Кирилл Кириллов

Земля ягуара

Глава первая

Город просыпался. В маленьких окнах, затянутых мутными бычьими пузырями и заиндевелыми листами слюды, затеплились робкие огоньки. К сереющему небу потянулись белесые дымки. Кочеты расправили крылья, пробуя хриплые голоса. Загремели цепями огромные сторожевые псы, опуская влажные носы к пустым мискам.

Мальчик открыл глаза. Сквозь щели в деревянном настиле сочился мутный утренний свет. Вместе с ним проваливались в его убежище крупные злые снежинки. Они падали на дерюгу, которой был укрыт мальчик, и медленно таяли, оставляя на ней темные разводы.

Он поежился, натянул на голову мерзлую ткань и попытался дыханием разогнать утренний озноб. Теплее не стало, но ледок, схватившийся за ночь, начал оттаивать и потек мутными ручейками. Надо подниматься, иначе скоро все тряпье, две недели назад бывшее добротным костюмом, заледенеет на пронизывающем ветру.

Мальчик передвинулся на сухое место, стер со лба липкий ночной пот, протер кулачками заспанные глаза и, стараясь не касаться сырых досок, выглянул во дворик, заваленный сломанными тележными колесами. Никого.

Он вылез из своей берлоги, посмотрел на хмурое небо, втянул тонкими ноздрями кисловатый дух свежего теста и грустно вздохнул. Удастся ли ему сегодня поесть или опять придется баюкать урчащий желудок мыслями о героических походах и рыцарях, мужественно выносящих лишения?

Шаги?! Нет, показалось. В амбаре, под черным крыльцом которого он устроил себе спальню, столовую и комнату для раздумий, люди пока не появлялись. И во двор никто не входил. Но сколько это будет продолжаться? День? Три? Неделю? Месяц? А может, уже сегодня пополудни его сонного вытянет на свет божий какой-нибудь огромный бородач?..

Неловко повернувшись, мальчик зацепил плечом какие-то доски. Они с тихим скрипом сползли по стене и глухо бухнули о холодную землю. Ребенок замер, навострился: не разбудил ли кого? Вроде нет — даже цепной пес за забором не залаял, хотя часто принимался брехать на звуки и запахи, доносившиеся с соседского двора.

С трудом согнув ноги в коленях, мальчик вытащил из-под крыльца большой мешок, умыкнутый у зазевавшегося мукомола, несколько пестрых тряпок, надранных из шали, которую кто-то неосторожно вывесил на веревку в одном из богатых дворов у реки. И меч!

На второе утро он разглядел под грудой досок половину обруча от бочки, дождавшись вечера, унес находку под крыльцо и, стараясь не шуметь, выпрямил полоску камнем. Добившись почти идеальной прямизны, юный умелец обточил о шершавый фундамент кончик и верхнюю треть лезвия, обмотал нижнюю часть галуном, оторванным от камзола, и получил меч, довольно увесистый для его руки. Им можно было отпугнуть облезлых псов, стаями бродивших по заледенелым улицам и грызшихся на кучах отбросов, наваленных прямо у ворот. Такие вполне могли напасть на одинокого ребенка. Да и против людей меч вполне мог сгодиться. Не убить, конечно — отпугнуть. Он подумал, что папа гордился бы таким сыном.

При мысли об отце, оставшемся за многие тысячи лиг[1] отсюда, его глаза затуманились, а пальцы крепче вцепились в обмотку рукояти. Папа… Такой добрый, такой сильный. Всегда уверенный в себе, всегда с улыбкой под тонкими усиками, всегда рад подхватить сына на руки и подкинуть к потолку, всегда готов обнять маму… Мама… Горячие слезы предательски набухли в уголках глаз.

Мама! Почему ты оставила меня одного? Куда ты делась? Почему не вернулась к карете? Неужели ты, такая ловкая и смелая, не смогла убежать от тех огромных бородатых людей, воняющих сивухой? Мама. Не верю, что они тебя убили. Ведь это не твоя кровь была на пальцах той руки, которая срывала атласные занавеси, пытаясь добраться до моего горла? Чья угодно. Ветеранов, воевавших во Фландрии под началом отца и посланных охранять нас в долгом путешествии на север. Увальня-воспитателя. Коней. Но не твоя. Правда, мама?

Мальчик почувствовал, что сейчас разрыдается в голос, и одернул себя. Он мужчина. У него нет права плакать. Так учил его отец. А еще он учил не бросать родных и друзей в беде и всегда доводить дело до конца.

Если бы папа был здесь, то он на следующий же день отыскал бы маму, проткнул рапирой злодеев и увез бы семью в белый дом на взморье. К теплу, вкусной еде и любимому мулу, на котором так здорово скакать по горной дороге навстречу солнцу, а вечером мастерить из палочек арбалет или кораблик и слушать, как мама поет длинные грустные песни под негромкий перебор гитары.

Но раз папы рядом нет, а дом далеко — ребенок вздохнул, — значит, надо оставить мечтания и брать дело в свои руки. И что с того, что ему всего одиннадцать?! Спасать маму и наказывать обидчиков за него никто не станет.

Заранее сморщив нос, мальчик встряхнул пыльный мешок, накинул его на плечи, просунул голову в специально расковырянную дырку, а руки продел в отверстия, сделанные в распоротом зубами боковом шве. Подпоясался отодранным от камзола галуном и расправил складки, набросил на густые черные кудри самый чистый обрывок платка, на ноги прямо поверх сапожек намотал два других куска, погрязнее, и подвязал их вокруг лодыжек еще одним шнурком. К поясу под накидкой этот хитрец привесил веревочную петлю, сноровисто, даже с некоторым изяществом вставил в нее меч, проверил все узлы и подпрыгнул несколько раз, дабы убедиться, что ничего не выпадет и не оторвется. Амуниция сидела идеально, насколько это вообще было возможно. Улыбнувшись, он подошел к ограде, подскочил, схватился за верхний край и перевалился на улицу, которая неприветливо кинула ему в лицо ком мокрого снега и предательски выдернула из-под ног скользкую деревянную мостовую.

Мальчик с трудом удержался на поехавших ногах и оглянулся украдкой. Не заметил ли кто его позора? Но в этот ранний час на улице никого не было, и горе-путешественник двинулся вниз по извилистой улице. Он шел к крепости, вокруг которой вырос город.

Уворачиваясь от комьев промерзшей земли, которую выбрасывали из неглубокого пока рва каторжные с рваными ноздрями, мальчишка добрел до белокаменной стены. По узкой улице, уставленной многочисленными молельнями с тусклыми маковками и невеликими крестами, он добрался до узкой глинистой речки и уже собрался перейти реку по шатким мосткам, как заметил человека, сидящего у стены человека.

Бородатый мужчина с мутным взором, одетый только в широкие шаровары, сидел прямо на стылой земле. Вокруг него витал крепкий сивушный дух. Заслышав шаги, он поднял голову и, сощурившись, уставился на мальчика:

— Шубу соболью пропил, капу[2] бобровую пропил, сапоги сафьяновые пропил, даже армяк — и тот пропил, а крест нательный — ни-ни! — Он зажал в кулаке и поднял над головой литой серебряный крест размером с донце горшка.

Ничего не поняв из бессвязной речи, мальчик протиснулся мимо пьяного и прибавил ходу. Странные они тут! Если человек хворый или ушибленный, так мимо пройдут, даже не обернутся. А если пьяный — так со всем почтением. Из снега вынут, из грязи. Домой доставят. Денег дадут, чтоб поутру выпить еще — как тут говорят, «на опохмел». У него на родине такого никчемного человека выгнали бы из деревни или просто бросили бы в реку, отбив палками внутренности.

Мальчик подумал, что странные люди живут в этих землях. Совсем другие. Вон за рекой на лугу вполне взрослые уже парни, некоторые даже с усами, гоняются за молодыми девками, хватают за косы, срывают платки. Те визжат, убегают, но не из боязни быть опозоренными, а вроде как подзадоривая, отбегают, потом опять наскакивают. Если удастся догнать и уронить одного из приставал в липкую жижу, девки заливаются неприличным раскатистым смехом. На его родине отец или брат девицы непременно вызвал бы нахала на поединок и проткнул насквозь, а легкомысленную особу засадил бы в комнату. На хлеб и воду. Без права выхода на балкон. И заставили бы всю неделю по сто двадцать раз на дню читать Pater noster[3].

