить ничуть не хуже!

Хельга навострила уши.

— Ну-ка, ну-ка, Лотар, что вы затеваете?

— Хельга, вы любите жизнь и прежде всего сладкую жизнь. — Испытующе взглянув на нее, Лотар продолжал: — И вы просто созданы для такой жизни. Вот только берете слишком дешево. Уже известно, что вчера вечером Тириш за жалких несколько тысяч марок провернул с вами выгодную сделку. Вы задешево уступили права на рукописное наследство Хорстмана да еще дали ему возможность подчистить изрядно подзапятнанный мундир.

— Ну и что? За эти деньги я пару месяцев проживу как королева!

— А что потом?

— А что вы предлагаете?

— Послушайте, Хельга. То, что Хайнц погиб, конечно, очень грустно. Но почему бы хоть кому-нибудь из людей, близких ему, не получить от этого хоть какую пользу? До сих пор вы были женой репортера, который великолепно умел писать и тем прилично зарабатывал. Может быть, теперь вам стоит выйти за управляющего, который умеет делать деньги еще ловчее?

— Вы имеете в виду Вольриха? — Хельга скептически ухмыльнулась. — В постели он вполне хорош, затащить его туда совсем не трудно. Но чтобы он на мне женился, нечего и думать!

— А что если ему немного помочь?

— И вы знаете как?

Лотар, усмехнувшись, вынул из кармана пачку бумаг.

— Я, милая Хельга, уже вжился в роль исполнителя последней воли вашего мужа. И при этом я пытаюсь поступать именно так, как, по моему представлению, сделал бы Хайнц. У меня полно его заметок. Среди них несколько весьма серьезных материалов на Вольриха. Попади они в хорошие руки, можно выжать недурной капитал. Например, в ваши прелестные ручки!

— Лотар! — возбужденно вскричала Хельга. — Что вы за них хотите? Хотите переспать со мной — как залог моей благодарности в будущем?

— Не будем тратить время на проявления благодарности. Отбросим сантименты, игра пойдет по-крупному!

Лотар бросил на стол перед ней пачку бумаг. Хельга жадно сгребла их обеими руками.

— Речь идет не о поисках партнера для постельных радостей, о гораздо большем. Вспомните о Тирише. Он вынужден был откупиться от своей бывшей секретарши тем, что обеспечил ее пожизненно, и потом ему все равно пришлось жениться на ней.

* * *

Из записок комиссара криминальной полиции в отставке Келлера:

«Та игра, которую нам пришлось затеять с Хелен Фоглер, — исключительный случай в нашей практике. Она требует максимального внимания и сосредоточенности. Мы с Циммерманом решились на это. Нам было не впервой. Только в этом случае, учитывая, что мы оба ей симпатизировали, это было вдвое труднее.

Прежде всего я отправил Сабину прогуляться с псом. За ними приглядывал полицейский патруль. А потом я объяснил Хелен Фоглер правила игры.

— Попытаемся устроить генеральную репетицию вашей роли свидетельницы в суде. Может быть, позже вам действительно придется выступить в этом качестве.

Попытаемся воссоздать атмосферу судебного слушания с перекрестным допросом, протестами и контрпротестами, наводящими вопросами и вопросами-ловушками. Вас могут допрашивать судья, прокурор или адвокаты, могут быть вопросы, направленные «за» и «против» вас. Попытайтесь не дать себя сбить и не попасться. Хотите попробовать?

Она не возражала, и мы приступили к безусловно необходимой, но такой неприятной процедуре.

Я: Как и где вы встретились в ночь с субботы на воскресенье с Хесслером?

Хелен: Я была в ночном клубе «Либерия».

Циммерман: Вы там ждали клиентов?

Хелен: Нет у меня никаких клиентов. Сидела со случайными знакомыми. Мы разговаривали и пили «Куба-либре» — это ром с кока-колой и лимоном.

Циммерман: Вам придется привести имена этих знакомых. Кто за вас платил?

Хелен: Платила я за себя сама. Потом появился Хесслер. Я его знала, поскольку как-то Амадей одалживал у отца на одну ночь его машину, и Хесслер отвез нас — Амадея, Манфреда и меня — к озеру Штарнберг.

Циммерман: И во время этой поездки вы, наверное, неплохо повеселились на заднем сиденье. С обоими сразу или по очереди? А Хесслер, сидевший за рулем, наверняка наслаждался зрелищем в зеркале?

Я: Примерно так, хотя и не обязательно, может происходить слушание в суде. Упаси вас Бог выйти из себя, фрау Фоглер. Наоборот, держите себя в руках и постарайтесь на любую провокацию реагировать как можно сдержаннее — хотя, знаю, иногда это будет очень трудно. Чего хотел от вас Хесслер, когда пришел в «Либерию»?

Хелен: Пригласил меня прокатиться, как он выразился. И добавил, что кое-кому это доставит радость. Я была уверена, что его прислали Амадей с Манфредом, и пошла с ним.

Циммерман: Сколько он пообещал вам за эту поездку?

Хелен: Нисколько.

Циммерман: А на какую сумму вы рассчитывали? Сто марок за один раз? Или триста марок за ночь?

Я: На такие вопросы отвечать вы не должны, но будьте к ним готовы. Значит, вы ушли с Хесслером, веря, что встретитесь с Манфредом и Амадеем. Только Хесслер вас отвез, как я полагаю, к Шмельцу.

Циммерман: Чего от вас хотел Шмельц?

Хелен: Это было ужасно. Шмельц сидел, развалившись в кресле, в одном белье. Хесслер мне швырнул три банкноты по сто марок и заорал: «Ну, давай раздевайся!» Но я не могла!

Циммерман: Как это — «не могла»? Ведь вы раздевались и за меньшую сумму.

Хелен: Не смейте так со мной разговаривать!

Я: Не только смеет, но и должен! Потому что именно так будут обращаться с вами в суде. Доказывать, что, учитывая ваш предыдущий образ жизни и вашу репутацию, это предложение было вполне обоснованно. А если понадобится, приведут и свидетелей.

Циммерман: Если вам предложили раздеться, значит, рассчитывали, что последует и все остальное. Я немного разбираюсь в таксе на такие услуги, и за триста марок можно было ожидать нечто необычайное!

Хелен: Нет-нет! Все это просто абсурдно. Я не могу больше слушать!

Я: И тогда вы решили отвергнуть предложение Шмельца и Хесслера и уйти. Как на это реагировал Шмельц?

Хелен: Он просто сломался. Думаю, это был какой-то приступ. Он стонал и, мне кажется, даже плакал.

Циммерман: Ей кажется! Значит, она ничего толком не знает! А против нее выставят двух свидетелей, утверждающих обратное: Шмельца и Хесслера. Можем мы в такой ситуации вообще браться за дело?

Я: Что было дальше? Вы ушли, и вас сопровождал Хесслер, чтобы отвезти домой?

Хелен: Да, но он сначала уложил Шмельца в постель. Только потом мы ушли, причем Хесслер упорно молчал. Сев в машину, я решила, что он меня везет на Унгерштрассе. Вначале он действительно поехал в ту сторону, но потом вдруг свернул в какой-то глухой переулок. И ни с того ни с сего начал на меня орать. Все громче и громче. Одни ругательства. Я была просто ошеломлена!

Циммерман: Он, разумеется, будет утверждать, что вам заплатили триста марок. И что за это рассчитывали на определенные услуги, которые вы отказались оказывать.

Тогда он почувствовал себя обманутым, взъярился, вышвырнул вас из машины и всыпал как следует. Ну, если принять в расчет все это, вполне объяснимо! Хелен: Но все было совсем не так!

Циммерман: Но он вполне может дать такое объяснение.

У Циммермана хватает опыта подобных разбирательств. Он не преувеличивал. Хелен Фоглер — отнюдь не идеальный свидетель. И каждый хоть сколько-нибудь сведущий адвокат, не говоря уже о таких прожженных типах, как Мессер или Шлоссер, мог ее показания не только играючи вывернуть наизнанку, но даже обратить против нее самой.

Силы Хелен явно подошли к концу. Мне было жаль ее, и я попробовал найти слова утешения:

— Забудьте обо всем, что нам пришлось сказать. Для вас все кончено, и возвращаться к этому не будем. Заботьтесь о Сабине, передайте ей, что мы с псом всегда рады видеть ее у нас в гостях.

Хелен совсем тихо ответила:

— Не можете представить, как мне плохо от этой грязи…

— Вы полагаете, не можем? — спросил Циммерман».

* * *

В понедельник город отдыхал. Нет, это не означало, что весь Мюнхен впал в спячку. Мероприятий хватало. В Дойче-музеум состоялся торжественный концерт. В отеле «Регина» проходил бал фотомоделей. В отеле «Баварский двор» — фиеста по-мексикански. В Фолькс-театре Союз мюнхенских кондитеров строго по пригласительным билетам праздновал свою марципановую «сладкую ночь».

Но рядом праздновали и по-домашнему. В кабинетах «Мюнхенского утреннего курьера» уже с обеда готовились к ежегодному банкету: деревенское пиво, дешевое игристое, ягодные наливки и целые горы бутербродов. А после полуночи — полные миски сосисок.

Музыку обеспечило свое редакционное трио: Братнер из отдела местных новостей — гитара, фельетонист Фендрих — рояль и редактор отдела спорта Маус — ударные. Когда они уставали, включали магнитофон.

В этом году праздник удался на славу. Наверное, потому, что не мешало присутствие начальства. Ибо директор Тириш ужинал с генеральным прокурором Гляйхером в ресторане «Шварцвальд», шеф-редактор Шмельц должен был отправиться на концерт, а Вольриха куда-то вызвали еще в самом начале банкета. Звонила ему Хельга Хорстман. К телефону он шел неохотно, зато потом сразу исчез, покинув даже Маргот, свою новую пассию из машбюро.

Тут же ее «под крыло» взял заместитель главного редактора Хорст Фане, который только что закончил править свою статью для завтрашнего номера газеты. В статье под заголовком «Тенденции бесстыдства» критиковались попытки некоторых «прикинувшихся демократами возмутителей спокойствия» любой ценой обратить внимание на свою особу, провоцировать и лезть не в свое дело.

Статья Хорста Фане была неприкрытой атакой на Петера Вардайнера, который в это время сидел за решеткой в ожидании допроса. Сидеть ему оставалось недолго — часы его были сочтены.

* * *

Доктор юриспруденции Шлоссер навестил фрау Маргот Циммерман, которая приняла его в черном траурном платье. Поцеловав ей руку, он сказал:

— Я знаю, что произошло. Могу представить, как ты страдаешь.

— Спасибо за сочувствие, Тони.

— Где Мартин, — продолжал он, — как он мог оставить тебя в такую тяжкую минуту?

— Ну что же делать, Тони? — Бессмысленный взгляд ее блуждал по опустевшей квартире. Одна, опять одна, без сына и без мужа, она почувствовала себя бесконечно одинокой. — Мартин пришел, чтобы сообщить о смерти Манфреда, ну а потом оставил меня одну с моим несчастьем. Не представляешь, как я рада, что ты пришел, единственный, кто сочувствует мне.

— Но я всегда тебе сочувствовал, Маргот, ты просто этого не замечала.

— Ах, Тони!

— Еще не поздно, — сказал он. — Как раз сейчас тебе нужно решать. И моя мама думает так же. Она сняла тебе в отеле «Континенталь» соседний с ней номер. Хочешь, я тебя отвезу…

* * *

Праздничный концерт был одним из главных художественных событий года. Но неожиданно он стал и светской сенсацией.

Атмосфера в зале, по общему мнению присутствовавших комментаторов, была неспокойной, особенно в первых рядах, где живо обсуждалось дело шеф-редактора Вардайнера. Высказывалось множество самых фантастических догадок.

Оживленное шушуканье разом стихло, когда в десять минут девятого, перед самым выходом дирижера, в концертном зале появилась Сузанна Вардайнер. В изысканно простом вечернем платье от Бальмена, не спеша, с высоко поднятой головой она шла по центральному проходу к своему месту в первом ряду. По правую руку, деликатно отставая на полшага, с ней шел Ойген Клостерс, по левую — Анатоль Шмельц, оба в классических черных смокингах.

«В зале в это время воцарилась мертвая тишина, — писали потом в дамском журнале «Мириам». — Все умолкли, казалось, даже оркестр прекратил настраивать инструменты. Немой ужас и восхищение сопровождали ее».

Аргус, автор светской хроники в «Мюнхенских вечерних вестях», утверждал: «Настоящей звездой этого вечера была Сузанна Вардайнер».

* * *

Визит Циммермана и Келлера в камеру Карла Гольднера в следственном изоляторе:

Гольднер: Чему обязан такой честью? Если вы пришли меня жалеть, то ошиблись адресом. Потому что я прекрасно себя чувствую и жалею только, что не арестован по-настоящему. Вот была бы перспектива отдохнуть в этой блаженной тишине подольше! К сожалению, удастся задержаться здесь лишь на двадцать четыре часа, раз я по закону задержан лишь «для предварительного допроса».

Циммерман: Все равно у вас достаточно времени, чтобы ответить мне на один вопрос…

Гольднер: Что еще вы хотите знать? Разве ассистент фон Гота недостаточно подробно информировал вас о наших беседах?

Циммерман: Я бы рад был слышать все, что вам известно об отношениях между Хесслером и Шмельцем. И со всеми подробностями и нюансами.

Гольднер: Да, надо было думать… Почему же вы, простите, меня раньше не спрашивали?

Циммерман: Зато у вас есть возможность выговориться сейчас, Гольднер. Будьте так добры, расскажите нам все, что знаете. Время не терпит.

Гольднер: Шмельц и Хесслер — уникальная пара. Понимают друг друга без слов. Хесслер в этой паре играет роль преданного и покорного слуги, в полном смысле слова готов влезть хозяину в задницу. На первый взгляд, все это из благодарности. Но неясно, за что, собственно, он Шмельцу признателен. Разгадал это Хорстман. Ему удалось разговорить Хесслера и вытянуть из того все…

Циммерман: Это правда? Хорстману удалось выпытать у Хесслера что-то насчет их со Шмельцем делишек?

Гольднер: Да, он это смог. И, насколько знаю, только недавно. Хорстман при желании был способен на все. Человек с такими талантами, как Хайнц, рождается раз в сто лет. Для него-то Хесслер был второразрядным жуликом, и он расколол его одной левой.

Циммерман: А если Хесслер понял, что попался на крючок?

Гольднер: Да, но было уже поздно. Когда Хесслер понял, что из него Хорстман вытащил все, что хотел, он от злости чуть не разревелся. Боже, как я был рад, когда этого поганого Хансика хоть раз поставили раком!

* * *

Визит доктора юриспруденции Мессера в камеру Петера Вардайнера в следственном изоляторе, время — то же:

Мессер: Позвольте представиться. Я доктор юриспруденции Мессер и прибыл по поручению герра Бургхаузена. Разрешение на посещение получено от прокурора Штайнера.

Вардайнер: Наконец-то! Давно уже пора принять меры против этого свинства. Что вы предлагаете, доктор?

Мессер: Герр Вардайнер, все, что можно и что нужно сделать, я уже обсудил с директором Бургхаузеном.

Вардайнер: Ну ладно-ладно, и что вы придумали?

Мессер: Все очень просто. Вы сделаете заявление, что предъявленное вам обвинение в совращении несовершеннолетней и зависимой от вас особы обоснованно, но вы совершили это без злого умысла и не понимая, что преступили закон. Как только вы подпишете это заявление, вас тут же освободят.

Вардайнер: Что за бардак! Вы мне советуете добровольно вскочить в ту кучу дерьма, которую противники навалили передо мной!

Мессер: Нужно принимать ситуацию такой, какая она есть. Только так можно устроить все по-тихому. Вы окажетесь на свободе, сможете — и я вам это очень рекомендую — уехать с супругой в длительный отпуск. К примеру, на Сицилию, говорят, там зимой особенно хорошо.

Вардайнер: Вы собираетесь меня уничтожить? Заткнуть рот, вырвать из рук перо? И в этом заговоре Бургхаузен, который только ждал удобного случая, чтобы от меня избавиться? Небось уже нашли мне преемника, который только и ждет, когда сможет усесться за мой стол и пустить все по старой колее…

Мессер: Господи, что с вами, герр Вардайнер? Вызвать врача? Вы ужасно выглядите! Почему вы мне не отвечаете? Прошу вас, не волнуйтесь и не двигайтесь!

* * *

Все еще был понедельник, 20.55. Комиссар Циммерман, сопровождаемый Келлером, вернулся к своему служебному автомобилю и вызвал по радио управление. Ответил Фельдер.

— Есть новости? — спросил Циммерман.

— Похоже, Фриш-Галатис нашел важные следы, — радостно сообщил Фельдер. — Они с Вайнгартнером работают в лаборатории земельного управления.

— Отлично, — протянул Циммерман. Он был доволен, поскольку техническое оснащение баварского земельного управления было лучшим в ФРГ, а может быть, и во всей Европе.

— А что еще?

— Вайнгартнер проинформировал капитана Крамер-Марайна. Теперь тот требует от нас, чтобы в его распоряжение предоставили Хесслера с его машиной. Хочет провести новый допрос и новый осмотр. Я обещал ему это при условии, что вы не будете возражать, на завтра. Если, конечно, не произойдет ничего неожиданного.

Циммерман усмехнулся прислушивающемуся Келлеру. Оба многоопытных криминалиста, по крайней мере в эту минуту, могли быть довольны собой и своей работой.

Комиссар продолжал:

— Пусть фон Гота разыщет доктора Шмельца и попросит его приехать в полицай-президиум. Разумеется, пусть сопровождает его и проведет парадным входом. Но ничего конкретного пусть не говорит. Тем более о смерти его сына — это я возьму на себя. А Ляйтнер привезет к нам Хесслера с его автомобилем. Через черный вход.

— Понял, — подтвердил Фельдер.

Но у Циммермана были еще распоряжения.

— Когда появится фон Гота, пусть сменит вас. Вы тем временем подготовите что-то вроде торжественного финала, со всем, что полагается. Ни о чем и ни о ком не забудьте. Нойемюлештрассе, в двадцать три пятнадцать. Ясно?

— Ясно! — снова подтвердил Фельдер. Циммерман, склонившись к Келлеру, негромко спросил:

— Как думаете, получится?

— Почему ты у меня спрашиваешь? Я всего лишь старик! Циммерман хохотнул.

— Вы же не захотите, чтобы я отвез вас домой?

— Полагаю, будет лучше, если дома появишься ты, — посоветовал Келлер. — Жена тебя наверняка ждет.

— Она ждет меня все годы, что мы женаты.

У Циммермана вдруг резче обозначились все морщины на лице.

— И несчастье, постигшее нашего сына, проверит, что осталось от наших чувств.

— Веришь, я в такие моменты начинаю понимать, — заметил Келлер, — почему меня всегда считали хорошим криминалистом.

— Вы стали им, потому что были один на свете, только со своим псом, и не должны были делить время и силы между работой и семьей, — ответил Циммерман.

Келлер, соглашаясь, кивнул.

— Служба была единственным смыслом моей жизни и заменяла мне семью. И благодаря этому в ближайшие часы я сумею раскрыть тайну странной связи между Шмельцем и Хесслером. Определить, кто из них ^— злой дух, а кто — жертва. Надеюсь, мне удастся рассечь связующие их путы, как отрезают пуповину!

— Хорошо бы! — заметил комиссар. — А уж поодиночке я с ними справлюсь.

* * *

В перерыве концерта зрители повалили в фойе и к буфетам.

— Блестяще! — изрекал музыкальный критик Фюрст перед кучкой любопытных слушателей. — Только холодновато.

Клостерс пригласил Сузанну, разумеется, вместе со Шмельцем, на бокал шампанского. Им пришлось пробиваться сквозь толпу людей, жавшихся к ним, чтобы взглянуть на Сузанну, и тут же шарахавшихся в сторону. Шмельцу было не по себе. Озабоченно озираясь, он украдкой поглядывал туда, где стояли супруги премьер-министра, бургомистра и министра культуры. Но те делали вид, что его не замечают. Шмельцу стало казаться, что он тонет, задыхается, что люди начинают шарахаться и от него.

Потому он так радостно приветствовал первого же приблизившегося знакомого.

— Герр фон Гота, не так ли? Чем обязан?

— Я хочу вас попросить следовать за мной.

— Но куда?

— Вас ожидает Циммерман.

— Ох уж этот Циммерман!

— Не возмущайтесь, — с улыбкой посоветовал Клостерс. — Полицейских и женщин нельзя заставлять ждать.

Иначе они теряют терпение, а это всегда приводит к неприятным последствиям. За нашу дорогую спутницу не беспокойтесь, я о ней позабочусь.

* * *

Из ответов на вопросы журналистов по поводу появления Сузанны Вардайнер на концерте в Дойче-музеум

1. Супруга премьер-министра:

— Я здесь только для того, чтобы слушать концерт. Будьте добры с подобными вопросами обращаться к моему мужу!

2. Супруга одного из министров:

— Это просто скандал, я не боюсь этого слова. Это признак дальнейшего падения общественной нравственности… Нет, я не могу слова дурного сказать о Шмельце. Кстати, он во время антракта тактично удалился. Но этот Клостерс…

3. Начальник отдела культуры магистрата:

— А что в этом, простите, особенного? На концерт может прийти любой, и сопровождать его тоже может кто угодно. Куда мы придем, если будем обсуждать, кто, с кем и почему?

4. Супруга бургомистра:

— Изумительный концерт! Я так заслушалась, что просто не заметила фрау Вардайнер. Поэтому не могу…

5. Музыкальный критик Фюрст:

— Да, я заметил какое-то беспокойство среди зрителей — шепот постоянно мешал слушать музыку… Это было довольно неприятно, но что было причиной, не знаю.

* * *

В 21.15 Ляйтнер сказал Хесслеру:

— Поехали, в полицай-президиуме хотят знать ваш размер воротничка! И вашу машину возьмем.

— Вы сядете за руль? — спросил внешне спокойный Хесслер.

— Нет, это я предоставляю вам, — усмехнулся Ляйтнер. — Только я вас попрошу не гнать выше пятидесяти.

— Вы меня обижаете, — уверял его Хесслер. — Если считаете, что я нервничаю, то ошибаетесь. Мне нечего бояться!

— Рад это слышать. — Снайпер и каратист Ляйтнер одобрительно улыбнулся. — Но только попробуйте сделать хоть одно лишнее движение, Хесслер, сильней нажать на газ или пошалить с рулем — и приехали!

— Не нужно меня пугать, я не боюсь. Чего вы, собственно, хотите? Ведь я всегда и всюду лишь выполнял свои обязанности!

— Видите, тут мы похожи. Я тоже выполняю свои, — заметил Ляйтнер. — Но к чему это иногда может привести? Меня, например, к тому, что время от времени приходится отделать кого-нибудь так, что он несколько месяцев отлеживается в гипсе или остается калекой на всю жизнь. А иногда приходится кое-кого и прихлопнуть. И так всегда, мне жаль! Так что лучше уж вы меня не заставляйте…

* * *

Из записок комиссара криминальной полиции в отставке Келлера:

«Мы заехали к Фоглер за псом. Сабина не хотела его отпускать, и пришлось пообещать, что она сможет играть с ним в любое время.

О моих отношениях с этим псом ходят самые невероятные слухи. Некоторые считают, что он заменяет мне семью, или даже утверждают, что я люблю собак больше, чем людей, поскольку с теми знаком только с худшей их стороны. И Бог весть еще что…

Но в действительности дело обстоит иначе. Гораздо проще и интереснее. Мы с ним равноценные партнеры, отдающие друг другу самое ценное — дружбу, доверие и ласку.

Когда мы вернулись к Циммерману в кабинет, Мартин с необычайным азартом пустился планировать предстоящую схватку, я между тем извлек из лапы пса острый камешек, и он мне благодарно лизнул руку.

Потом меня окликнул Циммерман:

— Давай договоримся. Я начну разговор со Шмельцем и постараюсь накалить атмосферу, чтобы облегчить тебе дело. Остальное предоставляю тебе. Если тебе повезет, я тут же возьмусь за Хесслера».

* * *

Войдя в кабинет Циммермана, Анатоль Шмельц держал себя как оскорбленный архиепископ. Не замечая Келлера и тем более его пса, направился прямо к комиссару. Циммерман спокойно его разглядывал.

— Герр Циммерман! — надменно начал Шмельц. — Вы оторвали меня от праздничного мероприятия и велели привезти сюда!

— Нет, вы не поняли, — поправил комиссар. — Я уже несколько часов пытаюсь вас найти. Безуспешно.

— А что, я должен вам давать отчет о каждом своем шаге? — возмутился Шмельц. — До этого еще мы не дошли. Поэтому я прошу вас…

— Я вас искал, чтобы сообщить о вашем сыне Амадее.

— Не знаю, что еще вы приписываете моему сыну, — повысил голос Шмельц, — но предупреждаю, у него есть право на защиту. И о ней я позабочусь. Лучший адвокат…

— Никакого адвоката ему уже не нужно, — медленно произнес Циммерман, глядя при этом Шмельцу прямо в глаза. — Ваш сын погиб.

— Что вы сказали? — задохнулся Шмельц.

— Погиб в автокатастрофе. Вместе со своим спутником.

— Нет, — мертвым голосом произнес Шмельц. Растерянно оглянувшись, оперся о спинку кресла. — Скажите мне, что это неправда! — Он беспомощно сполз в кресло. Казалось, он в нем не сидел, а лежал. Закрыв руками залитое потом лицо, простонал: — Это не может быть правдой!

Циммерман молчал, не спуская со Шмельца глаз. Келлер следил за псом, который поднял холодный влажный нос, понюхал воздух и несколько раз фыркнул.

— Нет-нет! — непрерывно повторял Шмельц, не открывая лица. — Господи, за что мне такая кара? Ведь я для своего мальчика сделал больше, чем для всех остальных людей, вместе взятых. Посвящал ему каждую свободную минуту, которую мог урвать. Играл с ним, когда был маленьким, брал с собой в отпуск, осыпал подарками. Всегда был великодушен и щедр, сын получал все, чего душа желает. У него было все: денег — сколько угодно, полная свобода, а при надобности — чуткий и всепрощающий отец. И такой конец!

Сквозь этот поток жалоб тихо, словно издали, донесся голос комиссара Циммермана:

— В этой трагической катастрофе вместе с вашим Амадеем погиб и мой сын Манфред…

Шмельц онемел, словно молнией пораженный. А Циммерман тяжелым шагом вышел из комнаты.

* * *

Рождественский банкет в редакции «Мюнхенского утреннего курьера» раскрутился на полные обороты. Штамбергер из отдела внутренней политики, отвечавший за организацию праздника, с удовлетворением констатировал: «Народ веселится!»

По мере роста потребления спиртного рос и уровень шума, и праздновавшие преждевременно стали вести себя слишком непосредственно…

Несколько сообщений еще улучшили всем настроение.

Тириш передал, что, к сожалению, вернуться не сможет — важное совещание. От Шмельца позвонили, чтоб на его присутствие не рассчитывали ввиду трагических событий в семье. А Вольрих, вызванный к Хельге Хорстман, заявил по телефону: «Знаете, да пошли вы все! То есть я хочу сказать, что, к сожалению, вернуться не смогу».

Теперь ничего уже не мешало повеселиться от души. Особенно когда исчез и Хорст Фане, формально заместитель, а фактически истинный шеф-редактор газеты. С «малышкой» они удалились в сторонку, где им никто не помешает. Правда, перед этим Фане еще раз взял текст своей завтрашней статьи и попытался кое-что поправить. Усилил некоторые формулировки насчет того, что демократию недопустимо каждому толковать по-своему и только для себя, и наконец решил, что исключит из текста оборот «некоторые люди» и будет прямо называть имена. Прежде всего — Вардайнера.

— Изумительно, — выдохнула «малышка», восторженно взирая на него.

Фане притянул ее к себе, но, что-то вспомнив, вызвал курьера и швырнул ему рукопись:

— Немедленно отдайте в набор. Когда закончат, пусть начинают печатать.

Сейчас он был сам себе хозяин и пользовался этим. Вызвав гитариста Братнера из редакционного ансамбля, велел ему включить магнитофон.

— А мне тут изобрази что-нибудь чувствительное, пока мы с малышкой на минутку удалимся. — Имелся в виду пустой и полутемный кабинет Шмельца. — Двери оставим приоткрытыми.

* * *

Шмельц все еще бессильно лежал в кресле. Пес метался вокруг него, опустив нос к земле, словно в поисках свежих следов. Келлер терпеливо, ни слова не говоря, ждал, пока Шмельц придет в себя.

— Ужасно, что за люди вокруг нас. Разве он человек? — Шмельц явно имел в виду Циммермана.

— Вы что, не можете понять, — перебил его Келлер, — что Циммерман тоже лишился сна, но при этом держит себя в руках. И между прочим, никого не обвиняет. К примеру, вашего сына!

— Моего сына?

— А разве это было не заметно? — спросил Келлер. — Ведь в их отношениях Амадей был более сильным и решительным партнером. И кстати, это он был за рулем…

— Но вся эта трагедия произошла потому, что их преследовали ваши люди! — возмутился Шмельц. — Циммерман натравил полицию на собственного сына!

— Но это можно объяснить и иначе, — поправил Келлер. — Например, так: он пытался обеспечить их безопасность и помешать наделать новых глупостей. И ему это почти удалось. Потому-то именно вам нужно бы понять и помочь ему. Вы-то знали, где скрываются Амадей и его приятель Манфред. А когда полиция узнала, что они на вашей вилле в Клостернойланде, было слишком поздно — ребят кто-то предупредил.

— Но не я! — патетически воскликнул Шмельц.

— Разумеется, нет! — с нескрываемой иронией подтвердил Келлер. — В этом мы могли бы поклясться и притом не покривить душой. Потому что Амадея предупредил Хесслер. Он ведь был свидетелем вашего ночного разговора с комиссаром в «Гранд-отеле». И, поняв, о чем идет речь, тут же позвонил вашему сыну: вам даже не надо было ему ничего приказывать, даже намекать!

— Может быть! И даже весьма вероятно! — с нескрываемым облегчением воскликнул Шмельц. — Как я рад, что вы все поняли!

— Не за что, — заверил его Келлер, придерживая беспокойного пса. — Если бы не звонок Хесслера, полиция задержала бы ребят и отправила бы в безопасное место. Только Хесслер постарался, чтобы они могли сбежать и отправиться навстречу смерти!

— Да, — превозмогая себя, признал Шмельц. — Можно взглянуть на это и так.

— В смерти обоих мальчиков виновен Хесслер, — уверенно констатировал Келлер. — Но это не все, что на его совести.

— Не верю. Хансик всегда был мне настоящим другом, — почти торжественно заявил Шмельц. — Всегда он вел себя преданно и бескорыстно.

— Об этом можете не рассказывать, — остановил его Келлер. — Все это нам, так сказать, известно официально.

— Поэтому хочу предупредить, — повысил голос Анатоль Шмельц, — чтобы вы не вздумали напрасно обвинять этого человека. У него свои недостатки, он мог допустить ошибку — такое случается с каждым. Но я всецело на его стороне. Надеюсь, вы понимаете, что может означать для вас это мое заявление.

— Я на вашем месте был бы поосторожнее, доктор Шмельц. Если вы будете и впредь так настойчиво защищать Хесслера, мы можем сделать вывод, что вы его покрываете.

— Я его покрываю? Помилуйте, что за выражение? Анатоль Шмельц даже не заметил, что проглотил наживку, которую подсунул Келлер, и попался на удочку.

— Если я так решительно защищаю Хесслера, то потому, что испытываю к нему чувство благодарности, что меня связывает с ним многолетняя дружба…

— Знаю, еще с Милана. Скоро можно было бы отметить двадцатипятилетие. За это время вам наверняка довелось многое пережить вместе…

— Не знаю, Келлер, куда вы клоните, но верю, что поймете мотивы, по которым я защищаю Хесслера. Вы тоже не оставили бы своего товарища. Тем более в ситуации, когда он подвергся чисто человеческой слабости, от которой мы все не застрахованы.

Келлер настойчиво подводил Шмельца к нужным ему выводам.

— Знаете, — сказал он, — тут есть большая разница. Мы в криминальной полиции такое приятельство не поощряем. Да, мы коллеги, многие и друзья. Но появись среди нас такой мерзавец, все быстро отвернулись бы от него.

— Ну хорошо, но что тут общего со мной и Хесслером? — Шмельц чем дальше, тем больше терял уверенность и не мог скрыть растерянности. — Я снова вам повторяю, что Хесслер за время нашего знакомства оказал мне неоценимые услуги. И я не могу забыть об этом!

— Неоценимые услуги? Вы к ним относите и убийство Хайнца Хорстмана?

Шмельц отступил назад, как будто Келлер ткнул его раскаленным железом. Но старый криминалист в вежливом поклоне ждал ответа. Шмельц потерял контроль над собой и истерически заорал:

— Что у меня общего с этим делом?

— Конечно, ничего, как всегда, — ответил Келлер. — Такие вещи Хесслер обделывает сам.

— Хесслер убил Хорстмана? — Шмельц продолжал повышать голос. — Исключено! Это вы никогда не сможете доказать!

— Вы удивитесь: можем. — Келлер перешел в атаку. Чувствовал, что Шмельц скоро окажется на лопатках. — У нас есть свидетели, которые видели, как произошло убийство. И есть ваш автомобиль, герр Шмельц, которым управлял Хесслер и на котором мы нашли следы крови той же группы, что и у Хорстмана. И, наконец, на автомобиле найдены волокна ткани от костюма Хайнца Хорстмана, того, что был на нем в ночь убийства.

— Это невозможно, — выдавил Шмельц. — Мой Хансик тут ни при чем. Я вам не верю!

— Верите или не верите, герр Шмельц, это ваше дело. Но хочу вас предупредить вот о чем. Одновременно с расследованием убийства Хайнца Хорстмана полиция занималась и несколькими не раскрытыми до того случаями нападения на женщин, некоторые из которых закончились смертью жертв. Все эти преступления совершались по сексуальным мотивам. И представьте себе, нам удалось совершенно определенно установить, что между ними и убийством Хорстмана существует бесспорная связь — образ действия и сходные следы: приметы преступника, приметы автомобиля и так далее. И, к счастью, жертва последнего нападения выжила и смогла нам дать подробные показания. Это некая Хелен Фоглер. Вам она знакома, не так ли?

— Боже, какой ужас! — застонал Анатоль Шмельц, задыхаясь. — Как мог Хесслер совершить нечто подобное?

— Значит, это вас не удивляет?

— Напротив, я потрясен! Но не могу смириться с мыслью, что Хесслер — преступник. И если окажется, что вы правы, для меня это будет крупнейшим в жизни разочарованием.

— Почему же? Потому что Хесслер в своей преданности способен был для вас на все, даже на убийство?

— Ни в чем подобном вы не смеете меня подозревать! — Шмельц, которого Келлер загнал в глухую оборону, защищался, как загнанный зверь, — дико и бессмысленно. — Вы что, сомневаетесь в моей невиновности? Только посмейте! Ничего вы не докажете!

— Я знаю, на что вы рассчитываете. Что наше правосудие обычно обрушивается на непосредственного исполнителя, на ту палку, которая ударила, и почти никогда — на руку, которая ее направляла, вдохновителя и духовного отца преступления.

— Все это пустая болтовня.

— Возможно, — допустил Келлер. — Но в нашей практике мы уже не раз сталкивались с явлением, которое называется «связь между господином и рабом». Один из партнеров, сильная, доминирующая личность, часто с высоким общественным и материальным положением, становится лидером, вдохновителем — просто господином. А другой, как правило духовно не развитый и материально зависимый, только исполняет то, что велит сильнейший, и то, чего тот от него ожидает. Это раб, который совершает преступления, рожденные в голове его господина, к его — господина — пользе.

— Вижу, вы продолжаете пустое теоретизирование, — вяло бросил Шмельц.

— Вы правы, — согласился Келлер. — Практического смысла это не имеет. За исключением, пожалуй, единственного случая: когда оба партнера — и тот, кто думает, и тот, кто действует, — останутся верны друг другу и после разоблачения. Тогда кара настигнет обоих.

— Но вы же не думаете, что я буду защищать Хесслера, если окажется, что он действительно совершил преступления?

— Он их действительно совершил, — заверил его Келлер.

— Если это так, — промямлил Шмельц, — я не хочу иметь с ним ничего общего.

* * *

Из записок комиссара криминальной полиции в отставке Келлера:

«Все говорило о том, что нам удалось выполнить первую часть плана Циммермана — разрушить их круговую поруку, вбить клин между «господином» и «рабом».

Я с удовольствием ожидал последнего акта этой трагической драмы, финала, режиссером которого был Циммерман. Хотелось увидеть, что могут выдержать отношения пары Шмельц — Хесслер. Я уже знал, что в нужный момент их союз можно разрушить, но никогда не удается разорвать связь между ними полностью.

Ведь рабская покорность и бескорыстная преданность вдруг могут обернуться другой крайностью — перейти в ненависть. Все накопившиеся за долгие годы обиды и унижения могут взорваться злобой и ненавистью. И двое соучастников — инициатор и исполнитель — превращаются в двух соперников, часто готовых на все, врагов не на жизнь, а на смерть.

Казалось, планы Циммермана выполняются безупречно. Сразу после моей беседы со Шмельцем ему удалось инсценировать блестящую и эффектную сцену: Шмельц и Хесслер встретились в дверях его кабинета.

— Герр доктор! — вскричал Хесслер, и голос его все еще был полон преданности и веры. — Вы здесь? Вы пришли мне помочь?

— Хесслер, — укоризненно протянул Шмельц, — что вы наделали? Именно вы? Вы меня ужасно разочаровали. Я потрясен до глубины души вашим поведением!

И то, что тут произошло с Хесслером, меня почти тронуло. Мир этого человека вдруг рухнул, погибли принципы, на которых жизнь его держалась почти двадцать пять лет. Он вдруг лишился почвы под ногами, померк свет солнца.

Теперь Циммерман мог делать с ним что угодно».

* * *

Дойче-музеум, 22.15

Концерт закончился, и Клостерсу удалось перехватить многих приятелей и пригласить их на рюмку-другую в баре его отеля. Приятелей набралось уйма, они обступили Клостерса и Сузанну. «Совершенно случайно» там же оказались и пять фоторепортеров, семь журналистов и два телеоператора.

Клостерс не обманул ожиданий. Заказав всем шампанского, выдал несколько лаконичных оценок и сентенций, немного напоминавших заголовки в его журнале.

— Друзья, нельзя спокойно смотреть на противозаконные действия нашей юстиции. Власти много раз уверяли нас, что будут уважать законы и права человека. И мы напомним им про эти обещания!

Со всех сторон понеслись возгласы поддержки, зазвенели бокалы.

«Сузанна Вардайнер сияла!» — писал позднее Аргус в своей колонке светской хроники. Однако тот же Аргус в приватной беседе заметил: «Что-то она, по-моему, уж слишком к нему прижималась!»

Но Сузанна Вардайнер чувствовала себя совершенно иначе. Она приблизилась вплотную к Клостерсу, только чтобы шепнуть:

— Ради Бога, нельзя ли закончить этот митинг?

— Вы должны думать о муже, это ему на пользу!

— Ни о ком другом я и не думаю, — ответила она.

* * *

— Он только лежит и стонет, — испуганно доложил дежурный начальнику следственного изолятора. А у того в папке «Вардайнер: предварительное задержание» были категорические письменные указания: визиты — только с разрешения прокурора, не предоставлять никакой информации другим официальным органам, не реагировать на вопросы журналистов. Любую информацию немедленно передавать прокурору Штайнеру.

— Немедленно вызовите ближайшего врача! — велел Штайнер, получив сообщение из тюрьмы. И, словно предчувствуя неприятности, через несколько минут дал дополнительные указания: — Немедленно свяжитесь с ближайшей больницей и организуйте срочную доставку туда Вардайнера. Держите меня в курсе.

Петер Вардайнер умер по дороге в больницу. Прокурор с облегчением вздохнул: это печальное событие произошло не на территории органов правопорядка.

Врачи уточнили диагноз: смерть наступила в 22.15 в результате остановки сердца.

* * *

Наблюдения, изложенные чуть позже журналистом и литератором Карлом Гольднером в беседе с ассистентом фон Готой:

Гольднер: Знаете, что в этой грустной истории больше всего меня потрясло? Не смерть Генриетты Шмельц, которая собственной рукой прервала свой земной путь, когда последняя капля переполнила чашу ее терпения. Не конец, постигший Хесслера, и даже не то, что из всего свинства и грязи Анатоль Шмельц вышел чистым и невинным, как агнец Божий. В нашей стране в этом нет ничего удивительного.

Фон Гота: Давайте я угадаю. Из наших бесед я понял, что вы очень уважали Петера Вардайнера. Лишь его семейную жизнь вы не принимали всерьез.

Гольднер: Вот именно. Я всегда думал, что Вардайнеры — образцовая супружеская пара. Они не обременяют друг друга, предоставляют друг другу максимальную свободу и не усложняют себе жизнь, наплодив детей. И вдруг — бум! — вся любовь развеялась как дым.

Фон Гота: А вы уверены, что это не было лишь проявлением взаимного уважения, родившегося из долголетней совместной жизни, ставшего скорее привычкой?

Гольднер: Это больше подходит к Келлеру с его псом, напоминающему мне персонажа из сказки, а не к нормальным людям. Меня гораздо больше занимает, что думаете вы о Циммермане!

Фон Гота: К Циммерману у меня отношение сложное: странная смесь удивления и уважения, но с печалью и жалостью. Восхищаюсь его упрямством и непреклонностью, готовностью бороться за правду. Всегда и везде. Поверьте, в прогнившем обществе, пронизанном коррупцией, помешанном на деньгах, это нелегко. Поэтому я его так уважаю. Благодаря ему и таким людям, как он, в нашем городе вообще еще можно жить!

Гольднер: Вот видите, мой друг, как у людей может сложиться неверное представление о ближних. Я, например, всегда считал вас плейбоем, стоящим выше таких вещей, и вдруг в вас прорезался почитатель честных людей и моралист.

Фон Гота: Я удивлю вас еще больше. Кроме всего прочего, я еще и любитель искусства. В том числе поэзии. Недавно мне попал в руки сборник ваших юношеских стихов. Посвящен он «Генриетте, с любовью», не какой-нибудь вымышленной, а конкретной Генриетте, не так ли? Будущей фрау Шмельц?

Гольднер: Так вы все-таки раскопали! Ай да полиция! Но, по крайней мере, теперь вам ясно, почему я на дух не переношу Шмельца. Нет, точнее: почему я его ненавижу!

Фон Гота: Понять, какие чувства вы испытываете к Шмельцу, совсем не трудно. Келлер, которого вы считаете сказочным персонажем — счастье еще, что у нас есть такие сказочные деды, — сказал бы, что хороший криминалист не только понял бы вашу ненависть к Шмельцу, но и счел бы ее вполне естественной.

* * *

— И не пытайтесь что-то сваливать на Шмельца! — заорал Циммерман на втянувшего голову в плечи Хансика Хесслера. Он применил к нему испытанный набор всех полицейских штучек.

На этом шумном представлении — привычной части их работы — присутствовали кроме Циммермана и Хесслера еще и Келлер с неразлучным псом, инспектор Ляйтнер и любознательный фон Гота. Ему было не по себе от того, как Циммерман обращается с Хесслером.

— Вы сами натворили дел, Хесслер, и сами будете отвечать. Вам ясно?

— А что вообще вы против меня имеете? — Хесслер все еще пытался выкрутиться. — Что такого, по-вашему, я сделал?

— Предостаточно, — бросил Циммерман, — и докажем мы все до последнего пунктика. И не ждите, что кто-нибудь вам поможет. Тем более ваш доктор Шмельц!

— Он мне поможет! — в отчаянии воскликнул Хесслер. — Он меня не предаст!

— Вы и сами не верите в то, что говорите! Не заметили, как он вел себя, когда вы встретились? Теперь он не хочет иметь с вами ничего общего!

Голова Хесслера упала на грудь. Он покачнулся и, когда Ляйтнер подхватил его, прохрипел:

— Я этого не заслужил!

— А как вы полагаете, чего заслуживает убийца? — добил его Циммерман. Потом отвернулся к своим сотрудникам и перестал обращать внимание на Хесслера. Проверил, все ли готово для реконструкции событий на Нойемюлештрассе. Таких реконструкций предстояло еще несколько, но Циммерману важнее всего была первая.

Когда Фельдер заверил, что все пройдет как по нотам, что придут все свидетели, не исключая доктора Шмельца, Циммерман решил:

— Мы с Келлером поедем вперед. Через четверть часа после нас туда в своей машине приедет Хесслер. Сопровождать его будут Ляйтнер и фон Гота. Организуйте так, чтобы на месте преступления вы были ровно в двадцать три пятнадцать.

* * *

— Похоже, мы победили, и это нужно отметить! — сказал Ойген Клостерс Сузанне Вардайнер.

Но она посмотрела на него с сомнением.

— Я все еще не убеждена, что эта демонстрация имела какой-нибудь смысл.

— Имела-имела, а если сразу не подействует, начнем все снова.

Клостерс просто упивался оптимизмом:

— Я подключил своих лучших людей, а они все сделают как надо. Я знаю, что делаю, Сузанна! Когда я борюсь за справедливость, то не сражаюсь благородной шпагой, как Вардайнер, я беру в руки топор потяжелее!

— Ох, лишь бы это помогло Петеру, — задумчиво произнесла она.

— Вы все это воспринимаете слишком трагично, Сузанна, слишком серьезно… Вам надо немного отдохнуть, отвлечься. И я даже знаю как. Внизу в отеле сегодня маскарад. Идемте со мной!

— Нет, прошу вас, не надо!

— Сделайте это для меня. Хотя бы в благодарность за оказанную вам сегодня услугу. И только на часок…

Сузанна в конце концов согласилась. Зашла к приятельнице, которая жила неподалеку, переоделась там в маскарадный костюм русалки и вскоре возвратилась к осчастливленному Клостерсу.

Когда они вместе вступили в зал, их окружила полуобнаженная толпа. Вокруг мелькали оголенные груди, неприкрытые пупки, обнаженные ягодицы. Репродукторы гремели, не было слышно ни единого слова.

Сузанна в этом гвалте ощутила желание поделиться хоть с кем-нибудь переполнявшими ее чувствами.

— Знаете, я так люблю Петера, но он об этом даже не догадывается! А я так хочу, чтобы он узнал! Хочу сказать ему об этом.

Она почти выкрикнула это, но Клостерс только улыбался в ответ — в ужасном шуме он не понимал ни слова.

* * *

Циммерман по дороге хотел было удивить Келлера, сидевшего рядом с псом на коленях.

— А мы уже знаем, что делал Хорстман в тот вечер на Нойемюлештрассе!

— Хотел зайти в дом тридцать шесть к фрау Фризи, — спокойно ответил Келлер. — А ты откуда знаешь?

— В бумагах Фельдера я заметил фамилию Фризи. И там же нашел ее адрес.

— От тебя ничего не скроешь, — с уважением признал Циммерман и включил свет в кабине, протянув Келлеру извлеченный из кармана лист бумаги.

— Вот что искал Хайнц Хорстман на Нойемюлештрассе. Хесслер готов был сделать что угодно, чтобы помешать ему в этом. Это свидетельство о некоторых обстоятельствах, определивших незадачливую, но вполне типичную для нашей страны судьбу.

* * *

Из материалов, собранной инспектором Фельдером по делу Хорстмана:

«Фризи Лизелотта, вдова Хесслер, урожденная Майнрад, родилась в 1905 году в Данциге, ныне Гданьск, Польша. Документы запрошены у польской полиции, имеется согласие на передачу. Проживает на Нойемюлештрассе, в мансарде дома номер тридцать шесть. Живет с процентов на наследство после второго мужа.

В 1922 году в Данциге вышла замуж за Ханса Эрнста Хесслера, учителя средней школы. В 1923 году там же в Данциге у супругов Хесслер родился сын Ханс. Позже Фризи оставила семью, и сына воспитывала бабушка.

Отец Ханса Хесслера в 1944 году был осужден военным трибуналом «за разложение боевого духа германской армии», ему инкриминировалось то, что своими нападками он публично оскорблял вождя и рейхсканцлера. Смертный приговор был приведен в исполнение в июле 1944 года.

Одним из основных свидетелей на процессе был некий Фризи, который в то время как фельдфебель запаса командовал отрядом «фольксштурма».

И этот Фризи в 1945 году женился на вдове Лизелотте Хесслер. Свадьба состоялась в Шонгау, в Верхней Баварии, где они оба оказались как беженцы с восточных земель. Позже поселились вместе в Вайльхайме. А 1 июля 1945 года Дитмар Фризи был найден мертвым. Видимо, на него напали на прогулке в лесу и убили неустановленным тупым предметом.

Среди подозреваемых был и сын фрау Фризи от первого брака — не кто иной, как наш Хансик Хесслер. Но не удалось даже доказать, что в день убийства он был где-нибудь поблизости от места преступления, не то чтобы собрать улики. Дело было закрыто как неразрешимое.

Как, впрочем, и большинство уголовных дел в первые послевоенные годы».

* * *

— Так что ничего нет нового под солнцем. — Келлер погасил свет в кабине. — Мы думали, что разрешим Бог весть какое сложное преступление, а оказалось, что столкнулись с совершенно заурядным эпизодом истории. С несчастным человеком, которого нам недавнее прошлое оставило в наследство.

— Что ты хочешь сказать? — спросил удивленный Циммерман. — Или нам оттого, что время и общество кого-то сделали преступником, теперь не бороться с преступностью как таковой? Или вообще не забирать их и не судить и считать больными? Смириться с тем, что существует преступность, как смирились с существованием рака только потому, что не умеем его лечить?

— Ты, конечно, прав, — ответил Келлер, — но именно нам, криминалистам, среди совершивших преступление следует выделить людей с изуродованной судьбой и деформированной психикой. Как, например, Хансик Хесслер.

— Но это не довод, чтобы оставить их в покое, — не уступал Циммерман. — Да, нам не по зубам такие гиены, как Шмельц. Но, устранив таких, как Хесслер, мы ослабим мерзавцев типа Шмельца, изолируем, вызволим их «рабов». И это ты не считаешь достойной работой, а, защитник человеческих слабостей?

* * *

Из показаний фрау Лизелотты, урожденной Майнрад, вдовы Хесслер, вдовы Фризи:

«С Хансиком, моим единственным сыном, трудно было с самого начала. Я забеременела еще незамужней и пришлось выйти за Хесслера. Роды были тяжелыми, я чуть не умерла. Вышла я за отца Хансика не по любви и всегда его терпеть не могла. И нелюбовь моя перешла и на сына. Поэтому я их оставила и переехала в Берлин. Там работала швеей, и жилось мне неплохо, я даже посылала деньги матери, которая забрала Хансика к себе.

Когда Хансик заканчивал школу, он регулярно меня навещал. На свой день рождения в июле и на Рождество. Во время войны мы как-то встретились все трое — я, Хансик и его отец. Но ничего хорошего из этого не вышло. Хансик отца не любил, и даже когда его расстреляли, сказал: «Теперь ничто нам не мешает жить наконец вместе! Только ты и я!»

Но все было в порядке только до тех пор, пока я не сказала, что собираюсь снова замуж. Он вел себя как ненормальный. «Ты не можешь так поступать, это предательство!» Я отвечала, что люблю Фризи и что имею право на свою личную жизнь. Но он вдруг заорал: «За мерзавца, на совести которого мой отец, ты выйти не можешь! Не можешь бросить меня одного!»

Но я не уступила и вышла за Фризи. Хансик меня никогда не простил и горько упрекал при каждой встрече. Не буду повторять, что мне доводилось выслушивать. Самые жуткие вещи, которые можно сказать матери.

Потом я его видела лишь однажды. В тот день, когда моего мужа нашли убитым. Хансик ворвался ко мне и, стоя в дверях, орал как безумный: «Ты ничего не знаешь, а я всегда так тебя любил! А ты меня предала! И бросила одного на всем белом свете!» И исчез…

Никогда больше я его не видела, только получала письма. Всегда ко дню рождения — у меня в июле, как и у него, — и к Рождеству. Но это были странные письма. В конверте со своим адресом я каждый раз находила чистый лист бумаги».

* * *

Обитателям Нойемюлештрассе казалось, что после этой ночи на понедельник тишина и покой навечно покинули их квартал, что никогда уже в поздние вечера не вернутся тишина и спокойствие. Улица была полна полицейских машин, и повсюду в тени за ними укрывались вооруженные полицейские.

На тротуаре, тускло освещенном одиноким фонарем, у дома 24 стоял Фельдер, держа в руке тряпичную куклу в человеческий рост. И видом, и одеждой кукла походила на Хорстмана в день его смерти.

Тут же собрались и свидетели трагедии: отставной советник Лаймер с фрау Домбровски и Хелен Фоглер, которую Фельдер пригласил по предложению комиссара Кребса, и даже фрау Зоммер со своим неизменным зонтиком в сопровождении Михельсдорфа.

Рядом с Фельдером, точно по сценарию Циммермана, переминался с ноги на ногу Анатоль Шмельц. Он все никак не мог смириться с тем, что приходится здесь торчать.

— Герр Фельдер, вы мне можете объяснить, чего, собственно, вы ожидаете от моего присутствия?

— Не могу, — ответил Фельдер. — Спросите комиссара Циммермана, когда он приедет!

Циммерман действительно появился через несколько минут. Проверив готовность, благодарно кивнул Фельдеру. Шмельца словно и не замечал. Келлер с псом перешли на другую сторону улицы, откуда был лучше обзор.

— Герр Циммерман, — не отставал Шмельц, — вы можете мне наконец объяснить, почему…

— Я все вам объясню позже. А теперь извольте оставаться на месте!

На минуту раньше условленного времени — в 23.14 — на Нойемюлештрассе появился огромный черный автомобиль. Ехал он с небольшой скоростью и, по приказу Циммермана, с погашенными огнями, приблилсаясь к Фельдеру, державшему в руках тряпичную куклу, и Шмельцу. Оба они были едва освещены уличным фонарем. За ними в тени деревьев стоял Циммерман.

Мотор машины вдруг взревел. Автомобиль с Хесслером за рулем и лейтенантом Ляйтнером рядом с ним метнулся по улице так, что Фельдер едва успел подбросить куклу и отскочить. И тут огромная мощная машина, изменив направление, помчалась прямо на Анатоля Шмельца.

Он машинально закрылся руками. Двинуться с места он не мог — ноги словно приросли к земле. И тут в молниеносном броске Циммерман схватил его и утащил за дерево. Произошло это так быстро, что Шмельц споткнулся и упал прямо в грязную снежную кашу, где и остался лежать, тяжело дыша.

Автомобиль, управляемый Хесслером, едва миновал ствол, который спас Циммермана и Шмельца, перескочив тротуар, пробил забор и с гулким грохотом влетел в стену дома. На землю вокруг посыпались куски стекла и штукатурки.

— Вот он — вот этот зверь! — завопила Зигелинда Зоммер.

Фрау Домбровски подтвердила. Инспектор Михельсдорф хранил спокойствие.

— Свет! — приказал Циммерман.

Прожектора шести полицейских машин мгновенно озарили огромный автомобиль, уткнувшийся в стену. Из него вылез Ляйтнер, ощупывая себя и отряхивая осколки стекла. Он был невредим и сердито сощурился против света.

— С вами ничего не случилось? — спросил Циммерман.

— Нет, — ответил Ляйтнер. — Но вот, мне кажется, коллеге фон Готе нужно бы переменить белье!

— А что с Хесслером?

— Ему слегка досталось, — спокойно сообщил Ляйтнер. — Нет, при аварии с ним ничего не случилось. Но вот когда он направил машину на вас, пришлось его огреть дубинкой. Он свалился на руль, а я затянул ручной тормоз. Но ничего, сейчас очухается…

— Можете объяснить мне, что Хансик собирался сделать? — с трудом смог спросить Шмельц.

— Прикончить вас, — охотно пояснил Циммерман, — что же еще?

И после этого краткого объяснения комиссар перестал обращать внимание на Шмельца и отошел к Келлеру, стоявшему в полутьме на противоположной стороне улицы.

— Ну, что скажешь? Все прошло как по нотам!

— Сыграно первоклассно, — без восторга согласился Келлер. — Я бы сказал, образцовое представление.

— Теперь они оба у нас в руках — хозяин и его покорный слуга!

Циммерман был убежден, что наилучшим образом сделал все, чтобы правда вышла наружу и чтобы на ее основе виновные понесли наказание.

— Тебе ведь удалось разбить вдребезги их многолетнюю поруку, их отношения ревностного слуги и прикрывающего на все глаза трусоватого хозяина. А я довел все до конца. Поставил их в ситуацию, когда речь шла уже об их головах, и тут они сломались. С этой минуты каждый из них будет спасать свою шкуру и топить другого.

— Вполне возможно, что расскажут все, но не исключено, что они все же пощадят друг друга. Настолько, чтобы не навредить себе. Во всяком случае, один разоблачит другого. И это в нашем деле, Мартин, самое сложное. Поскольку людские жизни губят не только преступники, но и такие, как мы с тобой. Тем, что принуждаем говорить о других правду, уличать их в преступлениях, низости, всякой грязи. И хуже всего, что выхода из этого нет. Пока будет существовать наше общество и его правосудие, ничего другого нам не остается.

* * *

Из записок комиссара криминальной полиции в отставке Келлера:

«В нашем деле можно надеяться на успех, если только основываться на всесторонне проверенных и неопровержимых доказательствах.

Циммерман знал это и потому сосредоточился на том, где было больше показаний и улик — на вине Хесслера в убийстве Хорстмана. Усилия его не прошли даром. На основании представленных суду доказательств Ханс Хесслер получил пожизненный срок.

Но несмотря на все его усилия, на старания сотрудников, на то, что Хесслер, полный ненависти, помогал против Шмельца, привлечь Шмельца к суду так и не удалось.

Хотя все обстоятельства и показания сходились на его вине, доказательства отсутствовали. Анатоль Шмельц не оставлял письменных указаний, не отдавал приказов при третьих лицах, никогда сам не приложил руки к делу. И вот при помощи лучших адвокатов обвинение не было предъявлено ввиду недостатка улик. Такой вот «удар ниже пояса» по усилиям Циммермана.

Когда же Шмельц отправился в кругосветное путешествие — минуя Грецию, между прочим, — и когда Сузанна Вардайнер, продав все, что унаследовала от мужа, покинула Мюнхен, те, кто в действительности выиграл в конкурентной борьбе — Бургхаузен из «Мюнхенских вечерних вестей» и Тириш из «Мюнхенского утреннего курьера», — повели переговоры о слиянии своих издательств. А после их успешного завершения могли, уже никого не опасаясь, продолжать свой бизнес.

Но Циммерман воспринял это — по крайней мере внешне — вполне спокойно. Возможно, тут сказалось влияние жены. Маргот ведь в конце концов решила остаться с ним. Наверно, тут подействовал ее ночной визит ко мне. Сидела она у меня довольно долго, играла с псом и наконец сказала: «Господи, но до чего же у Мартина тяжелая работа!»

Тут вы правы. В этом деле редко получаешь радость от выполненной работы. И заниматься ею может только тот, кто постоянно отдает себе отчет, что бережет людей вокруг себя от тайных или явных проявлений самых низменных чувств и поступков, на которые только способен человек. И вы считаете, что постоянно представлять все это и продолжать работать и жить — этого мало?»

Хорст Бозецкий

ДЛЯ УБИЙСТВА НУЖНЫ ДВОЕ

Основные персонажи

Ханс Иоахим Томашевский — …стоит на пороге банкротства и пытается предотвратить его неординарными средствами;

Ваххольц — …погибает от неординарных средств;

Гюнтер Фойерхан — …оказывается в смертельной опасности, поскольку может опознать человека, ограбившего банк;

Джон Шеффи — который, собственно, именуется Иоганном Томашевским и который поступает из лучших побуждений;

Бухгалтер Паннике и фрay Пошман — объединяет их только одно: оба любят появляться не вовремя и некстати;

Сузанна Томашевская — …женщина с проблемами, сложным характером и гениальными идеями;

Комиссар Ханс Манхардт — …мужчина с проблемами, сложным характером и смелыми версиями.

1. Ханс Иоахим Томашевский

Томашевский чувствовал себя усталым, смертельно усталым, и разочарованным. Даже мчась в краденом «фольксвагене» по широкой набережной Курта Шумахера, он не в силах был превозмочь мучительной усталости, от которой закрывались глаза, и напрасно пытался сдержать слезы, стекавшие на верхнюю губу. Джин, которого он успел хлебнуть, только усилил чувство жалости к самому себе. Он все еще ощущал холодное дуло «беретты» у правого виска. Почему ему нехватило сил нажать курок, чтобы обрести покой, о котором он так мечтал? Почему он не умер еще ребенком, скажем, в двенадцать лет, прежде чем его одолела жизнь со всеми ее проблемами? Бой, непрерывный бой: за лучшие марки, лучших девушек, новые заказы… Война — и никакого мира.

А теперь еще эта затея, которая была ему так отвратительна и которую он уже не мог предотвратить…

Наверху на Мюллерштрассе ему пришлось затормозить на красный свет. «Ты дурак,— бормотал он,— засранец, козел!»,— и ненавидел себя за собственную слабость. Чтобы довести задуманное до конца, нужно быть хладнокровным мужчиной, а не беспомощным ребенком. Его налет на Бранденбургский земельный банк был безумием. Полным безумием.

Он свернул налево, чтобы через Тегель добраться до Гермсдорфа. Этот маршрут займет лишних десять минут. Убийственно долго… Почему он не может остановиться, зайти в ближайшую забегаловку и обо всем забыть? Что его гонит вперед? Он не знал.

Время поджимало. Был вторник, и если на неделе не выплатить кредиторам больше ста тысяч марок, можно объявлять о распродаже. А потом и о банкротстве.

Но тогда уже все едино…

Мысль о необычности и безумии собственного плана отчасти привела его в чувство. Он даже удивился. Боже, ведь он поставил все на одну карту, рискует головой, авантюрист чертов!

Тут ему как раз попался двухэтажный автобус, и в нем вспыхнула гордость при виде рекламных плакатов его фирмы:

МЕБЕЛЬ ОТ ГТ? ХОРОШАЯ ИДЕЯ!

Добрый знак.

Настроение сразу изменилось. Его охватило странное желание овладеть всем миром, как томной женщиной. Он едва не притормозил, чтобы заговорить с девицей, торчавшей на одной из остановок. Вас не подвезти? Он не сомневался, что девица согласится. Эти бронзовые бедра!… Если повезет с главной добычей, он заполучит десятки таких девиц. На элегантных, щедрых, неженатых бизнесменов вроде него всегда есть спрос.

Внезапная эрекция тут же прогнала страх.

Может быть, следовало подыскать машину побыстрее, Но «фольксваген», к тому же еще серый, был самым неприметным. «Беретта» в левом нагрудном кармане серого фланелевого костюма упиралась стволом в ребра. Сняв правую руку с руля, уже блестевшего от пота, он сунул пистолет в боковой карман. Кончиками пальцев погладил нежную ткань нейлонового чулка. Чулок Сузанны. Он обнаружил его в забытом ящике комода. Сколько времени прошло с тех пор, как она его надевала? Сколько раз он гладил и целовал его верхний краешек?! Но все уже позади. Раз и навсегда. Теперь чулок станет маской.

Все как перед операцией. Он хотел потянуть время, отказывался сознавать, что именно вскоре произойдет, но знал, что все должно пойти именно так, как он планировал. Он был рабом собственной воли, которая стала самостоятельной силой, сделав его всего лишь послушной куклой.

Может быть, остановиться и купить сигарет? Да, но тут же вернуться!

Он нашел место на стоянке и вылез из тесной машины. Неподалеку от станции метро заметил автомат с сигаретами. Со звоном упала монетка, он потянул рычаг и сунул в карман пеструю пачку. Курить совсем не хотелось.

Неторопливо он дошел до угла и заглянул в один из узких переулков. Там он заранее оставил свой «опель». Если при бегстве что-нибудь случится, здесь он без проблем пересядет.

Но что может случиться?

Почему, собственно, ничего не случилось? Почему какой-нибудь грузовик не смял украденный «фольксваген», почему он не упал в обморок, почему все банки сразу не закрылись из-за какого-нибудь валютного кризиса? Могло случиться что угодно. Но краденая машина спокойно ждала, греясь на полуденном солнышке, а его пульс ничто не нарушало. Придется действовать… Ах, если бы кто-нибудь избавил его от этих мучений нерешительности!

Но что еще ему было делать? У него не осталось уже никаких возможностей спасти фирму. Или начать бегать по домам, как мелкий коммивояжер, и предлагать стиральный порошок? Нет! Тогда поехали!

Томашевский подчинился своему внутреннему голосу. И так все было бессмысленно, ужасно бессмысленно! Ах, если бы его схватили и посадили лет на десять! По крайней мере, сразу отпали бы все заботы и проблемы. Весь мир плевал на Ханса Иоахима Томашевского. Что изменится от того, ограбит он или не ограбит восьмое отделение Бранденбургского земельного банка? Это ничего не изменит и ничего не значит. Ну и что?

Всего через четверть часа этому суждено случиться. Отделение у гермсдорфской железнодорожной станции он знал по десяти визитам. Оно было маленькое. Два кассира и пожилая дама, которая около двенадцати уходит на обед. От бывшей приятельницы, которая когда-то работала в Бранденбургском земельном банке, он знал, что во вторник в сейфах всегда даже больше денег, чем ему нужно. А самое удачное, что там еще понятия не имели о пуленепробиваемых стеклах и прочих средствах безопасности.

Томашевский начал насвистывать, его сразу охватило беспричинное веселье. Проезжая через густой лес, отделявший Гермсдорф от Тегеля, он вспомнил о тех выходных, когда играл тут с друзьями. Ешке, Буш, Фойерхан и Фидлер! Кем они стали? Наверняка все уже почтенные отцы семейств с талантливыми отпрысками. Если его схватят и его история с грубо отретушированным фото появится в газетах, все о нем сразу вспомнят и станут рассказывать женам и коллегам всякие небылицы. «От Томи я бы этого не ожидал, только не от него!»

Он бросил взгляд в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, похож ли он на преступника. Широкое мясистое лицо ему опротивело. Просто непереносимо — всю жизнь так выглядеть. Водянистые глаза посажены слишком близко, недоделанный подбородок переходит сразу в жирную шею. «Что еще от такого можно ожидать?» — скажут люди, когда в газетах появится сообщение о его аресте. И будут совершенно правы.

«Наброски!» — мелькнуло вдруг у него в голове, и он машинально нажал на тормоз, так что машину даже занесло. Два листка формата А4, на которых он в деталях разрисовал внутренность банка и улицу перед ним. Вчера хотел сжечь их, но что-то ему помешало. Может, вернуться? Нет! Если все провалится, будет все равно, если нет — никто их не найдет.

Он опять нажал на газ.

Если бы только так не болел желудок! Левой рукой он отпустил руль и помассировал живот. Его раздражало, что живот перевешивается через ремень. Он все толстел, и девицы, которыми он скрашивал свое одиночество, уже начинали над этим подшучивать.

— Томашевский опускается все ниже,— вслух сказал он с каким-то странным удовлетворением.— Томашевскому приходит конец!

Голос звучал хрипловато. И вообще, разве это его голос? Все казалось каким-то нереальным.

Боже мой, почему я всегда хватаюсь за такие невозможные вещи!

Нет, план был хорош. Даже исключителен. Наконец-то он нашел силы действовать. Был мужественен и тверд; не отступал и не сдавался — нет, он решил сражаться. И вдруг почувствовал себя большим и сильным, бесконечно превосходящим слабаков и подхалимов.

Он знал, что приближается к Бакнагерштрассе, совершенно машинально притормозил и свернул направо. В конце улицы замаячила высокая насыпь, по которой ходили поезда, а перед ней — приземистое здание Бранденбургского земельного банка.

Оставалось сто метров…

Еще можно вернуться.

Он снял ногу с педали газа. Если бы только знать, куда это все заведет… Станет ли это его спасением или погубит? Одно было ясно: если в пятницу он не добудет сто тысяч, ему конец.

Банкротство, публичная распродажа имущества… короче, конец!

До самой смерти придется гнуть спину, чтобы расплатиться с долгами. Он стал бы нищим, который уже ничего себе позволить не сможет. Конец походам по барам, поездкам в Танганьику или на Цейлон, женщинам, которых нужно завоевывать норковыми шубками, конец воскресеньям на поле для гольфа… И нечего мечтать ни о какой вилле, никаких костюмов из Лондона, а когда возникнут проблемы с желудком, нечего и рассчитывать обратиться к какому-нибудь светилу! Только к жалкому лекаришке через страховую кассу… Нет, это уже не жизнь!

Дети играли в садах, в струях поливальных машин сверкала радуга, улыбающийся почтальон вручал дряхлой старушке заказное письмо, два старика делились друг другу на ухо воспоминаниями о Кенигсберге… Его затея не вписывалась в этот безгрешный мир. Он вдруг испугался, что навредит всем этим людям.

Но в конце концов он сделал все, что мог, чтобы честно добыть эти деньги. Но ни одна сволочь не одолжила ни гроша.

«Очень жаль, герр Томашевский, но мы ничем не можем вам помочь. Объем продаж у вас из месяца в месяц падает. Вы не можете предоставить достаточных гарантий. И к тому же ваши бухгалтерские документы… Вы закупаете товар слишком дорого, держите сверхнормативные запасы, да и ваши личные расходы слишком высоки…»

Возможно, он и продержался бы, не обанкроться один из главных должников. И не его вина, что все так вышло.

То, что он задумал, было просто безумием, настоящим безумием. И тем не менее — единственным выходом. Ну и что, если он облегчит банк на сто тысяч марок? Банковским служащим только пойдут на пользу три минуты смертельного страха — слишком часто они ему отказывали. Он ненавидел этих холодных отвратительных типов и их бездушную вежливость.

Ему повезло: перед самым банком нашлось свободное место для машины. Ни минуты не колеблясь, он тут же свернул к тротуару. Скользнул взглядом по Хайнсештрассе и обратно. Наверху как раз остановился поезд и через турникет прошла кучка женщин, которые тут же исчезли из виду. Полуденная жара заставила людей носа не высовывать на улицу. В супермаркете напротив еще толпились покупатели, но его это не волновало. Парень из турбюро как раз собирался на обед. Внутри банка он разглядел двух мужчин. Один был довольно стройным и милым стариканом, второй выглядел гораздо моложе и серьезнее.

В этот миг Томашевский почувствовал, что решился окончательно. Жребий брошен… Он хотел это сделать. Иначе зачем все приготовления, «беретта», угнанная машина? Спокойствие улиц раздражало; его нужно было нарушить.

Томашевский достал из кармана чулок и приготовил его. Он потел всем телом и отчетливо ощущал, как пот стекает по спине. В нос бил кислый запах. Запах собственного тела был ему отвратителен. Руки, в которых он держал черную сумку, тряслись. Поместятся ли в ней все деньги?

Он уже собрался было решительно двинуться вперед, когда мужчина в белом плаще отворил окованные бронзой двери и исчез внутри банка. Похоже, владелец магазина радиотоваров, что в конце улицы. Для Томашевского это означало новую отсрочку. Хотя страх его с каждой секундой все нарастал, он уже и не думал отступать.

Вспомнил о своем первом полете. Тогда ему было восемнадцать или даже семнадцать лет. И ему хотелось кричать от страха, пока машина выруливала на старт. Но отступать было нельзя: ведь он уже вошел в самолет и за ним закрыли двери. И теперь от него совершенно ничего не зависело.

Томашевский чувствовал, как сердце его бьется все быстрее и беспорядочнее, и левую его руку пронзила тупая боль. В правом ухе звенело. Проклятое давление! Вместо джина нужно было принять успокаивающую таблетку.

Тип в белом плаще торчал в банке уже три минуты. Пошевеливайся, идиот! Господи, лишь бы все поскорее кончилось! Что же будет через десять минут? За ним будут гнаться по всему городу? Или он сразу врежется в какое-нибудь дерево?

Будь тут Сузанна… Помешала бы она сделать то, что он задумал? Вряд ли. Сузанна, Сузи. Черт бы ее побрал, мерзавку! Не брось она его, не сидел бы он тут, жил бы совсем иначе и его фирма не пришла бы в такой упадок… Может быть, он все делал только ради нее. Если он лишится фирмы, Сузанна будет торжествовать и с полным основанием заявит, что он неудачник. Нет, такого удовольствия он ей не доставит!

Тут банк покинул последний клиент. Массивные двери еще несколько мгновений качались взад-вперед. Человек в плаще довольно быстро удалялся по улице.

Нигде никого. Исключительно удобный случай. Ожидание закончилось — теперь вперед!

Томашевский натянул чулок на голову, левой рукой подхватил сумку, открыл дверь и выскочил из машины. На бегу он выхватил из свертка «беретту». Все движения казались ему такими привычными, словно он их совершал уже сотни раз. «Как профессиональный гангстер»,— подумал он, наполняясь гордостью. Но тут же задрожали колени и он задохнулся — у него почти не было сил. Пройти эти четыре-пять метров казалось совершенно непосильной задачей. Сколько глаз наблюдали за ним, сколько человек уже бросились к телефону, чтобы набрать номер 110?[1] Он казался себе зайцем, скачущим через поляну, вокруг которой стоят десятки охотников. Улица крутилась у него перед глазами; казалось, он падает внутрь Земли…

Наконец он оказался у дверей. Распахнул их правой ногой и помчался дальше. Вот и кассовый зал.

Внутри было прохладно, тихо и уютно, и он казался себе безнадежно затерянным и бессильным. Как ему не хотелось, чтобы это оказалось неправдой!

Боже, этого просто не может быть! Это мне только снится. Господи, пусть все это окажется сном!

Что происходит? Он утратил всякое ощущение времени и пространства. Мечтал, что сейчас войдет мама и все объяснит. «У моего сына нервы не в порядке, это ничего не значит, я сейчас вам принесу справку!»

Все оказалось ошибкой. Он этого вовсе не хотел. Лучше уж банкротство и потеря фирмы, чем такое…

В этот миг его заметил кассир за перегородкой. Это был тот самый милый старичок за шестьдесят, с растущей лысиной и восковым лицом. Он собирал марки с репродукциями произведений искусства и как раз высчитывал, сколько денег останется в этом месяце на его хобби.

Старик вскрикнул. Это был слабый жалобный писк, как мяукание кошки.

— Тихо! — взревел Томашевский и подскочил к окну. Он действовал вопреки своей воле, воспитанию и всей натуре. Его поступки ему самому казались чужыми, ненормальными.— Заткнись и гони деньги! — Говорил он, как в детстве, когда играли в разбойников.

Да, вот именно, все это было лишь игрой. Игрой, в которой он вообще не участвовал. Вместо него был только робот, и всем, что он делал, управлял встроенный компьютер. Настоящий Томашевский сидел снаружи в машине и смотрел на все это.

Кассир повиновался и стал складывать пачки банкнот в приготовленную сумку. При этом он старался не смотреть на Томашевского. Пальцы у него дрожали. Изо рта старика дурно пахло, и Томашевский невольно подался назад. Все шло блестяще. Сумка уже наполнялась…

За спиной Томашевского что-то скрипнуло. Двери, ведущие в заднюю комнату, распахнулись. Оттуда вынырнул парень помоложе с квадратным черепом. На нем был явно дорогой костюм отвратительного ржаво-рыжего цвета. Хоть перед налетом Томашевский и заметил в банке двоих служащих, но уже успел забыть про второго. Молодой кассир ни на миг не растерялся. Слишком часто он мечтал о подобной ситуации, чтобы отличиться. И без колебаний ринулся вперед.

Томашевский видел, как парень летит прямо на него. Его охватила паника. Инстинктивно он чувствовал, что атакующий гораздо сильнее и решительнее, чем он сам. И уже представлял страшные удары, которыми осыпают его могучие кулаки противника.

«Он меня линчует… Прикончит… Самозащита!…» Рука с «береттой» стремительно взлетела вверх.

— Нет! Не стреляйте!

Но Томашевский уже согнул указательный палец на роковой миллиметр. Кассир вскрикнул, прижал руки к животу и рухнул.

Совершенно отупевший Томашевский уставился на него. Он не видел и не хотел видеть связи между своим выстрелом и убитым человеком. Этого не может быть! Этого вообще не может быть, ведь он сидит там, снаружи, в машине. И именно сейчас он решил, что делать ничего не будет и вернется домой…

Второй кассир все еще бросал банкноты в сумку — боялся, что, если остановится, пристрелят и его.

— Хватит! — взвизгнул Томашевский. Его одолел приступ кашля. «Прочь отсюда, прочь! Человек на полу мертв? Похоже, да. Убийца! Убийца! Прочь отсюда, прочь!» Он схватил сумку и кинулся к дверям.

И в этот момент в зал вошел высокий, элегантно одетый мужчина. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что случилось. Тело на полу говорило само за себя. Чтобы избежать подобной участи, он отскочил г -торону, освобождая путь грабителю. Лучше быть живым трусом чем мертвым героем.

Но Томашевский замер на месте, словно окаменев. Ведь это… Он вытаращил на пришельца глаза.

Гюнтер Фойерхан!

— Томи, ты?! — воскликнул в этот миг Фойерхан, узнав Томашевского, несмотря на маску.

Томашевский несколько секунд размышлял. Бросить папку и сдаваться? «Сдайся. Сдайся — и все. Ведь теперь все потеряло смысл».

Фойерхан был растерян не меньше него. Побледнев, он попытался прикрыться руками. На полу стонал и сыпал проклятиями молодой кассир. Его коллега замер за окошком, как вкопанный. Как в кабинете восковых фигур в Лондоне. Что теперь? Ведь должен же кто-то что-то сделать! Глаза у него горели, к горлу подступала тошнота. Больше он терпеть не мог.

«Боже мой, где же полиция? Фойерхан, проклятый идиот! Что он тут делает? Этот осел провалил все дело, плейбой чертов, пижон проклятый…» Во взбудораженном мозгу в бешеном темпе носились безумные мысли. «Пристрели его! Мертвый он тебе ничего сделать не сможет!»

Нет, так нельзя: ведь Фойерхан давал ему списывать математику. Или латынь? Томашевского раздражало, что он и этого не может вспомнить… Но в любом случае Фойерхана он не может… не может пристрелить никого из друзей и приятелей… «Тогда пусти пулю в лоб — и с проблемами будет покончено!… Ну давай, сделай что-нибудь наконец!»

Томашевский покачнулся; ему пришлось сделать шаг в сторону, чтобы не упасть. Парень на полу из последних сил полз к дверям, но едва смог сдвинуться с места. Одну руку он прижимал к животу, кровь пробивалась между пальцами и растекалась по полу. Томашевский отвернулся. Кровь… Его затошнило.

И давно он так тут стоит? Никто за него не решит! Но исключено, чтобы он ушел просто так и оставил тут Фойерхана. Это погубит все дело…

«Тогда возьми его с собой!»

— Давай пошевеливайся,— завопил Томашевский тонким голосом.— Выйди и садись в тот серый «фольксваген», видишь? Попытаешься бежать — пристрелю!

Фойерхан подчинился и, как загипнотизированный, вышел на залитую солнцем улицу. Через минуту оба сидели в машине, и Томашевский нажал на газ. Он испытывал огромное облегчение, его охватила никогда прежде не испытанная эйфория, он готов был петь и танцевать. Он справился! Ограбление не заняло и четырех минут.

2. Комиссар Манхардт

Манхардт задумчиво смотрел на шахматную доску. Он только что сыграл сам с собой партию, которая, разумеется, закончилась вничью, и теперь углубился в проблему, как использовать слабость черного слона и поэффектнее атаковать пешку на f7. Ведь пешка на f7 стояла перед слоном и защищал ее только король. Манхардт вообще-то не был большим любителем шахмат, но репутация мыслящего криминального комиссара требовала, чтобы он хоть как-то умел в них играть. Тут его отвлекли шаги. Подняв глаза, он приветствовал Лили, которая вернулась из похода по магазинам.

— С твоей фигурой лучше бы толкать ядро, а не в шахматы играть!

Он кивнул, хотя предпочел бы лечь на диван и дочитать «Любимых, суженых» Фонтане. Со времени их свадьбы прошло уже почти пятнадцать лет. Ради покоя и гармонии он научился отказываться от собственных желаний. Нет, он не жалел, что женился на Лили, но он ничего не мог с собой поделать, и его воображение все время рисовало ему заманчивые картины: он то одинокий путешественник в амазонских джунглях, то загоревший дочерна инженер, ищущий нефть в ливийской пустыне, то обожаемый врач, исцеляющий в перуанских Андах несчастных индейских детей.

— Я приготовлю мусс,— обрадовала она.— Косточки из черешни я уже вытащила.

— Прекрасно,— буркнул он.

После вторых родов она сильно растолстела. Цветастое оранжевое платье с зеленым орнаментом было уже явно мало. Что-то напевая, она исчезла в доме. Что еще ему оставалось, кроме как до конца жизни любить ее… В этом году его уже явно не повысят до главного комиссара, не помогло даже то, что он вступил в ХДС.

Он решительно скинул шахматные фигурки в коробку из-под сигар, собрал утренние газеты, которые Лили положила на красный полированный столик, и просмотрел заголовки. Все равно, что читать эти глупости, что нет.

Из холодильника достал бутылку пива, открыл ее и не спеша перелил золотистую жидкость в пивную кружку. Что с ним происходит? У него выходной, он здоров, на улице светит солнце, а ему все так осточертело… Сев на шаткий деревянный стул, он нагнулся вперед и почесал в густой шевелюре, так что снежинками посыпалась перхоть.

Нет, нужно было стать учителем физкультуры, географии или истории. До сих пор он еще мог перечислить столицы всех стран или пятьдесят американских штатов. Мог бы воспитывать молодежь, а теперь был обречен до конца дней своих охотиться на неудачников и извращенцев. Если бы ему хватило сил противостоять своему отцу! Хочешь учиться? Получить степень? Все это глупости. Мой отец был полицейским, и я в полиции — и оба мы нашли там счастье. А из тебя явно выйдет нечто большее, чем старший вахмистр… И в самом деле он достиг большего. Приятели завидовали его профессии. И телевидение, крутившее детективы по вторникам и пятницам, способствовало тому, что престиж ее все больше возрастал. Его просто должно было бы распирать от счастья.

— Ханс!

Голос жены резанул по нервам. Он вздрогнул, словно ужалила оса.

— Что случилось?

— Телефон!

— Ты же знаешь, что меня нет дома!

— Звонит коллега…

— Кто?

— Кох.

— Да ну его…

— Он утверждает, это срочно.

— Наверняка выиграл в тотализатор.

— Нет, говорит, у него для тебя приказ от начальства.

Начальство — это главный криминальный советник доктор Вебер. Кох, вахмистр Герхард Кох, был всего лишь его подчиненным, и на его звонок он мог бы не отвечать, но если от него чего-то хотел главный, гораздо разумнее было бы взять трубку.

Манхардт устало и тяжеловесно поднялся и заковылял по свежескошенному газону. Скоро ему будет сорок, взрослый мужик с двумя детьми, но как только свистнет начальник, он должен прыгать, как зайчик. Как же это унизительно! Но если не лизать им зад, повышения не дождешься.

«Места у нас занимают по квалификации и достижениям».

Ну да, черта с два!

Пытаясь держаться непринужденнее, он пересек свежевымытую террасу. Разумеется, Лили рада была бы видеть, как он бежит к телефону сломя голову. Она страшно боялась, что в один прекрасный день мужа уволят, потому что он слишком часто возражает и всегда проводит четкий водораздел между службой и отдыхом. Когда доктор Вебер внушает новым сотрудникам: «Наше дело требует человека целиком!», Манхардту хочется его задушить. Вместо этого дурацкого дома лучше бы он купил маленькую лавочку — табак, напитки, газеты, мороженое и все такое прочее… Зато стал бы сам себе хозяин.

Наконец он добрался до телефона и с отвращением снял трубку.

— Ну, повар[2], что там у вас опять подгорело?

— Господи, где ты так долго торчал?

— А ты бы смог оторваться от такого удовольствия?

— Ах так! — Кох, которого крайне возбуждали сексуальные намеки и шуточки, плотоядно захихикал.— Еще получается?

— Еще как! Что случилось?

— Ограбление банка. Прямо у тебя за углом. Ничего не заметил?

— Нет. У станции Гермсдорф?

— Да. Бранденбургский земельный банк. Один человек. Мужчина. Украл немного…

— Ну тогда сами справитесь,— буркнул Манхардт.

— Подожди, главное еще впереди: он подстрелил банковского служащего и забрал с собой случайного свидетеля… похитил, увез — называй, как хочешь.

— Совсем здорово!

— Главный хочет, чтобы делом занялся ты.

— Этого только не хватало!

— Сказал, что делом должен заняться его лучший специалист.

Манхардт сплюнул.

— Да будет воля его! Сейчас приеду. Пока — и до встречи.

— Ну-ну. Я жду тебя перед банком.

Манхардт бросил трубку. Лили пришла с кухни и сочувственно, озабоченно уставилась на него. Она всегда им гордилась. Приятельницы ей завидовали — как же, такой интересный муж! На лице ее появилась нежная улыбка, но Манхардта это еще больше разъярило.

— Черт, чем дальше, тем хуже! — воскликнул он.— Нужно искать другую работу!

— Ханс! — предостерегающе одернула Лили.— Окно открыто!

— Пусть твои проклятые соседи идут к черту!

— Можно подумать, что ты извозчик, а не государственный служащий,— укоризненно заметила она.

— Ах, перестань!…— Он был зол до слез. Похоже, ждала нелегкая работа. Швырнув пижаму в угол, он схватил рубашку и штаны и быстро оделся.

— Уходишь? — спросила Лили.

— Нет! — съязвил он.— Просто примеряю костюм, проверить, впору ли.

— Ты просто непереносим!

— Ухожу-ухожу, оставляю тебя в покое.

— Что, собственно, случилось?

Он рассказал. Она слушала, удивленно открыв рот. Его работа была для нее таинственным миром, полным приключений. Работай он где-нибудь в конторе, она бы никогда не вышла за него замуж… Мысль эта настроение ему отнюдь не улучшила.

Через пять минут Манхардт уже поправлял галстук в тесной прихожей. Светло-серый летний костюм сидел как влитой. Но его раздражало, что он похож в нем на боксера, а не на чиновника криминальной полиции с высокими интеллектуальными способностями.

— Пока! — Лили поцеловала его мягкими губами.— Будь осторожнее!

— Гм…— Он притянул жену к себе, обеими руками стиснул бедра, ощутил зародившуюся легкую дрожь и подумал, как прекрасна была бы жизнь, если бы ему не приходилось день изо дня разгребать отбросы общества. Потом отстранился и вышел из дому.

К ограбленному филиалу банка у станции Гермсдорф пешком ему было пять минут. Так что не стоило даже выгонять машину из гаража. И что случится, если на месте преступления он появится на несколько минут позднее? Парня с деньгами давно уже след простыл, ищи ветра в поле…

Манхардт вынужден был признать, что испытывает к грабителю известную симпатию. Не любил он капиталистов. Хорошо, что начальникам были неведомы его самые тайные мысли; за такое явно по головке не погладили бы. Но не волнуйтесь, господа, я постараюсь, чтобы виновник не избежал справедливого наказания. В конце концов я давал присягу. «Пусть освещает твой путь ясный свет долга…»

Густая толпа перед неприметным зданием банка рассеяла тайное подозрение Манхардта, что Кох подстроил ему злую шутку. Теперь он даже улыбнулся. Но что тут высматривают все эти люди? Впрочем, среди них было несколько крепких парней, которые щелкали фотоаппаратами, что-то измеряли и пытались завязать разговор с немногими свидетелями.

Манхардт протиснулся между двумя взволнованными продавщицами, споткнулся об оставленную коляску, вызвал гнев бдительного стража, показал ему свой служебный значок и наконец пробрался ко входу восьмого филиала Бранденбургского земельного банка.

Кох поспешил к нему, кипя рвением. Добродушное детское лицо его просияло.

— И как тут обстоят дела? — спросил Манхардт.

— Да никак.— Кох пригладил редкие русые волосы.— Ваххольц, тот раненый сотрудник, уже в больнице Вирхова и ему предстоит операция… Пуля попала в живот, к тому же повредила селезенку… Посмотрим, как он выкарабкается…

— А второй?

— Он у врача, ему делают успокаивающую инъекцию.

— Пережил изрядный шок?

— Наверное, его постараются поскорее спровадить на пенсию.

— Вот, значит, и все, что мы имеем… Судя по всему, парень уехал на машине, так?

— Ага, в сером «фольксвагене». Но ни одна живая душа не запомнила номера.— Кох был явно огорчен.

— Возможно, кто-нибудь еще найдется. Не теряйте надежду. Кто этот джентльмен там позади у сейфа — манекенщик от «Кардена»? Купи ты себе такой костюм, сразу отыскал бы подругу жизни!

— Это управляющий Бертрам,— сообщил Кох. У него была слабость к званиям и титулам. Кох всегда чувствовал себя польщенным, когда с ним по-дружески беседовали зарабатывавшие вдвое больше него.

— Так…— Манхардт не спеша подошел к элегантному менеджеру и отметил довольно резкий аромат духов.— Позвольте представиться, комиссар Манхардт. Я возглавляю расследование.

— Бертрам. Очень приятно. Я вас уже жду.

— Знаю.— Манхардт не принимал стройного господина слишком всерьез.— Сколько, собственно, недостает?

— Если я прикинул верно, примерно девяноста тысяч марок. Но точно будем знать, только когда вернется герр Грабовский.

— Тот, который в шоке?

— Да.

Манхардта все это слишком утомляло. Пока оставалось только ждать. Судя по всему, коллеги еще не обнаружили ничего интересного. Молодой эксперт хотел было принести гильзу, но Манхардт жестом остановил его. Когда поблизости зазвонил телефон, велел Коху взять трубку. Кох некоторое время слушал, потом что-то одобрительно буркнул и повернулся.

— Врач… Говорит, Грабовский уже может отвечать на вопросы, но пока его не отпускают обратно в банк. Лучше бы нам сходить туда.

— Почему бы и нет. Пошли…

Они вышли на улицу, где стало жарче еще на несколько градусов, протиснулись сквозь шептавшуюся толпу и стали искать кабинет врача, где отлеживался старик-кассир.

— Что сообщают патрульные машины? — спросил Манхардт.

— Ничего. Никто ничего не заметил. Тревогу объявили слишком поздно. Парень уже давно сидит в своей берлоге и пересчитывает денежки.

— Пожалуй, это здесь…— Манхардт остановился, читая табличку: «Доктор медицины Вальтер Пассман».

— Вальтер, Вальтер, где твой стартер? — ухмыльнулся Кох.

— Ты как ребенок; неудивительно, что никак не женишься! Господи, но как тут воняет дезинфекцией!

— Добрый день, господа! — В дверях их ждала крупнотелая медсестра.— Вы из уголовной полиции?

— А что, по нам заметно? — спросил Манхардт.

— Нет-нет! — Сестра отчаянно покраснела.— Но я подумала…

— И правильно подумали,— кивнул Манхардт.— Удалось ли вам вернуть к жизни нашего коронного свидетеля?

— Он уже ждет вас. Прошу, входите…

Эрих Грабовский, родившийся 12 февраля 1911 года в Нойхагене под Берлином, женатый, двое детей, дипломированный банковский служащий, восемь лет проработавший в Бранденбургском земельном банке, ожидал их в гинекологическом кресле смотрового кабинета. Маленький невзрачный человечек, который напомнил Манхардту хорошо сохранившуюся египетскую мумию.

— Добрый день, герр Грабовский,— приветствовал его Манхардт.— Ну что, еще раз вам повезло и удалось уцелеть? Прошу вас, не вставайте!

Они сели на кушетке и подождали, пока медсестра не закроет двери в кабинет врача. Доктор Пассман уже ушел обедать.

Манхардт закурил, и Кох тут же открыл окно. Он старался не дышать табачным дымом, считая, что это вредно для здоровья. Кох славился как бегун на 400 метров, его лучший результат — 50,5. Не веди он столь беспорядочную половую жизнь, пробежал бы и за 49,0.

— Как дела у моего коллеги? — спросил Грабовский.

— Выживет,— заверил его Манхардт, хотя понятия не имел, так ли это.

— Подлый бандит! Его следует повесить! Да, повесить!

Манхардт поморщился, так неприятен был писклявый, как у кастрата, голос Грабовского. Несмотря на нестерпимую жару, тот был в шерстяном костюме. «Наверняка еще и кошачьей шерстью обернул поясницу»,— подумал Манхардт.

— Как, собственно, этот тип выглядел? — спросил Кох.

— Откуда мне знать? Ведь он на голову натянул чулок!

— Я имею в виду, какого он был роста? — уточнил Кох.

— Ну, примерно с вас, правда, немного толще.

— Никакого акцента не заметили?

— Нет, не заметил. Он только крикнул: «Заткнись и давай деньги!», а потом: «Хватит!» — и все.

— Вряд ли грабитель станет произносить речи,— буркнул Манхардт.

— И угрожал вам пистолетом? — продолжал расспрашивать Кох.

— Да, разумеется! — Вопросы явно казались Грабовскому бессмысленными.— Иначе я не отдал бы ему деньги.

— Верно! — Кох попытался выжать ободряющую улыбку.— И как выглядело оружие?

— Ну, как пистолет…

— И потом он сразу выстрелил в вашего коллегу?

— Да. Ваххольц хотел на него броситься, и тут… Боже!…— Грабовский закрыл руками лицо.— Это было ужасно!

— Мы вам верим, герр Грабовский.— Манхардт укоризненно взглянул на Коха.— Прошу вас… от ваших показаний очень многое зависит. И тут в дверях показался клиент…

— Я вынужден был отдать ему деньги, иначе я не мог! Дома у меня больная жена, я не мог рисковать…

— Вам не в чем упрекнуть себя, герр Грабовский. То, что сделал Ваххольц, было неверно и неразумно; правильно поступили именно вы!

Грабовский наградил Манхардта благодарным взглядом, потом презрительно покосился на Коха.

— И тут в дверях показался клиент…

— Да. Насколько я мог видеть, в таком рыжеватом костюме, как… как карамельный пудинг.

— Высокий? Толстый?

— Нет-нет! Скорее невысокий и стройный. Пожалуй, он больше смахивал на француза или итальянца… По крайней мере брюнет — это точно.

— Но он не был иностранцем, верно?

— Нет, ни в коем случае.

— Сколько ему могло быть лет? — вмешался Кох.— Я имею в виду — грабителю.

Грабовский задумался.

— Думаю, за тридцать.

— Бороды не было?

— Нет… нет.

— Вы не заметили у него на лице ничего особенного? Скажем, заячью губу, орлиный нос, ямочку на подбородке, мешки под глазами, шрамы, морщины?

Старик даже застонал. От него явно хотели слишком многого.

— Все случилось так быстро… я… нет, при всем желании не смогу помочь. Возможно, я еще сумею что-нибудь вспомнить, но сейчас…

Манхардту стало жаль беднягу, не хотелось мучить его дальше. Но служба есть служба, и чувства тут неуместны.

— Во что он был одет?

— Серый фланелевый костюм.

— Какого цвета была сумка, в которую он собирал деньги? И из какого материала?

Манхардта самого утомлял этот допрос, но, даже рискуя разозлить главного свидетеля, он был обязан зафиксировать все детали. Дурацкая профессия!

— Сумка? — Грабовскому всегда требовалось некоторое время, чтобы сообразить.— Гм… Полагаю, черная.

— Дорогая, купленная где-нибудь на Кудамме, или дешевая, скажем от «Вулворта» или «Неккермана»?

— Ну, я не знаю… Все произошло так быстро…

— Разумеется, герр Грабовский.

У Манхардта в зубах застрял кусочек рыбы. Да, придется, видно, выбираться к стоматологу. Ах, как он ненавидел этих халтурщиков, загребавших бешеные деньги только за то, что они копаются у порядочных людей во рту.

— Вы видели руки этого типа, когда он держал сумку?

— Нет. Ведь он был в перчатках — темно-коричневых кожаных перчатках.

— Ага! Скажите, к какому социальному слою вы бы его отнесли? Принадлежал он к низам, ну, скажем, подсобник или разнорабочий, или по манерам и выговору относился скорее к среднему или даже верхнему слою?

— Тут я помочь вам не могу…

«Идиот!» — подумал Манхардт. Он хотел знать, в каких кругах искать преступника. Это могло бы здорово помочь. Постепенно он начинал терять терпение. А этот Грабовский какой-то заторможенный. Да еще непрестанно постукивает ногтями больших пальцев, что постепенно стало очень раздражать Манхардта.

— Бандит действовал привычно? — спросил он, одновременно распуская галстук и начав массировать затылок.— Я имею в виду, по вашему мнению, этот тип что-то подобное совершал уже неоднократно или вам показалось, что это было его первое ограбление?

Грабовский наморщил лоб. Он чувствовал себя как в школе на уроке и боялся каждого следующего вопроса.

— Не могу сказать, ведь…

— …все произошло так быстро. Я знаю,— подхватил Манхардт.

Грабовский обрадованно кивнул.

Пока они молчали, Кох получил возможность дополнить стенограмму. Ему все показалось весьма занимательным и поучительным. Он отчаянно жаждал повышения, и потому все время должен был быть наготове. На этот раз ему казалось, что пришло время встрять с вопросом.

— Этот человек уже был когда-нибудь в вашем отделении? Понимаю, у него на голове был чулок, но ведь тот, которого он похитил, явно узнал его. Возможно, вам была знакома фигура или голос…

— Об этом лучше вам спросить герра Ваххольца.— Грабовский, судя по всему, думал только, когда же кончится допрос.

— А тот, в рыжем костюме, он тоже был вашим клиентом? — спросил Манхардт.

— Нет, не думаю.

— Он ничего не говорил?

Грабовский на миг задумался и опять вытер пот со лба. Похоже, он постепенно терял последние силы.

— Нет…

— Как следует подумайте! — настаивал Манхардт.

— Он замер как вкопанный — явно узнал бандита даже маске. И тот его сразу же узнал, это точно! — Грабовский боролся с нараставшей дурнотой, но пытался держаться. Увядшее лицо его сразу прояснилось.— Да, клиент что-то воскликнул… Минутку…

— Что именно? — Коха охватило возбуждение.

— «Томи, ты?» — вот что он воскликнул. Да, именно так. Видно, он был сильно удивлен. Просто ошеломлен.

— Томи,— машинально повторил Кох.— Томи… Это, видимо, Томас. Ну конечно, грабителя звали Томас. Или это прозвище… Хоть какой-то след!

— Пока мы не опознаем человека в рыжем костюме, все будет без толку,— охладил его Манхардт.— Правда, потом это может стать очень важным. Еще вы что-нибудь заметили, герр Грабовский?

— Ну…— Старик долго размышлял, борясь с одолевавшей слабостью.— Потом оба исчезли за дверью. Я побежал к телефону и… Был настолько взволнован, что дважды перепутал номер. Я… Я… Да, это лишило меня последних сил.

Манхардт и Кох встали, и в тот же миг вошла сестра, чтобы позаботиться о Грабовском.

— До скорой встречи, герр Грабовский,— сказал Манхардт.— И большое спасибо: вы нам очень помогли.

Распрощавшись, они вышли на улицу. Манхардт еще не успел привыкнуть к мысли, что все это действительно произошло. Не раз он чувствовал себя как актер, который элегантно и небрежно сыграет, что требуется, но потом снова будет ждать момента, чтобы блеснуть в своей главной роли.

— Что делать, все под Богом ходим,— вздохнул Кох.

— Когда Грабовский немного отойдет, пошли к нему наших художников; может быть, удастся хоть составить портрет таинственного посетителя. Теперь уже не осталось сомнений, что эти двое были хорошо знакомы. И если выясним, кто он такой, узнаем, кто забрал деньги!

Манхардт был удивлен своей торжественной речью. Его всегда расстраивало, когда он отклонялся от сути.

— Что он может сделать с жертвой? — задумался Кох.

— Возможно, ему нужен был человек накопать картошки,— съязвил Манхардт.

— Тогда не остается ничего, кроме убийства.

— Вообще-то да. Если раненый кассир умрет, тогда точно.

— Не хотел бы я оказаться в его шкуре.

— Кто знает, как кончим мы с тобой,— буркнул Манхардт.— Если жалеть каждого, кто в это время умирает насильственной смертью или мечется в смертельном страхе, придется рыдать без перерыва. Мы сделаем все, чтобы спасти того типа в рыжем костюме, но он сам виноват.

Кох покачал головой, но отказался от дальнейшей дискуссии.

— Пойдем перекусим? — спросил он Манхардта.

— Почему бы и нет? Что нам, поститься, чтобы умилостивить высшие силы?

3. Сузанна Томашевская

Стоял летний день из тех, о которых мечтать, когда осенью дожди полощут улицы. Жарко, но не душно, и воздух едва колышется. Мелкие белые облачка висели в вышине; белый след от реактивного самолета медленно расплывался между ними. От высокой травы за скамейкой тянуло сладковатым запахом, которого она не любила. Почему-то ей всегда приходили на ум пышные, кипящие жизнью девчата, которые отдаются на сене загорелым парням, и одновременно просыпалась жалость за свою напрасно растраченную молодость. Годы уроков фортепиано, пения, школьных пятерок и отпусков с родителями.

Полчаса она сидела в Народном парке Вимерсдорфа и ужасно скучала. С тех пор как Сузанна осталась одна, время потеряло смысл. Ей не оставалось ничего, только ждать, ждать счастливого поворота судьбы, ждать случая, который вернул бы ей смысл жизни. Она старела, жизнь ускользала, не оставляя после себя никаких следов. Хорошо еще она ни в чем себе не отказывала, поддерживая тем самым торговлю и промышленность, но и только. Умри она, никого бы это особо не тронуло. Целые дни она пребывала в какой-то дреме. Деньги на жизнь в конце каждого месяца поступали на счет — унаследовала она более чем достаточно. Кроме того, у нее был приличный пай в фирме Ханса Иоахима Томашевского, но он теперь почти не приносил дохода. Хозяйством ее занималась заботливая вдова, которая готовила и освобождала ее от походов по магазинам. Да, она могла вести сладкую жизнь — ведь она была еще вполне молода, эффектнее многих, легко могла бы попасть в избранное общество и менять мужчин по своему выбору. Но она слишком ненавидела людей вообще и мужчин в особенности. Будь ее воля, тут же взорвала бы все атомные бомбы во всех арсеналах.

— Добрый день, фрау Томашевская,— поздоровалась с ней сгорбленная соседка.

Мерзкая старая коза! Из ее уст фамилия Томашевского звучала еще отвратительнее, чем в действительности. Соседка шепелявила. Сузанна готова была ее придушить.

Слава Богу, после развода она сможет вернуть себе девичью фамилию — Зоненберг. Она звучит куда лучше. Но Томашевский никак не хотел разводиться. Вероятно, боялся, что она заберет из фирмы свой пай. «Надеюсь, он не думает, что я с ним еще когда-нибудь буду жить?» — подумала она.

Странно, она о нем думала именно как о Томашевском, а не Хансе Иоахиме или Хайо. Нет, она прекрасно понимала, что жизнь ее по-прежнему крутится только вокруг Томашевского. Но если считать по большому счету, она уже не переживала, когда у него воспалился желчный пузырь, не сочувствовала, не писала ему розовых записок, чтобы он бросал свои совещания и срочно шел домой — нет, теперь она его только ненавидела и придумывала, как его уничтожить. Только эти мысли придавали ее жизни хоть какой-то смысл. Время от времени она еще переводила короткие рассказики для совершенно неизвестных журналов — когда-то она несколько семестров изучала английский,— но это все.

А ее так называемые приятельницы? Ограниченные лесбиянки, экзальтированные и декадентствующие…

Господи, сколько времени прошло, как они с Томашевским расстались! Она сразу почувствовала себя старой, потрепанной да просто увядшей.

По дорожке проскакал черный дрозд и остановился всего в метре от нее. Перья его сверкали на солнце, он вопросительно уставился на нее темными круглыми глазками.

Но она топнула ногой, и перепуганная птица упорхнула в кусты. Подобные идиллические сцены ее расстраивали и раздражали. Слишком хорошо она помнила, как любил дроздов Йенс. Когда-то даже вылечил одного со сломанной ногой.

Она хорошо представляла, как бы он сейчас выглядел. Рослый, крепкий, но с мягким, немного рассеянным лицом. Одиннадцатилетний. Да, они с ним плавали бы сейчас в Ванзее. И все завидовали бы такой молодой матери.

Надо же было Томашевскому все испортить!

Сузанна взглянула на ручные часы. Без десяти двенадцать. Пожалуй, пора перекусить. Старушки, сплетничавшие на соседних скамейках, дружно оглянулись на нее, когда она встала, пригладила короткую юбку и ушла. Их шепоток явно относился к ней.

Жила она на Куфштайнштрассе, недалеко от радиостудии. Прикидывала, может, зайти к ним, спросить, не нужен ли им диктор. Знала, что голос у нее четкий и приятный. Но что с того?

Весь фасад ее четырехэтажного дома завил плющ, что придавало дому ежедневно выводивший ее из себя романтический настрой. Ее окна на втором этаже были открыты настежь. Но отворенное окно, за которым тебя никто не ждет, только расстраивает.

Войдя в квартиру, она обнаружила на кухонном столе листок с каракулями домработницы. С трудом разобрала: «Пришлось пойти к зубному, еда на плите». Поморщившись, включила большую конфорку на тройку. Овсянка с ветчиной — это она всегда любила.

Лениво побрела в ванную, сбросила цветастое летнее платье, слегка умылась, брызнула под мышками дезодорантом и провела ладонями по животу и груди. Нет, на тридцать четыре года она не выглядит. И сразу затосковала по мужчине, по поцелуям, объятиям, страсти.

В комнате зазвонил телефон. Испуганно вздрогнув, Сузанна кинулась к нему и, едва переводя дыхание, схватила трубку:

— Это ты, Сузи? — послышался скрипучий голос.

— Да… А кто говорит?

— Это же я — Джон.

— Ах, дядя Джон…— Дядя Томашевского, брат его отца. Собственно, звали его Иоганн Томашевский, но, пожив в Америке, он переименовал себя в Джона Шеффи. Старого чудака она любила. Точнее, любила бы, будь на свете люди, которых бы она любила.

— Я на пару дней в Берлине… Найдешь для меня минутку? Чтобы вместе поужинать?

— Ну разумеется, Джон, разумеется,— заверила она, одолевая внутреннее отвращение.

— Ладно, вечером я загляну… Часов в семь?

— Годится… До свидания!

Едва положив трубку, она тут же пожалела, что приняла приглашение. Ненавидела всех Томашевских, с удовольствием отравила бы всю семейку! Но визит Джона вносил хоть какое-то разнообразие в ее серую жизнь.

Без аппетита поев, она упала на кушетку, но уснуть удалось лишь через полчаса. Обычно днем она спала, зато потом всю ночь ворочалась без сна и размышляла.

Проснулась Сузанна около шести, но прошло не меньше четверти часа, прежде чем она встала и добралась до ванной. Кое-как умылась, причесалась и всмотрелась в большое, косо висящее зеркало. Больше всего ее раздражали резкие морщинки, прямо складки, которые тянулись от носа к поникшим уголкам пухлых губ. Они придавали лицу суровое выражение, а когда она была серьезной или задумывалась о чем-нибудь, то выглядела старой. Сузанна в упор разглядывала себя, пока не позабыла, что перед ней ее собственное отражение в зеркале. Оттуда на нее смотрела совершенно чужая женщина. И выглядела зловеще, словно отравительница, врачиха из концлагеря или детоубийца.

Сузанна ухмыльнулась, потом рассмеялась. Страшилище исчезло. Теперь она трезво отметила очарование, которым так и лучилась, зрелость, обещание исполнения многих желаний, какое-то материнское чувство…

Успокоившись, приняла душ и выбрала белый костюм. Потом рассеянно причесалась и накрасилась, не слишком себя утруждая,— ей все было безразлично. Наконец надела бусы из красных кораллов — свои любимые. Летом 1957 года эту дешевую безделушку ей подарил Гюнтер Фойерхан…

Воспоминания о днях, полных дотоле не познанных наслаждений, оказались слишком болезненными. Она уже достигла того возраста, когда мечты ведут к отупению и апатии, поскольку все они уже когда-нибудь исполнились.

Незадолго до семи Сузанна вышла из квартиры и спустилась на улицу. И едва захлопнула двери, как увидела Джона Шеффи, выходящего из такси.

Шеффи был тучным, просто огромным человеком с маленькой головой. Обликом, черным костюмом и шаркающей походкой он напоминал пингвина. Остановившись, Джон ждал Сузанну.

В памяти Сузанны он был гораздо стройнее и, главное, мужественнее. Впрочем, возможно, он считал своим долгом быть толстым и жизнерадостным, раз уж он возглавлял сеть торговых центров. Сузанне вовсе не понравилось, что он ее разглядывал, как проститутку. «Надеюсь, от меня он ничего не захочет»,— подумала она.

— Хэлло, Сью! — приветствовал он.

— Хэлло, Джон!

Он поцеловал ее в левую щеку, и так пронзительно потянуло лосьоном после бритья, что она едва не чихнула.

— Чудесно! — воскликнул он.— Дитя мое, ты выглядишь чудесно!

Отступив на шаг, словно модный кутюрье, он восхищенно наблюдал, как она кокетливо тряхнула медными волосами.

— Ну, мы идем ужинать? — спросила Сузанна. Не ожидает же он, что она пригласит его в квартиру?

— Ну разумеется! Я тебя приглашаю. Тут поблизости есть миленькая пиццерия…

Они сели в ожидавшее такси, по дороге поговорили о погоде, о берлинских достопримечательностях, о проблемах управления торговой сетью и прежде всего об Эрнестине, его второй жене, которая осталась в Нью-Йорке приглядывать за делами. Сузанна кроме прочего узнала, что он провел две недели в Гармиш-Партенкирхене, а теперь приехал на несколько дней в Берлин, чтобы оживить старые воспоминания. И разумеется, чтобы увидеть ее.

За ужином — оба заказали пиццу с шампиньонами — Шеффи заговорил о племяннике и их браке. Сузанна наблюдала за прохожими, едва его слушая. Зачем она тут, собственно, сидит?

— Вы в самом деле хотите развестись? — спросил Шеффи и с аппетитом принялся за еду. Лазурит в золотом перстне на его мизинце сверкал в свете люстр.

— Мы? — вопросом на вопрос ответила она и в первый миг вообще не поняла, что он от нее хочет. «Да, старческий пигмент у него все сильнее»,— заметила она.— Конечно разведемся. Ведь мы уже с января живем раздельно.

— Раздельный стол, раздельная постель… Ведь у вас еще могли бы быть дети…

— Да я ему скорее бы голову свернула!

Шеффи смущенно умолк — столь явный взрыв враждебности его просто ошеломил. Он лишь весьма неясно помнил, что разыгралось два года назад в феврале. Заметно было, как он погрузился в воспоминания.

Сузанна могла бы ему помочь, но не любила говорить о дне, который произвел решающий поворот в ее жизни. С той поры и ее жизнь, и их семья катились под откос. Для нее Томашевский стал убийцей их ребенка. Она и сегодня могла бы восстановить и заново пережить каждую секунду того рокового дня. Девятилетний Йенс не только принес из школы две пятерки[3], но сразу после этого стащил у отца десять марок, в чем упорно не сознавался. Тогда Томашевский вышел из себя и принялся молотить сына. Пытаясь оторвать его от мальчика, Сузанна лишь сильнее накаляла его ярость. Муж опомнился, когда у нее пошла носом кровь, тут же кинулся на кухню за бумажными салфетками. Йенс воспользовался этим и убежал из дому. Хотя полиция была оповещена, найти его не удалось. Потом, под вечер, он оказался на озере, ступил на тонкий лед и утонул.

— Человек должен уметь забывать,— не слишком убежденно произнес Шеффи.

Сузанна поджала губы. Он оглянулся в поисках официантки.

Немного помолчали. Собственно, им не о чем было говорить. Сузанна уже начала жалеть, что согласилась встретиться с Шеффи.

— Ну…— Шеффи выглядел несчастным. Молчащий мир всегда пугал его.— Тут как раз такое приключилось…— Он протолкнул большой кусок глотком пльзеньского.— Тут, в филиале…— Он поперхнулся, закашлялся и побагровел.

— О чем ты? — спросила она. «Как он похож на гуся, на раскормленного гуся,— пришло вдруг ей в голову.— Уже полуощипанного». Раньше она этого никогда не замечала. Вместе у них случались и веселые минутки. А на их свадьбе он был очень даже ничего.

— Про филиал банка,— он постепенно перевел дух.— Сузи, ты слушала сегодня радио?

— Нет. А зачем?

С тех пор как она жила одна, Сузанну уже почти не интересовало, что происходит вокруг. Она прекрасно жила и без этого.

Когда она открывала газеты, в глаза били только дурацкие рекламы Томашевского:

МЕБЕЛЬ ОТ ГТ? ПРЕКРАСНАЯ ИДЕЯ!

— Ограбление банка,— охотно пояснил Шеффи.— У станции Гермсдорф… Грабитель утащил всего девяносто тысяч марок, зато забрал с собой свидетеля. Похитил его, захватил заложником.

— Надо же! — машинально ответила Сузанна и сразу почувствовала себя усталой, разбитой, заболела голова.

— Я думаю! — Шеффи бросил в свои бездонные глубины последний кусок и с трудом сдержал отрыжку.— Разумеется, тот его узнал. Не забери он его с собой, тут же был бы разоблачен.

— Да, в самом деле…

— И до сих пор никаких следов… Фройляйн, еще одно пиво!

— Бедняжка! — Сузанна собрала в стопку пять пивных подкладок, положила на край стола, подтолкнула снизу ногтями и попыталась поймать в воздухе. Но фокус не вышел — подкладки рассыпались по грязному полу.

— Подожди.— Шеффи поднял их, прижимаясь при этом к ее коленям.

— Спасибо…

— Я ссужу Хайо сорок тысяч марок,— сообщил Шеффи лихо и в то же время недовольно, отрезал кончик сигары и закурил. Должен же он был найти тему, которая бы ее заинтересовала.— Твой муж угодил в изрядную переделку. Я выплачу ему эти деньги и стану, можно сказать, негласным компаньоном.

— Да? — протянула Сузанна.

— Завтра он получит деньги.

— Это прекрасно.— Сузанна подождала, пока официантка не подаст десерт — продолговатые ломти мороженого на серебряной миске.— Тогда он выкрутится…

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказала.

— Какая-то ты сегодня странная! — Он бросил салфетку на стол.— Я так ждал этой встречи…

— Ах, Джон, ты тут ни при чем.

— Я люблю Хайо, но… Ведь он сделал все, что мог.

— Разумеется,— с деланой улыбкой пробормотала она.— Он всегда обо мне заботился. Поскольку знал, что вечером перед сном я люблю немного почитать, резвился со своими секретаршами. И как! Лишь бы меня не беспокоить!

— Ну…— В последний миг он подавил ухмылку.

— Боже мой, если бы я с ним не познакомилась, вся жизнь моя могла сложиться совершенно иначе! — Заметив взгляд Шеффи, Сузанна провела рукой по лбу. «Сейчас он прикидывает, каково бы было на мне кончить,— подумала она,— а сам считает меня извращенной и экзальтированной… Свинья!»

Из кармана его пиджака она вытащила смятый выпуск бульварной газетенки и тщательно его разгладила, ясно давая понять, что не имеет желания продолжать разговор. От скуки поискала репортаж об ограблении банка, который упоминал Шеффи.

— А тут про ограбление еще ничего нет…

— И быть не может. Это случилось перед самым обедом.— Шеффи откинулся назад.— Я слышал репортаж в машине. Сенсационная история! Грабителя узнали… Я это уже говорил, нет? Друг или просто знакомый — точно никто не знает, ведь он его забрал с собой! Похитил. Бандит похитил человека, который его опознал. Несмотря на маску. У того на лице был чулок, понимаешь? «Томи»,— окликнул он бандита. И тот заставил его…

ТОМИ… Поток слов продолжал журчать, но Сузанна уже не слышала. ТОМИ… В ней что-то просто взорвалось. Внезапно, словно молния, пронзила мысль: «Ведь так его звали в школе…»

— Как-как?

— Ты меня совсем не слушаешь!

— Да нет, конечно, слушаю.— Она даже закашлялась, лишь с трудом подавив стремительно нахлынувшую волну жара. «Дышать поглубже! Только спокойнее…» — Как этот тип вообще-то выглядел? Есть хоть какое-то описание?

— Кого? — Шеффи явно обрадовался, что она наконец разговорилась.— Грабителя или его приятеля?

— Грабителя! — нетерпеливо перебила она.

— Ну, так…— Шеффи пожал плечами.— Полный, невысокий, немного нескладный…— он немного подумал, но больше ничего не пришло в голову.— А другой был парень стройный, чуть за тридцать, южного типа. Видимо…

«Полный, нескладный… Томи. Стол… Эскиз в его столе… Набросок окрестностей станции Гермсдорф, тамошнего филиала… Если бы я недавно не копалась в его комнате… Если бы не сохранила ключ от дома… И вырезки про ограбления банков… И фирма на мели…»

— Ты совсем не слушаешь! Что с тобой?

— Да ничего! — Она ослепительно улыбнулась.— Пойдем потанцуем?

4. Гюнтер Фойерхан

Фойерхан валялся на старом диване, уставившись в плохо выбеленный потолок, освещенный лампой в пыльном плафоне.

Бурая бабочка с равномерными интервалами ударялась в стекло, и монотонная бессмысленность ее движений раздражала Фойерхана не меньше, чем тупые удары. Раз за разом ощущал он нестерпимое желание вскочить и удариться лбом об стену. Как попала бабочка в подвал? Вероятно, влетела следом за Томашевским, когда он приносил ему еду. Два бутерброда с обрезками какого-то мяса на пластмассовом подносе. Он просунул их через зарешеченную дверь. Они не обменялись ни словом, и Томашевский удалился, не погасив свет. Поскольку выключатель находился по ту сторону зарешеченных дверей, Фойерхану пришлось смириться с раздражающим холодным светом. Может, это и к лучшему, темнота была еще хуже. Свет по крайней мере означал, что снаружи функционирует электростанция, работают люди, люди, которые не останутся равнодушными к его судьбе. Через несколько часов выйдут утренние газеты и о нем заговорит весь город. Ну а телевидение, вероятно, уже дало репортаж о его похищении, вечерние новости не могли упустить такую сенсацию. Он был уверен, что приложат все силы, чтобы его найти.

Фойерхан зевнул и закрыл воспаленные глаза. Уже почти пятнадцать часов он торчал в подвале у Томашевского… Идеальная тюрьма. Он знал, что старый Томашевский построил бункер, когда начались бомбардировки Берлина, и как убежище, и как хранилище. Сюда он спрятал деньги, драгоценности и самые важные документы, а семья скрывалась тут от налетов союзников. Не будь этого подвала, Томашевский мог бы пристрелить его на месте. Ведь в новостройке без приличной звукоизоляции пленника не спрячешь. Но тут… Можно кричать часами, и никто тебя не услышит.

Пришлось набросить на голову пиджак, чтобы избавиться от безжалостного пронзительного света. Теперь он мог полностью сосредоточиться на своих ощущениях. У него дергалось левое веко. Голова болела не сильно, но в висках приглушенно стучал пульс. Нарушилось кровообращение в левой руке, она непрерывно затекала и, когда он пробовал поднять ее правой, тяжело падала вниз. Чтобы отвлечься от всего этого кошмара, Фойерхан попытался представить всех девушек, с которыми переспал за последние годы. Лица, груди, животы и бедра громоздились и исчезали, но член его оставался вялым. Его это выводило из себя, потому что он не против был отвлечься и утешиться.

Ощущал, что постепенно теряет контроль над мятущимися мыслями. Временами ему казалось, что он лежит в затонувшей подводной лодке на глубине три тысячи метров. И тогда на лбу его сразу выступал пот.

Он вскочил и как ненормальный стал трясти решетку.

— Открой! Выпусти меня! Томи, спустись сюда! Томи, ты меня слышишь?

Краткий приступ ярости был как падение в спасительную пустоту, он захватил и даже подавил страх. Когда его оставили силы, Фойерхан снова упал на диван. Хотел закурить, но, пока искал пачку, судорога свела желудок и ему пришлось прижать обе руки к животу. Несколько секунд боролся с рвотными позывами. Потом стянул брюки и кинулся к унитазу с полустершейся надписью: ТОЛЬКО ДЛЯ БОМБОУБЕЖИЩ. Начался ужасный понос. Тошнотворный запах вмиг заполнил ограниченное пространство. Но он все-таки испытал облегчение. Подтеревшись газеткой, снова сел и устало закурил.

«Почему? Почему?» — непрерывно стучало у него в мозгу. Почему это должно было случиться именно с ним? Почему он не вошел в банк на пару минут позже или раньше? Ведь он просто хотел оказать любезность матери и предложил перед отъездом заплатить за квартиру. И так влипнуть! Просто плакать хотелось! И зачем он через десять лет с первого взгляда узнал Томашевского? Почему чулок у того на физиономии был такой прозрачный?

Может ли ему помочь полиция? Попытался вжиться в положение следователей. Они опросят всех его друзей и знакомых. Но вряд ли при этом наткнутся на Томашевского — дружили они слишком давно.

Думая о Томашевском, он не мог не думать и про Сузанну. Сузи… Перед ним встал образ высокой, очень эффектной девушки. Мягкие губы, улыбка, которая столько обещала: нежность, чувственность, верность, преданность… Начиналось все так романтично, страстно, горячо, боязливо, и так нелегко было решиться на признание. Они вместе ходили купаться, рука об руку открывали тихие лесные тропинки, проходя незнакомыми местами. И в итоге неизбежно и неотвратимо стали близки. Все развивалось так, как всегда бывает в подобных случаях. Но после этого последнего шага они растерялись — никаких надежд на общее будущее не было. Он еще работал учеником, низкооплачиваемым подмастерьем; она была одержима мечтой стать великой певицей. Их встречи превратились в меланхолическое повторение пройденного, и никто из них не играл никакой роли в жизни другого. Томашевский, который все годы, пока они учились вместе в школе, только и ждал кризиса в их отношениях, после многих утомительных сцен предложил Сузанне убежище. Он был серьезен, уравновешен и надежен, мог стать опорой ее жизни. Она выбрала его, и через несколько лет Томашевский стал преуспевающим бизнесменом. Но, похоже, дела его покатились под гору…

Фойерхан знал, что у него остается одна надежда: Сузанна. Когда-нибудь она обнаружит, что он заперт внизу, в подвале. Ему не хотелось верить, что она могла быть заодно с Томашевским. Но почему? Ведь она — совладелица фирмы, дела которой явно оказались плохи.

Тут было совершенно тихо, и когда он выпустил газы, даже сам испугался. Дезодорант, которым он утром опрыскал подмышки, давно улетучился; с отвращением он отметил непрерывно усиливающийся запах пота. Руки стали липкими, из-под ногтей пахло фекалиями. Во рту пересохло, зубы ныли. Вероятно, изо рта воняет… Вчера вечером, как раз в это время, да и ночью он был воплощенное мужество, и Клаудия, с которой он прошвырнулся по всем барам, его обожала. В нормальных обстоятельствах он прекрасно выглядел, и женщины его любили. Он полностью соответствовал традиционным немецким представлениям о французе: стройный брюнет с грациозными движениями, мелодичным голосом, выразительным лицом и крепким подбородком. Так выглядели герои вестернов, которые освобождали от бандитов поселки в прерии, или благородные римляне, развлекавшиеся с Клеопатрой. Столь совершенное тело нельзя подставлять пулям, это холеное лицо не должно превратиться в восковую маску!

Часто он задавал себе вопрос, как он умрет. В дорожной аварии, в авиакатастрофе, в богадельне от рака, от инфаркта. Этот вопрос не давал ему спать ночами, и избавляла от него только приличная доза виски. И теперь стать жертвой такой позорной смерти, умереть, так ничего в жизни и не добившись… Он не переносил мысли, что уйдет со сцены маленьким человечком, просто никем. До сих пор он ничего в жизни не достиг, до сих пор жил впустую. Не был ни богат, ни знаменит, ни влиятелен, ни властен. Его имя еще никогда не появлялось в газетах.

«Застрелит он меня на рассвете? Или подождет еще? Пожалуй, поспешит, чтобы все уже осталось позади».

Фойерхан вспоминал дни, когда вместе с Томашевским пережил нечто необычное. Может, познание глубинных движений души позволит его психологически обезвредить?

Но рассуждения не помогали. Томашевский не раз попадался на кражах: раз — двадцати марок из материного кошелька, раз — велосипеда или футбольного мяча в летнем лагере. В старших классах какое-то время увлекался Марксом и Прудоном. Собственность есть кража. Но нельзя было представить, что он стал убежденным антикапиталистом или даже анархистом. Правда, он мог не признавать некоторых общепринятых норм, скажем, уважения к собственности…

Но и что отсюда следует? Ничего. Наоборот, если все так и есть, нужно опасаться, что Томашевский не принимает всерьез и Писание, которое запрещает убивать.

Фойерхан застонал. Может, Томашевский этим поступком лишь освободился, наконец подчинив свою жизнь исключительно собственной воле? С рождения им непрерывно руководили другие. Мебельная фирма Томашевских требовала наследника; это должен был быть относительно честный, приличный, образованный и способный наследник, который умеет держать себя в обществе, вести переговоры и одеваться, как джентльмен. Парадоксально, что он пытался спасти фирму, вместо того чтобы от нее освободиться.

Фойерхан в приступе черного юмора решил, что как следует запомнит эту мысль, чтобы позднее изложить ее в зале суда. Похоже, он действительно станет звездой процесса.

Но, возможно, Томашевский и там будет играть первую скрипку. Томашевский везде и всегда хотел быть первым, не терпел, если кто-то обходил его или получал лучшие оценки. Он был самый богатый в своей компании, и материальные условия облегчали ему роль лидера. В саду его виллы они играли в детстве, позже там встречались с подружками. Для них там был рай. И если бы Томашевский захотел, он единым словом обрек бы их на жизнь городских беспризорников.

Фойерхан слишком хорошо помнил, что сам все время отвергал претензии Томашевского на лидерство и боролся с ним за первенство в компании. Мать Томашевского (отец его погиб после налета, пытаясь потушить пожар на территории фирмы) когда-то выделила довольно ценный кубок Для победителя турнира по настольному теннису, и он, Фойерхан, разгромил ее возлюбленное чадо. Он даже запомнил курьезный счет: 23:21; 23:21; 23:21. И Сузанна, их некоронованная королева, вручила ему тот кубок… Потом он отобрал у него премию за лучшее сочинение года. Да, а потом выдал Томашевского, когда тот на школьной экскурсии залепил преподавателю объектив фотоаппарата, так что у того не получилось ни одного кадра… Тогда Томашевскому здорово всыпали. А скольких девушек он отбил у Томашевского… Неловкий и бесформенный Томи не мог привлечь их круглой физиономией, усеянной мокнущими прыщами. Наверное, Томашевский ненавидел его уже тогда?

Фойерхана сразу бросило в дрожь. Кто знает, как подобные мелочи складывались в воспаленном мозгу Томашевского. Правда, пока еще можно рассчитывать на силу убеждения — не зря он столько лет работал коммивояжером. Лишь бы дело дошло до разговора! Ведь до сих пор Томашевский молчал. И все-таки блеснул луч надежды.

Постепенно он дошел до такого состояния, что уже не приходилось вызывать в уме картины, они приходили сами. Боялся уснуть — кто поручится, что Томашевский не ждет этого, чтобы застрелить его? «Со мной, как с Линдбергом,— успел он еще подумать,— если усну — умру». И все же он невольно задышал спокойнее и погрузился в глубокий сон.

5. Ханс Иоахим Томашевский

Проснувшись, он в первый миг почувствовал себя таким веселым, свободным и счастливым, словно обычный труженик в первое отпускное утро. Светило солнце, он был здоров и имел достаточно денег, чтобы спасти фирму и обеспечить себе приличное существование. Наконец-то настало утро, когда ему не нужно в полусне перебирать столбцы цифр, сравнивать отдельные пункты баланса или искать подход к холодным как лед банкирам. Он справился, он смог!

Потом, однако, маятник качнулся в другую сторону, и постепенно он начал сознавать, на какой ненадежной почве все еще находится. Ваххольц, молодой банковский чиновник, с тяжелым ранением лежит в больнице, а Фойерхан сидит и ждет внизу в подвале.

Разыскивается Ханс Иоахим Томашевский, родившийся 17.22.1934 в Айхенвальде под Берлином. Рост 176 см, вес 88 кг, волосы темно-русые, глаза серые, особых примет нет. Подозревается в совершении налета на восьмое отделение Бранденбургского земельного банка и похищении 90 000 марок. Во время налета ранил банковского служащего Хольгера Ваххольца и похитил тридцатичетырехлетнего коммивояжера Гюнтера Фойерхана. Информацию по этому вопросу направлять криминальной полиции или в любой полицейский участок. По желанию обеспечивается конфиденциальность источников. Полицай-президент назначил за задержание преступника премию в размере 5000 марок.

Примерно так он представлял объявления о собственном розыске. И слова эти постоянно вертелись у него в голове.

Томашевский привстал, с трудом разгибая вспотевшее тело, спустил босые ноги на мягкий коврик у постели. «С моей головою худо, в ней словно жернов мельничный вертится»… Гёте… В школе им приходилось учить наизусть отрывок из Фауста, и Сузанна ему всегда подсказывала… Господи, если бы повернуть время вспять! Десять лет жизни он отдал бы за то, чтобы получить шанс начать жизнь сначала. Послал бы к черту занюханную отцовскую фирму и занялся английской филологией. И не стал бы преступником.

Тут он заметил, что полупустой бокал воды все еще стоит на туалетном столике. А ведь мог бы поклясться, что во сне перевернул его. Застонав в голос, достал из ящика коробку с таблетками от головной боли, бросил две в бокал и машинально размешал их пальцем. Потом одним глотком проглотил мутную жидкость и содрогнулся.

На весь остаток жизни теперь на нем клеймо преступника, грабителя банков, возможно, и убийцы. И что теперь ни делай — ничего не изменишь. Как если бы ему оторвало руку. А его близкие еще ничего не знают… Смешно.

Тяжко опершись обеими руками на мягкие колени, он медленно поднялся, набросил выцветший зеленый купальный халат и потащился на кухню. Казалось, пустой дом смеется над ним. Да, ему не удалось наполнить жизнью виллу, унаследованную от предков…

Только теперь Томашевский заметил в кармане халата маленькую «беретту». До него еще не дошло, что этим маленьким предметом можно кого-нибудь убить. В его представлениях насильственная смерть всегда была связана с чудовищными орудиями. Он мог представить, что человека раздавит танк или разобьется реактивный самолет, врезавшись в гору… Но как кому-то могла повредить едва заметная пулька из такого пистолета?

Открыв холодильник, он нашел в нем пакет молока и жадно сделал несколько глотков. Потом поискал, чем бы покормить Фойерхана. Нашел пластиковую упаковку с фруктовым творогом, немного мясного салата на мелкой тарелке, огромную калифорнийскую грушу и полпачки масла. Все это с ломтем хлеба и бутылкой пива положил в пакет и побрел в подвал. Когда придет его экономка фрау Пошман, о Фойерхане он уже не сможет позаботиться.

Осторожно отворил оливково-зеленые стальные двери толщиной несколько сантиметров, которые были абсолютно звуконепроницаемы.

В душе он надеялся, что Фойерхана уже не будет в живых. Может быть, от пережитого потрясения. И в самом деле, когда он заглянул через решетчатые двери, тот лежал на низком топчане как будто без признаков жизни. Но оказалось, просто спал, свернувшись калачиком.

Томашевский просунул еду под решетку и отступил на шаг. Фойерхан неловко потянулся, что-то неразборчиво пробормотал, но не проснулся.

Томашевского окатил горячий пот. «Если сейчас его застрелить,— вдруг пришло ему в голову,— он ничего не заметит и все будет не так плохо. Уснул он с надеждой на освобождение, с надеждой и умрет. Убить спящего — гуманно, ведь сон — как временная смерть. А застрелить мертвого — не преступление. Сделай это сейчас — если не сделаешь тотчас, не сделаешь никогда!»

Томашевский достал «беретту» из широкого кармана халата, снял с предохранителя и положил палец на курок. Рука у него даже не дрогнула. Он не чувствовал бремени вины. Он только выполняет приказы и должен повиноваться. А приказ убить дала ему высшая инстанция — его разум. Смерть Фойерхана была неизбежна. Обеспеченная жизнь на свободе — вот единственная цель, к которой Томашевский стремился любой ценой, ни перед чем не собираясь отступать.

Мушка, прорезь прицела и голова Фойерхана уже оказались на одной прямой… И тут Фойерхан перевернулся на другой бок. Томашевский, стрелок неопытный, вынужден был прицелиться снова.

А стоит ли вообще целить в голову? Не лучше ли в сердце? Томашевский заколебался. Если пуля попадет в голову, разлетится мозг и у него просто не хватит сил устранить следы. Если попадет в тело, выстрел может оказаться несмертельным. И раненый Фойерхан станет метаться по камере, как раненый зверь, и больше в него не попадешь. Неужели оставить его в агонии, вопящего и истекающего кровью?

Он чувствовал, как весь покрылся потом, дыхание стало еще прерывистее, как задрожали колени и начало дергаться правое веко.

Томашевский опять поднял оружие и прицелился в Фойерхана.

Да стреляй же, черт! Трах — и все позади…

Он все еще готов был это сделать. Невольно начал считать: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре… И остановился.

Когда-то он был твоим другом… Наверное, даже лучшим другом. Ты не можешь так хладнокровно…

Его охватил приступ кашля.

Фойерхан проснулся. И сразу все понял. Одним прыжком он забился в дальний угол и срывающимся голосом крикнул:

— Нет! Не стреляй, прошу тебя!

Томашевский медленно опустил оружие. Ему стало стыдно. Потом его охватил страх. Неописуемый страх. Отвернувшись, он убежал, стремительно взлетев по лестнице. Уже в ванной рухнул на колени перед низкой раковиной, и его вывернуло наизнанку. Его охватило чувство одиночества и жалость к самому себе. Он жаждал умереть на месте и избавиться наконец от всех проблем. И в тоске начал молиться, чего не делал с детства. «Господи Боже,— повторял он в душе,— положи ты конец всему этому!»

Но в ту минуту, когда приступ слабости достиг своей вершины, он вдруг сразу осознал, как постыдно и по-женски он себя ведет. Устыдившись, вскочил и смыл следы. Почему он так чувствителен, так труслив и немощен? Отчего он таков? Из тысяч возможных путей выбрал самый худший. Он мужчина только с виду, он боится жить, днем и ночью дрожит от страха, жаждет вернуться в детство или юность, когда другие заботились о нем и расчищали ему путь. Его терзает миллион опасений и сомнений, и мир вокруг — как темный лес, в котором человек может заблудиться на каждом шагу. Он был счастлив только в юности, взрослый из него не получился. Он это всегда знал. Перепробовал все, чтобы измениться, чтобы стать мужчиной, каким хотел быть, и все без толку. Налет на банк — вот была титаническая попытка освободиться. И напрасно.

Или нет?

Пройдя в кухню, он налил себе двойную порцию коньяку. Сморщившись, принюхался и, закрыв глаза, опрокинул в себя. Застонал, ибо алкоголя почти не переносил, но ожог в горле и внезапное тепло в судорожно сжавшемся желудке наполнили его неожиданной энергией. Правила пока что устанавливает он. Это мы еще посмотрим!

С чуть дрожащими коленями он вошел в кабинет и упал в роскошное кожаное вращающееся кресло. Разыскал в телефонной книге номер отеля «Хилтон», с отчаянной решимостью набрал его и, услышав приятный женский голос, попросил соединить с дядюшкой.

— Сожалею, но мистер Шеффи как раз говорит по телефону…

— Я подожду.

Томашевский поигрывал ножом для бумаги, который индийский умелец мастерски выточил из слоновой кости. Подарок Сузанны на день рождения, году в 1959-м или 1960-м. Сузанна, Сузи… Она никогда не верила, что он может перешагнуть через собственную тень. С первого дня брака не считала его равным себе, постоянно давала понять, что он некрасив, неинтеллигентен и вообще не мужчина.

Никогда он не мог ублажить ее чаще, чем раз за ночь, и то не всегда. Она над ним насмехалась, заставляла есть яйца, салат из шпината и принимать возбуждающие средства. Отучила его пить и курить, прекратила походы на футбол, запретила раз в неделю играть в стрелки с сотрудниками. Хоть он был толстый и бесформенный, втискивала его в слишком узкие парижские костюмы, настаивала, чтобы он делал небрежную прическу, постаралась убрать из дому его мать и запретила возиться с огромным макетом железной дороги, считая это детским пристрастием. Словом, сделала из него марионетку. Но он все еще любил ее и желал, чтобы она вернулась. Прекрасно видя все противоречия, он никогда не мог набраться сил заново устроить жизнь. Налет на банк и время, прошедшее после него, все-таки его изменили. Теперь все должно измениться к лучшему.

— Шеффи слушает.

— Доброе утро, дядя Джон, это Ханс Иоахим…

— А, как дела?

— Спасибо, нормально, а у тебя?

— И у меня тоже.

— Мы сегодня увидимся? Ты зайдешь ко мне в контору?

— Ну конечно. У тебя ничего не изменилось?

— Нет-нет! — Томашевский старался говорить самым просительным тоном.— Я хотел только попросить тебя, если можно, принести деньги наличными — сорок банкнот по тысяче марок, если можно…— Ну наконец-то он с этим справился.

— Почему это?

— Мне сегодня нужно уплатить долги, и…— Томашевский невольно затаил дыхание; сердце его бешено колотилось. Если старик не принесет деньги, весь план пойдет прахом. И добыча не поможет. Ведь ему нужно как-то объяснить ведущим сотрудникам фирмы, откуда взялись деньги, а без помощи Джона это не сделать. Если дядюшка заявится с чеком, все пропало. Причем должен он прийти с папкой, достаточно большой для того, чтобы в нее вместилось сто тридцать тысяч марок. Да, конечно, лучше бы он принес деньги наличными. У бухгалтера Паннике и так собачий нюх.

— Не могу же я разгуливать по городу с сорока тысячами в кармане,— недовольно заметил Шеффи.

Томашевский сразу вспотел.

— Постарайся понять,— поднажал он,— если дашь мне чек, его придется предъявить в банк. А уже нет банка, которому я не был бы должен.— Это было неправдой, но неплохим аргументом.— Кроме того, мы в Берлине, а не в…— Он едва не сказал, что не в Чикаго, но проглотил последнее слово, чтобы не задеть чувствительного новоамериканца.

— Ну ладно,— буркнул наконец Шеффи.— Если ты так настаиваешь… Тогда до встречи!

— До встречи! И спасибо тебе! Я уже жду. Пока! — Томашевский с огромным облегчением бросил трубку. Ну вот, кажется, все получается. Он даже присвистнул, охваченный чувством, что сможет теперь все на свете.

Умылся, прошелся по щекам электробритвой, оделся и позавтракал. Принявшись за яйцо, подумал, что утренние газеты уже должны прийти. Встав, пересек запущенный палисадник. Когда-то, во времена Сузанны, он был идеально ухоженным, соседи до сих пор вспоминали о вечеринках, которые она здесь устраивала.

Дрожа от возбуждения, он вытащил сложенную газету из ящика и развернул ее на странице городских новостей. Быстро пробежал глазами репортаж о налете на банк — о своем налете! Его даже удивило, что нигде не нашел своего имени,— это казалось нелогичным, какой-то ошибкой.

Фойерхана, слава Богу, еще не опознали… Но, собственно, это ничего не меняло; даже знай они, кто похищенный, немало придется повозиться. Уже лет десять они не встречались… И банковский кассир еще жив. Хотя и пишут, что он в смертельной опасности, но… Ну как-нибудь выживет. Обязательно выживет — иначе и быть не может. Томашевский даже не допускал, что станет убийцей, он, такой чувствительный и тихий человек. Господь свидетель, тогда с Йен-сом была не его вина… Бессмысленно полистав газету, он остановился, наткнувшись на собственное объявление.

Современные берлинцы высоко ценят мебель фирмы ГТ. Рациональная конструкция, выгодные закупки по оптовым ценам и точный расчет позволяют предложить вам товар по необычайно низким ценам. Например, удобный, всегда модный трехстворчатый резной шкаф в старонемецком стиле стоит всего 1099 марок. А потому: МЕБЕЛЬ ОТ ГТ? ПРЕКРАСНАЯ ИДЕЯ!

Взгляд его вновь остановился на фотографии, запечатлевшей филиал банка в окружении густой толпы. И тут он вспомнил про свои чертежи. Вскочил, кинулся в кабинет, вытащил из письменного стола серо-зеленую папку. И замер. Уже многие годы он клал папку в ящик замком назад. Теперь же замок сразу бросился ему в глаза. Кто-то копался в письменном столе? Он подергал блестящий хромированный замок — слава богу, папка все еще заперта. Открыв замок, извлек оба чертежа места преступления. Он понемногу начал успокаиваться. Наверное, в нервном напряжении перед налетом проложил папку не той стороной. Вполне понятно.

Теперь он пошел в ванную, поджег оба листка от зажигалки, а пепел смыл душем.

Потом еще раз причесался, капнул на рубашку одеколоном и поехал в свой офис на Фридрихштрассе.

Около десяти поставил свой вишневый «дипломат» во дворе безнадежно запущенного здания своей фирмы. Его фасад покрывала белая плитка, межэтажные карнизы были украшены зелеными орнаментами. Тут и там кафель отвалился, и никто его не ремонтировал. Медленный и скрипучий наружный лифт доходил только до четвертого этажа, который в прошлом году сдали в аренду мастерской печатей. Тут пахло деревом и морилкой. И отовсюду так и тянуло упадком.

Фирма Густава Томашевского, собственно, еще в мае должна была перебраться в новое помещение в сотне метров отсюда, но из-за отсутствия денег после завершения основных строительных работ дальнейшую отделку пришлось остановить. Собственно, эта новостройка и стала причиной финансового кризиса.

Томашевский миновал отдел отгрузки. Возле больших весов о чем-то живо спорили двое мужчин и женщина. На него они даже не обратили внимания, но донеслись обрывки фраз: «Фантастика… Украл девяносто тысяч… Кого-то похитил — не хотел бы я быть на его месте… Что только может приключиться с человеком!»

Кивнув, он поспешил дальше.

Лифт стоял где-то в подвале, и вызов не работал. Какое свинство! Кабинет его был на третьем этаже, и поневоле пришлось подниматься пешком.

На первом этаже находились торговый зал и выставочный салон. И никого, кто интересовался бы его мебелью: три продавца на груде ковров листали старые иллюстрированные журналы.

Проходя мимо, заглянул в столярный цех. Там чинили мебель. Казалось, что его рабочие и тут движутся как во сне. «Ну погодите у меня,— пробурчал он под нос.— Скоро все переменится!»

Зато на третьем этаже, где помещалась бухгалтерия, расчетный отдел, отдел продаж, все старательно изображали активность. Его знакомый, советник по вопросам управления, объяснял, что у него слишком забюрократизированная администрация и что его коммерческие сотрудники делают уйму совершенно лишней работы. Что-то в этом было. Они составляли статистические обзоры, которые он никогда не читал. Когда все придет в порядок, нужно будет закупить электронные калькуляторы. Сто тридцать тысяч марок — достаточное вливание, чтобы пациента поставить на ноги. Можно не только выплатить долги, но и присмотреть новое оборудование и усилить рекламу.

— Привет, Паннике! — поздоровался он с бухгалтером, который сосредоточенно рассматривал в окно новостройки Мерингштрассе.— Можете поставить охлаждаться шампанское — сегодня и на нашей улице будет праздник.

Паннике обернулся. Он служил в фирме уже больше сорока лет — в 1929-м начинал здесь стажером. Старик был из поколения, которое признавало только иерархическое построение мира. Человек знал свое место, подчиняться — значит существовать. Работа ему всегда нравилась, часто он оставался и до полуночи, чтобы спасти тонущий корабль фирмы. Когда-то хотел своей старательностью компенсировать недостающую Томашевскому решительность, коммерческую хватку и удачу. Но сейчас его подводило давление, не работала щитовидка, он стал вялым и сонным.

Томашевский его любил, потому что Паннике чем-то напоминал ему отца.

— Значит, ваш дядя все-таки приехал? — спросил Паннике, не слишком веря в положительный ответ.

— Ну раз я говорю! Скоро будет здесь!

В своем кабинете Томашевский сел под портретом основателя фирмы. Фройляйн Майерхоф, его секретарша, уже приготовила коньяк, виски и сигареты.

Несколько минут он смотрел на светло-зеленый металлический шкаф, стоявший у обшитой деревом стены за дверью. Со вчерашнего вечера там лежала коричневая сумка с девяноста тысячами марок. Разумеется, не та, с которой он был в банке. Вопреки принятым порядкам лишь он один знал цифровую комбинацию замка, поэтому можно было не бояться, что кто-нибудь обнаружит деньги в сейфе. Доставив Фойерхана на виллу, он еще раз съездил в контору и спрятал деньги.

Раздался стук в дверь, и вошла фройляйн Майерхоф, Карин Майерхоф, русая, голубоглазая и очень привлекательная. Она его обожала и подчинялась всем его желаниям. Он навещал ее пару раз в месяц, когда родителей не было дома, чтобы, как он выражался, не утратить форму, но не любил ее.

— Как дела, золотце?

— Спасибо, хорошо. Послушай, старик уже здесь!

— Ну слава Богу! Будь с ним мила и проведи сюда.

— А ты не выйдешь его встретить?

— Что? Ах да, конечно. Так будет лучше.

Томашевский неуклюже поднялся и вышел в приемную.

— Привет, дядя Джон!

— Хэлло, Томи!

Томашевский содрогнулся, словно кто-то ткнул ему в спину раскаленной кочергой. Черт, откуда старик знает его школьное прозвище? Где он его мог слышать? Нет, это случайность? Гм… К счастью, Карин ничего не слышала.

— Что-то не слишком ты рад,— заметил Шеффи.

— Да что ты, очень! — Томашевский порывисто поцеловал его в щеку, но в тот же миг подумал, что это уж слишком, и отступил в сторону.

— Вот получай, пересчитай деньги и убери куда-нибудь.— Шеффи поставил на стол элегантный чемоданчик для бумаг и достал из него две пачки купюр по тысяче марок. Убедившись, что в комнате они одни, гордо выложил их на стол.

— Сорок тысяч,— подтвердил Томашевский.— Огромное спасибо. Я уже поручил составить соглашение. Вот оно, прочитай, пожалуйста…

Достав густо исписанный лист из массивного письменного стола, протянул его дядюшке. Пока старик читал, убрал сорок тысяч марок в сейф.

— О'кей,— наконец сказал Шеффи.— На год тебе оставлю деньги без процентов, потом четыре года буду получать по двадцать пять процентов. Таких условий нигде на свете не найдешь. Твое счастье, что я способен так раздавать деньги. Но помогаю с удовольствием — ведь ты сын моего брата… Так-то.

Он налил себе виски и залпом выпил.

Благосклонная снисходительность Шеффи так действовала Томашевскому на нервы, что он едва не выставил дядюшку на улицу. Толстая старая свинья, мерзейший тип… Разорвать бы договор и засунуть его деньги ему в задницу…

Но он взял себя в руки и даже смог улыбнуться. Без Шеффи ему конец.

— Хочешь бегло осмотреть предприятие? — любезно спросил он.

— Ну, если ты так хочешь…— Шеффи встал и подтянул просторные брюки.— Все тут выглядит весьма убого. И хоть я не слишком разбираюсь в производстве, твое, мне кажется, дышит на ладан. Ладно, надеюсь, ты сможешь поправить дело. Это твой долг перед памятью отца! Эх, парень! — Он обнял Томашевского за плечи.— Выше голову! Бери пример с меня. И я когда-то обанкротился. И начал снова с десятью долларами. А видишь, чего достиг… Немного огляжусь, может, найду тебе хорошего консультанта.

Они остановились перед стеклянной загородкой, где сидел Паннике. Тот как раз завтракал.

— Господи, да лучше бы я те деньги бросил в Гудзон! Тебе нужно как следует натянуть вожжи, мой милый — ведь ГТ — не богадельня!

— Паннике очень способный,— опасливо заметил Томашевский.

— Смотри, чтобы его не переманили, скажем, «Форд» или «Дженерал моторе»,— рассмеялся Шеффи.

Подобные саркастические реплики сопровождали весь осмотр, и Томашевскому временами казалось, что дядя заберет деньги обратно. Но семейные узы, голос крови, как называл это Шеффи, все-таки оказались сильнее голоса разума. Известно, что братья Томашевские готовы были друг за друга в огонь и воду. Во всяком случае Шеффи отказался детально проверять учетные книги и ограничился поверхностными расспросами о финансовой и хозяйственной ситуации фирмы. Казалось, свои деньги он давно списал со счета.

Прогулка по зданию фирмы стала для Томашевского чистой мукой. Он никак не мог сосредоточиться и часто забывал засмеяться в нужный момент. В мыслях он оставался с Фойерханом и тяжелораненым сотрудником банка. На фоне этих проблем визит дядюшки казался сущим пустяком. Временами даже хотелось взять да и вернуть его деньги. Это означало бы решительный шаг. И жестокая игра могла бы кончиться.

Шеффи наконец-то посмотрел на часы и собрался уходить. Прощались они на сквозняке у входа, причем весьма сдержанно. Шеффи скрепя сердце сделал то, что считал своим семейным долгом, а Томашевский, скорее равнодушно, чем с восторгом, констатировал, что план его удался. Но что бы сказал Шеффи, знай он, чему в конце концов послужит его ссуда и сам его визит? Да ну его к черту! Кивнув, тот укатил.

Томашевский долго смотрел вслед. Можно вычеркнуть еще один пункт. Все прошло как по маслу. Остальное будет сущим пустяком. Но способен ли он радоваться? С каждым шагом в нем слабела тайная надежда, что все удастся вернуть назад и одной улыбкой стереть из памяти окружающих то, что он натворил. С ужасом он осознавал, что его поступок вовсе не изменил его самого так быстро и глубоко, как он ожидал.

Но еще оставалось время. Отогнав унылые мысли и сомнения, он поднялся на лифте в контору. Машинально, даже не пересчитывая, прибавил сорок тысяч марок Шеффи к тем девяноста, которые забрал в банке. Потом сумку со всеми деньгами поставил на стол и из потайного ящика в левой тумбе стола извлек поддельный договор, в котором говорилось о ста тридцати тысячах марок. Довольно долго пытался правдоподобно повторить замысловатую дядину подпись, но в конце концов справился и с этим. И только тогда почувствовал что-то вроде гордости и триумфа.

— Карин, вызови, пожалуйста, Паннике, Айлерса, Бренденфельда, Нентвига и Шульца!

Через несколько минут руководители основных отделов фирмы собрались в кабинете, разглядывая деньги и договор.

— Карин, принесите нам шампанского! — крикнул Томашевский. Он наслаждался удивлением подчиненных и весь сиял. Наконец-то он что-то собой представляет!

«Ну и пройдоха этот Томашевский! Из ничего — такие деньги! Как мастерски он вытянул у старика больше ста тысяч марок! А на каких условиях — просто потрясающе! Никто другой такого не смог бы!»

Тут возникала, конечно, небольшая проблема с дележом доходов — ведь отчет скоро предстоит показывать Шеффи. Если взять за основу сто тридцать тысяч марок, доходы возрастут. Да ладно, к тому времени он подыщет отговорку. Утро вечера мудренее.

Шампанское пенилось, и Паннике первым поднял бокал. Он улыбался, улыбался уважительно, и в пафосе его слов не чувствовалось ни малейшей иронии.

— За ваше здоровье, герр Томашевский, и за процветание фирмы! Думаю, теперь мы выкарабкаемся. Обещаю, что использую предоставленный шанс и приложу все силы, чтобы вдохнуть новую жизнь в нашу фирму. Прежде всего теперь мы можем закончить строительство. Теперь те, кто ждал со дня на день банкротства, сами станут предлагать нам кредиты. За хорошее начало!

— Будьте здоровы! — провозгласил Томашевский.— И сердечно благодарю. Теперь мы взлетим, как ракета, ведь горючего предостаточно.

— За здоровье мистера Шеффи! — воскликнул Айлерс, молодой человек, ведавший реализацией.

— Разумеется.— Томашевский был доволен: все поверили, что Джон Шеффи пришел в контору с чемоданом, полным денег. Здорово он это придумал.— А теперь, господа, постараемся разделить эти деньги между кредиторами так, чтобы что-то осталось и нам. В ближайшие дни жду ваших предложений. Вы, герр Айлерс, возьмите толкового парня для охраны и сейчас же отвезите тридцать тысяч марок в банк.

— Только не в Бранденбургский земельный,— рассмеялся Паннике.— Там их тут же украдут.

Томашевский на миг окаменел. Казалось, прошла вечность, пока он почувствовал, что лицо его расплывается в широкой ухмылке. Румянец, к счастью, можно было объяснить действием шампанского. С трудом овладев собой, он осторожно продолжал:

— Деньги должны попасть в банк немедленно. У них два наших векселя, и если что…

— Уже иду,— кивнул Айлерс.— Но если по пути у меня откроется портфель и полиция их заметит, еще подумают, что я — грабитель из Гермсдорфа.

Все оглушительно расхохотались. Казалось, только Паннике трудно было казаться веселым и довольным.

6. Комиссар Манхардт

Манхардт мчался по коридору со скоростью олимпийского чемпиона по ходьбе на длинные дистанции и собрался было с разбегу влететь к начальству, но вовремя остановился, замер по стойке «смирно», поправил галстук и осторожно постучал.

— Войдите!

Манхардт увидел, что доктор Вебер сидит за темным письменным столом и листает толстую книгу. Он даже не поднял глаз, так что поклон Манхардта пропал впустую. Комиссар вежливо улыбнулся, но в нем кипела злость. Вечно старается унизить! Нужно или не нужно, это просто у него в крови!

Главный криминальный советник доктор Вебер был ироничным коротышкой, в кругу приятелей его именовали Дед Всевед, но в отделе по расследованию убийств позволяли себе сократить титул только до «главного».

— Труд по криминальной тактике,— сообщил он.— Вам стоит прочитать. Не бывает книг, из которых было бы нечего почерпнуть. Quid hiс statis otiosus?

— Простите? — Манхардту показалось, что он становится все меньше, превращаясь в карлика.

— Зачем стоишь ты без движения? — перевел доктор Вебер.— Простите, что на «ты»,— это всего лишь для точности перевода.

— Нужно еще немного выждать, потому что… Словом, объявилась женщина, которая утверждает, что она мать… ну, что ее сына похитили в Гермсдорфе. Я… Мы…— Манхардт совсем запутался и наконец замолчал.

Доктор Вебер элегантно закурил.

— Которая по счету? — спросил он, явно любуясь собой.

— Пока еще вторая. Но мне кажется, она говорит правду. Мы как раз послали за Грабовским — это тот кассир,— чтобы он просмотрел фотографии, которые принесла фрау Фойерхан. Ее фамилия Фойерхан…

— Садитесь, герр Манхардт!

— Премного благодарен, герр доктор!

Манхардт понемногу опомнился, и в нем все нарастала досада.

Ему всего нехватало — силы духа, денег, знаний. Как же он хотел сидеть дома на террасе, с «Любимыми, сужеными» Фонтане в руке.

«На перекрестке Курфюрстендамм и Курфюрстштрассе еще в середине семидесятых был большой сад, тянувшийся до самых полей…»

Да-а, память была одним из немногих его достоинств. Он, мелкий криминальный чиновник Ханс Юрген Манхардт, опоздал с появлением на свет на сто лет и еще выбрал не того отца. Читать и мечтать — вот это жизнь. Собственное существование ему казалось столь жалким, что, чтобы его вынести, приходилось перевоплощаться в других людей — неважно, выдумал их он или какой-нибудь писатель. Боже, с какими идеями он начинал, а теперь стал до мозга костей приспособленцем, обывателем с домом и машиной, служащим тем, кто время от времени подбрасывает ему несколько крошек с барского стола. И даже не смеет сказать то, что думает. Непрерывно приспосабливаться, делать вид, что уважаешь свободную и демократическую систему, власть и собственность. Граждане, берегите своих миллионеров! Надеюсь, ему удастся держать язык за зубами хотя бы до пенсии. Но до нее еще больше двадцати пяти лет. Как бы он был счастлив, не забей ему дед-левак голову революционной мутью! Это отметило его несмываемым клеймом. Ну и если быть честным, буржуазное общество ненавидит он прежде всего потому, что смог выбиться только в крохотные винтики, в мелкие чиновники, ненавидит его и притом выбрал профессию, которая заставляет рисковать всеми силами, а при надобности и жизнью, для ее укрепления. Теперь могущественный аппарат раскрутился, чтобы схватить человека, который украл девяносто тысяч марок — но тех, кто зарабатывает на обмане других десятки миллионов, никто никогда не поймает за руку, наоборот, они получают поздравления и награды. Да, парень ранил человека. Но многие из тех, на чьей совести сотни людей, сегодня уважаемые граждане и высокооплачиваемые руководители. И чему могут помочь эти глупые мысли мелкого чиновника Ханса Юргена Манхардта? Ничего на свете не изменится. Людей его уровня можно просто сменить, как сгоревшую лампочку.

— Женщина работает секретаршей в сенате, ей около шестидесяти. Сына зовут Гюнтер, Гюнтер Фойерхан. Она только что вернулась от сестры из Гамбурга. Сын не ночевал дома.

— Загулял где-то? Что говорит его подружка?

— Подружка? У него их полно. Но фрау Фойерхан утверждает, что обзвонила всех — и нигде ничего. Прочитав все газеты, она уверена, что похитили именно ее сына. Она так рыдает, что невозможно вынести.

— А есть у ее сына приятель по имени Томас?

— В том-то и дело! Зовут его Томас Шварц.

— Числится в картотеке?

— Нет.

— Если она говорит правду, парня срочно взять под наблюдение!

— Разумеется! — Манхардт горел рвением.— Посмотрите, она принесла три фотографии.

Оба склонились над письменным столом. На двух черно-белых Гюнтер Фойерхан был с матерью, судя по всему, на пляже в Ванзее, на третьей, цветной — с длинноногой блондинкой из недешевых. «Тип плейбоя,— подумал Манхардт.— Такие рекламируют лосьон после бритья, белье, сигарет и спортивных автомобилей. Романский тип. Брюнет, длинные баки, ямочка на подбородке. Ужасно несимпатичный. И теперь такого дурака я должен выручать за казенный счет. Не стань его, мир совсем не рухнет. Если женщина права, похищенный выглядит именно так».

— Вполне возможно,— заметил доктор Вебер.

— Ее сын часто бывал в Гермсдорфе. Он коммивояжер, много ездит по Берлину. Говорит, собирался заплатить за ее квартиру в Бранденбургском земельном банке. У нее только сын, муж погиб в сорок пятом. Не может им нахвалиться, сын даже оплатил ей поездку в Балтрум, где они с мужем когда-то провели медовый месяц.

— Интересно!

— Похоже, парень из летунов. Выучился на продавца промышленных товаров, потом продавал телевизоры, открыл закусочную, торговал подержанными автомобилями, потом электроодеялами и книгами, и так далее, и так далее. Теперь работает страховым агентом. Она хотела, чтобы он изучал химию, но, к сожалению, его выгнали из школы.

— За что? Соблазнил молоденькую учительницу?

— Нет, украл несколько старых автомобилей и раскатывал в них с подружками по Берлину.

— Судя по его внешности, при бедной матери ничего другого ему не оставалось.

— Так говорит и фрау Фойерхан. Она его просто обожает.

— Ну да, конечно, излияния матерей, души не чающих в своих детях, ужасно действуют на нервы. Послушайте, не пора вашему банковскому клерку уже быть здесь?

Манхардт взглянул на часы.

— Еще минут десять. В центральной конторе нам сказали, что теперь он работает за городом, в Ванзее.

— Так… Есть еще что-нибудь новенькое?

— Абсолютно ничего.

Манхардт поднял газету, лежавшую на письменном столе доктора Вебера.

— Прекрасные заголовки, верно? НАЛЕТЧИК ПОХИЩАЕТ СВИДЕТЕЛЯ… ОГРАБЛЕНИЕ БАНКА В ГЕРМСДОРФЕ: МОЛОДОЙ СОТРУДНИК БАНКА РАНЕН — СВИДЕТЕЛЬ ПОХИЩЕН… МАСКА ИЗ ЧУЛКА НЕ ПОМОГЛА — ПРИЯТЕЛЬ ОПОЗНАЛ ГРАБИТЕЛЯ. И радио, и телевидение только об этом случае и говорят.

— Поймать его мы сможем лишь тогда, когда поднимем на ноги весь Западный Берлин.

Манхардт едва не проворчал «Желаю удачи», но, к счастью, сумел проглотить свои слова.

— Прежде всего мы сосредоточились на рецидивистах, которые специализировались на банках, и ищем редкое имя Томас…

— Томи — Томас… Гм… Не может он быть англичанином или американцем?

— Едва ли. Грабитель говорил без всякого акцента…— Манхардт потеребил галстук.— Во всяком случае, сегодня нам хлопот хватило. Две женщины сразу заявили, что у них пропали мужья. И оба имели нечто общее с похищенным. Но одного нашли в кабаке в Германнсдорфе, в стельку пьяного, а другой лежал с сотрясением мозга в больнице Урбана. Несчастный случай, документов при нем не было. Потом мы прочесали все притоны, где обитают итальянцы, греки, испанцы и тому подобные — похищенный выглядел как-то по-южному. Но и там ничего не добились, никто не пропадал.

— Не стоило и ожидать, что сразу все получится,— доктор Вебер ободряюще усмехнулся.— О сером «фольксвагене» ничего не выяснили?

— Ничего. Его украли в Райникендорфе, потом одна из патрульных машин обнаружила его в Тегеле. Но никаких отпечатков пальцев, никаких следов — совершенно ничего.

— Un desint vires, tamen est laudanda voluntas,— усмехнулся доктор Вебер.— Если недостает сил, положись на свою волю. Овидий. Пойдемте, возможно, клерк из банка уже пришел.

Они вошли в комнату для допросов, где Кох пытался успокоить и отвлечь фрау Фойерхан. Она так увлеклась рассказом о памятных эпизодах своей жизни, что даже появление начальства ее не отвлекло.

— Однажды, когда ему было всего одиннадцать — вскоре после войны,— он забрал у меня из ящика сбережения. Старые райхсмарки, совсем немного, но для одинокой женщины это была куча денег. До сих пор не знаю, как он про них разнюхал. И знаете, что он с деньгами сделал? Разделил между одноклассниками. И сразу стал королем. А самое смешное, что я-то их сразу не хватилась. Но в один прекрасный день меня остановил на улице его приятель и пожаловался, что не получил ни пфеннига. Я вам скажу, мой Гюнтер был тогда тот еще цветочек!

Но когда ей представили доктора Вебера, она снова расплакалась.

— Он наверняка уже мертв, его давно застрелили…

— Успокойтесь, пожалуйста, фрау Фойерхан! — Манхардта злила собственная беспомощность. Вечно он теряется, когда Лили плачет… Женщины! — Мы его спасем, обещаю!

— Да как вы можете обещать…

— Могу, если говорю.

— Теперь я совсем одна на целом свете. Вначале муж, теперь сын…

— Но он наверняка еще жив, фрау Фойерхан! — Манхардт проклинал себя за неспособность выразить сочувствие и утешить какими-нибудь ласковыми словами. Он ничего не стоит, просто глупец и тупица. Кудахчет, как курица, а сам не в состоянии успокоить рыдающую женщину. Редко случалось ему чувствовать себя таким беспомощным.

В этот момент дежурный проводил в комнату перепуганного банковского кассира. Манхардт представил его доктору Веберу и потом попросил внимательно всмотреться в фотографии.

— Гм, благодарю…— Грабовский взял их в руки и долго поправлял очки.

— Ну? — нетерпеливо спросил Манхардт.

— Это он! — воскликнул Грабовский.— Чтоб мне провалиться, это он!

— Господи, нет, нет! — вскричала фрау Фойерхан.— Это неправда!

Манхардт едва успел ее подхватить.

7. Ханс Иоахим Томашевский

Томашевский просунул через решетку тарелку с голландским окороком и картонным пакетом молока. Фойерхан неуклюже повернулся на диване и уставился на скромную трапезу. Томашевский не собирался морить его голодом, но боялся, что внезапное увеличение расхода продуктов вызовет у кого-нибудь подозрения. Ведь весь город с горячечным рвением разыскивал похищенного в Гермсдорфе, и, если верить газетам, поток доносов уже обрушился на полицию.

Фойерхан все еще валялся на продавленном диване, когда-то красная обивка которого давно уже стала цвета запекшейся крови.

Ветчину он проглотил, словно уже несколько дней ничего не ел. Томашевского раздражало, как он чавкает.

Он сидел на табуретке перед запертыми решетчатыми дверьми, наблюдая за Фойерханом с любопытством естествоиспытателя, изучающего забавное животное, привычки которого стоит описать в научном журнале.

Фойерхан поставил тарелку на пол.

— Ну что, вкусно? — спросил Томашевский. У него было такое впечатление, что он проткнул бумажную стену. Что заставляло его заговорить с Фойерханом, ведь он знал, что после разговора еще тяжелее станет убить бывшего приятеля? «Или я с ним говорю, чтобы оттянуть неминуемый конец? Но придется…»

— Ну спасибо,— Фойерхан поднял глаза.— Уже известно, что похищен именно я?

— Похоже, нет.— Томашевский поигрывал концом провода, который торчал из беленой стены прямоугольного тамбура, изгибая его бессмысленными зигзагами. Если бы вернуть время вспять, если бы удалось все забыть! Почему это невозможно?

— Кассир из банка еще жив? — поинтересовался Фойерхан. Говорил он совершенно спокойно, словно о чем-то постороннем.

— Жив. Но состояние неважное…

Томашевский удивлялся, как равнодушно Фойерхан воспринимает приговор судьбы. Выглядело это так, словно у него в рукаве спрятан какой-то невероятный козырь. Что же он задумал? И как же мало изменился за эти три года!

Фойерхан встал и подошел к массивной решетке. Обеими руками оперся на прутья и воспаленными глазами взглянул сверху вниз на Томашевского. Выглядел он так мощно и грозно, что Томашевский инстинктивно полез в карман за «береттой».

— Долго еще будет тянуться эта комедия? — спросил Фойерхан.

— Не знаю…— Томашевский ощущал усталость и изнеможение. Он мечтал о сне, о долгом глубоком сне. Тут перед его глазами встала весьма соблазнительная картина. Он сидит в старомодном кресле-качалке, окруженный заботами вышколенных сестричек, с сентиментальным романом на коленях, временами понемногу его почитывая. Мир за свежевымытым окном его больше не интересует, он не должен решать никаких проблем, ими занимаются другие. Все осталось в подернутом дымкой воспоминаний прошлом. Страхи превратились в невинные воспоминания, те самые страхи, которые в его собственных глазах лишали его будущего.

— Деньги тебе понадобились для фирмы? — спросил Фойерхан.

Томашевский медленно кивнул. Тыканье его болезненно задело; он почувствовал, как давит на глазные яблоки, как всегда, когда он был растерян и обижен. Едва сдержался, чтобы не ответить: «Я больше не могу!» — и расплакаться. Вспомнил сцену из «Войны и мира»: разгромленная наполеоновская армия, застигнутая морозами, отступает на запад. И один за другим оборванные солдаты падают на снег в ожидании неминуемого конца, ибо смерть лучше, чем такие муки… Томашевский буквально чувствовал, как ему хочется кинуться в снег и ощутить краткий миг благословенного покоя.

— Сузанна знает? — спросил Фойерхан.

— Сузанна? — Томашевский хрипло рассмеялся.— Мы уже давно не живем вместе. Она переехала в Вильмерсдорф.

Ему понравилось, что Фойерхан любой ценой пытался поддерживать разговор, и вместе с тем расстроило упоминание Сузанны. Она была права: он слабак! Бездарный неудачник. Никогда так и не набрался сил взяться за что-то стоящее, всегда плыл по течению, надеясь, что все проблемы решатся сами.

— И что, по-твоему, будет дальше? — обвиняющим тоном спросил Фойерхан. Говорил, как начальник, выговаривающий подчиненному за небрежность.— Ты же не можешь меня тут держать до скончания века — в один прекрасный день все раскроется!

— А что мне делать? Отпустить тебя — значит сунуть голову в петлю. Ты тут же побежишь в ближайший полицейский участок и меня выдашь.

— Еще чего! Мне деньги нужны не меньше, чем тебе! Даже еще больше. У меня долгов больше, чем волос на голове. Больше тридцати тысяч — и с каждым месяцем все новые. Так что давай поделимся, и я даже не пикну. Ведь мы старые приятели!

Томашевский рассмеялся.

— На этот трюк я не куплюсь! Ты что, считаешь меня полным идиотом? Нет, милый мой! Когда все кончится, ты заявишь полиции, что сделал это все, только чтобы выбраться отсюда.

Фойерхан застонал.

— За тридцать тысяч я готов молчать о чем угодно.

Томашевский задумался. «Фойерхан говорит дело. Вполне правдоподобно, что у него такие долги — он всегда жил как вертопрах. С другой стороны, тогда он всю жизнь будет держать меня в руках и шантажировать до бесконечности…»

Так он и сказал.

— Это бессмыслица,— протестовал Фойерхан.— Ведь ты точно так же держал бы в руках меня!

Томашевский продолжал колебаться. Уже в школе Фойерхан пользовался репутацией великого хитреца. Он был большим приспособленцем и всегда присоединялся к тому, кто предлагал более выгодные условия.

— Раз ты меня уже подвел,— отрезал Томашевский, избегая смотреть Фойерхану в лицо. И не без причины.— Тогда, когда я на школьной экскурсии прилепил доктору Нойману на объектив кусок пленки.

— Ах, это! — Фойерхан проглотил слюну.— То было совсем другое дело. Нельзя и сравнивать. Тогда у меня просто так сорвалось… И все это сплетни!

Томашевский взвешивал плюсы и минусы предложения Фойерхана. Если его отпустить, тут же исчезнут все заботы. И деньги есть, чтобы заставить его молчать. Но если банковский клерк умрет, он неизбежно будет обречен на милость и немилость Фойерхана. Сомнения все крепли, и он поделился ими с пленником.

— Кассир не умрет! — убежденно заявил Фойерхан.— А если бы и да — я тебя поддержу. Да я сделаю для тебя все, что захочешь… Я…

Томашевский уже не слушал.

— Кроме того, не забывай о полиции. Следствие идет полным ходом. Неминуемо выяснится, кого похитили. И если ты вновь появишься на сцене, тебе допросят и узнают, где ты все это время был.

Фойерхану понадобилось несколько секунд, прежде чем он нашел контрдоводы и сам увидел, насколько они слабы.

— Могу сказать, что я все ночи шлялся по барам.

— Спросят про имена, время и свидетелей.

— Клаудия подтвердит, что я во время налета и потом всю ночь был у нее. Если пообещаю, что через две недели мы поженимся, сделает все, что угодно. А если я в полиции заявлю, что ни о каком ограблении не слышал…

— А если тебя опознает кассир?

— Это ошибка!

— Нет! — Томашевский снисходительно усмехнулся.— Я не хочу тебя убивать, Бог мне свидетель. Но если тебе не придет в голову ничего получше, придется.

Он вновь почувствовал себя на коне. Верил, что предоставил Фойерхану достойный шанс, и ему полегчало. Он был готов его немедленно отпустить, если тот придумает приличный вариант, если появится возможность уладить проблему гуманно, он рад будет ею воспользоваться.

— Ничего лучше тебе в голову не приходит? Иногда у тебя столько идей…

— Купи мне фальшивый паспорт, и я обещаю покинуть Германию.

— Не будь смешон! Мне нужны гарантии — надежные гарантии, что ты меня не выдашь.

Тогда Фойерхан попробовал зайти с другой стороны.

— Что тебе даст моя смерть? Что будешь делать с трупом? От него придется избавиться — а вдруг тело найдут? Тебя могут заметить, еще когда ты будешь его прятать!

— Я могу закопать его здесь, в погребе…

— А сможешь ты жить рядом с ним? На это у тебя не хватит нервов. Слабо!

— Это моя забота.— Чем слабее виделся выход, тем спокойнее и выдержаннее был Томашевский. Он сам не понимал этого. Не понимал самого себя. «Я не могу рассчитывать даже на свою трусость»,— горько подумал он.

Фойерхан заходил по камере. Томашевскому казалось, что он видит, как лихорадочно работает его мозг. Пиджак он бросил на диван и расхаживал в одной рубашке. Но все еще не распустил галстук.

— Еще кое-что,— вновь начал Фойерхан.— Люди будут спрашивать, где ты взял столько денег.

— Эта проблема решена.— Томашевского бесило, что диалог их тянется так спокойно и обыденно. Вовсе не чувствовалось, что он победитель, хозяин положения, что в его руках жизнь и смерть пленника. Ах, как он ненавидел Фойерхана, который не собирался покоряться! Возможно, все пошло бы иначе, если бы тот просил пощады, молил и жаловался на судьбу. Почему же он такой гордый и неподатливый? Черт, ведь это не в ресторане спорить с заказчиком о поставке мебели для кабинета!

— И что ты скажешь? — спросил Фойерхан с недоверчивой ухмылкой.

— Я бы не связывался с этим, не одолжи мне дядя сорок тысяч марок,— гордо пояснил Томашевский.— Я подделал договор, и мои люди теперь думают, что он ссудил мне сто тридцать тысяч.

Казалось, Фойерхана это разочаровало.

— Ну да?

— Видишь, я не так глуп, как ты думаешь!

— Но если полиция установит, что меня взяли в заложники,— заметил Фойерхан,— она займется и моими знакомыми.

— Разумеется. Но мы не виделись больше десяти лет.

— Все равно тебя найдут. А потом и меня — в этом подвале.

— Но тебя не…

Фойерхан не дал договорить:

— Ну а если меня тут не будет, против тебя не будет никаких улик.

— Ты прав,— признал Томашевский.— Но их не будет и, если я избавлюсь от трупа.

— Найдут следы крови!

— Ну да!

— Как ты меня застрелишь, чтобы кровь не…

— Перестань! — Томашевскому становилось все яснее, что если он хочет уцелеть, другого выхода не остается и Фойерхана придется пристрелить. Но это невозможно. Так нельзя! Это не должно случиться! Весь этот разговор — лишь кошмарный сон тревожной ночью… Телеспектакль… Достаточно нажать на кнопку, чтобы кошмар исчез.

Глубоко разочарованный, он подпер голову руками. При таком разговоре, когда речь идет о чрезвычайных вещах, человек вправе ожидать глубоких соображений или, по крайней мере, отточенного диалога; но все получалось поверхностно и обыденно. Это волнует даже меньше, чем удачная сделка, скажем, продажа двухсот встроенных шкафов жилищному кооперативу. Жизнь становилась все банальнее, даже в таких исключительных ситуациях, и огонь, который должен был его возродить, даже не вспыхнул.

И тут он вдруг услышал, как наверху кто-то пытается открыть входные двери.

Оба умолкли. Потом Фойерхан отреагировал первым.

— Помогите! — закричал он во всю мощь.— На помощь! Меня похитили! Я — Фойерхан! Помогите! Здесь Фойерхан… Ограбление банка… Меня похитили! Сюда, скорее!

«Стреляй! — в панике подумал Томашевский.— Ты должен выстрелить!» Вскочив, рванул из кармана «беретту», прицелился…

Фойерхан метнулся в дальний конец камеры, не переставая кричать.

«Идиот! — мелькнуло у Томашевского в голове.— Выстрел-то будет еще слышнее, чем крик… Скорее вон отсюда! Двери в подвал ведь звуконепроницаемы…»

Одним прыжком он взлетел по ступеням и захлопнул толстые, обитые металлом двери. И сразу воцарилась мертвая тишина. Теперь Фойерхан может орать, сколько угодно. Томашевский, едва переводя дух, прислушался.

— Эй, герр Томашевский! — долетел до него скрипучий женский голос.— Откройте наконец!

Холодный пот покрыл его тонкой ледяной пленкой. Это была экономка фрау Пошман. Давно перешагнувшая за шестьдесят, упрямая, язвительная, зловредная и мстительная старуха, которой он всегда боялся.

Что-нибудь слышала? Догадалась, что это были за крики? Естественно, она ведь обожает криминальные истории. Д бункер в погребе, от которого у нее не было ключей, всегда возбуждал ее буйную фантазию.

«Боже,— подумал Томашевский,— что же делать? Помоги, Господи… Не могу же я застрелить и ее… Я даже в Фойерхана выстрелить не смею. Потом ее придет искать муж — и скоро у меня в подвале будет сидеть толпа народу…»

Фрау Пошман все сильнее ломилась в дверь. Он вспомнил, что надел цепочку.

Сердце его стучало неравномерно и болезненно. В голове метались беспорядочные обрывки мыслей. «Это уж слишком. Я не выдержу…» Наконец он сдвинулся с места. Если не открыть, фрау Пошман помчится в полицию. Нужно ей помешать.

Он медленно поднялся по лестнице, едва передвигая ноги.

— Я уже думала, что вы повесились! — встретила его фрау Пошман и довольно расхохоталась своей шутке.

Томашевский попытался усмехнуться и прочитать по ее лицу, что она думает. Но, как всегда, видел только любопытные темно-карие глазки.

— Как дела? — спросила она, извлекая из потертой сумки всякий хлам для уборки: тряпки, губки и моющую пасту.— Есть что новенького?

— Нет. А у вас?

— Да ничего… Уже вернулись из конторы?

— Ну да.

— Тогда мне не мешайте.

Когда фрау Пошман принялась за уборку, Томашевский проскользнул в кабинет, чтобы оформить заказ большой строительной компании. Она заказала двести встроенных шкафов — роскошная сделка! Едва корабль выходит в море, как в сети попадают крупные рыбины. «Большому кораблю — большое плавание»,— подумал он.

Но как ни старался, сосредоточиться не мог. Фойерхан и Ваххольц, Ваххольц и Фойерхан — их лица представали перед ним, куда бы ни взглянул. Сохранит ли он жизнь одному, если вернет свободу другому?

Бессмыслица, абсурд!

Если бы он мог с кем-нибудь поговорить! Если бы напротив сидел добрый друг, которому все можно рассказать и который подскажет, что делать…

«Господи,— подумал он,— когда же это кончится?»

Вскочив, кинулся в кухню за пивом. Пиво успокаивает нервы. Но едва открыл холодильник и взял бутылку, заговорила фрау Пошман:

— Куда девалась синяя тарелка?

Томашевский вздрогнул, бутылка выскользнула из рук и покатилась по полу, хотя и не разбилась.

— Синяя? Это которая? — промямлил он.

— Ну десертная… с синей кобальтовой росписью! Еще вчера стояла здесь!

— Ах эта! Я ее разбил.

Томашевский попытался выскользнуть из кухни. Она его подозревает? Что она задумала? Если сообразит, что тарелка в подвале у Фойерхана… Опершись о стену, он прислушался. В темном коридоре пищал комар. Сел ему на руку, и он его прихлопнул. Господи, что же дальше? Все и вся его преследует. Началась большая погоня… Или все не так? И он запугивает сам себя? Господи, Хайо, опомнись! Если ты выдержишь, все будет хорошо…

Черным ходом он вышел в сад. Тут он был в безопасности. Цветы благоухали, как всегда, как каждый божий день. Почему в нем произошел такой надлом? Почему все не осталось по-старому? Десять лет жизни он отдал бы за то, чтобы передвинуть назад стрелки на эти роковые восемьдесят часов. Сколько лет ему дадут? От имени народа выношу приговор… И перед ним предстал зал заседаний. Он чувствовал дыхание публики, видел лица председателя, присяжных, прокурора, затылок адвоката, мигал от вспышек фоторепортеров…

Что бы он ни делал, все кончится этим.

Все равно, еще есть время. Нужно его использовать. Помоги себе сам, дружище, и пусть Бог тебе поможет!

Подняв охапку жухлой травы, отнес ее на свалку, чтобы фрау Пошман не удивилась, что не видит осколков синей тарелки.

Нет, свой путь он пройдет до конца. В душе он видел себя трагическим героем, и ему это придавало новых сил. «Я поступаю так, как считаю нужным. Я вырвался из своего убогого существования и слабости, наконец я воспрянул духом, поднялся над убогой массой. Наконец стану тем, кем хочу…»

Когда он вернулся в кабинет, чтобы назло Фойерхану и Ваххольцу продолжать работу над крупным заказом, фрау Пошман куда-то звонила. Увидев его, она явно вздрогнула.

8. Комиссар Манхардт

Дело шло к вечеру, и людей Манхардта постепенно охватывало отчаяние. Им до сих пор не удалось найти среди знакомых и друзей Фойерхана человека по имени Томас Шварц. И притом фрау Фойерхан уверяла их, что этот Томас Шварц — один из ближайших приятелей сына.

Даже вахмистр Кох, всегда сиявший, как осчастливленное дитя под елкой, кисло жаловался:

— Черт побери, я побывал у всех его девиц — Гизелы, Анти, Клаудии и Барбары — и ни одна никогда не слышала ни о каком Томасе Шварце. Господи, ну и бабы, скажу я вам! Едва не оторвали мне все пуговки на брюках. Да, у Фойерхана есть вкус… И долги тоже!

— Еще что-нибудь выяснили? — зевая, спросил Манхардт.

— Ничего. Фойерхан, судя по всему, гуляка, но с добрым сердцем. Золотая душа, которой все прощается. Разыгрывает плейбоя, богему. Затхлое мещанское окружение его не устраивает, но, безусловно, он не принадлежит ни к какой оппозиции. Не курит, но изрядно пьет. В июне был в Сен-Тропезе, в июле, кажется, в Тунисе. Работа? То тут, то там, но нигде долго не задерживается. Анти утверждает, что время от времени он обслуживает и богатых вдов, чтобы поправить финансовое положение. Да, пока не забыл: Клаудия знала, что он собирался в Гермсдорф.— Кох замолчал и налил бокал лимонада.

Манхардт чертил карандашом в блокноте схему железнодорожных линий. «Нужно бы купить модель железной дороги»,— решил он и зажмурился. Профессия его — дерьмо. Просто невозможное. Когда не находили виновного, он злился на себя и на весь мир. Но когда ловили, ему становилось жаль беднягу, он начинал сомневаться в правоте общества и его законов. Ну как он мог выбрать такую стезю!… Он просто не решился противостоять отцовской воле. Хотел было поступить в большой электротехнический концерн, но там ему сказали: «Нам нужен человек целиком!» — и это вызвало в нем первобытный ужас.

Он ни за что не мог себе представить профессию, которой стоило бы посвятить всю жизнь без остатка. И в результате стал полицейским чиновником; ему казалось, что так он обеспечит себе и спокойную работу, и свободное время. Ведь у него хватало увлечений: шахматы и модели железных дорог, легкая атлетика и футбол, южноамериканские романы и живопись Миро. А теперь? Каждый день сверхурочная работа, и главным образом по ночам. И хотя вел он себя явно незаинтересованно, вяло и просто не слишком умно, из года в год поднимался все выше — до должности криминального комиссара. Разумеется, среди слепых и одноглазый король, а кто из гениев пойдет в полицию? Ну и вот… Оставалось ему только утешение, что, по крайней мере, заработка хватает, чтобы прокормить жену и детей. Но что с того, что Элка и Минни подрастают? Лет через десять-пятнадцать будут корпеть за письменными столами над столь же идиотской работой…

Отвратительный трезвон черного телефона вырвал его из задумчивости.

— Побудка! — воскликнул Кох.

Манхардт подтянул телефон, поднял трубку и устало отозвался.

— Это Маргарет Фойерхан. Простите, что беспокою, но… Я хотела поскорее сообщить вам, что приятеля моего сына зовут не Шварц, а Швандт, понимаете? Томас Швандт. Я только что нашла его открытку из Ниццы. Мне очень жаль, что…

— Мне тоже,— холодно буркнул Манхардт.— Надеюсь, ваш сын не заплатит за эту ошибку жизнью!

— Боже, герр комиссар! Нельзя же… Вы не можете…

— Сделаем все, что в наших силах, фрау Фойерхан,— сказал Манхардт. Потом с иронией добавил: — А если вам что еще придет в голову, звоните нам, ладно?

— Ну разумеется! Но и вы мне сразу позвоните, если…

— Непременно. До свидания, фрау Фойерхан.— Манхардт повесил трубку и покачал головой. Его люди работали даром свыше пяти часов… В приступе ярости он схватил дырокол и швырнул его в корзину.— Корова чертова! Парня зовут Швандт, а не Шварц. Томас Швандт!

— Посмотрим, повезет ли нам с ним больше…— Кох вышел, чтобы покопаться в картотеке.

Манхардт встал и несколько раз вздохнул поглубже. Невозможно! Вечно он выходит из себя и теряет контроль. И притом вечно утверждает, что история его не волнует. Но больше всего его раздражало то, что типов вроде Фойерхана он просто ненавидел. Недаром вырос в чиновничьей среде, где его двадцать лет приучали к определенным нормам. При мысли о Фойерхане у него словно что-то включалось в голове. Сексуальный маньяк, бабник, плейбой, жи-голо… Такой вот тип когда-то отбил у него невесту. А теперь ему предстоит почетная обязанность спасать его. Ну что же, герр Манхардт, такова жизнь!

— Послушай, есть! — ворвался сияющий Кох, размахивая листком из картотеки.

— Радость, прекрасная радость Господня…— промурлыкал Манхардт.

— Томас Швандт, родился второго октября 1938 года в Берлине, шофер по профессии, два ареста: угон автомобиля и ограбление бензоколонки. Живет… гм… Берлин — Бритц, Буковская набережная, кооператив «Золотой дождь». Ну что скажешь?

— Слишком красиво, чтобы быть правдой! И ни одна из приятельниц Фойерхана не знала о Томасе Швандте?

— Но я их спрашивал про Тома Шварца. Попробовать еще раз? — У Коха загорелись глаза.

— Тебя только пошли! Поедем лучше посмотрим на герра Швандта. Звони в гараж, я пошел вниз.

Через пару минут они уже сидели в машине и пробирались сквозь путаницу узких улочек. В эти часы город был миролюбив и идилличен. Парочки, тесно обнимаясь или держась за руки, направлялись в парк, сентиментальные вдовушки прогуливались с собачками, на балконах сидели солидные супружеские пары, в открытых окнах светились экраны телевизоров, в кафе у буфетных стоек собирались первые жаждущие клиенты.

— Ветряная мельница,— показал Кох.— Мы почти на месте.

Машина притормозила и через минуту остановилась перед садоводческим кооперативом «Золотой дождь». Потянуло сыростью — всюду работали поливальные машины. Пахло свежескошенной травой, мокрой землей, садовым варом, краской и почему-то — подгоревшим ужином. Перед многочисленными беседками покачивались пестрые фонари. Откуда-то донесся звонкий смех, звяканье бокалов, музыка из транзисторов.

— Пивная напротив,— заметил Манхардт, когда они шли по пыльной дорожке.— Спросим у бармена, где домик Швандта.

— Так лучше всего,— согласился Кох.

Они перешли бетонную танцевальную площадку и оказались у черного хода приземистой деревянной постройки. Узкие двери были открыты настежь, и через них они заметили бармена, восседавшего далеко в глубине за стойкой.

— Привет, шеф! — окликнул его Манхардт.— Не могли бы вы подсказать, где найти герра Швандта?

— Разумеется!

— Так где же?

— Сидит у меня в саду! — Неуклюжий толстяк бармен крикнул в распахнутые парадные двери: — Томи, иди сюда, с тобой хотят поговорить!

— Спасибо,— поблагодарил Манхардт.

Он уже хотел идти навстречу Швандту, когда в дверях появился молодой человек атлетического сложения. У него были очень длинные волосы, светлые джинсы и ярко-красная махровая рубашка. Лицо его напоминало — по крайней мере при таком освещении — череп: сильно выступавшие лицевые кости и впалые щеки.