Перейдя шаткий мостик, мальчик оказался перед воротами рынка, криво сколоченными из свежеструганных белых бревен, истекающих ядреной смолой. А вот забор, тянувшийся вправо и влево, сколь хватало глаз, был черен и гнил. С трудом подавив желание дернуть за длинный свисающий ус часового в кожаном нагруднике, кемарившего в деревянной будке, он проскользнул за ворота и погрузился в толпу.

К этому времени почти все лавочники уже выставили свой товар и громко расхваливали его на все лады, зазывая покупателей. Некоторых, что на вид побогаче, они хватали за полы длинных красных кафтанов и дорогих шуб и, призывно голося, тянули в лавки. Те отпихивались, грозили пудовыми кулаками или плетками-многохвостками, выразительно бросали руки на эфесы сабель, но дальше угроз дело не шло.

Тоже загадка. Попытайся у них на родине какой торговец ухватить за полу благородного дона, мигом оказался бы в канаве с разбитым носом, потому как не марают о простолюдинов благородную сталь. А эти только ругаются. Витиевато, но беззлобно.

Еще неделю назад мальчик не понимал ни слова из этого варварского языка, но теперь слегка освоился и знал, что сом — это огромная рыба, шевелящая длинными усами в рыбном ряду. Квас — тягучий, играющий в носу пузырьками напиток, а пирог — такой вкусный комок перемолотого мяса, запеченный в тесте.

Пироги добывать было легче всего. Достаточно подкрасться к прилавку следом за каким-нибудь покупателем, охочим поторговаться, притворившись, будто помогаешь взрослому. Слово «слуга» паренек не мог произнести даже про себя! Пока идет торг, надо сделать быстрое, почти неуловимое движение рукой. И вот уже теплая добыча, источающая аппетитные запахи, припрятана под накидкой, а резвые ноги уносят ее за многочисленные палатки и сараи.

Его еще ни разу не ловили, но иногда не везло. Пироги попадались с какими-то распаренными скользкими корнеплодами — редкая гадость, а иногда и с требухой. Пахли они почти так же, как мясные, да и на вкус, наверное, мало отличались, но от вида синеватых прожилок на изломе его выворачивало наизнанку.

Тонкие точеные ноздри мальчика уловили разносимый ветром крепкий мясной дух и запах свежей сдобы. Тело взмолилось о еде, горло перехватил голодный спазм, рот наполнился слюной. Нет, успокоил он себя, не сейчас. Сначала надо посмотреть, что тут и как, наметить пути отхода, да и вообще оглядеться.

Поправив накидку, мальчишка двинулся к площади, где высился столб с привязанными к нему ленточками и гудела толпа. Судя по крикам и улюлюканью, на вытоптанном в центре круге давали представление заезжие актеры.

Протиснувшись сквозь грубые холщовые штаны и толстые зимние юбки, ребенок остановился в первом ряду. За веревочкой, натянутой в качестве ограждения, прохаживался худой Арлекин в однорогом колпаке с бубенчиком. Высоким, резким голосом он безостановочно шутил, причем довольно скабрезно, судя по хохотку мужчин и густому румянцу на щеках женщин. Иногда, не замолкая, этот человек вставал на руки и проходил так с десяток пальмо[4].

Потом он завертелся на месте колесом под звон собственных бубенчиков, иногда замирал, встав на одну руку и циркулем растопырив худые мускулистые ноги. В такие моменты зрители ахали особенно громко.

Чуть поодаль огромный голый по пояс детина с гладко выбритой головой и длинными висячими усами уже явно не в первый раз поднимал обтесанный под кругляк камень. Мышцы на его плечах бугрились почти такими же шарами, а зрители, все как один низенькие и плюгавые, смотрели на атлета с восторгом.

Прямо под столбом примостился большой кукольный ящик. На доске деревянно-тряпичная копия Арлекина с противно дребезжащим бубенцом колотила толстенным посохом куклу, изображающую благородного человека, одетого в богатый красный кафтан и горлатную шапку. Повинуясь воле невидимого кукловода, благородный стонал, покряхтывал, сгибался в три погибели и просил gracia[5]. Арлекин наседал и отвешивал смачные удары, а почти точные копии избиваемого смеялись перед сценой, разевая рты и хватаясь руками за сытые бока. Если бы у него на родине кто-то позволил себе такое надругательство над честью и достоинством сеньора, то его наверняка уже били бы кнутом на площади. Конечно, если городская стража успела бы добраться до него раньше оскорбленных зрителей.

Хватит глазеть! Пора. Надо было двигать в сытные или, как их иногда звали, обжорные ряды. Мальчик ввинтился в толпу, свернул за угол и дошел до выстроившихся в жиденькую линию палаток старьевщиков, где продавались гнутые гвозди, одинокие башмаки, обрывки ткани и другой мало кому потребный хлам. Место было неприятное, и он поскорей свернул к частоколу, отгораживающему покупателей от высокого обрывистого берега. Некоторые бревна вывалились, и в гнилозубых просветах серебристо поблескивала лента реки.

Зовут кого-то! Его?! Кажется, да. Определенно его. Только кто? Странно, ничего плохого он сделать не успел, во всяком случае сегодня. Ах, вот кто! Он разглядел в одном из провалов бегающие глаза. Худая бледная рука на миг вынырнула из подзаборной тени и призывно махнула ему.

Это не сулило ничего приятного. Такие призывы заканчиваются всегда одним и тем же. Подойдешь — побьют и отберут все, что у тебя есть, побежишь — догонят и все равно отберут, а побьют сильнее. «Да и кто они такие, чтобы подзывать его, как мавританского раба?» — плеснулась под черепом гневная мысль.

Вскинув подбородок, мальчик двинулся дальше, всем видом показывая, что не заметил жеста, но не успел сделать и дюжины шагов, как на его плечо легла рука. Легкая, не взрослая. Одним движением он скинул ее и нарочито медленно обернулся. Перед ним стояли трое. Хоть и дети, но старше него, года, может, на три. Землистые лица, мосластые руки торчат из коротких рукавов. Двое смотрят недобро, третий как будто сквозь, неприятно ухмыляясь одной стороной щербатого рта. Словно настоящие бандильерос с большой дороги. Мальчик поежился под накидкой, ставшей вдруг не по размеру большой.

Щербатый заговорил. Слов не понять, но и так ясно. Знает ли он, что тут таким ходить нельзя? А если хочет ходить, то должен заплатить дань, или будет бит и выкупан в реке. Во все времена, во всех странах старшие пристают к мелюзге одинаково.

Главарь закончил и требовательно протянул руку. Мальчик затравленно оглянулся. Бежать бессмысленно. В толпе он еще мог бы затеряться, но не здесь, на окраине, куда редко забредают покупатели. Помощи ждать неоткуда. Только несколько торговцев с каким-то животным интересом на постных физиономиях следят за приближающейся расправой. Видимо, такие представления тут не в новинку и пользуются немалым успехом.

Один на один он, может быть, и смог бы выстоять. Даже против вожака. Но трое — это много. Он опустил голову и отступил, моля Святую Деву Марию защитить его от варваров. Но Дева, видимо, была занята своими делами и на его молитвы внимания не обратила. Грязная, пахнущая дегтем рука ткнулась ему под нос, сгребла ворот, потянула. Обмотанные тряпками сапожки поехали по грязи. Высоко над головой поднялся тяжелый кулак, закрывая полнеба.

Почти ничего не соображая от страха и отчаяния, мальчик зажмурился, закусил губу и с размаху пнул обидчика. Носок сапога попал во что-то мягкое, податливое. На секунду вселенная замерла, потом разразилась странным полухрипом-полуписком, и чужие пальцы разжались. Мальчик увидел, как медленно, словно во сне, оседает на сырую землю щербатый, баюкая ушибленный пах. Второй подросток неловко скакнул вперед, вытянув руку. В кулаке темнел заточенный и обожженный сучок.

Отпрыгнув в сторону так, чтоб между ним и противником остался барахтающийся в грязи щербатый, мальчик выдернул из-под накидки меч, выставил перед собой тускло блеснувшее лезвие и для верности подхватил его второй рукой. Вошедшего в раж подростка это не остановило. Он перескочил через стонущего предводителя, и мальчик тут же с силой опустил клинок на его запястье. Сук вылетел из скользкой от пота ладони и рыбкой скользнул под какой-то прилавок. Двинув лезвие вперед, мальчик глубоко вогнал острие чуть повыше локтя. Кончик глухо стукнулся в кость. Парень заорал и повалился на поднимающегося из грязи главаря, увлекая его обратно. По серому ноздреватому снегу расплылось багровое пятно.

Над ухом победителя раздался женский крик. Кто-то из торговцев, кряхтя, полез через прилавок, явно намереваясь вмешаться в кровопролитие. Дурея от страха и запаха свежей крови, мальчик развернулся и бросился наутек, даже не заметив, как улепетывает в другую сторону третий, не пострадавший бандит.

Он не помнил, как добежал до ворот. Окружающий мир вернулся к нему, только когда остались позади светлые деревянные столбы. Он услышал пение птиц, скрип телег, далекий гул ярмарки. Сердце тяжело опустилось на свое место откуда-то из горла. Кто вообще придумал эту ерунду про сердце, уходящее в пятки? Сердце всегда взлетает вверх, забивая горло и норовя выскочить изо рта.

Мальчик огляделся. Усатый стражник так же дремал в покосившейся караулке. Через ворота то и дело проходили ярко одетые мужчины с поясами, подвязанными над округлыми животами, и серые, невзрачные простолюдины, сгибающиеся под тяжестью мешков, кулей и ящиков. Щебетали о чем-то тоненькие барышни и дебелые матроны. Скрипели несмазанными осями открытые колесные экипажи с надставленными бортами. Летели над рынком крики зазывал. Густые запахи пеньки и дегтя мешались с тонкими ароматами азиатских пряностей. Звенели крики чумазых ребятишек.

Он только что чуть не убил человека, а ничего вокруг не изменилось. Никто не смотрел на него искоса, никто не тыкал пальцем и не кричал «ассасино», не призывал обмазать смолой и вывалять в перьях или накинуть на шею гарроту. Похоже, здесь человеческая жизнь ничего не стоила и важна была, дай бог, родственникам и близким друзьям. Что ж, теперь это и его законы. По крайне мере, до тех пор, пока он не найдет маму. Мальчик одернул накидку, отбросил с белого лба черные волосы и, стараясь сдержать дрожь в руках, двинулся на запах еды.

Обжорные ряды встречали покупателей парящими кусками мяса, тушами свиней и коров, деревянными бочками и корытами, в которых плескалась живая рыба, бадьями со странными омарами, маленькими, но клешнястыми, как крабы, безголовыми курами и битой дичью. Продавцы, как один здоровые, кровь с молоком, с закатанными выше локтей рукавами, громко расхваливали свой товар. Они руками вылавливали рыбу из кадушек, сноровисто, с хеканьем, вырубали топориками понравившиеся покупателям куски и совали их прямо под нос, вздымая тучи перьев, размахивали тушками рябчиков и перепелов. Над всем этим мясным великолепием уныло роились осенние мухи. Мясные ряды мальчика не интересовали. Даже если удастся стянуть с лотка кусок мяса, сырым его не сжевать.

Дальше румяные пухлые женщины, до бровей закутанные в теплые платки, продавали молоко, странный рассыпчатый сыр, который они называли «творог», и сметану — прокисшее молоко, непонятным образом доведенное до густоты андалузского гаспачо. За товаром они следили внимательно, но смотрели на черноволосого обтрепанного мальчугана с жалостливым интересом. Наверное, если бы он попросил или хотя бы просто остановился и взглянул на еду голодными глазами, какая-нибудь сердобольная торговка дала бы ему немного. Но попрошайничать потомку испанского дворянина даже в голову не приходило.

Чуть дальше мальчик едва не налетел на странного типа — продавца пряников. Это был высокий сутулый человек с холодными голубыми глазами над крючковатым носом и с черными волосами, обрамлявшими длинное бледное лицо. Кутаясь в какую-то дерюгу, он стоял чуть в стороне от гудящей толпы, выставив в проход висящий на шее ящик с товаром, Торговец не кричал и товар свой не расхваливал, иногда пронзая толпу таким колючим взглядом, что, натыкаясь на него, люди шарахались в сторону. Завидев этого человека, мальчик пригнул голову и юркнул в толпу. Почему-то ему очень не хотелось, чтоб странный продавец обратил на него внимание.

А вот и пироги, разложенные на деревянных поддонах. Румяные, как новорожденные поросята, и бледные, как брюшки уклеек. Большие и маленькие, круглые и продолговатые. Разных форм и размеров. С цветочками и причудливыми тестяными косичками по верхнему краю. Исходящие аппетитным парком и холодные, как сердце протестантского патера.

Мальчик схватился за урчащий живот и затаился в тени приземистого лабаза. Он боялся, что уже примелькался местной публике и кто-нибудь может связать его появление с исчезновением очередной порции снеди. Но голод был сильнее опаски.

Вот и подходящий покупатель. Раздвигая толпу сытым животом, как огромный бык раздвигает грудью стадо овец, он важно шествовал по ярмарке, занимая собой почти весь проход. Встречные спешили свернуть в сторону, а кто не успевал, жались к лоткам, вызывая недовольные крики торговцев.

Следом за представительным мужчиной брели два дюжих молодца. Один, высокий, в красном кафтане и щегольской охотничьей шапке с белым пером над ухом, нес в руках рулон каких-то свитков. Слева на поясе у него болталась чернильница, справа — короткий кривой меч в простых ножнах с латунной обивкой. Второй, приземистый, с не единожды ломаным носом, словно облитый кольчугой с круглыми бляшками на груди, поигрывал плеткой-нагайкой. Его голову, утопающую в холмистых плечах, венчал железный обод со стреловидным наносником.

Высокий то и дело отставал, подходя то к одному, то к другому торговцу. Тот, лебезя и заискивая, что-то суетливо совал ему в ладонь. Этот человек раскатывал один из свитков, доставал гусиное перо, быстрым росчерком делал какую-то пометку и, подбирая полы кафтана, догонял процессию. Все торговцы с преувеличенным вниманием следили за его действиями.

Мальчику это было на руку. Он нашел прикрытие, наметил цель — аппетитный пирог с лебедем, искусно вырезанным из теста и запеченным на верхней корочке. Оставалось улучить момент.

Пузатый, не повернув головы, миновал заветный лоток — вот незадача! — а худой скользким гадом юркнул к прилавку, замер со сложенной лодочкой ладонью, а потом медленно и недоуменно опустил ее. По его хитроватому востроносому лицу медленно, как густая патока, разливалось удивление, смешанное с раздражением. Он что-то сказал торговцу, невысокому краснолицему детине с окладистой рыжей бородой и паклей светлых волос. Тот отрицательно помотал головой и рубанул воздух ребром ладони. Удивление и недоумение покинули лицо высокого человека, на нем осталось только раздражение. Он засунул два пальца в рот и свистнул пронзительным разбойничьим посвистом. Крепыш в кольчуге остановился, развернулся на каблуках красных кавалерийских сапог с поднятыми носами и вразвалочку зашагал обратно. Ни слова не говоря, он протиснулся за прилавок и толкнул продавца в грудь рукояткой плетки. Тот оступился, качнулся назад и исчез за беспорядочно наставленными тюками. Послышались несколько глухих ударов, стоны, мольбы. Все замерли, вперив глаза в злополучную лавку, понимая, что происходит, и гадая, чем это кончится.

Мальчик метнулся к пирогу, но не добежал. Он застыл с открытым ртом прямо посереди прохода под острым взглядом писаря.

Тот улыбнулся, поводив рукой над лотком, выбрал пирог, помял в пальцах и брезгливо бросил обратно. Взял другой. Тоже помял, понюхал, откусил и стал медленно жевать, прислушиваясь к звукам, доносившимся из палатки, но глядя мальчику прямо в лицо. Нехорошо ухмыльнувшись, он спросил что-то, указывая глазами на лоток. Суть вопроса мальчик не понял, но интонации были незлобные.

Улыбнувшись, мужчина в красном кафтане протянул мальчику остатки недоеденного пирога. Голод сам подбросил руку навстречу еде, но мальчик усилием воли заставил себя остановиться. Будь он хоть трижды голодным!..

Кажется, высокий человек верно оценил всю гамму чувств, отразившуюся на юном лице. Он улыбнулся, не глядя, снял с лотка другой пирог и протянул его мальчику. Тот выхватил его из длинных пальцев, заляпанных сажевой тушью, и прижал к груди. Мужчина захохотал, закинув голову и дергая большим кадыком, снял с лотка еще один пирог и снова протянул. Мальчик приблизился и протянул грязную ладонь, на этот раз уже без опаски.