По жестикуляции дежурного, который явно хотел представить им гостя, следователи решили, что перед ними Швандт.

Но едва их завидев, Швандт метнулся в сторону, смахнул несколько садовых стульев и исчез во тьме.

Манхардт с Кохом пустились за ним. Поведению Швандта было только одно объяснение: это их человек! Но у них была неважная стартовая позиция, поскольку прежде следовало миновать длинный зал пивной.

В свете неоновой рекламы они видели, как Швандт одним прыжком перемахнул дощатую изгородь и пустился наутек через густой сад, явно собираясь выбраться на Буковую набережную. Видимо, там он оставил машину.

— Криминальная полиция! Стоять! Стой, стрелять буду! — взревел Манхардт.

В этот момент Кох вскрикнул и растянулся. Споткнувшись о косилку, он вывихнул левую лодыжку.

Манхардт мчался дальше. Все происходящее казалось ему просто смешным. Взрослые мужики играют в казаков-разбойников. Почему этот идиот не останавливается? С неохотой вытащил он свое служебное оружие и сделал два предупредительных выстрела.

Швандт их игнорировал.

— А, чтоб тебя!…— буркнул Манхардт, огибая кусты шиповника, которые разглядел в последнюю минуту.

Повсюду изгороди, колючие кусты роз, перекопанная земля, бассейны, деревья, шезлонги и лежаки. Женщины и дети с криками разбегались, мужчины орали: «Держи его!»

Успев разорвать правую штанину и истекая кровью из многочисленных порезов и ссадин по всему лицу, он решил наконец прекратить погоню. Несмотря на все его усилия, Швандт отрывался от него все больше и больше. Тот явно знал тут все тропы.

Откуда-то донесся голос Коха:

— Я позвонил в центральную, они оцепят весь район.

— К тому времени он бог весть где будет,— буркнул Манхардт. Потом обратился к молодой женщине с ребенком.— Скажите, где, собственно, живет Швандт?

— Здесь, в красном домике с шиферной крышей, прямо рядом с нами.

Манхардт продрался через густые кусты крыжовника, перелез через кучу компоста, потом перепрыгнул низкую проволочную изгородь. Какой-то садовод отсоединил колпак фонаря и светил теперь на домик Швандта.

— Справа на столбе выключатель! — крикнул кто-то.

Под карнизом Манхардт нащупал выключатель. Загорелась голая лампочка.

Двери не были заперты, потому он без колебаний распахнул их и сразу же отскочил в сторону, держа оружие наготове.

Ничего.

Войдя внутрь, Манхардт с первого же взгляда убедился, что там никого не прячут. И вряд ли Швандт мог закопать там труп.

Манхардт спрятал пистолет и ощутил какое-то странное злорадное облегчение, с которым не мог справиться. Он желал Фойерхану как следует помучиться… Если тот еще жив. Он ненавидел похищенного, хотя с ним никогда не встречался. И ненавидел не потому, что не переносил подобных типов, но — как прекрасно понимал — из зависти. Завидовал исключительной удаче Фойерхана: его имя появилось в заголовках всех газет, его судьбой интересовались миллионы…

Понурив голову, злой на самого себя, шагал он к выходу, чтобы найти Коха. Весь был как побитый, и это ему не нравилось.

9. Гюнтер Фойерхан

На несколько минут его охватила упоительная эйфория. Он даже начал было отплясывать твист, мурлыча старый шлягер и громко щелкая пальцами. Когда весь лоб покрылся потом, почувствовал вдруг, как устал, застонал и рухнул на топчан.

Который может быть час? Три утра? Или уже полдень? Двенадцать часов… В голове его зазвучала мелодия из фильма «В самый полдень». Как там было… Do not forsake me now and ever… или что-то в этом духе. Он не знал толком английского. Но и этого хватило, чтобы заполучить Мэгги. Лето 1968-го, Лондон. Все испытанное ими они тогда вычеркивали из списка. Существуют ли еще на свете Лондон, Нью-Йорк, Москва или Париж? Мать говаривала: верю только тому, что вижу собственными глазами.

«Боже мой, но как убить время? Как избавиться от мучительных мыслей?» Он попытался вспомнить стихи, которые учил когда-то: «В потоке тел и песен собирается на Коринфе народ…» Коринф или Каринф? Правильно ли он Произносит? «К тирану Дионису Дамон с копьем отважно подобрался, но его взяли в путы стражники. Что он хотел — тарам, тарам,— несчастный храбрец…» Конец. Стихи никогда не были его сильной стороной. Вот рецепты коктейлей — совсем другое дело. Но стихи…

Будь у него хоть радио… Но Томи и просить бесполезно — он никогда не доверял технике. «Испугается, что переделаю приемник в передатчик и стану передавать мольбы о помощи. А вдруг это удастся? Помню, в каком-то фильме… Ведь в космических кораблях могут поймать самый слабый сигнал… Как, собственно, передается SOS? Верно, три точки — три тире — три точки. Полцарства за передатчик! Нет, целое царство! Ах, все это глупости! Нет, нужно радио — чтобы слушать музыку… Ну хорошо, и новости. Но прежде всего отвлечься и ни о чем не думать».

Фойерхан был ярко выраженным сибаритом и всю жизнь старался как можно скорее и проще получить наслаждение. Он был счастлив лишь тогда, когда сильное возбуждение обостряло все его чувства. Когда другие спешили за успокоительным к специалисту, он чувствовал себя в своей тарелке. А теперь этот погреб! Запах истлевшего дерева, пыль, сырость грязно-белых стен, пронзительный холодный свет, полная тишина… Нет, что за муки!

Он думал о русоволосой Клаудии, о ее рубенсовском теле. Когда она лежала сверху… Его утешило, что при одной этой мысли член натянул штаны. Эта реакция вдруг наполнила его верой в свои силы. Он лег на бок, закрыл глаза и разогрел кончики пальцев. Наконец перед глазами возникли картины, которых он так жаждал. Клаудия в короткой клетчатой шотландской юбке. Он целовал все выше ее мягкие бедра. Потом сорвал тонкие трусики, задрал юбку и взял ее. Он долго сопел, очень долго, уже хотел отказаться от этой затеи — и тут напряжение сразу спало. Тяжело Дыша, весь залитый потом, он чувствовал, как содрогается Все тело. Возможно, это в последний раз… Он поспешно отогнал непрошеную мысль, перевернулся на спину и отдался медленно спадавшему упоению. Он был удовлетворен, его охватила блаженная истома.

Лежал он так не меньше получаса. Потом стало противно от неприятной сырости и пронзительного запаха, который от него исходил, и он поднялся. Сразу стало мерзко. Его бил озноб. Он был ужасно грустен, задумчив и растерян. В душе он видел песочные часы рядом с источником радостей и наслаждений.

В часах пересыпался песок, он сидит тут и не может попасть к источнику. Потерянное время, безвозвратно потерянные часы. Он видел себя в гробу, заживо погребенного, давно уже мертвого. Боже, что за идиоты там наверху! Давно должны были его отсюда выпустить. Или на нем уже поставили крест?

Фойерхан ощущал непреодолимую подавленность, но страха смерти не испытывал. Он был молод, честен и жизнелюбив, не мог даже представить смерть, а уж тем более свою собственную. Умирают другие; человек читает об этом в газетах, но его самого это не касается. Его даже немного расстроило, что он не боится, казалось, это входит в условия роли, которую он сейчас играет. Это было просто его обязанностью перед миллионами людей, которые за него переживали; у них было на это право. Их сочувствие требовало взаимности. И как он после освобождения станет рассказывать репортерам свою волнующую историю, если даже не испытывает страха?

Голая лампочка под потолком вдруг погасла.

Фойерхан встал, приковылял к дверям, нашел их и тряхнул решетку.

— Томи! Господи, включи свет!

Сердце его, казалось, вот-вот разорвется, пот полил градом, лицо свело судорогой. Он кричал, визжал, ревел и сыпал проклятиями.

«Я заживо похоронен,— мелькало в мозгу,— там снаружи что-то произошло… Катастрофа… Дом горит… Меня засыпало! Помогите! Полиция! Томи!»

Вот теперь он испытывал настоящий страх.

Он изо всех сил впился в крепкую решетку, так что заболели все мышцы. Он задыхался. Потом ноги подломились, и он рухнул на пол. И остался лежать, обессиленный, чувствуя, как по левой щеке течет кровь. Стеная, стал молиться. «Господи, если я выйду отсюда, стану другим человеком… Стану хорошим… Буду ухаживать за больными, заботиться о стариках, женюсь на Клаудии и буду любить детей, часть своих доходов пожертвую на голодающих, сделаю все что угодно! Но только помоги мне!»

Его охватывали безумные фантазии. Он уже буквально ощущал, как Томашевский достает баллон с ядовитым газом и по красному шлангу пускает его в подвал. Нет, он затопит подвал водой. Прямо перед дверью проходит труба. Достаточно ослабить один стык… И пройдут часы, пока вода вытеснит последний пузырек воздуха. «Что же я такого натворил, что меня тут… Господи Боже, за что?»

Теперь он мог представить собственную смерть.

Но ничего не случилось. Повсюду было тихо. Он слышал только стук собственного сердца и хриплое дыхание. Воняло спермой, пылью и фекалиями. Он кое-как поднялся, нащупал дорогу к дивану и снова рухнул на него. Будь у него хотя бы спички… Забыл попросить Томашевского. И сигареты тоже. Или тот хочет его сломить? Свинья! Чертова свинья!

Непонятно: по улицам ходят тысячи людей, и для любого из них этот день похож на все прочие. Жизнь их идет как всегда, гармонично и планомерно. Поезда метро точно по расписанию отходят от конечных станций. В Темпельгофе взлетают самолеты и уходят на запад, автобусы тормозят на красный свет и гиды щебечут: «Пожалуйста, проходите! Наверху есть еще два свободных места. Еще кто-нибудь не вернулся? Вы случайно не в зоопарк, герр водитель? Случайно да? Тогда вперед!» Почему мир не остановится, если ему суждено умереть? Ведь он существует лишь потому, что я о нем думаю!

Устало и обиженно он прижал пылающее лицо к грубой обивке топчана. Острый запах пота и мочи заставил тут же отвернуться. Чувствовал себя грязным, оборванным, зачуханным и опустошенным, как бродяга. «Господи, что со мной делается!» — подумал он.

Потом провалился в болезненную полудрему. Он бежал через замок, полный всяких закоулков, блуждал в лабиринте коридоров и хотел кричать, но не мог издать ни звука. Он бежал и бежал, но двери от него все удалялись. Наконец ему удалось ухватиться за ручку и, задыхаясь, распахнуть богато украшенные двустворчатые двери. Взор его блуждал по огромному зеркальному залу. Вот те на! В правом углу стоял скелет. У него на глазах голый череп оделся жилами, мясом и кожей. И на него уставилось собственное лицо… Вскочив, он выкричал свой неописуемый страх во тьму.

И в этот миг вспыхнул свет.

Дикая радость прогнала страшный образ. Он не ослеп, он все еще видит — и слава Богу! Со светом вернулась надежда. Он встал и сделал несколько шагов.

С той стороны кто-то повернул ключ, и стальные двери распахнулись. «Палач явился»,— мелькнуло у него в мозгу. И вопреки собственной воле он отступил от решетки.

«Ну и жирная свинья,— подумал он, когда Томашевский с тарелкой в руке вошел в тамбур.— Мог бы — просто задушил бы его, своими руками задушил. Я никогда ведь ничего ему не сделал… А он постарел. И плохо выглядит. Опустошенное лицо. Наверное, много пьет. Всего тридцать пять — и второй подбородок… Как-то я никогда не замечал, что маленькие бесцветные глазки так близко посажены друг к другу. Просто свиные глазки. Он смахивает на евнуха. Нет, скорее на мясника. Ему явно доставляло бы удовольствие вонзать нож в живое мясо. А это множество перстней… Просто отвратительно! Волосы с перхотью прилипли к жирной коже головы — какая мерзость… И он был моим приятелем?!»

— Ты взялся наконец за ум? — Фойерхан шагнул к решетке.

Томашевский правой рукой протолкнул декоративный платочек поглубже в карман темно-синего костюма. В левой он держал небольшой поднос с тарелкой гренок, открытой банкой крабов, чашкой дымящегося кофе и большим бокалом чистой воды. Рядом со всем этим лежал пластмассовый футлярчик.

— Снотворное,— пояснил Томашевский.

— Спасибо, я и так сплю без проблем.

— Я хочу дать тебе шанс.

— Хочешь мне…— Снова проснулась надежда.

— Шанс самому покончить с собой.

— Ах так…— Фойерхан побледнел. Его едва не вырвало. Пришлось схватиться за решетку.

— Скоро тут станет совсем темно…— Голос Томашевского звучал слабо и жалобно, казалось, у него увлажнились глаза.

Фойерхан это прекрасно видел. «Несчастный палач»,— подумал он. Он сам был в безнадежной ситуации, но очевидная слабость Томашевского заставляла горячечно искать выход. Такой жалкий противник — с ним он уж как-нибудь справится! Мать говаривала: «Сила воли всегда поможет».

Мать! Да, вот спасительная идея! В нем сразу все воспряло. Если он верно отгадал настроение Томашевского, это нужно использовать. Ему стоило немалого труда сдержать возбуждение.

— Я это сделаю,— сказал он.— Очень скоро… Но позволь мне перед этим написать несколько строк матери.

— Гм…— Томашевский колебался.— Но я все прочитаю. И не пытайся написать, что…

— Конечно нет. Всего несколько строк. Что я жив… — И в тот же миг он сообразил, как неудачно выразился.

— Ну ладно…

Получилось!

Томашевский поставил поднос на пол. Потом вырвал два листка из блокнота и вместе с шариковой ручкой подал через решетку Фойерхану.

— Спасибо.

Фойерхан сел на диван и приготовился писать. Томашевский подал ему сероватый, немного мятый конверт, который обнаружил в нагрудном кармане. Фойерхан несколько секунд размышлял, потом начал строчить. Столь неожиданно проснувшаяся надежда едва не лишила его чувств, и он с трудом смог сосредоточиться: слишком радовался, что ему в голову пришел столь гениальный ход. ЛЕСТЬ СПАСЛА ЕМУ ЖИЗНЬ,— будут писать газеты.— ПОХИЩЕННЫЙ ИЗ ГЕРМСДОРФА ЗАСЛУЖИЛ НАГРАДУ. СПАСИТЕЛЬНАЯ ИДЕЯ В ПОСЛЕДНИЙ МИГ… Перо летало по бумаге. Чтобы было удобно писать, он положил ее на подошву правого ботинка.

План был совсем прост. Некоторые буквы он особо выделил, сильнее нажимая или, словно случайно, еще раз обведя их ручкой. Прочитанные подряд, они образовывали адрес его нынешней тюрьмы: Бенедиктинштрассе, 110. Одно он знал точно: едва листок в конверте попадет в руки матери, об этом узнают в полиции и внимательнейшим образом все изучат. Там сразу же поймут, о чем идет речь. Если так, он будет спасен. Помоги себе, человек, и Бог тебе поможет!

Томашевский молча, с застывшим лицом наблюдал за ним. Наконец все было готово. Напрягая глаза, он еще раз пробежался по строчкам. Это его последний шанс, ошибка может означать смерть. Но он уже не мог сосредоточиться, в голове все плыло. И вновь пытался найти в переплетавшейся путанице строк разумную систему.

Милая мама!

Без тебя мне тоскливо, но я все еще жив, и учитывая обстоятельства, чувствую себя относительно хорошо. Надеюсь увидеть тебя здоровой и бодрой. Надейся и ты! Не нужно за меня бояться, скоро все будет в порядке. К счастью, ничего страшного не случилось, и я здоров, как бык. Спасибо за все, что ты для меня сделала. Обнимаю, целую.

Твой сын Гюнтер.

Фойерхан трясущейся рукой написал еще имя матери и адрес на конверте. Потом положил в него оба листка и подал Томашевскому.

Затаив дыхание, следил он, как Томашевский разглядывает листки. Кровь шумела в ушах.

Томашевский уже собирался сунуть листки в конверт, как вдруг замер. Потом еще раз просмотрел текст.

— Неплохо придумано,— рассмеялся он.— Но тебе не повезло, милый мой! — И разорвал оба листка.

Фойерхан был потрясен. Ему казалось, что он падает в кратер вулкана, который снова извергнет его распадающимся раскаленным шаром. Его охватили ненависть, злость и смертельный страх. Издав звериный вопль, он кинулся на решетку, ударившись об нее всем телом. Боль только разъярила его еще больше. Обе руки, как змеи, проскользнули сквозь прутья и схватили Томашевского за левое предплечье. Томашевский ногами уперся в решетку и откинулся назад, но напрасно: Фойерхан сантиметр за сантиметром втягивал его руку к себе в камеру.

— Пусти меня! — кричал Томашевский.— Пусти! — Жилы его напряглись, свободной рукой он пытался оторвать пальцы Фойерхана.

Тот продолжал тянуть изо всех сил. «Если смогу втащить сюда всю его руку, я спасен,— думал он.— Отогну пальцы назад, а может, и сломаю. Теперь он от меня не уйдет… Если сломать ему палец, то он наверняка потеряет сознание и я достану из кармана ключи. Или просто подожду, пока кто-нибудь не придет его искать. Достаточно будет поднять крик, и меня освободят. Боже, ну и силен же этот боров! Но я должен его удержать, должен! Или привяжу его ремнем к решетке. Если не появится на работе, люди с фирмы придут его искать… Найдут меня. Еще десять сантиметров — и готово. Я должен это сделать, если хочу выжить!»

Но и Томашевский понимал, о чем идет речь.

Их схватка была молчаливой, но упорной.

10. Комиссар Манхардт

Расстроенный, он снова восседал в кабинете, в душе проклиная все на свете: за три дня он так ничего и не добился. Ни следа Фойерхана и гермсдорфского грабителя, ни следа Швандта. Тоска, тоска… Нужно бы бросить все, как Гоген, мелкий банковский чиновник Поль Гоген, и пойти бродить по свету. Увидеть Мартинику, Арль, далекие южные моря и рисовать, писать, петь песни, любить, сражаться, творить и обретать…

Кто-то постучал. Он буркнул:

— Войдите!

Судя по донесшемуся смеху, это Кох, больше всего на свете обожавший дурацкие шуточки. Но когда в нос ему ударил не сладковатый запах любимого лосьона Коха, а грубая смесь алкоголя, табака и пота, Манхардт поднял глаза. И онемел, беспомощно шевеля губами, вставая с кресла, как в замедленной съемке.

— Вы… Швандт? — наконец выдавил он.

— Угадали, герр советник.

Манхардт проглотил слюну. Парень, которого ищет весь Западный Берлин, да вся Федеративная республика, входит к нему как старый знакомый…

— Как вы сюда попали?

— Такси. К самому крыльцу.

— Садитесь,— бросил Манхардт, чувствуя себя глупо и беспомощно, как робкий, строго воспитанный школьник, которого от нечего делать окликнул директор. Он просто не знал, что сказать. Его так и тянуло завязать со Швандтом остроумный диалог. Он прочитал десятки американских детективов и вечно старался говорить столь же хладнокровно и безжалостно, как их герои. Но когда доходило до дела, никогда не мог найти нужные слова.

— Можно курить? — Швандт достал французские сигареты без фильтра.

— Пожалуйста.— Манхардт разглядывал гостя.

Первое впечатление было очевидным: начальная школа, подсобный рабочий («Шеф, еще пару пива!»), забияка («Ну и поразвлекся я тогда с двумя фраерами: дал в морду — и с копыт; главное — были бы деньги, а там что-то придумаем»). Но Швандт чем-то его привлекал.

— Вы удивлены, что я здесь? — улыбнулся Швандт.

— Да, признаю.— Манхардт отметил, как Швандт изо всех сил старается вести себя прилично и аккуратно выражаться. Явно подражает образу гангстера-джентльмена. Но с чего бы ему являться добровольно? Или не видел иного выхода?

— Так спрашивайте! — Швандт взял с письменного стола дырокол и принялся дырявить лист бумаги.

— Почему вы пришли?

— За мной охотится весь Берлин. А когда награда возрастает до десятков тысяч марок, нельзя доверять даже лучшим приятелям и тем более — женщинам. Меня в конце концов все равно кто-нибудь выдал бы. Так что я предпочел прийти сам. И так уже все идиоты думают, что там был я.

Манхардт удивился.

— Вы имеете в виду — в Гермсдорфе? Налет на банк и похищение?

— А что же еще? — Швандт указательным пальцем постучал по лбу.— Почитайте газеты. В каждом номере по нескольку раз повторяют, что там был я.

— Да?

— Все с ума посходили!

— Почему?

— Потому что это не я!

— Вы хотите сказать…

— Как вы думаете, сидел бы я тут, если бы это сделал?

— Кто знает…— Манхардт с трудом переваривал неожиданную информацию. Разумеется, здорово, что Швандт уже дает показания, но как же ему досаждало, что он так и не смог выследить его и арестовать. Опять выставил себя на посмешище.

— Тогда я очень интересуюсь вашим алиби,— наконец сказал он.

Швандт ухмыльнулся.

— Непробиваемое… Моя сестра выходила замуж, и я был свидетелем. Когда стреляли в Гермсдорфе, я как раз был в мэрии Шарлоттенбурга, представьте себе!

Манхардт схватил телефонную книгу. В мэрии? Вот они. Шарлоттенбург, ага… Альт Литцов, 28… гм… 34-04-01… Набрав номер, он тут же угодил на сотрудника, которого искал. Сообщил свою фамилию и должность, обрисовал проблему. И через три минуты записал в протокол официальную информацию, что некий Томас Швандт, родившийся 2.10.1938 в Берлине, в искомое время участвовал в качестве свидетеля в обряде бракосочетания в шарлоттенбургской ратуше. Чиновник видел его паспорт, и на брачном контракте стояла его подпись.

— Ну вот! — воскликнул Швандт, который верно понял мину Манхардта.

Комиссар вздохнул и потер глаза. Драгоценное время потеряно даром: они гонялись не за тем.

— Значит, Фойерхану конец,— сказал он Швандту.— Вы с ним дружили, не знаете случайно, кому в банке он угодил в объятия?

— Нет, при всем моем желании.

Манхардт сразу почувствовал усталость, невероятную усталость. Зевал, глаза слезились, голова буквально падала на грудь. Он потерпел поражение — опять и снова. Фойерхан ему был просто безразличен — вчера он его ненавидел, но это был только минутный порыв. Нет, Фойерхан его совсем не занимал. Нестерпимым было лишь то, что приходится капитулировать перед неразрешимой проблемой. Такое же чувство он испытывал, разгадывая кроссворд, играя в шахматы или собирая модель железной дороги, но прежде всего при попытках установить связь между фактами. Он любил решать ребусы только ради удовольствия. Ничто не успокаивало лучше.

— Пока мы окончательно не проверим ваше алиби, останетесь у нас,— сказал он Швандту.— Нужно убедиться, что вас действительно опознает тот чиновник. Но с этим проблемы явно не будет… Ага, вот что еще: за что мы можем вас арестовать?

— Как это? — Швандт изобразил удивление.

— Послушай, парень, вчера вечером ты бежал сломя голову просто так — ни с того, ни с сего. А не вспоминаешь ли ты часом про бензоколонку на набережной Гогенцол-лернов? Налет, заправщика оглушили, забрали тысячу марок… Это очень похоже на тебя!

— Но… Что вы придумали? Я похож на такого идиота? Ведь меня только что условно выпустили. Вчера я убегал, потому что испугался. Чистый рефлекс, только и всего. Войдите в мое положение! Еще не хватало мне снова сесть в каталажку!

— И тем не менее я должен передать вас коллегам. Вы же знаете: если человек пытается бежать, как вы, тем самым он совершает уголовно наказуемый поступок. Сопротивление властям при исполнении… Пройдемте!

Отведя Швандта к дежурному, Манхардт поднялся к доктору Веберу и доложил о случившемся.

— Если не произойдет чуда, все впустую, герр доктор.

— Остается еще телепередача «Дело Икс-Игрек»[4],— посмеивался доктор Вебер.

Манхардт устало заметил:

— Возможно, мы сумеем продвинуться, когда найдем труп Фойерхана.

— Ну у вас и нервы! Налет на банк уже не отменишь, но жизнь Фойерхана еще можно спасти. Придумайте что-нибудь получше. Крутитесь, шевелитесь поживее!

Манхардт вернулся в кабинет и разложил по столу накопившиеся бумаги, чтобы коллеги видели, как напряженно он работает. Потом выдвинул средний ящик письменного стола и погрузился в своего любимого Фонтане — «Любимые, суженые».

«Они проснулись рано, и солнце еще боролось с утренней мглой, когда они уже спускались по лестнице, направляясь завтракать…»

Если кто-нибудь войдет, он сможет быстро встать, задвинув при этом ящик животом.

11. Сузанна Томашевская

Что касалось соседей, с ними она всегда держалась на дистанции, так что вряд ли ее кто-нибудь узнал, когда дождливым вечером она прокралась в виллу Томашевского. У Майзели и Джорданов дети школьного возраста, наверняка они, как обычно, проводили с ними каникулы в Италии. Ее мог заметить доктор Грабанд, но на вилле напротив никто не подавал признаков жизни: доктор редко возвращался из больницы раньше семи.

Сразу после обеда она в своем вишнево-красном «опеле» отправилась в Фронау. Если уж человек прыгнул с десятиметровой вышки, нет смысла в полете думать о том, как вернуться на безопасную площадку. Что бы он ни думал или ни делал, как ни искал бы выхода и ни молился, ничего не остается, как падать в воду. Она уже не противостояла тому, что собиралась сделать. Ничто нельзя потерять легче, чем жизнь. А жизнь ей казалась бессмысленной, смерть — несущественной. Да и не важно, что она сделает или не сделает. «Зачем тогда я это делаю?» — думала она по дороге. И не находила ответа. Но, может быть, когда-нибудь найдет, возможно, уже скоро. И потому продолжала путь.

На Лудольфинштрассе остановилась, осторожно вышла и переулком двинулась к их бывшей вилле.

Фронау, самый северный выступ Берлина, врезавшийся мысом в территорию ГДР, полная противоположность кварталам вилл в Грюневальде и Далеме… Тут она выросла. За пять минут можно добраться до усадьбы, принадлежавшей ее родителям… Воспоминания, обрывки картин: первые шаги в мягкой траве, отец с рубленым лицом, высокий, как соборная колокольня; школа и первый букварь на серой оберточной бумаге. Сегодня ей кажется, что уже через неделю она начала учить латынь, которой боялась до самого окончания школы. Qui nimium properat, serius absolvit[5].

Потом первые поцелуи… И Фойерхан. Летний вечер в беседке, заросшей виноградом, ветер в кронах, луна над их домом, как огромный апельсин, сладкий запах белых пионов, среди звезд зеленые и красные огни самолетов, его руки, ласково касающиеся ее пылающей кожи, плач кукушки, грохот поезда… Какой он нежный! А через год — все та же сцена, только стыд и предрассудки куда-то исчезли. И через год уж Фойерхан не был так нежен… Все это было или только снилось?

Шла она медленно, нужно было время подумать, избавиться от угнетавших мыслей. Стало накрапывать, пришлось раскрыть зонтик. Это было ей на руку: встреть она знакомого, легко сможет закрыть лицо.

Невольно в ее голове зазвучало стихотворение:

Золото дней тихо сплывает

И сине-серые краски вечера.

Нежная песнь пастуха умирает.

Настанет завтра — а вспомнить нечего…

Это был Тракл, Георг Тракл. Кто знает, сможет ли то, что она собирается сделать, вновь наполнить "смыслом ее дни, оживит ли она этим убийством свою жизнь. Надеялась, что да, но это была последняя надежда. Последняя надежда, что если она сможет, то наконец избавится от непрестанного и жгучего чувства вины. Она вспомнила время, когда из-за честолюбия родителей готовила себя к карьере певицы. Она должна была добиться славы и завоевать как минимум сцену Ла Скала. После школы — пение, потом пробы в хор — она исполняла моцартовскую арию «Ах, я это чувствую…» И ее приняли! Глубокие альтовые голоса всегда ценились. Потом ежедневные репетиции. И дважды в год концерты в филармонии. Девятая симфония Бетховена, «Реквием» Брамса, «Военный реквием» Бриттена. Фойерхан, средоточие всей ее жизни, исчез где-то на периферии, отчуждение между ними росло с каждым днем. Но он-то умел утешиться…

Вилла Томашевского засветилась меж двух высоких голубых елей за рядом плакучих берез. Задняя сторона примыкала к склону, беленые стены, два этажа с мансардой, крутая крыша… Она прожила тут больше десяти лет… Знала, что в этих пустынных краях слишком заметно, если так тащишься под дождем, но все равно еще убавила шаг.

Скоро выяснилось, что ее голос слабоват для головокружительной карьеры солистки. Трудно было смириться с мыслью, что всю жизнь придется провести в безвестности в большом хоре. И тогда она сбежала, спряталась в замужестве с Томашевским. Но и тут потерпела крах. Точнее, ее жизнь превратилась в ад: муж довел Йенса до смерти. А последние события показали, на что он способен… Йенс! С тех пор она и ненавидит Томашевского. А теперь он сам ей предоставил возможность, просто вложил ей оружие в руку…

Пришла пора.

Официально она все еще фрау Томашевская, поэтому у нее все ключи. Была уверена, что никто за ней не наблюдает, и отпирая калитку, даже не оглянулась вокруг.

Потом шагала к дому по тропинке, которая вилась под низко склонившимися ветвями берез. Томашевского не было дома, это она выяснила у Паннике. Он отправился на переговоры в «Европа-центр». А по опыту она знала, что по четвергам фрау Пошман приходит позднее.

Когда она искала ключ от дверей, связка упала на серые каменные плиты. Нагнувшись, чтобы поднять ключи, с легким содроганием она заметила, что в мелкой щели между двумя плитами суетятся муравьи. От отвращения свело желудок. Она ненавидела муравьев, они воскрешали самые неприятные воспоминания: ребенком она лупой поджигала муравьев, которые вылезали из своих убежищ, превращая их в крошечные облачка пара.

Открыв тяжелые дубовые двери, Сузанна вошла в темный коридор и тихо прикрыла их за собой. Для пущей уверенности некоторое время постояла, прислушиваясь. Теперь тут совсем другие запахи, не духов, а скорее грязного белья. Под вешалкой валялась груда грязных носков… В доме никто не двигался.

Два шага — и она у входа в подвал. Открыла двери, закрыла их за собой и осторожно спустилась по узкой лестнице. «Как выглядит сейчас Гюнтер? — подумала она. И как отреагирует? Хватит ли у него ума принять мое предложение? Не ошибаюсь ли я, считая его ничтожеством? Включится ли он в мою игру? Достаточно ли высока цена, которую я предложу ему?

Идеальное убийство.

И я это смогу».

В слабом свете пыльной лампочки она добралась до стальных дверей, которые отделяли укрытие с толстыми бетонными стенами от остального подвала. Вставила сложной формы ключ в замок. Тот немного заскрипел, но вошел. Томашевский наверняка понятия не имеет, что ключи до сих пор у нее.

Мгновение она заколебалась. А что, если все ее догадки неверны? Что, если Фойерхана похитил кто-то другой? И в подвале никого нет? А ненависть заставила ее принять желаемое за действительность.

Глупости! Она решительно повернула ключ. Пришлось напрячь все силы, чтобы распахнуть тяжелые двери. Фойерхан вскочил, кинулся к решетке и уставился на нее.

«Надо же! — мелькнуло у нее в голове.— Я оказалась права!» Потом она подумала: «Как шимпанзе в зоопарке перед кормежкой. Как Каспар Хаузер[6]».

На нее смотрел совершенно чужой человек. Каспар Хаузер… Способен ли он вообще совершить то, что ей нужно? Она с трудом подавила возбуждение. Этого человека она не знает и никогда его не видела.

— Сузи! — вскричал Фойерхан, сжав прутья решетки.— Сузи, я знал, что ты меня спасешь!

Она пыталась казаться спокойной, беззаботной и сильной.

— Почему? — Опершись о батарею, она закурила.

Он побледнел.

— Что? Ты с ним заодно? Боже! Но ведь вы не живете вместе…

— Ты прав.

«Нужно его напугать,— подумала она,— напугать и сломить».

— Ну и что?

— Черт побери, выпусти меня! Поторопись, я больше просто не выдержу! — Он тряс прутья решетки.

Она вспомнила штуку, которой не раз доводила учителей до истерики.

— Спокойнее, спокойнее…

— Ты ошалела?! — крикнул он.— Черт, ведь твоя обязанность спасти меня отсюда! Ты кончишь жизнь в тюрьме, если этого не сделаешь!

— Да? А кто докажет, что я здесь была?

— Ну что я тебе сделал? Зачем ты надо мной издеваешься? Послушай, Сузи, возьмись за ум.— Он вдруг запнулся.— Скажи, в чем дело?

— В чем дело? — Она не решалась сказать ему правду.— Понятия не имею.

— Откуда ты вообще знаешь, что я тут торчу?

— Нашла у Томашевского заметки. Совершенно случайно.— Говорила она отрывисто и с нажимом.— Когда потом услышала, что произошло в Гермсдорфе, все стало ясно.

— А как ты догадалась, что похитили именно меня?

— Поначалу это была только догадка. Ведь в школе все его звали Томи, особенно ты. А приятелей у него было — раз-два и обчелся. Ну и газеты все подробно описывали. Потом твоя мать явилась в полицию и принесла фотографии. Банковский клерк тебя опознал. И я все просто сложила вместе.

— Ах так… Чего же ты ждешь? Открой наконец и выпусти меня! Вдруг он вернется… Ведь он вооружен…

Она уклонилась от прямого ответа.

— Что у тебя с рукой?

С кривой ухмылкой он снял с руки окровавленную тряпку, показывая рану.

— Не повезло… Я схватил Томашевского через решетку и хотел втащить его руку в камеру. Держал бы его до тех пор, пока кто-нибудь не придет. Но у него были такие потные руки, что он все время вырывался. И я отлетел назад и разодрал руку об замок.

— Да уж, я помню его потные ладони! — Она пронзительно и делано расхохоталась.

— Так шевелись же! — Он становился все нетерпеливее.— Я тут уже насиделся!

— Зависит от тебя, выберешься ли ты отсюда,— медленно произнесла она.

— Почему? Что происходит? Чего ты от меня хочешь?

— Прежде всего послушай, что я скажу.— Она погасила сигарету и окурок на всякий случай спрятала в сумку. Сразу почувствовала себя усталой и разбитой. Но отступать нельзя! Кто сказал А, должен сказать и Б. Сохрани холодной голову, не проявляй слабости! Ситуация вполне нормальная и управляемая. Кошка не жалеет, поймав мышку. Как и лиса, утащившая курицу.

— Ну говори наконец!

— Возможно, тебя заинтересует, что сотрудник банка, которого ранил Хайо, сегодня утром умер…

— Господи! Значит, я следующий. Сегодня вечером… Смотри…— Он показал ей снотворное.— Я должен его принять, чтобы облегчить ему задачу.

— А что бы ты сказал… — Она запнулась и взглянула на него. Пришла пора прыгать в пропасть.— Что скажешь, если следующим будет Томашевский?

— Ты ошалела?

— Я тебе предлагаю пятьсот тысяч марок. Понимаешь, полмиллиона!

— Да, но…— Он избегал ее взгляда.

— Кроме того, ты станешь управляющим. Мебель от ГТ? Отличная идея! И я тебе мешать не буду.— Она порывисто дышала.

Фойерхан отпустил решетку. На лице его ясно читалось удивление и растерянность.

— И если захочешь, всегда можешь прийти ко мне! Я делаю это только ради тебя, Йенс!

— Если я верно тебя понимаю, я должен…— Он не мог решиться выговорить, потом начал снова: — Должен его… Ну ладно… Но как?

— Это будет идеальное убийство! — Теперь она заговорила очень быстро, упиваясь собственными словами. Чувствовала себя так, словно за несколько минут в одиночку выпила бутылку вина.— Все знают, что ты где-то спрятан. Потом узнают, что здесь. Во всяком случае, будут считать, что до появления полиции ты сидел внизу в подвале. Это очевидно, как дважды два — четыре…

— Ну и что?

— Томашевского убьют где-то снаружи… Понимаешь? Никому и в голову не придет, что это сделал ты. Я дам тебе ключи, ты выйдешь из подвала, застрелишь Томашевского и вернешься сюда. Когда запрешься снова, я вызову полицию. Потом тебя отсюда вытащат. А я во время преступления буду сидеть у своего адвоката. Ну как тебе мой план?

— Не знаю…

— Слушай, это твой единственный шанс, понимаешь? Если не захочешь пойти мне навстречу…

— Не могу я его так просто прикончить!

— А что, ты думаешь, он сделает сегодня вечером с тобой, если я сейчас уйду?

— Ничего. Он не посмеет. Сердце не выдержит!

— Томашевский и сердце! — расхохоталась она.— Не смеши… А что он сделал с Йенсом? Что сделал с несчастным сотрудником банка? А тогда с тобой в школе? Если бы я тебя не утешила… Тебе напомнить, что ты собирался кинуться под поезд? Тогда он тебя предал, рассказал директору, что ты участвовал в угонах автомобилей.

— Нет, этого не было. Это неправда.

— Было, клянусь! Он сам признался мне в постели. Хотел избавиться от конкурента.

— Свинья!

— Представь, что могло с тобой произойти.— Лицо ее горело, она едва переводила дыхание.— Он заслужил свою смерть, Гюнтер. Это будет не убийство, а воздаяние. Он у нас обоих отнял радость жизни. Украл наши лучшие годы. И мы имеем право убрать его с дороги. Для него это станет незаслуженным благодеянием, иначе всю жизнь ему сидеть за решеткой. Ну так что?

Фойерхан глубоко вздохнул.

— Когда? Где? Как?

— Сегодня вечером.— Глаза ее сияли.— Он всегда ходит на прогулки. Сделай все подальше отсюда. После отца остался «вальтер» калибра 7,65… Потом вернешься, около десяти ты обязательно должен снова оказаться за решеткой. Годится?

— Гм…— Фойерхан на минуту задумался.— А дальше?

— Дальше? Я высказалась вполне ясно, не так ли?

— Положим, ты мне рассказала только то, что хочешь. И пояснила, что это в наших общих интересах. Ну и как ты это представляешь с практической стороны?

— В пистолете три патрона. Что еще?

— Много чего. Например, как я выясню, что Томашевский вышел на прогулку? Наружные двери звуконепроницаемые.

— Все очень просто — ты оставишь их открытыми.

— А если он еще раз спустится вниз?

— Зачем ему…

— Ведь он мне дал снотворное. Захочет проверить, принял я его или нет…

— Тогда ты просто прикроешь двери и, когда услышишь его шаги, быстро запрешься.

— Так не пойдет. Я только наделаю шума и потеряю время.

— Тогда… Подожди! Вот: ляг на диван и прикинься мертвым. Ему придется войти, чтобы выяснить, что с тобой. А когда подойдет поближе, ты выстрелишь.

— Нельзя — останутся следы крови.

— Скажешь, что это твоя,— она показала на перевязанную руку.

— Какая группа крови у Томашевского?

— Понятия не имею.

— Ну видишь! Стоит сделать анализ крови…

— Зачем им это?

— Я знаю, что всегда так делают. Слишком рискованно.

— Рискованно!

Ну почему ему ей вечно попадаются такие тряпки? Сузанна с трудом взяла себя в руки. Нельзя его перепугать. Он должен это сделать. Должен быть на ее стороне…

— Можно вытереть кровь, а тряпки… Рядом котел, он топится все лето ради горячей воды.

— Теоретически возможно. Но ты забыла про фактор времени. Ведь мы только предполагаем, что Томи спустится вниз. Точно это неизвестно. И вовсе не известно, когда придет, может, за пять минут до появления полиции!

Сузанне неохотно пришлось признать, что Фойерхан прав. Ей план казался идеальным, о мелочах она просто не думала. Тут в ее голове блеснула мысль, нельзя ли одним ударом убить двух зайцев: Фойерхан устранит Томашевского, а полиция — Фойерхана. Ей совершенно не улыбалось закончить свои дни супругой Фойерхана. Но она никак не могла придумать, как пожертвовать Фойерханом, не навредив при этом своему алиби. Нет, пока что Фойерхан ей нужен.

— Ты прав,— протянула она.— А как ты сам все это представляешь? — Даже лучше, если это будет план не ее, а Фойерхана. Может быть, это все упростит.

— Смотри.— Лицо Фойерхана, несмотря на щетину и грязь, вдруг стало сосредоточенным и суровым.— Мы вместе пойдем наверх. Подвал останется пустым. Ты уйдешь, я спрячусь в доме, пока не стемнеет. Если он придет раньше и пойдет в подвал, его придется… придется это сделать в доме. Со следами крови я как-нибудь управлюсь. Если не пойдет вниз, я выскользну в сад и подожду там. А если он все-таки пойдет в подвал и обнаружит, что меня тут нет, то помчится вверх по лестнице, начнет обыскивать дом, выбежит на улицу, не знаю, что еще… и я его прикончу. Или не пойдет проверять и отправится на прогулку — тогда как мы договорились.

Сузанне пришлось признать, что Фойерхан учитывает все возможности. Как союзник он весьма полезен… Как временный союзник.

— Хорошо,— кивнула она.— Ты обо всем подумал.

— Минутку! Мне понадобится твоя машина, на случай, если его в доме… Тогда придется тело вывезти.

Она кивнула.

— Ты прав. Машину я оставлю поблизости и вернусь на метро. В доме меня никто не знает, никто ничего не заметит. Оставишь ее потом у станции, а я завтра или послезавтра заберу.

— Где она стоит?

— В переулке за Лудольфинштрассе. Кроваво-красный «опель-кадет» номер B-ZT 3647 ZT, как мои инициалы. У меня она только две недели, так что никто из соседей не обратит внимания.

— Тогда…— Он странно ухмыльнулся.— Теперь мне осталось только сказать да.— Он явно чувствовал себя хозяином положения.

Сузанна вдруг нахмурилась. «Что, если он отправится в полицию и меня выдаст? На пистолете отпечатков не будет, она в перчатках. Но кто же еще мог его отсюда выпустить? Подстрекательство к убийству. Ничего не докажут… но все улики против меня… Еще есть время уйти… Что за глупости!»

— Идеальное убийство,— протянул он.— Верно. Было бы еще идеальнее, если бы потом и я откинул копыта.

— Но как? Когда обнаружат тело Томашевского, обыщут дом и найдут тебя тут.

— Ты можешь заехать еще раз и… Все подумают, что это сделал Томашевский. Идеальное двойное убийство. И ты избавишься от нас обоих!

«Он читает мысли?» Сузанна глубоко вдохнула. Ее уже не знобило — была холодна как лед. В этот момент она сожгла за собой все мосты. Сразу поняла, что все прежде было лишь фантазией и игрой. Теперь дело пошло всерьез.

— Это твой риск. Мой ничуть не меньше.— Она посмотрела ему в глаза.

Он отвел взгляд.

— Ну тогда… Да, нам не обойтись друг без друга. Будь что будет!

— Значит, ты берешься?

— А что еще мне остается?

Она перевела дух: значит, угадала верно. Было тяжко, но она справилась.

— Вот ключи. Большой — от входа, их два. Два поменьше — от решетки и стальных дверей. Их у меня по одному. Тебе придется…

— Томашевский знает… Ах да. Кроме него кто-нибудь знает, что у тебя остались ключи?

Она покачала головой.

— И в мастерской вряд ли вспомнят, тем более она далеко отсюда. Я заказала дубликаты перед разводом, сама не знаю почему. Ключ от входа мне оставил Томашевский, поэтому их два.

— Годится.

— Вот еще ключи от машины… Смотри, чтобы их не нашли, когда тебя освободит полиция. Если выпадут из кармана, конец всему!

— Ну я-то не полный идиот! Теперь оружие.

— Ах да, конечно…— Она просунула ему оружие сквозь решетку.— Как я уже сказала, там три патрона. Должно хватить…

— Хватит.

Ее залила горячая волна. Что, если он вдруг передумает и будет держать ее на мушке? Чтобы заглушить испуг, заговорила так быстро, что даже захлебнулась.

— Когда-то тут в саду часто стреляли. И не забывай, что около десяти появится полиция. Возможно, с ними прибудет пара репортеров. Ты должен разыграть все как по нотам, придумай сам, как. И постарайся не забыть, что своим спасением ты обязан давней юношеской любви, ведь мы не виделись больше десяти лет, верно?

— Ну разумеется.

— Не забудь выбросить пистолет. Так, чтобы его не нашли в ближайшие сто лет.

— Я все-таки не слабоумный!

— Ну хорошо, пошли!

Он отпер решетку и зашагал к лестнице, даже не обернувшись.

Сузанна, поникнув в углу, следила за ним. Она испытывала жестокое разочарование. Возможно, подсознательно она ожидала хотя бы краткого объятия, несколько благодарных слов… Неужели он догадался, что стал всего лишь инструментом в ее руках?

Ну и что? Подобный уговор тем прочнее, чем сильнее участвует в нем трезвый ум, чувства в таком деле — узы ненадежные… Словно в тумане она смотрела, как Фойерхан поднимается по ступеням. Теперь у него и ключи, и оружие; и ничего уже не изменить. Она чувствовала себя совершенно опустошенной и измотанной.

— Чего ты застряла? — вполголоса окликнул сверху Фойерхан.

— Иду-иду…— Она не заметила ступеньки, споткнулась, едва успев упереться рукой о стену и восстановить равновесие. Наконец оказалась в коридоре. — Гюнтер, куда…

— Тс-с!…

Теперь услышала и она. Шаги на дорожке перед домом; шаги, которые приближались… Томашевский!

Она замерла, словно громом пораженная. Видела, как Фойерхан исчез в дверях подвала и осторожно их прикрыл за собой; хотела было кинуться за ним… Нет! Нужно убираться отсюда… А как же алиби?

Снаружи задребезжали ключи. За самой дверью кто-то закашлялся.

Она стремительно исчезла в спальне.

12. Комиссар Манхардт

На расшатанном письменном столе комиссара Манхардта лежали образцы объявлений, приготовленные для публикации в берлинских газетах. Ими пытались привлечь в полицию способную молодежь.

Полиция ищет людей, которые по понедельникам не знают, что будут делать целую неделю.

«Нечего сказать, здорово,— подумал Манхардт.— Дерьмо!» Сам он уже сегодня знает, что будет делать до скончания века: жаловаться на свою работу, которая у него вот где сидит и одновременно донельзя притягивает. Притягивает, по крайней мере, его честолюбие. А с честолюбием сейчас слабовато…

По-прежнему никаких следов гермсдорфского бандита и его жертвы. Молодой сотрудник банка Ваххольц сегодня утром умер. И операция не помогла. У его матери тяжелый сердечный приступ, и она оказалась в той же больнице, где умер сын; отец добавил пять тысяч марок к награде за поимку преступника. На Рождество Ваххольц собирался жениться. Коллеги превозносят его до небес.

Манхардт был человеком несентиментальным; по крайней мере, он так думал. Во Вьетнаме ежедневно умирают сотни молодых людей, и вообще, если кто-то умирает, ему абсолютно все равно, двадцать ему или восемьдесят. Прожитые годы в миг смерти теряют всякий смысл.

Вот потому он меньше интересовался Ваххольцем, которому помочь уже не мог, чем Фойерханом, который, может быть, еще ждет помощи в какой-нибудь лачуге или мрачном подземелье. Манхардту не в чем было упрекнуть себя: он сделал все, чтобы его найти. Они проследили все знакомства, выслушали каждого, на кого пала хоть тень подозрения, прочесали все места, которые могли послужить укрытиями, мобилизовали население — и все впустую. И даже коллега Случайность на этот раз не оправдала надежд. Горько, но оставалось только ждать, пока где-нибудь не обнаружится труп Фойерхана. В огромном многомиллионном городе Фойерхан затерялся, как астронавт в безбрежном космосе.

Манхардта угнетала картина из бесконечно повторявшегося сна. Он стоит на дне оврага. К самому небу вздымаются песчаные стены. Напрягая все силы, он пытается с разбега влезть на осыпающиеся склоны, но вновь и вновь соскальзывает назад и падает на землю. Он кричит, но никто не слышит. Руки его превращаются в крюки, ноги — в огромные лопаты, но все равно ничего не выходит…

Кто-то постучал в дверь.

Он вздрогнул, словно застигнутый за чем-то неприличным. Наверняка начальство. Нет, те обычно не стучат. Стук повторился.

— Войдите! — пригласил Манхардт.

Двери отворялись долго, как в замедленной съемке, и на пороге появилась женщина в светлом твидовом костюме. Она понравилась ему с первого взгляда. Именно тот тип, о котором он мечтал со времен первых поллюций: высокая, в меру упитанная, мягкая, чувственная, уютная. А духи… Та самая женщина, которую он в своих бросающих в пот снах жаждал брать силой, обязательно на письменном столе или на ковре у камина, и чтобы она при этом заходилась в страстных стонах…

Он даже засопел.

Неторопливая посетительница между тем закрыла за собой дверь и, все еще держась за ручку, ждала испуганно и несмело, неуверенно оглядываясь и слегка краснея.

— Простите… Меня послали к вам.— Говорила она тихо и неуверенно.— Моя фамилия Томашевская. Сузанна Томашевская…

Манхардт наконец смог подняться. Он потел и смущался, как подросток на первом свидании, на которое прихватил дорогие презервативы, хотя едва ли мог ожидать даже легкого поцелуя.

— Манхардт,— выдавил он.— Комиссар Манхардт.

Придвинув ей стул, он подождал, пока гостья сядет. Юбка на бронзовых загорелых бедрах слегка задернулась, и его сразу залила горячая волна возбуждения. «Боже, я готов… Пожелай она, могла бы делать со мной, что захочет. Худо дело, Манхардт, ты повторяешься».

— Чем я обязан вашему визиту? — Сев, поправил галстук и сделал вид, что ищет ручку.

Часы на соседней башне пробили девять. Глухие, медленно гаснущие удары придали вечерней сцене что-то театральное.

— Не знаю, как начать…— Сузанна порылась в кораллово-красной лаковой сумочке, ища сигареты. И наконец нашла початую пачку.

Манхардт галантно попытался найти спички, но она отрицательно покачала головой и вынула золотую газовую зажигалку.

— Не знаю…— Она глубоко затянулась и выдохнула дым так резко, что расплывающееся облачко долетело до Манхардта.— Простите!

Манхардт лишь усмехнулся, ему казалось, что улыбается он глупо и по-детски.

— Хотя сам я не курю…

— Это плохо, в таком случае вы еще больше подвержены всем прочим слабостям.

Он покраснел и в отчаянии вскочил, чтобы открыть окно, чувствуя себя беспомощным и глупым. Сел и попытался держаться официально.

— Может, мы перейдем к делу? — «За дело, милая!» — подумал он тут же и снова покраснел.

— Если мне правильно сказали, вы занимаетесь гермедорфским ограблением?

— Да, вам правильно сказали.— Вместо того, чтобы блистать афоризмами и от души с ней флиртовать, он теперь изображал закоснелого чиновника. Попал в заколдованный круг. Чем больше она его возбуждала, тем скованней он себя чувствовал и тем больше от нее отдалялся.

— Я пришла не для того, чтобы… Прошу, поймите меня правильно, речь не идет о мести, но… Понимаете, я не живу с мужем — пока недолго, но… Но я не хочу… Не знаю, правильно ли я поступаю, но считаю своим долгом сделать все, чтобы Фойерхан… Чтобы Фойерхана удалось спасти, чтобы вы смогли его спасти, понимаете?

— Ради этого мы обратились ко всем жителям нашего города, дорогая фрау Томаневская.

— Томашевская.

— Ну да, простите, Томашевская.— Манхардт совсем растерялся. Ничего подобного с ним никогда не случалось, по крайней мере не таким образом. Но и не каждый день встречаешься с воплощенным юношеским сном. «Господи, да опомнись же ты!»

— Надеюсь, то, что я скажу, останется между нами?

— Естественно! Мы умеем молчать.— Еще никогда в жизни не говорил он так напыщенно.

Сузанна потупила взор.

— Если окажется, что мои подозрения ошибочны… Мой муж, точнее, мой бывший муж… мы еще не разведены, но… Короче, он ведь сможет обвинить меня в злонамеренной клевете, публичном оскорблении доброго имени или еще чем-нибудь подобном, правда?

Манхардт тем временем сумел настолько овладеть собой, что смог хотя бы частично навести порядок в голове. Он судорожно пытался не смотреть на нее и не блуждать взглядом по стройным пышным бедрам. Пока суть да дело, он уже успел сплести десяток скрепок в сложную цепочку.

— Речь идет о вашем муже, если я вас верно понял, фрау Томашевская?

— Да. Вы его наверняка знаете, у него магазин на Фридрихштрассе. «Мебель от ГТ — прекрасная идея».

— Да, знаю: реклама на автобусах.

— Вот именно. И у меня есть несколько акций; это картель, и я прекрасно знаю, что Томашевский был на грани банкротства.

— Был? — Манхардт насторожился.— А теперь уже нет?

— Нет.

— Вы хотите сказать, что ваш… ваш муж… Вы его спрашивали, откуда он взял деньги? Ведь это вы хотели сказать: он добыл деньги и спас фирму… И вы тут видите какую-то связь с ограблением гермсдорфского банка?

— Вот именно.— Сузанна отыскала в сумочке бумажную салфетку и долго вытирала нос.— Его дядя, брат отца, приехал из Нью-Йорка, и я с ним встретилась… он все пытался нас свести вместе. Некий мистер Джон Шеффи, по крайней мере так он себя именует. И… Паннике мне сказал…

— Кто это — Паннике?

— Ах да. Бухгалтер в фирме мужа. Паннике мне сказал, что Шеффи ему — то есть моему мужу — одолжил сто тридцать тысяч марок…— Она замолчала и погасила сигарету.

— Ага… И что же? — Теперь Манхардта рассказ занимал больше, чем фрау Томашевская.

— Это исключено. Джон — старый скряга. Да, что-то он ссудил — из чувства семейной солидарности или сентиментальности. Но насколько я его знаю… Ну тысяч двадцать-тридцать в лучшем случае.

— Вы с ним про это говорили?

— С кем?

— Ну с тем американцем.

— Нет, я его уже не застала.

Манхардт напрягся и попытался заинтриговать ее манерой под Шерлока Холмса.

— Значит, вы полагаете, что ваш муж отправился за деньгами в филиал Бранденбургского земельного банка в Гермсдорфе, а дядюшкину ссуду использовал только для прикрытия?

Сузанна проглотила ком в горле.

— Да… Но может быть… Ах! — Закрыв руками лицо, застонала она.— Мне так тяжело. Я уже не люблю его, нет — но все-таки мы вместе прожили больше десяти лет. Уйму времени! Так тяжело прийти сюда, но… Знаете, мой муж, Фойерхан и я когда-то учились в одном классе…

— Ага! — Манхардт, который уже успел ее представить в черных трусиках и кружевном лифчике, едва не подпрыгнул на стуле. Кажется, что-то есть. Чтобы ему перед самым концом игры вдруг попал в руки козырь? Подсознательно он чувствовал, что нащупал решающий след, но ради репутации мудрого и рассудительного криминалиста, которого ничем не удивишь, поначалу следовало слегка усомниться…— Ну, пока вы меня не совсем убедили. Ему ведь мог ссудить деньги какой-то банк или вдруг привалить выигрыш в тотализатор. Поймите меня, фрау Томашевская, войдите в мое положение. То есть было бы у вас хоть какое-то доказательство — что-то, что дало бы нам возможность допросить его или произвести обыск в доме…

Сузанна пожала плечами.

— Ну если так… Я-то полагала, что вы будете благодарны за любую информацию.

— В последние дни вы виделись со своим мужем? Вам бросилось в глаза нечто необычное? Он как-то изменился?

— Нет, видеть я его не видела. Теперь я живу в Вильмерсдорфе, на Куфштайнштрассе…— Она задумалась, но при всем своем волнении продолжала поигрывать тяжелым перстнем с брильянтом на левом безымянном пальце.— Ах да, ведь я еще вам не сказала, что Томашевский… Что у моего мужа на вилле в подвале есть большое бетонное укрытие. Его отец построил там бомбоубежище.

— Гм… Как укрытие для похищенного…— Комиссар заметил, как Сузанна роется в сумке.— Вы что-то ищете?

— Да, у меня… Вас это может убедить… Уходя от мужа, я забрала все альбомы с фотографиями. И вот нашла сегодня…— Она подала Манхардту черно-белый снимок небольшого формата.— Это снимал Фойерхан в нашей старой компании. Фойерхана на ней вы узнаете — он с большим циркулем в руке. Аппарат был с автоспуском, потому и он получился на снимке. Томашевский стоит рядом.

— Посмотрим…

Перед обычной классной доской с намалеванными мелом окружностями и уравнениями стояли пять небрежно одетых и глупо усмехавшихся подростков. Незрелые лица, прыщи, пушок на верхних губах. Манхардт на миг словно ощутил запах пыли, мела и кислого пота. Видимо, только что закончился урок математики, и Фойерхан еще держал громадный циркуль, делая вид, что хочет воткнуть его в спину Томашевскому, как пику, явно играя роль классного клоуна. Судя по разинутому рту, орет какие-то шуточки. Даже гримасничая, был самым симпатичным из пятерых. Немного южного типа, со сдержанной мужественностью, каплей цинизма и тайной тоской вечного одиночества. Какой контраст с Томашевским, с его мягкой и бесформенной физиономией… Манхардт перевернул фотографию и прочитал пять имен, написанных округлым детским почерком: Ешке, Манни, Буш,,Томи, Фойерхан… Томи?

Манхардт невольно вздрогнул.

— Что — Фойерхан звал его Томи?

— Да почти все его так звали. Фойерхан безусловно — они были очень дружны.

— Нужно было сказать сразу! — Манхардт вскочил.— Томашевский — Томи, яснее ясного. А мы все время думали, что Томи значит Томас. Как мы его прохлопали! Немедленно поедем к вашему мужу. Вы нас проводите? — Ему так хотелось, чтобы она была поблизости.

Она заколебалась.

— Даже если вы правы, вам ничего не угрожает; возьмем с собой еще одного коллегу… Минутку, пожалуйста!

Она встала и оправила юбку.

— Если вы считаете…

— Сейчас, сейчас поедем! — Он хотел набрать номер Коха, но никак не мог его вспомнить. На пятой цифре раз за разом останавливался. Чертыхаясь, зарылся в бумагах, пока не нашел блокнот с важнейшими телефонами. Набрал номер, но не был уверен, не перепутал ли четверку с пятеркой, шлепнул ладонью по вилке и начал снова. При этом все время отвлекался, глядя, как Сузанна, используя окно как зеркало, поправляет свои медно-золотые волосы. Львица! Время от времени непослушная прядь падала ей на лицо, она сердито ее отбрасывала.

Кох наконец поднял трубку.

— Слушай, нам, кажется, повезло. Свежий след! Поехали со мной. Я буду максимум через десять минут, жди внизу на улице. Пока и не тяни! — Он повесил трубку.

— Если вы готовы…

Сузанна уже повернулась к дверям, но снова остановилась, поморщилась и провела рукой по лицу.

— Для меня это слишком… Мои лекарства… Вы не дадите мне воды?

— Ну разумеется! — Манхардт торопливо кинулся к умывальнику, схватил с полки невзрачный стаканчик, ополоснул его и подал Сузанне. Рука его слегка дрожала.

— Премного благодарна! — Она вложила в рот красную пилюлю и запила водой.— Даже во сне не могло привидеться, что случится что-нибудь вроде этого. Живете с человеком годы и считаете, что знаете его как облупленного. Такое даром не проходит…— Казалось, сейчас она заплачет.

Манхардт заботливо обнял ее за плечи.

— Еще ничего не известно… Возможно, вы ошиблись.

— Не знаю…— Она утерла глаза тыльной стороной ладони.

У Манхардта даже сердце заболело при виде ее беспомощности.

— Вам понадобится собраться с силами, чтобы это пережить.— «Ну просто словно брат,— подумал он.— Словно веду ее парадным залом к гробу мужа… Какая женщина! Да с ней рядом я смог бы добиться в жизни куда большего, чем жалкий пост чиновника в криминалке».

Распахнув двери, подождал, пока она выйдет из кабинета. Намеренно задержался, чтобы выключить свет. Сузанна тем временем отошла по коридору, и он смог как следует оценить достоинства ее фигуры и насладиться видом длинных, стройных, но отнюдь не худых ног. В кораллово-красных лодочках на высоком каблуке она шагала, словно манекенщица. Как он хотел ее и как боялся!

На широкой лестнице он наконец ее догнал. Молча они миновали просторный вестибюль.

Все было нереальным, как во сне. Ему всего восемнадцать, совсем неопытный юнец, и у него свидание со зрелой женщиной. Сердце у него стучало, как молот, и колотил озноб, как при высокой температуре.

— У меня машина,— машинально напомнил он.

— Да…

Открыв дверцу, Манхардт усадил ее на заднее сиденье. И снова эти колени и бедра… Им овладело столь неистовое желание, что комиссар даже застонал и, отвернувшись, захлопнул дверцу, слишком резко и слишком поспешно. Кое-как обошел машину и тяжело упал за руль. Вставляя ключ в замок, он испытал вдруг небывалую эрекцию.

«Господи, да приди ты в себя,— подумал он.— Не дай Бог сорвешься — и конец, тебя просто выгонят. Не сходи с ума, питом проделаешь все это сам или с Лили, и баста…»

— Коллега живет на Африкенштрассе…— Он рванул машину с места.

Курфюрстендамм, Шиллерштрассе, Триумфальная колонна… Повсюду шлюхи, на которых никто не польстился. Альтонштрассе… Он включил радио. Какая-то безголосая курица терзала мелодию.

«Пожалуй, понадобится множество допросов, так что мы с ней еще не раз встретимся». Он даже поймал себя на мысли, что она могла быть как-то связана с этим преступлением и что имеет смысл поработать с ней поплотнее. Возможно, что-нибудь удастся придумать. Его развитое чувство реальности подсказывало, что она его презирает и что он сам слишком слаб и скован, чтобы когда-нибудь ее заполучить; но его волновали только ее вид и мысль, что она должна ему подчиняться. Накатывало темное желание ударить ее, мучить, унижать. Но он быстро отогнал такие мысли.

Миновав мост городской железной дороги, они переправились через Шпрее и мчались все дальше на север, потом вдоль больницы Вирхова, направо на Амрумштрассе, и наконец перед домом на Африкенштрассе Манхардт заметил Коха в светло-сером костюме.

— Привет! — Кох распахнул двери.— Нехорошо вытаскивать людей из постели. Я как раз собирался…

— Ладно-ладно! Залезай и прекрати стонать.— Он повернулся к Сузанне.— Мой коллега вахмистр Кох, фрау Томашевская. Она только что предоставила нам крайне важную информацию…— Он рванул машину с места и, свернув на Мюллерштрассе, коротко объяснил Коху, в чем дело.

Они миновали Виттенау, приняв вправо от автострады, обогнули Вайдманслюст и прикинули, что минут через пять окажутся перед виллой Томашевского. Сузанна все сильнее нервничала, курила сигарету за сигаретой; пепельница уже переполнилась.

— Вон там все это произошло,— показал Кох, когда они миновали станцию Гермсдорф.— Метров двести отсюда. Смешно, да? Как подумаешь…

Манхардт не ответил. Его охватило чувство пустоты и безнадежности. Преступления, убийцы, трупы — жалкие приметы его жизни. Едва он закроет одно дело, тут же на подходе следующее. И никаких шансов вырваться. Почему он не познакомился с этой женщиной лет пятнадцать назад?

— Нужно повернуть налево,— заметил Кох.

— И без тебя знаю.

Богатые предместья, роскошные виллы, возвышенная тишина. Теперь по Бенедиктинштрассе. Через несколько секунд наступит решающий момент. По крайней мере, он надеялся. И судьба двоих людей будет зависеть от него. Почему вдруг именно от него? Какое ему до них дело? У него не украли ни пфеннига, никто не всадил ему пулю в тело… Ну да ладно! Что тогда? Ничего.

— Вот, дом напротив…— Сузанна скорее прошептала, чем выговорила.

— Ага…— Манхардт притормозил и остановил машину перед плакучей ивой, отливавшей в лунном свете серебром.

— Лучше вам оставаться в машине, фрау Томашевская. Может быть… Мы же знаем, что ваш муж вооружен. Скажите, у вас есть еще ключ от дома?

«Ключ от дома мне оставил Томашевский. Говорить про это или нет?»

— Нет, конечно нет! Я тут не была целую вечность.

— Да, понимаю… Но, конечно, вы позволите нам проникнуть в дом через окно или как-нибудь еще, если не получится через дверь?

— Разумеется!

— Спасибо.

Кох и Манхардт вышли из машины. На небе ни облачка. Звезды сияли, березы серебрились в лунном свете, где-то лаяла собака, реактивный самолет летел на север, на террасах звякали бокалы, поливальные машины окропляли газоны перед виллами, позади гудели поезда, над границей светились желто-белые лучи прожекторов. На миг они застыли, с трудом воспринимая окружающее как действительность,— разница между этим местом и каменными джунглями города была слишком вопиющей.

— Скоро мы вернемся,— сказал Манхардт Сузанне.— Надеюсь, все пройдет гладко. Через пять минут мы все узнаем. Выше голову! — Он отвернулся и пересек улицу.

— Дом сто десять,— прочитал Кох.— X. И. Томашевский. Табличка старинная. Света нет, вероятно, никого нет ома. Надеюсь, он не прячет сейчас труп…

— Пошли!

— Позвонить?

— Звони!

Кох на миг придавил пальцем белую кнопочку, но так и не услышал, раздался ли в доме звонок. Судя по всему, окна и двери были закрыты. Необычно для такого теплого летнего вечера.

— Ни души, да? — Кох ухмыльнулся.

— Может, он что-то почувствовал. Или давно уже за тридевять земель отсюда.

Манхардт на миг растерялся, не зная, что делать дальше.

— Или дама водит нас за нос.

— У тебя отмычки с собой?

— Гм…

— Так за дело!

Манхардт спешил; он уже ненавидел типа, сделавшего Сузанну несчастной.

— Да, но…

— Я все беру на себя. Если нам повезет, победителей не судят. Пошли!

— По мне так…

Кох моментально отомкнул замок кованой садовой калитки, и они зашагали по неровной дорожке, спотыкаясь на кочках и задевая разросшиеся ветви берез. Кох включил фонарик.

Взойдя на крыльцо, Манхардт постучал в толстые дубовые двери, сначала костяшками пальцев, потом, не дождавшись ответа, кулаком.

— Ничего…— констатировал Кох.— Нет смысла — там явно никого нет. Лучше перестань, пока соседи не вызвали полицию.

— Не знаю, не знаю.— Манхардт опять заколебался.— Все говорит за то, что она права. Фойерхан был его приятелем, он нуждался в деньгах, звали его Томи…

— Давай-давай! Но только поскорее. Пока дойдешь до дела, будет поздно.

— Ну хорошо, пойдем посмотрим, не попадем ли в дом через террасу.

Манхардта сразу оставили и сила, и отвага. Он чувствовал себя усталым, очень усталым и сломленным, как в первой стадии тяжелого гриппа. Все это его уже не развлекало. Еще один попусту пропавший день. Пропавший? Разве он не встретил Сузанну?

Выйдя на террасу, они обогнули два садовых столика и выяснили, что высокие стеклянные двери только прикрыты, но не заперты. Очень удачно. Кох тут же их распахнул.

— Эй, герр Томашевский, привет! — окликнул Манхардт.

Ответа не последовало. Ловушка? Вряд ли. Не размышляя об опасности, они вошли в продолговатую комнату, где стояла полная тьма, поскольку все шторы были спущены. Когда Манхардт затянул за собой тяжелую бархатную портьеру, Кох снова включил фонарик.

— Ого! — воскликнул Кох.— Сплошной антиквариат!

— Чиппендейл,— определил Манхардт.— Неплохо. Ну, парень сидит просто на золотой жиле…

Они оглядели соседние комнаты и убедились, что Томашевского нет дома. Рассчитывать найти здесь Фойерхана не приходилось.

— Начнем с подвала или с комнат наверху? — спросил Кох.

— С подвала. Она утверждает, что там, внизу, настоящий каземат, бывшее бомбоубежище. Идеальное укрытие… Это двери в подвал?

— Наверное.— Кох нажал вычурную бронзовую ручку и посветил по крутой лестнице.

— Внизу спокойно можем включить свет, никто нас не увидит.— Манхардт повернул массивный герметичный выключатель, и под сводом зажглась зарешеченная лампа.

— Да будет свет — и стал свет,— хохотнул Кох.— Эй, есть тут кто? — прислушался он.— Никого.

— Я вниз, ты подожди здесь. Осторожность — мать мудрости.

Кох, с пистолетом в руках, остался наверху.

Манхардт спустился по крутым ступеням и слева в освещенном коридоре обнаружил прочные стальные двери. Вот, значит, и комната, про которую говорила Сузанна. Бегло оглядевшись, он ударил кулаком в покрытый оливковой краской стальной лист и прижал ухо к холодному металлу. Одолев невольный озноб, услышал только глухие удары своего сердца, но через несколько секунд, когда в ушах стих шум крови, ему вдруг показалось, что по другую сторону двери кто-то кричит. Едва слышно, но все же…

— Может, я и ошибаюсь, но… Лучше будет, если ты с отмычками спустишься вниз!

Коху понадобилось минут пять, прежде чем он открыл тяжелую дверь.

На миг они уставились на человека за решетчатой дверью, как на существо с другой планеты. Судя по всему, и Фойерхан был ошеломлен не меньше. Потом вдруг напряжение сразу спало.

— Фойерхан! Господи, это же он! — воскликнул Кох.— И к тому же живой! Поздравляю!

— Мы появились не скоро, но все же пришли! — Манхардт рассмеялся, ему показалось, что слишком пронзительно, даже истерически. Но головоломка решена, и все в порядке.

Фойерхан бормотал что-то несвязное.

— Я уже думал… В это время всегда приходит он… Томашевский… Сегодня вечером он хотел меня… Уже вечер? Днем хотел меня застрелить, но… Видите это снотворное? Мне его предстояло проглотить, чтобы облегчить ему работу. Он же трус… А когда-то я был его лучшим другом. Давно. Прошли уже годы. Но… Господи, все равно я ничего не понимаю. Не снится ли мне все это? Вы… Ну ясно, вы из полиции. Господи Боже, да я бросился бы вам на шею, только откройте поскорее! Кто вас сюда прислал? Ну и жутко тут сидеть, я вам скажу! Я не верил, что выйду отсюда живым. Как мне вас благодарить? Будьте моими гостями, я вам подарю все, что у меня только есть, все сделаю… Что? Что вы говорите? Разумеется, Томашевский! Он меня тут запер. Похитил меня и застрелил сотрудника банка… Кто же еще… Но я просто не знаю, как вас благодарить!

— Ничего, мы на службе,— буркнул Манхардт.— И к тому же благодарить следует не нас, а фрау Томашевскую — это она навела нас на верный след.

— Сузанна? Старая приятельница, золотая Сузи! — Фойерхан утер с лица пот.— Когда-то мы все ходили в одну школу. Она догадалась, когда я в банке воскликнул: Томи! Верно?

— И поэтому тоже.

— Нет, тогда… Я не понимаю. Ребята, сегодня вечером мой праздник. Я напьюсь в стельку! Я сегодня второй раз родился! — Фойерхан едва не плясал по камере.

Манхардт внимательно за ним следил. Ввалившиеся глаза сияли, словно тот перебрал наркотиков. Фойерхан был вне себя от радости, вопрос только в том, как бы он совсем не ошалел. Растрепанные жирные волосы свисали на лоб, неровная щетина придавала ему просто демонический вид. От него несло мочой и потом, одежда помятая и грязная, как черт. Нет, Манхардту он совсем не нравился.

Кох уже успел взопреть.

— Так, еще немного… Сейчас клетка отопрется!

— Вам известно, где сейчас Томашевский? — спросил Манхардт.

Фойерхан покачал головой.

— Понятия не имею.

— Ну, никуда он не денется.

— Готово! — Кох с натугой разогнулся.

Решетчатые двери распахнулись, и в следующую секунду фойерхан бросился на Манхардта и Коха, едва не своротив им шеи.

— Простите, я нечаянно,— оправдывался он,— просто я от радости вне себя. Попробуйте просидеть так три дня!

— Ладно-ладно! — Манхардт пытался его успокоить.— Пойдемте, не хотелось бы, чтобы Томашевский застал нас тут.

— Кроме того, в машине ждет ваша спасительница,— заметил Кох.— Если бы не она, вас никогда бы не нашли… Пойдемте, она будет рада, хотя вы и не несете ей розы…

Они все же оттеснили восторженного Фойерхана вверх по лестнице, и Кох настоял, что проводит его к машине.

Когда они ушли, Манхардт перевел дух и огляделся в поисках телефона. Насколько он представлял Фойерхана, тот теперь обнимает и целует Сузанну. Вот мерзкая свинья! Надо было оставить его там, внизу! Его просто затопила волна ненависти и ревности. Не нужно быть ясновидцем, чтобы знать, как станут развиваться события в ближайшие недели: Томашевский рано или поздно угодит за решетку, Сузанна обретет свободу — разведена не по собственной вине. Фойерхан станет героем дня, бульварные листки распишут его историю вовсю. Бабник и донжуан, охотник за приданым с одной стороны и одинокая, но чувственная женщина с другой — не нужно буйной фантазии, чтобы представить, что получится… Черт возьми! Нет, он бы Фойерхана просто удавил! Но поздно. Со скрежетом зубовным пришлось признать, что его месть останется лишь платонической. Когда человек — простая букашка, вся жизнь его — одно дерьмо. Нет, лучше бы весь мир летел в тартарары!

Снаружи в прихожую долетал звонкий смех Фойерхана; голоса приближались. Похоже, соседи пришли выяснить, что происходит. Через несколько минут появятся первые репортеры и начнется суматоха. Кох идиот, что позволяет Фойерхану так шуметь — если Томашевский услышит этот хай, он сразу поймет, что случилось.

Манхардт с проклятиями набрал номер доктора Вебера. Тот все еще корпел над бумагами. И тут же снял трубку.

— Добрый вечер, герр доктор, это Манхардт. Хочу вам только сообщить, что мы нашли Фойерхана. Живого.

— Манхардт, дружище, вы просто гений. Уже гусеница и куколка предвещают, как хороша будет будущая бабочка. И где же вы его нашли?

— Во Фронау, на одной вилле. В подвале. Хозяин пока не показывается — но, полагаю, никуда не денется. Это явно тот самый, кого мы ищем. Некий Томашевский. Объявите розыск, ладно?

— Как вы сказали, его зовут?

— Ханс Иоахим Томашевский.

— Торговец мебелью?

— Да, насколько мне известно.— Манхардт услышал, как доктор Вебер рассмеялся.— А в чем дело?

— Его долго искать не придется.

— Почему?

— Полтора часа назад его нашли на Фридрихштрассе под новостройкой его фирмы. Мертвого, разбившегося в лепешку. Видимо, бросился с лесов. Явное самоубийство. Как говорят, сам осудил, сам приговор исполнил…

13. Сузанна Томашевская

Урну с прахом Томашевского погребли накануне на новом кладбище во Фронау, опустив в глинистую землю в полуметре от сына. И только Сузанна шла за могильщиком и с непроницаемым лицом проверила даты, выбитые на надгробье. Панихиду перенесла столь же безучастно, как все попытки Томашевского на почве секса. Смерть его принесла ей лишь глубокое успокоение, но она совсем не ощущала связь между этим фактом и своим участием. Для нее виновником, убийцей был Фойерхан, и ей удалось как можно глубже утопить даже мысль о том, что к убийству его принудила она. Она была достаточно умна, чтобы сознавать это обстоятельство, особенно выпив, но даже и в такие минуты не испытывала ничего похожего на вину или жалость. Во всем было виновато неудавшееся стремление ее родителей воспитать ее в набожном духе. Даже ежедневными молитвами, воскресными проповедями и вечерним чтением Библии им не удалось воспитать из нее добрую христианку; напротив, она видела себя беспомощной игрушкой в руках всемогущего Господа.

Что бы она ни делала и ни думала, все было его воля. И она не уклонялась от деяний, которые обычно считались порочными и злыми, но — если ей самой не грозило разоблачение и наказание — совершала их без долгих размышлений, думая при этом: «Если такова воля Твоя — на Тебе, пожалуйста!» Внешние соблазны воспринимала с тем же фатализмом, что и позывы собственного Я. За все в ответе был Бог, в существовании которого она никогда не сомневалась, кое-что можно было отнести и на счет общества, в котором она жила. Ее семья, воспитатели и вообще все общество не смогли отвратить ее от этого убийства.

В своих размышлениях, если она вообще тратила на них время, она, конечно, все так тщательно не обдумывала, но такова была духовная основа ее поведения.

В дни после смерти Томашевского ни на миг не задумалась Сузанна о возможных негативных последствиях своего поступка, ни единая мысль о допросах, долгих днях суда и жизни за решеткой не портили ей сладкие часы с Фойерханом. Она была уверена, что совершила идеальное убийство, тем более что комиссар Манхардт в ее глазах оставался изрядным глупцом. По его и по всеобщему мнению Томашевский совершил самоубийство — и баста.

— Ты должна признать, что я все проделал гениально,— говорил Фойерхан, каждый день навещавший ее в старой квартире на Куфштайнштрассе и теперь сидевший рядом на диване.— Я увидел, как он поднимается по лестнице на четвертый этаж. И давай за ним. А потом он вылез на леса и стал смотреть вниз. Хватило легкого толчка — бац! — Рассказ этот он повторял до бесконечности.

— Перестань!

— Явное самоубийство! — Фойерхан рассмеялся и хлопнул рюмку коньяку. Потом поцеловал ее. Рука его бродила по внутренней стороне ее бедра.

— Не спеши…— Ее залила горячая волна возбуждения, но она все-таки продолжала: — Лучше расскажи мне, что было сегодня на фирме, когда ты… А-ах…

— Потом! — Рука скользнула под трусы.

— Ах ты…— Она обняла его и сомлела от легких ласк, с которых начинал он любовную игру. Нервы ее трепетали от ощущений, столь любимых ею и столь давно забытых…

А когда она стала издавать нетерпеливые стоны, он проник в нее, поначалу медленно и нежно, потом дико и эгоистично, и доставил наслаждение, которого ей так давно недоставало. Несбывшиеся сны сразу исполнились, тело, которое еще вчера казалось ей увядшим, вновь стало молодым и полным жизни. Все это компенсировало годы, потерянные в зимнем сне ее замужества. Бесконечная прямая времени свернулась в крохотную точку. Прошлое и будущее исчезли. Остался только этот миг.

Она оставляла его в себе, пока он, измученный и потный, не лишился сил, гладила его и ласкала, пока он не заснул. Чувствуя в себе его семя, думала: самое время для мальчишечки… Она уже не хотела избавиться от Фойерхана. Фойерхан — угроза, но и любовь; Фойерхан — память об утраченной молодости, сама молодость. Так хорошо, все так хорошо… И она расслабилась и погрузилась в глубокий сон.

Проснулись они около половины восьмого, когда у соседей включили телевизор и на весь дом загремели фанфары последних известий. Несколько минут они еще прижимались друг к другу, целовались и ласкались, потом Сузанна отправилась в ванную. Она тихонько напевала — почему-то пришло в голову стихотворение Эльзы Ласкер-Шулер, прочитанное многие годы назад, собственно, только отрывок из него: «В суровых линиях моих побед затанцевала поздняя любовь…»

Поздно, но не слишком. Тело у нее еще крепкое и полное огня. Человек добьется чего угодно, если решится действовать.

Она приготовила ужин, словно они собрались отпраздновать необычайное событие. Знала, что если не хочет потерять человека вроде Фойерхана, должна подумать обо всем, о каждой мелочи. Хорошо, их общее деяние было порукой, что он останется привязан к ней, но его любовь невозможно завоевать и удержать только шантажом.

И старалась она не зря. Фойерхан после каждого глотка ее целовал, и ее лакомства ему очень нравились.

— Ты лучшая кулинарка на свете! Где такое предлагают, грех не задержаться!

Пламя свечей мигало, глаза их сияли, вино золотисто искрилось в бокалах с высокой ножкой. Подняв бокалы, они переглянулись и чокнулись.

— Ах, если бы все так и оставалось навсегда! — нежно произнесла она.

— Или еще немного лучше! — рассмеялся Фойерхан.— Твое здоровье!

Она встала и подошла к проигрывателю. Даже от боли за несостоявшуюся карьеру, которая когда-то жгла ее огнем, остался только кислый осадок, и потому, набрав пластинок, она мимоходом спросила:

— Ты любишь оперу?

— Да, разумеется!

Ей это понравилось.

— А какую?

— Где больше толстых баб,— рассмеялся он.

Бросившись на него, она стащила Фойерхана на пол и они, смеясь и кряхтя, катались по пышному ковру.

Устав, снова молча уселись на мягкой кушетке, прижавшись друг к другу, и размечтались. Из колонок неслась «Патетическая симфония» Чайковского.

— A quoi pensez-vous?[7] — спросила она.

— О вас, мадам Фойерхан.

— Еще есть время… Вот на будущий год…

— Тогда прошу позволить продолжать!

— Ах ты…— Она его поцеловала.

— На помощь, душат! — Он высвободился и повернул к себе ее лицо.— Сузи, поверь мне: все эти годы я на самом деле ждал тебя. Может быть, не всегда сознательно, но… Все остальные — только для того, чтобы забыть про тебя. А что еще мне оставалось? Не мог же я уйти в монастырь? И из меня ничего не вышло, потому что я не мог стать никем без тебя. Будь ты со мной… Ах, merde… Нет, я ведь не дурак, но вот не вышло! Ну да, просто не пошло — и все. У одного меня ничего не получалось.

Если бы Томашевский не перешел дорогу… Нужно было сделать это еще тогда. Я часто представлял, как задушу его или застрелю… И наконец это случилось! Мы с тобой принадлежим друг другу, а тот, кто станет между нами, плохо кончит!

Она погладила его, поцеловала, нежно расчесала пальцами густые волосы, потом пощекотала.

— Мы имели право его убить. Не сделай мы этого, он бы тебя прикончил. Так что это — законная самооборона. И мы ведь рисковали. Еще немного, и он мог нас обнаружить. И что потом? Мог застрелить нас обоих.— Она умолкла, потом совершенно переменившимся голосом спросила: — Скажи, куда ты дел пистолет?

— Ведь я тебе уже говорил…

— Скажи!

— На обратном пути недалеко от моста я его бросил в канал Гогенцоллернов.

— Хорошо…— Она закурила. И снова нежно спросила: — Как прошел первый день на фирме?

— Вполне прилично. Все мне старательно кланяются. Герр управляющий, скажите, герр управляющий, взгляните… Видят, что поезд ушел, и хотят успеть вскочить в последний вагон.

— Как сложился разговор с Паннике?

— Паннике? — Он ухмыльнулся.— Откровенная антипатия с первого взгляда. Между прочим, взаимная. Он с виду очень дружелюбен, но постоянно на меня косится. Ужасно неприятный тип!

— Ты справишься!

— И деньги пришли,— сказал Фойерхан, опустив глаза.

— Перестань! — Она закрыла ему рот.— Со своими деньгами я могу делать, что хочу. И если ты отказался принять то, что я тебе обещала…

— Прошу тебя! Ведь не могу же я… Не могу я брать от тебя деньги — теперь, при таких обстоятельствах…

— О… я так счастлива…— Глаза ее сияли.— Вот я их и перевела на фирму, которой ты руководишь!

— Во всяком случае, корабль остался на плаву.— Тема ему явно была неприятна.— Всего несколько дней, когда фирма смогла работать с крадеными деньгами, совершили чудо. Достаточно преодолеть критическую точку, и все пойдет само по себе.— Он покосился на часы.— Послушай, мне пора. Пойдешь со мной?

— Куда?

— Я ведь тебе сказал. Сегодня день рождения у Айлер-са — тридцатилетие, собирается большая компания. Я просто обязан там быть. Я собираюсь его сделать бухгалтером, когда уйдет Паннике.

— Айлерс? Из торгового отдела?

— Ну да.

— Конечно пойди, это улучшит атмосферу в фирме. Но у меня сегодня нет настроения. Люди по-прежнему так на меня косятся… К тому же я устала.

— Жаль!

— Потом поедешь к матери?

— Да, придется.

— Как-нибудь нужно заехать во Фронау и покосить газон.

— Можно завтра. Пошман для этого слишком благородна, да?

— Она занимается только домом.

— А что дальше? Переедем туда на следующий год или хочешь продать этот претенциозный сарай?

— Еще не знаю.

— Лучше продай; ведь есть и другие дома — дома, в которых меня не держали взаперти.

— Ну ладно, иди уже, а то толку не будет.

— Спешишь от меня избавиться?

Хотя сказал он это в шутку, она тут же ощутила горячий ком где-то в горле. И подумала: «Он все еще мне не доверяет, все еще меня боится, не верит мне, раз я уже решилась на убийство… Первая идея оказалась гениальной, и он теперь боится следующей. Да, как-то раз я над этим задумалась. Он точно угадал. Но… Нет-нет, он дорог мне не только потому, что все обо мне знает».

— Ты же знаешь, что я тебя люблю,— вздохнула она.— И никогда не захочу с тобой расстаться.

Он ее обнял.

— Я бы тебе и не советовал.

Прошло еще немало времени, прежде чем Фойерхан покинул квартиру. Ее это вполне устраивало: теперь она могла спокойно восстановить в памяти картины последних часов и насладиться воспоминаниями. В ее ушах все еще звучал его голос — мягкий, обаятельный, звучный, ласковый, порывистый и мужественный. Она все еще мысленно видела его тело — стройное, с бронзовым загаром, крепкое и неутомимое, гибкое, знакомое насквозь. Она все еще ощущала запах соли и табака, пота, спермы и нафталина. Мать его повсюду держит нафталин; самое время с этим покончить.

Но упоение исчезало тем быстрее, чем судорожнее она пыталась его продлить. Мысли, которые поглощали весь мозг, не удавалось уловить грубой сетью воли. Все вновь и вновь всплывали новые сомнения.

В самом деле она его любит или просто уговаривает себя, чтобы оправдать свое преступление? Ведь если на то пошло, Фойерхан — просто хладнокровный убийца, и кто поручится, что она не станет его очередной жертвой? Не выбрал ли он ночь, в которую она умрет,— разумеется, после свадьбы? Ведь заодно он бы избавился от соучастницы своего преступления.

И хотя двойственность чувств ее ничуть не волновала, она была на грани слез. Нет, что-то в ней самой всегда губит ее возможное счастье. Ведь нет пока ни малейших причин сомневаться в преданности и любви Фойерхана.

Ну а если он вероломен и коварен и только прикидывается? Ведь он типичный бесстыдный лжец…

Она содрогнулась.

Кто-то звонит?

Приглушив радио, Сузанна прислушалась. Да, в самом деле. Наверное, что-то забыл — права или еще что… Откинув назад длинные волосы, Сузанна встала, надеясь, что по ней ничего не заметно, и по пути к дверям состроила пленительную улыбку — свою проверенную маску.

Но, распахнув дверь, окаменела и глупо спросила сорвавшимся голосом, сразу бледнея:

— Вы, герр Манхардт?

— Простите…— Манхардт казался смущенным.

— Ну вот сюрприз! — воскликнула она излишне бодро.— Как мило, что вы снова заглянули! Ведь прошло уже несколько дней… Время так быстро раны не лечит, но…— Она все говорила и говорила, чтобы преодолеть непонятную напряженность ситуации. Судя по всему, Манхардт явился не по делу. Она была уверена, что совершила идеальное убийство, а идеальное убийство раскрыть нельзя; это должно быть ясно и чиновнику вроде Манхардта. Остается тогда лишь вторая возможность: он ищет приключений. В прошлый раз он едва владел собой — от ее внимания это не ускользнуло.

— Надеюсь, не помешал? — заметил Манхардт.

— Ну это как посмотреть! — Она уклончиво усмехнулась. Мерзкий тип. В темно-синем костюме он напоминал громадную медузу, из тех, что каждый год портили ей удовольствие от купания в Северном море.

— Можно войти?

— Я как раз занята.

— Но фрау Томашевская!…— Он делано рассмеялся.— Ведь вы сами предлагали заглядывать, когда я окажусь поблизости. Слово нужно держать!

— Лучше бы как-нибудь в другой раз. Поймите, я…

— Я не хотел бы лишний раз приглашать вас в управление.

Она похолодела.

— Что происходит? Вы собираетесь меня допрашивать?

— Нет, просто побеседовать… В деле вашего мужа возникло еще несколько вопросов.

— Именно сейчас?

— К сожалению, да.

— Тогда прошу, входите.

Сузанна проводила его в гостиную. Там еще ощущался запах одеколона Фойерхана; она только надеялась, что он ничего не забыл. То, что они встречаются, ничего не доказывает, но все-таки… Не нужно слишком возбуждать фантазию некоторых людей.

Они сели друг напротив друга в низкие кресла, напоминавшие формой раковины. Сузанна прекрасно видела, каким взглядом Манхардт скользит по ее бедрам. Ее даже озноб пробрал — взгляд у него, как паучьи лапки. «Если он придумал служебную надобность, чтобы ко мне приставать, я ему покажу! — подумала она.— Какой закомплексованный сухарь! Чиновник душой и телом, жену небось именует только мамочкой, а потом на Каудамме разглядывает проституток, но никогда не наберется смелости с ними заговорить. И не отважится в ближайшей аптеке купить дюжину презервативов. Как Томашевский — точно как Томашевский».

— Ну…— Манхардт потер подбородок.— Мне очень жаль, что приходится… Не поймите меня неправильно, я был бы счастлив, окажись неправ. Но это мой долг. Да, если я прав, то да. Но пока оставим это! — Он собрался.— Все это лишь гипотеза, понимаете, каждый из нас временами что-нибудь выдумывает…— Он рассмеялся.— Каждый сам себе Мегрэ.

Его поведение ее смущало и беспокоило. Если минуту назад она просто ждала непристойных предложений, то теперь по его нервозной серьезности решила, что ее ждет беспощадный допрос. «Ну и что,— мысленно успокаивала она себя.— Ну и что? Пожалуйста! Меня никто ни в чем не сможет уличить!»

— Полагаю, вы собирались мне задать лишь несколько вопросов?

— Вопросов? Ах да! Конечно, разумеется.— Манхардт встал и подошел к распахнутому окну.— От этих самолетов столько шума…

— Ко всему привыкаешь…— «Что за комичная фигура? — подумала она.— Бегает, как в немом кино, как нищий садовник, который собирается просить у миллионера руку его дочери».

— Но я уже подыскиваю новую квартиру.

— Надеюсь, нам не придется помогать вам…

Она почувствовала, что бледнеет.

— Как это?

— Ладно, тянуть не будем! — Он оперся спиной о раму и, неуклюже ежась, продолжал: — Возникло вполне определенное подозрение.

— Что я помогала Томашевскому? — рассмеялась она, и тут же поняла, что громче, чем следовало.— Это просто абсурд!

— Нет, речь идет совсем о другом… Как я уже сказал, я ни в коем случае не принимаю эту точку зрения, но…

— Прошу, скажите, о чем, собственно, речь? — спросила она, хлопнув ладонью по подлокотнику кресла.

— Судя по всему, Томашевского убили.— Он говорил торопливо и громко, почти кричал.

Ей показалось, что прошло ужасно много времени, прежде чем она сумела понять смысл его слов. И почему-то ей привиделся оросительный канал, по которому вода из колодца лениво и нехотя течет на поля.

— А я-то тут при чем? — машинально спросила она. Потом поняла, что отреагировала довольно неосторожно, и, чтобы он не заметил, продолжала: — Как это… вначале выяснилось, что он бросился с лесов, так ведь? Вы сами мне это сказали. И, видит Бог, у него были для того причины!

— Да, вы правы. Но все говорит о том, что его с лесов столкнули.

Она закурила, оставив его реплику без комментариев. «Говори, говори,— подумала она,— ты ничего мне не докажешь, я начеку. Это было идеальное убийство, и таким оно останется!»

Манхардт явно пытался зайти с другого бока. Выудив в кармане старый билет тотализатора, скрутил его в комочек и лишь потом продолжил:

— Преступник нам уже известен. Это Гюнтер Фойерхан!

Она словно на пулю нарвалась. Только предельным усилием воли сдержала вопль, который сразу бы ее выдал. «Конец,— подумала она,— они добрались до меня!» Комната завертелась перед глазами, несколько секунд ей казалось, что она сидит на карусели. Сузанна вся вспотела, словно ее вдруг втолкнули в сауну. Нет, ей все это только снится, она сидит в театральном кресле и ее волнует спектакль… «Теперь мне нужно что-нибудь сказать… сказать… или все станет похоже на признание? Если остаться спокойной и сохранить ясность мысли, ничего не случится, этот идиот только блефует».

— Фойерхан? — Она пронзительно расхохоталась.— Но он же… Он был заперт у Томашевского! — Она едва сдержалась, чтобы не сказать: все время.

Манхардт кивнул.

— Это верно. Был, по крайней мере некоторое время.

«Какой мерзавец! — подумала она.— Теперь он отомстит. Теперь он меня мысленно изнасилует. Видит, как я страдаю, и оттого испытывает такое наслаждение, словно лежит на мне».

— Не понимаю, что вы хотите сказать.

— Вы навестили Фойерхана и дали ему ключи, так что он мог выйти из подвала и убить Томашевского.

Она вскочила, накинулась на комиссара и схватила его за лацканы пиджака.

— Вы что, с ума сошли? Это… Это безумие! Я буду на вас жаловаться! Да я вас уничтожу! И постараюсь, чтобы вы сами угодили в яму, которую мне роете. Вы недооцениваете мои возможности! Требую немедленно взять назад ваше утверждение и извиниться! Это… Это чудовищно! Неслыханно! Я буду говорить с вашим начальством! — Все это она выдала на одном дыхании, ей казалось, что вся квартира вокруг нее вот-вот взорвется. Осколки свистели у виска, кратеры разверзлись.— Вы садист, вы…— И тут ее покинули силы, она покачнулась и упала в кресло.

«Это только сон, страшный сон. Сейчас я проснусь. Захочу — и проснусь!»

Манхардт прошел рядом, но она его не заметила, словно он испарился, исчез в прихожей. Как призрак… «Ну вот! Его тут и не было; все только галлюцинации». Она подняла голову.

Манхардт вернулся с коньяком. Она хлопнула его залпом. «Нужно сосредоточиться,— вертелось у нее в голове.— Нужно быть твердой и хладнокровно его поставить на место».

— Мне очень жаль,— сказал Манхардт.

Она попыталась насмешливо улыбнуться.

— Знаю, вы ведь только выполняете свой долг!

— Знали бы вы, что во мне творится…

Третьеразрядный комедиант!

— Боже, как трагично! — Она поморщилась.— Теперь вы, конечно, заявите, что хотите со мной переспать, да?

Манхардт отошел к окну. На несколько секунд он перешел к обороне, как боксер, которого опасный противник загнал в угол ринга.

— Фрау Томашевская! Сузанна! Прошу вас…

Она перестала владеть собой. Она его ненавидит и должна уничтожить, уничтожить, если хочет выжить сама. Нужно жертвовать! Тяжело дыша, она быстро распустила молнию на черной юбке и дала ей соскользнуть.

— Так иди сюда, если смелости хватит!

Манхардт мутным взглядом окинул ее и выбежал из комнаты.

Она вдруг сломалась, обессиленно осела на диван, и ей вдруг померещилось, что кто-то считает вслух. «Как при наркозе,— подумала она.— Как при наркозе…» Пролежала так час, минуту, секунду? Чувство времени она утратила. Кто-то постучал в двери. Кто? Манхардт? Фойерхан? Ветер? Она вообще дома или нет?

Услышав шаги и голоса, она вскочила, натянула юбку и села в кресло, словно ничего не случилось. Выпала из роли — к черту! На Манхардта это должно было произвести впечатление признания. Вела себя как проститутка, как безумная… Если бы ей удалось соблазнить Манхардта, он был бы у нее в руках. А так… Конец. Теперь ей остался единственный шанс: сохранять спокойствие и хладнокровие, все отрицать и отвергнуть обвинения Манхардта логическими аргументами. Сукин сын Манхардт!

Словно в перевернутый бинокль она увидела Манхардта, входящего в комнату в сопровождении — как там его звали? — Коха. Да, Коха. Этот, несомненно, еще тупее своего шефа.

Манхардт избегал смотреть ей в лицо. Как же он сумел перед ней устоять? Она не понимала. Ведь у него прямо на лице написано было, что она предложила исполнить его самое сокровенное желание! Значит, он до смерти боится сам себя, иначе не притащил бы с собой Коха… Едва ли он посмел даже заикнуться о том, что тут произошло. По лицу Коха ничего такого заметно не было.

— Лучше, если при нашем разговоре будет присутствовать коллега,— стесненным голосом произнес Манхардт.— Не возражаете?

— Разумеется. Если вы сами не справитесь… Будьте добры, садитесь! Могу я вам что-нибудь предложить? — Она уже полностью владела собой, сама себе удивляясь.

— Благодарим…— Манхардт сел и вытащил смятый листок с заметками.— Полагаю, для начала следует сообщить вам, что мне удалось установить. Буду очень рад, если вы это опровергнете.

Она приняла его официальный тон.

— Ну конечно, герр комиссар.— «Как часто в камере я буду вспоминать эту сцену,— подумала она.— Глупости! Глупости! Он ничего не может доказать. Ничегошеньки!»

Манхардт помялся, потом тихо, едва не нараспев, начал:

— Вы ненавидели своего мужа, были убеждены, что он виновен в смерти сына, он унижал вас, загубил вашу… гм… карьеру.— Машинально он взмахнул рукой, словно прося прощения или подвергая сомнению собственные слова.— Так говорят ваши знакомые, соседи, так говорят его приятели. По его… наброскам вы знали, что муж планирует налет на банк, чтобы добыть денег, чтобы сохранить фирму…

«Чтобы, чтобы,— зло подумала она.— Говорить и то не умеет как следует». А сама громко и с нажимом сказала:

— Это неправда. Я не имела об этом ни малейшего понятия. Я уважаю ваши дедуктивные способности, но…

— На папке, в которой Томашевский хранил наброски, мы нашли ваши отпечатки.

Она усмехнулась.

— Во времена нашего супружества в папке мы держали все страховые полисы, правда, не знаю, о той ли папке вы говорите. Спросите фрау Пошман или нашего поверенного. И разумеется, я часто… Ну конечно, отпирала и запирала эту папку.— «Один — ноль в мою пользу,— подумала она.— И если это у тебя все, бледно ты будешь выглядеть». Ее так и тянуло спорить с ним и разбивать его аргументы своими контрдоводами. Теперь ей это не казалось допросом, скорее академической дискуссией.

— Ах так? — Манхардт только кивнул.

— Кроме того, я понятия не имела, что он вообще сделал какие-то наброски.

— Это не имеет значения… Продолжим! — Манхардт улыбнулся Коху.— В набросках он точно приводил время нападения.

«Идиот,— подумала она.— На это я не попадусь. В набросках Томашевского ничего подобного не было; на двух листках он просто набросал место действия и ближайшие окрестности. Но возражать Манхардту нельзя».

— Другими словами, вы могли догадаться, когда он выполнит свой план. Так что вы встретились с Фойерханом и подговорили его в нужный момент появиться в Гермсдорфе и дать себя похитить, а тогда…

— Но это же абсурд! Будь все так, как вы утверждаете, мы были бы порядочными идиотами! Слишком большой риск: кто поручился бы, что Томашевский его — то есть Фойерхана — не застрелит?

Вмешался Кох.

— Но вы же знали его характер. Знали, что он трус, верно?

— А кто хладнокровно застрелил в банке кассира?

Кох молчал.

— С Гюнтером Фойерханом я встретилась, когда вы его освободили из подвала. Клянусь! Больше десяти лет я его вообще не видела. Если найдете хотя бы одного свидетеля наших встреч, можете получить Большой федеральный крест за заслуги.

— Ну хорошо…— Манхардт на миг задумался. Он явно был взволнован, поскольку сгрыз ногти на своем правом указательном, даже кровь потекла.— Значит, потом вы прочитали в газетах про налет на банк, а поскольку знали наброски Томашевского, легко соединили все вместе. В отсутствие Томашевского съездили в Фронау и заключили с Фойерханом союз.

«Черт возьми,— подумала она,— он только злее стал».

— Полагаете, я могу проходить сквозь стены?

— Нет. Мы поговорили с фрау Пошман. Одну связку ключей хранит она, другая была у Томашевского. Все сходится. Но мы люди любопытные. И прочесали все мастерские по изготовлению ключей. Так представьте себе: в Вильмсдорфе есть мастерская, где относительно недавно изготовили ключи для Томашевского! Есть ситуации, когда счет лучше не требовать, остается фамилия на копии.

— Какая фамилия?

— Говорю же вам, Томашевского!

— Сузанна Томашевская?

— Гм… нет. Просто Томашевский. Но у вашего мужа ключи и так были…

— Перестаньте! Откуда мне знать, для чего моему мужу понадобились ключи! Или для кого — для какой шлюхи…— «Нет, он неглуп, но у него нет ничего конкретного. Одни гипотезы и неуверенные версии. Их никогда не хватит для ареста».

Манхардт сменил тему.

— Но остается фактом, что когда-то вы были весьма близки с герром Фойерханом, верно?

— Верно. Но за эти годы немало воды утекло, пожалуй, я об этом уже говорила. Только потому, что вы пришли вдвоем, мне теперь все повторять дважды? — «Нужно выманить его из засады».

— Почему бы и нет? — неуверенно улыбнулся он.— Лучше дважды, чем ни разу!

— Но все это выеденного яйца не стоит!

— Вы так думаете? Вернемся к ключам. Наши специалисты утверждают, что решетки и стальную дверь в подвале последний раз отпирали скорее всего изнутри. Можете вы это объяснить?

— Разумеется! — вырвалось у нее.— Черт! Ничего подобного просто не могло быть! Томашевский проверял замки, прежде чем отвести Фойерхана в подвал.

Манхардт ухмыльнулся.

— Как же до ограбления банка он мог знать, что встретится с Фойерханом?

Она растерялась. Секунды шли. Стояла тишина. Тикали только большие напольные часы. «Как на экзамене,— подумала она,— когда профессор смотрит на тебя и ждет ответа».

— Ну… — наконец протянула она,— вероятно, он запер Фойерхана куда-нибудь, пока там все не приготовил… Или держал его на мушке, пока не проверил замки.

— Это смешно! Какой это имело смысл? Между прочим, где сейчас Фойерхан?

— Понятия не имею.

— Да? Ну ладно. Продолжим.

Теперь Манхардт показался ей куда уверенней в себе, просто раздувшимся от самоуверенности. Он полистал затрепанный блокнот.

Она закурила и долго смотрела на пламя зажигалки. «Еще один минус не в мою пользу начинает понемногу прорисовываться». Отметила она это совершенно трезво, но ее это никак не коснулось. Пока еще она не видела никаких возможных последствий.

— Вот! — Манхардт наконец нашел нужную страницу.— Полагаю, что решающий день прошел примерно так — поправьте меня, если я ошибусь в деталях. Вы покидаете свою квартиру, едете через весь город во Фронау на своей машине и оставляете ее поблизости на Бенедиктинштрассе…

«Меня тут вообще нет,— подумала она.— Это вообще не я. Я стою на балконе и смотрю в квартиру, где сидит женщина, похожая на меня. Это было идеальное убийство, и дураку вроде Манхардта никогда его не раскрыть. Я только думаю, что происходит эта сцена. Воображаю допрос. Манхардт — лишь кукла, за ниточки которой я дергаю и вкладываю слова в его уста, чтобы убедиться, что могу чувствовать себя в полной безопасности».

— Вы незаметно проникли в дом и в подвале сговорились с герром Фойерханом. Вам удалось добиться своего. Потом вы дали ему ключи от машины и, разумеется, ключи от нужных дверей в доме. Покидая виллу, вы едва не столкнулись со своим мужем…

«Господи, он что, ясновидящий? Нет, невозможно, чтобы он все знал. Все это только разговоры, он хочет меня уничтожить, унизить, раз не может мною овладеть. Словами совершает то, на что неспособен телом: насилует меня. Но для меня все это не будет иметь никаких последствий. Мне нужно выдержать, и только».

— Но вам в последнюю минуту удалось скрыться — вероятно, через спальню и террасу. Потом вы поехали на метро — скорее всего на метро, поскольку там поменьше народу, но это не имеет значения — и разыскали своего адвоката. Это старый поверенный вашей семьи, канцелярия у него дома и прийти к нему можно в любую минуту. Прекрасное алиби на момент убийства! Ну а потом явились ко мне.

— Оба последних пункта сходятся, но и только! — воскликнула она.

— Просто гениальная мысль,— кивнул Манхардт.— Изумительный план: в качестве убийцы использовать человека, о котором всем на свете известно, что он похищен и заперт!

— Вы сами не верите тому, что говорите! Спросите людей — моих знакомых,— какого они обо мне мнения. И вы услышите: безвредная, чувствительная, ранимая, артистическая натура…

Ее охватила жалость к самой себе. Как она все это могла затеять? Ее натуре это чуждо, это не по ней. Это должен был сделать кто-то другой, какая-то интриганка, просто чудовище, но не она, Сузанна Томашевская… А против нее устроен настоящий заговор. Ведь она ласковая, очаровательная, приветливая, нежная, добросердечная, готовая помочь. Как ее можно обвинять в убийстве? Она сразу почувствовала себя усталой, до смерти усталой. Ей захотелось спать, только спать, прислониться к чьему-нибудь теплому телу и погрузиться в сон…

— Если вы сознаетесь, всю процедуру можно сократить,— хрипло бросил Манхардт.

— Мне не в чем сознаваться! — закричала она.— Уйдите наконец и оставьте меня в покое!

Манхардт сейчас воплощал для нее все человеческое зло, насильника, про которых она читала, видела в кино и по телевидению. Прототип грубого унизителя женщин. Он был ей отвратителен, она его боялась, едва не кричала от страха. То, что он делал с ней словами, гораздо хуже, чем если бы он мучил и насиловал.

— Короче,— резко оборвал ее Манхардт.— Вскоре после смертельного падения вашего мужа весьма надежный свидетель видел Фойерхана неподалеку оттуда.

— Кто?

— Ну… Это мы можем вам сказать: герр Паннике.

— Этот? Да старик рехнулся! Хочет отомстить за то, что я его не сделала управляющим! И кроме того, он близорукий!

— Может быть.— Манхардт усмехнулся.— Но как я сказал, фрау Томашевская, мы лишь проверяем несколько гипотез. Должны их проверить. Но… Поймите… У вас пока еще есть шанс, речь не о том, что вы…

В ней вдруг проснулась надежда. Это только игра, личный поединок между ними, ничего официального!

— Ваш муж погиб около 19.30, это точно, а примерно в 20.15 ваш автомобиль, кроваво-красный «опель-кадет» с номером B-ZT 3467 на набережной Курта Шумахера угодил под радарный контроль и был сфотографирован. За рулем был мужчина; по фигуре, форме головы и одежде — герр Фойерхан, спешивший с места преступления, чтобы успеть вернуться под замок, прежде чем прибудем мы. Шел он под сотню…

«Идиот! — подумала она.— Вот мы и влипли. Вероятно, он потерял немало времени, пытаясь избавиться от пистолета, который так и не понадобился…»

«Мне нужно что-то сказать,— промелькнуло у нее в голове.— Мне нужно защищаться, ведь молчание означает конец».

— Я могу поклясться, что машину украли. И я в расстройстве чувств забыла сообщить об этом. Войдите в мое положение! Предположим, ваша жена ограбила бы банк и застрелила одного из сотрудников — хотела бы я видеть, как вы отреагируете! Я была в смятении, совершенно убита, просто растерялась. Ведь мне пришлось выдать Томашевского… Могла ли я еще думать про какую-то там машину? Каждый день можно купить несколько новых. И кроме того, утром она была на месте!

— Конечно, какой-нибудь подросток взял ее покататься с девушкой, а потом поставил на место,— насмешливо заметил Манхардт.

— Понимаю, звучит это глупо, но иначе объяснить я не могу.

— А как в вашей машине оказались отпечатки пальцев Фойерхана?

— В последнее время он ею не раз пользовался.

— Ну хорошо. Но как в нее попала грязь со стройки?

— Герр Фойерхан бывает на стройке ежедневно, ведь он сейчас руководит фирмой ГТ.

— Это уж точно!

— Разве это преступление? Он опытный коммерсант. И молод. И энергичен.

— Вот именно! Может быть, все и так. Но как грязь того же сорта попала в подвал Томашевского? Точнее, в камеру герра Фойерхана?

На этот раз она отреагировала моментально.

— Очень просто: ее нанес туда сам Томашевский. Ведь он несколько раз за день навещал Фойерхана.

— И забирался за решетку?

— Ну, туда грязь могли натащить ваши эксперты и все те же репортеры!

Сузанна заметила, что этот довод обоим полицейским не понравился. Наконец-то она набирает очки. Она подобралась: еще есть надежда, что партия закончится патом.

Манхардт стал ее поучать:

— Даже человеческий волос может сказать гораздо больше, чем вы думаете. Люди из наших лабораторий могут совершенно точно определить, с которой части тела этот волос, принадлежит он мужчине или женщине, вырван он или выпал сам… и так далее и тому подобное. В моем кабинете вы обронили несколько волос, случайно они упали на мою папку для бумаг. Несколько волосинок вы потеряли, убегая от мужа, когда вылезали через окно спальни. Мы их нашли в кустах…

— Вы забываете, что я когда-то каждый день работала в саду.

— А вы забыли, сколько времени прошло с тех пор… Кроме того, мы нашли и волокна вашего костюма. Полагаю, вы не работали в саду в выходном костюме?

— Но герр Манхардт, что за намеки?

— Намеки? Ну-ну… Во всяком случае, этого достаточно, чтобы мы вас арестовали и вы предстали перед судом.

Арестовали! Вот оно! Это ударило ее, не как разряд электротока, а как помалу нарастающая уверенность, что проглочен яд и через час наступит смерть. Она увидела вдруг серую степь, откуда на нее накинулась гадюка и укусила, и уже ясно, что для нее спасенья нет. Конец, конец, все кончено… Напрасно она жила, напрасно боролась… Конец, омут… Она погружалась все глубже и глубже, мир расплывался в размазанных красках, остались только тени вещей и слов. Пожизненное заключение. Тридцать лет. «И выйду я оттуда старухой, помилованной за хорошее поведение. О смерти я мечтаю, о Господь милосердный! Пью ее в воде и глотаю в хлебе. И тоска моя безмерна. Нет, это же было идеальное убийство! Никто мне ничего не может доказать — все это просто ошибка! Я еще просто маленькая девочка, которая ходит в школу; отец им все объяснит, я ни в чем не виновата, поверьте… Томашевский? Томашевский был убийцей. И вообще он не погиб. Это тоже ошибка — он просто спрятался, чтобы отправить меня на эшафот. Будьте внимательны! Он где-то прячется и посмеивается в кулак. Вместо него убили кого-то другого. А он себе живет. Должен жить! Вот в чем правда!»

Прошло, видимо, всего несколько секунд. Она услышала свой собственный голос:

— Могу я собрать вещи?

— Если хотите…

«Он не идет за мной,— мелькнуло у нее в голове.— Любит меня и дает мне еще один шанс…»

Действовала она как во сне: все происходило автоматически, словно она все это давно запрограммировала: вначале медленно вышла из комнаты, совсем нормально, потом стремительно кинулась в коридор, захлопнула за собой дверь и повернула ключ, оставив его в замке… Схватила красную сумочку. В той была тысяча марок. Накануне она ходила в банк и ничего потом не покупала. В ней же лежали удостоверение и права. В маленьком ящичке под зеркалом — перстень с брильянтом, она захватила и его.

Манхардт ломился в дверь.

— Не делайте глупостей, фрау Томашевская!

«Нет, быстро с дверью им не справиться. Прочное дерево, добротная немецкая работа».

Она выскочила из дому, сбежала по лестнице, метнулась через улицу, трясущимися руками открыла машину, рванула с места и помчалась по Куфштайнштрассе. «Баденштрассе, густое движение без светофоров,— черт, придется тормозить. Они уже дышат в затылок! Синяя мигалка и сирена. Это худо… Неужели выломали дверь? Просвет — теперь вперед! «Порше»… Господи, нет! Нет, ей повезло. Этот идиот… Водитель из меня никакой, но придется справиться. Нужно от них избавиться. Потом переведу дух.

Федеральная аллея. На светофоре зеленый… Ну вот: кому Господь, тому и все святые… На юг? А куда? Берлин — одна большая западня. Свинство! Будь это в Кёльне или Мюнхене! Так куда же? В аэропорт? Поздно. Кроме того, там проверяют документы. Драйлинден? Нет, не годится; они оповестят таможенников или даже пограничников. Станция «Зоо»? Черт его знает, когда будет следующий поезд. Господи, так куда же? Восемьдесят… девяносто… сто… За мной погонятся все патрульные машины, все будут гнать меня… Свернуть на Вексештрассе? Ладно. Кто может мне помочь? Никто… Фойерхан, Гюнтер. Он вне опасности. Понятия не имею, где живет Айлерс. Иностранный легион? Женщин в него не принимают. Податься в наложницы к нефтяному шейху или в бордель в Рио? Корова! Нет, впрочем, не корова. Все же лучше, чем тридцать лет заключения. Но где найти кого-нибудь, кто взял бы меня с собой? Быть может, в кабаке на Бюльринге? Если им пообещать себя, возьмут и спрячут. Ведь у меня хватает денег — за тысячу марок сделают все, что угодно. Или возле Зоо: иорданцы, турки, персы, итальянцы — любой меня спрячет, если я ему дам. Иначе не получится.

Только не попасть в руки Манхардта! Этого мне не вынести. Он гонится за мной, как дикий зверь за самкой, у которой течка. Да, я превратилась в самку с течкой, вот и все. Блиссенштрассе… Куда: налево, направо, прямо? Направо — к Фербеллину. Или лучше на восток? Но не знаю, что им там я могла бы предложить. Шпионаж? Агенты им нужны везде. Все лучше, чем в постели с турком… Все это мерзость! Золото дней наших тихо уплыло… Черт, тысяча чертей! Хочу назад, туда, где это началось! Ничего не случится, ведь ничего же еще не случилось… Но они все приближаются. Быстрее, нажми, еще быстрее! Там, впереди — стройка. Убавить газ. Не сходи с ума! Тогда он точно меня достанет! Манхардт… Ручаюсь, что…»

14. Комиссар Манхардт

Они спускались по мариендорфской набережной, бесконечной с виду улице, ровной, словно проложенной по линейке. Манхардт сжимал руль, как ребенок, ищущий опоры на страшных аттракционах. Он был устал и напряжен, и всякая мелочь раздражала его. Фары встречных машин вызывали в его распаленном мозгу взрывы красок. Надо бы заглушить мотор, послать все к черту и спать, спать, спать… Или читать «Любимые, суженые». С книгой у него дела не продвигались: именно любовь и судьба не давали покоя.

Миновали ипподром в Мариендорфе.

— Я был тут в воскресенье,— заметил Кох.— Проиграл двадцать марок; может, хоть в любви везет. Скачками не интересуешься?

— Нет.

— Жаль, что в Берлине только бега…

— Да уж…

Но Кох не отставал.

— Меня всегда ужасно забавляет чтение программок: у лошадей такие клички, я тебе скажу! Кокетка, Дочь Евы, Толстушка, Крошечка, Комар… А одной лошади дали имя Урна… Урна, представляешь? Здорово! — Он помолчал и начал снова: — Вот и Бирнхорнштрассе, нам нужен светлый дом напротив… Здесь, стой!

— Ну да! — Манхардт притормозил и подал машину к тротуару, зацепив его правым передним колесом.

Они вышли и побрели к трехэтажной новостройке.

— Прекрасный вечер,— не унимался Кох.— Брать по марке с каждой парочки, что сейчас ловит кайф, мог бы взять месяц отпуска за свой счет. На Таити.

Хотя время шло к одиннадцати, температура все еще не снизилась до приемлемых восемнадцати градусов и они нещадно потели. Манхардт подумал о Лили, которая ждет его дома на террасе. Да, ей не позавидуешь. Заметит ли она, что у него совесть нечиста?

В квартире слева были распахнуты двери на балкон, из них неслась музыка и громкие голоса. Они остановились, чтобы немного сориентироваться.

— У Айлерса неплохо разгулялись,— заметил Кох.— Ну, тридцать лет бывает только раз…

Взобравшись на несколько оставшихся бетонных блоков, они заглянули внутрь. Человек десять сидели пестрой кучкой у длинного стола. На нем стояли бокалы, бутылки с вином, блюда с соленым печеньем, арахисом и солеными орешками. У мужчин рукава были завернуты, воротники расстегнуты и галстуки распущены. Женщины, большей частью молодые и такие эффектные, что у Коха дыхание сперло, сражались за батарейный вентилятор. Шустрый молодой мужчина, вероятно сам Айлерс, непрерывно щелкал фотоаппаратом с электронной вспышкой. Потом встала пожилая дама, похоже, его мать, и начала что-то читать по листку бумаги, наверное, поздравление в стихах.

— Видите Фойерхана? — спросил Кох.— Я — нет.

Манхардт привстал на цыпочки.

— Я тоже.

— Но не мог же он что-то пронюхать…

— Нет, вряд ли. Теперь все выпили за здоровье Айлерса и хором запели:

«Будь здоров! Будь здоров! Будь здоров!» Тут сразу появился Фойерхан.

— Видно, отлучился отлить,— заметил Кох.

Все как по команде опорожнили бокалы с коньяком и настроение стало еще непринужденнее. Айлерс все пытался отодвинуть стол к стене и освободить место для танцев, но Фойерхан тем временем пустил на проигрывателе что-то народное. Все обхватили друг друга за плечи и принялись раскачиваться в такт.

Жил когда-то гусар смелый,

Любил девушку год целый,

Целый год ее любил

И совсем лишился сил.

Ясно слышался голос Фойерхана. Именно он выбрал столь скабрезную песенку. Смех, визг, писк…

Манхардт уставился на пеструю картину, словно взятую со сцены маленького театра. Веселые самоуверенные люди; умилительная сценка, вакханалия по-мещански. А он должен ворваться в эту квартиру, этот маленький мир и ни с того ни с сего вызвать у людей страх и разочарование. Если Фойерхана заберут с собой, остальные сразу станут чувствовать себя как на поминках. Ему показалось это столь жестоким, словно выстрел из картечницы по утке и ее пушистым малышам.

— Идем? — спросил Кох.— Пока корни здесь не пустили.

Манхардт кивнул. Что еще ему оставалось? Бывает и хуже. Мог бы стать военным. А так хоть убивать не приходится. Внутри как раз завели песню о прекрасном Вестервальде.

— Где поют, там не убивают,— ухмыльнулся Кох.— Злые люди петь не станут.

— Пошли уже!

У дверей они в свете пыльной лампы изучили таблички у звонков. Наконец нашли фамилию Айлерса. Когда Манхардт нажал кнопку, гул внутри стих, потом раздались возгласы с догадками. Женский голос завопил:

— Почтальон! Телеграмма от Хайнемана[8] — ты получил Федеральный крест за заслуги!

Фойерхан воскликнул:

— Наверняка любовница! Хочет наконец получить от тебя алименты. Вот-вот, двадцать минут удовольствия, а потом всю жизнь расплачиваешься.

Айлерс застонал:

— Глупости, это соседи. Минутку!

Пожилая дама воскликнула:

— Сделай из них котлету!

Потом загудел замок, и Кох толкнул дверь. Айлерс ждал их на лестнице.

— Добрый вечер,— приветствовал его Манхардт.— Простите, мы хотели бы поговорить с герром Фойерханом. Криминальная полиция.

Айлерс несколько секунд непонимающе взирал на него, явно сочтя все шуткой. Но повнимательнее посмотрев в лицо Манхардта и увидев значок, извлеченный Кохом, сразу все понял и молниеносно протрезвел. Повернувшись, он крикнул в квартиру:

— Гюнтер, поди сюда!

Когда Фойерхан пятью ступенями ниже себя увидел обоих сотрудников, он ни на миг не потерял самообладания. Допил бокал на высокой ножке, потом решительным движением поставил его на тумбочку в прихожей. Пальцы его даже не дрогнули. Но Манхардту показалось, что в последний миг он подавил желание крепко выругаться и хрястнуть бокал об пол.

— Мы должны попросить вас следовать с нами в управление,— произнес Манхардт сухо и монотонно, как диктор новостей.

— Я арестован?

— Пока только задержан.

— Господи, что происходит? — воскликнул Айлерс, и остальные гости ринулись из гостиной в прихожую.

— Ничего,— отмахнулся Фойерхан.— Подайте мне пиджак… Спасибо.— Он оделся и поправил галстук. Потом минуты две перевязывал узел.

Манхардт ему не мешал. Никто не произнес ни слова, все только с любопытством смотрели на него.

— Явная ошибка! — рассмеялся Фойерхан и стал причесываться.— Скоро я вернусь. Пока!

— Что, собственно, случилось, о чем речь? — спросил его Айлерс.

— Понятия не имею.

— Еще раз приношу вам извинения, герр Айлерс,— повторил Манхардт.— Мне очень жаль, но иначе нельзя. До свидания!

Они вышли на улицу, Фойерхана зажали между собой. Он кивнул приятелям на балконе. Манхардту стало не по себе, и он втолкнул его в машину. Сам сел к Фойерхану на заднее сиденье, Кох разместился впереди.

— Как вы меня нашли? — спросил Фойерхан.

— Ваша мать сказала, куда вы собирались.

Кох развернул машину и поехал на север, в сторону Темпельхофа и Шонеберга.

Фойерхан закурил. Он явно наслаждался своей ролью и чувствовал себя героем дня. Держался спокойно и даже надменно, словно не замечая своих сопровождающих. Нет, он конечно понимал, что Манхардта его поведение раздражает, но как будто ему было это безразлично.

Манхардт действительно не понимал причин такого поведения.

— Вы даже не спросили, почему мы вас задержали,— не выдержал он.

— Нет,— равнодушно отмахнулся Фойерхан.— Если хотите мне это сообщить, пожалуйста.

— У нас есть признание фрау Томашевской!

— И еще у вас буйная фантазия!

— Но она…

— Ей не в чем сознаваться!

— Мы знаем все, в моих рассуждениях нет пробелов ни в едином звене.

— Очень сомневаюсь. Могу я с ней поговорить, или наша встреча для вас слишком обременительна?

Звучало это так язвительно, что Манхардт сурово выдал ему правду, глядя прямо в глаза:

— Она в больнице Вильмсдорфа, в морге. Ужасно изуродована.

Фойерхан обернулся и уставился на него, но надменная ухмылка медленно стала исчезать с его лица.

— Да, здорово не повезло,— наконец протянул он, и Манхардт в его голосе не ощутил ни капли жалости.— Знаю, вы считаете меня бесчувственным. Может, я еще и расплачусь, но не тут, такого удовольствия я вам не доставлю. Ведь вы знаете… Скажите сами, разве стоит пролить по Сузи хоть единую слезу?

Манхардт сделал официальную мину.

— Вопросы тут задаю я.

— Но вы могли бы мне сказать, как это случилось.

— Она сбежала. Мы ее преследовали. На Фербеллинштрассе, возле стройки, влетела в автокран. И погибла на месте.

— Она это сделала умышленно?

— Откуда нам знать? Реконструировать ничего не удалось, так что мог быть и просто несчастный случай.

— Бедняжка Сузи!

Манхардт никак не мог объяснить себе реакцию Фойерхана. Он так владеет собой или просто настолько холоден и циничен?

Мимо мелькали таблички с названиями улиц. Вот они проскочили под мостом электрички, напоминавшим виадук.

Сузанна… Сузи… Его смерть ее потрясла куда больше, чем Фойерхана. Может, стоит и позавидовать. Завидовать? Ведь он убил Томашевского и впереди у него пожизненное заключение. И что его ждет, если душа так ожесточилась?

Они видели, как Сузанна врезалась в желтый автокран. Не заметила, что дорога проходит через стройку? Не справилась с управлением на большой скорости? Или искала быстрой смерти?

А виноват в этом только он. Не вмешайся он, сейчас она лежала бы на постели в облаке тонких духов и мечтала о светлом будущем. Конечно, убийца, но прекрасная женщина, которой можно простить что угодно, ведь она сделала лишь то, что сочла нужным. Он идиот. Вместо того, чтобы вмешиваться в ход событий и радоваться, что возникло новое гармоническое равновесие, нарушил все и двух людей вверг в цепь несчастий. Первый вариант всех устраивал: шеф радовался, что они выследили гермсдорфского убийцу и освободили Фойерхана. Газеты радовались вместе с Фойерханом и Сузанной и печатали статьи с заголовками вроде: ХЭППИ-ЭНД ДЛЯ ФОЙЕРХАНА. Сузанна добилась своего: отомстила и нашла свою большую любовь. И Фойерхан снял богатую жатву: деньги, любовь и успех.

Но он, мелкий криминальный чиновник Ханс Юрген Манхардт, бессонной ночью сконструировал невероятную историю, полную абсурдных допущений и недоказуемых предположений. Он так сильно мечтал о Сузи, что сразу проснулся и уже не мог уснуть. Что еще ему оставалось, кроме как отдаться во власть диких фантазий? Через несколько часов в кабинете после третьей таблетки он отчаянно пытался забыть про видения и догадки бессонной ночи — и напрасно. Против собственной воли стал присоединять звено к звену…

Они ехали мимо шонебергской ратуши. Люди на автобусной остановке явно принимали их за веселую мужскую компанию, которая подыскивает доступное по цене заведение со стриптизом.

— Вы хотите допросить меня еще сегодня? — спросил Фойерхан.

— Да.

— Тогда желаю как следует поразвлечься.

Манхардт откинулся назад. Эх, сейчас бы в отпуск, недели на три! Испания, Югославия, Акапулько… Сколько всего можно было бы испытать! А вместо этого каждый день все то же дерьмо. Но сам виноват, мог оставить их в покое. Чиновник должен выполнять свои обязанности, и больше ничего от него не требуется. Кроме него, никто бы ни о чем не догадался. Никто не разоблачил бы игру Сузанны. Оставь он свои догадки при себе, мог бы сейчас лежать в постели, счастливый, как свинья в луже. Может быть, даже подвернулась бы когда-нибудь возможность пообщаться с Сузи… Нет, ему нужно было раструбить про свои открытия и устроить на нее охоту! Что его заставило? Жажда раскрыть сенсационное преступление и добиться повышения? Вполне возможно. Оскорбленное честолюбие? И оно тоже. Зависть Фойерхану? Возможно. И наверное, еще стремление избавиться от нестерпимого давления и уничтожить ту, которую любил…

Ах, глупости! Или… Не опасался ли он подсознательно, что она могла разрушить его упорядоченную жизнь? Не преследовал ли он ее для того, чтобы от нее спастись? Вполне возможно… Возможно, все это он сделал в отместку за то, что не смог ее завоевать? Ах, к черту с этими психоаналитическими глупостями! Свою роль, конечно, сыграла и примитивная ненависть мелкого чиновника к богатой женщине с положением в обществе… Но и он на всю жизнь проникся непреодолимой страстью к порядку и глубоким отвращением к преступникам и паразитам, от которых следует очистить здоровое тело общества. Тут ничего не изменят ни случайные приключения, ни анархистские видения. Все это не было только его виной. Ведь он принес присягу и обязался служить честно… Вот и теперь он только выполнял свой долг. И где бы мы оказались, начни оставлять убийц на воле!

И все-таки…

Ведь как легко он мог отправить все дело в корзину — вопреки всем соблазнам. Нет, он не должен был так подло поступать с Сузанной. Ведь, по сути дела, он ее обманул. Наброски Томашевского… Он никогда не держал в руках ничего подобного и лишь предполагал, что нечто подобное могло существовать. Он всегда блефовал, делая вид, что у него в руках все козыри… Удастся ли такой же тактикой сломить и Фойерхана?

Они уже сидели в кабинете, и Кох варил кофе покрепче. Фойерхан молча сидел у окна и ждал. Манхардт уселся за массивный письменный стол, что всегда добавляло ему авторитета. Кох с чашкой в руке прислонился к картотеке.

— Поведение фрау Томашевской можно однозначно толковать как признание,— начал Манхардт намеренно официальным тоном.— Полагаю, вы последуете ее примеру.

— Могу я хотя бы узнать, в чем вы меня обвиняете?

— Разумеется…— И Манхардт изложил свою версию, коротко, сжато и решительно. Ему казалось, что говорит не он, а слова звучат из репродуктора. Они казались ему знакомыми, и постепенно Манхардт понимал, что слово в слово говорил все это Сузанне.

Фойерхан уперся взглядом в шикарные черные туфли, которыми уже нанес грязи на зеленый линолеум.

— Вы как-то узнали, что Томашевский собирается на новостройку,— продолжал Манхардт, малюя на листке сложные переплетения железнодорожных путей.— Когда вы выбрались из подвала, вероятно, услышали, как он говорил с фрау Пошман. По крайней мере, она утверждает, что Томашевский с ней говорил. Поскольку старуха еще не ушла, вам пришлось Томашевского устранить вне дома — убить его на месте было невозможно. Это так?

Фойерхан усмехнулся и молча пожал плечами.

— Вы выскользнули из дому и отыскали машину фрау Томашевской. Она прекрасно все спланировала. Достаточно было сесть и добраться к новостройке на Фридрихштрассе, а там дождаться Томашевского. Потом на лесах все шло уже легко. Когда все закончилось, вы вернулись во Фронау, но слишком торопились, чтобы поспеть на виллу раньше нас — Су… фрау Томашевской и меня. Вы явно не рассчитывали, что все займет так много времени. Не повезло: на набережной Курта Шумахера вас засек радар… Долго вы ждали Томашевского?

— Ну, сотню мне выжимать не стоило,— мимоходом, почти небрежно заметил Фойерхан.— Но я хотел в районе моста Хинкельда бросить в воду пистолет.

— Пистолет? Какой еще пистолет?

— Пистолет, который дала мне Сузи!

— Дала вам… Но это не имеет никакого значения.

— Нет, имеет. И ваши подводники завтра его найдут.

— Конечно. Очень мило с вашей стороны об этом вспомнить, но… выстрел кто-нибудь мог услышать. Потому куда практичнее было сбросить Томашевского с лесов.

Фойерхан поднял глаза и решительно заявил:

— Мне не пришлось ни стрелять, ни сбрасывать его с лесов — он сам все сделал. Добровольно. Вообще не знал, что я был рядом.

Кох с Манхардтом вздрогнули, потом рассмеялись.

— Господи, вы нас за дураков считаете?

Манхардт заметил, что нарисовал виселицу. И усмехнулся.

— Должен признать, фантазия у вас богатая, герр Фойерхан! Но боюсь, никто вам не поверит и меньше всех — судья.

— Я совершенно точно знаю, что это не была первая его попытка самоубийства. И могу это доказать!

— Ну и что?

— У меня был пистолет, но я его не застрелил, ни когда он поднимался там по лестнице, ни когда шел по коридорам…

— Потому что удобнее было столкнуть его с лесов.

— Ну удобнее… Падающий вполне может прихватить вас с собой. Не знаю…

— Ага, так у вас была борьба?

— Глупости! — Фойерхан потянулся к чашке и влил в себя остаток остывшей темно-бурой жидкости.— Вы мне не поверите, но Томашевский написал прощальное письмо.

— Исключено. Мы бы его нашли… Единственное, что мы нашли, это следы ваших ног, герр Фойерхан, на тех лесах, где Томашевский стоял в последние секунды жизни.

— Это неправда. Я шел за ним лишь до окна.

Манхардт отбросил ручку. На лесах им не удалось найти следов Манхардта. Томашевского тоже.

— Я был минимум в двух метрах от него. Стоял за выступом. Он спрыгнул вниз прямо у меня на глазах.

— Может, вы этому и верите, но только вы один.

Фойерхан начал сначала.

— Может, я бы это и сделал, не знаю. Но я этого не сделал! И даже не пытался!

— Но Сузанне вы сказали, что столкнули Томашевского с лесов. Или нет?

Манхардт этого не знал, но мог предполагать на основе имевшихся фактов.

— Сузанне? — Фойерхан бледно усмехнулся, но тут же стал серьезным.— Да, я ей это говорил, и не раз. Она сто раз просила меня повторить, как все было.

— Ага! И вы ей говорили, как спихнули Томашевского в бездну. Очень живописно описали. И как только что сами признались, рассказали, как это случилось!

— Глупости! — Фойерхан вспылил.— Вы бесстыдно искажаете мои слова! Я ей рассказывал лишь то, что она хотела слышать. Морочил голову и все выдумывал. Я ей просто лгал!

— Она была убеждена, что вы убили Томашевского,— вмешался Кох.— Иначе бы не пустилась бежать сломя голову. И не врезалась бы намеренно в автокран.

— Она предпочла умереть, потому что считала себя убийцей,— добавил Манхардт.

— Этого никто не докажет! — вскричал растерянный Фойерхан.

— А вы не можете доказать, что Томашевский прыгнул вниз добровольно!

— А вот и нет, могу! Я вам уже сказал, что Томашевский оставил прощальное письмо!

— Надо же! — Манхардт не дал застать себя врасплох.— Когда, смею спросить? Восстановите этот вечер! Вы слышите, как Томашевский говорит фрау Пошман, что хочет взглянуть на новостройку…

— Годится.

— Через забор покидаете виллу и спешите вперед, чтобы поджидать свою жертву…

— Да, чтобы дождаться Томашевского.

— А что, если бы он еще раз спустился в подвал?

— Но он туда не спустился, вот и все. Послушайте, все было вот как. Сузанна догадалась, что это дело рук Томашевского. Выпустила меня, но мне пришлось пообещать ей, что я его убью… А что бы вы сделали на моем месте? Сказали бы — нет, спасибо, пусть лучше он меня пристрелит? Да, я ей пообещал. Хотел выбраться оттуда. Должны же вы это понять! Не знаю, смог бы я это сделать; скорее нет. У меня для этого духу бы не хватило. Но Сузи меня выпустила; мы вместе поднялись наверх, и когда еще стояли в коридоре, вернулся Томашевский. Сузи метнулась в спальню, а я как дурак помчался в подвал. И снова очутился в западне. Потом пришла еще и фрау Пошман. Но я не растерялся. Осторожно приоткрыл двери подвала и стал следить, что происходит. Они разговаривали, я понимал не все, но слышал, что он собрался на новостройку. Потом я вышел через гостиную и террасу в сад. Мне повезло — никто меня не заметил.— Фойерхан говорил, от спешки глотая слова, потом перевел дух.

— Гм… Ну ладно. Пусть даже так. У вас было достаточно причин его убить. Ведь он собирался устранить вас. Играл с вами как кошка с мышью, терзал вас и мучил…

— Да, еще ночью собирался меня застрелить.

— Значит, у вас были основания вести себя агрессивно. Кроме того, фрау Томашевская пообещала передать вам руководство фирмой, вероятно, и деньги тоже… и ночи с ней…

— Да, пообещала. Но деньги я от нее, между прочим, не взял.

— Как благородно… Но в этом не было нужды. Имея в своем распоряжении фирму…

— Да! — крикнул Фойерхан.— Да, да, да… Но я его не убивал!

— Это мы уже слышали. Но продолжим! Вы покинули виллу, Пошман и Томашевский остались внутри. Значит, именно тогда он должен был написать прощальное письмо.

— Это вы в свое время узнаете. А пока что вы хотите доказать мне, что он вообще не мог написать его — вот и вся ваша тактика! Но он его написал!

— Но вы-то этого не видели — во всяком случае не могли видеть; когда там еще оставалась фрау Пошман, вас уже не было!

— Нет, разумеется, я этого не видел! Но позже обнаружил это письмо на его письменном столе. Мне пришлось еще раз зайти на виллу, только чтобы его найти! Можно было предположить, что оно существует, ведь большинство самоубийц оставляет письма. В карманах его не было — я успел просмотреть их и едва не попался Паннике. Мне же приходилось считаться с тем, что Сузанна может проиграть, и тогда письмо приобретало для меня цену золота. И теперь я вижу, что был прав.

— Говорите, письмо лежало на его письменном столе… — Манхардт испытывал нестерпимое желание уничтожить Фойерхана. Ладони у него вспотели и пришлось их вытереть о брюки. Потом снова принялся за свое.— Если письмо оставалось на столе, фрау Пошман должна была его увидеть раньше вас…

— Значит, она ушла раньше Томашевского, сразу после меня. Я ждал Томи не меньше получаса. Спросите Паннике, он меня наверняка в это время видел.

Манхардт кивнул Коху.

— Посмотри в последних протоколах!

Кох исчез в соседней комнате. Оба молчали. У Манхар-дта безумно разболелась голова. Он отгонял все мысли и идеи, все эмоции. С него достаточно! Он чувствовал, что силы его исчерпаны. Его уже ничто не интересовало: пусть будет, что будет. Что ему до того, окажется Фойерхан за решеткой или будет разгуливать на свободе? Какое ему вообще дело до Фойерхана?

— Вот оно! — Кох вернулся в кабинет с распахнутым скоросшивателем.— Она ушла из дому раньше Томашевского, примерно на четверть часа раньше…

— Достаточно, чтобы написать письмо! — воскликнул Фойерхан.

— Так где оно, черт побери? — Манхардт ударил кулаком по столу.— Давайте наконец его сюда!

— Если вы его уничтожите, мне конец,— тихо сказал Фойерхан, обращаясь только к Манхардту.— Знаю, что вы меня ненавидите. Сузанна мне все рассказала…

— Молчать! — Манхардт повернулся к Коху.— Пойди найди кого-нибудь, хоть телефонистку, мне нужны свидетели… Приведи кого угодно! — «Господи, когда же это кончится! Я больше не выдержу! Сердце, желудок… стучит в ушах. Давление… Первый инфаркт…» Он встал и отошел к умывальнику. Штанины прилипали к бедрам, он шел как на раздутых парусах. «Боже, как же мне нехорошо!» Сердце билось неровно, его охватывал панический страх. На миг закрыл глаза, и вроде полегчало.

Кох привел двух парней и одну женщину, они остались стоять в дверях. Манхардт вернулся за письменный стол, чтобы продолжить допрос.

— Спасибо,— сказал Фойерхан. Потом достал коричневый бумажник, положил на стол и вывернул подкладкой наружу. — Я должен был иметь уверенность… Тут нечто вроде тайника… Вот!

На свет появился сложенный листок добротной бумаги. Манхардт схватил его… Характерный почерк: неверные линии, вялые росчерки, строчки спадают справа. Большинство букв как-то странно выписаны, особенно П. Тут и там слова сливаются… Манхардт читал, Кох заглядывал ему через плечо.

Х.И.ТОМАШЕВСКИЙ, ФРОНАУ 24 ИЮЛЯ

Милая фрау Пошман!

Когда вы завтра утром найдете это краткое письмо, прошу вас срочно известить полицию. В подвале они обнаружат герра Фойерхана. Позавчера вечером в Гермсдорфе я вынужден был заставить его уйти со мной. Скажите, что я об этом сожалею. Через посредство моего адвоката доктора Андерсона прошу устроить так, чтобы ему после ликвидации моего состояния, вложенного в фирму, выплатили 20 000 (двадцать тысяч) дойчмарок. А также матери сотрудника банка, которого я убил в состоянии аффекта, фрау Ханнелоре Ваххольц. Пусть в Бранденбургский земельный банк вернут захваченную мной сумму.

Прошу считать это моей последней волей. Я добровольно решил покинуть этот мир. Я убил порядочного человека и тем лишился права жить среди людей. Я в безнадежной ситуации, поскольку, чтобы замести следы своего преступления, должен буду застрелить своего приятеля Гюнтера Фойерхана. А я на это неспособен. А даже если бы и смог, его труп тут же укажет на меня. Но я не хладнокровный бандит. И знаю, что криминальная полиция рано или поздно меня выследит. Меня ждут долгие годы в заключении. Так лучше уж я сам покончу счеты с жизнью. Мысль броситься с лесов новостройки нашей фирмы пришла мне в голову в тот день, когда меня оставила жена. Но тогда я не нашел в себе сил, сегодня же решился.

Скажите Сузанне, что я прощаю ей все, что она со мной сделала. Она сделал из меня то, что я есть, так что пусть свою вину искупает сама.

Благодарю вас, фрау Пошман, за многолетнюю преданность. Вам завещаю свою обширную коллекцию почтовых марок. Заканчиваю. Надеюсь, люди меня простят.

Ханс Иоахим Томашевский.

— Немного вычурно,— заметил Кох, когда Манхардт дочитал.— Но тонко стилизовано под человека в шоке… Обратный фальсификат, да?

Манхардт пожал плечами.

— Ну что? — не вытерпел Фойерхан.— Что вы теперь скажете?

— Наши эксперты завтра проверят его достоверность,— устало отмахнулся Манхардт.

— Оно подлинное!

Манхардт смахнул со стола чашку и хватил ее о картотеку. Та разлетелась на мелкие кусочки. Потом ногой отшвырнул к стене корзину для бумаг.

Фойерхан только ухмылялся.

Вернер Тёльке

ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД

1.

— Ну, слабаком его не назовешь!

Как ни пытался Вольфганг Штайнерт перекрыть шум мотора, сидящий рядом Вебер только пожал плечами, ничего не понимая.

Они неслись во весь опор, вздымая за собой мощную волну. Сквозь ветровое стекло Вебер взглянул на расстилавшуюся впереди Эльбу. В лучах заходящего солнца вода отливала серебром, так что приходилось щуриться. Даже глаза разболелись. Отвернувшись, он взглянул выше, на правый берег. Вот-вот должен показаться крутой обрыв, за которым находится Риссен. Тут уже чувствовалась близость моря. Об этом говорили волны, увенчанные белыми гребнями пены, и ветер — соленый и резкий.

На траверсе обрыва Штайнерт приглушил мотор и с улыбкой повернулся к Веберу.

— Ну как?

Вебер одобрительно кивнул. Он с восхищением рассматривал катер еще в Бланкензее, где они ступили на палубу. Новейшая модель сезона — уж в этом Вебер разбирался, поскольку регулярно посещал выставки, где с огромным интересом крутился вокруг стройных, изысканных моделей. К восторгу при виде пятизначных цен прибавлялось потрясение.

Штайнерт, угостив сигаретой, отвлек его от размышлений.

— Возвращаясь к нашему общему знакомому… Орлом я его тоже не считаю,— заметил он.

Вебер снова согласно кивнул и покосился на Штайнерта, с которым едва успел познакомиться. Он не имел ничего против этого молодого человека, но не испытывал к нему особой симпатии. Из Штайнерта так и била самоуверенность. Разумеется, парню не приходилось задумываться, откуда у него что берется. Вебер оценивал состояние наследника экспортно-импортной фирмы «Штайнерт АГ» в несколько миллионов, и этакий фундамент, несомненно, придавал парню уверенности в себе.

— Я его хорошо знаю,— продолжал Штайнерт.— Несколько лет мы вместе жили в интернате. Нет, он не слабак, но не думаю, что способен на какой-нибудь отчаянный поступок. Ну если только его загнать в тупик, понимаете? Когда не останется выхода…

Вебер не отвечал. Он следил за большим океанским судном, как раз входившим в гамбургский порт. Оно двигалось по фарватеру в их сторону. Это было старое ржавое корыто довоенной постройки, шедшее под японским флагом. Судно казалось безлюдным. Только возле дверей в надстройку, опираясь на релинг, стояли три матроса — два японца и один европеец. Они равнодушно проводили взглядом проскользнувшую внизу модную скорлупку. Вольфганг Штайнерт снял руку со штурвала и небрежно их приветствовал. Японцы не шелохнулись, только европеец извлек трубку из рта и пустил через релинг мощную струю слюны, смешанной с табаком. Она угодила точно в борт катера. Штайнерт прибавил газу и рванул с места, опасаясь нового плевка.

Уже оставив грузовое судно далеко позади, Штайнерт извлек из-под приборного щитка бинокль и подал Веберу, показав на парусную яхту, которая от утесов Риссена выходила в Эльбу.

— Вон там,— лаконично бросил он.

Вебер приложил бинокль к глазам. Яхта шла круто к ветру. На палубе находились юноши в плавках и девушки в крошечных бикини.

— Который? — спросил он, не опуская бинокля.

— За штурвалом.

Вебер направил бинокль на корму яхты. Молодому человеку за штурвалом, худому и долговязому, могло быть максимум двадцать два года. Рядом сидела симпатичная кудрявая девушка.

Он опустил бинокль.

— А девушка рядом — та самая француженка?

— Да, на которой он собрался жениться.

— Хороша!

Штайнерт согласно кивнул.

— Настолько хороша, что ради нее можно пойти на убийство!

Вольфганг Штайнерт выжал газ до предела. Мотор взревел, нос резко выскочил из воды, и катер рванулся в сторону яхты. Там молодежь уже обратила на них внимание, смеялась и махала им руками. Теперь уже и без бинокля можно было разглядеть лица. Вольфганг по-прежнему держал курс прямо на яхту и, не сбавляя скорости, гнал вперед.

Быстро, невообразимо быстро вырастал над водой корпус яхты. Вебер видел, как улыбки исчезли с лиц, сквозь рев мотора расслышал перепуганный крик девушки, успел еще заметить, что молодой человек за штурвалом отчаянно пытается уйти с курса мчащегося катера — и сам напряг мышцы ног, чтобы одним прыжком оказаться на палубе. Но Штайнерт в мгновение ока крутанул руль, катер стал дыбом и так резко лег на борт, что Вебер всем своим весом рухнул на Штайнерта.

Когда он наконец сумел вытянуть ноги под приборным щитком и принялся платком вытирать забрызганный смокинг, они уже описывали ровную дугу вокруг раскачивавшейся на волнах яхты. Вольфганг Штайнерт с довольной миной, делая вид, что ничего не случилось, заметил:

— Да, стальными нервами вы похвалиться не можете, герр Вебер! А я всегда считал, что это у вас должно быть профессиональным.

Вебер ничего не ответил, но его охватила ярость. Виктория Зоммерфельд, последние полтора года работавшая его секретаршей и ассистенткой, только сегодня свела его с этим психом — сынком миллионера. А день начинался так приятно! Погрузившись в книжку, он отдыхал у себя в квартире, одновременно служившей ему офисом. Он любил эти минуты абсолютного покоя и умел как следует ими насладиться. Только время от времени, закуривая очередную сигарету, косился на бюро, за которым Виктория копалась в каких-то бумагах. И каждый раз вновь и вновь недоумевал, что она там, собственно, делает, ибо ничего толкового в бумагах не было. Телефон уже неделю молчал как проклятый, а вся корреспонденция, которую почтальон время от времени просовывал под двери, состояла лишь из бесконечных счетов. Ни предложений, ни приглашений. Но все равно Виктория нашла себе занятие. Он не мешал ей, потому что, копаясь в бумагах, она молчала, а именно ее молчание было ему в этот момент нужнее всего.

И вдруг эту блаженную тишину разорвал пронзительный звонок телефона. От неожиданности книга едва не выпала из рук. Виктория была поражена не меньше. С минуту оба бессмысленно таращились на дребезжащий серебристо-серый аппарат. И вдруг лицо Виктории совершенно переменилось — приобрело тот чуть скучающий вид, который подобает секретарше, как и хороший макияж. И когда она наконец подняла трубку, голос ее звучал так, словно она была невероятно занята.

Немного послушав, Виктория хотела передать трубку начальнику, но Вебер раздраженно оттолкнул ее руку, и она сама довела разговор до конца, а он приглядывался к ней со все более озабоченным лицом. В конце концов она положила трубку, побежала к шкафу и достала оттуда смокинг, который когда-то давно Вебер решил сшить себе в припадке мании величия, как сам потом объяснял.

— Наши акции идут в гору! — восторженно воскликнула Виктория.— Наконец-то серьезное предложение. Сегодня вечером вас приглашают на прием в экспортно-импортной фирме Витте.

А поскольку Вебер все еще не двигался с места, она решительно вырвала книгу у него из рук.

Вебер уже знал, что угомонить Викторию не удастся. И потому, вздохнув, поплелся одеваться. Тем временем секретарша излагала ему суть телефонного разговора, а прежде чем сесть в катер в Бланкензее, ему пришлось второй раз выслушать всю историю, на этот раз из уст Штайнерта.

Ему было сказано, что планируется убийство. Не сегодня вечером, но в ближайшие дни. Жертвой должна стать служанка Анна, которую соблазнил молодой человек, стоящий там, на яхте, за штурвалом. Типа этого зовут Михаэль Витте и он, как и Вольфганг Штайнерт, был наследником крупной экспортной фирмы. Интересно, очень интересно! Вебер отдавал себе отчет, что обе фирмы ведут острую конкурентную борьбу, и именно эта мысль заставляла его скептически отнестись к словам Вольфганга о преступных планах молодого Витте. Вебер украдкой наблюдал за Михаэлем, но никак не мог в его почти детских чертах разглядеть облик будущего убийцы.

Веселый шум и крики молодежи с яхты вырвали наконец Вебера из размышлений. Оба судна плыли теперь рядом, держа курс на обрыв у Риссена. Мужчина в купальных шортах с золотой цепью на шее со смехом склонился к кудрявой девушке.

— Это Вольфганг Штайнерт, Магдалена,— смеясь, сказал он, показав на молодого наследника фирмы «Штайнерт АГ».— Один из самых опасных плейбоев в наших местах. Берегите сердечко, красавица! — И, обращаясь к Вольфгангу, продолжал: — А это Магдалена Кашелен, прекрасная звезда, которая отныне светит нашей фирме.

Молодой Штайнерт начал что-то лепетать на ломаном французском, но Магдалена перебила его:

— Не мучайтесь, мой немецкий весьма… вполне…

— С чем вас и поздравляю,— подхватил Штайнерт, с восторгом глядя на нее. И непонятно было, чему приписать этот восторг: ее немецкому, почти без акцента, или стройной фигурке.

С трудом оторвавшись от созерцания хорошенькой француженки, он присвистнул, повернулся к Веберу и вполголоса бросил:

— Ну и породистая штучка, а?

Вебер не ответил, и он продолжал:

— А теперь посмотрите на этого недотепу Витте! Что он сможет ей предложить? Такому инструменту нужен истинный мастер, уж я-то знаю, что говорю! Семейство первоклассное — верхушка французских банкиров. И, разумеется, дают соответствующее приданое. Вы только посмотрите, у мальчика даже лоб вспотел от испуга.

Вебер перевел взгляд на яхту. В самом деле, молодой Витте рядом с француженкой производил удивительно невыгодное впечатление. Похоже, он прилагал все силы, чтобы не подходить к ней слишком близко.

— Похоже, парень-то с комплексами,— заметил Вебер.

— Сплошные комплексы,— подтвердил Штайнерт.— Как иначе объяснить его амуры со служанкой? Поверьте, я его знаю. И не раз от души забавлялся. Он никогда не отважится даже приблизиться к таким нимфам. Ничего, кроме комплекса неполноценности. А перед скромной служанкой, естественно, умеет разыграть большого барина!

Вебер молчал и снова внимательно разглядывал Михаэля Витте. Тот встал с банки у штурвала и направил яхту к пирсу под крутым берегом.

Вольфганг Штайнерт оживленно продолжал:

— Вебер, прошу понять меня правильно, я ничего не имею против служанок, особенно когда они хорошенькие. Но зачем же их сразу брюхатить? Как, вы думаете, взбеленился его папаша, когда узнал?

Тем временем Витте с помощью двух приятелей пришвартовал яхту. Пирс из-за приливов и отливов, которые на Нижней Эльбе ощущались весьма чувствительно, был довольно высоким и выдавался в реку так далеко, что Вольфганг смог удобно пристроить свой катер за яхтой. Вебер со Штайнертом перепрыгнули на палубу яхты и с нее сошли на причал.

Михаэль Витте и Магдалена Кашелен уже ждали их в окружении приятелей. Вебер был всем представлен, долго тряс потные ладони и смотрел в ничего не говорящие лица. Наконец девушки решили удалиться. Набросив на бикини легкие халатики, они карабкались на крутой берег по еще теплому от солнца песку.

Вебер шел следом. Потом остановился и вытер платком потные лоб и шею. День был жарким. Смокинг, который он носил с обеда, оказался не лучшим нарядом для почти тропической жары.

Он огляделся. В нескольких метрах стоял большой сарай — явно зимний ангар для яхты. Узкая полоска песчаного берега явно была частным пляжем, потому что вдоль нее тянулось ограждение из проволочной сетки, останавливающее непрошеных гостей. Одинокий пляжный зонт устало отбрасывал тень в лучах заходящего солнца. На склоне, поросшем кривыми сосенками и густыми кустами, видна была лестница, выложенная из чурбаков. На обрыве его ждал Штайнерт. Вебер недовольно взглянул вверх: взбираться почти полсотни метров… Он подумал о Виктории, которая наверняка сидит спокойно дома, и в душе послал ее ко всем чертям.

Но в конце концов, сопя и чертыхаясь, принялся взбираться; и чем выше он поднимался, тем громче доносились музыка и шум голосов. Вечеринка явно была в полном разгаре.

Лестница наконец привела их в огромную беседку, из которой открывалась восхитительная панорама Эльбы. Оттуда стена красного кирпича тянулась до самой виллы Витте, плоского здания в стиле пятидесятых годов. Вебер убедился, что тут ни на чем не экономили — ни при строительстве этого дома благородной формы, ни при устройстве обширного сада. Выложенная искусственным камнем терраса с огромным бассейном, тянулась до самой смотровой площадки, на которой теперь стояли Вебер со Штайнертом.

Поначалу Вебер чуть оробел. Его смутило то ли зрелище этого роскошного поместья, то ли толпа гостей, которые заполнили все вокруг, выпивая, закусывая и разговаривая, он и сам не знал. У стены дома под навесом устроен был буфет с холодными закусками, а возле проигрывателя, •который, на его вкус, производил слишком много шума — импровизированный бар. Это его несколько успокоило, потому что в горле пересохло и хотелось чего-нибудь выпить.

Вдруг Вольфганг ткнул его в бок и деликатно показал на молодую девушку, направлявшуюся через террасу в их сторону. Она была в стилизованном народном наряде: длинная темная юбка, цветная блузка, белый фартучек и маленький чепец на голове. Несла она поднос с бокалами шампанского.

— Служанка, та самая Анна,— шепнул Штайнерт.

Вебер внимательно и заинтересованно присмотрелся к девушке. Значит, эта малышка, как утверждал Штайнерт, должна была в ближайшие дни пасть жертвой убийства! И только потому, что ждет ребенка от молодого Витте.

На вид ей было лет двадцать. Лицо, обрамленное длинными светлыми волосами, выглядело по-детски невинным. Трудно было поверить, что она в положении.

Анна с подносом приблизилась к молодым людям рядом с Вебером. Они с радостными криками расхватали бокалы с шампанским. Девушка стояла неподвижно, словно ничего не замечая, ища глазами Михаэля Витте. Взгляд, в котором нарастала растерянность, уткнулся в лицо молодого человека. Казалось, она ждет какого-то знака, хотя бы улыбки.

Но Витте был настолько увлечен прекрасной француженкой, что вовсе не заметил Анны. Он как раз подавал Магдалене бокал шампанского и чокался с ней. На его худом, очень бледном лице проступали красные пятна.

— А теперь — переодеваться в вечерние платья,— крикнул молодой человек с цепочкой на шее,— и за дело!

Девушки с громким смехом пустились через террасу в дом. Магдалена взяла Михаэля за руку и потянула за собой.

Анна смотрела вслед удаляющейся паре. Неожиданно среди толпы гостей она показалась Веберу совершенно потерянной, равнодушной ко всему происходящему. Она пристально, до боли вглядывалась в двери, за которыми исчезли Михаэль с Магдаленой. У рта пролегли две отчетливые морщинки, и вдруг она показалась Веберу гораздо старше и куда опытнее, чем поначалу. Анна стояла так, пока не заметила, что за ней наблюдают, и, торопливо обернувшись, взглянула на Вебера. Глаза ее сверкали глубокой чистой синевой, и Вебера сразу охватило желание помочь Анне, если ей действительно грозит опасность.

Несколько секунд они молча всматривались друг в друга. Судя по взгляду, Анна задавала себе тревожный вопрос, заметил ли незнакомец напряжение, как искра проскочившее между ней и Михаэлем.

Наконец она поспешно отвернулась и подошла к бару. Вебер наблюдал за ней с растущим интересом. Взгляд его как магнитом притягивали длинные стройные ноги в элегантных черных лодочках на высоких каблуках. Казалось, они ей немного жали, и при каждом шаге она чуть припадала на правую ногу. Вебер ощутил необычное возбуждение при виде ее неуверенной походки. Теперь он знал: даже парни покрепче Михаэля Витте не могли не влюбиться в такую девушку.

От этих размышлений его оторвал мужчина в элегантном смокинге, медленно поднявшийся на террасу и задержавшийся возле них со Штайнертом. Вебер догадался, что перед ним стоит Вильгельм Витте, отец Михаэля. Он был среднего роста, плотного сложения. Густые седые волосы подстрижены под бобрик, и потому он выглядел еще моложе, хотя уже давно перешагнул за пятьдесят. Улыбка хозяина, веселая и непринужденная, вызывала симпатию. Вот только глаза Витте не смеялись, оставаясь неприязненно холодными. А подбородок, массивный и волевой, призывал собеседника к осторожности.

Взгляд Витте оценивающе скользнул по Питеру, пока, слегка волнуясь, Вольфганг Штайнерт представлял гостя.

— Я позволил себе привести своего старого приятеля. Надеюсь, вы не против, герр Витте. Зовут его Вебер, Тоби-ас Вебер. Он связан с нефтью.

— Нефтяной бизнес? Ну, тогда у вас навар погуще нашего, а? — фамильярно расхохотался Витте, и Штайнерт ему охотно вторил.

— Ну, кое-как справляемся,— лаконично ответил Вебер.

— А молодая дама из Парижа просто очаровательна.— Вольфганг попытался сменить тему разговора.

— Вы так считаете?

— Конечно! О ней столько говорят, даже у нас. А вы не знали?

Витте-старший задумчиво посмотрел на любезно усмехающуюся физиономию Штайнерта, потом сменил тему.

— Я приглашал вашего отца, но, к сожалению, не вижу его.

— Он при всем желании не мог никак прийти,— с деланым прискорбием сообщил Штайнерт.— Срочные дела!

Витте-старший понимающе кивнул, потом положил руки на плечи молодого человека и дружелюбно пожелал:

— Ну ладно, желаю хорошо развлечься, ребята! — Отвернувшись, он направился к другой группе гостей, толпившихся у бара.

— Насколько я понимаю, отец ваш в этом доме не бывает,— сказал Вебер, как только Витте-старший удалился.

— Конечно, нет! — Голос Штайнерта дрожал от ярости. Потом спокойнее он продолжил: — Витте чувствует себя слишком самоуверенно. Ему кажется, что мешок французских денег у него уже в кармане.

— Что не исключено.— Вебер показал на нескольких солидных господ, к которым только что присоединился Витте-старший. В этой группе верховодил французский банкир Кашелен, отец Магдалены, который сразу взял Витте под руку.

— Не так все просто, дорогой мой друг,— процедил Штайнерт.— Действительно, акции Витте идут вверх с тех пор, как всем стало известно про его контакты с французским банком. Но есть еще служанка Анна. И ребенок, который будет у нее от его сына. Пойдемте к бару!

Вебер охотно принял это предложение. Он мучился жаждой с самого приезда в Риссен. И теперь зашагал так быстро, что Штайнерт с трудом за ним поспевал. У бара Вебер попросил бутылку содовой. От бульканья наливаемой в стакан воды едва не перехватило дыхание. Пил он большими жадными глотками.

— Как мило придумали с этими народными костюмами, вам не кажется? — говорила какая-то дама стоящему рядом спутнику.— Все эти приемы у Витте совершенно неповторимы. Всегда какие-нибудь приятные сюрпризы…

Вебер отставил бокал и только теперь заметил, что на бармене тоже народный костюм. Ему, собственно, было безразлично, как тот одет — с тем же успехом он мог нарядиться китайцем. Важнее было, что подаваемые тут напитки оказались вполне сносными. Вернув бармену пустую бутылку, он заметил:

— Теперь пора чего-нибудь покрепче.

Бармен покосился на его смокинг и потянулся за бутылкой коньяку. Но, судя по этикетке, из дешевых. Вебер покачал головой.

— Шотландское виски, и побольше.

Только когда его обслужили, он решил, что пора позаботиться о Штайнерте.

Вольфганг стоял рядом, с улыбкой наблюдая за ним.

Тем временем стемнело. Террасу живописно осветили канделябры, расставленные на столах или закрепленные на стенах. Вебер огляделся, не подслушивает ли кто, потом спросил Вольфганга:

— Кто знает, что девушка ждет ребенка?

— Никто, кроме нас и, разумеется, Витте. Никто об этом и не должен знать, пока они окончательно не заполучат француза. А вот тогда и разорвется бомба.

— А откуда вы об этом знаете? — спросил Вебер.

Вольфганг Штайнерт таинственно ухмыльнулся.

— Любопытство — первое, чему должен научиться человек в моей профессии. Это важнее, чем попасть в десятку, это просто исходное условие успеха…

Неожиданно перед ними словно из-под земли возникла девушка, такая молодая, что Вебер спросил себя, почему она еще не в постели.

— Потанцуй со мной! — обратилась малышка к Штайнерту с видом капризного ребенка.

— Потом, Марина,— отказался Штайнерт.— Обязательно, но потом.

Она состроила глазки Веберу.

— А вы, симпатичный незнакомец?

Вебер с улыбкой покачал головой. Она сделала обиженную мину и отошла, вызывающе покачивая бедрами.

«Может, она вовсе не так молода,— подумал Вебер,— и уже прошла высшую школу верховой езды? Но незачем ломать над этим голову».

Он снова повернулся к Штайнерту.

— Ну хорошо, у Анны будет ребенок от Михаэля Витте. Будем считать, что ваша информация верна…

— Она верна!

— Ладно-ладно. Но я не вижу, с какой стати девушке может грозить опасность и почему этот факт должен помешать Кашелену найти с общий язык Витте.

— Тут речь идет о большем, чем деловой союз,— возразил Штайнерт.— Откройте наконец глаза, герр Вебер! Сегодняшний цирк слишком похож на неофициальную помолвку. Или вы в самом деле считаете, что француз хотел бы, чтобы его дочь оказалась замешанной в громком скандале? А о скандале уж я позабочусь. Это я сумею!

Вебер слушал, наморщив лоб. Вздрогнул, когда Вольфганг толкнул его в бок и кивнул в сторону бара.

— Ну вот, прошу,— довольно бросил он.

Проходившая мимо бара Анна вдруг потеряла сознание и осела на землю.

Это ускользнуло от общего внимания, и только гости, стоявшие у бара, с любопытством склонились над девушкой. Подбежавший бармен поднял ее. Как раз в тот момент, когда он вносил ее в дом, на террасу вышли Магдалена Кашелен и Михаэль Витте. Молодой человек задержался в дверях, потрясенно уставившись на Анну.

— Что с ней? — спросила Магдалена.

— Ничего страшного,— ответил Вильгельм Витте, который видел, что произошло, и поспешил за барменом.— Небольшой обморок, и только.

Он повернулся к сыну:

— Позволишь? — И, взяв Магдалену под руку, устремился с ней на танцевальную площадку.

Михаэль Витте остался один, нерешительно уставившись перед собой. Потом очнулся и медленно направился к бару, где Вольфганг Штайнерт уже занял место бармена и шустро разливал напитки. Вебер, прислонившись к стойке, пил уже третий скотч.

— Что вам налить? — обратился Вольфганг к растерявшемуся юноше.— Обычный немецкий коньяк или чего-нибудь получше? Может быть, коньяк французский?

— Давай сюда! — Михаэль вырвал у Штайнерта из рук только что наполненный стакан и выпил его залпом. Вольфганг налил снова, и Витте снова проглотил одним глотком. Видно было, что ему нужно как следует напиться.

— Присмотритесь к нему, герр Вебер,— посоветовал Штайнерт.

— Что это значит? — растерянно спросил Михаэль.

Штайнерт усмехнулся.

— Ничего особенного, только… Мы всегда думали, что ты до трех сосчитать не умеешь, а ты тем временем едешь в Париж и привозишь оттуда главный приз. Магдалена — это высший класс, поздравляю!

Он чокнулся с Михаэлем Витте, который молча отвернулся и ушел, слегка покачиваясь. Штайнерт проводил его насмешливым взглядом, потом подмигнул Веберу. Забрав бутылку виски и два хрустальных бокала, они перешли к одному из свободных столиков, за которым и уселись.

— Что случилось с Анной? — спросил Вебер, хотя прекрасно знал, в чем дело.

— Небольшие неприятности на третьем месяце,— лаконично ответил Штайнерт.

— Что касается этой девушки, вы исключительно хорошо информированы.

— Это моя профессия. Но я знаю и многое другое. Витте уговаривал девушку сделать аборт, но она категорически отказалась. Может, еще надеется окрутить его и таким образом сделать карьеру. Старик Витте просто вне себя, но что ему делать? Если девушка заговорит, разразится скандал. А если всучить ей круглую сумму и куда-нибудь сплавить, то все равно нет никакой гарантии, что она когда-нибудь не проболтается. И вновь грозит скандал. Поверьте мне, у Витте единственный выход — убить Анну.

Они долго молчали, потом Штайнерт вздохнул, так как к нему, покачивая бедрами, снова подошла Марина. Встав, он извинился перед Вебером и заметил:

— Нелегко, однако, быть светским человеком.

Пока они темпераментно отплясывали твист, Вебер остался за столиком и присмотрелся к танцующим. Он заметил, как Марина, несмотря на увлеченность танцем, то и дело поглядывала в его сторону. Взгляды ее были весьма многообещающими. Вебер усмехнулся и вдруг почувствовал, что с него хватит. Схватив бутылку виски, он зашагал в сторону опустевшего пляжа.

Сюда шум вечеринки почти не доносился. От реки, которую в темноте можно было только услышать, тянул легкий свежий бриз. Вебер не спеша нацедил себе три четверти стакана. Аромат виски приятно щекотал ноздри. Он осторожно пригубил. И признал в душе, что напиток классный — им стоит заняться.

Он еще раз вспомнил все, что узнал сегодня вечером. Значит, Вильгельм Витте рискованно балансирует на краю финансовой катастрофы, и с ним будет покончено, если он не заручится поддержкой банка Кашелена. Прекрасно! Чтобы укрепить контакты с Кашеленом, старик Витте намеревается женить сына на малышке француженке. И банкир, как видно, не возражал. Если верить словам Вольфганга Штайнерта, грешок Михаэля Витте был единственным проколом в этой ловко задуманной игре. Но, к несчастью, грешок этот грозил вызвать настоящую лавину, поскольку милейшие конкуренты в лице Штайнертов только того и ждали. Вебер прекрасно понимал опасения Витте, но не был уверен, что владелец крупной фирмы отважится на убийство, даже ради того, чтобы избежать скандала. А ему, Тобиасу Веберу, предстоит разнюхать, когда и при каких обстоятельствах будет совершено убийство. Так, во всяком случае, звучало предложение Штайнерта. Судя по всему, от него не ждут, чтобы он предупредил преступление — об этом Вольфганг Штайнерт не сказал ни слова. Наверняка Штайнерты предпочли бы убийство, а не неудачное покушение.

Вебер осушил стакан до дна и отодвинул бутылку. Какое ему до всего этого дело? Пусть сами роются в своем дерьме. Но тут же у него перед глазами всплыл образ малышки Анны, и снова его тронула ее полная беспомощность.

Встав, он направился к гостям, медленно миновал танцующих и отыскал выход на улицу. Обошел гараж, перед которым стояли дорогие шикарные автомобили. Внимательнее присмотрелся к тяжелому «плимуту» и, заглянув внутрь, увидел шофера в ливрее, спящего за рулем в надвинутой на глаза фуражке.

Оказавшись в конце концов на улице, Вебер с облегчением вздохнул. Не без труда отыскал он железнодорожную станцию и часом позже был уже дома.

На столе его ждал ежедневник. Виктория, как обычно, старательно вписала, жирно подчеркнув: «В десять утра — разговор со Штайнертом у него на фирме».

Достав из бара бутылку виски, он хватил добрый глоток. Да, совсем не то, что он пил у Витте. Вебер удивленно посмотрел на этикетку и с отвращением отодвинул бутылку в сторону.

2.

На следующее утро он еще сладко спал, когда дверь его квартиры распахнулась. Он не слышал, как кто-то тяжелым шагом приблизился к занавеске, отгораживавшей кровать от жилой комнаты.

Перед занавеской шаги затихли, потом человек явно пошел в сторону стола. На стол с шумом рухнули сетка с консервами и молочными бутылками, и кто-то громко буркнул:

— Снова тут воняет, как в кабаке! Мерзость!

Этот голос невозможно было не услышать. Вебер проснулся, натянул одеяло до подбородка и прислушался. Долго ждать не пришлось. Ранняя гостья, которая так бесцеремонно вторглась в квартиру, крикнула:

— Может, вы наконец изволите проснуться?

Вебер не шелохнулся. Он не выспался и дорого бы дал за возможность перевернуться на другой бок. Но знал, что это желание невыполнимо, потому что шаги снова приближались к его логову. Занавеска была сдвинута в сторону, и перед ним предстала Виктория.

К тридцати годам сохранила почти мальчишескую фигуру. В ней ощущалась такая сила воли, которая могла бы просто сокрушить человека вроде Вебера, не будь он все время начеку. Цвет ее коротко стриженных волос все время изменялся, и каждый раз подходил к ее очередному стилю. Сейчас пришла очередь орехового колера, но Вебер помнил, что за полтора года их сотрудничества Виктория уже была и платиновой блондинкой, и даже огненно-рыжей. Каков был натуральный цвет ее волос, Вебер сказать не мог. Она всегда стригла их слишком коротко. Юбки носила слишком узкие, от чего у нее выработалась особая походка.

Вебер по-разному на нее реагировал: порой, как сегодня утром, она действовала на него, как красная тряпка на быка, порой забавляла.

На носу Виктории красовались очки с чуть затемненными стеклами, но, странное дело, они не только не лишали ее женственности, а напротив, еще больше ее подчеркивали. Вебер не мог не признать, что сочетание чувственности и рассудительности в Виктории было как раз таково, чтобы нравиться мужчинам.

Сейчас она ледяным взглядом сверлила Вебера, который совсем не торопился вставать.

— Поднимайтесь, наконец, дорогой мой,— настаивала она.— Уже девятый час, а на десять нам назначено у Штайнерта.

Вебер нахмурился, хотя понимал, что возражать бесполезно. Она слишком хорошо его знала.

— Сами встанете или вас вытянуть за ноги?

— Да идите вы к черту! — рявкнул он. Но тут же, больше не протестуя, выбрался из постели. Как же у него болела голова! Держась за стол, он осторожно опустился в кресло.

Виктория с сумкой исчезла на кухне и крикнула оттуда Веберу:

— А зачем к черту? Мне и так пора подыскивать новую работу.

— Вы мне это обещаете уже полтора года.

— И я это сделаю, дорогой мой.

Вернувшись, она сунула ему под нос стакан воды. На блюдце лежала таблетка от головной боли.

— Лучше бы прямо сегодня,— ядовито буркнул Вебер, который всегда старался оставить последнее слово за собой.

С кислой миной он проглотил таблетку и запил глотком воды. Теперь в нос ударила вонь виски из бутылки, которую вечером он так и не убрал на место. Схватив пробку, Вебер раздраженно заткнул горлышко. Потом отвернулся с таким видом, словно не мог больше вынести даже ее вида.

Странные звуки доносились из ванной. Там стояла Виктория, распахнув двери настежь и молча глядя на него. Сопротивление Вебера уже было сломлено. Постанывая, он встал с кресла и потащился через комнату. В упор не видя Виктории, исчез в ванной, захлопнув двери у нее перед носом. Затянул пластиковую штору и пустил воду. Но, ощутив ледяную воду, сразу почувствовал себя лучше.

— Как было вчера на приеме? — спросила Виктория, приоткрыв двери ванной.

Вебер высунул голову из-за шторы и буркнул:

— Прекрасно!

— Был француз с дочерью?

— Да.

— Объявили помолвку?

— Не совсем.

— А служанка? Устроила скандал?

— Ее хватило только на обморок.

— А чего ожидает Штайнерт в результате всей этой истории?

— Сущую мелочь — убийство.— Вебер закрутил душ и начал вытираться. Потом продолжил: — Вольфганг Штайнерт считает, что Витте не остается ничего иного, как устранить девушку. Только таким образом он якобы сможет избежать скандала и банкротства.

— А что вы об этом думаете? — спросила Виктория.— Она снова ушла на кухню, отделенную от комнаты дверью-гармошкой.

— Мне кажется, еще кое у кого есть мотив для этого убийства.

— У кого же?

Вебер в купальном халате явился на кухню и оперся о двери.

— Сам Штайнерт!

Стоявшая у газовой плиты Виктория едва не уронила коробку с овсяными хлопьями и покосилась на Вебера.

— Вы думаете, Штайнерт мог бы убрать девушку и свалить вину на Витте? Чтобы таким образом избавиться от конкурента?

— Вот именно.

Виктория помешала в кастрюле.

— Недурная версия,— задумчиво протянула она.— Но что-то тут не сходится. Будь у Штайнерта действительно такое намерение, зачем ему нанимать детектива, чтобы следить за каждым шагом девушки?

Вебер не ответил. Возразить было нечего, нужно было подумать. Он прошелся по комнате. На кровати обнаружил серый костюм, нейлоновую рубашку, галстук, носки. Рядом стояли ботинки. Виктория обо всем позаботилась. Он покосился в сторону кухни, где она чем-то грохотала. Да, она явно решила втянуть его в это дело.

Пока он одевался, в голову пришла мысль, которая могла опровергнуть аргументы Виктории. Разве Штайнерты не могли поручить убийство постороннему человеку? Он знал, что в Париже и Риме и даже в преступном мире Гамбурга существовали специалисты, выполнявшие такую работу по заказу, не выдавая своих поручителей. А Штайнерты наняли Вебера, чтобы с чистыми руками предстать перед полицией.

Вебер покачал головой. Версия была слишком надуманной и чересчур сложной. Взглянул на часы. Двадцать минут десятого, так что еще слишком рано для размышлений. Вебер любил понежиться в постели часиков до десяти и начинать день в очень спокойном темпе. Но сегодня об этом нечего и мечтать: Виктория носилась по квартире, как паровой каток.

Выйдя на балкон, он с высоты пятого этажа взглянул на зелень городского парка. Вебер любил этот вид, любил свой район. Непросто было подыскать квартиру именно здесь. А еще труднее, как оказалось, ее содержать. Одна квартплата поглощала все доходы частного детектива.

Он заморгал: с безоблачного неба нещадно палило солнце, и так уже две недели. Снова будет жара.

Вебер нехотя вернулся в комнату. Взгляд его скользнул по полкам с книгами, которые занимали одну стену большой комнаты, по столу, дивану и задержался на нише, где стояла кровать. Занавеска была отодвинута, на подоконнике Виктория разложила постель, чтобы проветрить ее. Виктория делала для него гораздо больше, чем должна была. Вначале он пытался отбиваться, но постепенно отпор его слабел. Выбить то, что Виктория вбила себе в голову, оказалось невозможным. И тут он вспомнил, что уже три месяца ей не платит. Да, придется взяться за дело Анны. Он просто не мог позволить, чтобы Штайнерт и Витте сводили на ней свои дьявольские счеты.

Он пошел на кухню, по дороге завязывая галстук. Виктория все еще старательно помешивала в кастрюле.

— Какое впечатление производит эта девушка? — спросила она, когда Вебер остановился рядом.

— Которая? Француженка?

— Я говорю про Анну.

Вебер на миг задумался, потом неторопливо произнес:

— Если я возьмусь за это дело, то только ради нее.

И замолчал. Виктория все помешивала.

— Значит, она блондинка?

— Да.

— Нежная и беззащитная?

— Да.

— И потому вы беретесь за это дело?

— Ерунда!

— Совершенно верно.— Виктория согласно кивнула.— Я тоже думаю, что вы беретесь за это дело не ради нее, а потому, что у на счету у вас всего двадцать восемь марок, что вы еще не заплатили за прошлый месяц ни налогов, ни за квартиру, и за последний месяц ни один черт не появился в вашем несчастном детективном агентстве. И лучше уж не вспоминать о моем давно забытом жаловании.— Виктория вылила овсянку на тарелку и придвинула ее Веберу.— Прошу, ваш завтрак.

— Мой завтрак?

— Вот именно, с похмелья яичницы с ветчиной с утра не подают!

Неожиданно атмосфера сгустилась, почти как каша, что стыла на тарелке. Они смотрели друг другу прямо в глаза, и Вебер чувствовал, что Виктория вот-вот взорвется. С демонстративным спокойствием он взял тарелку и удалился с ней в комнату. Присев к столу, стал помешивать овсянку. Виктория, следовавшая за ним как тень, теперь занялась документами.

Долго стояла тишина, слышалось только звяканье ложки по тарелке. Наконец Вебер прервал молчание и негромко спросил:

— Где, собственно, бумаги?

— Какие бумаги?

— По фирме Витте.— Он напряженно уставился на нее поверх тарелки. Она не отвечала.— Ну, разумеется, забыли! — Теперь его тон становился все резче.— Тиранить меня вы умеете, а вот о деле всегда приходится думать мне самому. Я уже сыт этим по горло. О, как я этим сыт!

Тут над столом пролетел скоросшиватель и шлепнулся возле тарелки.

— А это что? — чуть неуверенно спросил он.

— Документация,— отрезала она.— Кроме того, я заказала все, что найдется по фирме Штайнерта.

Больше он на нее не смотрел, потому что и так мог представить себе физиономию, сияющую живой радостью от чужого несчастья. Глупо было вообще заводиться. Он же знал, что Виктория никогда не забывает о вещах, о которых ее хоть раз попросят. Он открыл скоросшиватель, в котором оказалась подборка статей и заметок. Виктория собрала материалы из архива информационного агентства «Бликпункт», на которое когда-то работал Вебер. Контакты с коллегами не прерывались, и его всегда снабжали информацией и материалами, нужными для текущей работы. Сейчас его особенно заинтересовала статья, опубликованная с полгода назад, поскольку в ней исчерпывающе характеризовалось положение экспортно-импортной фирмы «Витте АГ». Он прочел, что Витте в последние годы развернул широкую сеть торговых домов, целых четырнадцать. Кроме того, Витте имел около тридцати филиалов и открыл свыше шестидесяти павильонов для обслуживания клиентов.

Такое вторжение в вотчину старых торговых домов — по мнению «Бликпункта» — должно было серьезно превысить финансовые возможности Витте. Строительство всех без исключения новых зданий, которое обошлось в огромные суммы, было профинансировано крупной страховой компанией. Чтобы укрепить свои позиции на рынке, Витте в конце концов преобразовал фирму в акционерное общество и увеличил уставной капитал до девяноста миллионов марок. Пятьдесят два процента акционерного капитала Витте хотел сосредоточить в своих руках, однако нужной суммой не обладал.

Вебер невидяще уставился на вырезку. Он вдруг понял, что его вчерашнему хлебосольному хозяину грозило банкротство. Без солидной финансовой поддержки за плечами с ним было бы покончено. Что же могло склонить солидного банкира Кашелена к сотрудничеству с этим легкомысленным и ненадежным типом, на которого невозможно было положиться? И был ли Витте действительно столь ненадежным партнером?

Из архивных документов «Бликпункта» следовало, что за пару лет после валютной реформы Витте на своих экспортно-импортных услугах создал огромное предприятие. В конце пятидесятых вокруг этого бизнеса он начал строить сеть торговых домов. Инвестиции эти, разумеется, поглотили огромные средства. Если теперь ему удастся преодолеть временный кризис, то в будущем его фирма и сеть торговых домов овладеет широким сектором рынка.

Вебер пытался представить, что собой представляет Витте. И должен был признать, что человек этот был по-своему яркой личностью. Он, несомненно, обладал инициативностью и решительностью, и прежде всего — необходимой долей безжалостности, чтобы воплощать в жизнь свои планы. К такому выводу должен был прийти и Кашелен, ибо только этим можно объяснить отношение банкира к Витте как к перспективному партнеру. Ситуация выглядела бы совершенно иначе, если бы фирме Витте грозил скандал, ибо в этом случае планируемый германо-французский союз не мог выйти за пределы чисто торговых контактов.

Вебер настолько погрузился в свои размышления, что не заметил, что давно звонит телефон и Виктория уже сняла трубку.

— Наши дела идут в гору,— сообщила она, прикрыв трубку рукой.— Новое дело: у кого-то сбежала невеста.

— Глупости! — буркнул Вебер и вновь погрузился в бумаги.

— Не так быстро, любимый! А если это блондинка?

Вебер посмотрел на нее так, что она сразу сменила тон.

— Но тут дело действительно интересное,— повторила она уже всерьез.— У какого-то архитектора из Франкфурта сбежала невеста. Следы привели в Гамбург, но тут исчезли. Зато уже пару дней за ним по пятам ходит парень, не отставая ни на шаг. У архитектора сдают нервы.— Она снова кивнула на трубку.— Спрашивает, можем ли мы ему помочь?

Вебер слушал вполуха и довольно резко сказал:

— Оставьте меня в покое! Это дело не для нас!

Виктория любезно кивнула и снова взялась за трубку.

— Алло, вы слушаете? Да, герр Вебер заинтересовался вашим делом, но сегодня у него все время расписано. Пожалуйста, позвоните ближе к вечеру, и мы договоримся о времени встречи.— Положив трубку, она пламенно улыбнулась Веберу. Не произнесла ни слова, но в глазах ее прыгали чертики.

Вебер решительно захлопнул досье и встал.

3.

— Пошли, Виктория,— спокойно сказал он.— Уже без четверти десять, пора!

Часы показывали ровно десять, когда Виктория и Вебер входили в приемную Штайнерта. На миг задержавшись, они внимательно огляделись. Напротив входной двери находились обитые кожей двустворчатые двери в кабинет шефа. Немного сбоку, в центре приемной — письменный стол. Женщине, сидевшей за ним, было под тридцать, и то, что она натуральная блондинка, Вебер отметил с легким вздохом. Она читала бумаги.

В приемной стояла благоговейная тишина, которую не нарушили ни Вебер, ни Виктория. Вся комната была застелена ковром, поглощавшим любой шум. Блондинка все еще не обращала внимания на гостей. Не подняла она глаза даже тогда, когда Вебер с Викторией остановились прямо перед столом.

На блондинке было платье утонченно-простого покроя зеленых и фиолетовых тонов. Волосы причесаны так, что локоны казались натуральными. Короче, выглядела она женщиной исключительно холеной и ухоженной. На первый взгляд ее можно было принять за кинозвезду, которая взялась за бумаги, только чтобы изучить контракт на несколько очередных миллионов.

Вебер с удовольствием ее разглядывал. И тут взгляд его упал на стоявшую на столе маленькую бронзовую табличку с выгравированными именем и фамилией: Ингрид Долл. Он усмехнулся: имя не просто приземляло впечатление, а попросту развеивало иллюзии.

У Виктории с чувством юмора было похуже. Потеряв в конце концов терпение, она прокашлялась. Вебер пожалел об этом — он бы с наслаждением еще полюбовался фройляйн Долл. Любил, когда женщина пыталась разыгрывать перед ним великосветскую даму.

Наконец Ингрид Долл подняла голову. Получилось это у нее прелестно — плавно и многозначительно. Глаза оказались серо-голубыми. Они холодно скользнули по Виктории и вмиг определили, что с этой стороны ее женственности особая конкуренция не грозит. Потом изучили Вебера, и на нем задержались, хотя с демонстративной сдержанностью.

Виктория, чьи глаза начали метать молнии, взорвалась:

— Нам назначено!

Фройляйн Долл отказалась от дальнейшего разглядывания Вебера. Не только из-за Виктории, скорее, просто придя к выводу, что не стоит труда: он явно не походил ни на Грегори Пека, ни на Рока Хадсона. Потянувшись за ежедневником, переплетенным в красный сафьян, полистала его и, внимательно изучив все пометки, сообщила:

— Герр Штайнерт предупрежден.

При этом она демонстративно смотрела на Викторию, как на пустое место.

Вебера восхищала выдержка Виктории. Он знал, чего ей стоит сохранять небрежный и равнодушный вид и тот медовый тон, которым она сказала, показав на телефон:

— Не угодно ли вам будет позвонить?

Фройляйн Долл любезно улыбнулась и выставила свой едва заметный бюст в исключительно выгодное положение. Потом чуть внимательнее скользнула взглядом по мальчишеской фигуре Виктории и наконец произнесла голосом совершенно бесцветным, словно ее слишком утомили:

— Когда герр Штайнерт захочет вас видеть, он позвонит сам.

Окончательно исчерпав силы, она вернулась к своим бумагам и уже не обращала на них внимания.

Вебер тоже досыта настоялся, так что он отвернулся, подошел к креслу в углу и с наслаждением погрузился в его уютные глубины. Смотрел он на Викторию, которая села рядом. Ноздри ее слегка раздувались, в ней все кипело — он прекрасно это видел. Открыв сумочку, она достала английскую сигарету без фильтра и нервно закурила, не произнеся ни слова. Вебер тоже молчал. Он закрыл глаза и откинулся на стеганую спинку. Можно и подождать: в комнате работал кондиционер и царила приятная прохлада.

Часы показывали половину одиннадцатого, когда обитые кожей двойные двери наконец распахнулись и на пороге показался хозяин фирмы герр Штайнерт. Не глядя на Викторию и Вебера, он подошел к фройляйн Долл и склонился над ее плечом. Прежде чем ситуация стала двусмысленной, секретарша обратила его внимание на ожидающих.

Штайнерт-старший мельком окинул пришельцев взглядом, потом принялся с деловым видом копаться в бумагах на столе. Но потом оставил это дело и неторопливо подошел к Веберу и Виктории. Проведя рукой по лбу, он заговорил делано любезным тоном.

— Да, вы уже ждете! Прекрасно, у меня для вас есть пять минут! — С этими словами он сел рядом с ними.

Вебер чуть привстал в кресле и изобразил любезную улыбку, уставившись на своего будущего работодателя, с которым уже имел когда-то случай познакомиться. Штайнерт выглядел именно так, как обычно представляют ганзейского купца, для которого открыт весь свет. Старательно зачесанные назад волосы, седые виски. Лицо вызывало доверие. Руки спокойно лежали на поручнях кресла; на тяжелых кистях пальцы короткие и не слишком ухоженные. Но, судя по всему, Штайнерт неплохо умел ими орудовать. Темно-серый шитый на заказ костюм из английского габардина был скроен на весьма консервативный манер. Даже глаза, слишком маленькие для широкого лица, не производили неприятного впечатления. Весь облик дышал властностью и солидной основательностью.

Вебер, по натуре своей подходивший к ближним со здоровым скептицизмом, тем не менее не смог бы заставить себя доверять человеку с таким обликом. Быть может, Витте и Штайнерт и отличались методами ведения бизнеса, но по своей сути — и Вебер готов был поставить остатки своего банковского счета в двадцать восемь марок — были два сапога пара.

Он покосился на Викторию. Она сидела на краешке кресла, напряженная, словно готовая к прыжку. Вебер слишком хорошо ее знал, чтобы не догадываться, что этот человек не вызывал у нее симпатию. Тем не менее она сказала с деланой любезностью:

— Герр Вебер готов принять ваше предложение, если вы…

Штайнерт не дал ей договорить, взглянул на Вебера и спросил:

— Так вы были вчера вечером с моим сыном на приеме?

Но и Виктория не дала себя сбить: не поднимая голоса, она закончила фразу:

— …если вы примете наши условия.