Сильный удар чуть не опрокинул его на землю. Челюсти клацнули друг о друга, как кастаньеты. Едва устояв на ногах, он недоуменно уставился на писаря. Тот снова хохотал, запрокинув голову и отряхивая с пальцев остатки начинки.

Лицо мальчика стало наливаться багрянцем стыда и ярости. Что делать? Бежать? Броситься на обидчика и вцепиться ему зубами в щеку, непременно в щеку, чтоб оторвать от костей отвратительную ухмылку?!

Высокий человек взял еще один пирог и опять протянул его мальчонке. Тот напрягся, как загнанный в угол зверек. Немногие торговцы, не успевшие убраться от греха или побоявшиеся оставить товар, затаили дыхание. Пирог приближался. Еще немного, и он ткнется ему прямо в нос. Уловив момент, мальчик нырнул под протянутую руку, выхватил пирог и, втянув голову в плечи, метнулся в сторону. Рука, нацеленная в его ухо, чуть взъерошила волосы. Писарь с досады крякнул. Из рядов раздался смех, кто-то заулюлюкал. Прижимая к груди добычу, мальчишка бросился наутек.

На этот раз он бежал расчетливо, петляя между людей и все время сворачивая в боковые проходы. Остановившись у ворот, немного отдышавшись и убедившись, что погони нет, он рассмотрел и обнюхал два еще теплых пирога.

Один, круглый, был — acierto![6] — с мясом. Второй, продолговатый, — с яйцом и какой-то вонючей зеленью. Не так плохо. Завтрак и обед за одну затрещину. Быстро поблагодарив Деву Марию за ниспосланную еду, он в одно мгновение запихнул вонючий пирог за щеки, а вкусный аккуратно засунул за пазуху, чтоб тот грел его снаружи.

С рынка пора было выбираться. Он успел нажить себе врагов за те несколько часов, которые тут сегодня провел. Высокий писарь, скорее всего, и не будет за ним гоняться, много чести, но побитые подростки порвут его на части и утопят, если найдут. Кстати, опасность подстерегает его не только здесь. Город не такой уж и большой. Вокруг его укреплений часа за четыре можно обойти, поэтому на глаза случайно попасться легче легкого.

Мальчик выскользнул за стену и двинулся к западным воротам, в ту сторону, где, уткнувшись передком в канаву, застыла развороченная карета. «Только бы мама вернулась», — думал он. Тогда они найдут другой экипаж и поедут обратно к папе. А в пути он достанет из-под накидки свою Коладу[7], получившую боевое крещение, и разрубит пополам любого, кто осмелится к ним подойти.

Он погрузился в лабиринт кривых вертлявых улочек, стараясь не очень отклоняться от выбранного направления. Здесь, вдали от центра, приходилось смотреть под ноги особенно внимательно. Горожане не брезговали выбрасывать прямо на мостовую очистки, объедки и содержимое ночных горшков.

За земляным валом, уставленным связками заостренных кольев, город заканчивался. Нескончаемым потоком шли в столицу груженые телеги, обшарпанные кареты, ехали богато одетые всадники, ремесленники со связками инструментов, пейзане с плодами, выращенными на своих огородах. За ворота вытекал узенький ручеек людей — ограбленных, проигравшихся в кости, упившихся генуэзской водкой, оставшихся без денег и даже сапог. Были здесь и другие серые угрюмые личности, не сумевшие найти своего места в богатой, но неласковой столице.

Сверху, с земляного вала на путников сурово взирали черными глазами две небольшие цельнолитые бомбарды. В воротах толкалось десятка два стражников, разномастно одетых, с бердышами и копьями наперевес. Иногда они останавливали кого-нибудь из путников и устраивали ему пристрастный досмотр, в ходе которого у обыскиваемого что-нибудь да пропадало — пара беличьих шкурок, монеты или съестной припас. Чаще люди покорно принимали свою участь, но иногда кто-нибудь по неопытности или горячности начинал скандалить. Тогда его отводили в сторону и показательно били. Ногами. В назидание остальным.

Поскольку уходящие оборванцы стражу абсолютно не интересовали, мальчик без приключений выскользнул за городскую черту и ускорил шаг. Солнце перевалило за полдень, а в город нужно вернуться до того, как закроют ворота, иначе он просто замерзнет где-нибудь в снегу.

За пригнутыми к земле, но не срубленными деревьями — на Руси это называлось «засеки», — в которых запуталась бы не только татарская конница, но и германская пехота, начинались загородные усадьбы. Это были настоящие крепости, способные выдержать и яростный приступ, и длительную осаду. Дворы были обнесены каменными или деревянными стенами с узкими бойницами и небольшими стрелковыми башенками по углам. Ворота закрывали деревянные створки, обитые бронзой или медью. Над стенами виднелись добротные крыши, колыхались на промозглом ветру голые яблоневые ветви и лениво порыкивали сытые волкодавы. За особняками справа и слева от дороги потянулись распаханные поля, а за ними терял последние листья мрачный лес.

Мальчик свернул с многолюдного тракта на разъезженный проселок и двинулся к заветной поляне.

Большие черные птицы скакали по полю, поблескивая иссиня-черными перьями и то и дело оглядываясь на него круглыми зеркальными глазами. Иногда они, как курицы, принимались раскапывать землю крепкими клювами и голенастыми лапами, доставая из нее то вяло извивающихся червяков, то молодые светло-зеленые побеги, похожие на пшеничные. Мальчик еще раз удивился глупости местных варваров. Зачем засевать пшеницу в преддверии холодов, ведь ростки неминуемо замерзнут? Хотя… Ведь не совсем же они locos[8], наверное? Есть в этом какой-то смысл? Надо будет спросить папу.

Вот и то самое место. С одной стороны — небольшой лесок, с другой — склон, поросший густым кустарником. Наверное, там и стояла бомбарда, выпустившая заряд, который смел с козел кучера и одного из ветеранов-охранников. Вот отсюда на растерянных путников набросились злобные люди с топорами в руках. Видение пришло помимо воли.

Что-то громыхнуло. От страшного удара карета заходила ходуном. Передняя стенка с хрустом вывернулась внутрь, каменный шар размером с головку младенца закрутился на полу, наматывая на себя обивку. Брызнуло водопадом осколков венецианское зеркало. Заполошно заржала лошадь. Еще раз громыхнуло, и карета, подпрыгнув, как раненый кабан, припала на передние колеса. С треском рухнул карниз тяжелой бархатной портьеры. Ременные рессоры заскрипели под чьей-то тяжестью. По крыше загрохотало, посыпались в грязь дорожные сумы, укрепленные наверху. Тяжелое дыхание, натужные хрипы, вскрики, глухие удары и звон стали о сталь слились в рев, разрывающий голову.

Разнеся в мелкие брызги слюдяное оконце, внутрь просунулась огромная волосатая ручища. Короткие вымазанные кровью пальцы зашарили по стенам, разрывая ногтями голубую атласную обивку, обрывая полки и сбрасывая с крючков теплые плащи, подбитые мехом.

Мальчик вздрогнул, отогнал от себя страшное видение, приблизился к обгорелому остову и заглянул внутрь. За ночь кто-то успел ободрать всю обивку, выставив на обозрение стыдливо желтеющие стены кареты. Мародеры сняли с нее колеса, двери, оторвали все латунные детали и даже унесли позолоченные завитки, приделанные по краю крыши.

«Тишина-то какая, — подумалось ему. — Даже птицы молчат. Странно. Вроде недавно пели, а сейчас молчат. Неужели они грустят вместе со мной?»

На пригорке за кустами лежали двое мужчин. Один, угрюмый, с цепким взглядом, еще совсем недавно изображавший из себя торговца пряниками, оторвал от глаз заграничную подзорную трубу и повернулся к другому — мускулистому, с тяжелыми надбровными дугами и узкими щелочками глаз.

— Ребенок тут. Теперь бы мать дождаться.

— А ты уверен, что она сюда придет? — спросил мускулистый.

— А где ей еще искать такого сообразительного сына? Только здесь.

— Думаешь, она его ищет?

— А ты бы не стал свое дитятко искать? — спросил угрюмый. — Хотя… Ты бы не стал.