Штайнерт всем массивным телом совершил полуоборот к Виктории и долго рассматривал ее, как экзотическое растение. Взгляд его был явно оценивающим, и Вебер видел, что Виктория не вызвала в нем восторга. Судя по лицу, он воздержался бы от покупки этакой экзотики. Вновь повернувшись к Веберу, он продолжил:

— Как вы нашли Витте-старшего?

Неожиданно Вебер был избавлен от необходимости придумывать ответ, потому что в этот момент обитые кожей двойные двери распахнулись снова. С шумом и смехом появился Вольфганг Штайнерт. Радостно пожав руки Виктории и Вебера, он сердечно воскликнул:

— Хорошо, что вы пришли! Когда вчера вечером вы так бесследно исчезли с приема, я уже боялся, что вы не слишком заинтересовались нашим предложением.

— Ну вот еще,— буркнул его отец, видимо, совершенно исключая, что кто-то может не принять предложения Штайнертов, и спокойно спросил: — Что вы думаете об этой истории?

— Пока немного,— сухо ответил Вебер.— Прежде всего, я считаю Витте слишком большим хитрецом, чтобы ввязаться во что-то… скажем так, нелегальное. И не думаю, что в этом есть необходимость.

Штайнерт-старший прикусил губу и задумчиво кивнул. Потом через плечо взглянул на секретаршу и кашлянул. Фройляйн Долл тут же вскочила, сложила бумаги и поспешно покинула комнату. Штайнерт-старший спокойно выждал, пока двери за ней закроются, и спросил Вебера:

— Так вы считаете убийство маловероятным?

— Я не вижу мотива, то есть считаю, что мотив недостаточно серьезен. Витте не рискнет убийством из-за скандала с какой-то прислугой. Кроме того, такого рода холостяцкие грешки улаживаются более элегантным образом.

— Герр Вебер, позвольте мне обратить ваше внимание на некоторые факты,— перебил Штайнерт-младший.— Недавно в одной газете я прочитал статью, посвященную некоторым убийствам и их причинам. Признаюсь, только эта статья натолкнула меня на мысль, что Витте могли бы избавиться от своих проблем аналогичным образом. Я сделал пару заметок, вот, слушайте.— Он вытащил блокнот.— «Дитер Кульбауэр из Берхтесгадена, двадцати двух лет, столкнул с моста в пропасть жену на последнем месяце беременности и сына в возрасте одиннадцати месяцев. "Я хотел наконец жить свободно",— заявил Кульбауэр, родом из семьи фабрикантов, пользующихся всеобщим уважением».

Штайнерт поднял глаза и посмотрел на Вебера. Потом «тал читать дальше:

— «Бургомистр из Саренсека, возле Люнебурга, Хайнрих Нибур, задушил свою подругу тридцати двух лет, беременную, и бросил ее в колодец. На следствии показал: "Она была не в моем вкусе, а кроме того, совершенно не умела вести хозяйство"».

Лейтенант бундесвера Дитер Якоб двадцати двух лет, пытался убить свою приятельницу, двадцати одного года, которая ждала от него ребенка. Тяжелораненной девушке удалось спастись в последнюю минуту.

Двадцатипятилетний житель Кёльна Отто Шитц задушил свою двадцатидвухлетнюю беременную сожительницу. На суде он сознался, что все равно не женился бы на девушке из-за ее простонародного происхождения. Также как и Кульбауэр, Отто Шитц принадлежит к одному из наиболее уважаемых семейств германских промышленников».— Вольфганг закрыл блокнот и сунул его в карман.— Все это холостяцкие грешки, дорогой мой, и более-менее элегантные способы избавиться от их последствий. Эти убийства совершены только за последние полгода. Вы слышали? За последние полгода. Если бы вы регулярно газеты, то были бы в курсе.

Вебер помнил эту статью. Он ее читал. Задумчиво разглядывал он ковер, узор которого ему совсем не нравился. Странное дело, он не мог избавиться от мысли, пришедшей в голову сегодня утром, когда он только встал. Разве не могли Штайнерты сами поручить кому-нибудь убрать служанку? И Витте, и Штайнерты, по разным, правда, поводам, интересовались ею. Одна сторона пыталась избежать скандала, другая его жаждала, чтобы ликвидировать опасного конкурента. Вольфганг Штайнерт, ссылаясь на уже совершенные убийства, пытался убедить Вебера, что у Витте не остается другого выхода, кроме убийства. Разве это не указывало попросту на то, что Штайнерты даже больше желали устранения Анны и больше в нем нуждались, чем Витте, и способны были хладнокровно его организовать? Разумеется, приняв все меры предосторожности, чтобы свалить вину на Витте.

Голос Вольфганга вырвал его из задумчивости. Штайнерт с усмешкой спросил:

— Ну, Вебер, вы что, онемели? Возвращаясь к статье: автор, к слову сказать, способный левый интеллектуал, действительно приложил немало сил, описывая эти случаи, чтобы доказать, что буржуазный класс окончательно дегенерировал. Должен признать, это произвело на меня большое впечатление.

Штайнерт-старший вдруг постучал пальцем по столу и словно нехотя бросил:

— Так называемый план убийства, разумеется, всего лишь идефикс моего сына. Трудно поверить, что Витте решится на преступление. Если даже убийство затевается, вы здесь для того, чтобы этому помешать. Собственно, нам нужны только неоспоримые доказательства, что молодой Витте поддерживает отношения со служанкой и что малышка беременна. Вот вы нам такие доказательства и предоставьте. У Витте — типичная послевоенная фирма, никаких традиций, никаких резервов…

Вебер его перебил:

— Благодарю, я более-менее информирован…

Виктория подала ему досье с заметками, касающимися фирмы Витте. Он начал его листать, временами останавливаясь, и в конце концов спросил Штайнерта-старшего:

— Почему, собственно, Витте не стал развивать дальше так неплохо процветавшую экспортно-импортную фирму, а вместо этого уже три года продолжает строительство четырнадцати торговых домов? Что означает эта тяга к оседлой жизни?

— Перенос интереса экспортно-импортных фирм на торговые дома совершенно логичен, это объясняется общими тенденциями нашего хозяйственного развития,— пояснил Штайнерт.— Наши главные потребители живут в маленьких местечках и по деревням. В последние годы крупнейшие фирмы все больше товаров поставляют в глубинку. Нынешний потребитель становится все более требовательным, он предпочитает приобретать все необходимое в магазине, чем заказывать через посредника. Так ему просто выгоднее. Торговец предоставляет клиентам гарантии, на месте принимает рекламации и так далее.

Вебер кивнул.

— Ага, отсюда и интерес к торговым центрам, понимаю. Вот только одного не пойму: как Витте мог быть до такой степени неосмотрительным, чтобы весь оборотный капитал вбухать в торговые центры?

Штайнерт пренебрежительно усмехнулся.

— Игра ва-банк — в натуре Витте. Его манера вести дела никогда не имела ничего общего с тем, что я называю серьезным подходом. Понимаете, Витте вошел в наш бизнес сразу после валютной реформы и сразу вложил крупный капитал. Как он его добыл — это уже другое дело.

— Это ты можешь спокойно рассказать,— заметил Вольфганг.— Мы не выдадим никакой тайны, если сообщим герру Веберу, что Витте после войны был крупным мошенником. Продавал золото и предметы искусства за границу, а во время валютной реформы перевел все состояние в иностранную валюту, о чем мы и мечтать не могли. Не думаю, чтобы он сам когда-нибудь совершил убийство. Но что никогда не поручал кого-то убить, ручаться не буду. Ну, после войны времена и нравы были суровые, а люди с трудом отказываются от привычных им методов…

Вебер задумчиво кивал и косился на Викторию. Та сидела, утонув в глубоком кресле, и смотрела на Штайнертов, как на двух экзотических зверей.

Штайнерт-старший легонько усмехнулся, вновь беря разговор в свои руки.

— Впрочем, похоже, вы прекрасно ориентируетесь во всех делах фирмы Витте,— он махнул рукой на досье, лежавшее теперь на столе перед Вебером.— А о моей фирме вы тоже так хорошо информированы?

Вебер смотрел в солидное лицо Штайнерта и тоже улыбался.

Да, о его предприятии он информирован не хуже. Архив «Бликпункта» оказался истинной сокровищницей. В скоросшивателе находились документы, из которых следовало, что Штайнерт мало что мог противопоставить Витте. Штайнерт не строил торговых центров. Чтобы избежать все более настойчивой конкуренции Витте, он пытался расширить свою посылочную торговлю на весь западноевропейский рынок. Примерно пару месяцев назад вел переговоры о приобретении сети обанкротившихся магазинов посылочной торговли в Голландии. План этот, однако, сгорел на корню в результате вмешательства английского банка. Известно было, что в 1936 году Штайнерт присвоил имущество еврейского торгового дома в Мюнхене, что и стало фундаментом всего его состояния. А информатором еврейского банкира из Англии стал — поначалу Вебер не хотел в это верить — не кто иной, как Вильгельм Витте.

Вебер не моргнув смотрел Штайнерту в глаза. Сказать, что он о нем знает? Нет, зачем? Его специальность — собирать информацию о своих клиентах, а не выдавать ее. И он слегка усмехнулся и ничего не ответил.

— Ну а теперь, молодой человек, займемся делом,— заявил Штайнерт-старший, заметив, что Вебер говорить не собирается. Поднявшись с места, он жестом дал понять, что для него разговор окончен.

Вебер и Вольфганг Штайнерт тоже поднялись, но Виктория спокойно продолжала сидеть.

— Мы еще не обсудили условий, на которых герр Вебер возьмется за ваше дело,— заметила она.

— А каковы они? — спросил Штайнерт-старший уже в дверях.

— Вы переводите на его счет тысячу марок,— невозмутимо заявила Виктория.— За эту сумму герр Вебер всю следующую неделю будет в вашем распоряжении. Если за это время наше расследование не закончится, за каждый следующий день вы платите двести пятьдесят марок и все расходы — отдельно.

Штайнерт-старший вернулся и остановился, возвышаясь над ней, иронично спросив:

— Полагаю, что при такой таксе герр Вебер охотно станет работать на меня весь год, верно?

Виктория подняла на него глаза.

— Боюсь, что я вас не совсем понимаю.

— Так вот, послушайте меня, милая девушка. За такие гонорары я могу вызвать себе несколько агентов Пинкертона из Нью-Йорка.

— Пожалуйста, вам никто не мешает,— с веселой улыбкой согласилась Виктория и встала, прихватив скоросшиватель и явно собираясь уходить.

— Минутку! — повысил голос Штайнерт-старший.— Разумеется, я хочу, чтобы вы на меня работали, герр Вебер. Вас мне рекомендовали. У вас, похоже, хорошая школа. Вы ведь долго состояли на государственной службе?

Вебер согласно кивнул.

— А потом, кажется, вас уволили? — в голосе Штайнерта-старшего прозвучала легкая ирония.

— Я сам ушел,— возразил Вебер с вежливой улыбкой.

— Все равно, во всяком случае, вы человек способный. А если речь о гонораре — я согласен.

Вебер не успел ответить, как на столе фройляйн Долл зазвонил телефон.

Подошел Вольфганг Штайнерт.

— Штайнерт, экспорт-импорт,— представился он.— Да, я у телефона. Прошу, говорите же!

Повисла пауза. Молодой Штайнерт внимательно слушал. По лицу его заметно было напряжение, которое передалось другим, напряженно ждавшим окончания разговора. Наконец Вольфганг отложил трубку.

— Я говорил это с самого начала,— довольно бросил он.

— Что случилось? — спросил отец.

Сын триумфально посмотрел на Вебера.

— Михаэль Витте собирается в длительную поездку. Выезжает сегодня вечером и не один. Как полагаете, герр Вебер, с кем он поедет?

— С Магдаленой Кашелен?

— Француженка уехала сегодня утром и вернется в Гамбург только в конце будущей недели. Нет, не с француженкой.

Вебер внимательно взглянул на Штайнерта, потом спросил:

— С Анной?

Штайнерт кивнул.

— Да. Ну, что скажете?

Вебер ответил не сразу. Задумчиво пройдясь по комнате, он задержался у стола фройляйн Долл и ласково провел рукой по дорогому палисандру. Ловушка захлопнулась. Какие бы ни были у него возражения против предложения Штайнерта, сейчас они никакой роли не играли. Он возьмется за дело только из-за Анны.

— Ну, чем так долго раздумывать, лучше взяться наконец за работу! — Штайнерт-старший силился вывести его из прострации.

Вебер поднял глаза. Еще не успев ответить, он услышал спокойный и деловой голос Виктории:

— Я приготовила контракт, который мы обычно заключаем с нашими клиентами.— Она достала из папки лист бумаги.— Могу я получить вашу подпись? — И любезно подала бумагу Штайнерту-старшему.

Тот посмотрел на нее, как разъяренный тигр, который ни за что на свете не желает прыгать через пылающий обруч. Потом вырвал лист у нее из рук и торопливо пробежал глазами. Наконец сел и вытащил авторучку.

— От кого, собственно, вы получаете столь ценную информацию? — спросил тем временем Вебер Штайнерта-младшего.

Тот покачал головой.

— Герр Вебер, вас это интересовать не должно. Не мы вам, а вы нам должны поставлять информацию.

— Давайте договоримся сразу, чтобы потом не было недоразумений: я стану работать на вас только в том случае, если наши отношения будут основаны на взаимном доверии.

Штайнерт-старший молча подал Виктории подписанную копию договора, оригинал сложил и сунул в карман.

— Молодой человек,— высокомерно обратился он к Веберу,— оставьте при себе эти глупости. На основании этого документа вы просто мой сотрудник, и ничего больше.

— Прошу прощения, но тут вы ошибаетесь,— возразила Виктория.— Если вы внимательно прочитаете контракт, то обнаружите примечание, в котором говорится, что договорные отношения могут быть прекращены любой из сторон и в любое время.

— Так откуда у вас такая информация? — повторил вопрос Вебер со свойственным ему вежливым упорством.

Вольфганг пожал плечами и выжидательно покосился на отца. Штайнерт-старший поморщился, показывая, как ему не по душе этот разговор. Но поскольку Вебер с Викторией уходить не собирались, в конце концов буркнул:

— Собственно, почему бы вам не сказать? Наша информация поступает из дома Витте. Человек этот — садовник и шофер, короче говоря, мастер на все руки. Ну вот, а теперь пора взяться за работу, за которую я вам плачу.

— Пока что вы не заплатили ни пфеннига,— заметила Виктория, одарив его сладчайшей улыбкой.— Могу я попросить чек с гонораром за первую неделю…

Штайнерт-старший с трудом сдержался, но сел за стол фройляйн Долл и вытащил чековую книжку. Но, прежде чем поставить подпись, еще раз покосился на Викторию. На этот раз он присмотрелся к ней внимательнее и с явным интересом. Теперь казалось, что при первой же оказии он все-таки решится на покупку столь необычного цветка.

— Если когда-нибудь захотите сменить профессию,— заметил он,— то, наверное, я нашел бы для вас занятие.

— Очень мило с вашей стороны,— ответила Виктория,— но мое нынешнее занятие меня вполне устраивает.

Вебер не верил собственным ушам. Ему сделалось не по себе при взгляде на Викторию, пламенно улыбающуюся ему. Вообще-то он был счастлив, что на этот раз не он, а кто-то другой стал жертвой ее несокрушимой воли.

Штайнерт вручил Виктории чек со словами:

— Герр Вебер, ваша партнерша не только умна, но и остра на язык.

Вебер сочувственно вздохнул, а Виктория отрезала:

— Ну разумеется! И время от времени я оттачиваю его еще острее. Таким маленьким напильничком! — И с этими словами гордо покинула комнату.

Вебер молча последовал за ней, оставив Штайнертов в убеждении, что таких хитрецов на свете еще поискать.

4.

Вебер отвез Викторию домой, в квартиру, где она жила с матерью. Потом поехал домой. Бросая в чемоданчик вещи из расчета на пару дней, он пришел к выводу, что никуда теперь не денешься, придется следовать по пятам за молодым Витте, куда бы его ни понесло. Все остальное лучше оставить на волю случая.

Слежка за каждым шагом Витте-младшего могла занять немало дней и растянуться на сотни километров. Чего стоят одни пробки на дорогах или опускающийся вдруг шлагбаум переезда… Или его задержит самая заурядная авария… Может произойти тысяча непредсказуемых случайностей, перед которыми Вебер окажется бессильным.

Неохотно захлопнув чемоданчик, он защелкнул замки, подошел к столу и из среднего ящика достал паспорт. Немного подумав, снял трубку и набрал номер Виктории.

— Вы не забыли, что нужно захватить паспорт?

— О Господи!

— Смотрите, не забудьте! Кто знает, куда нас занесет, вдруг в Италию или Францию… Это было бы божественно!

Вебер вздохнул.

— Ах, беззаботный ангелок!

— Нечего ехидничать! — воскликнула Виктория, уже охваченная горячкой странствий.— В любом случае я не позволю вам испортить мне поездку.

— Еще одно,— заметил он.— Вы блестяще провели переговоры у Штайнерта, но об одном забыли: нам еще нужно взять деньги по чеку.

— А я уже послала маму в банк, чтобы снять с моего счета. Для чека уже слишком поздно.

— Ну хорошо! Тогда поторопитесь, через четверть часа я буду у вас!

Отложив трубку, он еще минуту посидел молча.

«Нет,— думал он,— это не та работа, о которой я когда-то мечтал. Это точно». Он отдавал себе отчет, что взялся за нее не только из-за Анны. Гонорар Штайнерта мог спасти его от банкротства.

Вебер достал револьвер, который обычно хранил в столе, и проверил барабан. Потом еще раз открыл чемодан и сунул оружие в белье. Убедился, что в бумажнике лежат разрешение на оружие и лицензия детектива. Потом вышел из квартиры и старательно запер дверь.

Ровно через полтора часа после разговора со Штайнертом Вебер поставил машину на боковой улочке недалеко от усадьбы Витте. По дороге из Гамбурга в Риссен он подробно объяснил Виктории, что ей делать. Она вышла на перекресток, откуда была видна вся улица и въезд в поместье Витте. К счастью, там оказалась скамейка — ее поставили местные власти, заботящиеся об утомленных пешеходах. Стояла она в таком месте, где и в помине не было тени, на самом солнцепеке, но измученная Виктория с облегчением рухнула на нее.

Вебер достал пачку сигарет и сунул ее за противосолнечный щиток. Взяв «Ди вельт», он пробежал взглядом заголовки, но уже через пять минут отложил газету. Трудно было сосредоточиться на статьях, не имеющих отношения к делу Анны. Он думал, что теория Вольфганга Штайнерта верна: Витте-младший запланировал эту поездку, скорее всего, только для того, чтобы избавиться от девушки. Веберу было ясно, что моральным автором преступления станет не парень, а его отец. Сын казался недотепой, но именно поэтому отец и крутил им, как хотел, и мог подтолкнуть к любой пакости, вплоть до убийства.

Вебер откинулся на спинку и надвинул на лоб кожаную кепку, так что козырек почти коснулся очков. Хотя все стекла были опущены, в машине стояла страшная жара, солнце безжалостно калило крышу. С него сошло семь потов. Уже примерно четверть часа Виктория восседала на скамье. Тело его постепенно налилось свинцом — и он уснул.

И сразу вскочил, когда Виктория распахнула дверцу. Измученная, насквозь пропотевшая, она забралась на сиденье, крикнув:

— Поехали! Витте с девушкой выезжают!

Вебер покосился на часы — три часа дня! Господи Боже, он проспал почти два часа! Завел мотор и, переключая передачи, заметил, что машина Михаэля Витте стрелой промчалась мимо. Вебер подъехал к перекрестку и успел еще заметить, что Михаэль свернул в сторону Гамбурга. На трехполосной автостраде он держался за Витте так, чтобы их машины разделяло еще несколько автомобилей.

Они быстро добрались до центра, пересекли его и по мосту через Эльбу попали на автостраду, ведущую на юг. Между Гамбургом и Ганновером движение было относительно невелико, и Михаэль Витте, управляя старым «мерседесом», еще больше разогнался. Вебер покосился на спидометр, стрелка качалась между ста тридцатью и ста сорока километрами в час.

— Если так и дальше пойдет,— кисло заметил он Виктории, показывая на серый «мерседес» в какой-то сотне метров впереди,— можете позвонить Штайнерту из ближайшей забегаловки, потому что Витте от нас вот-вот оторвется.

Виктория склонилась в его сторону, тоже взглянув на спидометр.

— Ну, сто сорок эта колымага еще вытянет!

— Вопрос только, как долго. И вообще вся эта история — чистое безумие. Исключено, что мы сумеем не попасться им на глаза и не возбудить подозрений.

Вебер немного приотстал от серого «мерседеса», но так, чтобы не терять его из виду. Между ними оказалось шесть машин, но наблюдать они не мешали. За Ганновером движение стало гораздо плотнее, но скорость упала километров до ста.

Час за часом они мчались на юг. Вебер включил кондиционер. Теперь он чувствовал себя вполне прилично, вот только болели глаза. Ослепительный солнечный свет отражался от светлого бетона шоссе, веки горели и пощипывали.

Когда за Франкфуртом Михаэль Витте остановился возле какой-то закусочной, на спидометре было пятьсот километров. Вебер заехал на заправку. Пока заливали бак, он наблюдал через окно, как Михаэль и Анна вышли со стоянки и исчезли в ресторанчике.

Вебер предусмотрительно велел наполнить запасную канистру, поскольку не знал, когда снова подвернется оказия заправиться. Потом тоже подъехал на стоянку, откинул сиденья и устроился поудобнее. Он был измучен непрерывной гонкой по такой жаре; правая нога, жавшая на газ, совершенно онемела. Опустив окна, он наслаждался прохладным вечерним ветерком, который продувал машину и даже облегчал головную боль.

Виктория помчалась к стойке с напитками перед закусочной и вскоре вернулась, неся две бутылки «кока-колы». Наполнив картонный стаканчик, подала его Веберу.

— Прямо со льда! — искушала она.— Это вас освежит!

Он молча выхватил стакан и жадно его выпил. Потом тупо уставился на бутерброды, которые она придвинула с насмешливой улыбкой. От жары они совершенно засохли и больше всего напоминали старую подошву.

— Это оставьте для кроликов! — сердито буркнул он.

— Я тоже предпочла бы бифштекс с картошкой и шампиньонами,— огрызнулась она, откусив пересохший хлеб.

— Можете себе позволить! Там, в ресторанчике, всего полно! — Он закурил и выпустил столб дыма.

— Устали? — поинтересовалась она.

— Да что вы? Я свеж, как огурчик, и с удовольствием станцевал бы с вами твист!

— Надо же, какой галантный кавалер! — огрызнулась Виктория, и оба умолкли.

Тем временем смеркалось. Фонари вокруг стоянки уже бросали яркий свет на автомобили. Прошел почти час, и наконец Михаэль с Анной вышли из ресторанчика. Весело смеясь, они направились к «мерседесу». Девушка была в прекрасном настроении. Она удобно устроилась на переднем сиденье. Михаэль завел мотор вырулил со стоянки. Он не заметил, что следом за ним двинулся «форд» Вебера.

Тьма, спустившаяся на автостраду, позволяла Веберу держаться вплотную к машине Витте: тот заметить его не мог.

Время шло к десяти, когда они оставили позади Фрайбург, и теперь Вебер уже понял, что путь молодой пары лежит в Швейцарию. За полсотни километров до границы он обогнал «мерседес» и поехал вперед. Нужно было пройти паспортные формальности к тому времени, когда Витте будет пересекать границу.

Пришлось разбудить Викторию, прикорнувшую рядом.

— Где мы? — спросила она, сразу очнувшись.

— Швейцарская граница,— буркнул он.

— О, это прекрасно,— довольно промурлыкала она и, повернувшись на другой бок, снова уснула.

Паспортные формальности заняли всего четверть часа, после чего Вебер остановил машину на швейцарской стороне и стал ждать Витте.

Серый «мерседес» подъехал к шлагбауму. Витте подал в окошко паспорта и после краткой процедуры тоже пересек границу. Вебер, поставивший свой «форд» в тени большого магазина, облегченно вздохнул при виде целой колонны машин, еще ожидавшей оформления документов. Был туристский сезон, и плотное движение, даже ночью, облегчало преследование. Он видел, как Витте миновал магазин, и, подождав, пока следующая машина пересекла границу, пристроился следом. Постепенно набирая скорость, он вновь приблизился к «мерседесу». Михаэль мог подумать, что за ним едет машина, стоявшая следующей в очереди на границе.

Через Базель и Берн они ехали в направлении Невшателя над озером Нойенбург. Добрались они туда в половине третьего. Витте въехал на стоянку у большого отеля. Вебер сразу же остановил машину на улице, выключил фары, заглушил мотор и стал ждать. Из бардачка он достал плоскую бутылку, скрутил пробку, хватил приличный глоток, но коньяк взбодрил его лишь на миг. Он совершенно отупел, рев мотора, который давно уже смолк, все еще отдавался в его ушах.

Тем временем Витте с Анной, которые, видимо, прихватили с собой всего один чемодан и дорожную сумку, вошли в холл отеля. Вебер вылез из машины, но остался на противоположной стороне улицы. Через пару минут он заметил, как в одном из номеров на втором этаже блеснул свет. Опершись о дерево и закурив, он долго смотрел на окно, но минут через двадцать свет погас.

Вебер вернулся в машину и распахнул дверцу.

— Эй, подъем!

Виктория подпрыгнула.

— Где мы? — сонным голосом спросила она.

— В Невшателе.

— Никогда не слышала. Где это?

— В Швейцарии.— Вебер сел за руль и нажал стартер.— Они остановились в гостинице и уже легли спать. Думаю, и нам пора!

Отыскав на стоянке место для «форда», они вышли, забрали багаж и поднялись на крыльцо. Вебер нажал звонок. Пришлось подождать, пока заспанный портье наконец открыл дверь.

— Есть у вас свободный номер на втором этаже? — спросил Вебер, оказавшись в холле.

— Могу предложить вам прекрасный двухкомнатный на четвертом…

Вебер, который любой ценой хотел поскорее оказаться в постели, перебил портье:

— Нам нужны два отдельных номера.

— Хорошо, пожалуйста, есть тоже на четвертом.

— Ладно, я беру один, а для дамы прошу комнату на втором.

Портье покосился на него поверх очков.

— Но позвольте! Наши номера на всех этажах одинаково комфортабельны: телевизор, ванная, отдельный туалет.

Вебер застонал.

— Замечательно! Но все-таки посмотрите, нет ли свободного номера на втором этаже.

Портье как-то странно взглянул на Вебера, потом на развернутый перед ним план гостиницы. Пока он искал, Вебер нервно переступал с ноги на ногу.

— Надолго вы собираетесь остановиться? — спросил портье.

— На пару дней, может быть, на три-четыре.

— Тогда я могу вам предложить апартаменты…

— Ладно, берем.

Портье испытующе уставился на Вебера.

— Там четыре комнаты, понимаете? Спальня, гостиная, приемная и ванная. Окна в парк, балкон. Сто восемьдесят франков в сутки.

— Полагаю, вполне умеренная цена,— не моргнув глазом, кивнул Вебер.

— Могу я попросить ваши паспорта и предложить заполнить карточки? — спросил портье.

Заполнив формуляры, они взяли ключи и направились к лифту, в это время переведенному на самообслуживание. Закрывая дверь, Вебер еще раз бросил взгляд на портье. Тот пристально смотрел им вслед поверх очков. И, судя по лицу, был явно заинтригован. Может, и не слишком. Может, его попросту удивило, что человек, путешествующий с единственным маленьким чемоданчиком, заказывает столь дорогие апартаменты. Но Веберу было все равно, что думает о нем портье, он слишком устал.

Вебер нажал кнопку второго этажа, и кабина пошла вверх. Высадив Викторию на втором, сам он поднялся на четвертый и через десять минут уже лежал в постели и крепко спал.

Резкий звонок будильника вырвал его из глубокого сна. Казалось, проспал он не больше часа. Не открывая глаз, на ощупь он поискал на тумбочке будильник, чтобы выключить его. Но не нашел. Пронзительный звонок так раздражал его, что в конце концов он открыл глаза. Будильника на тумбочке не было, дребезжал телефон.

Взбешенный, он схватил трубку и заорал:

— Какого черта надо?

— Доброе утро, мой сладкий! — проворковала Виктория.— Стоит ли начинать первый день за границей с проклятий?

— Убирайтесь первой же ракетой на Луну! Я только час назад лег спать!

— Ошибочка! Вы дрыхнете уже целых семь часов, а этого вполне достаточно для взрослого мужчины.

Вебер сонно покосился на часы. Одиннадцать.

— Я звоню из города. Наши приятели уже давно мотаются по городу и теперь отдыхают в молочном баре. Как вам нравятся такие детские эскапады?

Вебер что-то буркнул под нос.

— Вы как всегда правы,— продолжала она.— Между прочим, Невшатель — прелестное местечко. Примите холодный душ, и мир вам покажется прекрасным!

Вебер бросил трубку и снова зарылся в подушки. Некоторое время он ворочался с боку на бок, но уснуть уже не смог. В конце концов он встал, шатаясь, проковылял к окну — правую ногу сводили болезненные судороги — и отдернул шторы. Внизу лежала шумная площадь; на противоположной стороне улицы поднимались узкие фасады старинных домов, а над ними возвышался заснеженный горный массив. Казалось, он весело приветствовал его и желал доброго утра.

Со злостью отвернувшись, он потащился в ванную.

Через полчаса, успев выкупаться и побриться, он спустился в холл, в самом деле чувствуя себя бодро и весело. Зал, в котором подавали завтрак, давно опустел. У столика тут же появился кельнер. Вебер заказал яичницу с ветчиной, джем и много кофе. Когда кельнер исчез, Вебер полез в карман за сигаретами. Нерешительно подержав пачку в руке, положил перед собой на стол, скрестил руки и стал ждать.

Завтрак подали неожиданно быстро. Яичница и ветчина пахли превосходно. Вебер расстелил на коленях накрахмаленную белую салфетку в клеточку и принялся за еду. Но едва поднес ко рту третий кусок, как к его столу подошел какой-то мужчина, очень рослый, чуть не под два метра. Под облегающим пиджаком отчетливо вырисовывалась мощная грудная клетка. Волосы, чуть припорошенные сединой, были старательно зачесаны на бок, чтобы прикрыть хотя бы часть отчетливо проступавшей лысины. Глаза мужчины были прозрачны, как родниковая вода. И мина его — весьма самодовольна.

— Герр Вебер? — спросил он.— Не возражаете, если я присяду? — И сел, не дожидаясь приглашения.— Это вы приехали сегодня ночью? Где-то около трех утра?

Вебер только кивнул — набитый рот не позволял произнести ни слова.

— Так доложил мне наш ночной портье. Вы прибыли сразу после французов.

— После каких французов? — спросил Вебер, вдруг напрягшись, хотя с виду оставался равнодушным и даже скучающим.

— Я имею в виду супругов Делорм из Кале. Похоже, они хотят провести у нас медовый месяц. Молодожены, это видно с первого взгляда. Воркуют, как два голубка. Да, все мы через это прошли, к сожалению. Ну, не об этом речь. Во всяком случае Делормы прибыли в половине третьего, а вы — полчаса спустя.

Вебер раскрошил на тарелке хлеб и подбирал остатки желтков.

— Ну и что?

— Как вам наш кофе? — на миг отвлекся незнакомец.

Вебер взглянул ему прямо в глаза.

— Еще не пробовал.

— Тогда поспешите, ибо кофе у нас прекрасный. Позвольте?

Пришелец потянулся за кофейником и налил кофе. Вебер устроился поудобнее и достал сигарету. Закурив, придвинул пачку своему визави. Потом взял чашку. Действительно, у кофе был чудесный аромат.

— Гм, просто чудо,— согласился он.

— Вот видите! — Незнакомец достал сигарету из пачки Вебера.— А теперь вернемся к Делормам. Ваша спутница, фройляйн Зоммерфельд, похоже, занимает апартаменты напротив номера молодоженов. И я сразу подумал: странно, молодая пара прибыла в три тридцать, а вы и фройляйн Зоммерфельд — получасом позднее. Вы, герр Вебер, заняли номер на четвертом этаже, а ваша спутница — лучшие апартаменты, которые снимают крайне редко, поскольку стоят они сто восемьдесят франков.

— Это что, ваши деньги? — буркнул Вебер.

— Избави Бог! Но я подумал, что легко догадаться, почему вы сняли такой дорогой номер. Видимо, вы хотите быть поближе к этой молодой паре?

Вебер налил вторую чашку кофе и буркнул:

— Слушаю дальше.

Незнакомец довольно кивнул.

— Вы знаете, кто последний раз занимал этот номер, герр Вебер?

— Господи Боже, ну откуда мне знать?

Его визави понизил голос до торжественного шепота.

— Петер ван Эйк! Кинозвезда!

Вебер презрительно хмыкнул.

— Кино меня не интересует.

— А Делормы?

Вебер склонился над столом и пронзил нахала взглядом.

— Послушайте, милейший! Я сегодня отвратительно спал и не расположен шутить. Кроме того, я завтракаю и хочу поесть спокойно, потому что у меня гастрит. Если вы чего-то хотите, перестаньте говорить загадками!

С лица мужчины любезность как ветром сдуло, оно внезапно стало холодным, почти грубым.

— Я здешний детектив,— заявил он.

Вебер едва не поперхнулся кофе.

— Господи, надо же, существует такая профессия?

— Понятия не имею, но я этим живу.

— Поздравляю, чем могу быть полезен?

— Ну что мы будем друг друга морочить? — вздохнул детектив и угостился второй сигаретой из пачки Вебера.— Разумеется, я знаю, что эти молодые люди — никакие не супруги. Я служу в отелях уже тридцать лет, это не шутка. Но эта пара — клиенты, которые хорошо платят. Я отвечаю за их спокойствие и не хочу никаких осложнений, вы понимаете?

Вебер покачал головой.

— Я все еще не понимаю, о чем речь.

— Охотно объясню.— Детектив удобнее устроился в кресле.— Вы ведь мелкий частный шпик?

Вебер усмехнулся.

— С чего вы взяли?

— Вы не пожалели денег, чтобы получить апартаменты на втором этаже. А ваша приятельница с самого утра отправилась вслед за Делормами.

— Вы говорили, эти молодые люди приехали из Кале? — спросил Вебер.

— Да.

— Ну вот, а я живу в Гамбурге.

— Ну ради Бога, герр Вебер, я ничего против не имею. Возможно, вас наняла французская фирма. Может, эта девушка — немка, которая сбежала из дому, и озабоченный папаша поручил вам вернуть малышку в родное гнездо.

— Вы видели ее паспорт?

— При поселении супругов достаточно документов мужа,— возразил детектив.— Герр Вебер, я хочу просить вас только об одном: оставьте эту парочку в покое. У нашего отеля безупречная репутация, мы не можем себе позволить скандала.

Вебер встал, оставил возле тарелки один франк и ледяным тоном заявил:

— Ваши манеры мне не нравятся, совершенно не нравятся. Не забывайте, что я тоже клиент, который очень хорошо платит. И я не желаю слушать подобные глупости!

Шагая к двери, он крикнул кельнеру:

— Запишите завтрак на мой счет, номер четыреста двадцать!

Вернувшись в номер, Вебер включил телевизор и бросился на диван. По одной из программ шел американский криминальный фильм. Вебер следил, как детектив раз за разом попадает в кошмарные перестрелки и непрерывно изображает супермена. Со скуки стал считать трупы, дошел до шестнадцати и почувствовал, как поднимается в нем волна сочувствия к коллеге.

Крутой американец как раз собрался разделаться еще с дюжиной гангстеров, когда в комнату проскользнула Виктория. Она ненадолго заинтересовалась кровавыми разборками, потом бесцеремонно выключила телевизор и без всяких вступлений сообщила:

— Голубки обручились!

— Ну да? — воскликнул удивленный Вебер.

— Что, проняло? Вошли к ювелиру, а когда выходили, на левой руке девушки было обручальное кольцо.

Вебер покачал головой.

— Не обручились, Виктория, а поженились.

— Как это?

— Во Франции обручальные кольца носят на левой руке.

— Во Франции?

— В отеле они зарегистрировались как французская супружеская пара, под фамилией Делорм.

Теперь была поражена Виктория. Упав в кресло, она вытащила сигареты и, пару раз затянувшись, сказала:

— Знаете, я вообще считаю всю эту теорию Штайнерта, что тут может дойти до убийства, обычной ерундой. Они сбежали из дому, и все. Парень девушку любит, это ясно, как Божий день. Нужно было видеть, как они гуляли по городу. Просто Витте-младший струсил, когда увидел француженку, на которой ему предстояло жениться, и сбежал с Анной.

— Может быть,— подумав, заметил Вебер,— но зачем чужая фамилия?

— Из боязни, что под настоящей их легко найдет отец.

Виктория неожиданно зашлась от смеха.

— Больше всего меня утешает, что так жаждавший убийства Штайнерт профинансировал нам такой великолепный отпуск. Предлагаю вечерком посидеть в баре вместе с Витте и Анной и распить бутылочку за здоровье Штайнерта, разумеется, включив ее в счет.

— Может, вы и правы. Во всяком случае, такое решение мне нравится больше всего. Кстати, если речь зашла о расходах, как вам понравились апартаменты?

— Мечта! — Она прищелкнула языком.— Такие номера я видела только в кино.

— Похоже. В вашей постели недавно спал сам Петер ван Эйк.

— Роковой блондин из фильмов?

— Возможно, я его не знаю.

— Ах, значит, вы не знаете, как выглядит настоящий мужчина!

Он показал на дверь.

— Будьте любезны! О настоящих мужчинах мечтать можете в холле!

Виктория поморщилась, но убралась без возражений. Но через пять минут уже взволнованно звонила Веберу.

— Они вышли на стоянку…

Вебер перебил:

— Уже лечу! Садитесь в машину.

Схватив пиджак, он выскочил из номера. В холле возле стойки гостиничный детектив окинул его подозрительным взглядом. Вебер любезно ему кивнул и выскочил на улицу. В машине с уже заведенным мотором его ждала Виктория.

— По той улице вниз, скорее! — крикнула она, указывая направление.

Вебер вскочил за руль и нажал на газ. На улице движение было оживленным, но «мерседеса» и след простыл.

— На сколько они могли нас опередить? — спросил Вебер.

— Я позвонила сразу, как только увидела, что они выходят на стоянку, значит, максимум на четыре минуты.

Теперь они ехали на север и вскоре миновали мост. На указателе Вебер прочитал: «Мон Шомон — четыре километра». Шомон — это, наверное, та гора, что возвышалась впереди, та самая, которой любовался он утром из окна номера. Вебер не мог избавиться от неприятного чувства. Вершины Швейцарских Альп, разделенные глубокими пропастями, вызывали в нем чувство неуверенности, он тревожился за Анну, которая всего несколько минут назад проехала здесь с Витте в их сторону.

5.

Вебер перешел на третью скорость, поскольку начался подъем, шоссе взбиралось серпантином в гору. Так они ехали минут пять, когда вдруг увидели перед собой на обочине серый «мерседес». Вебер притормозил и приткнулся вплотную за ним. Машина была пуста. Метрах в десяти по склону вилась тропинка.

Он молча покосился на Викторию, потом проехал еще немного вверх и поставил «форд» на просеке. Они вышли, вернулись к тропинке и начали взбираться на гору. По сторонам вид закрывали высокие ели. Вебер карабкался первый, уставившись под ноги, и даже не заметил, что все время прибавляет ходу. Остановившись наконец, чтобы взглянуть на Викторию, он обнаружил, что она отстала метров на двадцать.

Она догнала его с побагровевшим от натуги лицом и, переведя дух, буркнула:

— Давайте дальше! Пусть это глупо, но я боюсь за девушку!

Вебер, не отвечая, отвернулся и припустил во всю прыть. Через десять минут они добрались до ровной поляны метров пятьдесят шириной, отвесно обрывавшейся в пропасть.

На краю поляны Вебер заметил девушку. Анна стояла у самой пропасти. Ее силуэт, четко вырисовывавшийся на фоне неба, производил удивительное впечатление. Михаэль Витте сидел на обломке скалы, обхватив руками колени и подавшись вперед, словно в каком-то странном порыве. Он не сводил глаз с девушки, стоявшей всего в паре метров.

В первый миг Вебер хотел было подбежать и оттащить Анну на безопасное место. Но он с трудом сдержался, ибо рассудок говорил, что делать этого не надо. Анна его просто высмеет, заяви он, что хочет спасти ее от смертельной опасности. Намерение совершить убийство, даже если оно у Витте действительно было, вещь абсолютно недоказуемая, подтвердить его могло только осуществление преступного замысла.

Вебер в сотый раз проклинал всю эту аферу. Во рту у него пересохло. Виктория стала рядом, молча глядя на молодую пару. Вебер взял ее за руку и осторожно отвел подальше за кусты. Мох, покрывавший землю, глушил всякий шорох, так что они смогли приблизиться на два десятка метров к месту, где находились Михаэль и Анна. Притаившись за густыми кустами, они напряженно следили, что происходит на краю скалы.

Лицо Анны казалось радостным и беззаботным. Девушка слишком наслаждалась счастьем, чтобы заметить, каким мрачным взором всматривается в нее Витте. На лице его выступили красные пятна, лоб блестел от пота. Сев рядом с ним, Анна положила руку ему на плечо. Веберу казалось, что прикосновение ее было для парня неприятным, но он не отважился оттолкнуть Анну, а только еще глубже ушел в невеселые мысли.

— Сегодня утром я почувствовала, как шевельнулся ребеночек,— сказала она дрожащим от счастья голосом.

«Как странно,— подумал Вебер,— счастье всегда делает нас слепцами, особенно в отношении того, кто вызывает в нас это чувство».

Он тряхнул головой. Анна, казалось, совершенно не замечает, что парень в мыслях очень далеко от нее. Она продолжала щебетать.

— Правда, Мик, мне так показалось. Ну конечно, еще слишком рано. Не может он шевелиться на третьем месяце. Но это необычное чувство было для меня чем-то совершенно новым, такого я еще никогда в жизни не переживала.— Она смотрела на него, полная светлых ожиданий, и в этот миг казалась ослепительно красивой и трогательной.

Михаэль погладил ее руку, лежавшую у него на коленях.

— Ах, как тут хорошо! — воскликнула она, глубоко вздохнув.— Нет, я одна тут, над пропастью, просто умерла бы со страху, но с тобой я ничего не боюсь.— Достав платок, утерла ему пот со лба.— Ты весь вспотел! Тебе нельзя сидеть на солнце! Пойдем отсюда!

Парень вздрогнул.

— Нет! — нервно буркнул он.— Еще немного отдохнем, ладно?

— Как хочешь.

Встав, она вновь шагнула к краю пропасти.

Михаэль неотрывно смотрел на Анну. Глаза его неестественно расширились. И вдруг он решился. Все его тело содрогнулось, он напружинился и встал. На миг застыл, потом стал приближаться к Анне. Он еле переставлял ноги, словно к ботинкам прикрепили грузы. Но неумолимо приближался.

— Да сделайте же что-нибудь! — встревоженно шепнула Виктория.

Вебер наблюдал за Витте — теперь от него до девушки была пара шагов. Вебер достал револьвер и снял его с предохранителя, решив, что выстрелит, когда Михаэль подойдет к девушке вплотную.

Но тут Анна обернулась, взглянула Михаэлю в глаза и вдруг насторожилась. Или в ней проснулось неясное предчувствие? А может, неясная тревога уже тлела в ее душе и только теперь напомнила о себе?

Пораженная, она сделала шаг назад, в сторону от Витте, который неудержимо двигался вперед, и теперь только сантиметры отделяли ее от края пропасти. Раскрыла рот, чтобы закричать, но голос ее не слушался.

Вебер, который уже держал палец на курке, в отчаянии опустил оружие. Михаэль Витте, которому до Анны оставался только шаг, внезапно развернулся. Взгляд его устремился на сбегавшую вниз тропинку. Залитое потом лицо неестественно побагровело. Уже поднятые руки бессильно упали. Анна, дрожа, подалась от пропасти…

— Мы идем широким шагом…

Звонкие мальчишеские голоса чеканили слова марша. Виктория, которая напряженно следила за Анной и Михаэлем, застывшими на пропастью, перевела взгляд на поющих. И вдруг истерически расхохоталась, правда, почти беззвучно.

Три десятка мальчишек в тирольских шляпах, с рюкзаками и альпенштоками, громко распевая, маршировали по поляне. За ними шел старый учитель, вторивший ребячьим голосам вполне приличным басом.

Школьники задержались возле Михаэля и Анны, все еще стоявших без движения. Окружили учителя, который, сопя, утирал пот со лба клетчатым платком. В конце концов, переведя дух, он трубно высморкался и наставительно заговорил:

— Мы находимся в кантоне Нойенбург. С севера кантон граничит с…— Длинным сухим пальцем он ткнул в одного из учеников.

— С кантоном Берн! — ответил перепуганный парень.

Указательный палец подался на пару сантиметров назад, повернулся в сторону, словно ища новую мишень, и снова стремительно ткнулся вперед.

— На юге граничит…

— С кантоном Ваадт.

— На западе?

— На западе граничит с Францией.

Вебер отчетливо слышал звонкие высокие голоса.

— Река, которая журчит там в ущелье…

— Сейон! — гремел уже веселый хор.

Учитель довольно кивнул, снова поднял палец, требуя внимания, и подождал, пока установится тишина. Потом крикнул:

— А теперь я покажу вам чудо, которое природа демонстрирует тут во всей своей красе. Внимание! Сейчас вы услышите эхо, которое еще называют резонансом, отраженное от скалы перед нами и от другой — за нами. Так что эхо будет двойное. И вы услышите, что скалы отражают звук, как зеркало отражает свет.— Сделав глубокий вздох, он вдруг сказал: — Сейчас, сейчас.— И подошел вплотную к пропасти, после чего закричал с неожиданной силой: — Эхо с севера и с юга, отзовись, моя подруга!

На миг воцарилась тишина. Вебер поймал себя на том, что он точно как ученики над пропастью, с напряжением и любопытством ждет эхо. И дождался.

«Севера — юга, севера — юга…» — гремело с обеих сторон. Скалы многократно отражали звук, все тише и тише, потом слышалось только «юга… юга…», пока не воцарилась тишина.

Учитель гордо огляделся вокруг, наблюдая за учениками. По лицу его можно было подумать, что он сам в поте лица выполнил работу эхо. Потом заметил Анну и Михаэля, которые все еще не двигались с места. Усмехнувшись, он весело прогремел в их сторону:

— Храни вас Бог!

Приветствие многократным эхо отразилось от скал. Ребята только того и ждали. Они тоже крикнули хором, и многократное эхо раскатилось над ущельем.

Когда наконец все стихло, учитель закончил такими словами:

— Такое многократное эхо — явление вполне обычное. Например, на скале Лорелеи выстрел из револьвера повторяется от семнадцати до двадцати раз.

И еще пару раз кивнув, он удалился. Ученики ринулись за ним и с веселой песней покинули поляну.

Анна смотрела им вслед, потом отвернулась и взгляд ее остановился на Михаэле. Веберу казалось, он понимает, что сейчас творится у нее в душе. Напряженная ситуация благодаря встрече с подростками и этим потешным учителем теперь могла представиться ей в совершенно ином свете. Успела ли она ощутить дыхание смерти, коснувшейся ее своим крылом? Или это было только видение, своего рода кошмарный сон наяву, порожденный убийственным солнцепеком, видение, которое своей жестокостью потрясло и ее, и Михаэля?

Вебер заметил, как начинает спадать сковавшее ее напряжение. Подбежав к Михаэлю, она судорожно обняла парня, спрятала голову у него на груди и так крепко за него ухватилась, словно хотела удержать навсегда. Михаэль дрожащими руками гладил ее плечи, волосы, тоже прижимал ее к себе. Так они и стояли, крепко обнявшись. Когда наконец Анна освободилась из его объятий, по ее щекам текли слезы.

— Михаэль, что случилось? — всхлипывая, спросила она.

— Не знаю,— хрипло выдавил он.— Похоже, мне стало плохо. Внезапно испугался высоты. Что за глупость!

И теперь оба расхохотались, и смех и слезы слились воедино.

— Это все жара, у тебя просто солнечный удар. Пошли обратно, я тебя вылечу!

Схватив под руку, она, истерически смеясь, потащила его по тропинке.

Вебер проводил их тяжелым взглядом. Они уже давно исчезли из виду, но смех Анны все еще доносился издалека, а он все еще смотрел перед собой.

Наконец Вебер встал, сжимая в руке револьвер. Глубоко задумавшись, поставил оружие на предохранитель и сунул в карман. Расстегнул верхние пуговицы рубашки, которая взмокла от пота и липла к телу.

— Как часто жизнь человека висит на волоске, а он об этом даже не знает,— сказал Вебер Виктории.— И весело шагает себе дальше. Невероятно!

Качая головой, он вышел на поляну, не спеша приблизился к краю пропасти и содрогнулся при виде страшной опасности, которой избежала Анна. Скала вертикально обрывалась на несколько сот метров. Далеко внизу виднелись выступы и каменистая осыпь, которая тянулась до самой реки.

Вебер поспешно отвернулся к Виктории.

Они долго еще сидели на солнцепеке, пока не убедились, что молодая пара удалилась достаточно, чтобы на них не наткнуться. Потом, усталые и издерганные, спустились к машине. «Мерседеса» Витте не было.

Они вернулись в город. На стоянке перед отелем Вебер заглушил мотор и покосился на Викторию. Она сидела с задумчивым и озабоченным лицом. Неожиданно он сообразил, что на обратном пути она не вымолвила ни слова. И ни разу не вспомнила пережитое на поляне.

— Вам придется наблюдать за ними весь вечер,— сказал он.— Мне показываться нельзя.

Она кивнула.

— Пожалуй, придется отказаться от идеи распить с ними бутылочку.

Она молчала.

Вебер показал на отель.

— Загляните в холл, свободен ли путь?

Виктория пошла к входным дверям. Через минуту она показалась на пороге и махнула рукой. Вебер пересек вместе с ней холл, и они поспешно скрылись в лифте. Лифтер высадил Викторию на втором этаже, а Вебера отвез на четвертый.

Оказавшись у себя в номере, он буквально сорвал пропотевшую рубашку, кинулся в ванную и до отказа открутил краны. Потом вернулся в комнату, позвонил и заказал бифштекс с картошкой и грибами.

Вебер долго стоял под душем. Стекающая по телу холодная вода освежила его и позволила ненадолго забыть о том, что пришлось пережить на поляне. Через десять минут он уже вытирался, а когда, завернувшись в купальный халат, вернулся в комнату, кельнер как раз принес бифштекс.

Потом он лег в постель, подрегулировал динамик, из которого доносилась очень недурная музыка, и стал следить, как постепенно удлинняются тени. Повернув выключатель ночника, потянулся к книжке, которую взял с собой в дорогу. Он уже осилил третью страницу, когда его поднял звонок телефона. Виктория докладывала, что Михаэль с Анной после ужина, прошедшего в полном молчании, прошли в гостиничный бар, и она тоже туда направляется.

Вебер положил трубку. Уже темнело. Несмотря на широко раскрытое окно, в комнате нечем было дышать, таким горячим и удушливым был воздух. Вебер включил вентилятор, который стоял под рукой на тумбочке, продолжая смотреть на тени, которые лампа бросала на потолок, а мысли его вновь кружились вокруг Михаэля и Анны.

Да, Витте-младший, подходя к Анне, принял решение. В тот самый момент Вебер вытащил револьвер и выстрелил бы не раздумывая, не появись там школьники. Ему стало нехорошо при мысли, какие осложнения могли бы у него возникнуть после этого вмешательства. Ведь у него не было доказательств, что Михаэль действительно хотел столкнуть девушку в пропасть.

Что будет дальше? Уже завтра Михаэль может подстроить что-нибудь новое. Вебер чувствовал себя в ответе за девушку. Но отважится ли Михаэль на очередную попытку? Вебер в этом сомневался: слишком уж много сил стоила парню нынешняя. Решится ли он еще раз подвергнуть себя такому испытанию?

Вебер уже захрапел и вдруг вскочил, когда часы на башне пробили одиннадцать. Сколько он дремал, Вебер не знал. Закурив, он снова лег, положив руки под голову и стал ждать. Стало прохладно, от окна тянуло сквозняком.

Наконец перед самой полуночью он услышал в коридоре перед своей дверью шаги. Ручка плавно повернулась, и в дверях появилась Виктория. Посмотрев в его сторону, она вдруг прыснула от смеха. Закрыла за собой дверь, тихонько подошла и тяжело опустилась на край постели. Минуту смотрела на Вебера с таинственной усмешкой, потом, все еще хихикая, сказала нараспев:

— Покойтесь с миром! Супруги Делорм отправились спать.— Сделав паузу, она испытующе уставилась на Вебера. Но поскольку он ничего не сказал, продолжала: — Из двух бутылок, которые они усидели в баре, девушке досталась пара рюмок. Остальное выдул он. Видно, хотел взбодриться.

— А вы? — с усмешкой спросил Вебер.

— Что?

— Сколько выдули вы?

Виктория провела языком по губам.

— За здоровье Штайнерта — три-четыре рюмочки джина, разумеется, за его счет.

— И как самочувствие?

Виктория махнула рукой. Закурила, и первый клуб дыма выдохнула Веберу прямо в лицо. Потом показала на динамик.

— Выключите, я не могу это слушать.

Вебер нажал кнопку, любуясь плясавшими в ее глазах чертиками. Потом встал, остановился перед зеркалом и стал завязывать галстук.

— Идите спать, Виктория,— добродушно улыбнувшись, сказал он,— а то еще взбредут вам в голову всякие неприличные мысли.

— В вашем обществе мне это наверняка не грозит, мой дорогой,— решительно ответила она и покосилась на него в зеркале.

— Не нужно недооценивать впечатление, которое я произвожу на женщин, особенно в эту пору, ближе к полуночи.

Он рассмеялся, глядя ей в глаза. Огоньки в них еще не погасли.

— Значит, Витте с Анной действительно пошли спать? — спросил он, став вдруг очень серьезным.

— Я проводила их до двери. Разумеется, в постель не укладывала.

— Надеюсь, они вас не заметили?

— Были слишком заняты собой.

Вебер кивнул.

— Похоже! — Он подошел к двери и распахнул ее.— Загляну в бар. Нужно проверить, действительно ли джин у них так крепок.

Она все еще сидела на постели и смотрела на него взглядом, который он никогда прежде у нее не замечал. В эту минуту он вдруг осознал, что Виктория не просто коллега, но и настоящая женщина.

Улыбнувшись ей, он вышел из номера. Будет ли Виктория, прежде чем уснуть, мечтать о настоящем мужчине Петере ван Эйке? Что он, Вебер, ей не приснится, сомнений не было.

Он спускался в холл, и на площадке второго этажа вдруг остановился. От неожиданности у него перехватило дыхание. Метрах в двадцати перед собой, у поворота коридора, он увидел Анну. Она была в нейлоновом плаще, через руку переброшен плед. И шла прямо на него.

Поздно было отступать и бежать наверх. Это вызвало бы подозрения. Машинально развернувшись, он зашагал по коридору в противоположную сторону. Немало сил стоило не ускорять шаг. Пожалуй, она его все же не узнала. Во время вечеринки у Витте виделись они лишь мельком. Оказавшись у ближайшей же двери, он без колебаний нажал на ручку, несколько удивившись, что дверь не заперта.

Вебер нырнул в сверкающую белизну ярко освещенного помещения, где за столом подремывала старуха в белом фартуке. Но тут же она вскочила и потрясенно уставилась на него. Вебер тем временем успел заглянуть через следующие двери в соседнее помещение и только тут сообразил, куда попал.

— Прошу прощения, я, видимо, ошибся,— извинился он.

— Вот именно! — отрезала старуха не слишком любезным тоном. По ее воинственной позе можно было догадаться, что она готова защищать свою святыню от вторжения пришельца.

Приоткрыв дверь, он через щель выглянул в коридор. Анна уже исчезла. Тогда он распахнул дверь настежь и увидел табличку на трех языках, привинченную снаружи.

— Ну разумеется, для дам,— сокрушенно вздохнул Вебер.— Мне очень жаль!

Ему удалось изобразить свою самую неотразимую улыбку.

И старуха не устояла. Гримаса недовольства исчезла с ее лица, и она добродушно буркнула:

— Для вас — рядом.

Вебер кивнул и закрыл за собой дверь. Улыбку как ветром сдуло. Выскочив на лестницу, он торопливо сбежал вниз. Успел еще увидеть, как швейцар придерживает Анне двери. Тогда он не спеша пошел к стойке. Гостиничного детектива поблизости не было. Наверное, давно уже храпит. Вебер вышел на улицу, приняв все меры предосторожности, и, стараясь не попасть в круги света от фонарей, стоявших по обе стороны гостиничного входа, помчался на стоянку. Когда глаза его освоились с темнотой, он увидел, что Анна садится в серый «мерседес», который сорвался с места, едва она захлопнула дверцу. Витте, видимо, ждал с уже запущенным мотором.

Вебер подскочил к своему «форду», сунул ключ в дверной замок, несколько раз с силой попытался его повернуть, но ничего не вышло. Он не сразу вспомнил, что вечером вообще не запер машину. Так что он вырвал ключ, нажал ручку, распахнул дверцу и тяжело упал за руль, быстро запустив мотор.

Когда он свернул на улицу перед гостиницей и увидел впереди исчезавшие в темноте огни «мерседеса», прошло не больше минуты с того момента, как он покинул отель. Вебер нажал на газ, и машина стремительно рванулась вперед. Вскоре он был уже на окраине города, все еще видя перед собой красные огни «мерседеса». Потом в свете фар мелькнул указатель «Мон Шомон — четыре километра». Впереди снова лежал крутой серпантин подъема.

Вебер был начеку. Он приблизился к «мерседесу» метров на двадцать, когда вдруг обнаружил, что мотор зачихал. Пришлось сбросить газ и схватиться за подсос. Быть может, он неосторожно оттянул его, запуская мотор, и теперь карбюратор залило бензином. Но ручка была на месте.

Вебер снова выжал газ до конца. Мотор реагировал неохотно и, Вебер это чувствовал, тянул все хуже.

Потом взгляд его упал на указатель температуры. И по спине пробежал озноб, когда он увидел, что стрелка стоит на границе красного поля. Он еще выжимал педаль до пола, но скорость машины все падала, а расстояние между его «фордом» и «мерседесом» увеличивалось на глазах.

Ничего не поделаешь, нужно остановиться, чтобы не запороть мотор. Неохотно затормозив, он заглушил мотор и затянул ручной тормоз. Быстро выбравшись из машины, откинул капот. Оттуда ударило облако белого пара. Открутив пробку радиатора, Вебер услышал отчаянное шипение, которое стало резко слабеть и наконец затихло. Он ехал с пустым радиатором.

Пришлось включить переноску и осмотреться. По обе стороны пустынной улицы не было ни одного дома. Он метнулся за обочину. Луч фонаря осветил пересохшее русло горного ручья.

И снова к машине, и снова в мотор. Сливная пробка радиатора была откручена до конца. И в системе — ни капли воды.

Взглянув на бесконечный серпантин, он в бессильной ярости убедился, что красные огни «мерседеса» исчезают вдали.

6.

Было почти восемь, когда Вебер вернулся в отель. Чувствовал он себя разбитым, словно за плечами остался день тяжелого физического труда. Взгляд его задержался на группе постояльцев, которые стояли на крыльце, смеясь и весело перешучиваясь. Отлично выспавшись, они наверняка собрались на прогулку в горы. С завистью посмотрев на них, он зашагал в сторону лифта. Гостиничный детектив разговаривал с лифтером.

— Добрый день,— приветствовал он Вебера. Глаза его, светлые, как родниковая вода, довольно сверкнули.— Хорошо спалось? Выглядите вы неважно.

— Не все так плохо. Я любовался восходом солнца с горы Шомон.

— Тогда, значит, климат вам не подходит.

— Возможно, я тоже так думаю.

Вебер шагнул в кабину лифта.

— Второй этаж,— скомандовал он бою.

Детектив остался в холле, дружелюбно улыбаясь ему вслед. На втором этаже Вебер вышел и направился в апартаменты Виктории. Осторожно повернул ручку. Двери не были заперты. Он вошел, миновал гостиную и очутился в просторной спальне. Шторы широкого окна по фасаду были задвинуты. Свет сквозь узкую щель падал на широкую французскую кровать, на которой, зарывшись глубоко в подушки, крепко спала Виктория.

Вебер огляделся. Нельзя сказать, что номер был обставлен скромно. На стенах шелковые обои, на полу — персидские ковры. Сквозь открытую дверь он увидел ванную, выложенную кафелем цвета морской волны, с утопленной в пол огромной ванной. Бесшумно ступая по ковру, он приблизился к креслу, обтянутому цветастым гобеленом, сел в него и блаженно вытянул ноги.

Быть может, столь скромно обставленные апартаменты годились даже для Петера ван Эйка. Во всяком случае, Виктории они представлялись символом роскошной жизни. К такому выводу он пришел, поглядывая на живописную позу, вырисовывающуюся под шелковой периной.

Придвинув ближе хрустальную пепельницу, Вебер полез за сигаретами. Щелчок зажигалки заставил Викторию сразу открыть глаза.

— Да? — спросила она еще в полудреме.

Вебер курил, не говоря ни слова. Она смотрела на него, но не понял, узнала ли Виктория его. Но тем не менее она даже не вскрикнула, обнаружив в своей спальне мужчину. Ее хладнокровию можно было только позавидовать. Нащупав на ночном столике очки, Виктория поспешила водрузить их на нос.

— Ну ясно, это вы! Нужно было думать. Кто еще набрался бы наглости вломиться в спальню одинокой женщины!

Поскольку он все еще не отвечал, она всмотрелась повнимательнее.

— Что-то случилось?

— Витте с Анной исчезли,— коротко бросил он.

Виктория одним прыжком соскочила с кровати. На ней была прелестная пижамка из прозрачного голубенького нейлона. Вебер скромно потупил глаза. Она прикрылась одеялом.

— Нам их уже не догнать,— продолжал он.— Так что можете пока спокойно валяться.

Она снова забралась в постель, потрясенно глядя на Вебера.

— Вчера ночью, направляясь в бар, на лестнице я наткнулся на Анну,— начал он рассказ.— Она меня не узнала, так что следить я мог спокойно. Витте ждал на стоянке. У меня не было времени вас предупредить, я не хотел терять их из виду. До самого подъема на Шомон я шел за ними по пятам, но потом мотор сдох. Пришлось остановиться — кто-то слил всю воду из радиатора.

Виктория сидела на постели, выпрямившись и тупо глядя на него.

— Кто? — выдавила она.

— Не знаю, но я его найду! Собственно, никто больше и не мог, кроме Витте. Но откуда он знал, что мы за ним следим? Я стоял в темноте посреди дороги и смотрел, как «мерседес» исчезает вдали. Кругом — ни души. Пришлось возвращаться в город пешком. Позвонил в первый попавшийся дом, где получил ведро воды. Когда в конце концов мотор завелся, прошел почти час, и Витте, конечно, след простыл. Я доехал до места, где тропинка взбирается на Шомон. Разумеется, «мерседеса» ни следа. Все это уже не имело смысла, но я все равно взобрался на гору и оставался там до восхода солнца. Когда рассвело, обыскал всю округу. Ничего, даже следов шин, отпечатков ног, ничего, что говорило бы о возможной борьбе. Внизу в ущелье тела не было — я осмотрел в бинокль каждый клочок земли. И потом все равно съехал в долину и прошел вдоль русла реки до места под самым Шомоном, метрах в трехстах ниже поляны, на которой мы были вместе. И там ничего. Если Витте с ней и разделался, то не на Шомоне. Это мне ясно.

— Дадите сигарету? — спросила Виктория.

Он бросил ей пачку и зажигалку.

— Она глубоко затянулась.

— А не мог просто полететь радиатор?

Вебер покачал головой.

— Была открыта сливная пробка. Глупо, что я не запер машину, когда мы вернулись с гор. С радиатором мог возиться кто угодно.

— Кто угодно! А кто, кроме Витте, мог быть заинтересован в том, чтобы слить воду? Но как Витте пронюхал?

— У меня есть кое-какие подозрения насчет здешнего детектива.

— Если бы не сцена вчера там, на скале,— заметила Виктория,— никогда бы не поверила, что за этим внезапным отъездом что-то кроется. Но попытка убийства там, на горе… А потом история с радиатором… Пожалуй, дело худо.

— Что делать? Мы не можем просто ждать.

— Прежде всего нужно позавтракать!

Она нажала кнопку у постели.

Но Вебер покачал головой и встал.

— Сейчас мне кусок в горло не полезет. Хочу хоть немного отдохнуть. Разбудите меня после обеда, а до тех пор раздобудьте все газеты, какие только удастся.— Он кивнул и ушел.

Виктория разбудила Вебера около половины шестого. На ночной столик она поставила поднос, на котором были стакан молока, пара сухариков и яйцо всмятку, после чего присела на край постели рядом с Вебером.

— Я разговаривала с местным администратором,— сообщила она.— Витте вчера около полуночи попросил счет. Значит, он спустился вниз, едва я проводила их до номера. Вероятно, вещи они упаковали наспех. Администратор мне сказал, что Витте упоминал, что они тут проездом и номер ему нужен Ненадолго. Кстати, апартаменты я освобождаю. Они уже не нужны. Теперь я живу наверху, напротив вас.

Вебер только кивнул — он ел яйцо.

— Вы уже просмотрели газеты? — спросил он, косясь на пачку в ее руках.

— Ни одного женского трупа! Вообще ничего не происходит, ни одного убийства, налета, ограбления или хотя бы обычного разбоя. Похоже, в Швейцарии все совершенно спокойно, по крайней мере на протяжении последних двадцати четырех часов.

Вебер смотрел на Викторию осоловелым взглядом. Сейчас он не был способен даже на тот кладбищенский юмор, которым обычно он поднимал себе тонус. Встал, принял душ, но тоже без толку. Мысли, которые его терзали, не удавалось смыть водой и мылом. Одевшись, он спустился вниз. Его приятель-детектив стоял у стойки с унылым видом. И оживился при виде приближавшегося Вебера.

Они кивнули друг другу. Вебер подошел к маленькому столику и сел в кресло. Достал пачку сигарет, закурил, пачку положил перед собой на столик. Долго ждать не пришлось. Гостиничный детектив словно случайно прошелся мимо столика и вскоре уже сидел перед ним.

— Проблемы, герр Вебер?

— Как вы догадались?

— Да судя по вашему виду…

Взяв пачку Вебера, он вынул сигарету. Оба курили молча, глядя друг на друга, как игроки в покер.

— Что вы наговорили обо мне молодому французу? — спросил наконец Вебер.

— Разве я ему что-нибудь говорил? Не припоминаю.

Вебер полез в карман, достал бумажник и раскрыл его так, чтобы детектив мог видеть лицензию. Тот пригнулся и внимательно ее исследовал. Потом поудобнее откинулся в кресле и улыбнулся.

— Я уже говорил вчера, кем считаю вас, герр Вебер.

— Да, знаю. Вы исключительно хитрый лис.

Усмешка еще шире расползлась по лицу детектива.

— Так что вы наговорили про меня французу?

— Ничего особенного. Я только спросил, знает ли он вас. Он ответил, что не поддерживает контактов с немцами, а тем более с людьми вашего типа. Тем более что его все это мало волнует, они тут только проездом и этой же ночью двинутся дальше. Он сбежал от вас? Очень сожалею.

Вебер посмотрел на своего визави и убедился, что мина собеседника явно противоречит его словам.

— В принципе я ничего против вас не имею, герр Вебер,— продолжал детектив,— но вчера я уже говорил, что даже намек на скандал мог бы нанести непоправимый ущерб репутации нашего отеля. А поскольку вчера в разговоре вы были очень нелюбезны, я и шепнул мсье Делорму пару слов.

— А вы уверены, что молодой француз приехал действительно из Кале? — спросил Вебер.

Детектив насторожился.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что парень точно так же мог быть из Парижа или Южной Франции.

Детектив недоверчиво покачал головой.

— Их паспорта выданы в Кале, и тот же город фигурировал как место жительства.

— А вам не доводилось слышать о фальшивых паспортах? — с улыбкой поинтересовался Вебер.

Детектив ответил улыбкой на улыбку, потом потянулся к лежащим на столе сигаретам и угостился снова. Закуривал он очень медленно, слишком медленно. Чтобы найти ответ, подумал Вебер.

— О фальшивых паспортах я мог бы многое порассказать вам, герр Вебер. Но паспорт мсье Делорма был, несомненно, подлинным. И кроме того, парень, если я не ошибаюсь, говорил с легким фламандским акцентом.

Вебер кивнул.

— А вы не знаете, случайно, какая у него была машина?

— У него была машина? Нет. Видите ли, герр Вебер, на нашей стоянке не меньше сотни автомобилей. Трудно требовать, чтобы я знал, где чей. Вы не считаете?

Вебер поднялся. Все это не имело смысла. Витте и Анне предоставили в отеле двухкомнатный номер, хотя никто не сомневался, что они супруги. Когда поняли, что Вебер интересуется молодой парой, от них постарались как можно скорее избавиться. Можно позволить что угодно, только не скандал.

И как же хитроумный гостиничный детектив, который сумел различить тонкий фламандский акцент, умудрился не заметить, что Делорм вообще не француз? А если он действительно беспокоился за Витте, то как могло уйти от его внимания, что Делорм вел «мерседес» с гамбургскими номерами? Вебер был уверен, что на эти вопросы он не найдет ответа. Да и полиция, начни она случайно расспрашивать о мсье Делорме, услышит то же, что и он. Репутация отеля обязывала.

Вебер вернулся на четвертый этаж, пригласил Викторию в свой номер, и они вместе поужинали. А потом, ощутив нехватку тем для разговора, разошлись. И Вебер лег спать.

Его угнетало ощущение поражения. Теперь он не сомневался, что Анны нет в живых. Но как и в каких обстоятельствах она погибла? Михаэль Витте мог прикончить девушку где угодно — в Швейцарии гор и пропастей более чем достаточно. Мог столкнуть ее с любой горы, мог просто задушить и оставить труп в кустах, но эту мысль Вебер сразу отбросил, настолько она казалась неправдоподобной. Наверняка убийство было совершено так, чтобы все обстоятельства указывали на несчастный случай. Могут пройти дни и недели, прежде чем тело обнаружат.

Что делать? Он лихорадочно раздумывал над этим, ворочаясь с боку на бок. Посвятить во все полицию кантона? Или вернуться в Гамбург и начинать оттуда? Он не знал.

Перед глазами все еще стояла та сцена на краю пропасти. Он снова вспомнил, как Витте держал девушку в объятиях, когда туристы удалились. Ведь в тот момент его возбуждение было неподдельным. Он, несомненно, любил Анну, но сильнее любви был страх перед отцом. И поэтому, по мнению Вебера, не Михаэль был инициатором убийства, а его отец.

Вебер слышал, как соборный колокол отбивает часы. Уснул он только под утро.

Следующий день они с Викторией бесцельно слонялись по городу. Их не трогали встречавшиеся на каждом шагу достопримечательности Невшателя. Они нетерпеливо ждали вечерних выпусков газет и, наконец заполучив их, принялись поспешно перелистывать. Но ни в одной из газет не было сообщений о найденном женском трупе. Вебер в конце концов швырнул всю пачку в мусорный ящик.

— И что теперь? — спросила Виктория.

— Возвращаемся в Гамбург. Хватит тут сидеть. Сообщим обо всем комиссару Линдбергу из криминальной полиции.

Оказавшись в Гамбурге, Вебер не сразу связался с комиссаром. Вначале он отправился на фирму Штайнерта, чтобы доложиться своему работодателю. Войдя в приемную, убедился, что фройляйн Долл сидит за столом в той же позе, что и в тот день, когда они были тут с Викторией, чтобы взяться за это проклятое дело. Можно было подумать, что с той поры она не трогалась с места. Она снова была погружена в какие-то бумаги, и на этот раз, видимо, речь шла о таком важном документе, что он полностью поглотил все ее внимание. Во всяком случае, она не заметила, как, тихо ступая по ковру, он подошел вплотную. Или не захотела заметить.

В конце концов Вебер сел прямо перед ней и облокотился на край стола, но все равно прошло немало времени, прежде чем она повела головой, тоже оперлась на локти и испытующе уставилась на него.

Вебер был восхищен ее непринужденным и естественным поведением и ответил ей взглядом, который мог дать богатую почву для размышлений, правда, неизвестно о чем. Оба молчали. Наконец она перешла к делу.

— Герр Штайнерт очень зол!

Вебер кивнул.

— В самом деле?

— Да.

— Тогда сообщите о моем визите. Я его развеселю.

Голос Вебера вопреки его словам звучал устало и бесцветно, а мина была отнюдь не весела и беззаботна.

Фройляйн Долл, испытующе приглядевшись к нему, в конце концов со скептической усмешкой нажала кнопку, и оба услышали скрипучий голос Штайнерта.

— Что там еще?

Вопрос звучал совсем не дружелюбно.

Фройляйн Долл обернулась к Веберу с таким выражением, словно хотела сказать: «Ну вот, я же вам говорила!» Но в микрофон сладким голосом прощебетала:

— Пришел герр Вебер.

Последовала пауза, во время которой Вебер и Ингрид Долл выжидающе смотрели друг на друга. Из динамика не доносилось ни звука. Наконец секретарша спросила:

— Направить его к вам?

На этот раз Штайнерт отреагировал в мгновение ока.

— Вот еще, избавьтесь от него!

Фройляйн Долл злорадно ухмыльнулась, глядя на Вебера. Потом сказала любезно, но с язвительной ноткой в голосе:

— Он стоит рядом.

— Иду! — буркнул Штайнерт.

Голос звучал спокойно. Удивительно спокойно, подумал Вебер. Похоже на затишье перед бурей…

Фройляйн Долл вновь стала неприступной.

— Герр Штайнерт идет,— сообщила она.

— Очень мило с его стороны!

Она любезно кивнула, вернулась к своим бумагам и больше не обращала на Вебера внимания. Он отодвинулся немного от стола, стоя на широко расставленных ногах посреди комнаты и глядя на обитые кожей двустворчатые двери, откуда надвигалась буря.

Через минуту они с треском распахнулись, и на пороге появились оба Штайнерта, отец и сын. Они шли к Веберу. Лица их по пугающему контрасту с жарой за окном дышали ледяным холодом.

— Ну? — любезно спросил Штайнерт-старший. Голос его предвещал катастрофу.

Вебер поглядывал то на отца, то на сына. В последние дни он пережил тяжелые минуты. Не щадил себя, но и не пробовал скрывать свои ошибки и просчеты. Но сейчас, стоя перед Штайнертами, преодолел уныние и заново обрел покой, так что задуманная ими сцена его вовсе не растрогала.

— Ну? — еще раз не менее любезно и с удивительным спокойствием спросил Штайнерт-старший.

— Ваше желание исполнилось,— сказал наконец Вебер.

— Какое желание?

— То, чего вы опасались, стало свершившимся фактом.

Штайнерт-старший не дрогнул. Все еще спокойным тоном он спросил:

— Вы были свидетелем?

— Только частично. Говоря точнее: не самого важного.

— Я вас слушаю.

— Мы поехали с ними в Швейцарию, в кантон Нойенбург. В Невшателе они остановились в гостинице. На следующий день выбрались на гору Шомон, на поляну над пропастью.

Там Витте совершил первую попытку, которая в последний момент сорвалась. Тогда они вернулись в отель. А среди ночи внезапно выехали. Я шел за ними по пятам, но далеко не уехал — Витте слил воду из радиатора моей машины. Пришлось пешком взбираться на Шомон, но там их не оказалось. До самого утра искал их по окрестностям. Но они исчезли.

Штайнерт-старший задумчиво кивал головой, словно донесение Вебера казалось ему совершенно очевидным. Потом спросил:

— Откуда вы узнали, что было совершено убийство? Из какой швейцарской газеты?

— До сих пор там не было никаких сообщений. Наверное, тело девушки еще не обнаружили.

— Но из чего вы делаете вывод, что Михаэль Витте убил ее?

— Другого объяснения я не вижу, и слишком многое говорит за эту версию. Во-первых, неудачная попытка убийства, которую мы наблюдали, потом неожиданный ночной отъезд, и, наконец, то, что он слил воду из радиатора, чтобы помешать моей погоне.

— А вы не ошибаетесь? — вдруг спросил Вольфганг Штайнерт.

В голосе его уже не было и намека на дружеский тон, как когда-то.

— Что вы имеете в виду?

— А вы не выдумали, случаем, всю эту жуткую историю, чтобы как-то отчитаться за нашу тысячу марок?

— Нет,— возразил Вебер спокойно и очень холодно.

— Значит, ее нет в живых?

— Да, черт возьми!

— Нет, Вебер, ее никто не убивал,— вдруг зарычал Штайнерт-старший, испепеляя Вебера взглядом.— Они вчера вернулись! Оба! Очень довольные и в дивном настроении. А вы нас очень разочаровали. И мы хотели бы как можно скорее забыть о нашем знакомстве.

С этими словами оба повернулись к нему спиной.

— Минутку! — крикнул Вебер.

И сразу тяжесть последних дней словно слетела с него. Услышав, что Анна жива, он почувствовал себя так, словно выбрался из болота и вздохнул свежим воздухом. Он даже рассмеялся. Оба Штайнерта, обернувшись, недоуменно уставились на него. Наконец Вебер вынул платок и прикрыл лицо, словно пытаясь оправдаться.

— Минутку,— повторил он, сразу став серьезным.— Если девушка действительно вернулась, она по-прежнему находится не в меньшей опасности, чем прежде.

— Что это за опасность? — холодно спросил Штайнертстарший.

— Опасность погибнуть.

— Эта дурацкая теория существовала исключительно в воображении моего сына. Я уже пытался однажды убедить вас в этом.

Вебер слушал Штайнерта-старшего, не веря собственным ушам.

— Значит, вы хотите, чтобы я перестал заниматься этим делом?

— Вот именно,— сухо отрезал Штайнерт-старший.— Тем более что никакого дела не было и не будет.

Вебер все еще не спускал глаз со Штайнерта. Взгляд его блуждал по морщинистому лицу, на котором не дрогнула ни одна жилка. Можно подумать, что оно не раз побывало в огне и закалилось навсегда. Наконец Вебер полез в карман и швырнул на стол листок бумаги.

— Вот ваш чек! Заберите его! И раз уж мы начали говорить правду в глаза, добавлю: я взялся за это дело не ради того, чтобы обеспечить нужный вам скандал. Я просто хотел спасти девушку. И могу это с тем же успехом сделать без вас.

Штайнерт-старший, не говоря ни слова, взял со стола чуть смятый чек и отвернулся.

— За поездку, предпринятую по вашему поручению, я представлю счет,— бросил вслед ему Вебер.

Штайнерт-старший махнул рукой в сторону фройляйн Долл.

— Разберитесь! — бросил он.— И впредь прошу этого господина сюда не пускать.

И не удостоив больше Вебера ни единым взглядом, исчез вместе с сыном за обитыми кожей дверьми.

Вебер немного поглядел им вслед, потом подошел к столу фройляйн Долл и бросил на него счета. Но она смотрела не на бумаги, а ему в глаза. И вдруг улыбнулась.

Вебер удивился — этого он никак не ожидал от фройляйн Долл. Но потом тоже улыбнулся, немного криво, ибо испытывал в этот момент настоящую боль.

— Вы хорошо улыбаетесь,— заметил он.

— Вам это кажется удивительным?

— Я думал, вы вообще не умеете улыбаться.

— Да?

— Вам это очень к лицу. Теперь заметно, что вы настоящая женщина.

— А прежде вы были иного мнения?

Вебер только усмехнулся и не ответил.

Она начала проверять цифры на бумажке, но, не закончив, отложила карандаш, откинулась в кресле и испытующе уставилась на Вебера.

— Но вы ему утерли нос! Как я хотела бы хоть раз сделать так же!

— Да, дурака валять я умею! — поморщился Вебер.

Она расхохоталась, и сразу лицо ее стало мягким, милым и привлекательным. Потом занялась подсчетами. Когда закончила, достала коробку с деньгами и выложила на стол банкноты, которые Вебер, не считая, сунул в карман. Одновременно из другого кармана он извлек фирменную визитку и положил перед фройляйн Долл. Взяв карточку в длинные ухоженные пальцы, она взглянула на Вебера.

— А фирменные бланки у вас тоже есть?

Вебер с серьезным видом кивнул.

— Это почти все, что у меня есть.

И повернулся к выходу. На полпути к дверям остановился и еще раз оглянулся. Она все еще сидела в той же позе с визиткой в руках и смотрела ему вслед. Даже улыбка, которая могла означать все, что угодно, осталась на лице.

Он напомнил:

— Там есть номер моего телефона.

И вышел, больше не оглядываясь. Но и не чувствуя себя победителем.

7.

Дома он застал Викторию. Она сидела за столом и жертвенно потела. Хотя окна были закрыты и шторы задернуты, в квартире стояла жара. Вентилятор на столе не в состоянии был дать ее легким достаточное количество свежего воздуха.

На столе лежали последние газеты, а в портативной машинке торчал заполненный до половины лист бумаги. Виктория лениво стучала по клавишам. Когда он вошел, подняла на него глаза и кивнула.

Вебер медленно приблизился к столу. Остановился рядом с ней, взял в руки вентилятор и подставил под его струю лицо. Виктория придвинула ему газеты, но он на них даже не взглянул.

Поставив вентилятор на место, потащился на кухню. Достал из холодильника бутылку «кока-колы» и потянулся за стаканом. Когда, вернувшись в комнату, он открывал бутылку, шум пенящейся жидкости заставил наконец Викторию прервать работу. Она взяла стакан, который Вебер молча подал ей, и осушила его залпом. Остаток «кока-колы» Вебер выпил прямо из бутылки и рухнул на диван.

Некоторое время стояла тишина, и вдруг Вебер рявкнул:

— Срань господня!

— Ну, вы всегда умеете найти точное определение,— жестко заметила Виктория.

Снова воцарилась тишина. Веберу казалось, что жара лежит на нем, как гора ваты. Это делало его отупелым и бесчувственным. Наконец он выдавил:

— Между прочим, они вернулись. Оба! Живые и здоровые. Во всяком случае, так утверждает уважаемый герр Штайнерт-старший.

— Ах! — донеслось из-за стола.

— Так что никогда не было никакого дела и не будет. Такого мнения герр Штайнерт.

— Ага!

— Меня они считают полной бездарностью.

— Что правда, то правда!

— И не желают впредь никакой информации…

— Зато желают вернуть деньги.

— Вот именно!

— И вы, разумеется, их вернули, да? Вечно все те же красивые жесты, хотя на счету двенадцать марок восемьдесят и куча неоплаченных счетов.

— А что бы вы сделали на моем месте? — спросил он.

Минуту посидев спокойно, она решительно заявила:

— Я, наверное, швырнула бы этот чек ему в лицо!

Вебер усмехнулся.

— У нас курево еще есть?

Пачка вспорхнула над столом и точно приземлилась у Вебера на животе. Это были крепкие сигареты без фильтра. Именно такие любила Виктория. Вебер их терпеть не мог, временами ему от них делалось просто нехорошо, но своих у него не осталось. Так что скрепя сердце он закурил, сразу закашлялся и сердито отправил пачку обратно. Виктория тоже закурила, глубоко затянулась и дружелюбно уставилась на Вебера сквозь облако дыма.

— Виктория, послушайте,— заговорил Вебер, справившись с приступом кашля.— Дальше так быть не может, уже три месяца вы не получаете от меня ни гроша. Налоги и аренда не выплачены. Финита! Закрываем лавочку!

— Ну-ну,— принялась она успокаивать,— все не так страшно.

— У меня нет способностей к арифметике, я ничего не понимаю в делах. Но мне все еще кажется, что тут можно заработать.

Он снова затянулся сигаретой, на этот раз гораздо осторожнее, и посмотрел на Викторию.

— Не хочу, чтобы вы вкладывали свои сбережения в эту обанкротившуюся лавочку.

Она немного помолчала, потом вдруг стукнула кулаком по столу.

— Да перестаньте вы стонать! И вечно жалеть себя, тряпка чертова!

Голос ее хлестнул его по ушам, словно плеть. Он машинально выпрямился и набрал было побольше воздуха, чтобы достойно ответить, но она опередила его, теперь уже спокойнее:

— Вебер, нет ничего труднее, чем организовать дело заново, особенно в этих милейших краях. Хотя некоторым это удается. Если даже Штайнерт считает вас полным ничтожеством, я на вас ставлю, а я редко ошибаюсь.

Она сидела, потная и запыхавшаяся, но все равно решительная и неуступчивая. Вебер рассмеялся — а что ему еще оставалось?

— Это ваше последнее слово? — спросил он.

— Да, дорогой начальник. Это значит, что я не дам вам капитулировать.

Вебер погасил сигарету.

— Виктория, вы прекрасный товарищ!

Она тряхнула головой.

— Что за выражения! Я могла бы быть вашей матерью, если учитывать степень зрелости…

— Тогда что дальше, мамочка?

— Пока оставим в стороне тот факт, что нам придется поискать новые выгодные дела,— осторожно начала она.— Можно кое-что получить с того жениха, у которого сбежала невеста…

— Глупости,— буркнул он.

— …чтобы вы и впредь могли заниматься делом Анны,— закончила она, не моргнув глазом.

— Но это дело не для нас! Вы этого еще не поняли?

Виктория взяла в руки газету, на которую уже обращала его внимание, и подала через стол.

— В чем дело? — спросил Вебер.

— Газета кантона Ваадт,— ответила Виктория, подражая голосу учителя, который твердил на поляне: «Кантон Нойенбург на юге граничит с кантоном Ваадт…»

Вебера сковало зловещее предчувствие. Не сводя с Виктории глаз, он схватил газету.

— Не так просто было ее раздобыть,— заметила она.

Он удивленно уставился в газету.

— Но ведь тут по-французски,— заявил он обиженным тоном.

Виктория кивнула.

— На таком языке там говорят.

Вебер французским не владел, и Виктория прекрасно это знала. Вернув ей газету, он велел командным тоном:

— Прошу прочитать, и поживее!

Виктория развернула газету.

— «Вчера утром у подножья горы Обер найдены останки женщины лет двадцати. До настоящего времени не удалось идентифицировать тело, упавшее с высоты около трехсот метров и в результате совершенно изуродованное. У погибшей не оказалось никаких документов. Единственной возможной приметой стало обручальное кольцо на пальце левой руки. Полиция кантона в настоящее время пытается отыскать в окрестностях следы женщины, которую можно было бы отождествить с погибшей».

Свернув газету, Виктория посмотрела на Вебера, потом сказала:

— До горы Обер от Невшателя примерно тридцать километров.

— А в наших газетах? — с трудом спросил Вебер.

— Ничего.

Теперь он снова ощутил, как в комнате душно. Закрыл глаза и стал массировать лоб. Сразу пропала радость, которую он испытал после объяснения со Штайнертом. Полное вины чувство понесенного поражения вернулось вновь.

— Ну я до этого парня доберусь,— рявкнул он.

— Если это в самом деле Анна,— осадила его Виктория.

Он удивленно покосился на нее и протянул:

— Да, разумеется, если это она. За какое число газета?

— Позавчерашняя. Так что это может быть она. Кроме того, мне просто не хочется верить, что в тех краях женщины непрерывно падают со скал. Это наверняка она. Предлагаю поехать туда еще раз. Может, опознаем ее по платью…

Он кивнул, продолжая бессмысленно смотреть перед собой.

— Значит, информатор Штайнерта не из лучших,— не унималась Виктория.

— С этим типом нам еще предстоит разобраться,— устало буркнул Вебер и встал.

Взяв пиджак, сунул его под мышку.

— Не пора ли нам проинформировать обо всем комиссара Линдберга? — спросила она.

— Пора, но парой часов раньше или позже — разницы нет. Вначале я поеду к Витте, прикинусь дураком и спрошу, не могу ли я поговорить со служанкой Анной.

Когда он был уже почти у двери, зазвонил телефон. Подошла Виктория.

— Это вас. Прелестный голосок. Интересуетесь?

Вебер вернулся к столу и взял трубку, которую она подчеркнуто услужливо протянула.

— Вебер,— не слишком любезно буркнул он.

Звонила очаровательная фройляйн Долл.

— Решила проверить, правильный ли номер указан на визитке,— произнес сладчайший голос.

— Да-да…

— Телефон еще не отключили?

— Жду с минуты на минуту.

Пауза. Вебер не был уверен: то ли фройляйн Долл вызвали к шефу, то ли пропала охота разговаривать. Но потом вспомнил, у них обоих немалый опыт по части молчания.

Действительно, не меньше чем через минуту голос ее стал на целую октаву ниже.

— А что вы делаете сегодня вечером?

— Сегодня вечером придется наклеивать почтовые марки,— совершенно серьезно ответил он. И после паузы выдал первоклассный томный вздох.— В полном одиночестве, к сожалению.

На этот раз пауза не затянулась, после чего последовал вопрос:

— Вам помочь?

— А вы сумеете?

— Что нам мешает попробовать?

Щелчок — и связь оборвалась.

«И это фройляйн Долл,— подумал Вебер,— неприступная светская дама… Когда сидит за рабочим столом, разумеется». Он покосился на Викторию, которая сделала вид, что ничего не поняла.

— Если она действительно придет,— официальным тоном сказал он,— впустите ее, дайте полистать журналы и будьте с ней любезны. Меня вам ждать не надо, можете идти домой.

— Кто эта милашка? — равнодушно спросила Виктория, не глядя на него и явно занятая бумагами.

— Секретарша Штайнерта.

— Господи Боже!

— Да, можете мне посочувствовать. Я на нее имею виды.

— Воображаю!

Он усмехнулся и закрыл за собой двери.

Сев в машину, Вебер отправился на другой конец города, потом по автостраде через Бланкенс в Риссен. Когда он сворачивал к вилле, где жили Витте, солнце уже давно миновало зенит. Вилла словно погрузилась в сладкую послеобеденную дрему. Ухоженный газон, холеные кусты рододендронов, дом в безупречном состоянии.

Вебер остановил машину и опустил боковое стекло. Потом закурил и задумался. Ему хотелось еще раз спокойно прикинуть, как поведет себя с ним Витте, но мешал шум, долетавший из дома. Наконец из-за кустов рододендрона появился мужчина который управлял механической косилкой. Это мог быть только тот мастер на все руки, о котором вспоминали Штайнерты,— садовник, шофер и по совместительству их информатор.

Вебер остолбенел, увидев его лицо. Этого человека он знал. «Странно,— подумал Вебер,— прошло столько лет, а у него все то же детское личико без единой морщинки, с глубоко посаженными холодными глазами».

Они были знакомы с тех пор, когда Вебер начинал многообещающую карьеру сотрудника городской полиции. Тогда, в 1947 году, он дежурил в квартале Сан-Паули. К его участку относились две улицы, на которых особо процветал «черный рынок»: Гроссе Фрайхайт и Тальштрассе. Торговали там всем, что имело хоть какую-то ценность: поношенной одеждой и старыми приемниками, нейлоновыми чулками и американскими сигаретами, кофе и шоколадом. Исхудалые люди с голодными глазами меняли серебро и столовые приборы на хлеб, сахар, муку, ветчину…

Время от времени полиция проводила облавы. Грузовики перегораживали вход на Тальштрассе, и всех сгоняли на средину улицы. Вообще-то, думал Вебер, такого рода акции не имели смысла. Он не мог припомнить случая, чтобы в расставленные сети угодила крупная рыба, стоившая таких трудов. Вечно попадалась одна мелочь.

Крупные спекулянты не шатались по Тальштрассе. Они сидели в своих элегантных квартирах в квартале Эппендорф и заключали сделки там. Такие, как этот, с детским личиком, который теперь, через пятнадцать лет, стриг газон, служили им посредниками.

Через десяток лет, в середине пятидесятых, Вебер, который тогда уже пробился в криминальную бригаду, снова с ним встретился. Тогда парень вел оживленную торговлю подержанными автомобилями и впутался в уголовное дело. Но доказать ничего не смогли. Он располагал неопровержимым алиби, а защищал его один из самых видных адвокатов Гамбурга.

И вот теперь Вебер вновь встретил его у Витте. Одно нужно было признать: он умел почти идеально вписываться в предлагаемые обстоятельства. Лицо без единой морщинки дышало спокойствием. Трудно было даже вообразить, что когда-нибудь он предавался иным занятиям, чем невинная стрижка газона.

Лицо Вебера озарила многообещающая улыбка, когда он вышел из машины и зашагал через улицу. Ворота в усадьбу Витте стояли настежь, потому он вошел и увидел, что у широкого въезда в гараж стоит несколько машин. Он был всецело поглощен их созерцанием, когда приблизился садовник, спокойно продолжавший свою работу. Он давно заметил Вебера, но не обращал на него внимания. Опустив глаза, он приближался неторопливо и спокойно.

Вебер, ждавший его на краю газона, вдруг вспомнил, как когда-то звали парня в уголовных кругах: Джамбо или Джамбо-нож. Джамбо — за коренастую крепкую фигуру, а нож — за любовь к этому быстрому бесшумному оружию.

Тем временем садовник приблизился вплотную, и взгляд серых глубоко посаженных глаз встретился со взглядом Вебера. Ничуть не удивившись, Джамбо воскликнул:

— Привет Веберу — первому асу гамбургской криминальной бригады!

— Не может быть! — ответил сияющий Вебер.— Джамбо с ножом для стрижки травы!

— Джамбо! — В голосе садовника прозвучало умиление.— Господи Боже, какие были времена! — Потом он перешел к делу: — Я сменил профессию, и теперь меня зовут Йоханнес.

— Йоханнес? — переспросил пораженный Вебер.— Я не ослышался?

Садовник с серьезным видом кивнул.

— Вот именно, такое имя мне дали при крещении, под таким именем я прошел конфирмацию и воспитывался строго в Христовой вере.

— Как трогательно! У меня даже слезы навернулись на глаза.

Садовник Йоханнес снова кивнул, потом вытащил огромный цветастый носовой платок и громко высморкался. Вебер не знал, от волнения, или у него просто был насморк. Потом Йоханнес вернулся к косилке и двинулся дальше.