— А зачем нам малец-то? — тихо спросил второй. — Давай его пристрелим. Я прямо отсюда могу. — Он любовно погладил ложе большого самострела со спущенной тетивой и толстой короткой стрелой, уложенной в специальную канавку. — Или ножичком… Мочи уже нет за ним таскаться. Меня баба уже достала совсем, чума иерихонская…

— Труба, — поправил его угрюмый.

— Что? А. Ну да. Замучила, говорю. Дома, мол, тебя не бывает. Небось, к девкам ходишь, говорит.

— А что, не ходишь? — спросил угрюмый.

— Да хожу, но дело-то не в этом совсем. Все время ведь за ним ходим. Вчера, позавчера, третьего дня! Затемно в дом вваливаюсь, так она…

— Тихо! — оборвал его угрюмый. — Едет кто-то.

В лесу глухо застучали подковы.

Мускулистый человек ухватился за тетиву и, вздувая на шее жилы, потянул ее на себя. Скрипнул взведенный курок.

— Если она не одна, то, как только с сыном обниматься начнет и обо всем забудет, вали охрану. Да живо. Чтоб пока одна стрела летит, другая уже на изготовку была. А я по кустам бегом, поближе. — Он понянчил в ладони рукоять длинного тяжелого клинка. — А если одна, цель в коня.

— Не одна. Слышь, лошадей сколько?

— Слышу, — отозвался худой. — Ого!

Из-за поворота выехали четыре крепких всадника на добрых скакунах татарских кровей.

— Ох, в бога душу мать!.. — замысловато выругался худой. — Бежим отсель. Скорее.

Он вскочил и зайцем запетлял меж голых колючих кустов. Товарищ, пригибаясь, потрусил следом.

Заслышав удары копыт о мерзлую землю, мальчик воспрянул духом, но тут же сник. Испугался. Всадников было несколько, поступь коней — грузная, боевая. Тихо, но различимо позвякивали доспехи. Возможно, мама отыскала каких-то друзей, которые согласились ее проводить, но вряд ли. Зная ее характер, стоило ожидать, что она появится одна, тихо и незаметно, в мужском костюме и черной маске, а не во главе целого кавалерийского полка.

Всадники приближались. Мальчик юркнул за карету и притаился в невысоких кустах, стараясь дышать в мешковину, чтоб пар изо рта не выдал его присутствия.

Первым из-под сени деревьев выехал высокий статный воин в блестящем порубленном панцире и круглом шлеме-каскетке. За ним следовал плотный мужчина в легкой кольчуге. С его левого плеча небрежно свисал короткий полушубок, сметанный по русскому обычаю мехом внутрь и крытый дорогим бархатом. Подкладка переливалась теплыми медовыми оттенками — не иначе соболя. Такое одеяние стоило, наверное, целый воз золотых дублонов.

За ними ехали еще два воина в высоких богатырках и кольчугах, набранных из крупных колец. За спиной у каждого висел круглый деревянный щит с железным умбоном, в руках — короткие кавалерийские копья с красными султанами под наконечниками.

Всадники остановились около кареты, передний легко спрыгнул с коня и присел на корточки, внимательно рассматривая следы вокруг. Потом он поднялся и зашарил взглядом по высокому пригорку. В руках у него как будто сам собой появился маленький итальянский арбалет с резным ложем. Один из замыкающих поудобнее перехватил пику, второй наложил стрелу на костяной степняцкий лук.

Мужчина развернул коня и медленно двинул его прямо к тому кусту, за которым притаился мальчик.

— Выходите, молодой человек, не надо прятаться, — произнес он по-испански с сильным акцентом.

Мальчик подошел к нему совсем близко и только тогда заметил, что на его левой руке нет мизинца.

Глава вторая

Государь Василий Иванович задумчиво разглядывал две бомбарды, стволы которых были склепаны из полос железа, часто перехваченных металлическими обручами. Около орудий муравьями суетились пушкари, или, на европейский манер, бомбардиры, в белых исподних рубахах. Из ствола одного орудия на землю свисала толстенная цепь, змейкой терялась в притоптанной траве и, встав на хвост, исчезала в жерле второго.

— Слышь, княже, что это твои ребятки затеяли?

— С орудиями-то? — Князь Андрей посмотрел вслед указующему царскому персту. — Это новый способ стрельбы. Два ядра сцепляем и бухаем одновременно. Они в полете закручиваются друг вокруг друга и косят неприятеля, аки косой.

— Разумно, разумно. Сами придумали али надоумил кто?

— Сами, царь-батюшка, — обиделся князь. — Нешто мы лапотники какие, с тевтона да ливонца слизывать?!

— Ладно, ладно. Не кипятись, — примирительно улыбнулся государь в густую русую бороду. — Верю.

Бомбардиры одновременно поднесли факелы к запальным отверстиям. Многочисленная государева свита поразевала рты и заткнула уши. В запальном отверстии одной бомбарды закурился сизоватый дымок, около второй вышла какая-то заминка. Пушкари забегали кругами, а потом, побросав багры и банники, спотыкаясь о ведра с водой, предназначенной для охлаждения стволов, кинулись врассыпную. Первое орудие изрыгнуло сноп пламени. В тот же момент ствол второго дернулся и с треском сорвался с деревянного лафета. Взмыв вперед и вбок, он зацепил первую пушку и выбил дульные цапфы из держателей. Второй ствол поднялся верстовым столбом, потом медленно завалился прямо на ядра, сложенные кучкой. Хрустнули деревянные брусья, в воздух полетели комья земли и деревянная щепа. Ядра раскатились, как яйца из-под плохой наседки.

Бояре в горлатных шапках, кудрявые рынды, суровые сотники, сокольничие с перчатками на правых руках, стряпчие, постельничие, виночерпии и прочий сброд, околачивающийся вокруг высочайшей особы, не разбирая чинов, повалились друг на друга.

— Однако! — хмыкнул царь, часто моргая и потирая ухо. — Не сработала придумка-то.

— Так и Москва не сразу строилась, — ответил князь, почесывая бровь левой рукой, на которой не хватало мизинца. — Пообвыкнут, научатся нормально запальники подносить.

— А пищали у тебя в хозяйстве есть?

— Есть германские, свейские, британские. Что сами делаем, что приспосабливаем под свои нужды. У меня целая полусотня там, в лесочке тренируется. С обрезами для конного бою. А что тишина стоит, так они, наверное, стволы чистят после ночных стрельб.

— А это у тебя сабельник? — Царь выгнул бровь. — Вот тот, с двумя клинками. Где так наловчился? — Он показал на маленького вертлявого человека, который кузнечиком скакал по траве, а в руках его, рисуя расплывчатые круги, вращались две короткие кривые сабли.

— Он татарин, из выкрестов. Ловкий черт! А умение нам от древних македонцев досталась. От воинов Александра Великого.

— Знатно. А тут у тебя что? Мужики обнимаются? — Царь показал на лоснящиеся тела, азартно вытаптывающие в невысокой траве почти идеальный круг.

— Не обнимаются, а борются на азиатский манер.

— А чего не на греко-римский?

— Так в греко-римском ногами цеплять нельзя, токмо рукой да плечом орудуй. А тут подсечки, подножки. Сил уходит немного, а польза велика.

В этот момент один из мужчин оторвал другого от земли и бросил через себя. Дернув в воздухе босыми ногами, тот приземлился на спину.

— А по мне, так на кулачках или саблюкой рубануть.

— Мы и саблюкой учим, и на кулачках, и из самострела. И даже ножевую науку даем.

— На ножиках-то зачем? У тебя же не тати ночные, а государево войско!

— Это особый отряд. Надо, например, человечка какого выкрасть, крепостцу небольшую у врага отбить или канцлера какого с бургомистром припугнуть, чтоб не очень залупались. Кого послать? Мужиков необстрелянных? Им без няньки ходу нет. Вон под Смоленском — боевое крещение!.. Половина под стенами полегла, половина из оставшихся после от ран окочурилась. А на стенах-то ополченцы одни были. Вот я и хочу приготовить таких волков, чтоб десяток, да что десяток — чтоб одного в овин запусти, он все стадо и порежет.

— Так, может, мне дружину вовсе распустить, если твои орлы со всеми напастями справятся? — усмехнулся Василий.

— Ежели ты серьезно мое мнение знать желаешь…

— Вижу, князь, ты что-то серьезное сказать хочешь. Говори, — разрешил государь.

— Не дружина тебе нужна и не ополчение, а настоящее войско. С общим призывом.

— Это как?

— Всех юношей, достигших восемнадцати годов, надо на год или на два забирать из домов и учить ратному делу. Поголовно. И саблей чтоб, и копьем, и палить научить без промаха.

— Ты чего несешь? Ополоумел, князь? Куда сгонять? Зачем? Пахать кто будет?

— Государь, мысль новая, но ты сам подумай! — поднял руки князь Андрей. — Русского человека всяк обидеть норовит. Татары, тевтоны, норманны… Придут в деревню, мужиков порежут, девок да детишек уведут. Наши лапотники годны только косами да граблями махать, а против воина обученного они ни в жисть не выстоят. Сноровки нет. А ежели им ту сноровку привить, так постоят за дом и отечество.

— Не знаю, — почесал в бороде Василий.

— А на покос да на сеянье можно и до дому пускать, отцам подмогнуть.

— Ладно, подумаю. Кстати, ты ведь, князь, меня не затем позвал? — хитро прищурил один глаз государь всея Руси.

— Не затем, царь-батюшка. Хотя, конечно, хотелось, чтоб ты посмотрел, что не зря мы деньги казенные проедаем. Но вообще я поговорить хочу.

— Так чего сам в кремль не приехал? В палаты? Посидели бы рядком, поговорили ладком. Медов хмельных испили бы.

— Да больно много чужих ушей у тебя, — ответил князь, опустив взгляд. — Из стен растут!

Лицо царя вспыхнуло, он поднял посох и хотел ударить им в землю, но сдержался.

— И то верно, развелось болтунов. Что ни скажи, через час во всех подклетях обсуждение.

— В общем, дело такое… Даже не знаю, как начать-то, — помялся князь. — Помнишь, государь, человека нашего в Гишпании, дона де Вилья?

— Как же, помню. Хоть и нерусь, а много хорошего для нас сделал.

— Лет пять назад наговорил он там много чего, а инквизиция не дремала. Убоявшись возможных последствий, этот дон отправил свою семью в такое место, куда их католические лапы ни за что не дотянутся.

— Неужто в Московию? — притворно удивился царь, хотя прекрасно знал ответ.

— Да, в Московию, — сам того не замечая, польстил царю князь. — Да только грех случился. Напали на карету неподалеку от города. Охрану убили, жену Марию то ли пленили, то ли сбежала она. Сие мне не ведомо. А мальчонку, сына его, я позже подобрал, у меня на подворье растет.

— Это ты с ним тогда на Масленицу приходил? Он племяннику моему, сыну брата Юрия, в кулачном бою один зуб выбил да два сломал.

— Прости его, царь-батюшка, не со зла он. По незнанию.

— Да я не сержусь. Кулачный бой на Масленицу — дело святое. Я б тому отроку сам добавил бы, чтоб Рюриковичей не позорил. Так что там дальше-то?

— С доном тем после потери семьи плохо стало. Сначала жар его обуял, неделю пластом лежал, вином отпивался. Потом схватил шпажку — это саблюка ихняя прямая, чуть полегче меча будет, — выскочил на улицу и давай народ направо и налево тыкать. Как курей вертелом. Восьмерых успел на тот свет отправить, прежде чем скрутили его. Так он вырвался, стал убегать и упал в канал. Их там много нарыто. Чуть не утоп, но вылез где-то далеко за городом. Говорят, всю ночь в поле сидел и волком выл на луну. Местные за оборотня его приняли, хотели дубьем забить до смерти, да он на кулачках многих перекалечил и в лес подался. Что делал, как жил, никто не знает. Но вернулся только через неделю. Обросший, ободранный… А как по семье-то убивался!

— Ох и хитер ты, княже. И безжалостен, змей, — погрозил царь пальцем. — Нет чтоб родителю весточку отписать, что, мол, сынок-то цел.

— Да я ж не для себя, я о пользе государству пекусь. Ежели что не так пойдет, заартачится сиятельный дон, то мы ему отрока и предъявим с пикой у горла. Мол, хочешь целым получить, так делай то, что тебе велено.

— Ох, чую, князь, что-то большое ты задумал. И игра эта на родительских чувствах неспроста.

— Неспроста, но я по порядку. Когда дон возвернулся, его почитай сразу и скрутили. Правда, он уже и не сопротивлялся совсем. Год продержали его в холодной, а потом выпустили, но с условием, что он отправится в Новый Свет и будет там отстаивать честь испанской короны.

— Знаем мы ту честь, — буркнул царь.

— Он, не долго думая, собрался и отбыл за море, — продолжил князь. — Долго не было о нем ни слуху ни духу. А недавно совсем птичка весточку на хвосте принесла, мол, в большую силу взошел наш дон, сидит помощником губернатора на Кубе. Чуть сам губернатором не стал, но интриги там ого-го, не чета мадридским. Ну да авось он скоро нынешнего-то задвинет.

— Задвинет?

— Ей-богу, задвинет. Веласкес-то жаден да глуп. Всех достоинств, что роду знатного и зверства отменного.

Царь понимающе покачал головой, вспоминая боярскую думу. Знакомо, знакомо.

— И ты хочешь, чтоб он землями этими правил нам во благо?

Князь не ответил, только улыбнулся уголком губ, отчего лицо его стало напоминать маску бога викингов Локи — покровителя коварства и злой шутки.

— А зачем нам оно? — спросил Василий. — Мы-то тут, а Новый Свет где? За окияном! От всего того, что там деется, нам ни тепло ни холодно.

— Э нет, царь-батюшка, не так уж он далек, если вдуматься. Месяц пути всего. Нынче рано, конечно, загадывать, но вот как попадут все русские земли под твою руку, начнется тогда совсем другой свистопляс. Швед на севере, ливонец и литовец с поляком на западе. А за ними германцы, франки. С юга крымский хан грозит, с востока — Казань. Даже если они всем скопом навалятся, устоит Русь. А вот если тихой сапой отрежут нас от выходов к морю и торговли с другими странами, то держава может и захиреть. Не к китайцам же нам пеньку и соболей возить?

— И что ты предлагаешь? Утвердиться там силой, чтоб потом, если что, брать Европу в клещи?

— Было бы здорово, но это слишком хорошо, чтоб стать правдой, батюшка.

— И хватит меня батюшкой звать, зови государем, как всем велено.

Бомбардиры снова выкатили пушки на позицию и зарядили их ядрами, скрепленными цепью. Один приблизился к орудиям с наскоро сколоченной деревянной рамой, на концах которой тлели два фитилька, и поднес их к запалам. На этот раз занялись оба. Бросив рамку, он отскочил и присел за небольшим холмиком. Через секунду оба орудия одновременно выплюнули снопы пламени и сизого дыма. С надрывным свистом сцепленные ядра, рисуя в воздухе темное колесо, врезались в ряд чучел, укрепленных на длинных колах. В небо взвились тлеющие обрывки старых кафтанов и космы горящей соломы. В рядах мнимого противника образовался проход шириной локтей в двадцать.

— Да, батю… государь. — Князь дернул кадыком, разгоняя ком, образовавшийся в глотке от пороховой гари. — Если поставить там сильную крепость и завязать с тамошними жителями торговые связи, то мы сможем влиять на гишпанского короля Карла, который из европейских монархов сейчас самый сильный. Новый Свет — это пряности, овощи невиданные, звери разные, меха чудные. А золота, говорят, там залежи. Самородки с голову барана. Его можно либо намыть в реке, либо у местных сменять. Я когда письмо от своего человека читал, временами думал, что с ним горячка приключилась, однако прислал он с письмом несколько предметов…

— Мягко стелешь, князь, да не жестко ли спать будет? То, что Вилья в почете и может склонить весы нам на пользу, это понятно, но как его заставить? На него и дома-то управы не было, а теперь он вообще за окияном и плевать на все хотел. Сыном пригрозить? Опять же как? Сказать ему, что сын у нас, так он и не поверит. Прислать ухо в туеске? Да мало ли чьи уши можно в туесок кинуть. А если сына к нему направить как доказательство, так он кровиночку свою просто отобьет.

— Так, да не совсем. — Князь снова улыбнулся недоброй улыбкой. — Сразу после взятия Смоленска ворвались мои молодцы на подворье одно монастырское. Стали девок из келий тягать…

— Монашек, что ли? — нахмурился царь. — Нехорошо.