Вебер пошел следом.

— И теперь ты работаешь на Витте?

— Стригу его газон, глажу брюки и вожу его машину,— ответил Йоханнес уже громче, чтобы заглушить треск мотора.

— Старая дружба по Тальштрассе?

Йоханнес не отрывал взгляда от газона.

— По Тальштрассе? Не понимаю.

— Сорок шестой — сорок седьмой, годы «черногорынка»,— напомнил Вебер.

По лицу Йоханнеса скользнула тень улыбки, но тут же исчезла.

— «Лаки страйк» за восемь марок? Никогда себе не мог такого позволить.

Вебер согласно кивнул и покосился на дом семейства Витте. Жалюзи безупречно чистых окон были установлены так, что не пропускали ни солнечных лучей, ни любопытных взоров. Солнце уже зашло за высокие сосны, тягостный зной начинал спадать. Свежий запах скошенной травы приятно бил в ноздри.

Вебер размечтался, полились воспоминания.

— Витте, некоронованный король Тальштрассе! Там после войны он сделал состояние на голоде и лишениях. После валютной реформы перешел на легальный бизнес и стал почтенным обывателем. Разумеется, обо всем этом ты не имеешь ни малейшего понятия.

Невероятное изумление, охватившее Йоханнеса, когда Вебер посмотрел в его сторону, было разыграно безупречно.

«Этот парень многому научился у звезд Голливуда,— подумал Вебер.— Даже Хэмфри Богарт не смог бы лучше».

— Впервые слышу,— развел руками Йоханнес.

— Разумеется! А по клубничке не скучаешь? — уколол Вебер.

— Время от времени я собираю для Витте апельсины,— резонно возразил Йоханнес.

— А сам он не умеет?

— Он теперь человек с деньгами. Но жаловаться не приходится. Мне тут неплохо. Возьмем, к примеру, сенокос: машинка буквально сама идет, ее только подталкивай, подталкивай, и можешь думать о чем угодно.— Взгляд чутких глубоко посаженных глаз скользнул по Веберу, после чего Йоханнес закончил сладким тоном: — Разумеется, можно и не думать.

Именно этот приторный тон насторожил Вебера, по нему он понял, что Йоханнес отнюдь не порвал со своим преступным прошлым. Они добрались до конца газона. Отсюда была видна часть усадьбы за домом. Вебер разглядел подиум и пару мужчин, сидевших рядом в шезлонгах. В этот момент появилась манекенщица, дошла до конца дорожки, развернулась и скрылась за домом. Кто-то пояснил:

— Комплект из трех частей, для осени. Материал — чистая шерсть, шалевый воротник позволяет мягко подчеркнуть фигуру, придать ей индивидуальность. Особый шик придает асимметричное расположение застежки-молния.

— Что там за представление? — спросил Вебер.

— Коллекция осенне-зимней моды,— ответил Йоханнес. И гордо добавил: — Специалисты съехались со всей страны.

На подиуме снова появилась девушка. И ее наряд был прокомментирован аналогичным образом.

— Марион демонстрирует платье для коктейля. Натуральный шелк роскошных ярких тонов. Мы назвали его «Суар»…

Йоханнес пожирал глазами Марион, кружившую по подиуму. Потом невесело заметил:

— Ну что за куколки, дружище! К несчастью, не для таких, как мы!

Вебер с усмешкой посмотрел Йоханнесу в глаза под клочковатыми бровями, потом молча отвернулся и зашагал по тропинке. Но не прошел и трех шагов, как слащавый голос Йоханнеса остановил его:

— Эй, приятель!

Вебер остановился и обернулся. Садовник ткнул пальцем в сторону въездных ворот.

— Выход там!

— У меня тут еще одна знакомая,— столь же вежливо ответил Вебер.— Зовут ее Анна.

Йоханнес кивнул.

— Прелестный ребенок.

— Я по ней соскучился, пару дней она была в отъезде.

— Путешествовала,— услужливо пояснил Йоханнес.

— Но теперь она уже дома, верно?

— Загорела, как мальчишка. Что может с человеком сделать пара дней отдыха!

Вебер вернулся и остановился рядом с Йоханнесом.

— Так она уже вернулась? — спросил он. Стоило немалого труда сохранить спокойный тон.

— Конечно,— усмехнулся Йоханнес.

— Ну прекрасно,— ответил ему тем же Вебер.— Как бы мне ее повидать?

— Не пойдет, дружище, не могу тебя впустить. У меня будут неприятности.

— Так давай ее сюда!

Йоханнес выплюнул Веберу прямо под ноги какую-то травинку, которую жевал все это время, и спросил:

— Анну?

— Ну да, Анну.

Йоханнес грустно покачал головой.

— Не выйдет. Сегодня ее нет.

— У нее выходной?

— Вот именно. Какой смысл гнуть спину изо дня в день? — И тут Йоханнес, ни на йоту не меняя приторного тона, бросил: — Давай-ка ты проваливай, и поживее, видеть не могу твою поганую рожу!

— До встречи, Джамбо! — многозначительно усмехнулся Вебер.

— Прощайте, герр Вебер.

Вебер отвернулся и зашагал по газону к выходу. На ходу набрал горсть скошенной травы и понюхал. Сено одуряюще пахло свежестью. Миновав стоящие у въезда автомобили, он пересек улицу и подошел к своему «форду».

Сев за руль, задумчиво закурил, выпуская дым в открытое окно. В усадьбе Витте Йоханнес продолжал невозмутимо толкать газонокосилку. Вебер запустил мотор, но еще долго сидел не двигаясь, никак не решаясь уехать.

Если перед визитом Риссен у него еще были некоторые сомнения, что останки женщины, найденные у подножья горы Обер, имеют что-то общее с Анной, то после разговора с Йоханнесом все стало ясно. Анны не было в живых, в этом он теперь был твердо убежден. Нужно распроститься с шальной надеждой, таившейся после разговора со Штайнертом.

Назавтра он решил отправиться наконец в полицию и поговорить с комиссаром Линдбергом. Самое время передать все дело криминальной бригаде. Для него самого дело закончилось, причем полнейшим поражением. Теперь придется заняться пропавшей невестой архитектора из Франкфурта. Ничего другого не оставалось…

Он уже выжал сцепление и воткнул первую скорость, когда увидел приближавшийся автомобиль, который притормозил перед усадьбой Витте, чтобы свернуть. Вебер недоверчиво выглянул в окно, следя за въездными воротами, тихонько перевел скорость на нейтраль и снял ногу с педали.

В самом деле, машина свернула, осторожно миновала ворота и остановилась за другими в ряд. Вебер услышал, как негромко хлопнули дверцы, и увидел двух выходящих мужчин, которых прекрасно знал.

Штайнерты, отец и сын.

Размяв ноги на дорожке, они исчезли за домом.

Потеряв их из виду, Вебер наконец прибавил газа и отъехал. По дороге в город он усиленно пытался угадать, что означает этот визит. Только пару дней назад он слышал от Штайнерта-младшего, что отец его у Витте не бывает, да и манера, в которой тот отзывался о Витте, недвусмысленно показывала, что Штайнерт-старший думает о своем конкуренте. С чего тогда этот визит? Вебер долго ломал голову, но ответа так и не нашел.

8.

Когда он добрался до центра города, уже темнело. А когда ставил машину перед домом, загорелись уличные фонари.

Кряхтя, он взобрался на пятый этаж, к себе в квартиру, запер двери и включил свет в коридоре. Глянул в зеркало, прибитое на дверце шкафа, и, заметив свой отсутствующий взгляд, поймал себя на том, что мысли его все еще крутятся вокруг Анны. Потом подумал о комиссаре Линдберге, которому завтра придется рассказывать всю историю.

Неожиданно Вебер почувствовал, как ему надоело рассматривать лицо, таращившееся на него из зеркала. Погасив свет, на ощупь прошагал к двери в комнату. Распахнул ее и сделал несколько шагов вперед. Через незадвинутые шторы с улицы проникало достаточно света, чтобы найти дорогу. И вдруг он остановился. Ощутил чужой запах и сразу понял, что в комнате кто-то есть.

— Руки вверх! — крикнул он, уже с револьвером в руках, наведя его на тлевший во тьме огонек сигареты, которую держал сидевший в кресле в трех шагах впереди.

Секунды тянулись вечность, но ничего не происходило. Щелчок предохранителя был единственным звуком, нарушившим тишину. Потом огонек сигареты еще раз засветился сильнее и по дуге двинулся вверх. За это время глаза Вернера уже настолько освоились с темнотой, что он различил темный силуэт на фоне окна. Не сводя револьвера с фигуры в кресле, он медленно отступил к двери и нажал выключатель. Наконец вспыхнул свет.

В кресле сидела фройляйн Долл и, подняв руки, с довольным видом смотрела на Вебера.

Вебер глубоко вздохнул. Ну конечно, он же сам назначил свидание этой шикарной неприступной даме из приемной Штайнертов! И совсем забыл!

— Что же вы сидите в темноте? — наконец выдавил он.

— Чтобы иметь случай убедиться в вашем хладнокровии,— улыбаясь, ответила она.— В романах, которые я читаю на ночь, все детективы — весьма крутые парни. Нужно было убедиться, так ли на самом деле.

— Убедились?

— Убедилась.

Глядя на револьвер, который он все еще сжимал в руке, она снова улыбнулась. Проследив за ее взглядом, пристыженный Вебер поставил его на предохранитель.

— Можно мне опустить руки?

— Да ради Бога! — Вебер попытался ответить на ее улыбку.

Потом, обойдя ее, остановился за столом, выдвинул ящик и спрятал оружие.

— Долго вы заставляете себя ждать,— заметила фройляйн Долл.

Он задвинул ящик и легко провел пальцами по столу, прежде чем поднять взгляд на гостью. Для визита она оделась весьма спортивно — в брюки и облегающий джемпер, очень даже облегающий, как убедился Вебер. Волосы красиво уложены. Вообще, за пределами конторы Штайнерта она производила куда лучшее впечатление. На щеках Вебера неожиданно проступили маленькие симпатичные ямочки.

— По правде говоря,— признался он,— я совсем забыл о нашей встрече, а может быть, не воспринял ваши слова слишком серьезно.

Она вскочила, обошла стол и остановилась вплотную к нему.

— Это совсем не комплимент, вам не кажется?

— Гм…

— Ничего лучшего вы не скажете? — Она с улыбкой заглянула ему в глаза.

«А почему бы и нет?» — подумал Вебер, взял ее голову в ладони и притянул к себе, губами легонько скользнув по ее губам. Сам он был холоден и сдержан, ибо нередко проводил такие пробы, и не раз случалось, что женщину от одного такого прикосновения начинала бить дрожь. Но фройляйн Долл не дрогнула.

Взглянув на нее, он убедился, что глаза ее, серьезные и внимательные, неотрывно смотрели на него. И только на губах бродила странная, загадочная улыбка. Тут Вебера неожиданно подвела его надежная и старательно отработанная система контроля. Он почувствовал острое желание и поцеловал ее по-настоящему.

— По крайней мере, это вы умеете,— заметила фройляйн Долл, переводя дух.

На губах ее была все та же странная улыбка, и Вебер все еще не знал, что бы она означает. Отодвинув фройляйн Долл, он шагнул к дивану и лег.

— Виктория была любезна с вами?

— Виктория?

— Она же вас впустила.

— Любезна? Не знаю. Она решительно закрыла все шкафы. Потом кончиками пальцев подала мне газету, а выходя — хлопнула дверью.

Вебер смотрел в потолок, усмехаясь в душе.

— Виктория в вас влюблена? — спросила Ингрид Долл после долгой паузы.

Вебер уставился на нее.

— Господи Боже!

— Вас ничего с ней не связывает?

— Да откуда!

— Ну, при служебных отношениях…

— Я — не Штайнерт.

— Ха, Штайнерт! — фыркнула она.

Не было нужды спрашивать, что именно она думает о своем шефе.

Вебер продолжал смотреть в потолок и как бы между прочим спросил:

— Почему Штайнерт отказался от моих услуг? Что, собственно, произошло за те два дня, что меня не было в Гамбурге?

— Ах…— Она вдруг снова стала той недоступной дамой, что он видел в приемной Штайнерта.

— Что случилось? — с невинным видом спросил Вебер.

— Так вот откуда это милое приглашение на вечер?

— Разумеется.

— Вы просчитались, милый мой! Дела Штайнерта я всегда оставляю в офисе.

Он обернулся и пристально взглянул на нее. Она стояла, опираясь на стол, скрестив руки на груди. Губы уже не улыбались. Взгляд стал холодным и враждебным.

Вебер сделал приглашающий жест и ласково сказал:

— Ну иди сюда!

Ингрид не тронулась с места. Взгляды их напряженно скрестились. В этом поединке у обоих уже были важные достижения. Вебер вооружился терпением. Знал, что она должна уступить. Раз уж Ингрид Долл приняла его приглашение, значит, она связывала с этим визитом определенные надежды, а она не из тех женщин, кто сразу отказывается от своей цели.

Рассчитал он верно, ей пришлось уступить и присесть рядом на диван, вновь таинственно улыбаясь.

— Тебе не помешает, если я положу ноги повыше? — спросил он.

— Напротив, я тогда смогу представить, что мы уже давным-давно женаты.

Вебер ухмыльнулся.

— Прости, у меня были слишком тяжелые дни. Пришлось пережить страшную историю.

— Сказочка?

— Говорю же, страшная история.

— Сказки часто плохо кончаются,— заметила Ингрид Долл.

Вебер кивнул и взглянул на нее повнимательнее. Нет, эта таинственная улыбка ей определенно идет.

— Как там начинается? — спросила она тем же тоном.— Жила-была…

— Жила-была девушка,— невесело начал Вебер.

— Блондинка,— дополнила фройляйн Долл.

— Почему — блондинка? — спросил ошарашенный Вебер.

— Принцессы в сказках всегда блондинки.

Вебер усмехнулся, поудобнее устроился на диване и устремил взгляд в потолок. Говорил он, скорее, сам с собой.

— В ней была какая-то невинность, что ныне встречается редко.

Он помолчал, потом начал снова, пользуясь поэтическими оборотами. И его самого порой мутило, когда он слышал эти штампованные выражения.

— И что дальше? — спросила она.

— Что дальше? Потом появился принц, поцеловал ее, и у них родился ребенок.

— И тогда появилась злая колдунья, и эта колдунья…— шутливым тоном продолжила Ингрид Долл.

Вебер резко оборвал ее:

— Откуда ты знаешь?

Она с невинным видом уставилась на него.

— Я же говорила, что сказки часто плохо кончаются.

Вебер спустил ноги на пол и сел, проведя руками по волосам.

Витте велел сыну прикончить служанку Анну в Швейцарии. Оба Штайнерта, которые знали Витте и его методы, предвидели такое развитие событий и наняли его, Вебера. Он должен был разнюхать, когда и при каких обстоятельствах будет совершено убийство. Но теперь, когда события пошли именно так, как Штайнерты рассчитывали, они вдруг начали утверждать, что никакого дела не существует. И больше того, Штайнерт-старший завязывает отношения со своим конкурентом. Что знает обо всей этой истории Ингрид Долл, сидящая рядом с ним? Что-то должна знать, и он из нее это вытянет. Сегодня же вечером.

Вебер заглянул ей в глаза и вдруг понял: то, что она знает, если вообще что-то знает, обойдется ему очень дорого.

— Да, веселый получился вечер,— заметила она.— Кстати, выпить у тебя что-нибудь найдется?

— Наверняка, наверняка,— ответил Вебер, вставая.

В этот момент зазвонил телефон. Вебер присел на край стола и снял трубку.

— Герр Вебер?

— Да, а в чем дело? — спросил он, узнав слащавый голос. Йоханнес…

— Вы можете минутку подождать у аппарата?

— А в чем дело?

— Герр Витте хочет с вами говорить,— торжественно сообщил Йоханнес.

Потом Вебер услышал стук, как будто кто-то положил трубку на стол. Слышна была музыка из приемника или проигрывателя, какой-то блюз. Потом вдруг кто-то рядом с трубкой буркнул:

— Магдалена, сделай потише радио.

«Значит, француженка снова появилась на горизонте», — мелькнуло в голове у Вебера. Перед самым отъездом в Швейцарию, в понедельник, Вольфганг Штайнерт говорил ему, что Магдалена отбыла в Париж, но намерена вернуться в Гамбург на уик-энд. Верно, сегодня пятница, подумал он, так что…

Вдруг в трубке прозвучал голос Витте.

— Герр Вебер, вы у телефона?

— Да, что вам угодно? — холодно спросил Вебер.

— Мы с вами виделись на приеме, правда, только мельком.

— Мне тоже так кажется.

— Разумеется, я тогда не знал, что вы работаете в совершенно иной области.

— Это была только шутка,— весело ответил Вебер.— Так что не обращайте внимания.

Витте кашлянул и продолжал:

— У меня есть предложение, которое может вас заинтересовать.

Веберу сделалось нехорошо, но он превозмог себя и официальным тоном спросил:

— О чем идет речь?

— В двух словах этого не скажешь. Вас устроит завтра утром? Можете ко мне приехать?

Вебер покосился на Ингрид Долл, которая сидела на диване, подавшись в его сторону. Она совсем не скрывала, что хочет услышать как можно больше.

— Так я вас жду, герр Вебер? — спросил после паузы Витте.

— Почему бы и нет?

— Одиннадцать утра вас устроит?

— Я успею позавтракать.

— Отлично, тогда до завтра. Спокойной ночи, герр Вебер.

Вебер не ответил. Последовала небольшая паузы, потом он услышал щелчок. Витте повесил трубку. Вебер тоже бросил трубку и сказал:

— Теперь мне нужно выпить. И чего-нибудь покрепче.

Ингрид Долл встала и шагнула к нему. Погладила его по щеке, потом сочувственно улыбнулась. На этот раз ничего таинственного в ее улыбке не было. Только тепло и ласка.

— В самом деле паскудное дело! — в сердцах бросил он.

Она легонько покачала головой и приложила палец к его губам. Потом отвернулась и плавной походкой пересекла комнату, едва заметно покачивая бедрами. Но это покачивание расходилось, как морская волна, и Вебер почувствовал возбуждение. Она, конечно, прекрасно знала, как должна двигаться женщина. Облегающая юбка и еще более облегающий джемпер подчеркивали притягательные линии фигуры. Остановившись перед репродукцией Бюффе, которую Вебер вырезал из журнала по искусству и приколол к стене, она, склонив голову набок, присмотрелась.

Вебер сейчас совсем не думал о Бернаре Бюффе, который пытался передать всю скорбь человечества. Взгляд его бродил по бедрам Ингрид Долл, пока не остановился на ее ногах. Собственно, он впервые толком разглядел ее ноги — стройные, обтянутые волнующе тонкими чулочками.

— Ну, нечто подобное я бы у себя в комнате не повесила,— бросила она через плечо.— Вас это не расстраивает?

Вебер взглянул на картину, изображавшую женщину, которая в смятении военной поры родила ребенка. В искаженном болью лице знатоки распознавали черты самого художника.

Вебер молча кивнул и направился на кухню. С полки снял два бокала толстого стекла и поставил на поднос. Открыл холодильник, достал пару кусочков льда и бросил в бокалы. Потом налил виски и вернулся в комнату.

И никого не застал. От фройляйн Долл, еще пару минут назад поглощенной созерцанием репродукции Бюффе, не осталось ни следа. Он беспомощно оглядел комнату. Двери на балкон заперты. Выглянул через распахнутую дверь в коридор. И наконец его взгляд остановился на занавеске, которая отгораживала кровать от жилой комнаты и спускалась до самого пола.

Он неторопливо шагнул вперед.

Ингрид лежала на постели, заложив руки под голову, и смотрела на него. В первый момент он даже не понял, что его возбуждает больше — таинственная усмешка, снова игравшая в уголках губ, или юбка, которая задралась гораздо выше колен.

— Что там? — спросила она, вырывая его из размышлений.

Он подал ей бокал.

— Детская смесь.

Нерешительно постояв у постели, он отошел и сел в кресло в паре шагов от нее.

Принюхавшись, она от удивления даже причмокнула, поднесла бокал к губам и одним глотком опустошила до половины. Даже не моргнув глазом.

— Действует? — невинно спросил Вебер.

— Действует просто одуряюще, как кое-кому и хотелось бы,— последовал ответ. Ирония в ее голосе едва слышалась, но все же была.

Вебер откинулся в кресле, тоже сделал приличный глоток. И после паузы сказал:

— Все это кажется мне странным.

— Тебе тоже? — бросила она.

Иронии в ее тоне прибавилось. Наверняка на губах ее все еще играла та самая загадочная улыбка, но он на нее не смотрел.

— Сказать тебе, что мне кажется странным? Твой шеф нанял меня четыре дня назад. Он помешан был на убийстве. Не мог дождаться, когда же Витте вляпается в скандал. Теперь он мог бы раскрутить этот скандал вовсю, но это уже его не интересует. Вот и думай…

— И это не дает тебе спать? — сладким тоном спросила она.

Он взглянул на нее и тоже загадочно улыбнулся.

— Да, это не дает мне спать.

— Тогда я тебе кое-что скажу,— вздохнула она.— Через день после первого твоего визита к Штайнерту явился Витте.

— Не может быть!

— Но тем не менее! И это было великое событие.

Он напряженно уставился на нее.

— Чего он хотел?

— Не догадываешься?

— Лучше уж скажи сама.

— Ну раз ты не умеешь толком рассказывать сказки,— с усмешкой протянула она,— то я расскажу. Как и все сказки, она начинается со слов «Жили-были…» Итак: жили-были два короля, которые вели борьбу не на жизнь, а на смерть. Годы бушевала безжалостная война, но в один прекрасный день они пришли к выводу, что лучше все-таки заключить мир. И тогда поклялись они в вечной дружбе, убежденные, что таким образом смогут не только в своих, но и в чужих странах разрабатывать золотую жилу.

Вебер кивнул. Вот где разгадка: конкуренты Вебер и Витте закопали топор войны в то самое время, когда они с Викторией мчались в Швейцарию по следам Михаэля Витте и служанки Анны. Решили объединить обе фирмы и основать один гигантский бизнес. Совсем недурная идея!

Поскольку Витте к этому времени почти целиком завладел немецким рынком, Штайнерту не оставалось ничего иного, как переместиться на рынки Франции и Италии. Вероятно, он уже давно завязал нужные контакты, и теперь этим лакомым куском привлек фирму Витте. К тому же появился капитал, который вносит в дело Кашелен. В результате шансы на европейском Общем рынке выглядели весьма многообещающе.

«И потому Штайнерты указали мне на дверь»,— думал Вебер.

Разумеется, в нынешней ситуации нельзя было допустить скандала с Витте, следовало любой ценой сделать так, чтобы история со служанкой Анной не переросла в целое дело. По мнению Витте и Штайнертов, он, Вебер, на сегодня — единственный человек, который может спровоцировать скандал. Этим объясняется телефонный звонок Витте и назначенный на завтрашнее утро визит. Теперь Веберу было любопытно, чем именно Витте попытается его подкупить.

Не понимал он только одного: почему Анна должна была погибнуть, если война между Штайнертом и Витте закончилась. Неужели неделя, когда Витте колебался, включить ли Штайнерта в громадный бизнес с Кашеленом, могла стоить Анне жизни?

— Что, проняло? — спросила фройляйн Долл, видя задумчивость Вебера.

— В известном смысле,— признал Вебер.— Так Витте со Штайнертом сливают свои лавочки?

— Ну-ну! — погрозила она пальчиком.— Ведь это только сказка.

Он согласно кивнул и допил свою порцию. Потом встал и сел на постель, шепнув:

— Ты просто добрая фея…

— Гм…— мурлыкнула она и села.

Лица их были так близко, что он щекой чувствовал ее дыхание. Взгляд ее был полон ожидания.

И в этот момент в замке заскрежетал ключ.

— Кто это? — шепнула она.

— Виктория,— вздохнул Вебер.

Она усмехнулась и легонько щелкнула его по носу. Потом сказала:

— Потом пришла злая фея, колдунья…— И в голосе ее прозвучала тихая печаль.

Стоявшая в дверях Виктория со злорадной усмешкой любовалась идиллией, открывшейся ее глазам. Вебер спрятал руки, обнявшие было фройляйн Долл, и, нахмурившись, он окинул взглядом Викторию, не сулившим ей ничего хорошего.

Виктория подняла сетку с покупками. Показывая на бутылку, лежавшую среди пакетов, сухо бросила:

— Выпейте минеральной воды, это успокаивает!

9.

На следующий день ровно в одиннадцать Вебер остановил машину перед усадьбой Витте в Риссене и окинул взглядом дом. Жалюзи были подняты, но плотные шторы скрывали комнаты от любопытных взглядов с улицы. Газон давно весь подстрижен, и сено убрано.

Вебер повернулся к сидевшей рядом Виктории.

— Еще раз прочитайте ту заметку.

Виктория взяла в руки газету, лежавшую на коленях.

«В связи с нашим вчерашним сообщением об останках женщины, найденных у подножья горы Обер, получена следующая новая информация: кантональная полиция сумела идентифицировать одежду погибшей. Все вещи французского происхождения. Полиция полагает, что речь идет о несчастном случае. Поскольку в ближайших туристских центрах никто не пропал, следует думать, что речь идет о французской туристке, оказавшейся здесь проездом. Полиция кантона передала соответствующую информацию французской полиции. Это третья за последние два года жертва горы Обер, восхождение на которую считается трудным и небезопасным».

Опустив газету, Виктория взглянула на Вебера, который открыл бардачок и извлек маленький магнитофон. Потыкал кнопки, проверяя, работает ли аппарат, потом сунул его во внутренний карман пиджака. Маленький чувствительный микрофон прикрепил для надежности заколкой к подкладке. Потом спросил:

— На ней действительно было французское белье?

— Понятия не имею,— отрезала Виктория.— Во всяком случае Витте мог без труда одеть ее в такое белье. Потом отправил сына с Анной в ту часть Швейцарии, что поближе к французской границе, и вот следы ведут во Францию. Недурная идея. Вы хотите принять его предложение?

Вебер покачал головой.

— А мы можем себе позволить такую роскошь? — спросила Виктория, как всегда проявив практическую сметку.

— Эту роскошь мы должны себе позволить,— неохотно буркнул Вебер и вылез из машины.

В компании Виктории он пересек улицу. На этот раз ворота не были гостеприимно распахнуты, как накануне. Вебер нажал кнопку звонка, и почти в ту же минуту на крыльце появился Йоханнес. В шелковой полосатой куртке он выглядел просто роскошно. Черная бабочка под белым крахмальным воротничком — величиной с вентилятор, а стрелки на брюках такие острые, что ими можно было бы резать хлеб. Он торжественным шагом подошел к воротам, гравий скрипел под начищенными до блеска черными ботинками.

— Добрый день! Герр Витте вас уже ждет,— сказа он, отворяя калитку.

Вебер приостановился и взглянул на Викторию.

— Мой приятель Джамбо,— представил он.— Вы знаете, тот, о котором я рассказывал.

— А у вас с самого утра одни шуточки, герр Вебер,— делано ухмыльнулся Йоханнес, закрыл калитку и сделал приглашающий жест.— Будьте любезны пройти со мной!

Вильгельм Витте вышел на террасу, сердечно их приветствуя. Энергично пожал Веберу руку, словно встретил приятеля после долгой разлуки.

— Рад вас видеть, герр Вебер,— сказал он, бросив мимоходом вопросительный взгляд на Викторию.

— Моя сотрудница, фройляйн Зоммерфельд,— представил Вебер.

Вильгельм Витте пожал руку и Виктории.

— Очень рад познакомиться.

— Добрый день. Посмотрим, долго ли продлится это удовольствие.

Вебер тем временем огляделся вокруг. Подиум, на котором накануне вышагивали манекенщицы, уже убрали, но вокруг по-прежнему стояли манекены, выглядевшие такими живыми, что Вебера так и тянуло пожать им руку. Облачены они были в модели последней коллекции фирмы Витте. Впереди приколоты были карточки с обстоятельной характеристикой и ценой каждой модели.

— Да, мир бизнеса уже думает об осени и зиме,— обратился Витте к Виктории, которая с огромным интересом разглядывала модели. Подойдя к одному из манекенов, развернул его вокруг оси так, чтобы можно было разглядеть модель со всех сторон.

— Если вам что-нибудь понравится,— продолжал он,— счастлив буду подобрать ваш размер.

Виктория взглянула на манекен с размерами «мисс Вселенная», и ее грустный взгляд задержался на божественной формы бюсте.

— Но давайте присядем! — вырвал ее из мечтаний Витте.— Лучше всего там,— и показал на крытую черепицей беседку, стоявшую над крутым берегом Эльбы.

Они миновали целую шеренгу манекенов. Их искусные прически, затуманенные длинными ресницами взоры и грубый макияж вызывали впечатление, что это живые девушки, которых нередко встретишь на улице.

Усевшись наконец, Вебер еще раз взглянул на дом. Он все пытался увидеть Магдалену Кашелен, но она не попадалась на глаза. Когда он опять обернулся, взгляд его упал на лестницу из толстых дубовых колод, ведущую на частный пляж Витте. Внизу стояла заброшенная пляжная кабинка, дальше видны были лодочный сарай, пирс и яхта, мечтательно покачивавшаяся на волнах.

С Эльбы веял свежий бриз. Только одна небольшая моторка тянулась вверх по реке, в сторону Бланкензее. Эльба словно отдыхала. Большие корабли пойдут здесь только после обеда, когда начнется прилив. Вебер потянулся за биноклем, висевшем на поддерживающем крышу столбе, и взглянул на реку. В объективе выросла моторка, за штурвалом он узнал Магдалену. А за лодкой на водных лыжах мчался Михаэль. Вебер видел его впервые после встречи на серпантине под Невшателем.

Молча усмехнувшись, Вебер повесил бинокль на место. Бросив последний взгляд на сверкавшую под солнцем Эльбу, он повернулся к Витте и выжидательно уставился на него.

— Говоря коротко,— начал Витте,— я задумал крупное расширение нашего бизнеса. В наших планах мы не ограничиваемся внутренним рынком, а идем дальше, мыслим категориями всей Европы.

— Европейский Общий рынок,— сухо кивнул Вебер.

— Совершенно верно! Таможенные границы исчезают, и наш долг — приспособиться к новым условиям.

— Как это связано с предложением, которое вы хотите сделать герру Веберу? — спросила Виктория, с интересом выслушав рассказ Витте.

Витте на миг запнулся, но продолжил рассказ:

— Да, конечно. В странах, относящихся к Европейскому Сообществу, действуют фирмы, аналогичные нашей, и с их ними приходится считаться. Я ищу заслуживающего доверия человека, который, путешествуя по интересующим нас странам, оценил бы ситуацию на рынке с точки зрения наших потребностей.

— Все это вы можете найти в специализированных экономических изданиях,— возразила Виктория.

— Мне нужно мнение людей, видевших все своими глазами,— пояснил ей Витте несколько раздраженным тоном.

Виктория покосилась на Вебера, который сидел к ним вполоборота, смотрел на реку и, судя по всему, не собирался участвовать в разговоре. Поэтому она сказала:

— Собственно, такие задания совершенно не вписываются в рамки нашей деятельности.

— Меня бы интересовало, что думает о моем предложении герр Вебер,— вежливо заметил Витте.

Вебер усмехнулся.

— Прошу, продолжайте дискуссию с фройляйн Зоммерфельд. Все равно без ее согласия я не берусь ни за одно дело.

Витте слегка откашлялся и снова повернулся к Виктории.

— У вас есть какие-то вопросы?

— И очень даже много! — живо ответила Виктория.— Оставим пока тот факт, что, разумеется, приятно было бы покататься немного по Франции и Италии, но такого рода занятия наверняка удержали бы герра Вебера несколько месяцев за границей, не так ли?

— Гонорар был бы достаточно высоким.

— Об этом мы поговорим особо,— осадила она.— Пока еще вот что: почему вы хотите поручить это задание именно нашей фирме?

— Открыто признаю, что я собрал информацию о герре Вебере. Хотел, разумеется, иметь полную уверенность и знать, к кому можно обратиться с таким предложением.

Вебер, чувствуя на себе любезный взгляд Витте, взглянул на него и понимающе кивнул.

— Я знаю, что вы когда-то состояли на государственной службе,— продолжал Витте,— последнее время — в криминальной полиции. И там вас считают способным работником. Потом вы распрощались с этой службой, полагаю, потому, что хотели работать более свободно и независимо. И работа, которую я вам предлагаю, требует человека с вашими способностями.

— Вы мне льстите, герр Витте,— любезно улыбнулся Вебер,— но в одном вы ошибаетесь. Я оставил службу не по тем причинам, которые вы назвали.

— Нет? — спросил удивленный Витте.— Тогда почему же?

— Вы слышали когда-нибудь о коррупции?

Витте сделал неопределенный жест.

— Это сильно сказано.

— Да, разумеется,— ответил Вебер.— И очень прошу вас, кончайте эти разговоры! — Он отвернулся и взглянул вниз на Эльбу, тихо и спокойно несшую свои воды. Потом добавил: — Давайте начистоту, герр Витте! Вы предлагаете мне миссию, которая на долгие месяцы удалит меня за границу. Почему?

— Я вам уже говорил.

Вебер прекрасно знал, что Витте ни за что не выдаст истинной причины, и сменил тему.

— Пару дней назад я был в Швейцарии,— сказал он.— И знаете, кого я там встретил? Никогда не угадаете. Вашу служанку Анну.

— Да, она брала пару дней отпуска,— спокойно подтвердил Витте.— Но я не знал, что ездила так далеко.

— Да, очень далеко, герр Витте,— сказал Вебер, глядя бизнесмену прямо в глаза.— И ваш сын ее сопровождал.

— Это ложь!

— Нет, к сожалению, это правда. И правда, что Анна из Швейцарии не вернулась. Может, именно потому вы норовите меня выслать за границу?

— Ваши утверждения высосаны из пальца,— заявил Витте, все еще улыбаясь.— Больше того, они просто чудовищны, потому что Анна уже два дня как вернулась на работу.

— Тогда вы позволите мне перекинуться с ней парой слов? — спросил Вебер, все еще глядя в глаза Витте, с лица которого постепенно сходила улыбка.

— Разумеется, вы можете с ней поговорить, если для вас это так важно,— буркнул наконец тот.— Ради Бога!

И нажал звонок.

Ждали молча. Вошел Йоханнес.

— Что угодно?

— Позови Анну! — коротко бросил Витте.

— Анны сегодня нет,— удивительно спокойно заявил Йоханнес.

— У нее снова выходной? — спросил Вебер, и, заметив непонимающий взгляд Витте, пояснил: — Вчера я уже был здесь.

— Куда она делась? — нетерпеливо спросил Витте.

— Поехала в город за покупками.

— Ну, тогда она скоро вернется,— издевательским тоном заметил Вебер.— А может, мы ее тут подождем?

— Нет, не подождете! — Витте вскочил.

Йоханнес шагнул к Веберу. Видно было, что он с большим трудом сохраняет манеры идеального камердинера.

— Из ваших слов я делаю вывод,— холодно продолжал Витте,— что вы не хотите принять предложенную мной работу.

Вебер кивнул, соглашаясь.

— Возможно, я совершил ошибку, обращаясь к вам с таким предложением.

— Безусловно.

— Тогда прошу покинуть мой дом!

— Разумеется! До встречи, герр Витте!

Вебер кивнул Виктории, и они ушли. Вновь миновав шеренгу манекенов, они с облегчением вздохнули, когда наконец оказались на улице. Плюхнувшись на раскаленные сидения автомобиля, опустили боковые стекла и несколько минут сидели, отупело глядя перед собой. Наконец заговорила Виктория.

— Думаю, теперь нам пора уведомить полицию.

Вебер кивнул.

— Да, самое время сообщить обо всем Линдбергу, но что-то меня от этого удерживает.

— Может быть, вы верите, что Анна жива, а та погибшая в Швейцарии — действительно французская туристка?

— Нет, Анны нет в живых, в этом я не сомневаюсь. Зачем иначе им нужно было бы сплавлять меня за границу? Но я не понимаю, зачем эти сукины дети пытаются нас убедить, что Анна здесь.

— Возможно, чтобы выиграть время.

— Возможно.

Виктория покосилась на Вебера и умоляюще воскликнула:

— Решитесь же вы наконец? Поехали в полицию! Этого не избежать.

— Я хотел бы еще немного выждать,— протянул Вебер.— Мы оба увязли в этой афере по уши, и положение у нас незавидное, скорее, совсем наоборот. Мне хочется выложить Линдбергу на стол хотя бы несколько фактов.

— И как вы собираетесь их раздобыть?

— Поедем к родителям Анны и привезем их сюда. Посмотрим, что скажет Витте, когда мы сведем их лицом к лицу.

— А где они живут?

— А для чего на свете справочные бюро?

Виктория вздохнула.

— Тогда поехали!

10.

Эрик Ковальский, отец Анны, жил в рабочем квартале юго-восточного предместья. Во время войны тут поселилось немало людей, дома которых разрушили во время воздушных налетов. И многие так тут и остались. Люди привыкли к этим местам и даже побаивались возвращаться в большой город. По мере сил приспособили дачные домики для постоянного жилья, и часто таким образом возникали невероятно причудливые постройки. Вебер с Викторией разглядывали их, шагая по усыпанной песком тропинке, за которой должен был находиться участок Эрика Ковальского.

Не похоже, чтобы Ковальский был дома. Они долго трясли запертую калитку, но никто не появился. За забором возвышался маленький деревянный домик, выкрашенный бурой краской, производивший весьма недурное впечатление.

В ящиках под окнами с зелеными наличниками цвела герань, по обе стороны дорожки сияли желтые и рыже-золотые георгины. За участком старательно ухаживали: несколько аккуратных грядок с овощами, аккуратно подстриженные кусты, ни следа сорняков. Тропинки тщательно подметены.

Поскольку никто не показывался, Веберу и Виктории пришлось возвращаться несолоно хлебавши. Проходя мимо свалки, где между разбитой софой, старой лейкой, дырявыми горшками и битым стеклом играла девочка лет семи, Вебер остановился и спросил малышку, знает ли она герра Ковальского.

Да, она его знала, и знала даже, что в это время он всегда сидит у канала с удочкой и ловит рыбу. А когда Вебер сунул ей в ладошку немного мелочи, даже провела Вебера с Викторией извилистой тропинкой, обрывавшейся у канала.

— Вон там он всегда сидит,— сказала малышка, показывая на обрыв.

Виктория с Вебером прошли несколько шагов, когда вдруг девочка чихнула. Вебер обернулся. Малышка стояла на тропинке и смотрела им вслед, зажав полученную мелочь в крепко стиснутом кулачке.

«Ах, сопливый нос!» — подумал Вебер, вернулся, вытащил платок и вытер малышке сопли.

— Ну видишь, все в порядке,— довольно сказал он.

— Да,— обреченно кивнула она,— а потом снова собираются.

Вебер расхохотался и следом за Викторией стал взбираться на бугор. Выйдя на горку, они увидели внизу узкий канал с берегами, поросшими густыми кустами. На полянке сидел, выпрямившись как струна, маленький седой человечек с удочкой. Как раз начался клев. Старик подсек, потом ослабил леску и наконец взмахнул удилищем. Виктория и Вебер напряженно следили за ним. Над водой появилось грузило, за ним крючок. Пустой — наживка была съедена.

Старик сохранял подобающее рыбаку спокойствие. Придвинув консервную банку, старательно выбрал в ней червяка, надел его на крючок и заново забросил снасть.

Вебер не без ехидства следил за ним, потом подал Виктории руку и помог спуститься вниз.

— Герр Ковальский? — спросила Виктория, подойдя к старику.

Тот оторвал взгляд от удочки, окинул их мимолетным взглядом и недовольно буркнул:

— Да.

— Мы хотели бы поговорить с вами. У вас ведь есть дочь, верно?

— Анна? Да.

— Часто вы с ней видитесь?

Ковальский внимательно следил за поплавком, покачивавшимся на воде.

— Конечно, мы часто видимся. Когда у нее выходной, она всегда приходит сюда, убирает и стирает. Хорошая девочка.

Удочка снова дернулась, поплавок нырнул. Забава повторилась еще пару раз с тем же результатом.

Ковальский вытащил пустой крючок, покосился на Вебера и категорично заявил:

— Сегодня рыба совершенно не клюет.

Вебер согласно кивнул:

— Вижу.

Надевая на крючок нового червяка, Ковальский заглянул в пустое ведерко, где хватило бы места для немалого улова.

— Да, они хитрые бестии, но я уж с ними справлюсь,— самоуверенно заявил он.

Снова забросил удочку, и на этот раз обратился к Виктории, которую явно считал главным действующим лицом.

— Что, собственно, вам от меня нужно?

— Нам поручено некое расследование, герр Ковальский.

— Полиция?

— Нет, частным образом.

Ковальский, казалось, недоумевал, что все это значит.

— Ну и что?

— Ваша дочь замешана в деле, которое нам предстоит расследовать,— сказала Виктория.

Ковальский поднял глаза, на этот раз с весьма озабоченным видом. И спросил Викторию, недоверчиво усмехаясь.

— Что это за дело? Во что может быть замешана моя Анна?

— Герр Ковальский,— очень осторожно начала Виктория,— когда вы последний раз видели свою дочь?

— Две недели назад.

— Кажется, вы говорили, что она навещает вас каждый свой выходной?

— Да, разумеется, но на той неделе не приехала.

Он умолк и задумался. Дрожащими руками ощупал пиджак и достал пачку сигарет. Удочку подал Виктории.

— Подержите, пожалуйста.

Вынув из пачки сигарету, сунул в рот. Когда Вебер дал ему прикурить, неуверенно спросил:

— Что-то случилось?

— Герр Ковальский, нам поручили наблюдать за вашей дочерью,— сказала Виктория.

— Наблюдать за Анной! — прервал старик.— Господи Боже, для чего?

— Не могли бы мы пойти к вам домой и там спокойно поговорить?

— Нет, говорите сразу, что с Анной случилось? Несчастье? Виктория решилась.

— Герр Ковальский, вам известно, что ваша дочь ждет ребенка?

Потрясенный Ковальский вытаращил на нее глаза, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Значит, вы не знали,— спокойно продолжала она,— что она сошлась с Михаэлем Витте?

— Моя… Анна? — с трудом пробормотал он, но тут же лицо его залил темный румянец, и старик в ярости завопил:

— Я вам запрещаю говорить такие вещи о моей дочери! Кто вы такие? Находите меня здесь и пристаете с такими вещами! — Он возмущенно вырвал у Виктории удочку.

— Минутку, герр Ковальский,— вмешался Вебер, достал из кармана лицензию детектива и подал старику.— Вот, убедитесь, кто мы такие. Видите, все официально, вот и печать. Так что все в полном порядке.

Ковальский нерешительно смотрел на Вебера. Наконец положил удочку на траву, извлек из кармана потрепанный футляр, из него — очки. Дрожащими руками нацепил их на нос. Потом шагнул к Веберу и, не беря в руки лицензию, внимательно ее прочитал.

Долго собирался с силами, потом, заикаясь, произнес:

— Не могу поверить. Анна наверняка сказала бы мне, случись что-то подобное.

— В наше время,— возразила Виктория,— дети не все рассказывают родителям.

— Может быть, но моя Анна не такая. Она мне доверяет. И совершенно исключено, чтобы она связалась с молодым Витте. Она скромная и приличная девушка.

— Мы тоже так считаем,— убежденно кивнула Виктория.— Но, прошу меня простить, именно потому мы допускаем, что Витте-младший легко мог злоупотребить ее доверием.

С несчастным видом Ковальский всматривался в гладь канала. Повисла тягостная пауза. Потом он очнулся и тихо спросил:

— А вы? Почему вы интересуетесь моей Анной?

— Человек, который все это знал, поручил нам заняться ею. Он опасался…— Виктория запнулась.

— Да говорите прямо,— бесцветным голосом продолжил Ковальский.— Этот человек опасался, что мою Анну уберут с дороги?

— Да.

— Ну и что дальше? — раздраженно бросил он.— Да говорите же!

— Михаэль Витте поехал с вашей дочерью в Швейцарию. Вы знали, что она уезжала?

Ковальский покачал головой.

— Видите, Анна не во все вас посвящала,— заметила Виктория и после паузы продолжала: — Мы поехали за ними в Швейцарию. Все шло хорошо, но потом они вдруг уехали из гостиницы. Герр Вебер не смог их догнать, потому что Витте, как выяснилось, слил воду из радиатора его машины. В тот вечер мы в последний раз видели Анну. Вернувшись оттуда, дважды пытались навестить ее на вилле и поговорить с ней. И дважды Витте-старший утверждал, что Анна действительно вернулась из Швейцарии, но ее просто нет дома. И тогда мы приехали к вам.

Ковальский слушал молча, но тут спешно собрал удочку и молча вскарабкался на берег канала. Вебер и Виктория поспешили за ним.

— Куда вы? — спросил Вебер, переводя дух.

— В полицию! — выдавил задыхавшийся Ковальский.

Вебер кивнул.

— Правильно. Мы пойдем туда с вами. Но у меня к вам одно предложение: для начала поедем с нами к Витте. Когда мы были в Риссене, нам сказали, что Анна уже вышла на работу. Но когда захотели с ней поговорить, стали придумывать увертки. Интересно знать, что скажут вам, когда вы захотите увидеть дочь!

— Поехали! — решительно воскликнул Ковальский и широкими шагами устремился вперед. Виктория с Вебером за ним едва поспевали. Когда они дошли до участка Ковальского, старик сказал: — Прошу минутку подождать, мне нужно умыться и переодеться.

Вебер показал на машину.

— Мы подождем вас там.

Ковальский появился через полчаса. На нем был темный костюм с белой рубашкой, в руке — черная шляпа. Вебера тронул вид старика. Открыв дверцу, он дружелюбно пригласил того садиться.

Предместье Риссен находилось на другом конце города. Чтобы не застрять в потоке машин, вечером двигавшихся к центру, они поехали кругом, окраинами. Но когда прибыли наконец в тихий квартал вилл, где находилась усадьба Витте, уже стемнело.

Они вышли вместе с Ковальским и перешли через улицу. Вебер нажал звонок на запертых воротах.

— Кто там? — долетел из домофона голос Йоханнеса.

— Вебер. Со мной герр Ковальский. Он хочет говорить с дочерью.

— Не знаю, возможно ли это.

— Послушайте, даю вам три минуты. Если не откроете, мы вызовем полицию.

Щелчок — Йоханнес выключил связь. Они молча ждали, всматриваясь в погруженный во мрак дом. Вебер нетерпеливо посматривал на часы: похоже, три минуты давно прошли. Вдруг на углу зажегся фонарь, потом неторопливо появился Йоханнес и отворил ворота.

Виктория, Вебер и Ковальский молча прошли внутрь. Дойдя до угла, они увидели Витте, сидящего за столиком на террасе.

Ковальский кинулся к нему.

— Где моя Анна? Это правда, что ее нет в живых?

Витте прервал его заикания.

— Не говорите глупостей, герр Ковальский, грех такое говорить. Разумеется, ваша дочь жива.

Ковальский вертел в руках шляпу.

— Но эти господа сказали мне, что Анна погибла в Швейцарии, и даже прочитали газету, которая об этом пишет.

— А прочитали они вам, что тело женщины никто так и не смог опознать? И что полиция считает, что речь идет о какой-то француженке? Это они вам прочитали?

— Так в Швейцарии погибла вовсе не моя дочь?

Вильгельм Витте покачал головой.

— Вы разве не видите, что попали в руки шантажистов?

— Где тогда моя дочь?

Витте усмехнулся.

— Вам достаточно, если я скажу, что видел ее сегодня живую и здоровую?

— Да, конечно, но где она сейчас? — не отставал Ковальский.

Тут в разговор вмешался Вебер.

— Вчера, когда я хотел видеть Анну, ваш слуга сказал, что у нее выходной.

— Нет, это невозможно,— вмешался Ковальский.— У меня ее не было.

— Сегодня, герр Витте, мы снова хотели с ней поговорить,— продолжал Вебер.— Тогда вы мне сказали, что Анна уехала в город за покупками. Когда мы хотели подождать ее, нас выгнали. А теперь вы говорите, что Анна здесь. Хорошо, тогда позовите ее. Мы хотим с ней поговорить!

— Да, хотим,— энергично кивнул Ковальский.

Витте разглядывал Вебера, с огромным трудом сдерживая ярость. Потом повернулся к Йоханнесу, который все время стоял в стороне.

— Где Анна?

— Я только что ее видел.

— Только что, только что…— передразнил его Витте.— Я не спрашиваю, где ты только что ее видел. Хочу знать, где она сейчас!

— Не знаю точно, сегодня у нее свободный вечер,— с невозмутимым спокойствием заявил Йоханнес.— Может, пошла на пляж.

— А там прыгнула в воду, да? — вмешался Вебер.— И совершенно случайно утонула.

Йоханнес даже не взглянул на Вебера и отошел к краю террасы.

— А где ваш сын? — обратился Вебер к Вильгельму Витте.

— Это не ваше дело.

— Я должен с ним поговорить!

— Вы не скажете ему ни слова. В этом можете быть уверены.

Витте уже не владел собой.

«Хороший знак»,— подумал Вебер.

Витте возбужденно метался перед ними — это уже не был спокойный солидный деловой человек, каким он представлялся утром.

— Да вон она стоит! — вдруг крикнул Йоханнес.

Стоя в нескольких метрах от края террасы над берегом Эльбы, он протянул руку в темноту.

Вебер вдруг почувствовал, как что-то сжало его горло. Ковальский тихо вскрикнул и хотел броситься в сторону Йоханнеса, однако споткнулся об один из манекенов, которые остались после показа мод. Тот закачался и упал бы, не подхвати его Вебер в последний момент. Старательно поставив манекен на прежнее место, он нагнулся и поднял упавшую шляпу Ковальского.

Старик испуганно косился на рекламное создание в светлом парике, уставившееся на него из-под длинных ресниц, что производило ужасающе реальное впечатление.

— Простите, не заметил,— сказал он неведомо кому, то ли Витте, то ли манекену.

Йоханнес все еще указывал во тьму.

— Вон она стоит! — повторил он, теперь немного тише.

Вебер всматривался во тьму, но как ни старался, ничего не видел. Если действительно Йоханнес что-то разглядел, то у него глаза были гораздо лучше. Вебер дал знак Ковальскому и Виктории. Едва сделали несколько шагов, как вдруг посреди террасы заметили какую-то фигуру.

Ее силуэт четко выделялся на фоне реки и постепенно темнеющего неба. Фигура стояла неподвижно, только волосы развевались на ветру. Повернувшись к ним спиной, казалось, она всматривалась в реку. Было в ней что-то зловещее.

— Анна! — крикнул Ковальский во тьму.

Фигура не шевельнулась. Ковальский тревожно покосился на Вебера и прошептал:

— Это не человек!

Вебер кивнул. Ему и в голову не приходило, что Витте зайдет так далеко. Тот явно рассчитывал, что с них хватит выставленной на террасе куклы, издалека и в темноте смахивавшей на Анну.

Вебер содрогнулся от ярости и словно издали услышал свой собственный хриплый голос:

— Вы заплатите за эту комедию, герр Витте. Можете быть уверены!

Витте, вместе с Йоханнесом стоявший позади, не ответил. Достал из кармана портсигар, извлек сигарету. Йоханнес уже держал наготове зажигалку. Витте затянулся и, расслабившись, смотрел прямо перед собой.

Он все еще молчал.

Вебер, желая положить конец этой пошлой комедии, шагнул вперед. Решительными шагами пересек он расстояние, отделявшее его от загадочной фигуры, собираясь опрокинуть стоявшую перед ними куклу, чтобы избавиться от неопределенности. Он уже поднял руку, чтобы нанести удар, но в последний момент передумал и только толкнул манекен в плечо.

И остолбенел.

Под рукой он ощутил не мертвый материал, а теплое, живое человеческое тело.

Он отступил на шаг, вытаращив глаза. Фигура, правда, покачнулась, но не упала. Странно, потому что Вебер толкнул достаточно сильно, и, будь это манекен, он бы рухнул на землю.

Медленно, очень медленно фигура повернулась к ним.

Вебер наконец смог взглянуть ей в лицо.

Перед ним стоял живой человек, девушка, и он знал ее. Знал эти почти еще детские глаза, эту милую беспомощность, которая его так трогала.

Перед ним стояла Анна.

Они молча разглядывали друг друга. Веберу казалось, что это продолжается до бесконечности. Он чувствовал, что ему все вдруг стало безразлично. При виде живой и здоровой Анны его словно поразил удар молнии. А она смотрела на него с немым вопросом в глазах.

Потом она ожила, и Вебер шагнул в сторону, пропуская ее к отцу.

— Анна! — услышал он за спиной голос Ковальского.

— Папа!

Вебер представлял, как они падают друг другу в объятия. Отвернувшись, он зашагал к Виктории, которая была потрясена не меньше него.

«Да, мы провалились и скомпрометировали себя окончательно,— подумал он.— Остался только один выход: исчезнуть, и как можно скорее».

Он сделал знак Виктории. Молча, ни с кем не прощаясь, они покинули усадьбу. Тут им больше делать было нечего.

Вебер с каменным лицом сел за руль, и они уехали. Сейчас он охотно дал бы запустить себя на Луну без обратного билета.

Значит, Штайнерты были правы, когда после его возвращения утверждали, что Анна вернулась из Швейцарии живая и здоровая. Но Вебер все равно не мог в это поверить, хотя Йоханнес подтвердил это, а Витте повторил несколько минут назад. А они вбили себе в голову, что Анны нет в живых, и только потому, что тогда на поляне над обрывом им показалось, что, Михаэль хотел столкнуть ее в пропасть. И вот на тебе! Да, он полный идиот!

Веберу было плохо, колени дрожали.

Телеграфные столбы мелькали мимо. Случайно взглянув на спидометр, он заметил, что выжимает больше сотни километров в час. И снял ногу с педали газа. Когда стрелка упала до шестидесяти, снова нажал на газ и впредь уже держал предписанную скорость. Знал, что дорожная полиция последнее время особенно круто взялась за контроль дачных трасс.

Покосился на Викторию. Видел, что она напряженно размышляет. И чувствовал, что в голове ее крутятся самые разные мысли. Вдруг она так стукнула его по колену, что он едва не взвыл.

— Сейчас же примите вправо! — возбужденно крикнула она.

Вебер глянул в зеркало, потом нажал на тормоз и остановил машину на обочине.

— Есть, мой милый! — торжествующе воскликнула Виктория и включила свет в салоне.

— Что у вас есть? — спросил Вебер с такой гримасой, словно грыз лимон.

— Я уже знаю, в чем дело.

Вебер тоже был убежден, что знает. Нетрудно было догадаться — слишком мало вариантов. Заглушив мотор, он уселся поудобнее и терпеливо ждал, что скажет Виктория.

Она полезла в сумочку, достала пачку сигарет и зажигалку.

— Вы про аборты слышали? — спросила она вдруг.

Вебер забрал у нее сигареты, закурил и выпустил дым в открытое окно. Потом сказал, задумчиво вслед:

— Нет, а вы?

И бросил пачку сигарет в ее раскрытую сумочку.

Она удивленно уставилась на него.

— Иногда вы просто невероятно любезны.

— Как это? — спросил он.

— Я же хотела закурить.

— О, прошу прощения, я задумался.

Вновь достав пачку, подал ей сигареты и дал прикурить.

Пару раз глубоко затянувшись, она сказала:

— Такие вещи в Швейцарии можно устроить очень быстро и без проблем. Там есть клиники, в которых с пациентками обращаются с подобающей деликатностью. Можно выбраться в короткий отпуск и приехать домой, сделав дело. Молодой Витте, оторвавшись от нас в Невшателе, отвез Анну в клинику. Через три дня они вернулись. Такая операция, если ее делает врач в соответствующих условиях, не представляет никакой опасности. Но, несмотря на это, пациентке следует несколько дней поберечься. Поэтому, собственно, и не удалось поговорить с Анной ни вчера, ни сегодня.

Вебер согласно кивнул.

— А сцена на горе Шомон?

— Вы помните, какая была жара?

— Да уж, заметил.

— Там было градусов под сорок. А нас сбило то, что сознательно или несознательно нам вдолбили в головы Штайнерты. И воображение заставило увидеть то, чего вовсе не было. Да, Михаэль Витте странно двигался в ее сторону. Но и мы в такую жару едва держались на ногах.

— А почему он выпустил воду из радиатора?

— Не хотел, чтобы вы за ним следили. Если я правильно помню, такого рода операции подпадают под двести восемнадцатый параграф уголовного кодекса.

— А труп у подножья горы Обер, о котором вы читали в газетах?

— Мой милый, уже не раз случай путал все карты. Французская туристка проездом в Швейцарии — как и написано в газетах.

Вебер продолжал напряженно раздумывать. Вопросы были исчерпаны. Его мысли шли в том же направлении, что и у Виктории, иначе просто быть не могло. В конце концов убийство ведь не было единственным выходом. Витте явно убедил Анну, пообещав ей двадцать тысяч марок. Рассудок победил.

Достав из кармана микрофон, он выключил запись. Разговор с Витте и Ковальским, записанный на пленку, обогатит ценную коллекцию бесед по делу Витте. Всю историю можно занести в рубрику сплетен на радио. Кто знает, может, там сумеют что-то из этого выжать? Вебер чувствовал, что у него разыгрывается юмор висельника.

Открыв бардачок, он достал бутылку коньяка, отвернул пробку и подал бутылку Виктории. Она отхлебнула глоток, потом выпил он сам.

— Странный вы человек, Вебер,— сказала Виктория.— У вас такая мина, словно вы не довольны, что девушка жива.

— Напротив, у меня камень с души свалился. Одно только странно: я в ней совершенно ошибся.

Он с сожалением вынужден был в этом признаться. Большего разочарования, чем то, которое доставила ему Анна, просто быть не могло. Вебер не понимал, как она могла на такое согласиться. Это просто не подходило к тому образу, который он придумал. А может, Витте так нажал на девушку, что она знала, что ее ждет, если не уступит?

Вебер вздохнул. Черт его знает, как было на самом деле.

Виктория, угадав его настроение, силилась утешить.

— Сейчас девушки куда трезвее, чем в эпоху трубадуров, мой странствующий рыцарь. А что, нужно было рожать? Внебрачный ребенок — не подарок, а мечта о семейном счастье с Витте-младшим быстро рассыпались в прах. К тому же вспомните про двадцать тысяч марок. Это куча денег, с ними можно уже что-то начать. Она попросту воспользовалась шансом. Такова жизнь!

— Да-да-да! — взорвался Вебер.— Хватит! Лучше скажите, что будем делать.

— Сегодня утром снова звонил наш приятель из Франкфурта,— напомнила Виктория.

— Тот, у которого сбежала невеста?

— Тот самый. Встречаемся с ним завтра после обеда. Я уже договорилась.

Вебер кивнул и нервно забарабанил пальцами по рулю.

— Ладно, поищем его невесту. Быть может, это позволит поскорее забыть про Анну.

И тут он почувствовал, как Виктория положила руку на его плечо.

— Разочарованы, да?

— Сыт всем этим по горло, Виктория…— и после краткой паузы сказала:

— Да, знаю. Вам тяжело, мой милый. Вам тяжелей всего на свете.

Он покосился на нее, и не осталось ничего другого, как тоже усмехнуться. Тон ее привел его в себя. Вебер допил остатки коньяку, потом швырнул в окно пустую бутылку, завел мотор и рванул с места.

11.

На следующее утро он проснулся совершенно разбитый. Спал очень мало и плохо. Ему снилась Анна, которая все падала с горы Шомон в пропасть. И каждый раз он рвался ей на помощь, но ноги были как из ваты, он не мог тронуться с места и только бессильно смотрел, как она летит вниз.

Он был доволен, что может наконец стряхнуть с себя эти кошмары. Еще пару минут подремал, потом неохотно поднялся и, шаркая, пошел к столу. Включил магнитофон с усилителем, чтобы еще раз прослушать все разговоры, которые записал за последнее время: два со Штайнертом и последний — с Витте. Это ничего не дало. Его только мутило при звуке их голосов. Уже одно это портило настроение. Он был ужасно расстроен. Собственно, он все еще готов был дать запустить себя на Луну без надежды на возвращение.

В ванной Вебер отвернул кран душа. Когда ледяная вода принялась лупить по телу, он пришел в себя. Чувствовал, как мысли начинают приходить в порядок, и все вдруг показалось ему гораздо проще. Нет, убийство не состоялось, но кто знает, не произойдет ли оно вскорости. Похоже, сейчас мотива не осталось, если Анна действительно согласилась на аборт. Но так ли это?

В душе Вебер вынужден был признаться, что предпочел бы Анну, которая никогда бы не согласилась на аборт, той Анне, которая соблазнилась двадцатью тысячами марок. Во всяком случае нужно будет еще раз съездить в Риссен и поговорить с девушкой. Он хотел услышать от нее самой, что произошло в Швейцарии. Если все их догадки неверны, нужно будет предостеречь ее, что в таком случае она все еще находится в серьезной опасности. И, разумеется, предложить свою помощь.

Придя к такому выводу, он ощутил себя веселым и словно окрыленным. Надевая рубашку и брюки, начал даже посвистывать. Была уже половина девятого, приходилось спешить. Максимум через полчаса явится Виктория. А к тому времени он уже хотел оказаться как можно дальше отсюда!

Незадолго до десяти он прибыл в Риссен. Машину поставил в самом конце улицы, так, чтобы наблюдать за воротами усадьбы Витте. Заглушил мотор и устроился поудобнее. Собственно, у него не было никакого определенного плана, он только надеялся, что Анна выйдет за покупками. Тогда он воспользуется случаем и осторожно окликнет ее.

Ждал он почти час. Наконец ворота отворились и появилась Анна. В правой руке она несла хозяйственную сумку. Шла в противоположном направлении. Вебер видел, как девушка свернула в переулок.

Он резко тронулся с места, миновал усадьбу Витте и уже в переулке сбавил скорость. Анна как раз входила в магазин. Вебер проехал до конца улицы, развернулся и медленно покатил назад. Притормозив у магазина, в котором исчезла Анна, опустил стекло и стал ждать.

Когда она вышла, с улыбкой махнул ей рукой. Вначале она неуверенно замялась, потом отвернулась и зашагала дальше, не ответив на поклон. Вебер медленно проехал мимо нее, косясь через боковое стекло. И именно в этот момент по-настоящему понял, как он рад, что Анна жива.

Потом обогнал ее, остановился и вышел. Обойдя машину, оперся на капот. Анна медленно приближалась, равнодушно глядя перед собой. Уже собиралась его миновать, когда он негромко сказал:

— Привет, Анна!

Она остановилась, недружелюбно взглянула на него и спросила:

— В чем дело?

— Я хотел извиниться за вчерашний вечер.— Вебер слегка усмехнулся.— За тот удар в плечо. Наверное, у вас теперь синяк? Извините ради Бога.

— Вы едете за мной, чтобы это сказать?

Вебер покачал головой.

— Нет, не только. Вчера вечером я был так потрясен, увидев вас снова, что сегодня решил убедиться, не приснилось ли мне.

Она смотрела на его улыбающееся лицо. Вебер заметил, что она смешалась. На щеках проступил слабый румянец.

— Что вам от меня нужно? — спросила она коротко и резко.

Он подошел ближе и взял у нее тяжелую сумку.

— Я помогу. Вам нужно быть осторожнее и не носить тяжелое.

Румянец на щеках проступил сильнее.

— Не говорите глупости и отдайте сумку!

Вебер посмотрел на нее и покачал головой. Сам удивлялся, откуда у него взялось столько энергии. Подойдя к машине, распахнул дверцы и бросил сумку на заднее сиденье.

— Прошу, садитесь! — пригласил он и, поскольку Анна не шевелилась, добавил: — Мне нужно с вами поговорить.

Взглянув на его решительное лицо, она поняла: чтобы не устраивать скандал на улице и получить обратно сумку, есть только один выход — сесть в машину. И неохотно так и сделала. Вебер закрыл за ней дверцу, обошел машину и сел за руль. На перекрестке к усадьбе Витте нужно было свернуть направо, он же свернул налево.

— Куда мы едем? — недоверчиво спросила она.

— Немного прогуляемся, Анна. Я же говорил, что хочу с вами побеседовать.

— Мне нужно домой.

— Пара минут ничего не решает.

— А если да?

— Витте так строг?

— Не Витте, а Йоханнес.

— Скажите, что пришлось стоять в очереди.

Они медленно ехали по улицам предместья.

— Чего вы от меня хотите? — Она все больше нервничала.— Ну говорите же!

— Прежде всего я хотел бы извиниться, что вчера навестил вашего отца,— начал он.— Несомненно, поступил я не совсем прилично. Но вы должны понять, что я серьезно беспокоился за вас. Потому что уже два дня пытался с вами поговорить. И каждый раз меня под разными предлогами спроваживали. Вот я и решил, что с вами что-то случилось.

Не отвечая, она равнодушно смотрела в окно.

— Вы извините, что я говорил с вашим отцом?

— Да-да,— отрезала она.— Что говорить, если уже случилось.

— Прекрасно,— весело продолжал он.— Значит, с этим покончено. А теперь вот что, Анна. Почему вы не сказали отцу про свою поездку в Швейцарию?

— А почему я должна была говорить?

— Отец вчера утверждал, что вы всегда делились с ним своими проблемами.

— Проблемы, проблемы…— нервно сорвалась она.— Я прекрасно знаю, на что вы намекаете, герр…— Она запнулась и покосилась на него.— Как, собственно, вас зовут? Вы роетесь в моей личной жизни, а я даже не знаю вашей фамилии.

— Меня зовут Вебер,— вежливо сообщил он,— Тобиас Вебер.

— Тобиас,— невольно усмехнулась она,— забавное имя.

— Да, ужасно,— сухо кивнул он.

— А теперь я вам кое-что скажу, герр Тобиас Вебер,— продолжала она.— Я могу ездить в Швейцарию когда хочу и с кем хочу. И никому не обязана отчитываться. Даже отцу. Если бы у меня возникли неприятности, я сама с ними справилась бы. Собственно, я не знаю, почему это вас интересует…

Вебер пораженно уставился на нее. Неужели женщина, сидевшая рядом с ним,— Анна? Да, в этом не было сомнений, но в памяти он хранил совершенно иной образ. Сейчас перед ним была особа весьма решительная, которая, как видно, прекрасно знает, чего хочет. Ни следа столь трогательной беспомощности!

— Вы что, лишились дара речи? — спросила она.

— Ну что вы,— ответил он с усмешкой, все еще краем глаза приглядываясь к ней.— Вы просто дали мне понять, что ваши личные дела меня не касаются. И, несомненно, вы правы. Но прошу иметь в виду одно: раз уж я дал втянуть себя в эту проклятую аферу, то чувствую себя ответственным за вас.

— Господи Боже! — удивилась Анна.— И с какой это стати?

— Когда мне предложили опекать вас, я не испытывал особого желания. Слишком не нравился мой работодатель.

— А кто им был?

— Это не имеет значения. Тем более он отказался от своего намерения.

— Тогда зачем вы здесь? И кто вам платит?

— Никто мне не платит,— спокойно ответил он.— Я тут по собственной воле.

— И для чего?

Он не ответил напрямую.

— Когда я принял предложение приглядывать за вами, то приехал сюда. Хотел познакомиться с вами и принять решение в зависимости от впечатления, которое вы на меня произведете.

— И каково было ваше решение?

— Мне показалось, что вы нуждаетесь в помощи.

Он посмотрел на нее, но она не отреагировала, продолжая смотреть на улицу. Потом спросила:

— И что? У вас все то же впечатление?

— Теперь я не совсем уверен.

И это была чистая правда. Он был почти уверен, что Анна, которая сидит рядом с ним, достаточно энергична и полна жизненных сил, чтобы самой со всем справиться. Придя к такому выводу, он вдруг почувствовал, что выполнил задание, которое наметил себе на сегодня. Теперь он был убежден, что Анна ездила в Швейцарию, чтобы избавиться от ребенка. И только этим можно объяснить ее внезапную уверенность в себе и заметную сухость.

Она же совершенно спокойно, хотя и чуть беспомощно, произнесла:

— Случаются переживания, которые изменяют человека.

Вебер кивнул. Видимо, утрата ребенка причиняла ей боль. Но оставалась надежда, что Анна с этим справится, и лед, сковавший ее, со временем растает.

— Будем откровенны, Анна,— осторожно сказал он.— Вы приняли предложение Витте и… как бы правильней сказать… поступили весьма разумно. Но по сути дела вы все еще маленькая беспомощная девочка, как и прежде.

— Отвезите меня домой,— потребовала она холодно и решительно.— Разговор слишком затянулся.

Вебер прибавил газу, свернул на улицу, где стоял дом Витте, и остановил машину в полусотне метров от ворот. Потянулся назад за сумкой и положил ее Анне на колени. Она взялась за ручку, чтобы открыть дверцу, но отпустила ее и еще раз повернулась в Веберу, словно хотела что-то объяснить.

— Не люблю, когда кто-то лезет не в свое дело. И особенно не люблю людей, которые это делают.

— Это моя профессия,— поморщился Вебер.

— Прекрасно, но детективов я не люблю еще больше.

— А не могли бы вы преодолеть это отвращение? — усмехнулся он.— Ради меня.

Она внимательно взглянула на него. Трудно было угадать, что она думает,— лицо казалось непроницаемой маской.

— Анна, бегите поскорее из этого дома,— взмолился Вебер.— Я чувствую, что вам все еще угрожает огромная опасность.

Она отвернулась и взглянула в сторону ворот. Потом как бы между прочим сообщила:

— Я уже уволилась. Еще перед отъездом в Швейцарию. Останусь тут только три недели, и ни дня больше.

— Может, и это слишком долго,— сказал Вебер, полез в карман, достал фирменную визитку и подал Анне.

— Если придется трудно, позвоните.

Она взглянула на визитку.

— Не знаю, могу ли я себе позволить частного детектива… У меня нет лишних денег.

— Нет? — протянул он, глядя ей в глаза.

Она опустила голову. А он подумал о двадцати тысячах марок, которые Анна получила от Витте, если верить Вольфгангу Штайнерту.

— До свидания, герр Вебер,— наконец сказала девушка.

— До свидания, Анна.

С этими словами он распахнул дверцу. Она вышла и зашагала к воротам. Высокие каблуки стучали по тротуару. Он вдруг вспомнил, как впервые увидел ее на приеме. Тогда она стояла перед ним, недоверчиво изучая его, потом отвернулась и так же нерешительно ушла. А он точно так же смотрел на ее длинные ноги, пока она не исчезла из виду.

12.

Встреча с архитектором Ханке из Франкфурта состоялась в маленьком ресторанчике поблизости от Репербан. Хозяин-итальянец на славу постарался, чтобы разукрасить заведение всевозможными видами своей родины. На стенах он повесил пейзажи: Милан, Неаполь и Рим, каналы Венеции, падающая башня в Пизе и, разумеется, Везувий. Расставленные на столах пустые бутылки из-под «кьянти» служили подсвечниками. Ниши в глубине отделялись завесами из бус.

Виктория и Вебер сидели за столиком у окна, перед ними стояли уже по две пустые чашки. Вебер знал ресторанчик еще с тех времен, когда дежурил в этом квартале постовым. Насколько он помнил, с тех времен мало что здесь переменилось, разве что зал пару раз подмели. Только кельнер, как раз убиравший соседний столик, был человеком новым. Блестящие от оливкового масла волосы и сверкающие глаза — истинный итальянец, как его представляет какая-нибудь фройляйн Мюллер. Не слишком чистой салфеткой он прошелся по не слишком чистому столу, выжидающе глядя на Вебера с Викторией — единственных клиентов в заведении.

— Принесите еще два «эспрессо»,— сжалилась над ним Виктория.

Кельнер подскочил к столику и услужливо прихватил пустую посуду.

— Уже бегу, милая дама!

По его поморскому акценту Вебер понял, что он вовсе не итальянец, и родом наверняка из Эппендорфа или Бармбека. Его всегда забавляли подобные открытия, но не сегодня. Ожидание архитектора из Франкфурта действовало на нервы.

— Похоже, еще один пустой номер,— буркнул он.

Виктория покачала головой и показала на двери. В них стоял мужчина лет тридцати, явно разыскивая кого-то взглядом. Костюм был весь измят, как будто он не снимал его уже несколько дней. Под глазами проступили густые тени. Подойдя к столику, он вопросительно взглянул на Вебера.

— Моя фамилия Ханке. Вы меня ждете?

Вебер подал ему руку.

— Да, мы ждем вас. Добрый день, герр Ханке. Прошу садиться.

Ханке сел и сразу возбужденно заговорил:

— Я нашел след. На текущий семестр она записалась здесь. Моя невеста, вы должны это знать, изучает медицину и сейчас на четвертом семестре. В последние дни у меня было немного времени, и я подумал, что не мешает поинтересоваться в здешнем университете. И просто не поверил, когда узнал, что она приехала в Гамбург. Неделю назад начались лекции.

— Значит, все в порядке.— Виктория одобрительно ему кивнула.— Вы ее уже видели?

— Ничего не в порядке,— истерично взорвался Ханке.— Абсолютно ничего! Лекции идут уже неделю, а она там так и не появилась.

— Гм… — Виктория взглянула на Вебера.— Но вы, по крайней мере, знаете, где ваша невеста живет?

Ханке достал затрепанный конверт и перелистал заметки. Наконец нашел то, что искал.

— В полиции она зарегистрировалась на Дроссельштрассе.

— Это в Бармбеке?

— Да, кажется. Адрес мне дали в университете. Я сразу же поехал туда и говорил с хозяйкой квартиры. Рената там была только раз — когда смотрела комнату. Сказала хозяйке, что хочет ее снять, и заплатила вперед за месяц. На следующий день должна была перевезти вещи, но до сегодняшнего дня не появлялась.

— А может, она живет где-нибудь в другом месте? — спросила после паузы Виктория.— Ведь она могла передумать. Ну, поселилась у приятельницы или…— Она запнулась.

Ханке уныло кивнул.

— Знаю, о чем вы думаете. Конечно, может быть и так. Разумеется, я не единственный мужчина на свете.

Появился кельнер, принес Веберу и Виктории кофе. Потом повернулся к Ханке.

— Вам тоже «эспрессо»?

Ханке кивнул.

— Да-да, мне тоже что-нибудь принесите!

— Уже бегу!

Кельнер обмахнул стол салфеткой, стряхнув крошки на брюки Ханке, и исчез.

Архитектор смотрел, как Вебер и Виктория доливают в кофе молоко и кладут сахар. В конце концов он не выдержал и прервал молчание.

— По крайней мере, я не собираюсь с вами спорить.

— Но кое-что тут явно не сходится,— возразила Виктория.— В таком случае ваша невеста вряд ли поселилась бы в Бармбеке. А она это сделала, осмотрев комнату, правда? Вы вспоминали, кажется, что ваша невеста зарегистрировалась в комиссариате на Дроссельштрассе?

Ханке утвердительно кивнул.

— Вы сообщили в полицию, что невеста исчезла?

— Нет,— протянул он.— Еще нет. Прежде я хотел поговорить с вами. Ведь в последние дни Рената была и в университете, и на Дроссельштрассе, значит, она где-то в городе…

«Разумеется, она где-то в городе,— подумал Вебер.— Дело проще некуда. Парочка поругалась во Франкфурте, или девушка подцепила другого мужчину. И смылась с ним. А мне ее искать». Дело как раз такого рода, которые он терпеть не мог.

— Что-то в этой истории кажется мне неясным,— продолжал Ханке.— Рената до сегодняшнего дня не была ни на одной лекции. На нее это совершенно не похоже. Если она пропускает лекции, значит, случилось что-то серьезное.

— Наверняка объяснение окажется самым прозаическим, герр Ханке,— пыталась утешить его Виктория.

— Прозаическим! — Ханке был возмущен.— А тот «фиат», что преследует меня уже несколько дней, тоже ничего не значит?

Пораженные Вебер с Викторией уставились на него.

— И сейчас он за вами приехал? — спросил Вебер.

Ханке махнул в сторону окна.

— Вон там стоит.

Вебер поднялся и вышел из ресторанчика, чтобы собственными глазами увидеть «фиат». На улице зной обрушился на него так внезапно, что он с удовольствием вернулся бы обратно. Прямо перед ним у тротуара стояла его машина. В тридцати метрах за ней — «опель», а напротив — серый «фиат». Ни минуты не колеблясь, Вебер перешел на другую сторону улицы и зашагал к машине.

Когда ему оставалось метров десять, машина, стоявшая с работавшим мотором, внезапно рванулась вперед и едва не сбила Вебера, которому пришлось отскочить, чтобы не попасть под колеса. Он успел только заметить большие темные очки и низко надвинутую на лоб соломенную шляпу водителя. Номер машины — белые цифры на черном фоне — Вебер сумел запомнить. Номер был итальянский, «фиат» приехал из Рима.

Вебер медленно развернулся и вернулся в ресторанчик. Заняв место за столиком, задумчиво сообщил:

— Стоило мне приблизиться, он рванул, как черт.

— Вы заметили номер? — спросила Виктория.

— Три-два-шесть-один семь пять, Рим.

— Это уже кое-что.

— Вряд ли, номер наверняка фальшивый,— сухо бросил Вебер. А когда оба вопросительно уставились на него, пояснил: — Тут два варианта. Или машина краденая, тогда номер может быть подлинным. Это малоправдоподобно, раз парень преследует вас уже несколько дней, герр Ханке. Или машина не краденая, тогда номер должен быть фальшивым. Так обычно делают при открытой слежке.

— Открытой слежке? — переспросил Ханке, явно ничего не понимая.

— Профессиональное определение, когда следят за вами совершенно открыто.

— Но какой в этом смысл?

— Вас пытаются запугать,— пояснил Вебер.— До сих пор за вами следили скрытно, но так, чтобы вы заметили слежку. Попробуй вы их задержать, как я только что, они выскользнули бы у вас из рук, словно мокрое мыло. Главное — они играют на нервах. Следующий пункт программы: с вами захотят установить личный контакт и всерьез дадут понять, что вам следует вернуться во Франкфурт и забыть про девушку. Понимаете?

— Нет, абсолютно ничего не понимаю,— отрезал Ханке.— Как Рената могла попасть в руки подобных типов?

— Это сейчас случается чаще, чем вы думаете.

— Что-то связанное с торговлей живым товаром?

Вебер пожал плечами, равнодушно взглянул на архитектора и спросил:

— Ваша невеста хороша собой? — Но в тот же момент сообразил, что задавать такой вопрос влюбленному человеку совершенно бессмысленно, и махнул рукой.— Разумеется, разумеется.

— У меня есть фотография,— живо заявил архитектор.— Ничего особенного, просто любительский снимок.

Достав из кармана бумажник, он порылся в нем и уже собирался вытащить фото, лежавшее между бумажками и банкнотами, когда к столику подошел кельнер и поставил перед Ханке чашку кофе. Архитектор тут же закрыл бумажник, положил возле чашки и принялся торопливо глотать обжигающую жидкость.

— Давно вы ее знаете? — поинтересовался Вебер, показывая на бумажник, в котором осталась фотография. Но Ханке, похоже, совершенно забыл, что собирался ее показать.

— Три года.

— Вы живете вместе?

— Да. Я люблю ее, вы понимаете? Мне приходится много работать, сегодня нелегко пробиться. И я не хотел отказывать себе в этой капельке счастья.

Умолкнув, он уставился в стол. Потом отодвинул чашку и достал сигареты. Вебер подал спички. Ханке глубоко затянулся. Потом негромко сказал:

— Не переживу, если с ней что-то случилось.

— А она отвечает вам взаимностью? — осторожно спросила Виктория.

— Конечно,— фыркнул Ханке, но потом его, видимо, стали охватывать какие-то сомнения, потому что он сразу добавил: — Во всяком случае, до сих пор я был в этом уверен.

— Случались между вами ссоры?

— Время от времени, по мелочам. Господи, у кого их не бывает? Но всерьез мы поссорились только пару недель назад.

— И после этого она исчезла?

Ханке кивнул.

— Дело было так: Рената вернулась домой очень расстроенная. Она подрабатывала официанткой, причем в ночную смену.

— В ночную смену? — переспросил Вебер, которому показалось, что он ослышался.

— Да, в кафе на вокзале, которое работает и днем и ночью. Это было ей удобно, потому что лекции обычно в первой половине дня. И некоторое время все шло неплохо. В молодости многое можно выдержать. Но наступали каникулы, приятели Ренаты уезжали отдыхать, во всяком случае те, кто мог себе это позволить. А она работала без перерыва, чтобы не потерять место, которое давало неплохой доход.

Вебер скептически взглянул на архитектора. То, что девушке Ханке приходилось таким образом зарабатывать на жизнь, резко испортило его мнение об этом человеке. Ханке это заметил и взорвался:

— Я не мог ей помогать, при всем желании не мог. Сам в долгах по уши, да что там говорить! — Умолкнув, он снова глубоко затянулся. Потом уже спокойно продолжал: — Так вот, в то утро она вернулась домой в отчаянии. Нет, дальше так невозможно, такой жизни она больше не выдержит… Ну, слово за слово… Наверное, я должен был держать себя в руках, и тогда бы ничего не случилось, но у меня были свои проблемы. Так что возникла самая настоящая ссора, в конце концов она собрала чемодан и ушла.

— Как зовут вашу девушку? — спросил Вебер.

— Рената Грюнер.

Вебер опять показал на бумажник, лежавший возле чашки.

— Так покажите наконец нам ее фото!

В этот момент к столику опять подошел кельнер. Казалось, у него был особый дар появляться исключительно некстати.

— Герр Ханке? — спросил он.

Ханке нервно дернулся в его сторону.

— Да?

— Вас к телефону.

Ханке беспомощно взглянул на Вебера.

— Я тут никого не знаю.

Вебер повернулся к кельнеру.

— Где аппарат?

Тот показал на дверь.

— Кабина в коридоре. Можете поговорить оттуда.

И не спеша вернулся к стойке.

Ханке беспомощно поглядывал то на Вебера, то на Викторию.

— Что это значит? Ведь никто не знает, что я здесь!

— Не забывайте о своем приятеле из «фиата», у которого хватает друзей,— заметил Вебер.

— Но что им от меня нужно?

— Начинается вторая часть программы: они переходят в наступление. Так что бегом к телефону и поговорите с ним как следует. Будьте любезны и соглашайтесь на любые предложения.— Заметив сомнение Ханке, Вебер поспешил его успокоить: — Не беспокойтесь, мы поедем на эту встречу вместе с вами.

Ханке закрыл бумажник и убрал его в карман. Потом встал и неуверенной походкой вышел.

Вебер, погруженный в размышления, глядел ему вслед. Потом закурил и сквозь клубы дыма покосился на Викторию.

— Это успокаивает, верно?

— Что?

— Что есть еще люди, которые нуждаются в наших услугах.

— А что вы думаете про девушку?

— Поищет себе доброго богатого дедушку, которые обеспечит ей все благословенные возможности нашего общества.

— Вопрос только — какие.

— Верно. Что именно вам бросилось в глаза?

— Итальянский номер машины и этот итальянский ресторанчик,— тут же ответила Виктория.

— Еще что?

— Что парень смылся, едва вы показались на улице.

— Это вас удивляет?

— Да.

— Меня тоже.

Вебер долго смотрел на дверь, за которой исчез Ханке, потом встал из-за стола. Медленно подойдя к двери, осторожно приоткрыл ее и заглянул в темный затхлый коридор, в конце которого стояла телефонная кабина. Потом шагнул в коридор и огляделся.

Вдоль стен высились штабели пустых ящиков. Вонь гнилых овощей, странным образом мешавшаяся с запахом кухни, ударила в нос. Кухня находилась рядом с телефонной кабиной. Ни с кухни, ни из телефонной кабины не доносилось ни звука. Вебер с забившимся вдруг сердцем вслушивался в тишину, действовавшую ему на нервы.

Он еще помедлил в нерешительности, потом двумя прыжками оказался у кабины и заглянул в нее. В кабине было темно. Включив свет, он увидел на полке снятую трубку, в которой попискивал сигнал отбоя.

Архитектор Ханке из Франкфурта исчез.

Вебер с глупой миной разглядывал кабину. Воздух в ней был затхлым и вонючим. Кровь стучала у него в висках.

Наконец он обернулся и заглянул в окошко кухонной двери. У плиты спиной к нему стоял толстяк повар.

— Эй! — окликнул его Вебер.

Повар покосился на него через плечо и не ответил.

— Отсюда только что-то звонили!

Повар молча поднял глаза на Вебера, потом отвернулся и снова погрузился в работу, так и не раскрыв рта.

— Послушайте, вы видели мужчину, который только что звонил? — крикнул Вебер.

На этот раз повар всем телом повернулся к нему. На столе лежал огромный кусок мяса, из которого еще сочилась кровь. Держа в правой руке огромный нож, он тяжелым шагом приблизился к Веберу. Остановившись перед окошком, долго и детально разглядывал пустую кабину, потом так же пристально — Вебера. И наконец покачал головой.

— Никто отсюда не звонил.

— Моего знакомого пару минут назад позвали к телефону,— пояснил Вебер, стараясь сохранять спокойствие.— Вы его видели?

— Никого я не видел! — возмутился повар.— У меня нет на это времени. Дел по горло!

И жестом показал на мясо, которое как раз разделывал. Вебер взглянул туда, и ему чуть не стало плохо при виде окровавленной туши.

— Есть здесь другой выход? — спросил он повара.

Повар схватил топор и буркнул:

— Через двор!

Потом вырезал кость и, прежде чем отбросить ее, мощ-ным ударом разрубил пополам.

Вебер отвернулся. Действительно, всего в паре шагов от телефонной кабины была дверь во двор. Открыв ее, он оказался на раскаленном полуденном солнцепеке. В углу двора стояли три полных до краев мусорных бака, над ними гудели жирные мухи.

Со стороны улицы двор был огорожен покосившимся деревянным забором, въездные ворота стояли открытые настежь.

Вебер миновал их и остановился в переулке, погруженном в ленивую дрему. Не было видно ни играющих детей, ни даже развалившихся на солнце собак.

Свернув налево, Вебер пустился бегом. Метров через двадцать переулок вливался в улицу, проходившую перед фасадом ресторанчика. Он сразу убедился, что там стоит только его машина. «Опель» Ханке исчез.

Быстро вернувшись той же дорогой, Вебер влетел во двор. Метр за метром он обыскал все пространство между воротами и черным ходом ресторана. Но не нашел никаких подозрительных следов.

Перед дверью кухни он в раздумье остановился и заглянул в окошко: кровавый кусок мяса уже исчез, как и толстяк повар. Он даже спросил себя, а разговаривал ли он с поваром? Все вдруг стало казаться нереальным.

Еще раз открыв телефонную кабину, Вебер взял трубку, которую за это время кто-то уже успел повесить. Перед этим старательно обернул ее платком. Гудка не было. Только теперь он заметил, что это явно был внутренний телефон, включаемый с другого места. Вебер повесил трубку, закрыл двери кабины и вернулся в зал.

— Куда вы пропали? — нетерпеливо спросила Виктория, когда он упал на стул.

— Ханке исчез,— вполголоса сообщил Вебер.

Виктория недоверчиво уставилась на него, тихонько присвистнула, но не произнесла ни слова.

— Счет! — крикнул Вебер.

Кельнер подошел к столу, достал блокнотик и карандаш из кармана и услужливо спросил:

— За вашего соседа тоже считать?

— С чего вдруг?

Кельнер показал на пустую чашку Ханке.

— Я полагал, он уже ушел.

— Ладно, пишите все в один счет,— буркнул Вебер. И пока кельнер, шевеля губами, складывал цифры, спросил: — Вы его знаете?

— Кого?

Казалось, кельнер занят исключительно счетом. Вырвав листок, положил его возле чашки Вебера.

— Того, о котором мы говорим.

Кельнер покачал головой.

— Нет, не знаю. Во всяком случае не помню.

— Так он тут был впервые?

— Да.

Вебер достал портмоне и положил на стол несколько монет.

— Тот телефон — внутренний, верно? — спросил он как бы мимоходом, показав на дверь.— Откуда его включают?

— Со стойки,— ответил кельнер и отсчитал сдачу.

— Вы брали трубку?

— Да.

— Кто звонил?

— Откуда я знаю? Какой-то мужчина.

— Он не назвал себя?

— Нет. Вежливо спросил, можно ли попросить на минутку герра Ханке. Я сказал: «Не знаю я никакого герра Ханке». Но он ответил, что тот наверняка сидит в зале.

Так что я переключил разговор на кабину, прошел туда и снял трубку. Потом подошел к вам.

Вебер взглянул кельнеру в глаза.

— Как говорил звонивший?

Кельнер вопросительно уставился на Вебера.

— Я имею в виду, говорил ли он по-немецки,— спокойно пояснил Вебер.

— Разумеется. Иначе я его не понял бы.

— У вас много бывает итальянцев?

Кельнер задумался, потом сказал:

— В основном моряки.

— Итальянцы?

Кельнер кивнул.

— А другие итальянцы? Скажем, коммерсанты?

— Тоже бывают, но редко.

Вебер дал знак Виктории, они поднялись и двинулись к выходу. И уже собрались открыть дверь, когда кельнер спросил:

— Похоже, герр Ханке исчез, да?

Вебер обернулся.

— Почему вы так решили?

По лицу кельнера скользнула ехидная ухмылка.

— Он же не вернулся! Так часто бывает. Порой люди набьют себе брюхо, а как приходит пора платить, исчезают через черный ход. У нас тут есть черный ход, из него через двор можно попасть в переулок. Вечером мы эти двери всегда запираем. Не делай мы этого, никогда касса не сходилась бы.

— На мошенника он не был похож,— заметила Виктория.

Кельнер усмехнулся и пожал плечами.

— По виду никогда не скажешь…

Вебер неожиданно почувствовал, что сыт этим типом по горло. Открыв двери, он деликатно подтолкнул Викторию вперед.

Переулками они выбрались на Гроссе Фрайхайт, которая в эту пору казалась вымершей. Жизнь тут начиналась только в сумерках, когда зажигались огни реклам. Виктория и Вебер погрузились каждый в свои мысли, никто не произнес ни слова, и они даже удивились, когда добрались до автострады, по которой тек непрерывный поток машин из Альтоны в Гамбург. Им удалось втиснуться между двумя грузовиками, потихоньку продвигаясь в сторону центра.

Вебер наконец прервал молчание и кратко изложил свои наблюдения. Он не упустил ничего. Ни снятой трубки в телефонной кабине, ни двора с грудами мусора, ни переулка за деревянным забором, ни того, что исчез «опель» Ханке. В заключение добавил, что не нашел ни одного следа, говорившего о том, что архитектора увели силой.

— И это самое странное! Либо его просто вынесли несколько человек, либо там был кто-то невероятно сильный.

— Почему, собственно, Ханке назначил нам встречу в этой забегаловке? — спросила Виктория.— Если шофер «фиата» действительно итальянец, то просто напрашивается связь между ним и этой стилизованной под Италию забегаловкой. А может, Ханке уже раньше установил с ним контакт и его самого пригласили именно в этот ресторан?

— Я тоже думал о чем-то подобном,— кивнул Вебер и покачал головой.— Но в таком случае почему он скрыл это от нас? Не понимаю…

— Что вы думаете о кельнере?

— Лжет, собака. Утверждает, что снял трубку, переключил на кабину и там тоже снял трубку. Но когда я вошел в кабину, в трубке слышались гудки.

— Вы полагаете, вызов был разыгран?

— Да, только этого не докажешь.

Вебер свернул на площадь и затормозил перед театром.

— Что это значит? — спросила Виктория.— Хотите пригласить меня в оперетту?

— Еще чего! Не видите телефонную будку? Сейчас я позвоню комиссару. Хватит. Надоело. Лучше известим полицию. Только узнаю, на месте ли Линдберг.

Открыв дверцу, он зашагал к телефону.

Дежурный по управлению полиции сообщил, что комиссара Линдберга пару минут назад вызвали на место происшествия между Бильштедтом и Фишбеком. И он только что вышел.

Расстроенный Вебер бросил трубку и вернулся в машину.

— Линдберга вызвали,— сообщил он Виктории.— Какое-то происшествие на автостраде за Бильштедтом.

— Поехали туда,— предложила Виктория.— Все равно больше делать нечего.

Вебер кивнул и сел за руль.

13.

Они почти миновали мост над Эльбой, когда за ними взвыли полицейские сирены. Плотный поток машин задергался, все приняли вправо и остановились.

По внутреннему левому ряду промчались два патрульных мотоцикла, за ними — полицейский «мерседес». Вебер успел заметить в салоне массивную фигуру комиссара Линдберга. Сразу прибавив газу, он бесцеремонно выскочил из цепочки машин и рванулся за полицейским кортежем.

Миновав Бильштедт, со скоростью сто километров в час они мчались по автостраде в сторону Букстехуде. Вебер ехал так, словно входил в полицейский эскорт. Водитель «мерседеса», который должен был заметить его в зеркале, видимо, решил, что это кто-то из репортеров, которые умеют разнюхать новость, прежде чем что-то произойдет.

Справа на горизонте появились горы, слева — высокий откос. Проехав еще пару километров, они добрались до поворота, на котором, вопреки правилам, скопилось множество машин. Полицейский эскорт сбавил ход и в конце концов остановился на той стороне дороги, где стояли зеваки и смотрели вниз на подножье откоса.

Вебер остановил свой «форд» за «мерседесом», в котором видел комиссара Линдберга. Они остались в машине, наблюдая. Открылась дверь водителя, выскочил щуплый чиновник и распахнул заднюю дверь.

— Это Эдвин Шнабель, ассистент комиссара,— сообщил Вебер.

Теперь из машины появились руки. Шнабель схватился за них и с силой потянул. Теперь появились ноги, за ними — могучее брюхо.

— Нелегкая работа,— бросил Вебер, показывая на разыгрывавшуюся перед ними сцену.— Эта гора мяса весит больше двух центнеров.

— Теперь меня не удивляет, что вы ушли из полиции,— откликнулась Виктория.— Так это ваш бывший властелин и повелитель?

Вебер кивнул и, наморщив лоб, смотрел на комиссара, которого Шнабель все-таки извлек из машины.