— Война, — просто ответил князь. — Так вот одна из них ратнику ложку тонким концом в глаз воткнула, второго приголубила по лбу дубьем так, что до сих пор под себя ходит, у третьего вырвала из рук тесак и как начала им махать — насилу отобрали. А когда стали пытать, кто да откуда, сталось, что по-нашенски она ни в зуб ногой. Все на непонятном языке талдычит. Хотели ее прямо там кончить, да сыскался, к счастью, человечек разумный. Он ратникам объяснил, что не надо бабу трогать, и донес кому надо. А я на следующий день там был. Оказалось, что это жена нашего дона.

— И теперь можно… — воскликнул государь.

— Да, — совсем невежливо перебил его князь. — Теперь можно спокойно отсылать сына к отцу, вручив ему какой-нибудь материнский медальон или локон. И вот он у нас где! — Он поднял костистый кулак с куцым мизинцем, покрытый жестким черным волосом, к самому носу царя, потом вздрогнул и спрятал его за спину.

— Ну, хитер, — не заметил оскорбительного жеста государь. — Ай хитер, старый лис. Только вот я так и не понял… — князь вопросительно выгнул бровь. — Кто ж умыкнул жену нашего дона и упрятал ее монастырь?

— Ну, упрятали, понятно, смоленские бояре, — начал князь. — А вот кто за этим стоит — пока тайна для нас. Я мыслю, это либо Сигизмунд, новый ливонский царь, который по молодости не понимает, куда голову сует и чем для него это может обернуться, либо…

— Либо?

Князь погрустнел.

— Временами мне видится за этими, и не только этими, событиями то свейский золотой крест на синем поле, то когтистая лапа британского льва.

— Швед — понятно, но англам да саксам-то какая корысть в этих делах?

— Они гишпанского флота боятся, да и нам подлянку с радостью сделают. Спросят, почему, мол, в русских лесах пропала семья одного из виднейших царедворцев? Войну нам Карл Пятый не объявит, конечно, но начать давить на юге через генуэзцев или крымского хана — это запросто. Пока мы с ним разбираемся оружием, друг другу грозим и подметные письма пересылаем, Генрих британский будет спокойно обделывать свои дела. Британия того и гляди выпрет в окиян, как опара из кадушки. Ужо поплачут все, кто плавает там без достаточного числа пушек.

— Считаешь?

— Докладывают. Верный человек узнал, что строят на островах многопалубные корабли. Орудий на каждом — от одной дюжины до трех. Такими силами они испанские галеоны, что золото в Старый Свет повезут, как орехи начнут колоть.

— Везде-то у тебя верные люди, князь.

— На том стоим, государь.

— Ох, не нравится мне это. Все — французы, британцы, испанцы — за морем земли себе завоевывают, растут, а мы со своими договориться не можем. Тверь, Устюг, Новгород, Псков… Все независимость свою отстаивают, хотят вечем вопросы решать, монету свою чеканить. А как беда, так гонцов шлют к стенам белокаменным. Царь-батюшка, опора и надежа, челом бьем! Не выдай! Не дай съесть лютому ворогу! И жалко, и по харям их квасным навалять хочется до хруста в деснице.

— Брось, государь. Это вопрос решенный, тут только время потребно. Через сто лет об этих городах и о мелочи всякой европейской, норовящей Русь на куски порвать, и памяти не останется. А княжество великое московское, царство русское в веках стоять будет.

— И то верно, — улыбнулся государь. — Ладно, мне в кремль пора. Дела. А ты, княже, считай, что на это дело мое согласие получил.

Царь развернулся и, опираясь на резной посох, отправился к свите, стоящей поодаль.

«Ох, устал Василий, совсем стариком сделался, — подумал князь. — А ведь ему еще и тридцати нет. Да легко ли такую страну, такой крест на себе нести, добиваться единовластия, упразднять уделы, подводить вольнодумных князей под единый закон. Аукнется ему это черной немочью. Ох аукнется. Впрочем, не стоит печалиться о том, что еще не случилось».

Князь еще раз взглянул вслед царю и неторопливо побрел к приземистым постройкам, стоящим в сотне шагов. Проходя мимо полянки, где один из его орлов показывал молодняку, как надо работать с засапожным ножом, он приостановился, невольно залюбовавшись. В одном длинном плавном движении воин умудрялся подкатиться под выставленное копье, выдернуть из-за голенища клинок, вспороть чучело через пуп так, что солома летела во все стороны, и выйти в боевую стойку за спиной предполагаемо-умирающего противника. Попытки молодых повторить такое заканчивались в лучшем случае ударом головой в столб, на котором висел мешок, в худшем — резаными пальцами.

Чуть поодаль одинокий стрелок тренировался с большим генуэзским арбалетом. Крепкой рукой с посеченными тетивой пальцами он растягивал воловьи жилы, накидывая их на собачку спускового крючка, накладывал короткую толстую стрелу, вскидывал и отправлял болт точно в центр кольца, свернутого из соломенного жгута. На все про все у него уходили считанные секунды.

Парни с гиканьем и веселым матерком учились брать приступом крепостную стену высотой локтей в двадцать. Они бросали крюки, приставляли лестницы, уворачивались от небольших мешков с песком, сбрасываемых на них сверху дюжими молодцами, изображавшими защитников. Две попытки провалились с треском, в третий раз один удалец таки сумел, раскачавшись на веревке как заморская обезьяна, проскочить за зубцы. Защитники скрутили его и на раз-два-три выбросили обратно. Грохнув костями, он покатился по земле, снова вскочил на ноги и бросился на лестницу. Князь повнимательнее пригляделся к парню, запоминая ретивого бойца.

Проштрафившиеся вояки чистили лошадей у пруда. Кобылы, специально приученные к грохоту бомбард и пищалей, безучастно обирали мягкими губами короткую жесткую траву, а парни брызгали друг на друга из деревянных ведер холодной водой и ржали, как отсутствующие здесь жеребцы.

«Ну вот и добрел», — тяжело вздохнул князь, остановившись на пороге основательной избы. Разговор, предстоявший ему сейчас, был гораздо труднее, чем беседа с государем всея Руси. Игра, которую он собирался провести по обоим берегам Атлантики, была продумана задолго до того, как ее представили на царский суд — дуракам и монархам полдела не кажут.

Теперь, когда величайшее соизволение получено, пришло время поговорить с двумя людьми, которые должны стать непосредственными исполнителями всего дела. Конечно, он мог просто отдать приказ, но… Здесь одним приказом не обойтись, надо быть уверенным в том, что посланцы, оторванные от родной земли и его отеческого надзора, живота не пощадят, но все сделают как должно.

За паренька князь был почти спокоен. Тому предстояло отправиться в далекие теплые страны на поиски отца, с которым он был разлучен почти семь лет. Не то что согласится — бегом побежит. А вот Мирослав… Тут князь не был уверен, но иной кандидатуры, увы, не видел.

Не из-за сообразительности — встречались ему люди и поумнее. И не из-за верности. Были люди и вернее. Не из-за силы. Встречались бойцы и покруче. Даже не из-за фантастической везучести. Просто никто, кроме Мирослава, не обладал всеми этими качествами одновременно. Только он мог провести горячего юнца через все возможные беды, направить, подсказать, оберечь.

Собственно, проблема была только в том, что юношу нужно отправлять в Новую Испанию под видом молодого господина, а Мирослава — в качестве слуги. Но как ему такое сказать? Как убедить добровольно принять на себя эту роль, унизительную по представлению князя? Ведь он герой, пусть и никому неизвестный.

Совсем недавно Мирослав в одиночку пробрался в осажденный Смоленск, подорвал запасы пороха и проделал в крепостной стене пролом, через который стрельцы московского князя наконец-то смогли ворваться на узкие улицы города. Незадолго до этого он тайно проник в палаты князя литовского Александра, возомнившего себя королем. Через три дня новоявленного короля уже отпевали в кафедральном костеле Вильно, у подножья Замковой горы. А еще чуть раньше смог… Нет, князь не настолько знал своего человека, чтобы найти верные слова. Лучше всех, но все же не настолько хорошо.

Он отпустил грубо вытесанную дверную ручку, наскоро приколоченную к тяжелой двери. Может, не сегодня, может, в другой день?..

— Заходи, князь, что у порога топтаться? — раздался изнутри густой спокойный голос.