— Не идеальное появление на сцене сурового шефа криминальной полиции,— со смехом сказала Виктория.

Вебер осклабился.

— Этот номер уже не раз вызывал взрывы хохота.

Эдвин Шнабель еще раз нырнул внутрь машины и вытащил черную жесткую шляпу, которая, видимо, свалилась у комиссара с головы во время всей этой возни. Линдберг нахлобучил ее на гладкий, как шар, череп.

— И такое чудо руководит криминальной полицией! — вздохнула Виктория, от души забавляясь зрелищем.

— Полегче, полегче, моя дорогая! Нельзя его недооценивать. Это упорный и хитрый гончий пес, который прекрасно пользуется тем, что никто его не принимает всерьез. Надо видеть, как он умеет расколоть клиента. Мы все уже падали с ног после многочасовых допросов, а он стоял себе спокойный и невозмутимый, как скала. Самый способный криминалист из всех, кого я видел в жизни! — Вебер распахнул дверцу.— Пошли! Нельзя упускать случай.

Они зашагали за Линдбергом и его ассистентом. Комиссар энергично пробивался через толпу, которая все еще толпилась над пропастью. Вебер с Викторией шагали следом, довольные, что комиссар расчищает им дорогу.

Добравшись до края обрыва, откуда можно было взглянуть вниз, Вебер увидел автомобиль, который, как видно, рухнул в пропасть и повис на кустах вверх колесами. Покосившись на стоявшего рядом Линдберга, он шепнул:

— Добрый день, комиссар.

Линдберг покосился на Вебера.

— Господи Боже,— потрясенно шепнул он.— Что вам тут надо? Вы чуете труп даже против ветра, да?

Вебер осклабился. Ответить ему не пришлось, потому что в этот момент к комиссару подошел офицер дорожной полиции.

— Машина несколько раз перевернулась. Водитель мертв.

Линдберг скептически оглядывал откос.

— И мне придется туда спуститься?

— Этого не избежать, шеф,— вежливо заметил Эдвин Шнабель.

Вебер невольно рассмеялся,— ему показалось, что в голосе ассистента проскользнула злорадная нотка.

— Подайте мне руку, Шнабель,— решился Линдберг.— Одного трупа на сегодня вполне достаточно.

И оперся на ассистента, который под его тяжестью сложился вдвое. Спускаясь, комиссар шпынял его за то, что Шнабель недостаточно внимательно выбирает дорогу. Вебер и Виктория двинулись следом и, разумеется, гораздо раньше добрались до разбитой машины. Уже оказавшись рядом, Вебер убедился, что пострадавший автомобиль — это довольно потрепанный «опель». И у него внезапно сдавило горло. Ноги словно налились свинцом, когда он обходил машину. Дверь водителя отлетела и болталась на одной петле. Шофер выпал и лежал на земле.

В первое мгновенье Вебер не хотел верить своим глазам. Он знал этого человека. Беспомощно посмотрел он на Викторию, которая с не меньшим удивлением таращилась на труп.

Это был архитектор Ханке из Франкфурта.

Он лежал на спине, и только из левого уголка рта стекала на подбородок тонкая струйка крови. На лице застыло странное выражение, словно до самой последней секунды он не подозревал, что съехал с трассы, что рухнул в пропасть, что машина несколько раз перевернулась и в конце концов ударилась о скалу. Лицо Ханке было странно расслабленным. Можно было подумать, он спит. А на самом деле он был мертв. Мертвее не бывает.

Стряхнув оцепенение, Вебер заметил людей, крутившихся вокруг жертвы катастрофы. Врач склонился над трупом, фотограф снимал место происшествия, несколько полицейских делали замеры.

Наконец врач поднялся, отряхнул землю с колен и подошел к Линдбергу.

— Обширные внутренние повреждения, смерть наступила мгновенно. Кроме того, на виске, ниже левого уха, большой кровоподтек, который мог образоваться в результате аварии.

Комиссар Линдберг обратился к офицеру дорожной полиции:

— Когда все произошло?

— Примерно полчаса назад.

Линдберг понюхал воздух и пошевелил ноздрями.

— Воняет, как на винокурне!

Вебер тоже невольно шмыгнул носом.

Действительно, из разбитой машины сильно тянуло спиртным. Вебер вспомнил, что в ресторанчике, где они сидели вместе с Ханке, тот пил только кофе.

— Он был изрядно пьян,— пояснил врач.— Подробные анализы получите завтра утром.

— Закончил? — спросил Линдберг фотографа, который паковал свою аппаратуру.

— Готово, герр комиссар.

Линдберг сделал знак полицейским.

Они унесли останки на носилках, прикрыв их старым пледом. Тем временем комиссар Линдберг обыскал бумажник Ханке. Достал и полистал паспорт, вполголоса зачитывая:

— Ханке, архитектор, Франкфурт, Густав Адольфштрассе, семь.

Убрал паспорт в бумажник, он внимательно просмотрел остальные вещи в бумажнике. Когда он взял в руки фотографию Ренаты Грюнер, лицо просветлело, он присвистнул, уважительно заметил: «Хороша кошечка!» — и протянул снимок стоявшему рядом ассистенту.

— В вашем вкусе, Шнабель?

Ассистент только покосился на фотографию и мрачно бросил:

— Я обручен, герр комиссар.

— А я женат. Да, в этом, видимо, вся разница.

В глазах Линдберга мелькнули чертики, и он многозначительно кивнул в сторону ассистента. Потом закрыл бумажник и оглядел собравшихся. Сотрудники всматривались в него, полные ожидания. Потом взгляд Линдберга задержался на Вебере, и от его благодушия не осталось ни следа.

— А вы что здесь делаете?

— Я звонил вам в управление. Мне сказали, что вы выехали на аварию возле Бильштедта.

— Ну и?…

— Поехал на поиски.

Линдберг громко хлюпнул носом.

— Отчего вдруг такое рвение?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к собравшимся и громогласно пояснил:

— Парень когда-то работал у меня, когда еще молоко на губах не обсохло. Теперь он стал большой и руководит «частным сыском». Вот символ нынешних времен, друзья мои! Нам трудно это понять. Пойдемте, господа, работа еще не окончена.

Не удостоив Вебера и взглядом, он потопал к разбитой машине. Вебер надвинул кожаную кепку на лоб и почесал за ухом. Значит, комиссар до сих пор не простил ему, что он ушел из криминальной полиции, хотя с тех пор минуло уже два года. Линдберг явно жалел, что потерял Вебера, и жалость эту скрывал иронией.

— Обычная авария с печальным эпилогом! — услышал Вебер голос Линдберга.

Вебер по опыту знал, что таким утверждением комиссар просто хотел спровоцировать протест своих сотрудников.

— Вполне возможно,— согласился офицер дорожной полиции.— Погибший был смертельно пьян, и на повороте его занесло.

— Да-да, от алкоголя у человека вырастают крылья,— проворчал Линдберг.

— Кроме того, он не знал трассы. Это фатальный поворот. Правда, есть предупредительный знак, но все равно тут часто происходят аварии.

Комиссар Линдберг задумчиво покивал.

— Так что, нам тут делать нечего? Вы так считаете, да?

— Ну, не сказал бы,— робко вмешался ассистент Шнабель и, когда Линдберг поощрительно кивнул, продолжил: — Коробка передач на нейтрали.

— Я это тоже заметил, коллега,— офицер дорожной полиции обиженно коснулся козырька,— но при таких авариях рычаг переключения скоростей часто выскакивает. Не забывайте, что машина несколько раз перевернулась.

— Вы позволите? — Вебер протиснулся сквозь группу сотрудников, окруживших разбитую машину, и показал на приборный щиток.— А подсос? Тоже сам вытянулся?

Комиссар Линдберг взглянул на офицера дорожной полиции, потом взгляд его поплыл дальше, пока не остановился на ассистенте Шнабеле. Поскольку никто из его сотрудников не спешил проверить слова Вебера, Линдберг сам этим занялся. Попытался втиснуться под машину и присмотреться к приборному щитку, но ему мешал живот. Оставалось только лечь. Он так и сделал, чертыхаясь и сопя.

— Какой подсос? Где это?

Офицер показал ручку газа.

— И что это значит?

— Вижу, вы так и не получили права? — съехидничал Вебер.

— Чтоб меня черти взяли,— рявкнул Линдберг.

— Вас? — усомнился Вебер.— Силенок не хватит.— Потом повернулся к офицеру.— А вас это не удивило?

Тот неуверенно отвел глаза.

— Погибший зацепился за него при падении.

Вебер покачал головой.

— О рычаг переключения скоростей — может быть, но подсос? Я бы придумал что-нибудь получше.— Повернувшись к Линдбергу, он с нажимом сказал: — Велите охранять машину и поискать отпечатки!

Комиссар все еще разглядывал приборный щиток разбитого автомобиля. Теперь он поднял голову и снизу вверх взглянул на Вебера.

— Вы что-то скрываете! Давайте, рассказывайте!

— Разыскивая вас, я хотел поговорить как раз об этом человеке.

Линдберг издал звук, который Веберу напомнил фырканье разъяренного кабана. Опершись на ручку зонтика, комиссар с трудом поднялся. Отряхнув штаны, он неприязненно покосился на Вебера, но все же отошел с ним в сторону. Виктория последовала за ними.

— Ну а теперь живее,— буркнул Линдберг.— Хочу попасть домой еще сегодня. Вы знали этого человека?

Вебер кивнул.

— Зовут его Ханке, он архитектор и живет во Франкфурте.

— Густав Адольфштрассе, семь,— нетерпеливо дополнил Линдберг.— Это и нам известно.

— Да, Густав Адольфштрассе, семь,— повторил Вебер, который до тех пор не знал точного адреса, но теперь постарался его запомнить.

— Дальше,— настаивал комиссар.— Вы на него работали?

— Он этого хотел.

Комиссар испепелили его взглядом.

— Так-так, значит, это вы его так накачали?

— Мы разговаривали полтора часа назад,— невозмутимо возразил Вебер. И мимоходом добавил: — Тогда он был совершенно трезв.

— Где вы с ним встретились?

— В забегаловке в Альтоне.

Комиссар Линдберг громко засопел.

— И через час он попал в аварию, причем ехал с противоположной стороны и в стельку пьяный.

— Неплохо, да?

— Не думаю,— буркнул Линдберг,— я вовсе так не думаю. Грязная работа, тут просто все смердит! — Он с отвращением оглядел место происшествия, разбитый «опель» и копошащихся вокруг него людей.

— Что вы должны были для него сделать?

— Найти его невесту,— вмешалась Виктория.— Она сбежала.

Комиссар резко повернулся в ее сторону. Казалось, только теперь он заметил, что кроме Вебера тут есть еще кто-то.

— Вы кто такая?

— Мы вместе работаем,— пояснил Вебер.

— От всей души сочувствую! — буркнул Линдберг.

— Спасибо,— невозмутимо ответила Виктория.— Ханке искал ее и поэтому приехал в Гамбург. Не знал, что делать дальше, и обратился к нам. Девушка исчезла, зато к нему прицепился какой-то «фиат».

— Тьфу, что за черт? Номер вы знаете?

Виктория открыла блокнот.

— Два-три-шесть-один-пять-семь, Рим.

— Пахнет фальшивкой, верно? — бросил комиссар Линдберг чуть более любезным тоном. Сунул в рот окурок сигары и принялся его жевать. Вебер, сохранивший в памяти бывшего шефа вечно сосавшим недокуренную сигару, не мог, однако, вспомнить, чтобы Линдберг когда-нибудь курил.

+Вероятно, просто потому, что сигары такого ужасного сорта никто курить не в состоянии.

— Итак, полтора часа назад в ресторанчике в Альтоне вы еще разговаривали с Ханке? — продолжал комиссар.— А как вы расстались?

— Во время разговора его позвали к телефону,— ответила Виктория.— Мы ждали, но он не возвращался. Тогда герр Вебер пошел к телефонной будке в коридоре и обнаружил, что Ханке исчез.

— А можно выйти из ресторана, не проходя через зал? — поинтересовался Линдберг.

— Да, в том-то и вся штука! Есть черный ход во двор. Оттуда — в переулок.

Комиссар Линдберг вынул изо рта изжеванный окурок сигары и помахал им перед носом Вебера.

— И как вы себе все это представляете? Ну, выкладывайте! Вы же всегда были умнее всех!

— Сначала уберите у меня из-под носа этот веник! Иначе я не смогу собраться с мыслями!

Опешивший Линдберг уставился на свою сигару.

— Но послушайте, это настоящая бразильская…

— Как вам будет угодно,— отрезал Вебер и угрюмо замолчал.

— Вы последите за собой, дружище! — Комиссар явно начинал терять терпение.— Мы имеем тут дело с загадочным происшествием, возможно, с убийством, и вы в него замешаны, Вебер! Я проверю документально, до какой степени вы замарали тут ручки, можете быть уверены. Но уже сейчас могу вам сказать: лучше будет, если вы станете с нами сотрудничать. Так что там было с Ханке? Выкладывайте!

— Есть несколько возможностей,— медленно начал Вебер.— Во-первых, человек из «фиата» мог быть в сговоре с людьми из ресторана. Но мне это как-то не нравится, как-то это неправдоподобно. В таком случае никто не стал бы похищать Ханке у нас на глазах, нас самих оставляя в покое. Вторая возможность мне кажется более убедительной: человек из «фиата» досконально знал планировку ресторана, знал, что телефон у них в коридоре, из которого есть второй выход. Ложным вызовом выманив Ханке к аппарату, он проскользнул через двор в коридор, оглушил парня, который ничего не подозревал, и вытащил его в коридор. В кармане Ханке оказались ключи от машины. Сообщник — а человек из «фиата» не мог без него обойтись — подогнал «опель». Ханке втолкнули в машину и вылили в него бутылку шнапса. Сомневаюсь, что Ханке вообще соображал, что с ним происходит. Его привезли сюда, машину поставили у самого обрыва, потом Ханке усадили за руль и включили первую скорость. Вытянули подсос, потом отпустили тормоз, и машина покатилась вперед, пока не рухнула в пропасть. Это так просто!

Когда Вебер умолк, воцарилась долгая пауза. Все погрузились в собственные мысли, но Линдберг вдруг спросил:

— Что, собственно, вы знаете о девушке, которую собирались искать по поручению Ханке? — Заметив, что Вебер. не торопится с ответом, он энергично добавил: — Слушайте, дружище! Если он поручил вам вернуть пташку в гнездышко, то должен был что-то о ней рассказать.

Вебер кивнул.

— Зовут ее Рената Грюнер, они жили вместе во Франкфурте.

— И это все? — спросил разочарованный Линдберг.

— Все,— подчеркнул Вебер.

Комиссар пару секунд с сомнением смотрел на своего бывшего сотрудника, потом перевел взгляд на Викторию и внимательно к ней пригляделся. Она тоже не поспешила на помощь, а только любезно пояснила:

— Он не успел нам ничего толком рассказать — его позвали к телефону.

Комиссар Линдберг кивнул и погрузился в размышления. Судя по лицу, он совершенно им не верил.

— Что-то маловато выходит,— наконец протянул он.

— А не могли бы вы оказать нам небольшую услугу? — вежливо спросил Вебер.

Линдберг ничего не ответил, просто вытащил бумажник и достал фотографию фройляйн Грюнер.

— Вот фото этой кошечки,— сказал он,— типичное любительское фото, но и по нему видно, что это за штучка. Взгляните!

Вебер присмотрелся. Девушке на снимке было лет двадцать пять. Темные волосы и живой интеллигентный взгляд. Веберу, однако, не понравились ее глаза. Они казались холодными, слишком холодными на его вкус. Он вдруг почувствовал к ней недоверие. Короче, это была девушка, которая явно знала, что почем.

— Очень элегантная особа! — сказал он, передавая фотографию Виктории.

Та только покосилась на снимок, потом на Вебера и усмехнулась. Затем вернула фотографию Линдбергу, который не спеша убрал ее в бумажник и спокойно сказал:

— Значит, Ханке был под наблюдением каких-то таинственных личностей, и убили его как раз в тот момент, когда он решил установить контакт с вами…— Линдберг посмотрел Веберу в глаза.

Вебер упорно молчал. Комиссар высказал именно то, что крутилось у него в голове с того момента, как он увидел тело Ханке рядом с разбитой машиной. Почему архитектора убили именно тогда, когда тот встретился с ним, Вебером? Или Ханке знал то, о чем никак не должен был узнать никто из посторонних?

И Вебер поклялся разгадать эту загадку. Для него дело не кончилось, раз труп Ханке уже лежал под старым одеялом. Нет, дело только начиналось.

— Ну-ка пойдемте на минутку! — услышал он голос Линдберга. Комиссар подошел к носилкам, на которых лежал Ханке, и велел врачу: — Покажите-ка, где этот кровоподтек.

Врач стянул с тела одеяло и повернул голову Ханке набок. Темная шишка вздулась сразу за левым ухом.

— Ладно, вы только что говорили, что эта шишка могла появиться при падении,— сказал Линдберг.— Считаете ли вы возможным, что она могла быть следствием удара?

— Вполне,— признал врач.— От удара тупым, вероятно, округлым предметом.

— Ну ладно, забирайте труп в институт судебной медицины! — распорядился Линдберг,— а машину — в техотдел! — И, повернувшись к Веберу, добавил: — Будем поддерживать контакт!

— С огромным удовольствием!

Комиссар кисло усмехнулся.

— Это я вижу по вашему лицу.

Вебер вызывающе улыбнулся и вместе с Викторией начал карабкаться по склону. На шоссе еще стояла кучка жадных до сенсаций зевак, с любопытством смотревших вниз.

«Странно,— подумал Вебер,— что в момент аварии тут живой души не было». Во всяком случае свидетели не объявлялись.

— Почему вы не сказали Линдбергу все, что мы знаем о девушке? — спросила Виктория, когда они садились в машину.

Вебер осторожно вывел «форд» на дорогу. Потом нажал на газ и поспешил в сторону города той же дорогой, которой они приехали.

— И так к утру он обо всем узнает, аппарат Линдберга работает безупречно. Мы можем себе позволить это небольшое преимущество.

— А вам известно, что по делам об убийствах нельзя скрывать улики?

— Только более обстоятельное расследование установит, был ли Ханке убит.

Виктория удивленно взглянула на Вебера.

— Так это мог быть несчастный случай?

— Чушь! — Вебер с напряженным лицом уставился на дорогу.— Это убийство. И потому мы продолжаем игру! Виктория, вы должны сегодня же отправиться в университет. Попробуйте найти кого-нибудь из группы фройляйн Грюнер. Может, кто-то что-то и знает. Еще поезжайте на Дроссельштрассе, где она собиралась поселиться. Вдруг появилась там снова? Нужно найти ее, и поскорее.

— А чем займетесь вы?

— Поеду в Франкфурт,— буркнул Вебер.— Хочу осмотреть квартиру Ханке, прежде чем появится полиция.

14.

Вебер заскочил домой на полчаса. Виктория быстро собрала его в дорогу: положила в чемодан чистое белье, рубашку на смену и несессер. Сам он достал из стола револьвер и приспособил его под мышкой. Швырнул в чемодан связку отмычек и фонарик, прежде чем Виктория успела его закрыть. Ему пришло в голову, что обе эти вещи могут пригодиться.

Часы показывали половину шестого. Вебер гнал по автостраде в сторону Франкфурта-на-Майне. Если повезет, он будет там около полуночи. Только этой ночью у него был шанс без помех осмотреться в квартире Ханке. Уже на следующее утро там появится полиция, и во главе ее — разумеется, Линдберг.

Архитектор Ханке утверждал, что Рената Грюнер выехала с одним чемоданом. В нем явно не могли поместиться все ее вещи. Что-то должно было остаться. Вебер надеялся найти старые письма, фотографии, записные книжки и тому подобные мелочи, которые позволят ему создать свое суждение о девушке.

За полчаса до полуночи он действительно добрался до Франкфурта, правда, совершенно разбитый и измученный. Тут же отправился на Центральный вокзал. В большом зале висел огромный план города, на котором он нашел Густав Адольфштрассе. Она была в десяти минутах от вокзала. Запомнив дорогу, он отправился в вокзальный ресторан. У стойки с напитками заказал кофе, выпил его залпом и, снова сев за руль, почувствовал себя немного лучше.

Дом на Густав Адольфштрассе оказался одним из строений огромного современного квартала. У калитки Вебер заметил пару, слившуюся в страстных объятиях. Освещение было, по мнению Вебера, недостаточным.

Чуть дальше он остановил машину, заблокировал руль и вышел. По другой стороне улицы вернулся к дому номер семь. Его подозрения, что молодежь еще не насытилась ласками, подтвердились. Вебер некоторое время любовался идиллией, в душе проклиная летнюю ночь, распалившую страсть молодой пары.

Пристроившись в тени, он закурил. Парочка застыла без движения, выключившись из времени и пространства. Это могло тянуться бесконечно, а он спешил. Нужно было каким-то образом спровадить отсюда молодежь. Если обнаружится его вторжение, они станут для полиции бесценными свидетелями.

Решившись, он перешел через улицу и, печатая шаги в ночной тишине, двинулся к калитке. Приближаясь, стал еще вдобавок позвякивать ключами. Напуганные шумом влюбленные оторвались друг от друга. На миг Вебер увидел влажные, сильно накрашенные губы девушки, растрепанные волосы и полузакрытые глаза. Потом она спрятала лица на груди молодого человека. Девушка явно не хотела, чтобы ее узнали.

Он усмехнулся, это стыдливое движение вызвало в нем симпатию.

— Калитка открыта,— бросил через плечо молодой человек. Голос его звучал приглушенно, он даже не обернулся.

— Спасибо,— буркнул Вебер, поворачиваясь спиной. Он был доволен — им не меньше, чем ему, хотелось остаться неузнанными.

Толкнув приоткрытую калитку в воротах и проходя в парадное, он заметил, что в калитке был надежный замок. Вебер тихо присвистнул. С таким замком пришлось бы повозиться не меньше часа, и неизвестно, смог бы он с ним справиться. Приходилось признать, что эта душная летняя ночь имела и свои положительные стороны.

Он вошел в подъезд, нажал кнопку, включающую свет, и поднялся по лестнице. На первом этаже оказались три квартиры, но ни на одной двери фамилии Ханке он не обнаружил. Стараясь не шуметь, он поспешно поднялся еще на этаж. Там снова три двери, и снова — фамилии Ханке нет. Он поднимался все выше. Ничего. Правда, по пути он сделал некое открытие: замки в квартирах были самые разные, видимо, хозяин предоставил жильцам самим заботиться о своей безопасности. Это Вебер счел достойным похвалы. И надеялся только, что на двери Ханке установлен не слишком хитроумный замок.

Квартира Ханке оказалась на седьмом этаже, под самой крышей. Вебер, переводя дух, оперся о стену. На первый взгляд замок проблем не представлял. Некоторое время Вебер прислушивался к собственному дыханию и чувствовал, что не так спокоен, как следовало бы.

«Неудивительно,— подумал он,— не каждый ведь день я вламываюсь в чужие квартиры».

Вебер полез в карман, нащупал отмычки. Пока вытаскивал их, свет погас.

Он еще теснее вжался в стену и стал ждать чего-то неожиданного и непредвиденного, некоторое время не двигаясь с места. Темнота давила тяжелым черным покровом. И тут он заметил рядом светящуюся кнопку автомата, поставленного на три минуты, нажал — и свет зажегся вновь. Ничто вокруг не изменилось. Никаких вооруженных — или невооруженных — гангстеров. Дом наслаждался ночной тишиной, ниоткуда не доносилось ни звука, даже от калитки, где осталась влюбленная пара.

Наконец Вебер занялся дверью. Замок сопротивления почти не оказал. Стоило пару раз повернуть отмычкой, нажать на ручку — и защелка с тихим щелчком отскочила. Медленно, сантиметр за сантиметром, он отворил дверь. Перед ним открылась зияющая черная пасть — жилище Ханке. Вебер освещал путь фонариком: коридорчик, напротив входа — полуоткрытые двери, слева еще две, справа — шкаф с зеркалом и пустая вешалка.

С минуту он постоял, прислушиваясь, потом вошел, закрыл за собой дверь. Его окружила угнетающая тишина. Воздух застоявшийся, тут давно не проветривали. Неприятный запах пыли, дыма и кухонных отходов вызывал тошноту. Вебер без всякой охоты сделал несколько шагов, светя на полуоткрытую дверь фонариком. Дважды он направлял луч фонарика в стороны, чтобы заглянуть в два помещения по левой стороне — ванную и кухню. Там было пусто. Наконец он остановился перед приоткрытой дверью в конце коридора и толкнул ее рукой, так что она открылась настежь.

Молниеносно он провел лучом фонарика из угла в угол и отступил, потрясенный. Все книги, когда-то, видимо, стоявшие на стеллаже до самого потолка, в беспорядке валялись на полу. Рулоны исчерченной кальки раскатились под чертежной доской, ящики стола вытащены, их содержимое валялось на полу. Дверцы шкафа распахнуты, рубашки, белье разбросаны повсюду.

Вебер долго смотрел на этот разгром, и в голове его клубились самые разные мысли.

Когда это произошло? Несколько дней назад или только сегодня? Всего несколько часов или даже минут назад? В таком случае тот, кто его устроил, должен находиться еще здесь, в этой комнате, вместе с ним.

Вебер сглотнул слюну — пересохло в горле. Погасив фонарик, он отскочил в сторону и прислушался.

Ничего, ни шума, ни движения. Лишь тишина, загадочная и пугающая.

Вебер нащупал револьвер, но, не успев ощутить в руке его холодную успокаивающую тяжесть, услышал вдруг какой-то свист, точнее, шелест воздуха, скорее, даже почувствовал, чем услышал. Потом глухой звук удара и стон человека. Такой отчетливый, как будто тот стоял совсем рядом.

И тут Вебер понял, что стон этот вырвался из его груди.

«Почему я кричу? Почему всматриваюсь в темноту?»

На эти вопросы он не нашел ответа — перед глазами посыпались искры, целый фейерверк сверкающих осколков. Искрясь всеми цветами радуги, они осветили пропасть, в которую он стал проваливаться все глубже и глубже, в безумно нараставшем темпе. Ему пришло в голову, что там, внизу, он разобьется в лепешку. Но удара он уже не почувствовал, потеряв сознание еще раньше.

Вебер очнулся, когда уже рассвело. Разбудило его солнце, лившееся в широкое окно. Он понял, что лежит на полу, точнее говоря, на ковре. Но где лежит этот ковер, у кого провел он ночь? Долго Веберу пришлось ломать голову, прежде чем он вспомнил, что находится в квартире Ханке.

Он вскочил, сел, и в тот же миг все его тело пронзила резкая боль. Боль эта, казалось, концентрировалась в затылке, чуть ниже левого уха. Осторожно ощупав это место, он обнаружил огромную шишку. Попробовал повернуть голову в одну сторону, потом в другую, но пронзительная боль, вызванная этим движением, предостерегла от новых попыток.

Вебер попытался подняться, хотя это оказалось неожиданно трудно. Встав в конце концов на ноги, он почувствовал себя настолько мерзко, что качнулся и упал без сил в кресло. Мутным взглядом обвел комнату. Она выглядела как-то иначе, чем при первом его появлении. Но что же изменилось?

Вебер посмотрел на часы. Четверть девятого. Что же за это время произошло?

Он выхватил револьвер, все еще висевший под мышкой. Барабан полон, в стволе патрон. Понюхав дуло, Вебер убедился, что из оружия не стреляли.

Он снова оглядел комнату. Нет, он не в состоянии вспомнить, что же изменилось за ночь.

Вебер вышел в коридор, открыл дверь на кухню, потом в ванную. Потом посмотрелся в зеркало рядом с вешалкой. Синеватые круги под глазами, даже вокруг глаз, но в остальном — вполне нормально. Беспокоило его только больное место на шее, круглая шишка прямо под левым ухом. Точно как у Ханке, мелькнуло у него в голове. Нет, он найдет того, кто так умело двинул его в ухо, и тогда заполучит в свои руки убийцу Ханке.

Вернувшись в комнату, Вебер замер в дверях. С этого места он впервые увидел комнату, когда вошел в квартиру, и теперь он понял, что изменилось. Вместо разгрома, который так поразил его ночью, в квартире царил идеальный порядок. Книги снова стояли на полках, ровненько свернутые рулоны кальки лежали в специальном ящике возле чертежной доски, ящики стола закрыты, на полу ни клочка бумаги, шкаф тоже приведен в порядок.

Вебер медленно подошел к столу и сел во вращающееся кресло. На столе стояли пустой стакан для ручек, подставка для бумаги, телефон и фотография фройляйн Грюнер в рамке. Снимок этот Вебер уже знал, такой же был у Ханке в бумажнике. Только фото в рамке было большего формата. В результате и черты лица были увеличены, в частности глаза, которые, как и прежде, казались холодными и расчетливыми, а губы — неприятно тонкими.

Нет, Вебер и теперь не почувствовал к ней симпатии. Усевшись поудобнее, он стал задумчиво разглядывать фотографию. Через несколько минут взгляд его скользнул по комнате и, наконец, задержался на двери, которую он до того не замечал. Она, видимо, вела в другую комнату.

Поднявшись, Вебер медленно шагнул к двери. Немного постоял перед ней в нерешительности, держась за ручку. Его странно тревожило то, что он заметил ее только сейчас.

Наконец он легонько нажал на ручку и осторожно толкнул дверь. Открывшийся вид его поразил какой-то больничной стерильностью. Подушки на диване выстроены в ряд, как оловянные солдатики. Перед диваном — журнальный столик, рядом два кресла. На ковровой дорожке от двери до окна — ни пылинки. Слева — туалетный столик с большим зеркалом. Его стеклянная столешница старательно протерта; на столике ни лака для волос или ногтей, ни туалетной воды, ни крема для лица — ничего, совсем ничего. Когда Вебер последний раз бросил взгляд на комнату, ему показалось, что он смотрит на витрину мебельного магазина.

И тут он догадался. Подошел к платяному шкафу, повернул ключ, обернув его платком. Шкаф был пуст, пуст совершенно.

Потом Вебер вытащил ящики из туалетного столика — тоже пусто, тут ни о чем не забыли. Из комнаты, где жила Рената Грюнер, исчезли все ее вещи, и случилось это последней ночью.

«Кто-то опередил меня,— подумал Вебер,— и этот кто-то — убийца Ханке».

Убийца Ханке не ограничился тем, что забрал все вещи фройляйн Грюнер. Когда Вебер нагнулся и присмотрелся к полированным поверхностям мебели, он убедился, что все тщательно протерто — старались удалить все отпечатки пальцев фройляйн Грюнер. Этим-то и объясняется стерильная чистота, которой никогда не бывает в жилом помещении и которая так действовала Веберу на нервы.

Он с трудом разогнулся и проковылял через комнату и коридор на кухню.

«Убийца Ханке не слишком умен,— подумал Вебер,— иначе знал бы, что невозможно полностью уничтожить отпечатки пальцев человека, который жил здесь долгое время. Эксперты Линдберга где-нибудь все равно наткнутся на пару отпечатков и смогут их использовать». Насчет этого Вебер был абсолютно спокоен.

Лакированные поверхности и ручки кухонного шкафа тоже были основательно протерты. Таинственный незнакомец не пожалел на это усилий. Вебер почувствовал к нему невольное уважение, а поскольку ни в коем случае не собирался портить творение его рук, достал пару тонких кожаных перчаток и открыл дверцы кухонного шкафа.

На полках стояло только несколько чашек и фаянсовых тарелок, коробки и банки, лежали перегоревшая лампочка, свернутые клубком веревочки, штопор и прочий хлам. Увидев банку с растворимым кофе и начатый кекс на тарелке, решил позавтракать: налил воду в пузатую алюминиевую кастрюльку, зажег газ и поставил ее на конфорку.

Потом вытащил все из кухонного шкафа. Почти все банки и коробки были пустые, но среди них оказалась банка с грушевым конфитюром. В углу шкафчика, за скомканной тряпкой, он обнаружил старую губную помаду — неожиданная находка для кухонного шкафа. Сняв колпачок, выкрутил почти израсходованный карандашик морковного цвета. Подумав, убрал его и надел колпачок. Потом вытащил носовой платок и, старательно завернув в него помаду, спрятал крохотный сверток в карман.

Еще раз просмотрел все, что достал из шкафа. Убедился, что нет ничего интересного. Снял с конфорки кастрюльку с уже закипевшей водой, поставил на поднос, рядом — поместил банку с растворимым кофе, кекс и конфитюр. На столе в комнате приготовил себе чашку кофе и намазал конфитюром кекс. С аппетитом жуя, снова взглянул на фотографию Ренаты Грюнер, которая стояла на столе.

Вебер долго смотрел на нее, словно вел немой разговор. Он был убежден, что девушку эту снедают амбиции, допускал, что фройляйн Рената Грюнер готова пуститься в рискованное предприятие, лишь бы избавиться от не слишком подходящего окружения. С какими людьми она связалась и где могла бы быть сейчас?

Вебер взял еще один ломтик кекса и уже потянулся за конфитюром, но осторожно положил кекс на тарелку, чтобы не потерять мысль, которая неясно промелькнула у него в голове. Удобно откинувшись в кресле, напряженно впился взглядом в фотографию фройляйн Грюнер. Долго сидел без движения, пока мысль не приобрела в конце концов конкретную форму. Поначалу он сам не мог поверить в свою теорию, однако иначе быть не могло, тут он был уверен. Он уже знал, какого рода отношения связывали убийцу Ханке с фройляйн Ренатой.

— Я до тебя доберусь, сокровище мое! — процедил он сквозь зубы и набрал номер в Гамбурге.

Казалось, прошла вечность, прежде чем там сняли трубку.

Наконец послышался заспанный голос.

— Слушаю!

— Это вы, Виктория? — рявкнул он.

— Разумеется, кто же еще? Моя бабушка? И зачем вы так кричите? Что вам нужно среди ночи?

Вебер сбавил тон.

— Да проснитесь же вы, уже половина девятого!

— Вам легко говорить, а я только уснула.

— Я тоже, но получил небольшую дозу снотворного, и все прошло классно.

— Откуда вы звоните?

— Еще из Франкфурта.— Вебер окинул взглядом остатки скромной трапезы и с усмешкой добавил: — Как раз завтракаю в квартире Ханке. Одно удовольствие!

— Что-нибудь нашли?

— Ключ у меня в руках. Только пока не знаю точно, где шкаф, который он открывает.

На миг воцарилась тишина. Вебер услышал, как Виктория слегка присвистнула, потом жестко заметила:

— К черту ваши шуточки! Говорите по-человечески!

— Всему свое время,— успокоил ее Вебер.— Скажите прежде всего, как дела в университете?

— Мне повезло, я разговаривала со студентом, который знает фройляйн Грюнер. Сегодня какая-то важная лекция. Она должна быть обязательно. Я условилась с этим студентом, после лекций мы встретимся перед университетом, и он покажет мне Грюнер.

— Надеюсь, вы вели себя осторожно?

— Не беспокойтесь, я рассказала юноше прелестную сказочку.

Вебер вздохнул.

— Прекрасно, Виктория, думаю, нам повезет. Следите за Грюнер! На всякий случай я хотел бы знать, куда она пойдет после занятий.

— Мне с ней говорить не нужно?

— Ради Бога! — взорвался Вебер.

— Ну ладно,— буркнула она.— А вы? Когда возвращаетесь?

— Да я тут задумал одну небольшую прогулку…

— Куда?

— Ищу шкаф, который нужно открыть. Я вам уже говорил.

— Ничего не понимаю,— холодно процедила Виктория.

— Может быть, вам понятнее станет то, что я скажу сейчас? Наш общий друг Витте отправил Анну в Швейцарию на аборт. Такова была наша первая версия, верно? А через пару дней выступил с предложением, имевшим целью избавиться от меня, отправив за границу. Почему?

— Боялся скандала.

— Но после аборта скандал уже не грозил. А меня все равно следовало услать за границу.

В трубке стояла глубокая тишина, ни звука, ни признака, что Виктория от удивления упала в обморок.

Вебер отнял трубку от уха и сильно ее потряс. Потом спросил:

— Что с вами? Лишились дара речи?

— Да, вот уж точно,— услышал он в конце концов тихий голос Виктории.— В таком случае вам незачем было ехать за границу.

Вебер усмехнулся.

— Вот именно! Пожалуй, на сегодня все, Виктория. До скорого!

Он собрался уже положить трубку.

— Минутку, чудовище! — взвизгнула Виктория.— Подождите минутку.

Осторожно положив трубку, он потер руки. Знал, что поставил перед Викторией проблему, над решением которой она будет ломать голову до самого его возвращения.

Потянулся к кексу на столе и откусил большой кусок. Жуя, расслабился, растекся в кресле и подмигнул улыбающейся с фотографии Ренате Грюнер.

Это настроение длилось недолго: вскоре он услышал какой-то подозрительный шум у входной двери. Прислушался. Сомнений не оставалось: кто-то пытался отпереть замок и попасть в квартиру.

15.

Вскочив, он одним прыжком оказался у двери, выхватил револьвер и снял с предохранителя. Дверь в коридор была открыта. Он отчетливо слышал, как мужской голос спросил:

— Последнее время никто не интересовался герром Ханке?

Другой ответил:

— Нет, никто. И тут никого не было.

Первый голос, несомненно, принадлежал Линдбергу, трудно было не узнать комиссарский бас. Вебер покосился на часы. Восемь тридцать. Значит, Линдберг прилетел из Гамбурга во Франкфурт первым рейсом. Вебер спрятал револьвер, на цыпочках вернулся к столу и с самым естественным видом принялся за прерванный завтрак.

— Благодарю вас,— услышал он голос Линдберга, который, видимо, уже стоял в коридоре.— Буду уходить — отдам вам ключ.

Через несколько секунд раздался хлопок входной дери, потом тяжелые шаги начали приближаться, и в конце концов на пороге появилась массивная фигура комиссара.

Линдберг остолбенел, вытаращил на Вебера глаза, потом невольно закрыл их и взглянул еще раз. Выглядел он при этом довольно глупо. Вебер удивился, что столь серьезный человек может выглядеть так растерянно. Комиссар сделал несколько шагов в его сторону и теперь, когда он перестал заслонять дверь, следом вошли ассистент Шнабель и двое незнакомых мужчин, в руках которых тут же появились револьверы.

Линдберг покосился на оружие, потом буркнул:

— Уберите! Парень — бесстыжий нахал, но не опасный. Я с ним справлюсь.

Прибывшие спрятали оружие, как показалось Веберу, весьма неохотно.

Комиссар двинулся к столу, как паровой каток. Потом молча уставился на Вебера, явно ожидая объяснений.

Вебер с усмешкой показал на стол и предложил:

— Вы уже завтракали? Могу угостить!

— Герр Вебер! — рявкнул Линдберг.— Я вам вчера сказал, что мы будем поддерживать контакт. Но это не значит, что вы должны испортить мне всю работу.

— Ханке был моим клиентом, комиссар.— Вебер примирительно ухмыльнулся.— Вы должны это понимать.

Казалось, однако, комиссар не понимал, потому что с недовольным видом буркнул:

— Ханке мертв. И все дело теперь в исключительной компетенции полиции.

— Вопрос спорный,— вежливо возразил Вебер.

— Ваше вторжение в эту квартиру является грубым нарушением закона, что вам следовало бы знать еще с полицейской школы, верно? — И Линдберг со злорадным удовлетворением добавил: — Улаживайте это с местными властями! Я тут только гость.

Вебер взглянул на сотрудников франкфуртской криминальной полиции, которые хотя и спрятали оружие, но все еще смотрели грозно, и смущенно улыбнулся:

— Ну и ребят вы себе подобрали! Уж замолвите за меня словечко, комиссар, иначе они меня съедят.

Двое полицейских обошли стол и стали рядом с креслом.

— Документы! — рявкнул один.

— Ну вот! — вздохнул Вебер, достал бумажник и подал его полицейскому.

Тот взял его кончиками пальцев и внимательно оглядел снаружи. Кожа была довольно потертой, швы кое-где расползлись. Полицейский поморщился, но бумажник открыл.

Не спеша просмотрел по очереди каждую бумажку, достал паспорт и изучил его самым внимательным образом. Печать и фотографию посмотрел на свет, чтобы убедиться, что они не фальшивые. Потом наткнулся на лицензию частного детектива в целлофановой обертке, и довольная улыбка озарила лицо.

— Так вы частный детектив! — радостно воскликнул он.— Прекрасно! С такими типами мы разбираемся в два счета.

Вебер ничего не сказал. Он уставился в пол, словно обнаружил там что-то интересное.

— У вас есть оружие? — спросил полицейский подчеркнуто вежливо.

Вебер оторвал взгляд от пола и решил не оставаться в долгу, процедив сквозь зубы:

— Разрешение на оружие в бумажнике.

— Давай немедленно!

— Он у вас в руках, дружище!

— Пушку давай, и мигом!

Вебер со злостью полез за пазуху и вытащил револьвер. Полицейский взял его в руки, внимательно осмотрел предохранитель, потом понюхал дуло.

— Будьте добры, не застрелитесь,— заметил Вебер,— револьвер заряжен.

Полицейский сощурился и ядовито бросил:

— Сейчас станет не до шуток. Погоди у меня, юморист хренов!

Вебер глубоко вздохнул.

Комиссар Линдберг, который до сих пор молчал, теперь вмешался:

— Если не обращать внимание на его самомнение,— дружелюбно буркнул он,— парень он в общем-то неплохой. Я готов за него поручиться.

— Ах, так вы с ним близко знакомы? — язвительно спросил полицейский.

Линдберг засопел.

— Можно и так сказать. Когда-то он был моим учеником. Знаю, это для меня не комплимент, но хотите верьте, хотите — нет, я считал его одной из надежд гамбургской криминальной полиции, пока он не вздумал переключиться на частное предпринимательство.

— И я даже знаю, почему,— бросил Вебер.

— Чушь! — рявкнул комиссар. Потом шагнул к Веберу и загремел снова: — Ну, лучше вам теперь живется, да?

Вебер усмехнулся.

— Жить лучше, потом еще лучше, а потом лучше всех. Да, знаю, это проблема нашего времени.— Он махнул рукой, потом добавил: — Могу вас успокоить. Живется мне ничем не лучше. Нет смысла менять профессию, это не выход — вот к какому выводу я пришел. Все зависит от отношений, понимаете? От окружения!

Линдберг взглянул Веберу прямо в глаза, и на миг показалось, что комиссар ему подмигнул. Но поскольку этим все и ограничилось, Вебер отвернулся и понуро уставился в окно.

— Но вернемся к делу,— сказал комиссар.— Когда вы сюда вломились?

— Ночью, то есть около полуночи.— Вебер помолчал, потом добавил: — Кстати, я не единственный заинтересовался этими апартаментами.

Линдберг даже подпрыгнул.

— Да?! А кто еще?

— Я и сам хотел бы знать.

— Как это? Вы его не накрыли?

— Как раз наоборот. Войдя сюда, я застал ужасный беспорядок, все перевернуто вверх ногами, книги свалены на пол, но ночного гостя я не видел.

— Почему?

— Потому что он успел меня вовремя вырубить.

Вебер показал синяк на шее.

Линдберг обстоятельно разглядел набухшую кровью шишку, потом спокойно заметил:

— Та же метка, что у Ханке.— И, повернувшись к коллегам из Франкфурта, добавил: — Ханке, судя по всему, тоже ударили тупым округлым предметом.— Потом выжидательно взглянул на Вебера.— Так вы не смогли его рассмотреть?

Вебер меланхолически покачал головой.

— Войдя сюда, я хотел сначала осмотреться и свет не включал. Осветил комнату фонариком. Увидев разгром, сразу подумал, что в комнате еще кто-то есть. Выключил фонарь, отскочил в сторону и угодил прямо ему в лапы. Как бы там ни было, угостил он меня неплохо.

— Что он здесь искал? — задумался Линдберг.

Вебер встал с кресла.

— Пойдемте со мной!

Они перешли в соседнюю комнату. Вебер натянул перчатку на правую руку, распахнул шкаф и вытащил ящики туалетного столика.

— Тут жила фройляйн Грюнер,— сказал он.— Все вещи убрали, причем прошлой ночью. И еще: приглядитесь к поверхности мебели. Например, поручни кресел, или вот — стеклянная столешница туалетного столика. Все старательно вычистили, чтобы стереть следы пальцев фройляйн Грюнер.

— Вот черт! — ясно и отчетливо произнес комиссар.

— Успокойтесь, все стереть нельзя. Наверняка убийца забыл про внутреннюю сторону дверей шкафа, нижнюю часть столешниц, край ванны, унитаза. И наверняка он не знал, какие первоклассные отпечатки остаются при вытирании вымытой посуды. Уверен, что-нибудь тут для нас еще осталось.

— Вы слышали, Шнабель? — повернулся Линдберг к ассистенту.— Покажите, на что вы способны!

Шнабель потер лысину, бросил на Вебера исключительно красноречивый взгляд и убрался из комнаты.

Комиссар Линдберг продолжал:

— Значит, устранили все, что могло бы навести нас на след фройляйн Грюнер. И пока вы тут дремали, парень привел квартиру в порядок, даже пыль всю вытер. Должен признать, эта любовь к порядку говорит в его пользу.

В сопровождении полицейских комиссар вернулся в первую комнату.

— Почему, собственно, вы говорите «парень»? — спросил Вебер.— С чего взяли, что это обязательно был мужчина?

— Ну вот, опять! Вы что думаете, это была женщина? Не будьте ребенком, Вебер. Двоих мужчин, Ханке и вас, уделал один и тот же тип. И вы думаете, это женщина? Вы и сами в это не верите, верно?

Вебер покачал головой.

— Такой удар силы не требует. Важны только две вещи: знать нужное место и действовать решительно — вот и все.— Он задумчиво поглядел на фото фройляйн Грюнер, стоявшую на столе, потом повернулся к комиссару: — У вас есть уже какая-нибудь информация об этом миленьком котике?

— Мои люди этим занимаются,— вполголоса ответил Линдберг.

В мыслях он явно был далеко, Вебер это понял. В душе он смеялся, потому что знал: комиссар рассуждает в этот момент так же, как и он час назад. Насколько он знал комиссара, тот придет к тому же выводу, что и он.

— Да, мои люди этим занимаются,— повторил комиссар, задумчиво вглядываясь в фото.— Но теперь мы знаем, что она изучает во Франкфурте медицину.

— Во Франкфурте?

— Да, она ведь здесь жила с Ханке, так где же еще? Вебер зло оглянулся на фото.

— Значит, я мог бы стать ее пациентом.

Линдберг непонимающе покосился на Вебера, тот показал на свою шишку. Комиссар не ответил, лицо его все еще оставалось задумчивым.

— Нашлись хоть какие-нибудь отпечатки пальцев на машине Ханке? — спросил Вебер.

— Не только Ханке, но и женщины.

— Ага! Грюнер?

— Может быть, еще неизвестно.

— Ну, если тут что-то найдется, сможете сравнить.

Комиссар снова молча посмотрел на фотографию фройляйн Грюнер.

— Похоже, в решимости ей не откажешь,— осторожно намекнул Вебер.

— Решимости на что?

— На такой удар.

— Вы так считаете?

— Безусловно.

Комиссар Линдберг шагнул к Веберу и больно ткнул его толстым пальцем в грудь. Моргая, уставился на него в упор, и по этому морганию, выдававшему уверенность в себе, Вебер понял, что комиссар пришел к тем же выводам, что и он.

Линдберг ткнул его еще сильнее.

— Послушайте, Вебер,— буркнул он.— Кто вас научил этим штучкам? Случайно, не я?

— Разумеется.

— И вы хотите оставить в дураках своего старого учителя?

— Вы меня в этом обвиняете? — удивился Вебер.

— Я вас обвиняю еще во множестве всяких трюков.

— Разумеется, еще я ем маленьких детей.

— А почему бы и нет?

Вебер язвительно хмыкнул.

— Тогда вернемся к прежней теме.

Комиссар Линдберг резко отвернулся и спросил:

— Вы тут что-нибудь трогали?

Вебер покачал головой. Комиссар недоверчиво посмотрел на стоящую на столе чашку с остатками кофе, поднял ее и принюхался.

— Я просто пил кофе,— вполголоса признался Вебер.— Отпечатки моих пальцев только на этой посуде, больше нигде.

Комиссар обошел стол и тяжело опустился в кресло.

— Поразмышляем спокойно, Вебер! Ханке убили, как только он связался с вами, значит, убийца понял, что эта встреча опасна для него. Следовательно, убийца знает вас. Номер «фиата» — мы уже немного продвинулись — действительно фальшивый.— И как бы мимоходом он добавил: — Собственно, какими еще делами вы в этот момент занимались?

— Так, проводил одно расследование,— ответил Вебер и потянулся.

— Какое?

— Этого я сказать не могу, дела никак не связаны.

— Вы уверены?

— Между ними нет ничего общего. Кроме того, когда произошла эта история с Ханке, от того дела я уже отказался.

Комиссар Линдберг смотрел на Вебера испытующе и недоверчиво, но не знал, как заставить того говорить. Удивительно хладнокровный парнишка, ничего не скажешь, ясно, чья школа. И такой парень сбежал из полиции!

В конце концов Линдберг отказался от игры и сопя повернулся к полицейским из Франкфурта.

— Оставьте его в покое! — И когда те ухом не повели, просительно добавил: — Он больше не будет!

— По крайней мере, в нашем городе,— буркнул один, другой неохотно вернул Веберу бумажник и револьвер.

Вебер спрятал и то и другое и любезно заверил:

— Я тут редко бываю.

— И слава Богу.

Вебер кивнул.

— Меня ничто сюда не привлекает. Франкфуртские сосиски можно поесть и в Гамбурге, верно? — Потом повернулся к Линдбергу.— Премного благодарен, комиссар!

— Будьте со мной на связи, Вебер! — с виду сурово буркнул комиссар, сам едва удерживаясь от смеха.

— Разумеется. Завтра я снова буду дома.

— А до завтра?

— Немного прокачусь.

— Куда?

Вебер немного поколебался, потом спокойно сказал:

— Хочу прогуляться в Швейцарию.

16.

Когда Вебер в сопровождении сотрудника швейцарской полиции карабкался крутой тропкой на гору Обер, на небе не было ни облачка. Зелень леса и белизна альпийских ледников прекрасно расслабляли издерганные нервы, солнце приятно пригревало.

Вебер не ведал ни минуты покоя с тех пор, как узнал из швейцарской газеты о трагической смерти у подножья горы Обер. Правда, другие события, вроде встречи с Анной Ковальской и убийства Ханке, отодвинули на второй план этот несчастный случай. Но когда в квартире Ханке он увидел на столе фотографию Ренаты Грюнер, воспоминания ожили снова. И он решил съездить туда еще раз.

Целый день ушел у него на то, чтобы добраться до Невшателя, куда он попал поздним вечером. Сняв номер в дешевой гостинице, он провел там ночь. И на следующее утро после плотного завтрака отправился в криминальную полицию. Там он встретил молодого симпатичного сотрудника, который вел дело об этом случае и охотно согласился показать Веберу место несчастья.

Только к обеду они закончили свое тяжкое восхождение. И теперь стояли на площадке над самым обрывом, перед ними скальная стена уходила отвесно в пропасть.

— Нет сомнений, что все произошло именно здесь,— сказал молодой полицейский.— Мы нашли ее точно под этой площадкой.

Вебер заглянул в пропасть. Неожиданно он почувствовал, что у него темнеет в глазах, невольно закрыл глаза и отступил на шаг.

Стоявший рядом полицейский внимательно пригляделся к нему и заметил:

— Кто туда упал, тому уже не поможешь.

По ту сторону пропасти тянулась горная гряда. Там, на головокружительной высоте, Вебер заметил козу, спокойно щипавшую траву. Справившись с дурнотой, которая накатила на него при взгляде в пропасть, он спросил:

— А кто пришел к выводу, что это не был ни несчастный случай, ни самоубийство?

— Я,— гордо сообщил молодой полицейский.— Вы знаете, как это бывает: ни с того ни с сего среди ночи я вдруг сообразил, что концы в этой истории не сходятся.

Вебер понимающе кивнул, и тот продолжил:

— Может, как и мой шеф, я тоже остановился бы на одной из этих версий, но в нашем районе почти ничего не случается, и когда произошла эта трагедия, я решил, что докопаюсь до правды.

— Вы, наверное, тут недавно?

— Первый год.

Вебер усмехнулся.

— А что в этой истории не сходится?

— Она держала руки в карманах плаща,— с таинственным видом сообщил полицейский и выжидательно взглянул на старшего коллегу.

— Ну и что? — спросил Вебер.

— Понимаете, так же реагировали поначалу и мы.— В голосе молодого человека прозвучала торжествующая нотка.— В тот день мы приехали сюда утром. Тело нашли альпинисты и позвонили нам. Выглядела она ужасно, можете мне поверить! Не знаю, осталась ли цела хоть одна косточка. А череп… Ужас, просто ужас. Мы провели обычную процедуру на месте. Самоубийство или несчастный случай — ничего другого на первый взгляд в голову не приходило. Мы обзвонили все пансионаты, но никто не исчезал. Значит, бедная туристка была здесь проездом и приехала, вероятно, из Франции. На это указывало происхождение одежды и белья.

— Так писали в газетах,— кивнул Вебер.

Полицейский кивнул.

— Мой шеф больше склонялся к версии самоубийства. Пару лет назад уже был подобный случай. Но, как я уже говорил, ночью я проснулся — и меня осенило. Среди ночи оделся и помчался в отдел. У дежурного глаза полезли на лоб, когда я потребовал ключи. А я просмотрел снимки — и точно: правая рука была засунута глубоко в карман.

Молодой сотрудник выжидательно уставился на Вебера, до которого понемногу начинало доходить.

— Ну, видите! — воскликнул сияющий полицейский.— Это же так просто. Вообразите себе — стоите так, как мы, над самой пропастью и держите руки в карманах. Если вы оступитесь, машинально выхватите руки из карманов и попытаетесь за что-нибудь ухватиться. Верно?

Вебер согласно кивнул.

Полицейский азартно продолжал:

— И если вы тут стоите, чтобы сознательно прыгнуть вниз, то есть совершить самоубийство, вы тоже не засунете руки в карманы. Вот если вас огреют сзади по голове, вы потеряете сознание и вас столкнут, тогда другое дело. Так рассуждал я в ту ночь, внезапно проснувшись. А когда потом просмотрел в отделе снимки и увидел руку жертвы в кармане плаща, понял окончательно: эту женщину убили.

— Один — ноль в вашу пользу,— с уважением заметил Вебер, дружелюбно глядя на молодого человека и в душе желая, чтобы эта жажда правды никогда его не покидала.

— И что дальше? — спросил он.

— Когда я на следующий день доложил шефу о своем открытии, он сделал кислую мину. Сказал, что моя версия — полная чушь. Видимо, так уж повелось, что первые годы человека никто не принимает всерьез.

Вебер кивнул.

— Да, мне это тоже знакомо.

— В конце концов ему не осталось ничего иного, как подать рапорт в криминальный отдел федеральной полиции. Тамошние господа приехали, наделали шума — мы якобы уведомили их слишком поздно — и уехали.

Вебер посмотрел на молодого человека, который насмешливо качал головой, и осторожно спросил:

— Полиция кантона не слишком высокого мнения о федеральных коллегах?

— Слишком уж они задирают нос,— подтвердил полицейский.— Большие ученые, по крайней мере, сами так считают. Например, с вами они вообще говорить бы не стали — чужих они на дух не переносят.

— Но все же мне придется с ними поговорить,— с усмешкой возразил Вебер,— даже если у них не будет на это охоты. Потом было что-то еще?

— Не имею понятия, дело у нас уже забрали. Знаю только, что тело переслали в институт судебной медицины в Берне. Заодно они взяли часть одежды, которую мы идентифицировали, и обручальное кольцо.

Швейцарец замолчал, и оба молча всматривались в пропасть, где не так давно разыгралась трагедия.

Наконец молодой человек, потянувшись, спросил:

— Извините за любопытство, но почему, собственно, вы интересуетесь этой историей?

Вебер поднял с земли небольшой, но увесистый обломок камня и задумчиво взвесил в руке.

— Ну, любопытство — вещь всегда полезная,— сказал он.— Почему я интересуюсь погибшей? Говоря в двух словах: я работаю над одним случаем, который привел меня сюда. Подозреваю, что совершено убийство молодой девушки. Примерно в то же время.

— Так это не была французская туристка? — спросил молодой полицейский. Лицо его затеплилось надеждой, что благодаря немецкому коллеге он сможет принять участие еще и в этом деле.

— Это не она,— с усмешкой возразил Вебер,— особа, о которой я говорю, вернулась живой и здоровой.

Погрузившись в размышления, оба уставились на камень в руке Вебера — детектив задумчиво, молодой полицейский — слегка обеспокоенно, побаиваясь, что Вебер выпустит камень из рук. А тут даже куда меньшие камни порой вызывали лавины.

— А вы уверены, что она действительно вернулась живая и здоровая? — спросил швейцарец, не желавший так сразу расставаться с надеждой.

Вебер кивнул.

— Абсолютно, я видел ее собственными глазами.

Он осторожно положил камень на прежнее место. Потом они спустились вниз тем же путем и молча вернулись в машине Вебера в Невшатель. Дорогой каждый был погружен в собственные мысли.

Поездка в Швейцарию, по мнению Вебера, все-таки окупилась, хотя вопреки первоначальным планам он вернулся домой на день позже. Он пока не знал, кем была девушка, убитая на горе Обер, но убедился, что это не был ни несчастный случай, ни самоубийство, как сообщали газеты. Ее убили. И он надеялся, что узнает подробности о погибшей в криминальной полиции кантона в Берне, куда отправился на следующий день.

— А федеральная полиция забрала снимки трупа и места происшествия? — спросил Вебер спутника, когда они подъезжали к Невшателю.

Тот покосился на Вебера с хитрой ухмылкой.

— Все, кроме одного, который я оставил, так сказать, на память. В конце концов это я заметил руку в кармане.

Вебер в душе поздравил себя, что встретил парня.

— Можно мне взглянуть?

Полицейский кивнул.

— Фото у меня дома. Заедем?

Они ехали крутыми переулками, где можно было продвигаться только в темпе пешехода, и в конце концов затормозили у старого дома, который грозил рухнуть в любую минуту. Снаружи его расписанная цветными розетками побелка выглядела даже весело, но жить в нем вряд ли доставляло удовольствие, как казалось Веберу.

Наверх вела скрипучая лестница. Хозяин открыл дверь и пропустил Вебера вперед.

Всю обстановку составляли шкаф, комод, кровать, стол и кресло. Над постелью на стене висело распятие. Вебер огляделся. Если не считать креста, обстановка была примерно такая же, как и у него самого, когда он был ассистентом криминальной полиции. Впрочем, Вебер должен был признать, что он до сих пор дальше особо не продвинулся.

Он осторожно сел в кресло у окна.

— Сварить кофе? — спросил швейцарский коллега.

Вебер покачал головой.

— Спасибо, но я хотел бы поскорее уехать. Мне сегодня же нужно быть в Берне. Чтобы с утра попасть к вашим коллегам.

Полицейский недоверчиво покосился на Вебера, потом покопался в стопке бумаг. И вдруг остановился.

— Вы говорили, что девушка, за которой вы следили, вернулась живой и здоровой. Почему же вы так интересуетесь убитой на горе Обер?

Вебер пожал плечами. В самом деле, почему? Он-то знал, но молодому человеку объяснять пришлось бы не меньше получаса. А времени на это не было, так что он пожал плечами, и его новому приятелю пришлось этим удовольствоваться.

И вот Вебер уже держал в руке фотографию погибшей, лежащей между обломками скал. С немалым усилием он заставил себя взглянуть на расколотый череп. Погибшая могла с одинаковым успехом быть Анной, Ренатой Грюнер или любой фройляйн X, короче, кем угодно. Никаких зацепок. Действительно, правая рука убитой была засунута в карман нейлонового плаща. Действительно, странно, что во время падения по скалам рука так и осталась в кармане.

И вдруг перед глазами Вебера встала живая картина. Он увидел Анну Ковальскую, идущую в его сторону по коридору гостиницы. В руке она держала сумочку и плед. И на ней был нейлоновый плащ, точно как на убитой со снимка. Тут Вебер придержал полет своих мыслей. В нашу эпоху всеобщей унификации рискованно опознавать кого-то по одежде. В этом сезоне была мода на нейлоновые плащи, и каждая вторая женщина на улице носила его.

Вебер вернул фотографию, заметив:

— Не слишком привлекательное зрелище.

Потом поднялся и некоторое время в нерешительности постоял посреди комнаты. Молодой полицейский смотрел на него широко открытыми глазами, явно ожидая каких-то разъяснений.

— Спасибо за помощь,— вежливо поблагодарил Вебер,— вы очень любезны.

Парень кивнул, как показалось Веберу, явно разочарованно. Потом подошел к двери и открыл ее перед гостем. Вебер спустился по скрипучим ступеням, медленно и осторожно, опасаясь споткнуться. Оказавшись наконец внизу, он перевел дух и сел в машину.

17.

Невшатель давно остался позади, он ехал по широкой асфальтированной магистрали в сторону Берна и раздумывал, что завтра говорить чиновнику в криминальном отделе федеральной полиции. Этих ребят голыми руками не возьмешь, но что бы им сказать? Он не мог упомянуть ни Анну, ни свое первое путешествие в Невшатель. Если в деле о смерти на горе Обер они все еще блуждают впотьмах и действительно хотят расследовать этот случай, то начнут поиски в Германии. И наткнутся на Витте и живую Анну Ковальскую. Если назовут Вебера, который дал им наводку, то ему не миновать иска со стороны Витте, который теперь вне подозрений. А Витте может устроить так, что на этом с ним будет покончено.

Добравшись до окраин Берна, когда уже смеркалось, Вебер все еще не придумал конкретный план. Он притормозил перед заведением, хозяин которого извещал на выцветшем деревянном щите, что с радостью принимает гостей на ночь. Судя по фасаду дома, здешние тарифы как раз соответствовали содержимому его кошелька.

Кое-как перекусив, он сразу отправился наверх в унылую каморку. Перина, под которую Вебер скользнул, оказалась толстой и тяжелой. Он долго ворочался с боку на бок, не в состоянии уснуть, а когда наконец сон сморил его, всплыли образы всех женщин сразу: хрупкой и беззащитной Анны, которая ему нравилась, Ренаты Грюнер с ее холодными и жесткими глазами, которую он не переносил, и, наконец, Виктории, отношение к которой было весьма неопределенным.

Вырвало его из сна раннее пение петухов по соседству. Откинув тяжелую перину, он поднялся. Умывание над фарфоровым умывальником в цветочек не слишком освежило, и Вебер даже не стал завтракать, лишь бы поскорее уехать.

Добравшись до центра города, он поставил машину неподалеку от вокзала. Еще не было семи, слишком рано тащиться в полицию. Так что он сидел в зале ожидания, ел скромный завтрак, состоявший из свежих булочек, яичницы с ветчиной и чашки кофе, и пытался отогнать мысли о предстоящих разговорах.

Ровно в девять он уже стоял перед зданием швейцарского федерального управления полиции, чтобы нанести первый визит коллегам из криминального отдела.

Миновав выкрашенный светлой краской коридор, Вебер постучал в дверь, на которую любезно указал дежурный. Так, приемная! Он шагнул к перегородке, за которой восседала женщина лет тридцати с гладко зачесанными волосами, в костюме строгого покроя и широконосых туристских ботинках на толстой подошве и низком каблуке.

Решительным тоном она спросила, что ему угодно.

Протянув ей паспорт и лицензию детектива, он довольно бессвязно силился изложить свою просьбу.

«Господи, ну почему мне всегда попадаются такие бабищи!» — с отчаянием подумал Вебер.

Женщина сделала какие-то пометки, окинула Вебера равнодушным взором и исчезла с бумагами в соседней комнате. Ровно через полчаса — Вебер следил за электрическими часами над дверью — она вернулась, попросила немного подождать и вновь заняла место за столом. С такой особой можно было обмениваться исключительно суровыми мужскими взглядами. Вебер предпочел пялиться в окно и похрустывать пальцами.

Часы показывали ровно десять, когда на столе амазонки наконец задребезжал звонок. Чиновница поднялась и промаршировала в соседнюю комнату, тут же вернулась и придержала дверь перед Вебером. Потом бесшумно закрыла ее за его спиной.

Под широким окном стоял большой письменный стол. Сидевший за ним чиновник буквально на сантиметр оторвал от кресла зад, демонстрируя, что когда-то получил подобающее воспитание. Потом показал на жесткий стул перед столом.

— Герр Вебер? Значит, вы прибыли по делу погибшей на горе Обер? И хотите дать показания? Курите?

Вебер сел и потянулся к портсигару, который чиновник протянул через стол.

— Я не собираюсь давать показаний,— возразил он,— вы ошиблись.

Чиновник пожал плечами.

— Нет? Тогда зачем вы пришли?

— О погибшей на горе Обер я прочитал в вашей прессе. А я, как бы это сказать, коллекционер таких случаев.— Вебер усмехнулся.— Пишу на эти темы.

Пораженный чиновник взглянул на гостя, потом взял в руки лицензию детектива и обстоятельно ее рассмотрел.

— Вы пишете, герр Вебер? Я полагал, вы детектив, частный детектив.

— Ах, Боже мой, лицензию я предъявил только для того, чтобы вы меня вообще приняли. Моя принадлежность к этой профессии немногого стоит, это без труда подтвердит налоговая инспекция.— Вебер вздохнул, причем вовсе не притворно.

Чиновник, казалось, был тронут.

— Понимаю, времена нелегкие. Так вы пишете, герр Вебер! О самоубийствах… Для какого журнала, смею я узнать?

— Я пишу книгу.

— Ах так… Очень интересно. Криминальный роман?

— Скорее, документальную повесть.

— Очень интересно! Приоткрываете социальные кулисы? Стрессы нашей эпохи, побег от общества, самоубийства. Насколько я понимаю, вещь весьма философская…

Вебер внимательно разглядывал своего визави. Издевается, что ли? Нет, не похоже, если судить по его лицу. От того так и пышет уважением к писательскому труду.

— Ну, так научно я не стал бы это трактовать,— смущенно отмахнулся Вебер.— Я пишу о самоубийствах и, разумеется, пытаюсь приоткрыть их причины и закулисную подоплеку.

Чиновник понимающе кивнул.

— Какая жалость, что тут я ничем не смогу вам помочь! В случае погибшей с горы Обер речь не идет о самоубийстве.

— Нет?

— Нет, герр Вебер, и вы прекрасно это знаете.

Голос чиновника поднялся на одну октаву, но взгляд, устремленный на Вебера, все еще оставался дружелюбным и понимающим.

Лицо Вебера превратилось в один большой вопросительный знак.

— Видите ли, герр Вебер,— с наслаждением продолжал хозяин кабинета,— самоубийствами у нас занимается полиция кантонов, как и обычными убийствами, если так можно выразиться. Но тут речь идет о случае исключительно сложном, об убийстве иностранной гражданки…

— Верно,— вмешался Вебер,— женщина была из Франции. По крайней мере, так пишут в ваших газетах.

Чиновник кивнул.

— Вот поэтому дело передали нам. И вы, герр Вебер, прекрасно знали с самого начала, что тут речь идет не о самоубийстве, а о преступлении. Иначе разговаривали бы с полицией кантона в Невшателе, а не с нами.

— Я не настолько хорошо ориентируюсь в швейцарских порядках,— возразил Вебер.

Чиновник покачал головой.

— Не морочьте мне голову, герр Вебер. Вы производите впечатление интеллигентного человека и,— он ткнул в лицензию Вебера,— когда-то были одним из нас.

Отодвинув лицензию, он с усмешкой взглянул на гостя.

Вебер тоже ответил улыбкой, его даже забавляло, как быстро лопнул его блеф. Потом взял новую сигарету, и любезный хозяин дал ему прикурить.

— Не хотите сказать, какова все-таки истинная причина вашего интереса к убийству француженки? — спросил швейцарец.

Вебер ответил не сразу. Прежде он хотел еще кое-что узнать.

— Погибшую все-таки удалось опознать?

Чиновник покачал головой.

— Но вы уверены, что речь идет о француженке?

— Что в нашем деле означает слово «уверен», если логичных доводов недостает? Вы же прекрасно знаете, герр Вебер. Но во всяком случае можно с большой долей вероятности принять такую версию.

— По отдельным частям одежды?

Чиновник усмехнулся.

— И по ним тоже. Конечно, французские товары расходятся по многим странам. И с этой точки зрения в нашем случае с тем же успехом можно было утверждать, что речь идет о немке — хотя бы потому, что вы сидите передо мной. Например, нейлоновый плащ на ней был не французский, а итальянский. Однако такие именно импортирует французский торговый концерн и продает в Париже. Белье погибшей тоже все французского происхождения: от комбинации и трусиков до бюстгальтера и пояса — все произведено и продано во Франции. Мы проверили. Все это вместе взятое склоняет нас к выводу, что в данном случае речь идет о француженке.

Вебер рассматривал глянцевую поверхность стола.

— А не могло все это быть сделано умышленно?

— Чтобы произвести впечатление, что следы ведут во Францию? Могло. Но есть и другие доводы.

— Какие же?

Чиновник покачал головой.

— Нет, по крайней мере до тех пор, пока вы мне не объясните истинные причины своего визита.

— Значит, вы организовали детальное обследование трупа в институте судебной медицины,— бесцеремонно продолжал расспросы Вебер.— И что при этом обнаружили?

Чиновник внимательно присмотрелся к Веберу, потом протянул руку.

— Покажите мне, пожалуйста, свой паспорт, герр Вебер? — Он все еще оставался предельно вежлив.

Удивленный Вебер полез в карман и положил документ на стол. Чиновник взял в руки паспорт и с интересом его пролистал.

Вебер усмехнулся.

— Теперь, к сожалению, уже не нужна въездная виза во Францию.

— Почему «к сожалению», герр Вебер? Эти послабления в паспортных правилах еще на шаг нас отдаляют от средневековья.

— Я говорю «к сожалению» потому, что теперь вы не в состоянии определить, сколько раз в месяц я бываю в Париже.

— Герр Вебер, чтобы между нами не было неясностей: я не связываю это убийство напрямую с вашей особой. Но догадываюсь, что вы хотите разузнать о погибшей на горе Обер особе в связи с каким-то делом, которым вы занимаетесь. Я бы очень хотел услышать от вас несколько слов о его сути. Я мог бы даже задержать вас, но не дольше, чем на двадцать четыре часа. У меня есть такое право. Так что лучше оставим это! — Нажав кнопку звонка на столе, он вежливо и любезно продолжал: — Я даже не хочу напоминать о моральной обязанности содействовать раскрытию преступления. Знаю по опыту, что для ваших коллег это просто пустые слова.

Умолкнув, он взглянул на Вебера, чтобы убедиться, как была воспринята эта реплика.

Вебер погасил сигарету, но ничего не ответил.

Дверь в кабинет распахнулась.

— Есть у вас данные и адрес герра Вебера? — спросил чиновник секретаршу, стоявшую на пороге.

— Все зафиксировано,— был ответ.

— Прекрасно, герр Вебер, если у нас возникнут еще какие-то вопросы, связанные с расследованием, мы к вам обратимся. До свидания!

На этот раз чиновник приподнял зад на пару сантиметров, чтобы подчеркнуть: разговор окончен. Это было вежливое предложение выйти вон, хотя, Вебер это признал, выдержанное в лучшем стиле.

Пришлось встать.

— До свидания,— произнес он изысканно вежливым тоном и даже согнулся в поклоне. Потом прошел мимо воинственной дамы, которая снова придержала ему двери.

Шагая белоснежными коридорами, он улыбался, вспоминая любезного чиновника, с которым только что беседовал. Того отличала рассудительность в сочетании с известной долей фантазии, а именно это Веберу особенно нравилось. Ладно, столь исключительно интеллигентный сотрудник швейцарской федеральной полиции как-нибудь сумеет справиться с загадкой незнакомки с горы Обер, по крайней мере на свой манер. Можно быть спокойным: он делал это за столом, и ни к чему ему была такая мелкая рыбешка, как захудалый частный детектив.

Вебер все еще улыбался, пока садился в машину, заводил мотор и прибавлял газ. Потом он представил, какой была бы реакция Виктории, узнай она о нотацию, которую прочел ему чиновник. Наверняка лопнула бы от смеха.

18.

Так и случилось. Виктория смеялась до икоты, когда на следующее утро он во всех подробностях пересказывал разговор с чиновником криминальной полиции.

Вебер завтракал и куском хлеба вытирал с тарелки остатки яичницы.

— Вам кажется это очень смешным,— буркнул он.

— Мне просто забавно, что вам не удалось пробить головой стену. Тоже мне герой! — Виктория просмотрела счета, брошенные на столе, и удивилась.— Вы потратили в Швейцарии только тридцать франков?

Вебер вспомнил умывальник в цветочек и тяжелую перину в бернской ночлежке.

— Информация, которую я там добыл, большего не стоит.— Закурив, он выпустил дым в сторону Виктории.— А теперь начнем с другого конца: как было вчера, в университете?

— Полный провал,— сердито буркнула она.

— Как это? Молодой человек не появился?

— Он-то появился, а вот фройляйн Грюнер — нет.

— Ага…

— То есть она пришла к началу лекций, была там с полчаса, а потом незаметно улетучилась. Молодой человек был ужасно расстроен, что не может ничем мне помочь. Кроме того, вчера вечером комиссар Линдберг звонил целых пять раз.

— Чего хотел?

— Не сказал, но последний раз едва не рычал. Так что будьте готовы ко всему.

Вебер ничего не ответил.

— Хватит разыгрывать немого,— холодно бросила Виктория.— Когда вы звонили из Франкфурта, то были в куда лучшем настроении, мой милый! Говорили, что нашли ключ к этой идиотской истории. Ну так давайте, покажите свой золотой ключик! — И она решительно поправила очки, которые в азарте едва не смахнула с носа.

Вебер немного подумал, потом полез в карман пиджака, достал помаду, обнаруженную в кухонном шкафчике у Ханке, и швырнул ее на стол.

— Что это? — спросила Виктория.

— Помада фройляйн Грюнер. Я уже говорил, что все ее вещи из квартиры забрали, и поэтому помада — улика безусловно редкая и драгоценная. Я нашел ее в кухонном шкафчике Ханке среди всякого хлама.

Виктория сняла колпачок и выкрутила столбик помады оранжевого цвета. Провела легкую черту на запястье, потом растерла.

— Французская!

— Гм…

Виктория принюхалась к запястью, не сводя глаз с Вебера. Потом сказала:

— Только не стройте никаких ложных надежд. «Коти» — марка с мировой известностью. Помада этой фирмы продается по всему континенту, да и в заморских краях тоже. Ею пользуется каждая уважающая себя женщина.

Вебер кивнул, вспомнив разговор с полицейским чиновником в Берне, который уже рассуждал о том, какие сложные торговые связи раскрутились в рамках европейского Общего рынка.

— Почему вы уверены, что помада принадлежит фройляйн Грюнер? — продолжала расспросы Виктория.

— А кому же еще?

— Почему не случайной гостье, которая ее забыла?

— Кошечке на одну ночь?

— Почему нет? Все мужчины одинаковы.

— Бывают исключения, Виктория,— солидно возразил он.— Например, я.

Она хмыкнула.

— Или Ханке. Он был не из тех, кто тащит в квартиру всякую дешевку. А даже если бы и так, для чего этой девушке оставлять помаду в самом дальнем углу кухонного шкафчика? Помада не может принадлежать и его предыдущей подружке, из периода до фройляйн Грюнер. Они жили вместе уже три года. За это время в шкафу не раз прибирали.

— Пусть она принадлежала фройляйн Грюнер, не спорю, но что тут особенного?

Вебер не ответил, глядя на помаду, которую Виктория все еще держала в руке.

— И это тот самый ключ, о котором вы упоминали по телефону?

Вебер сделал неопределенный жест.

— Скорее, микроскопический ключик, не так ли? Вдобавок висящий на тоненькой шелковой ниточке.

Вебер упорно молчал.

— А может, вы просто решили надо мной подшутить?

Вебер не успел ответить, потому что в тот же миг задребезжал звонок у входной двери. Он встал, забрал помаду и спрятал в карман. Потом многозначительно подмигнул и пошел к двери.

На лестничной клетке ждал комиссар Линдберг, багровый от натуги, в шляпе, сбитой назад с потного лба.

— Пятый этаж без лифта! — прохрипел он.— Как же ваши клиенты?

Он стоял, прислонившись к косяку, левой рукой опираясь на зонтик. Вид его вызывал искреннюю жалость.

Вебер вышел на лестничную клетку и огляделся вокруг, но не обнаружил ни следа верной тени Линдберга, ассистента Шнабеля.

— Как это — вы и без охраны? — спросил он.— Или ваши люди стерегут внизу?

— У моих людей есть чем заняться, кроме как наносить визиты грошовым детективам,— просопел Линдберг.

— Ну-ну, герр комиссар, не нужно недооценивать собственных подвигов,— возразил Вебер.— Просто слышать этого не могу. Так что если вы уже перевели дух, прошу, входите!

Линдберг еще раз глотнул воздух, засопел, потом оторвался от косяка, отодвинул Вебера и через крохотный коридорчик прошел в комнату, где со вздохом облегчения шлепнулся в кресло. Кивнул Виктории, которая все еще сидела за столом, и без особого интереса огляделся.

— Так это ваше бюро?

— Пока — да,— с достоинством ответил Вебер.— Сейчас мы строим небоскреб: сто восемьдесят служебных помещений и лифт на крышу. Там я буду проводить совещания под негромкую музыку и с прохладительными напитками.

— Очень мило!

— Еще бы!

Комиссар Линдберг продолжал озираться, его явно интересовало, как устроился его бывший ассистент. Медленно пробежав глазами по книжным полкам и рисункам, приколотым к стене обычными кнопками, на миг остановил взгляд на репродукции Бернара Бюффе, даже слегка склонил голову и прищурил глаза. Но все маневры не помогли понять, в чем суть этого произведения искусства, и он, вздохнув, отвернулся.

Сняв шляпу, положил ее на стол, медленно стащил перчатки и бросил в шляпу. Потом сплел пальцы на рукоятке зонтика, явно готовясь к долгой беседе. Все это время он с непроницаемым лицом молча смотрел на Вебера.

Виктория поглядывала то на одного, то на другого, потом закурила и с любопытством стала ждать, что же будет.

Потом комиссар произнес тихо и даже не враждебно:

— Ну вы и сукин сын, Вебер!

— Осторожнее, комиссар. Виктория каждый вечер ложится спать с уголовным кодексом и знает его наизусть.

— Только не заикайтесь здесь про уголовный кодекс, бесстыжая вы морда.

Вебер повернулся к Виктории и спокойно спросил:

— Чего еще нам недостает, чтобы предъявить обвинение в оскорблении личности?

Линдберг нацелился в Викторию зонтиком.

— Разве он не посылал вас в университет? — И прежде чем Виктория успела ответить, загремел: — Не возражайте! Я говорил с деканом: вы там расспрашивали про фройляйн Грюнер.

— А разве это запрещено? — сладчайшим голоском спросила Виктория.

Теперь комиссар нацелил зонтик в Вебера.

— Значит, вы знали, что Грюнер записалась в здешний университет. Знали уже тогда, когда был убит Ханке, потому что в тот же день ваша секретарша — или каковы там еще ее функции — явилась в университет. А мне вы почему ничего не сказали, когда я спрашивал о фройляйн Грюнер? Надеюсь, вам известно, что вы нарушили закон? Ведь речь идет об убийстве!

— Когда обнаружили тело Ханке, еще не было точно известно, что он убит.

— Увертки,— буркнул Линдберг.— Фактически мы знали. Вы сами на это намекали.

— Но вы и без меня узнали, что Грюнер теперь учится в Гамбурге.

— Узнали на день позже, чем нужно. Ваша Грюнер ходит на лекции нерегулярно. Вот и вчера заглянула совсем ненадолго.

— Знаю,— кивнул Вебер,— пришла к началу занятий, чтобы получить отметку в журнале, но посреди лекции незаметно улетучилась.

— Откуда вам и это известно? — спросил пораженный Линдберг.

— Фройляйн Зоммерфельд договорилась о встрече после занятий с одним студентом, который должен был познакомить ее с фройляйн Грюнер.

Линдберг взорвался.

— Гром и молния! Когда вы наконец поймете, Вебер, что ваше агентство в состоянии максимум нянчить детишек! Вы как последний дурак лезете в криминальное дело и только пугаете людей. Наверняка этот студент предупредил фройляйн Грюнер. Позавчера мы еще не имели понятия, что Грюнер учится здесь, в противном случае давно бы ее изловили. Вчера мы поручили приглядывать за университетом, но она не появилась. Сегодня, как меня уведомили, девица снова не пришла. В квартире в Бармбеке, где она прописана, тоже не ночевала. На факультете нет на нее никаких документов, она только записалась, формуляр не заполнен, короче, никаких зацепок. Что вы на это скажете?

Вебер пожал плечами.

— Семестр только начался! — Он казался беззаботным, как новорожденный младенец.— Кроме того, вы можете запросить формуляр из Франкфурта, где она училась прежде.

— А мы чем занимаемся, мудрец вы хренов? И что будет, когда мы эти материалы получим? Наверное, вам захотелось бы на них взглянуть?

— Не сказал бы.

— Могу вообразить, мой дорогой, но сразу предупреждаю: теперь вам будет не до шуток.

Вебер огорченно развел руками и усмехнулся.

— Возможно, вам уже известно, что пару дней назад, в квартире Ханке, я уже предвидел махинации фройляйн Грюнер, так же как и вы.

— С Ханке мы тоже вперед не продвигаемся,— поспешно продолжал комиссар.— Разумеется, итальяшки из забегаловки в Альтоне ничего ни о чем не знают, а по Германии раскатывает чертова прорва «фиатов». Но все равно мы этим занимаемся. Хотя, честно говоря, только вы, Вебер, можете нам помочь, а если этого не сделаете, я вам голову оторву. «Фиат» несколько дней таскался за Ханке, чтобы нагнать на него страху. Не думаю, что его собирались убрать, по крайней мере пока он не связался с вами. Но когда Ханке начал с вами разговаривать, они, вероятно, решили, что он может сообщить что-то небезопасное. И, если вернуться к существу дела, встает вопрос: над какими именно делами или над каким еще делом работаете вы сейчас? Быть может, тут зарыт ключ к решению загадки.

— Не вижу никакой связи,— после недолгого размышления возразил Вебер.

— Послушайте, Вебер, я предлагаю последний раз.— Линдберг пока старался сдерживаться, но Вебер, глядя на его нервно подергивавшиеся руки, ощущал нараставшее возбуждение комиссара.— Не знаю, правда, почему я все это делаю; почему не посажу вас за решетку за лжесвидетельство по делу фройляйн Грюнер. Наверное, я совсем сдурел. И все равно, вот мое предложение: вы мне рассказываете о том, чем занимаетесь, а я забуду про историю с фройляйн Грюнер.

Вебер закусил губу и не ответил.

В комнате стояла мертвая тишина. Потом Линдберг заговорил таким любезным тоном, что даже Вебер ощутил: дело серьезное.

— Если вы сейчас же не выложите все карты на стол, я заберу вас с собой! У меня в кармане пара наручников, вы меня хорошо знаете. Я вас заберу, и насрать мне на то, что подумают ваши соседи.

На секунду их взоры скрестились. Оба умели быть неуступчивыми, слишком хорошо друг друга знали, но в этом случае у Линдберга на руках козырей было больше. Так что Вебер повернулся к Виктории и буркнул:

— Выкладывайте!

Потом подошел к полкам, взял книгу и сел с ней в кресло возле кровати, словно не хотел иметь ничего общего со всей этой историей.

Виктория принялась рассказывать, осторожно взвешивая каждое слово и прекрасно владея собой.

— Одно предприятие поручило нам наблюдение за некоей особой, работающей в конкурирующей фирме. Эта особа завела роман с сыном шефа и ждала от него ребенка. Опасались покушения на ее жизнь.

Комиссар Линдберг, терпеливо жуя окурок сигары, спросил:

— Ну и что дальше!

— Парочка отправилась в Швейцарию.

Виктория умолкла и покосилась на Вебера, который, казалось, полностью погрузился в чтение.

— Ну и что? — нажимал Линдберг.— Черт возьми, что мне, тянуть вас за язык? Ее прикончили в Швейцарии, или как?

— Вовсе нет,— возразила Виктория.— Через пару дней оба вернулись живые и здоровые.

— Ну, мне сразу полегчало.— Линдберг вздохнул, трудно было не уловить иронии в его голосе.

— И как раз тогда случилось нечто необычное,— продолжала Виктория.— В то же самое время в тридцати километрах от места, где мы наблюдали за этой парочкой, погибла молодая женщина, которую до сих пор не смогли опознать. Сорвалась с трехсот метров на скалы и камни. Местная пресса полагает, что это несчастный случай.

Комиссар повернулся в сторону Вебера, но тот не поднимал глаз от книги.

— Герр Вебер еще раз поехал в Швейцарию,— продолжала Виктория,— побеседовал с полицией кантона. За это время версия несчастного случая отпала. Дело передали федеральной криминальной полиции. Герр Вебер отправился и туда, но там словно воды в рот набрали.

— Почему это?

— Герр Вебер не хотел понять, что любопытство — весьма распространенный порок. Он не был склонен удовлетворить любопытство швейцарских стражей порядка, но и сам ничего не узнал.

Линдберг бросил через плечо в сторону Вебера:

— Как получилось, что этим делом занимается федеральная полиция?

— Речь идет об убийстве иностранки, француженки… Во всяком случае, так полагают в Берне.

— И тело до сих пор не опознали?

— Как мне сказали, нет,— буркнул Вебер.

После недолгой паузы комиссар Линдберг спросил;

— Кто тот предприниматель, для которого вы ведете расследование?

Он выжидающе уставился на Викторию, но она с сожалением покачала головой и показала на Вебера.

Комиссар задрал голову и уставился в потолок. Потом очень тихо спросил:

— Ну? — Его голос звучал зловеще.

Наконец Вебер, не поднимая глаз от книжки, буркнул:

— Если я всю информацию стану передавать полиции, можно сразу бросать свое дело.

— Вебер, клянусь, завтра же у вас отнимут лицензию, если вы не будете со мной сотрудничать.

Вебер молчал.

А Линдберг все не унимался.

— Вебер, вы не можете утверждать, что когда-нибудь я был неприязненно к вам настроен.— Комиссар говорил все громче, хотя пока еще ласково.— Отнесите это на счет моей глупой сентиментальности, но прошу не перетягивать струны. Я никогда не относился к вам нелояльно, зато вы только этим и занимаетесь. За последние дни — не меньше двух случаев: сокрытие улик по делу Грюнер — раз, взлом квартиры Ханке — два. Франкфуртские ребята сделали бы из вас паштет, не заступись я за вас. Теперь я прошу о небольшой услуге, и что же? Таинственные мины, туманные намеки… Отвратительно! Когда вы наконец поймете, Вебер, что вы со своей самодеятельной напарницей не имеете никаких шансов по сравнению с прекрасно оснащенным полицейским аппаратом. Так что обменяемся нашей информацией, и это обоим пойдет на пользу.— Он запнулся и чихнул, после чего миролюбиво закончил: — Ну, дружище, так что это за девушка?

Вебер взглянул на него поверх книги. Опасность миновала — комиссар стал слишком разговорчивым. Странно, но Линдберг, черт знает почему, не в силах был злиться на Вебера всерьез. Даже в таких напряженных случаях каждый раз все кончалось болтовней и упреками, и уже потому комиссар оказывался на слабейшей позиции. Так было и на этот раз.

Вебер захлопнул книжку и любезнейшим тоном спросил:

— О какой, собственно, девушке вы говорите?

Линдберг даже задохнулся.

— Как это?

Вебер поставил книгу на полку, подошел к столу и присел на край.

— Потому что есть две разные девушки: во-первых — Рената Грюнер, которая не могла погибнуть в Швейцарии, потому что еще вчера была на лекции. А девушка, за которой мы наблюдали, тоже не могла там погибнуть, потому что мы ее видели живой и здоровой. Так что возникает вопрос…

Вебер не стал пояснять, какой вопрос имеет в виду, и спокойно закурил.

Комиссар Линдберг засопел.

— Вы не хотите меня понять, Вебер, или вы и в самом деле идиот? Ханке убили, стоило ему попросить вас о помощи. Это и есть звено, соединяющее его с вами и с людьми, на которых вы работаете. Вот почему я хочу знать, за какой девушкой вы следили в Швейцарии.

Вебер покачал головой.

— Все эти утверждения не выдерживают никакой критики, так что придется вам ваши чудные маленькие наручники оставить в кармане. И вы сами прекрасно это знаете. Ведь не даром вы так разглагольствуете!

Комиссар Линдберг вывалился из кресла. Лицо его побагровело. Выпрямившись во вест рост, он навис над Вебером.

Тот смотрел на бывшего шефа спокойно, но не без симпатии. Внимательно наблюдал, как на шее комиссара набрякли вены. Вебер знал, что кровь в нем бурлит.

Линдберг поднял зонтик. Вебер на минуту испугался, что комиссар его ударит. Оба, старый и молодой, глубоко заглянули друг другу в глаза.

Некоторое время ничего не происходило, они только смотрели. Потом комиссар с яростью швырнул на пол зонтик, который — Вебер хорошо это знал — очень любил, заметался по комнате, так что пол задрожал.

— Нет, с ума сойти можно! — прорычал он.

— Но только, пожалуйста, у себя дома,— отозвалась Виктория.— Одного ненормального тут с меня вполне хватит.

Комиссар Линдберг ничего не ответил. Схватил полупустую бутылку коньяку, которая стояла на маленьком столике, налил себе полный бокал и осушил его залпом.

Вебер усмехнулся.

— Комиссар, у меня для вас есть идея получше. Разузнайте в Швейцарии, кто та погибшая. Возможно, ее все-таки сумели опознать, и вам это что-нибудь подскажет. Потом мы обменяемся нашей информацией.

Линдберг со стуком поставил бокал. Не желая глядеть на Вебера, он вернулся в кресло, потянулся за перчатками. Кровь отхлынула от лица, дыхание успокоилось.

— Вебер просто упрям, как баран,— заметила Виктория, которой стало жаль комиссара, и добавила: — К тому же даже слепой заметил бы, что он втюрился в девчонку по уши.— При этих словах на ее лице отразилось странное чувство, что-то среднее между пониманием и ревностью.

Вебер обернулся.

— В которую? — с усмешкой спросил он, хотя прекрасно знал, что ответа от Виктории нечего ждать.

Комиссар Линдберг рявкнул, как взбешенный бульдог:

— Кто эта девушка?

И вновь не получив ответа, взбешенно сопя, выскочил из комнаты, хлопнув дверью так, что даже стекла задрожали.

19.

Оказавшись в предместье Гамбурга, Вебер отправился не на участок Ковальского, а сразу на канал. Ему повезло. Взглянув с обрыва вниз, он убедился, что старик сидит на прежнем месте.

В тот день Ковальский ловил на три удочки: две воткнул на берегу возле себя, забросив их подальше, на самую середину канала, третью держал в руках.

День был погожим и теплым. Солнце сияло, на небе ни облачка, но страшная жара последних дней уже спадала. Когда Вебер шагал в сторону канала, в высокой по колено траве заливались кузнечики. Внизу он присел в паре шагов от старика.

Тишина. Он почувствовал, как по телу разлились благодушие и покой, и даже подумал, не купить ли ему удочки.

Так они долго сидели рядом, пока Ковальский не прервал молчание. Не отрывая взгляда от реки, он спросил:

— Что вам тут нужно?

— Добрый день, герр Ковальский,— смутился Вебер, которому показалось, что старик его не заметил. Но тот явно узнал его с первого взгляда.— Я пришел извиниться. С вашей дочерью я уже говорил и тоже покаялся. В самом деле, поверьте мне, вся эта история меня очень огорчила. Когда мы с коллегой последний раз тут с вами беседовали, мы были всерьез обеспокоены судьбой Анны. И все потому, что несколько раз пытались с ней поговорить, но нам не позволили.

Исчерпав весь запас красноречия, Вебер смолк. Возможно, столь долгое предисловие было просто ни к чему. Чтобы избавиться от горького привкуса на языке, он достал сигарету, закурил и пару раз глубоко затянулся.

Старик отвел взгляд от удочки и взглянул на Вебера. В глазах его не было ни укора, ни горечи.

— Я на вас не сержусь, герр Вебер, можете себя не терзать. Я давно изучаю людей и в них разбираюсь, а потому знаю, что вы действовали с лучшими намерениями. Просто вас неверно информировали.

Вебер кивнул.

— А с меня достаточно слова Анны. Она утверждает, что у нее с Витте-младшим ничего не было.

Он выжидательно покосился на Вебера. Но тот не издал ни звука. И Ковальский вновь стал наблюдать за прыгавшим на мелкой ряби поплавком.

Потом Вебер придвинулся ближе к Ковальскому и предложил ему сигареты. Старик покосился на пачку и покачал головой.

— Спасибо, но для меня они слишком слабые.— Он полез в карман и достал пачку покрепче.— К черному табаку я привык еще в плену.

— Вы были в плену во Франции?

— В Бретани, не слишком долго, но достаточно, чтобы привыкнуть к их табаку. После войны был только резаный табак, настоящая солома, а эти сигареты очень крепкие, с непривычки может плохо стать. Да, я был рад, когда они появились в продаже.

Вебер дал старику огня, потом они долго курили молча. Наконец Вебер спросил:

— Вы Анне полностью доверяете, верно?

— А кому же еще мне доверять? — просто ответил Ковальский.— Я же воспитывал ее сам с колыбели. Сам стирал пеленки, сам…

Хотя Вебер очень хотел узнать подробнее о жене Ковальского, расспрашивать напрямую не стоило, и потому он перебил старика:

— Так что всегда сами отвечали за дочь, верно?

— Да, но это было совсем не просто! — очень серьезно ответил старик.— Например, когда в пять лет она заболела корью. Представляете, что это такое? Целые дни я сидел у ее постели, не спал, не ел. Продал обручальное кольцо, чтобы купить лекарство для уколов. На «черном рынке», вы понимаете?

Вебер промолчал, опасаясь потревожить старые раны, но все-таки спросил.

— Ваша жена давно умерла?

— Во время эвакуации,— коротко ответил Ковальский, явно не желая развивать эту тему.

— А других родственников или детей у вас не было?

— Все умерли в эвакуации. Тиф.

Неприступное выражение, вдруг проступившее на лице Ковальского, удержало Вебера от дальнейших вопросов. Они снова молча уставились на водную гладь.

Потом Ковальский потянул леску. Червяк все еще болтался на крючке, но выглядел так жалко, что Вебер подумал: «Неудивительно, что рыбы обходят его стороной».

Старик поправил наживку и заново забросил удочку. Поплавок шлепнул по воде, легкие круги расходились все шире, пока не достигли берега.

— Вы видели Анну с тех пор, как мы были у Витте? — спросил Вебер.

Ковальский отрицательно покачал головой.

— Но я ей звонил. Сейчас она не может отлучаться, сегодня у Витте помолвка. Понимаете, там готовятся к большому торжеству…— И без всякого перехода вдруг добавил: — Я должен извиниться, что был так невежлив, когда вы меня расспрашивали о жене.

— Ну что вы,— развел руками Вебер,— это все мое глупое любопытство. Что делать, такая у меня работа.

Ковальский кивнул, подумал и заметил:

— Я так думаю, что прошлое нужно оставить в покое. Война принесла нам одни несчастья, всем досталось… Или почти всем. Мне грех жаловаться, у меня осталась Анна. Я забрал ее к себе сразу, как только вернулся из плена. Ей было уже полтора года, и о ней заботились наши друзья. С тех пор мы живем вместе, и дай Бог так и дальше.

Вебер чувствовал, как растет его симпатия к старику. Но к этому чувству присоединялось еще что-то неопределенное: немного меланхолии или сочувствия, впрочем, может, все дело просто в его глупой склонности к сентиментальности.

— Я вот сижу тут с вами и болтаю, теряю время,— услышал он голос Ковальского.— А мне уже пора на работу, смена начинается в два.

— Где вы работаете?

— В порту. Через пять минут — мой автобус. Если упущу его, опоздаю.— Ковальский разложил на траве удочки, взял ведерко, в котором плавала пара плотичек, и, покосившись на Вебера, выплеснул их в воду.— Все равно на обед не хватит.

Вебер следил, как рыбешки с плеском исчезли в воде, и в душе пожелал им счастливого пути. Он уже понял, что Ковальский, взбиравшийся на откос, из тех рыбаков, что рыбу покупают в магазине.

— Не спешите,— заметил Вебер.— Успеете, я вас подвезу.

Они стояли на тропинке.

— А что мне делать с удочками?

Вебер беспомощно развел руками. Одна была такая длинная, что не поместилась бы в машину.

— Да не волнуйтесь, я успею на автобус,— сказал Ковальский.— А вот если вы отнесете удочки ко мне домой, я вам буду очень благодарен. Ключ — под ковриком.

Он уже собрался уходить, но, сделав несколько шагов, снова обернулся.

— Заходите как-нибудь! Я обычно всегда сижу здесь.

И, дружелюбно кивнув, поспешил по тропинке.

Вебер забрал удочки и неторопливо зашагал вперед. Прошел узкой тропкой, миновал свалку и вскоре оказался перед домишком Ковальского. Нащупал щеколду на калитке, отодвинул ее и вошел.

Под ковриком ключа не оказалось. Интересно. Ковальский утверждал, что ключ под ковриком. Кто же его забрал? Где бы поставить ведро и пристроить удочки?

Оставив пока все у стены, он осторожно нажал на ручку.

Двери были не заперты и открылись легко и бесшумно. Вебер заглянул в прихожую, превращенную в кухню.

Прямо под окном он увидел стол, у которого стояла молодая женщина. Стояла к нему спиной, но он узнал ее с первого взгляда: стройная фигура, длинные ноги в туфлях на шпильках, светлые волосы.

Анна Ковальская.

Она мыла посуду в двух больших тазах и была настолько поглощена своим занятием, что не заметила Вебера. Работа так и горела в ее руках, конский хвост на затылке так и раскачивался. Вебер некоторое время наблюдал за ней, но потом ему стало неудобно, и он громко кашлянул.

Девушка стремительно обернулась. Поначалу, не узнав его, она явно испугалась — все, что было в руках, с грохотом посыпалось на пол. К счастью, это был не мейсенский фарфор, а всего лишь обычные ложки и вилки.

Вебер шагнул к ней.

— Анна, ради Бога, успокойтесь! Это всего лишь я.

Он нагнулся, чтобы поднять столовые приборы с пола, а когда, выпрямившись, заглянул ей в лицо, то заметил, что оно побагровело от гнева.

— Убирайтесь отсюда! — потребовала она, едва владея собой.

— Почему вы так нелюбезны?

— Я вас не приглашала. И к тому же принято звонить, прежде чем войти в чужой дом.

Вебер развел руками.

— На дверях нет звонка.

— Это всегда молодым девушкам приходится отбиваться от бестактных и навязчивых мужчин?

— Всегда! — убежденно подтвердил Вебер.

Он покосился на приборы, которые поднял с пола и все еще держал в руках. Ложки и вилки из дешевого алюминия, только одна пара смахивала на серебряные.

Выхватив приборы у него из рук, она швырнула их в таз, где лежала уже мытая посуда.

— Что вы тут ищете? — Вопрос был задан самым нелюбезным тоном.

Достав из кармана платок, Вебер вытер руки и, не глядя на нее, стал рассказывать:

— Я помогал вашему отцу ловить рыбу. И при этом мы так заговорились, что он не успевал отнести домой удочки — опаздывал на работу. А я его выручил. Он мне сказал, что с того вечера у Витте вас больше не видел.

— Я тут всего час,— уже спокойнее сказала она.— Он не знал, что я приду, так все вышло неожиданно…

Вебер кивнул.

— Жаль, что вы не заглянули на канал. Отец был бы рад. Он вами гордится.— И покосился на Анну.

Она застыла у стола, стиснув пальцы так, что даже суставы побелели. Крепко сжав губы, она упорно глядела в пол.

«Странно,— подумал Вебер,— некоторым девушкам все к лицу. Впрочем,— добавил он для порядка,— все еще зависит от того, с какой стороны смотреть».

Поскольку Анна упорно молчала и больше за посуду не бралась, он без всякого умысла прогулялся по кухне. И на полке заметил целую выставку снимков в рамках, запечатлевших Анну в разные годы жизни: Анна — младенец; Анна, первый раз идущая в школу с огромным букетом; Анна на конфирмации с цветами в волосах. И, наконец, свежее фото: уже молодая красивая женщина. Рядом с этими снимками стоял единственный, выбивавшийся из общего ряда. Явно увеличенное фото с паспорта, нерезкое и расплывчатое, на уже пожелтевшей бумаге. Молодая женщина, сходство которой с Анной бросалось в глаза, видимо, фото ее матери. Рядом с этим снимком стояла вазочка со свежими цветами.

— Ваш жизненный путь,— серьезно заметил Вебер.— Настоящий алтарь…

Анна упорно молчала.

— Вы, наверное, не помните свою мать? — продолжал он.

Девушка все еще не отвечала. Он обернулся и посмотрел на нее у упор. Не сказав ни слова, она покачала головой, дав понять, что слушает.

— А родственников вы тоже не помните?

— Ни матери, ни сестры,— порывисто выдохнула она.— Обе умерли в эвакуации. А теперь оставьте меня в покое!

— Неудивительно, что вы стали для отца единственным светом в оконце! — Он снял с полки один из детских снимков и внимательно к нему присмотрелся.— Милым вы были ребенком, Анна! Очень милым!

Ее плечи задрожали. Вебер шагнул к ней, взял за локти и повернул к себе так ласково, что сам поразился. Она опустила глаза, но он видел, как по щекам потекли слезы.

— Понимаю, что вы чувствуете,— тихо произнес он.— Могу я чем-нибудь помочь?

— Оставьте меня в покое, прошу вас,— ответила она,— этого будет достаточно.

Она довольно решительно его оттолкнула. Потом вытерла слезы, схватилась за таз с грязной водой и, не оглядываясь, вышла во двор.

Вебер шел следом и с порога видел, как она выливает воду в сток у водоразборной колонки.

— Добрый день, Анна,— вдруг послышался чей-то голос совсем рядом.

Анна едва не подпрыгнула. Вебер тоже вздрогнул.

Приветствовал ее пожилой мужчина с соседнего участка. Он стоял, привалившись к забору, и дымил длинной трубкой с расписной фарфоровой головкой, а сквозь густую бороду сверкала его добродушная улыбка.

— Хорошо, девочка, что не забываешь старика отца, хоть и времени у тебя наверняка совсем мало.

— Да-да,— кивнула Анна.— Времени вечно не хватает.

Накачала воду в таз, потом старательно его вымыла.

— А это, наверное, твой приятель? — продолжал расспрашивать старик, показывая трубкой на Вебера.

Анна вздохнула, забрала таз и ушла в дом, так ничего и не ответив. Вебер с таинственным видом приложил палец к губам и подмигнул старику. Тот хитро мигнул в ответ и потопал к себе.

Вебер вернулся в дом, тихо прикрыв за собой двери, и стал наблюдать за Анной, которая надела фартук и теперь вытирала посуду. Долго не раздумывая, он схватил вторую тряпку и принялся вытирать тарелки. Так они молча проработали несколько минут.

Наконец девушка не выдержала:

— Люди вроде вас всегда такие упрямые?

— Немцы с севера вообще такие, а детективы особенно.

— Кто вам платит за то, чтобы вы за мной шпионили?

— Никто! Я вам уже говорил.

— И другие ваши дела при этом не страдают?

— У меня сейчас нет других дел.

— Да? — протянула она.— Фирма терпит крах, и к вам никто не обращается?

— Я бы не сказал, обращений хватает, но я сам себе выбираю клиентов. Например, весьма щедрое предложение сделал мне Витте. Предложил оплаченную поездку за границу на полгода, но я отказался.

— Видно, у вас денег куры не клюют.

Он поморщился.

— Деньги — еще не все.

— А вы взялись бы работать на меня, если бы я попросила?

— Да.

— Мне, конечно, очень лестно, но даже нуждайся я в помощи, мне все равно нечем вам заплатить.

Покосившись на нее, он не ответил.

Работу они уже закончили. Анна убирала посуду в буфет. Вебер сел в кресло, закурил и следил за ней.

— Нечего рассиживаться,— бросила она.— Пора идти.

Он кивнул.

— Я уже думал, вы меня кофе угостите.

Она невольно усмехнулась.

— Если бы я не спешила вернуться к Витте, очень может быть.

— Ах да, сегодня помолвка. У меня машина, могу подвезти вас до станции.

Она только кивнула, надела нейлоновый плащ, взяла с буфета сумочку и не спеша вышла. Вебер пошел следом, старательно запер двери, а ключ положил под коврик. Анна задвинула щеколду на калитке, и по тропке они зашагали в сторону канала, где стояла машина Вебера.

К центру она ехали юго-восточной автострадой. Километров через пять дорога разветвлялась — направо в Гамбург, налево — на объездную дорогу, ведущую к южным окраинам города.

Вебер повернул налево.

Девушка не протестовала. Вебер, как и любой мужчина на его месте, выбрал самое лестное для себя объяснение: поездка в его обществе просто доставляла ей удовольствие.

Краем глаза он следил за Анной. Она сидела, откинувшись на спинку, и казалось, ее мысли витали где-то очень далеко. Ехали они молча. Миновали Бильштедт, потом впереди проступил силуэт далеких гор.

— Витте в самом деле сделал вам такое предложение? — вдруг спросила она.

— Да.

— И вы так легко отказались от денег, которые могли получить ни за что?

— Да, для него это было тяжелым ударом.

— Сарказм вам не идет,— порывисто бросила она.— Какой вы, собственно, берете гонорар?

Он ограничился неопределенным жестом. Ну не читать же ей лекцию на этические темы!

— Ведь порой деньги, даже полученные из не самых чистых источников, могут решить чью-то судьбу,— продолжала она,— вы понимаете?

— Тогда эта судьба построена на песке.

В этот момент они подъехали к крутому повороту, на котором пару дней назад погиб архитектор Ханке. Вебер притормозил машину задолго до транспаранта, предупреждавшего об опасности, неторопливо миновал поворот, свернул с дороги на обочину и затормозил. Потом закурил.

— Дайте и мне,— шепнула она.

Он протянул пачку и зажигалку.

— В один прекрасный день нам в наследство достанется вся эта дивная страна,— заметил он.— Старики уйдут, придем мы. Придется засучить рукава, чтобы вычистить этот хлев. Но нам наверняка это удастся, если только мы не дадим себя деморализовать.

Анна, казалось, задумалась над значением этих слов, потом спросила:

— Вы в самом деле такой бескомпромиссный?

— Да, все время сам перед собой снимаю шляпу.

Она рассмеялась.

— Вы очень откровенны. Почему?

— Хочу, чтобы вы мне доверяли.

— Для чего?

Вебер заглянул ей в глаза и улыбнулся, но не сказал ни слова. Она испытующе вглядывалась в него, чувствовала на себе его веселый взгляд, и это явно доставляло ей удовольствие. Поспешно выйдя из машины, она по диагонали двинулась через шоссе в сторону крутого обрыва. Вебер шагал следом.

Минуту она стояла молча, всматриваясь в открывшуюся панораму. Потом вздохнула:

— Как тут хорошо!

Они стояли на том самом месте, где пару дней назад «опель» Ханке пробил заградительный металлический барьер высотой по колено. Но тут уже все отремонтировали. Вебер узнал место по свежей краске. Листок с надписью «Осторожно, окрашено!» до половины отклеился и шелестел на ветру. Там, где случилось несчастье, под обрывом, уже почти не осталось следов, только кое-где валялись сломанные ветки да выделялась притоптанная трава.

— Да, тут прекрасно,— согласился Вебер.— Но как всегда, тут же под боком — мерзость. Пару дней назад именно на этом месте разбился один человек. Очень напоминало несчастный случай, но не тут-то было. Произошло убийство.

Она потрясенно уставилась на него.

— Вот ужас!

— Я оказался тут сразу после несчастья. Зрелище не из приятных.

— А почему его убили?

Вебер взглянул вниз, на место, где видел Ханке второй раз в жизни. Тогда архитектор спокойно лежал на земле с умиротворенным лицом, только из левого уголка рта на подбородок стекала тонкая струйка крови.

— Почему его убили? До сих пор это только гипотезы. Некий архитектор из Франкфурта искал свою невесту. Девушка изучала медицину, у нее за душой тоже не было ни гроша. Можете себе представить: весь день лекции, ночью работа, чтобы накопить на учебу. Сколько так может продолжаться? Потом, вероятно, появился богатый дядюшка и предложил хороший куш. Ну а когда архитектор отправился на поиски, его как-то сразу и прикончили.

— Кошмар! — шепнула Анна.

— Так что видите: тот, кто хочет подобным образом создать основы своего существования, строит дом на песке. Труп сейчас лежит в морге, а завтра похороны на кладбище Ольсдорф.

Он задумчиво смотрел с обрыва. А когда через несколько секунд обернулся, Анны рядом не было. Она шла вдоль шоссе, неуверенно ступая на высоких каблуках по гладкому асфальту. Эта характерная походка Анны с самого начала так очаровала его. Голубой нейлоновый плащ трепетал на ветру.

И тут он увидел светло-серый «мерседес», с бешеной скоростью приближавшийся к повороту. Водитель уже миновал предупредительный знак, но скорость не сбавлял. Казалось, он даже прибавил газу.

А посредине шоссе шагала Анна. Шагала прямо под «мерседес».

На миг Вебер окаменел.

— Анна! — в ужасе заорал он и пустился бежать, будто речь шла о его собственной жизни.

Расстояние между девушкой и автомобилем стремительно сокращалось. Анна шла и, казалось, совершенно не замечала грозящей смертельной опасности.

Вебер опередил «мерседес» буквально на долю секунды, изо всех сил рванул ее назад и в тот же миг ощутил лицом резкий порыв воздуха от промчавшегося впритирку автомобиля. Оба рухнули на землю, Вебер упал сверху, не в силах перевести дух. Сквозь застившую глаза багровую пелену он расслышал еще клаксон «мерседеса». Дал шофер сигнал, только промчавшись мимо, или все-таки раньше? Все произошло так молниеносно, что Вебер не успел ничего сообразить. Но через миг услышал дикий скрежет тормозов. А когда увидел вынырнувшую из-за поворота машину, где-то в подсознании родилась мысль, что все было запланировано. Анну явно хотели убить. Но для чего автомобиль затормозил, почему не скрылся?

Вебер видел, как «мерседес» съезжает с левой стороны шоссе на правую, едва не снеся транспарант, и останавливается.

Он помог Анне встать и заглянул в ее бледное лицо.

— Что это было? — прошептала она.

— Вы едва уцелели,— ответил Вебер.

— Не могли бы вы получше приглядывать за своей куколкой? — Перед ними стоял шофер «мерседеса», багровый от ярости, в сбитой на затылок шляпе. Он был потрясен не меньше Анны и Вебера и размахивал толстой сигарой.— Вы что, с ума сошли?

— Я мог бы вас спросить о том же,— спокойно ответил Вебер.— Вы что, не видели знак перед поворотом? Почему не затормозили?

— А что, знак тут поставили специально, чтобы ваша дамочка разгуливала по шоссе, как лунатик? Мы все едва не угодили на кладбище. Черт бы вас побрал!

Вебер присмотрелся к собеседнику. Явно ни в чем не повинный почтенный обыватель, который сам перепугался до смерти. Вебер прекрасно его понимал и потому примирительно сказал:

— Ну ведь никто не пострадал. Зато в такой миг особо начинаешь ценить жизнь! Это нам наука. Пока!

Взяв Анну за руку, он двинулся к машине. «Любовь — роскошная штука»,— сладко неслось из «мерседеса».

В город они возвращались молча. Перед железнодорожной станцией Вебер притормозил. Анна выглянула в окно, словно и не собиралась выходить. Ее все еще отсутствующий взгляд бесцельно блуждал вокруг.

— Анна, не забывайте,— напомнил Вебер,— мое предложение помочь все еще остается в силе.

Анна ответила не сразу, он не настаивал. Потом тихо, почти шепотом, она бросила:

— Я была о вас неверного мнения. Вы очень порядочный человек.

Открыв сумочку, она достала кружевной платочек и громко высморкалась. Потом спрятала платок, защелкнула замок и положила сумку рядом.

— Значит, мир? — спросил он.

Смеясь, она покачала головой и нажала на ручку.

— Минутку! — попросил Вебер, взял Анну за плечо и ласково притянул к себе. На миг в ее глазах мелькнуло разочарование — она явно решила, что он хочет ее поцеловать. Но Вебер только отвернул воротник нейлонового плаща и прочитал фирменную этикетку на внутренней стороне: «Made in Italy».

— Можно узнать, где вы купили плащ?

— Уже не помню,— пожала она плечами.— Наверное, в «Карштадте». А что?

— Да так, думаю купить такой же себе.

Он заглянул Анне в глаза. Прежнее разочарование сменилось теперь еще большим, может быть, потому, что несмотря ни на что, он ее не поцеловал. «Кто их поймет, этих женщин»,— подумал Вебер.

Анна кивнула и вышла из машины, но прежде чем захлопнуть дверцу, грустно заметила:

— Ни малейшей охоты возвращаться к Витте.

— Тогда зачем это делать?

— Так нужно, к счастью, осталось уже недолго,

Она ушла. Он, как всегда, смотрел вслед, наблюдая, как она исчезает среди прохожих, которые тоже спешили на станцию. Потом взгляд его упал на то место, где недавно сидела Анна. Там лежала забытая впопыхах сумочка. Вебер схватил ее и уже отворял дверцу, чтобы бежать за девушкой, но вдруг задумался, потом закрыл дверцу и осторожно положил сумочку на сиденье, даже поправив ее, словно речь шла не о предмете из красной кожи, а о живом существе. Потом завел мотор и тронул с места.

20.

Вернулся он домой после обеда, в начале четвертого. Виктория оставила на столе записку, пообещав заглянуть еще раз вечером. «Зачем, собственно,— подумал он,— дела для нее все равно нет». В дневной почте, которую она оставила наверху, не оказалось ничего достойного внимания. Ни единого нового дела, которое принесло бы хоть немного денег и позволило на некоторое время перевести дух.

Дела Ханке и Витте оказались настоящей головоломкой. Одно только точно: он продвинулся так далеко, что в головоломке недоставало всего нескольких кусочков. Дня через два-три и они будут у него в руках. Но кому представить счет за работу? Ханке мертв, Штайнерт не заплатит ни гроша, если рассказать ему, как он повел себя с Анной…

Тут взгляд его упал на сумочку из красной кожи. Сначала Вебер бессмысленно разглядывал ее, а потом осторожно расстегнул замочек.

Сверху он увидел кружевной платочек, в который Анна так громко сморкалась, потом обнаружил серебряные ложку с вилкой. Еще не вынув их из сумочки, он уже знал, что это те самые приборы, которые в домике Ковальского Анна вырвала у него из рук.

Теперь Вебер пригляделся к ним повнимательнее. Типичные детские приборы, какие покупают по случаю крестин. Перевернув, прочитал гравировку и присвистнул. Он был не просто очень удивлен прочитанным, но знал уже, что может добавить новый кусочек в свою головоломку. Очень осторожно он положил вилку и ложечку возле раскрытой сумочки.

Потом копнул глубже. На свет Божий появилось все, что обычно носит в сумочке девушка: пудреница, помада — кстати, не французская,— флакончик туалетной воды. Записная книжка, которую он нерешительно подержал в руке, но отложил, так и не раскрыв.

Но вот и то, что явно не относится к обычным мелочам: «браунинг». Маленькая, красивая, но опасная игрушка.

Ошеломленный Вебер уставился на оружие, не зная, что и думать. Всего он мог ожидать, но только не этого. Каким образом маленькая хрупкая Анна раздобыла пистолет и, самое главное, что собиралась с ним делать?

Он вынул магазин. Тот был полон маленьких патронов, один находился в стволе. Магазин, как и ствол, был хорошо смазан, все в полном порядке. Если и кухню Анна содержит в таком же порядке, ее работодатель должен быть в восторге.

«Одно нужно признать,— подумал он,— эта маленькая безделушка ставит новую нелегкую загадку».

Раздумывая над этим, он начал вынимать из магазина патроны, потом извлек их из ствола.

И едва закончил, как кто-то позвонил в дверь. Без особой поспешности он собрал патроны и высыпал в карман. Потом сунул в сумочку «браунинг» и все остальное и защелкнул замочек. Все еще погруженный в собственные мысли, поднялся и неторопливо прошел по коридору к входной двери. Звонок просто разрывался.

За дверью стояла Анна.

Испытующе взглянув на него, она быстро спросила:

— Я не забыла сумочку в машине?

— Да, я взял ее с собой.

Он широко распахнул дверь и жестом пригласил войти. Анна вошла и с интересом огляделась.

— У вас уютно,— сказала она, и, заметив его скептическую мину, добавила: — Правда, все так гармонично, очень уютно.

Она и в самом деле осмотрела помещение, взгляд скользнул через арку, за которой виднелась кухня, потом пробежался по комнате.

— А это у вас откуда? — удивленно спросила она, остановившись перед репродукцией Бернара Бюффе.— Вы любите Бюффе?

— Да, иначе не повесил бы в комнате.

— Странно, к вам это не подходит.— Она многозначительно надула губы.— Как и язвительный тон, который у вас иногда прорезается.

Хотя у него отнюдь не было весело на душе, но пришлось усмехнуться.

— А вы его откуда знаете?

— Бюффе? — переспросила она и показала на подпись внизу репродукции.— Тут же написано. Кроме того, меня вообще интересует французская живопись.— И, шагнув к нему, довольно бесцеремонно спросила: — Может, вы все-таки пригласите меня сесть? Я, по крайней мере, позвонила в дверь.

Он показал на кресло, Анна села, Вебер остался стоять, опершись на стол, так что он мог обстоятельно разглядеть ее. Веселость ее явно деланая. Тоненький такой слой на лице, просто пленочка. А под ней — неуверенность в себе, нет, что-то большее — тревога.

Анна почувствовала на себе испытующий взгляд Вебера и криво усмехнулась:

— Вы заглядывали в мою сумочку?

— Думаете, что при моей профессии это вполне нормально?

Красную сумочку он держал между собой и Анной, как пограничный столб, их разделявший. Анна это почувствовала, забрала у него сумочку, осторожно поставила ее на стол и снова села.

Долго стояла тишина. Вебер не торопил ее, потому что она явно боролась с собой, не в состоянии решиться. И наконец, запинаясь, произнесла:

— Я умышленно оставила сумочку в машине.

— Для чего? — спросил он, заранее зная, каков будет ответ, но пытаясь по мере возможности обострить ситуацию.

— В ней есть кое-что, что должно вас заинтересовать.

— Да?

— Не хотите взглянуть? — предложила она, показывая на сумочку.

Но Вебер не тронулся с места. Снова на несколько секунд повисла пауза, потом она собрала всю свою отвагу:

— Сегодня вы дали мне понять, что неплохого обо мне мнения. Верно?

Вебер уважительно кивнул.

— Да, Анна! Виктория — того же мнения, а Виктория — разумная женщина.

Анна покачала головой.

— Загляните в сумочку, и от вашего доброго мнения ничего не останется.

Он слегка усмехнулся.

— Я — совершенно безнадежный случай, Анна.

— Анна, Анна…— повторила та сдавленным голосом, дрожа от возбуждения. И вдруг закричала с неподдельным отчаянием в голосе: — Я вовсе не Анна!

В комнате долго стояла тишина. Девушка упала в кресло, стоявшее в самом дальнем углу. И отвернулась. Вебер не слышал ни звука, но знал, что она плачет, причем плач явно не приносил ей облегчения.

Он закурил.

— Да, вы не Анна,— наконец произнес он, задумчиво глядя на догоревшую спичку в руке.— Это я знаю уже давно.

Девушка сидела сломленная, потрясенная и несчастная. Он хотел бы помочь, но не умел. Придется ей самой с этим справиться, как и с тем, что еще предстоит сказать.

— Потому что Анны нет в живых.

Девушка сорвалась с места. Казалось, она не понимает, что он сказал.

Он повторил еще раз, на этот раз резко, почти грубо:

— Вы прекрасно слышали: Анны нет в живых.

— Нет! — истошно крикнула она.

— Вам об этом не сказали?

Он был почти уверен, что не говорили, но в его вопросе все-таки звучало сомнение.

Девушка шагнула к нему, с трудом держась на ногах. Ей едва хватало сил, чтобы сдерживать свое возбуждение. Голос хрипел и срывался.

— Этого не может быть! Ее просто отправили за границу, чтобы ребенок родился там.

Вебер был поражен. Совершенно новая версия, дарившая слабую надежду: Анна жива и пребывает где-то за границей в ожидании родов, а тем временем эта девушка играет ее роль.

— Куда увезли Анну? — спросил он.

— Не знаю.

Вебер подумал о погибшей с горы Обер, якобы француженке. О том, что Витте легко мог одеть Анну с головы до ног во все французское. Про Михаэля Витте, который записался в отеле Невшателя как Шарль Делорм. И покачал головой.

— Нет, ее нет в живых. Ее в самом деле вывезли за границу, но там убили.

— Это неправда,— глухо простонала она.— Вы обманываете меня!

Он тряхнул ее за плечи, чтобы привести ее в чувство.

— Зачем мне лгать, какая мне с этого польза?

В этот миг в дверь вновь позвонили.

Вебер покосился на девушку; казалось, она не слышит звонка. Кто бы это мог быть? У Виктории собственный ключ, комиссар Линдберг сегодня уже не придет, а если он обо всем узнает, то Вебер мало что сможет сделать для девушки.

— Худо ваше дело,— произнес Вебер очень серьезно, прежде чем выйти в коридор.— И понадобится немало усилий, чтобы вытащить вас из неприятностей.

Открыв дверь, он замер. Перед ним стоял мило улыбающийся Йоханнес — шофер, садовник и лакей семейства Витте, короче говоря, мастер на все руки. В руке тот сжимал не букет цветов, а «вальтер» с глушителем на дуле. Солидная машина, куда солидней той игрушки, что лежала в сумочке девушки. Йоханнес бесцеремонно ткнул его пистолетом в живот.

— Дорогуша, нам нужно кое-что обсудить,— заявил Йоханнес развязным тоном, который Веберу совсем не понравился.

— С этой пушкой?

Йоханнес втолкнул Вебера в прихожую и запер за собой входную дверь.

— Уж слишком ты крутишься вокруг нашей куколки, старый козел,— буркнул он,— и это нам совсем не нравится.

Он втолкнул Вебера в комнату. Девушка исчезла — Вебер, даже пятясь, догадался об этом по бегающему взгляду Йоханнеса, озиравшему комнату.

— Если хочешь говорить, убери пушку у меня из-под носа,— рявкнул Вебер.

— Мне так удобнее,— нахально ухмыльнулся Йоханнес.— И вот что: никаких дурацких штучек!

В этот миг в поле зрения Вебера появилась девушка. Она пряталась за дверью и теперь бесшумно приближалась с маленьким изящным «браунингом» в руке. Сантиметр за сантиметром продвигалась она в сторону Йоханнеса, держа пистолет далеко впереди себя — слишком далеко, чтобы стрелять прицельно. Впрочем, Вебер полчаса назад сам разрядил пистолет.

Он продолжал упорно, не моргая, буравить взглядом Йоханнеса, там самым заставляя того сконцентрировать внимание исключительно на нем. Но это не могло тянуться бесконечно. По всему телу забегали мурашки. «Прямо как в боевике»,— мелькнула мысль. В таких ситуациях детектив всегда нахально ухмыляется. Он попытался сделать то же самое, но не был уверен, что получилось.

— Может, присядем? — спросил Вебер, только чтобы что-нибудь сказать.

— Ни с места! — рявкнул Йоханнес.— Стой спокойно!

В этот миг девушка сделала последний шаг, оказавшись в полуметре от Йоханнеса, и яростно ткнула его «браунингом» в поясницу. На долю секунды Йоханнес растерялся, и этого хватило Веберу, чтобы отскочить в сторону и ребром ладони рубануть его по руке. «Вальтер» полетел на пол, и Вебер отшвырнул его ногой.

Йоханнес оглянулся через плечо и увидел девушку. Поначалу, казалось, он хотел хлестнуть ее наотмашь, потом спросил дрожащим от ярости голосом:

— Значит, эта лахудра все выболтала?

— Кто? — спокойно переспросил Вебер.

— Эта курва!

Едва произнес он это слово, как кулак Вебера въехал ему в челюсть. Раздался сухой треск, и Йоханнес рухнул на пол.

Вебер потер кисть, глядя на верного слугу Витте, который, словно куча мусора, валялся на ковре. Потом поднял с пола его пистолет. Тот был заряжен и снят с предохранителя. Господи, опять эта прогулка по канату! И кто ему приплатит за то, что он вечно нарывается на неприятности? Скользнув взглядом по фигуре девушки, так и застывшей с поднятым пистолетом, он невольно усмехнулся, потом подошел к ней и забрал оружие из дрожащей руки. Затем сел и показал ей на другое кресло.

— Устраивайтесь поудобнее! Полагаю, с вас причитается объяснение.

Она послушно села.

— Где вы взяли «браунинг»?

— В оружейном магазине,— потупилась она.

— Минуточку, это ведь не водяной пистолет и не пугач. На такое оружие нужно разрешение. У вас оно есть?

Ответа не последовало.

— Значит, нет,— добродушно продолжал он.— Одно обладание таким оружием уже уголовно наказуемо. Сколько вы дали на лапу продавцу? Пятьдесят марок?

— Примерно.

Вебер покачал головой.

— Что за времена! Продавать такие пушки маленьким девочкам! Вам вообще-то известно, что такие игрушки имеют обыкновение стрелять? А вы не умеете с ним обращаться.

— Продавец мне объяснял…

Вебер убедился, что девушка почти по-детски наивна.

— Не говорите глупостей,— резко оборвал он.— Я только что видел, как вы держите оружие. От одного вида мне сделалось нехорошо, но, по счастью, я вашу игрушку разрядил.— Он полез в карман и показал патроны.— На кой черт вы его купили?

Она молчала.

— Полагаете, человек, который водится с преступниками, должен перенять их обычаи?

Девушка поморщилась, как ученица, получившая выговор от учителя.

— Вы и в самом деле так считаете, Гизелла?

Девушка потрясенно уставилась на Вебера.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Оно выгравировано на серебряной ложке, которую вы носите в сумочке.

— Так вы в нее заглядывали?

— Разумеется.

— И давно вы знаете, что я не Анна?

— Давно.

— Тогда почему ничего не сделали?

— Не было доказательств. И кроме того, я хотел, чтобы вы сами мне это сказали. Добровольно! Я давал вам шанс. И этот экзамен вы сдали. Теперь я уже знаю, что вы позволили втянуть себя в эту историю только по легкомыслию, добавлю, по преступному легкомыслию, но в принципе вы человек порядочный.

— Вы должны мне верить! — заговорила она с вдруг проснувшейся надеждой.— Я никогда не дала бы втянуть себя в эту историю, знай, что они собираются убить Анну. Мне сказали: Анна выезжает за границу, чтобы там родить ребенка. Чтобы это не привлекло внимания, чтобы не пошли сплетни, я должна была на время занять ее место.

Она снова громко высморкалась в платочек, тем же беспомощным движением, столь характерным для Анны. Сходство между девушками было поразительным. Оно не ограничивалось только внешним обликом, фигурой или чертами лица, нет! Сходство было так велико, что Вебер просто видел настоящую Анну в голосе и даже в походке этой девушки.

Неверно оценив его молчание, она смотрела на него с тревогой.

— Но вы мне верите?

— Да, верю.

— Только дурак в это поверит…

Это Йоханнес дрожащим голосом давал понять, что очнулся.

— Надо же, проснулся! — весело бросил Вебер и приподнял немного «вальтер» с глушителем, чтобы Йоханнес хорошо его видел.

— Что снилось? Когда случается оказия, я всегда рад услужить своим гостям.

Йоханнес сел, потирая челюсть и злобно глядя то на девушку, то на хозяина квартиры. Вебер сказал:

— А теперь я попрошу стать вон там, в углу. Причем лицом к стене, руки на стену на высоте плеч, ладони раскрытые, пальцы расставлены. Понял, о чем речь?

— Это обязательно? — буркнул Йоханнес.

Вебер добродушно кивнул.

— Да, конечно.

И приподнял немного пистолет, чтобы придать весомости своим словам.

Йоханнес ответил взглядом, похожим на связку исключительно острых закаленных игл, которые наверняка продырявили бы Вебера насквозь, не окажись тот исключительно толстокожим. Потом, постанывая, поднялся, все еще глядя на «вальтер», и замер у стены так, как велел Вебер.

Тот повернулся к девушке.

— Продолжайте, Гизелла. Кто, собственно, установил с вами контакт? Сам Витте?

Она кивнула.

— И вы даже не задумались над его предложением, а просто сразу заняли место другого человека?

Она отвечала запинаясь, и он чувствовал, как все это ее гнетет.

— Я видела только деньги, которые могла получить.

— Сколько?

— Три тысячи марок. Но я не взяла ни пфеннига. Все лежит в шкафу, в комнате Анны, где меня поселили.

Вебер ничего не сказал.

— Поначалу я не думала, что впуталась во что-то дурное, может, даже преступление. Витте производил приличное и солидное впечатление. А для меня все это было чем-то большим, чем просто приключение, вы понимаете? Побыть другим человеком — я воображала, что я актриса. Позднее, когда все началось по-настоящему, в первый же день, едва я оказалась в доме Витте, меня охватили сомнения, но я решила, что отказываться уже поздно. Знаете, в тот вечер, когда вы пришли к Витте с герром Ковальским, я бы охотно все бросила. Ведь старик был совершенно уверен, что я — его дочь. Я задавала себе вопрос, не был ли он, как и я, подкуплен Витте. Но это казалось просто невозможным, ведь и вы сами были убеждены, что я — Анна. Чувствовала я себя отвратительно…

Она умолкла, силясь овладеть собой, но пальцы ее не слушались и непрерывно теребили кружева платочка. Потом заговорила снова.

— Когда я первый раз вошла в комнату Анны, то как-то удивительно растрогалась. Словами этого не передать. Понимаете, вся атмосфера там мне показалась удивительно знакомой. Еще не отдавая себе толком отчета, я вдруг почувствовала, что Анна для меня не чужая. И чем яснее я последние дни это понимала, тем больше хотела снова встретить герра Ковальского, который так естественно принял меня за свою дочку. Но Витте запретил мне ходить туда, запретил даже выходить из дому. Сегодня мне наконец удалось сбежать, но дома Ковальского я не застала, не знала даже, что он сидит с удочкой на канале. Случайно нашла ключ под ковриком и вошла в дом. А потом — как бы это сказать — когда увидела на полке фото Анны, была потрясена. Это я была на тех фотографиях. У меня есть точно такие же, и школьные, и с конфирмации. Словно кто-то уже прожил мою жизнь, только в другом месте.

Больше она не владела собой и разрыдалась, явно стыдясь своей слабости, хотя Вебер с равнодушной миной смотрел в угол. Наконец она поднялась, сделала несколько шагов и остановилась у окна, глядя на улицу.

Вебер не прерывал молчания, давая девушке время прийти в себя. Потом, после долгой паузы, спросил:

— Витте утаил от вас, что Анна ваша сестра и что вы близнецы?

Она кивнула.

— И вы узнали об этом, только увидев снимки в домике Ковальского?

Она опять кивнула.

— Что, собственно, вы знаете о своем раннем детстве?

Девушка вернулась к столу и села. Вебер вытряхнул из пачки сигарету, подал ей огня.

Она несколько раз затянулась, потом тихо сказала:

— Я знаю только, что рассказывали мои приемные родители. Мы вместе с матерью во время отступления остановились в маленьком городке. Мать заболела тифом, и уже потеряла сознание. Боялись, что я тоже заразилась, поэтому меня оставили с ней. А беженцы пошли дальше. Мою сестру, то есть Анну, знакомые забрали с собой. В вещах, которые остались у нее, находились все наши бумаги. Мама, так и не приходя в себя, умерла в горячке. И никто больше не знал, кто я такая. Я попала в приют, а через несколько лет меня удочерили люди, которых я считала своими родителями.

— На вещичках, которые вы нашли у Ковальского и которые теперь лежат в вашей сумочке, выгравированы два имени и только одна дата,— заметил Вебер.— На вилке написано «Анна», на ложке — «Гизелла». Дата — двадцать третье февраля — может быть датой крещения. Этот остаток крестных подарков явно относился к немногим мелочам, уцелевшим в вещах Анны. Не знаю, смог бы Ковальский, то есть ваш настоящий отец, принять вас за Анну при новой встрече. Когда речь идет о близнецах, нетрудно провести посторонних, но родного отца — вряд ли. Такие опасения явно испытывал и Витте, поэтому он и не хотел, чтобы вы еще раз встретились с Ковальским. А как, собственно, Витте узнал о вашем существовании?

Девушка понурила голову. Было совершенно ясно, что силы ее на исходе. Вебер пересел на табуретку в проходе. Всего в двух метрах у стены все еще стоял Йоханнес.

— Каким образом Витте узнал про эту девушку? — спросил его Вебер.

Ответа не последовало.

Вебер ткнул пленника в бок пистолетом.

— Я тебя спрашиваю!

Йоханнес молчал.

— А ну-ка повернись! — приказал Вебер.— И руки за голову!

Несколько секунд Йоханнес делал вид, что не понимает, чего хочет Вебер. Но потом все-таки обернулся и прислонился к стене, заложив руки за голову. Лицо его налилось кровью.

— Каким образом Витте узнал об этой девушке? — снова спросил Вебер.

— Сам его спроси,— прошипел Йоханнес.

— Давай, выкладывай!

— Я не всезнайка.

— Выкладывай.

— От меня ты ничего не услышишь.

— В самом деле?

Вебер встал. Он никогда не был любителем насилия, но Йоханнес принадлежал к тому сорту людей, которые другого языка не понимают. И он заехал ему «вальтером» по физиономии.

Удар был мощным, на скуле осталась кровавая отметина.

Йоханнес дрогнул, скорчился, упершись выгнутой спиной о стену. На миг Веберу показалось, что Йоханнес прыгнет на него, но тот не двинулся с места.

Они смотрели друг на друга в упор. Йоханнес видел на лице Вебера холодную ярость и понимал: палку перегибать не стоит, Вебер с пистолетом в руках и так имеет преимущество. И, тяжело переведя дух, выдавил:

— На этот раз ты выиграл, но, надеюсь, мы еще встретимся.

— А то как же! Давай, выкладывай!

Вебер попятился к табурету и снова сел.

Йоханнес медленно заговорил, старательно подбирая слова.

— Однажды Витте мне сказал, что встретил девушку, похожую на Анну как две капли воды. Он спросил Анну, нет ли у нее сестры-близняшки. Та ответила, что была, но давно умерла, еще ребенком во время эвакуации. Витте на это ничего не сказал, только буркнул, что в таком случае это ее двойник.

Позже, когда Анна ушла к себе, хозяин еще раз к этому вернулся. Сказал, что такого рода сходство просто невозможно, что-то тут должно быть. В последние недели войны случались самые фантастические истории, наверняка сестра-близняшка уцелела, только Анна с отцом об этом ничего не знают.

— Когда Витте с ней познакомился? — спросил Вебер.

Йоханнес не спешил с ответом.

— Недавно, недели четыре назад.

— Незадолго до отъезда его сына с Анной в Швейцарию?

— Возможно.

— Когда Витте узнал о существовании сестры Анны и сообразил, что можно совершить подмену, он решил убрать Анну, верно?

Девушка даже подпрыгнула.

— Но это невозможно! Не может быть, что Анны нет в живых!

Она кинулась к Йоханнесу.

— Стоп! — крикнул Вебер.— Ни с места! — и показал на Йоханнеса: — Он пока не пришел в себя, но все равно весьма небезопасен.

Гизеллла застыла на месте, растерянно протянув:

— Но мне же сказали, что Анна только временно должна уехать, чтобы родить за границей.

— Ни про какое убийство я не знаю,— заявил Йоханнес.

Девушка повернулась к Веберу.

— Что теперь будет со мной?

— Минимум пять лет,— спокойно сообщил Йоханнес.

— Но я же ничего не сделала! — в отчаянии крикнула она.

— А ты когда-нибудь слышала о соучастии?

— Но я ничего не знала…

Йоханнес ехидно рассмеялся.

— Этому ни один суд не поверит.

— Заткни пасть! — резко оборвал Вебер. Все это не имело смысла. Девушку нужно убирать отсюда, пока она совсем не впала в панику.— Подойдите к столу, Гизелла,— попросил он.

И сам пошел следом, не спуская глаз с Йоханнеса. Взяв со стола листок, он написал адрес Виктории. Скорее всего, той не будет дома, но ее мать все поймет.

— Вот адрес,— сказал он,— немедленно езжайте туда. Хозяйка вас любезно примет. Прошу оттуда никуда не выходить, пока я не приеду. Обещаете? И поторопитесь! — настаивал Вебер.— На углу — стоянка такси.

Она вышла, все еще оглядываясь. Вебер услышал ее шаги по коридору и стук входных дверей. Потом сел за стол, открыл ящик, достал револьвер, снял с предохранителя и положил перед собой.

— Ты сделал роскошную карьеру,— заметил он Йоханнесу, который все еще стоял под стеной с руками за головой.— От паршивого сводника на Репербан до камердинера в богатом доме. А теперь даже до настоящего убийцы.

— Я ничего не знаю ни о каком убийстве.

Вебер кивнул.

— Разумеется, нет, ты просто невинный младенец. Не знаешь, что Витте-младший столкнул девушку в пропасть?

— Нет! А если так и было, пусть сам расхлебывает!

Вебер ничего не ответил: он был убежден, что с помощью приличного адвоката Йоханнесу запросто удастся доказать, что он не имеет ничего общего с происшествием в Швейцарии.

В комнате повисла напряженная тишина. Вебер раздумывал, вызывать ли полицию. Это его обязанность, но были и причины этого не делать. Он взглянул на часы. Прошло уже пять минут, как Гизелла ушла. Она давно уже должна сидеть в такси и ехать к матери Виктории, которая примет ее, не задавая лишних вопросов.

Вебер отвинтил с «вальтера» глушитель, вынул обойму и вытряхнул патрон из ствола. Йоханнес следил за ним с непроницаемым лицом.

Швырнув обезвреженное оружие Йоханнесу, который его ловко подхватил, Вебер рявкнул:

— Пошел вон! Меня тошнит от одного твоего вида!

21.

Оставшись наконец один, Вебер сел поудобнее в кресло и взгромоздил ноги на стол. Он ощущал в душе ужасную пустоту. Слишком многое пришлось пережить за последние дни. Поездка в Швейцарию и объяснения с комиссаром Линдбергом, потом разговор с Ковальским и Гизеллой… День уже шел к концу, но он знал, что сделать предстоит еще немало.

Хотелось выпить, но бутылка была пуста. Он закурил и с удовольствием затянулся. Итоги подводить рановато, хотя теперь он не только держал в руках ключ, но и досконально знал, где находится заветная дверь.

Но можно ли отворить ее? Он не имел на это права, так что оставалось только оповестить полицию. Давно бы нужно было это сделать, и не упускать Йоханнеса. На то, что он утаивал от Линдберга улики по делу фройляйн Грюнер, вторгся в квартиру Ханке, можно еще было при определенных обстоятельствах и желании прикрыть глаза. И комиссар Линдберг готов был многое простить. Но теперь… Что теперь? Если теперь он не сообщит обо всем в полицию, если продолжит в одиночку, как и прежде, заниматься этим делом, то, без всяких сомнений, перейдет границу, дозволенную правом.

Михаэля Витте можно почти на сто процентов уличить в убийстве Анны, если принять во внимание его, Вебера, розыски в Швейцарии и дополнить только что услышанным от Гизеллы и Йоханнеса. Если немедленно не уведомить полицию, он, Вебер, станет соучастником убийства и между преступлением Михаэля Витте и его собственным разница будет только в степени тяжести.

Да, далеко же он забрался! Когда пару лет назад Вебер отказался от службы в полиции, то только потому, что хотел занять четкую позицию. Не хотел иметь ничего общего с полицейским аппаратом, где тон задавали бюрократы, довлела политика и применяли такие методы, с которыми он никогда бы не согласился. Ладно, он ушел оттуда, и что? Нельзя одним махом отделаться от общества, в котором живешь…

Его профессией было раскрывать преступления — этому он научился. Но разве можно толком заниматься такой работой, если уход из полиции лишил его всех необходимых для этой цели средств? Теперь работать можно, только балансируя на самой грани законности, утаивая полученные сведения или вламываясь в чужие жилища в поисках улик. Значит, он выступает на стороне закона, постоянно его нарушая. Это просто донкихотство!

Спустив ноги со стола, он встал, отнес переполненную пепельницу на кухню и высыпал окурки в мусорное ведро. Потом сунул кипятильник в кружку с водой, на поднос поставил банку растворимого кофе и чашку и пошел со всем этим в ванную. Налил воды в ванну, закурил новую сигарету, взял газету, кружку с кипятком. Нежась в ванне, наслаждаясь ласковым теплом воды и ароматом кофе, он скрепя сердце решил: пока полиции ни слова — пока. И если он вступит в конфликт с законом, придется отвечать на всю катушку.

Вебер знал, что только самолюбие заставляет его так поступать, но он вложил в это дело столько труда и перенес столько неудач, что — черт возьми — по крайней мере, следует исправить то, что еще можно.

Он как раз пробегал глазами заголовки на первой странице газеты, когда услышал, как открылась входная дверь. Пришла Виктория, но не одна. Кто-то вошел вместе с ней, и Вебер услышал сопение и голос комиссара Линдберга.

— Я совершенно спокоен… Не хочу нервничать, не могу себе позволить с моим сердцем, но спрашиваю в последний раз…— Голос поднялся до могучего рыка: — Где этот сукин сын? Клянусь, я задушу его собственными руками!

Виктория прошла на кухню, Линдберг следом.

— Я не знаю, где он, герр комиссар. Я ему не нянька, ищите его сами.

— Ладно, я вижу,— гремел Линдберг,— хотя, быть может, вы ему больше чем нянька?

— Надеюсь, небо как-нибудь меня от этого убережет,— заявила Виктория с такой убежденностью, с какой женщины умеют говорить только тогда, когда в чем-то совсем не уверены.— Я…— Она запнулась, ибо именно в эту минуту приоткрыла дверь в ванную и увидела Вебера, сидевшего в ванне с пальцем, приложенным к губам. Не моргнув глазом, Виктория небрежно прикрыла дверь, оставив только маленькую щелку, и продолжала: — Я уже столько раз вас уверяла, герр комиссар, что он не говорит мне, куда направляется. Если хотите подождать, я сварю кофе покрепче.

— Не хочу я кофе,— буркнул Линдберг.— Хочу знать, куда девался этот мерзавец.

Они прошли в комнату. Вебер слышал, как Виктория спросила:

— Так в той истории со Швейцарией все-таки что-то есть?

— Да, что-то есть,— гремел Линдберг, и Вебер слышал каждое слово.— И стоит мне только подумать, что дальнейший ход следствия зависит только от Вебера, я готов лопнуть от ярости. У меня состоялся с Берном продолжительный телефонный разговор. Как мне было сказано, вскрытие показало, что девушка была в положении.

Последовала долгая пауза. Наконец Линдберг продолжил:

— В расследовании фигурировали только белье и обручальное кольцо погибшей. Белье было французским, колечко из Форцхайма, из того ассортимента, который поставляют в Швейцарию и там продают. Нашли оптовика, потом, просмотрев около двадцати тысяч счетов, нашли и ювелира в Невшателе, который кольцо продал. В те дни, когда случилось несчастье, он продал всего три кольца. Два — местным клиентам, которые до сего дня живы и здоровы. Третье купил иностранец. Нашлась квитанция с фамилией клиента: Шарль Делорм. Что с вами? На вас лица нет.

— История раскручивается,— протянула Виктория, и Вебер поразился ее самообладанию.

— И как еще раскручивается! — хмыкнул Линдберг.— Филигранная работа. Совсем не то, что полунелегальная информация, которую так любят некоторые. Вам уже приходилось слышать про этого Делорма?

Виктория не отвечала.

— Ну ладно, история пока продолжается,— буркнул комиссар Линдберг.— Полиция разыскивает Делорма. В одном отеле в Невшателе обнаружили регистрационную карточку, которую заполнил некий Делорм, остановившийся там с женой. Характер почерка на карточке и у ювелира идентичен. Делорм покинул отель с женой в ту самую ночь, когда было совершено убийство. Швейцарские коллеги разыскивают мсье Делорма во Франции, пока безуспешно.

Снова воцарилась тишина, потом Линдберг рыкнул:

— Вам нечего мне сказать?

— А что я могу сказать?

— Вы рассказывали про беременную девушку, за которой следили в Швейцарии. Кто она?

— Но я вам говорила, что девушка вернулась живая и здоровая.

— Ерунда! Наверняка подкупили кого-то другого и подставили на ее место.

Виктория рассмеялась так искренне, и смех ее звучал так убедительно, что Линдберг умолк.

— Это не так просто, комиссар. Мы видели девушку до того и после. Так хорошо изобразить другого человека просто невозможно. К тому же, я и в самом деле не знаю, к чему вы клоните. Вы же сами сказали, что вся ее одежда — из Франции. Делорм записан в отеле по французскому паспорту. Почему тогда вы ищете погибшую в Германии? И вот еще, чтобы вас окончательно успокоить: недавно мы выяснили, что та девушка поехала в Швейцарию только для того, чтобы избавиться от ребенка.

— Кто эта девушка? — Линдберг все еще рычал, но уже не так грозно.

— Герр комиссар, очень прошу вас, спросите об этом у Вебера,— взмолилась она.— Я только секретарша и вообще не должна ничего говорить.

— Не должна? Прекрасно, тогда я посажу вас за решетку за отказ давать показания, и на этот раз я не шучу!

Минуту в комнате стояла тишина, потом Виктория сахарным голоском пропела:

— И вы могли бы это сделать, герр комиссар? Трудно поверить. Вебер вас представлял мне в совершенно ином свете.

Вебер знал, что в этот момент в глазах ее играли чертики. Слышал, как Линдберг глубоко вздохнул, покряхтел и буркнул:

— В самом деле?

— Конечно.

И снова воцарилась тишина, потом Линдберг вдруг буркнул:

— Где кофе?

— Что?

— Разве вы мне не обещали кофе?

— Да, разумеется.

— Ну вот! Так сколько еще ждать?

Вебер негромко застонал. Вода в ванне давно остыла, но он не решался отвернуть кран, чтобы добавить теплой. В этих новостройках на пятом этаже слышно, как жилец на первом переворачивается с боку на бок. Так что он тихонько выбрался из ванны и принялся вытираться.

А парочка тем временем распивала кофе. Одевшись, Вебер постоял в нерешительности, потом уселся на унитаз и стал читать газету. Успел обстоятельно прочесть все двадцать четыре страницы два раза — от начала до конца и от конца до начала, прежде чем Линдберг убрался. Едва двери за ним закрылись, Вебер выскочил из ванной, стуча зубами.

— Как вы могли…— взвилась Виктория, но Вебер приложил палец к губам, подбежав к входной двери, прислушался, спускается ли комиссар по лестнице, потом спокойно произнес:

— Я вам очень благодарен, Виктория!

— Ах, ерунда,— сердито отмахнулась она.— Вы же слышали, как трудно мне было ему объяснить, что девушка в Швейцарии — это не Анна.

— Но там была Анна!

Виктория растерянно взглянула на него.

Вебер кивнул.

— Уже несколько дней я знаю, что убитая на горе Обер — это Анна. Сегодня я еще раз разговаривал с девушкой, которая заняла ее место. Зовут ее Гизелла, она ее сестра-близнец.

— Сестра-близнец? — Виктория упала в кресло,

— Да, звучит, конечно, диковато. Близнецов разделили во время эвакуации. Мать и одна девочка, Гизелла, обе больные, остались, а колонна беженцев двинулась дальше. Другую девочку, Анну, приютили знакомые. Мать умерла, маленькая Гизелла выжила, но никто не знал, кто она такая, потому что все документы семьи остались в вещах Анны. Когда Ковальский вернулся из плена, он нашел только Анну. Жену и Гизеллу с тех пор считает погибшими. Витте совершенно случайно наткнулся на Гизеллу и тут же придумал способ избавиться от Анны. Теперь вы понимаете, почему мне пришлось сидеть в ванне? Если бы в этой ситуации я предстал перед Линдбергом, пришлось бы все ему выложить. Но, полагаю, мы имеем право довести дело до конца.

Виктория встала и нервно прошлась по комнате. Услышанное ее ошеломило. Потом она остановилась перед Вебером.

— И вы все это знали уже несколько дней?

Вебер кивнул.

— Мне давно уже ясно, что вы гигант мысли, но можете ответить на простой вопрос: когда вы догадались?

— В тот самый вечер, когда мы с Ковальским были в Риссене,— ответил он.— Тогда Витте совершил роковую ошибку. Припоминаете?

Виктория непонимающе уставилась на него.

Вебер достал из стола магнитофон и включил усилитель. Потом повозился со шнуром и нажал кнопку.

Раздался голос Витте.

«Не говорите глупостей, герр Ковальский, грех такое говорить. Разумеется, ваша дочь жива».

А потом донесся голос Ковальского, немного неразборчивый, потому что тот стоял в стороне от Вебера.

«Но эти господа сказали мне, что Анна погибла в Швейцарии, и даже прочитали газету, которая об этом пишет».— «А прочитали они вам, что тело женщины никто так и не смог опознать? И что полиция считает, что речь идет о какой-то француженке? Это они вам прочитали?»

Вебер выключил магнитофон. Виктория все еще ошеломленно взирала на маленькую коробочку.

— Разгадка всего дела — именно в этой единственной реплике Витте, которую вы только что слышали,— пояснил Вебер.— Откуда он мог знать о погибшей в Швейцарии женщине? Из немецких газет? Нет. Значит, он, как и мы, должен был раздобыть провинциальные швейцарские газеты. И только для того, чтобы узнать, что пишут о смерти Анны.

— Да, разумеется,— все еще не придя в себя, протянула Виктория.— Как же я сама не сообразила! А вам, мой милый, даже в голову не пришло сказать мне об этом.

— Виктория, но у меня же не было никаких улик! Поэтому на следующий день я поехал в Риссен и поговорил с девушкой. Особа, с которой я встретился, была Анна, но в то же время и не Анна. Настоящая Анна была более деликатна, более сдержанна. Новая Анна показалась мне более беззастенчивой, что называется, без комплексов.

— Я думаю! Чтобы пуститься на такие аферы, нужно обладать изрядной наглостью.

— Ладно-ладно, но у меня не было никаких доказательств в поддержку этой версии, потому что на вид они как две капли воды. Да и не мог же я поставить их рядом для сравнения. Стало ясно, что придется еще раз поехать в Швейцарию. Там я узнал только одно: погибшая на горе Обер стала жертвой преступления. Но эта женщина не обязательно должна была быть Анной. Снова неопределенность, тем более чиновник в Берне дал мне понять и, пожалуй, не обманывал, что швейцарская федеральная полиция считает погибшую француженкой.

На обратном пути я терзался сомнениями. Только вчера утром я снова убедил себя, что убитая не может быть никем, кроме Анны. И поехал к Ковальскому — хотел проверить, не подкупил ли Витте и его. Разговаривали мы с ним около часа, и я понял, что он ни о чем не знает. В тот вечер в Риссене он в самом деле думал, что перед нами появилась Анна. Двадцать лет он прожил в убеждении, что другая его дочка умерла. Совершенно случайно после этого я застал Гизеллу в его доме. На этот раз она во всем призналась. Бедняжка и не знала, в какую вляпалась аферу.— Вебер допил кофе из чашки Виктории — у него пересохло горло от долгой тирады.

— Одного я никогда не смогу понять,— протянула Виктория.— Зачем понадобилось убивать Анну?

Вебер допил кофе и с горечью бросил:

— Она бы не погибла, найди Витте со Штайнертом общий язык чуть раньше.

— Вы в самом деле верите, что Кашелен отказался бы от своих грандиозных планов, узнав, что Анна ждет ребенка от Витте-младшего?

— Да, верю. Помните перечень убийств, который нам читал Штайнерт-младший? В семи случаях причина убийства была той же самой. Семь случаев за полгода! Это не случайность, Виктория, а тенденция. Именно так выглядит наша действительность.

Задребезжал телефон. Он поднял трубку.

— Вебер слушает.

Голос казался знакомым, но он не сразу сообразил, кто говорит.

— Герр Вебер собственной персоной?

— Да, но представьтесь, пожалуйста.

— Ингрид Долл.

В самом деле, это ее такой чувственный голос…

— Сегодня у меня, к сожалению, совершенно нет времени,— сказал он, невольно улыбаясь.

— Не так сразу,— перебила секретарша Штайнерта.— Не хотите узнать, где та блондинка, которой вы так интересуетесь?

— С ней все в порядке,— сказал он, но почувствовал, что ему становится дурно.

— Не думаю. Судя по разговору, который я подслушала, она у них в руках и ее пытаются отправить ее за границу.

— Не может быть! — крикнул он.

— Но это так! Ее заперли в сарае, где стоит яхта Витте, и сегодня ночью вывезут из страны.

Вебер бросил трубку, на миг застыл, совершенно ошарашенный, потом тихо сказал, не поднимая глаз:

— Я отправил девушку к вашей матери, Виктория. Позвоните и узнайте, добралась ли она туда.

Виктория набрала номер, перебросилась с матерью парой слов, пока Вебер продолжал свою медитацию.

— У нас дома никто не появлялся,— сказала Виктория, положив трубку.— Что случилось?

Вебер все еще тупо вглядывался в крышку стола.

— Звонила Ингрид Долл. Она подслушала разговор и узнала, что девушка опять попала к Витте. Ее заперли в сарае и сегодня ночью вывезут за границу. Разумеется, это чушь!

Достав из ящика револьвер, он проверил магазин.

— Это смахивает на западню,— заметила она.

— Возможно.

— Вы с ней спали?

— Нет!

Поскольку Виктория не отреагировала, он посмотрел ей прямо в глаза и еще раз повторил:

— Нет!

— Это ловушка! — серьезно сказала она.

Бушующая в нем ярость нашла наконец выход.

— Сам знаю! — рыкнул Вебер.— За кого, собственно, вы меня принимаете?

Она показала на оружие в его руке.

— Ну, вы поосторожнее со своим арсеналом.

Сунув револьвер в кобуру и стараясь держать себя в руках, он сказал:

— Мне приходится работать иначе, чем полиции. У меня нет возможности обламывать клиентов на многочасовых допросах. Нужно ловить их с поличным. Это должны понимать даже вы.

— Я не пущу вас! Позвоню Линдбергу!

Она потянулась за трубкой, но он шлепнул ее по руке.

— Я выручу оттуда девушку, и никто другой! Если вы мне испортите дело, нам придется расстаться!

Он заявил это, решительно повысив голос. Виктория поняла, что он не шутит.

Развернувшись на каблуках, Вебер выскочил из квартиры, стремглав сбежал по лестнице и вскочил в машину, состоявшую у ворот. Мотор взревел, и он прибавил газу.

22.

Добрался он до Риссена уже в сумерках. Миновав ярко освещенную виллу Витте, поставил «форд» в ста метрах дальше и пешком вернулся к воротам.

У въезда в гараж собралась стайка дорогих лимузинов. В некоторых машинах скучали шоферы, пока владельцы праздновали помолвку Витте-младшего. Вебер не мог допустить, чтобы его узнали. На нем не было смокинга, и вообще человек из такого общества выглядел бы совершенно иначе. Проскользнув под высокой изгородью, ограждавшей усадьбу, он перебрался через проволочную сетку и спрыгнул в сад.

Немного постоял в высокой траве, осматриваясь, потом скользнул в тень сосен возле дома и замер за деревом, чтобы оглядеть террасу, оставаясь незамеченным.

Между фраками, смокингами и вечерними платьями Вебер, как ни вглядывался, не видел ни Витте, ни его сына. Он долго наблюдал за парами, танцующими перед домом. До него долетали обрывки разговоров и смех. Праздник был в разгаре. Несомненно, он стал одним из главных событий сезона.

Ну что ж, Вебер позаботится, чтобы он достойно завершился.

Покинув свой пост за деревом, он осторожно проскользнул обратно на улицу. Въезд в гараж ярко освещали стоявшие по обе стороны фонари. Свет падал и на часть газона перед домом. В двух окнах по фасаду горел свет, пробиваясь через жалюзи. Заметив неподалеку от окон большой куст рододендрона, Вебер разогнался, в два прыжка одолел газон и скрылся за кустом. Там он раздвинул ветви и устроился поудобнее. За жалюзи освещенных окон виднелся силуэт мужчины. Кто-то непрерывно колотил снаружи в запертую дверь. Но мужчина у окна не шелохнулся.

Вдруг Вебер услышал прямо над ухом голос и даже вздрогнул.

— Добрый вечер! Снова на тропе преступления? Да спрячьте вы пушку, это всего-навсего я.

Вебер заметил вспышку зажигалки и узнал Штайнерта-младшего. Младший шеф нечестной конкуренции, как окрестили Штайнерта на яхте Витте, сидел в тех же самых кустах, в каком-то метре от него.

— Что вы тут делаете? — спросил Вебер, пытаясь улыбнуться, хотя ему было вовсе не до смеха.

— То же, что и вы,— шепнул Штайнерт.— Поверьте, герр Вебер, все это представление, которое тут разыгрывается, вовсе не по мне. Михаэль забаррикадировался в комнате, а его отец уже давно и безуспешно ломится в дверь. Наверное, хочет объяснить, что невеста не может больше ждать. Знаете, герр Вебер, я думаю, вы были правы в своем докладе из Швейцарии. Да, лично я в этом просто уверен, хотя пока не понимаю, как все вышло.

Вебер не ответил. Он внимательно следил, как Михаэль спокойно подошел к двери и отпер ее. Отец ворвался в комнату.

— Ну, я тебе задам, если не перестанешь дурака валять! — Витте-старший пытался сдерживать свой гнев, но сидевшие в кустах прекрасно все слышали.

— Я больше не могу,— бесцветным голосом ответил Михаэль.

— Нет, можешь!

Голос Витте-старшего дрожал от ярости. Он отвесил сыну пощечину — и раз, и два. Оплеухи были мощными, но Михаэль апатично застыл перед отцом, казалось, ничего не чувствуя.

— Никто ни о чем не узнает, если ты возьмешь себя в руки! — орал отец.

— Но я же знаю, что она мертва. Я с ней туда поехал. И столкнул ее со скалы. А может, я этого не делал? Может, все это только страшный сон, ведь Анна здесь? Я натыкаюсь на нее на каждом шагу, каждый день, каждый час…— Голос его вдруг сорвался на фальцет.— Она жива, слышишь? Она жива!

Витте-старший схватил сына за плечи и энергично тряхнул.

— Нет! Она давно мертва! Заруби это на носу! — Он сделал паузу, потом заговорил, как с больным.— Мальчик мой, люди — это волки. Штайнерт только и ждет, чтобы наброситься на нас…

Вебер услышал довольный смешок Вольфганга Штайнерта, но не обернулся, не желая ничего упустить из чудовищной сцены, которая разыгрывалась за жалюзи.

— Но почему я должен был ее убить? Зачем? — стенал Михаэль.

— Мой мальчик, у каждого времени свои методы. Каждый день разбиваются самолеты. По двести и больше людей погибают без всякой вины. Тут это произошло всего с одной девушкой. У нас работает больше трех тысяч людей, и ты не думаешь о том, что, если мы обанкротимся, они окажутся на улице?

Вебер чувствовал, как его мутит от отвращения. Выбравшись из кустов, он зашагал через газон в сторону сосен. Ему вдруг стало все равно, заметят его или нет.

Штайнерт-младший шел следом.

— Я ничего не понимаю,— заметил он.— Почему тут крутится эта служанка, если Витте прикончил ее в Швейцарии?

— Это ее сестра-близнец.

Прошло немало времени, прежде чем до Штайнерта-младшего дошло и он негромко рассмеялся.

— Неплохая идея. Просто превосходная. Черт, надо же!

Они стояли на краю обрыва. Внизу виднелся пляж, сарай для яхты в лунном свете и мол, вдали сверкали струи Эльбы.

— Поймите, герр Вебер, мы просто не могли вести себя с вами иначе. Мы только что заключили соглашение с Витте, и скандал был нам ни к чему.

— Скандала теперь все равно не избежать.

— Теперь это не помешает! Отец прекрасно нашел общий язык с Кашеленом. И к бизнесу с французом теперь мы приступаем сами.

— Да, быстро вы работаете!

— Должен сказать, вы мне кажетесь все симпатичнее.

— Не могу ответить вам тем же.

— Я этого от вас и не ожидаю,— весело бросил Вольфганг Штайнерт.— Если честно, вы мне кажетесь немного не от мира сего.

Вебер содрогнулся. Как раз сегодня он и сам пришел к такому же выводу, но факт, что так его оценивал кто-то другой, казался оскорбительным и унизительным.

— Вы только что слышали,— спокойно продолжал Штайнерт-младший,— люди — это волки. А если сами не хотите быть одним из них, по крайней мере, нужно выть вместе с волками. Иначе в жизни вы ничего не добьетесь.

Вебер молчал.

— Кстати, я позволю себе отослать вам тот чек на тысячу марок, который вы вернули. Вы честно его заработали.

— Не знаю, почему меня так и тянет вам врезать, едва вы подворачиваетесь под руку. Убирайтесь, хватит!

— Я как раз намеревался это сделать.— Штайнерт усмехнулся.— Между прочим, от меня никто не узнает, что вы тут были. Я удаляюсь и с нетерпением ожидаю сюрпризов, которые наверняка не заставят себя долго ждать. Так что до скорого свидания!

Он отвернулся и упругим шагом удалился — молодой преуспевающий и многообещающий бизнесмен эпохи процветания.

Вебер следил за ним, чувствуя горечь на губах. Потом сплюнул и стал спускаться вниз. Продвигался вперед он уверенно — весь обрыв зарос карликовыми сосенками и можно было хвататься за ветви. Рядом шла лестница к пирсу, но он не мог ею воспользоваться — там было слишком светло.

Наконец он добрался до сарая, в котором якобы была заперта Гизелла. Вебер сомневался в правдивости сведений, полученных от секретарши Штайнерта, зато не сомневался, что кто-нибудь его там точно поджидает.

Лунный свет заливал берег Эльбы. Человек, идущий по пляжу, становился идеальной целью для любого, умеющего обращаться с огнестрельным оружием. Единственным укрытием между обрывом и сараем могла служить плетеная пляжная кабинка, контуры которой вырисовывались впереди.

Вебер внимательно огляделся.

В задней стене сарая, до которой оставалось два десятка метров, окон не было. На пирсе, выступавшем в воды Эльбы, никого, да и яхта, покачивавшаяся на швартовах, тоже казалась обезлюдевшей. Стояла удивительная тишина, только сверху долетела музыка.

Вебер достал револьвер из кобуры и снял с предохранителя. Потом сломал большую сосновую ветку, прикрылся ею и, пригнувшись, побежал вперед. Целью его была пляжная кабинка.

Туда он добрался без помех. Ничего — ни выстрела, ни крика, полная тишина. Тяжело дыша, он присел за кабинкой и еще раз огляделся.

Обрыв тонул в тени сосен, только лестницу освещали фонари. Зато беседка в доброй полусотне метров наверху сверкала праздничными огнями.

Он медленно, на ощупь обогнул кабинку и стал было продвигаться вперед, но вдруг застыл на месте: из кабинки под странным углом торчали женские ноги. Высокие каблуки зарылись глубоко в песок.

Вебер разглядывал ноги, пока не услышал страстные вздохи, доносившиеся из кабинки. Прижавшись к задней стенке, расслышал женский шепот:

— Нет, прошу тебя, оставь!

— Но так же неудобно,— возразил мужской голос.

На несколько секунд воцарилась тишина, потом снова раздался женский голос, на этот раз куда решительнее:

— Перестань! Я хочу вернуться.

Из кабинки выскочил молодой человек и побежал в сторону лестницы. Вебер услышал, как он кричит обиженно на весь пляж:

— Идиотизм, всегда одни и те же глупости!

Вебер подождал, пока пара исчезнет из виду, потом со всех ног кинулся к сараю.

Ничего не произошло. Немало удивившись, он прижался к стене и оглядел пляж. Судя по всему, его никто не заметил.

Тогда он осторожно придвинулся к двери и осторожно нажал на ручку. Разумеется, заперто. Рядом оказалось низкое и длинное, почти во всю длину фасада, окно.

Вебер подполз и стал так, что изнутри его никто не мог заметить. Перед ним, справа от пирса, покачивалась яхта. В свете луны видно было, что на ней никого нет.

Пришлось достать фонарь и осветить сарай внутри. Луч света блуждал по пустому пространству, продвигаясь все дальше. Неожиданно он выхватил плечи женщины, стоявшей посреди сарая. Луч фонаря пополз вверх, и теперь Вебер различил голову с русыми волосами. Женщина стояла неподвижно, словно окаменела. Не шевельнулась, когда свет фонаря пополз к потолку и потом снова вернулся к ней.

Вебер выключил фонарь и огляделся. Насколько видел глаз — никого. Прислушался, приложив ухо к окну, но из сарая не долетало ни звука, ни даже шороха. Стояла невероятная тишина, нарушаемая только шумом волн, с плеском набегавших на берег и пирс.

Пересилив себя, он опять обернулся к окну и снова включил фонарь, осветив фигуру женщины, которая все еще неподвижно стояла посреди сарая. Круг света незаметно сдвинулся вправо и вдруг — в первый момент Вебер подумал, что ему привиделось,— осветил лицо другой женщины. Та широко раскрытыми глазами смотрела прямо на фонарь. Несколько секунд Вебер ошеломленно ее разглядывал, чувствуя, как по спине бежит озноб. Потрясенный, он снова повел лучом фонаря в глубь сарая. Из темноты выныривало все больше женских фигур, целая стайка призрачных бледных существ, которые то стояли к нему спиной, то таращили огромные неживые глаза. Наконец дрожащими пальцами он выключил фонарь и, едва переводя дух, оперся о стену сарая.

Ну конечно, Гизеллы среди этих фигур не было. В сарае хранились манекены, и он, Вебер, снова оказался в дураках.

Достав из кармана платок, он вытер взмокший лоб.

Взгляд его снова упал на яхту. Поставив револьвер на предохранитель, он сунул его в карман. Потом поднялся на палубу яхты, осторожно спустился в кокпит, подошел к двери каюты и нажал ручку. Заперто.

И тут ему вдруг показалось, что из каюты долетает слабый крик, переходящий в долгий стон. Он рванул дверь и еще раз прислушался. Теперь стон слышался совершенно отчетливо. Отступив на шаг, он уже собрался плечом высадить дверь…

Но тут на палубу упала чья-то тень.

23.

Вебер отскочил в сторону. Над ним возвышался Йоханнес, который подкрался бесшумно, как кот. Несколько секунд они смотрели друг на друга в упор. В глазах Йоханнеса Вебер видел бешеную ненависть. Схватив весло, Вебер двинул им Йоханнеса по коленям и мигом выскочил на мол. Но Йоханнес, покачнувшись от удара, все же устоял на ногах. Вебер как раз распрямлялся, когда получил удар в лицо, отбросивший его на другую сторону пирса.

Ухватившись за перила, чтобы не рухнуть в Эльбу, он развернулся и присел на корточки. Тем самым он заставил противника совершить ошибку. Когда Йоханнес оказался в полуметре от него и не мог уже остановиться, Вебер внезапно вскочил и двинул его ногой в пах. Йоханнес с воплем рухнул навзничь.

Вебер хотел уже вытащить револьвер, но вдруг его осветил мощный луч прожектора, видимо, с другого берега Эльбы. Потом послышался глухой рокот мотора плывущего к пирсу катера. Луч передвинулся в сторону и осветил Йоханнеса, который успел уже подняться на ноги. Вебер заметил в его правой руке нож с узким лезвием. Револьвер доставать было поздно. Вебер медленно отступал назад, не спуская напряженного взгляда с противника.

Так он уперся в дверь сарая. И едва уткнулся в нее, как почувствовал лицом дуновение воздуха и рядом с его ухом нож вонзился в дерево. Рукоятка ножа, все еще дрожавшая и вибрировавшая, кончалась блестящим металлическим набалдашником.

Вебер внезапно сообразил, что сделал какое-то важное открытие, но не имел времени над ним задуматься. Вырвав нож из доски, он прыгнул в сторону в тот самый миг, когда Йоханнес вновь на него бросился. А когда Йоханнес выпрямился, огрел его набалдашником рукоятки ножа.

Йоханнес, даже не вскрикнув, рухнул на землю, удар оставил за левым ухом синяк, тут же набрякший кровью.

— Вебер! — заорал кто-то.

Он обернулся и узнал комиссара Линдберга, который первым соскочил с катера и теперь бежал по пирсу в его сторону. За ним спешили Эдвин Шнабель и Виктория. Еще трое карабкались на пирс.

Комиссар подошел к Йоханнесу и склонился над ним.

— Не беспокойтесь,— бросил тяжело дышавший Вебер,— я вырубил его только на минутку.— И, повернувшись к Шнабелю, добавил: — Выломайте дверь в каюту — там кто-то есть.

Шнабель с одним из полицейских прыгнули на палубу яхты и взломали дверь. Вебер, опершись на стену, потому что вдруг почувствовал слабость в коленях, проводил их взглядом. Потом они вернулись, поддерживая женщину, которая едва держалась на ногах.

Это была Ингрид Долл.

— Она лежала в каюте связанная и с кляпом во рту,— доложил Шнабель.

— Это та женщина? — спросил Линдберг, которому Виктория рассказала, почему Вебер поехал в Риссен.

Вебер отрицательно покачал головой.

— Это секретарша Штайнерта. Именно она сообщила, что здесь должна быть та.

— Меня заставили вам позвонить,— шепнула фройляйн Долл, показывая на Йоханнеса.— Он угрожал мне пистолетом, а потом затащил сюда.

Комиссар Линдберг фонарем осветил мужчину, который все еще лежал на пирсе. Увидев ниже уха след удара, тихо присвистнул сквозь зубы.

— Неплохая шишка! Третья из той же серии.

Вебер что-то подал комиссару.

— Ручкой этого ножа,— пояснил он.

— Надо же,— протянул пораженный Линдберг.— А мыто ищем тупой округлый предмет… Значит, убийца Ханке найден…

Они шли по пляжу в сторону лестницы. У Вебера при каждом шаге ноги подламывались в коленях. Он чувствовал, что явно не песок мешает ему двигаться.

— А где же та девушка? — раздался за спиной голос Виктории.

Вебер не ответил, зато проворчал Линдберг:

— Если девушка ускользнет, вы мне за это ответите, Вебер! Мое терпение уже на исходе, можете поверить!

По лестнице они взобрались наверх. На полпути Линдберг остановился и привалился к перилам.

— Хотел бы я знать, долго ли еще мой насос выдержит такие обороты,— с трудом выдавил он.

Вебер, благодарный за эту передышку, остановился рядом с комиссаром и посмотрел назад. За ними шли Виктория, ассистент Шнабель и сотрудники портовой полиции. Внизу, у пирса, качался полицейский катер с погашенными огнями. На него погрузили Йоханнеса и Ингрид Долл.

Вебер достал платок и вытер пот с лица. Он чувствовал на себе испытующий взгляд комиссара и ждал вопросов.

— Вам досталось? — наконец спросил тот.

— Ничего серьезного.

— Очень жаль. Вы заслужили приличную взбучку.— С этими словами он отвернулся и вновь начал взбираться по лестнице.

— Там, наверху, празднование помолвки с полном разгаре,— заметил Вебер, стараясь шагать в ногу с комиссаром.

— Мышеловка захлопнулась, мои люди перекрыли все выходы. Я поставил на ноги всю криминальную полицию.

— Но там сотня гостей!

— Тем лучше,— буркнул Линдберг.— Я уже давно дожидался оказии перетряхнуть эту навозную кучу!

Они еще не одолели всей лестницы, когда услышали, что оркестр заиграл туш. Вебер с Линдбергом ускорили шаги, чтобы успеть подняться в беседку и ничего не упустить.

Перед их глазами разыгрывалось хорошо отрепетированное представление. Посредине террасы, рядом с Витте, Кашеленом и молодой парой, образовался большой круг. Вебер видел снежно-белые фрачные сорочки господ, вечерние платья и летние меха дам. Видел лица, торжественные и полные радостного ожидания. Гладко выбритая лисья физиономия Витте сверкала, нареченная сияла от счастья. Только на одном лице радости не было — на лице Михаэля Витте.

Они прибыли как раз вовремя, не замеченные гостями, которые были убеждены, что наступил кульминационный пункт торжества. Вебер, Виктория и даже Линдберг отчетливо ощутили в эту минуту иронию судьбы. Лучше, чем все эти люди, стоявшие перед ними, они знали, что кульминация торжества будет совершенно иной, чем все ожидают.

Пока что Вебер только наблюдал. Но уже скоро комиссар Линдберг положит руку на плечо Витте.

Он, Вебер, добился своего, но не испытывал ни радости, ни удовлетворения, ни даже облегчения. Нет, он отнюдь не великий детектив, о чем прежде так часто мечтал. И не сверхчеловек, какие часто появляются в криминальных сериалах. Он просто относительно способный человек, который делает свое дело то лучше, то хуже.

И тут в толпе на террасе он заметил ироничную ухмылку Вольфганга Штайнерта. Штайнерт был единственным, кто заметил их появление,— ведь он только их и ждал.

Витте как раз поднял бокал.

— Дорогие друзья,— торжественно начал он,— несомненно, это самая волнующая минута в моей жизни, потому что я могу вложить руку этой чудесной девушки в руку моего сына Михаэля.— На мгновение он умолк и многозначительно оглядел гостей.— Дорогие друзья, двое выдающихся граждан, живущих на противоположных берегах Рейна, закладывают фундамент для дружбы двух великих народов. Только от нас зависит, воплотим ли мы в жизнь эту великую идею, от каждого из нас. Так позвольте мне поднять бокал за новое поколение и счастливое будущее.

Вебер покосился на стоявшего рядом комиссара.

Линдберг облизал пересохшие губы, глаза вспыхнули свинцовым блеском.

— Ну, теперь наша очередь.— Он дал знак ассистенту.

Шнабель и сотрудники портовой полиции выдвинулись вперед, бесцеремонно расчищая комиссару проход через восторженно аплодирующую толпу.

Вебер смотрел в лица, явно растерянные и пораженные.

Смех и гул голосов потихоньку стихал. Наконец Линдберг остановился в самой середине. Михаэль Витте задрожал и обмяк при виде выросших рядом с ним полицейских. Звонко разбился бокал, выпавший из его руки.

Воцарилась мертвая тишина. Потом Михаэль прошептал:

— Нет!…— И пронзительно крикнул: — Нет! Нет!

— Михаэль Витте, вы арестованы,— спокойно объявил Линдберг.— Вы подозреваетесь в убийстве Анны Ковальской.

— Не хотел я ее убивать,— шепнул Михаэль Витте.— Я этого не хотел.— И, показывая на отца, добавил: — Это он меня заставил!

Комиссар повернулся к Вильгельму Витте.

— Вас я тоже арестую, как подозреваемого в соучастии в убийстве.— И дал знак сотрудникам, которые вошли в усадьбу со стороны улицы.— Отведите арестованных в дом! Никаких разговоров, никаких телефонов!

Вебер огляделся. С окружавших лиц сразу спали маски. Без грима, без заученных светских мин и манер они казались удивительно пустыми и бесцветными.

— И кто бы мог подумать! — шепнула какая-то женщина рядом с ним.— Я всегда говорила, что никому нельзя доверять.

— Этот парвеню! Он всегда был только заурядным выскочкой! — прошипела размалеванная дама лет под пятьдесят.

Другая дама, возбужденно размахивая норковым манто, в истерике воскликнула:

— И с такими нам приходится водиться!

Крик этот послужил сигналом, и гости кинулись к столам, наспех хватая свои сумочки, шали и прочие предметы туалета. Гул толпы вдруг перекрыл голос комиссара:

— Стоять!

Когда воцарилось спокойствие, он добавил:

— Никто не имеет права покидать усадьбу!

Один из наиболее солидных господ подошел к Линдбергу. Он успел уже взять себя в руки, и лицо снова обрело прежнее выражение — смесь самоуверенности и апломба. Достаточно вежливо, но подчеркивая дистанцию между собой и комиссаром, он заявил:

— Вы не можете нас тут задерживать, комиссар.

Лицо Линдберга даже не дрогнуло.

— Могу, поскольку мне нужны ваши свидетельские показания.— И холодно добавил: — Показания по уголовному делу.

Кашелен с Магдаленой все еще стояли неподвижно, держа в руках бокалы. Казалось, они не понимают, что, собственно, происходит. Штайнерт с сыном подошли к ним.

— Ну совершенно ничего не понимаю, как и вы,— заявил Штайнерт-старший. Голос его звучал настолько потрясение, что Вебер растрогался едва не до слез.— Предлагаю пока отправиться к нам. Как только полиция нас отпустит, вам следует покинуть этот дом, мсье Кашелен.

И хотя слова эти были адресованы банкиру, Штайнерт-младший в упор уставился на Магдалену.

В это время на террасе появился ассистент Шнабель.

— Нигде не можем найти девушку,— доложил он.— Наверное, ее тут нет.

Линдберг кивнул и двинулся к двери. Но прежде чем войти в дом, еще раз повернулся к Веберу, который хотел войти следом за ним, и бросил:

— Вон отсюда! И так натворили тут дел…

Вебер отвернулся и направился к бару. Сквозь толпу пробиться было нелегко. Буфет осаждали солидные господа, пытаясь прогнать страх напитками покрепче. В конце концов Вебер заполучил полбутылки виски и два бокала, кивнул Виктории и отыскал место у свободного столика на краю террасы.

— Надеюсь, вы не сердитесь, что я вызвала Линдберга? Я просто боялась за вас,— созналась Виктория.

Вебер не ответил, лишь усмехнулся и наполнил бокалы, которые они молча опустошили.

«Где же может быть сейчас Гизелла? — лихорадочно размышлял Вебер.— Раз ее не было ни в сарае, ни здесь, следовало полагать, что в лапы Витте она не попала. И в Риссен не вернулась. Куда же тогда она поехала, пару часов назад отправившись от меня на стоянку такси?»

Он еще раз мысленно восстановил события дня — с того момента, как встретил девушку в домике Ковальского и до вечера, когда направил ее к матери Виктории. И неожиданно его осенило. Если он не совсем в ней ошибался, она должна находиться там, где еще раз могла увидеть останки своего возлюбленного.

Надежда была слабая, и Вебер признавался сам себе, что породило ее желание еще раз увидеть Гизеллу. Ему просто не хотелось верить, что она сбежала за границу первым попавшимся поездом или самолетом.

Прошло не меньше получаса, прежде чем Линдберг снова появился на террасе. Он огляделся, потом подошел к столику Вебера и Виктории.

— Витте не знает, где девушка,— буркнул он.— Допускаю, что он говорит правду.

— А я знаю,— уверенно заявил Вебер.— Знаю, где ее найти.

Кладбище Ольсдорф лежит в центре миллионного Гамбурга. Оно разделено на кварталы, к которым ведут широкие асфальтированные улицы. Ночью на них горят огни, днем тут проезжают машины. Ольсдорф имеет даже собственный автобусный маршрут. На улицах тут полно людей, как в любом другом городе, только тут они не спешат, ходят размеренным шагом и чаще всего одеты в черное.

Вебер стоял, укрывшись за кустом жасмина. В нескольких шагах от него виднелась свежая могила. Гробовщики как раз опускали в нее простой гроб без всяких украшений. Рядом с могилой скучал какой-то одинокий человек, похоже, полицейский в штатском. С невозмутимым видом он равнодушно поглядывал на исчезающий в тесной яме гроб.

Могильщики вытащили из-под него веревки, свернули их и, бросив еще один профессиональный взгляд, верно ли стал гроб, собрались уходить. За ними двинулся и полицейский в штатском.

Вебер проводил их взглядом до поворота. Вокруг установилась тишина. Он посмотрел на разверстую могилу, на гроб, в котором покоился архитектор Ханке, добравшийся до самого Гамбурга в погоне за любимой девушкой. Веберу некогда было скучать, слишком многое предстояло обдумать.

Очнулся он от задумчивости только тогда, когда неподалеку от могилы показалась девушка. На ней был расстегнутый голубой нейлоновый плащ, светлые волосы спадали на плечи. Эту походку он прекрасно знал. И знал, что никогда забыть ее не сможет.

Остановившись перед открытой могилой, она понурила голову и надолго неподвижно застыла. Вебер не пытался ее тревожить.

Казалось, миновала вечность, пока он в конце концов вышел из-за куста жасмина. Она не слышала, как он подошел, хотя под ногами его скрипел гравий. Даже когда он остановился рядом, сделала вид, что все еще его не замечает. Шагнув к могиле, бросила на гроб цветы. Когда же обернулась, остановила взгляд на Вебере, но не сделала ни единого движения, лицо ее было холодным и отсутствующим.

— Значит, вы знали, что я — Рената Грюнер,— тихо сказала она.

— Да,— кивнул он,— именно потому я вчера поехал с вами на обрыв, где убили Ханке. И потому сказал вам, где состоится погребение.

Отвернувшись, она опять взглянула вниз, на гроб.

— Вы — та самая девушка, которую он любил, студентка из Франкфурта, которой по ночам приходилось работать официанткой. И именно во Франкфурте Витте предложил вам сыграть роль Анны.

— Поначалу все выглядело совершенно невинно,— шепнула она.— Я видела только возможность спокойно проучиться целый год.

— В вашей ситуации находятся тысячи студенток. Так что нечего жаловаться.

— Я только пытаюсь объяснить, как все произошло.

— Одним махом вы решили изменить всю свою жизнь. Пытались сбежать, но теперь сами видите, куда вас завела попытка бегства, ведь вы отчасти виноваты в его гибели.

Она молча слушала его упреки. Еще немного постояв у могилы, отвернулась и двинулась между могил по усыпанной гравием дорожке к выходу.

Когда они наконец дошли до перекрестка, девушка совершенно спокойно сказала:

— Я уезжаю за границу и начинаю все сначала.

— Разумеется,— кивнул Вебер,— но прежде пойдем в полицию.

Она ошеломленно замерла. По прежде невозмутимому лицу скользнула тревога.

— Нет, я вас очень прошу, только не это! Отпустите меня, пожалуйста! Если меня теперь арестуют, все кончено. Тогда мне конец, я знаю.

— Вы только что сказали, что хотите начать все сначала. Так начинайте! Самое время!

Она опустила глаза.

— Вы должны себе признаться, что выбора у вас нет. Да вы и так это знаете, Гизелла.

Взяв ее под руку, Вебер вышел на улицу. По другую сторону прогуливались двое мужчин, занятых серьезной беседой. Идущая рядом с Вебером девушка и не догадывалась, что оба они — из криминальной полиции, которую возглавлял Линдберг. Не догадывалась она и о том, что они ждут ее. Веберу стоило немалого труда получить от Линдберга согласие на последний разговор с девушкой перед ее арестом.

— Вчера я хотела бежать,— тихо заговорила она,— за границу, все равно куда. Вот почему я не поехала к той женщине, адрес которой получила от вас. Пошла на вокзал. Долго смотрела на отходящие поезда, но не решилась уехать. Всю ночь бродила по улицам, пока в конце концов не пришла сюда. Я должна была это сделать.

— Знаю,— кивнул Вебер.

Теперь они стояли перед воротами. У обочины как раз затормозили два «мерседеса». Из одного вышли Линдберг с Викторией, из другого выскочил ассистент Шнабель. С непроницаемым лицом комиссар медленно приблизился к ним, молча разглядывая девушку, потом дал знак ассистенту.

Шнабель распахнул заднюю дверцу.

— Прошу садиться!

Девушка с тоской взглянула на Вебера. Ему показалось, что в глазах ее он увидел упрек, и потому спокойно сказал:

— Завтра я пришлю вам молодого адвоката, такого же безнадежного романтика, как я. Он вам поможет.

Она кивнула. В невеселой улыбке тлела искра надежды. Потом поспешно отвернулась и села в машину.

Вебер удрученно смотрел ей вслед.

— Сколько ей дадут? — спросил он.

— Могут дать условно,— пожал плечами Линдберг.— В наше время все может быть.

— Будем надеяться!

— Ну вы и штучка, Вебер! — фыркнул Линдберг.— Надеюсь, вы и сами это знаете.

— Да откуда!

— Но как вы, собственно, узнали, что эта девушка — Рената Грюнер?

Вебер не смог сдержать ироничной ухмылки.

— От вас! Ведь это вы твердили мне, что дело Ханке и дело Витте связаны между собой.

— А снимок фройляйн Грюнер в бумажнике Ханке? — спросил комиссар.

— Это была совершенно другая девушка. Йоханнес, убив Ханке, заменил фотографию.

— А снимок той же самой девушки на столе в квартире Ханке?

— Его нарочно нам подсунул Йоханнес, когда все там вычищал и нокаутировал меня. Все вещи Ренаты Грюнер он убрал, чтобы замести следы. Оставил только снимок на столе, на самом виду. Но теперь это фото, а точнее, отпечатки пальцев на нем,— лучшая улика для идентификации преступника! Йоханнес таким образом пытался навести нас на фальшивый след. Неужели вы, дорогой комиссар, попались в эту ловушку?

— Разумеется, нет,— буркнул Линдберг.

— А я должен был попасться?

Комиссар покачал головой.

— Просто не знаю, почему я терплю все ваши выходки.

— А я знаю,— вмешалась Виктория.

— Да? — Линдберг повернулся в ее сторону.

— Сердце учителя всегда прикипает к самым трудным ученикам,— скромно потупила она глазки.

Линдберг ужасно распыхтелся, потом, не прощаясь, отвернулся, но, прежде чем сесть в машину, еще раз посмотрел в их сторону. И тогда Вебер понимающе подмигнул комиссару.

Глядя на удалявшийся автомобиль, Виктория небрежно бросила:

— Между прочим, у нас новое дело. У одной женщины, которая разводит котов, кто-то постоянно травит бедных животных.

Вебер даже охнул, но Виктория ободряюще похлопала его по плечу.

— Я уже получила по чеку. Не хмурьтесь, мое сокровище! С сегодняшнего дня я буду заботиться о том, чтобы наша лавочка функционировала как следует.

Он зашагал к машине, не глядя, идет ли за ним Виктория. Но когда захлопнул дверцу, она уже садилась с другой стороны и с сияющим лицом устроилась поближе к Веберу. Тогда он запустил мотор, нажал на газ и рванул с места.

Примечания

1

Номер полиции. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Игра слов: по-немецки Кох — повар.

3

Равносильно двойке по российской системе.

4

Аналог передачи «Человек и закон».

5

Кто слишком спешит, позже справляется с делом (лат.).

6

Найденыш неизвестного происхождения, ставший символом примитивного человека.

7

О чем думаешь? (франц.)

8

Президент ФРГ в 1970-е годы.

Content

Кирст Ханс и др Немецкий детектив

Ханс Кирст ВАМ РЕШАТЬ, КОМИССАР!

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Хорст Бозецкий ДЛЯ УБИЙСТВА НУЖНЫ ДВОЕ

Основные персонажи

1. Ханс Иоахим Томашевский

2. Комиссар Манхардт

3. Сузанна Томашевская

4. Гюнтер Фойерхан

5. Ханс Иоахим Томашевский

6. Комиссар Манхардт

7. Ханс Иоахим Томашевский

8. Комиссар Манхардт

9. Гюнтер Фойерхан

10. Комиссар Манхардт

11. Сузанна Томашевская

12. Комиссар Манхардт

13. Сузанна Томашевская

Вернер Тёльке ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

Примечания