Как услышал? Князь мелко перекрестил живот и потянул на себя тяжелую дверь. Внутри царил сумрак, прорезаемый лишь светом лучины, укрепленной в витом поставце, да огоньком лампадки под иконой Николая Чудотворца, святого, считающегося покровителем мореходов. Скорее всего, этот светловолосый кряжистый человек был из архангельских мужиков, выросших на студеном море, с малолетства умеющих обращаться с корабельной снастью и вычислять путь по звездам, что в грядущем могло оказаться очень кстати. Хотя имя его было скорее южное, балканское.

Хозяин иконы сидел за грубо сколоченным столом и занимался сугубо мирным делом — латал порвавшийся ворот рубахи суровыми нитками. Через край. Его крепкие ладони с длинными пальцами почти квадратного сечения управлялись со швейными принадлежностями не менее ловко, чем с саблей и уздой.

Мирослав кивнул на скамью — садись, мол. Тот осторожно, стараясь не занозить зад, пристроился на уголок грубо сработанной лавки, посидел, помолчал, собираясь с мыслями.

Мирослав совсем не собирался помогать ему начать беседу. Он посмотрел на терзания князя холодными как льдинки глазами, скусил нитку, аккуратно обмотал ее вокруг кончика толстой иглы и засунул куда-то в сапог — извечные солдатские закрома, натянул рубаху на торс, перевитый канатами мускулов, и положил руки на стол.

Князь заерзал по скамейке, растеряв все слова, заготовленные по дороге.

— Что, князь, будешь лавку задом протирать? — сжалился воин. — Или о деле поговорим?

— Задание для тебя есть. Серьезное.

Мирослав едва заметно кивнул, — мол, а когда оно несерьезное было?! — но слова не вымолвил.

Князь несколько секунд подождал вопроса, не дождавшись, продолжил:

— Нужен человек, который отправится в дальние края.

Снова никакой реакции. Мирослав смотрел спокойно и сосредоточенно, но без любопытства. Царедворец ощутил болезненный укол зависти. Он всегда мечтал научиться, как Мирослав, держаться спокойно, но без мрачности, и говорить убедительно, но без угрозы. Кое в чем князь преуспел, но до молчаливого северянина ему было далеко.

— За море. — Князь бросил на стол последний козырь.

— Куда? К османам? Или в Крым, к Магмет-Гирею? — В глазах воина вспыхнул огонек.

— К Магмет-Гирею оно бы, конечно, неплохо. — Князь задумчиво потеребил небольшую окладистую бородку беспалой рукой. — Да он нам пока нужен. Но придет время…

— Я подожду, — сказал Мирослав, и от его слов повеяло таким холодом, что князю захотелось поплотнее запахнуть кафтан.

— Если до того, как ты воротишься, его никто не… устранит, — князь не раз приказывал убивать, да, что греха таить, и сам, бывало, окроплял руки красненьким, но слово «убийство» на дух не выносил. Предпочитал говорить окольно: «устранение», «ликвидация», или что-нибудь в этом духе, — или он сам не сдохнет от возлияний и слабости к женскому полу, тебе поручу.

Мирослав молча кивнул, снова уйдя в раковину вежливого внимания.

— А пока нужно мне, чтоб ты в Новую Испанию сплавал. Слыхал про такую?

Мирослав снова кивнул. Обычно немногословный воин сегодня был как-то особенно молчалив, но князю показалось, что промелькнуло в его льдистых глазах что-то такое… Искра интереса?

— Там ничего серьезного делать не надо, только найти человека и доставить ему послание. Потереться там пару дней, посмотреть, как он себя поведет. Если глупить не начнет, то на первом же корабле домой. Ну а если начнет, тогда по обстоятельствам. Либо пугнуть, либо…

Мирослав снова кивнул, но не проронил ни звука. Князь усилием воли подавил в себе гнев и украдкой почесал вспотевший пах. Предстояло перейти к самому сложному.

— Но отправишься ты не один.

Мирослав вскинул бровь. Он привык все делать сам, ни на кого не надеясь и ни за кого не отвечая.

— Ты же гишпанскому не обучен? Знаю, что нет, а в таком путешествии без толмача никак. Если до Кадиса или Севильи ты доберешься, то как на корабль наниматься? Как о человеке искомом говорить? То-то. Вот и дам я тебе в попутчики отрока из тех краев. Он горячий, но сообразительный. Кстати, он часть послания и есть, поскольку человеку тому сыном приходится и сам захочет родителя повидать, потому отлынивать не будет. Тебе только присмотреть надобно, чтоб паренек не натворил чего по горячности.

Мирослав шевельнул бровью. Мол, надо присмотреть — так и присмотрим.

— Только вот есть одна закавыка. — Он взглянул на Мирослава, но тот упрямо молчал. — Придется тебе побыть его слугой. Мальца нарядим доном испанским, а ты при нем будешь диким зверем с востока. Разговоров заводить не надо, да и кто на слуг смотрит.

Князь ожидал гнева, ярости, но Мирослав отнесся к этому очень спокойно.

— За окиян, значит? Это ж будет подале, чем Афанасий Никитин хаживал, за три моря-то. Я его записки читал недавно. Вот это жизнь. А я вот моря уже лет десять не видел, только лужу эту варяжскую мелкую. Да озера — Чудское да Ладогу. Хоть и края не видать, и бури там бывают, а все не то, — и умолк, будто израсходовав весь запас слов, отпущенный ему на этот день.

— А слугой-то? — не унимался князь, он все никак не мог поверить. — Слугой-то как? Пойдешь?

— Чего не пойти? Пойду. Гордыня — не мой грех.

— Вот и ладненько, — облегченно воздохнул князь и вновь почесал под столом употевший пах. — Тогда, наверное, надо тебе со своим попутчиком познакомиться. У тебя дела есть тут какие?

Мирослав отрицательно мотнул головой.

— Тогда собирайся и часика через два-три приезжай в хоромы мои, что в Тушино. Дорогу не забыл, чай?

Мирослав кивнул.

— Ну, до встречи.

Князь вышел под неяркое октябрьское солнце и утер лоб платком, на котором были вышиты красный петух и затейливый вензель. Он приказал маячившему невдалеке конюху отвязывать лошадей и идти следом. Ему хотелось немного прогуляться, развеяться.

Он шел неторопливо, втягивая носом холодный ветерок с кислым привкусом горелого пороха, прислушивался к звяканью стали о сталь, к азартным выкрикам и далеким выстрелам. Гомон военного лагеря звучал для него слаще музыки, стука чарок и звона червонных монет.

Князь Андрей Тушин с младых ногтей стремился к ратным подвигам, но, не обладая от природы богатырской силой и ловкостью, не смог пройти испытание и попасть в царскую дружину. Судьба командира городского ополчения не привлекала честолюбивого отрока, поэтому он выбрал службу не такую почетную, но гораздо более трудную и иногда куда как более опасную. Иоанн Третий, отец нынешнего государя, приметил вострого умом Андрейку и сделал его сначала своим поверенным, а потом допустил к самостоятельным делам. Молодой князь ходил в составе посольства в Константинополь, а в Венецию ехал уже его главой.

Именно он, князь Андрей, а не Василий Холмский, не Даниил Щеня, не Яков Захарьевич принимал из слабеющей десницы Иоанна завещание, в котором тот передавал престол сыну Василию, а не внуку Дмитрию, как того хотели многие. Именно он, князь Андрей, вел Дмитрия в темницу, именно он забирал тело отрока из холодного подземелья. Именно он был распорядителем на его похоронах.

Эх, дела, дела… А ведь случись что с Василием — князь с грустью вспомнил сгорбленную спину государя, — сторонники Дмитрия ему все припомнят, да и другие многие.

Он оглянулся на двух охранителей, привычно маячивших в некотором отдалении. Ох и дожил. Понятно, что на такой службе, как у него, нельзя никому на мозоль не наступить, и все же. И все же…

Ох ты. Князь и не заметил, как отмахал пять верст. Вот уже и родовое гнездо. Тушино — деревня о сорока дворах. Усадьба обнесена каменной стеной, поверху гвозди понатыканы остриями вверх. Ворота — не деревянная труха, а бронзовые, в три вершка толщиной. Дорого, но он мог себе это позволить. Каждую створку не ковали, а отливали в земляной форме, как церковный колокол. По образу и подобию ворот новгородского Софийского собора, вывезенных Иоанном из мятежного города и ржавеющих где-то в закоулках кремля. Крепили эти створки на стальные петли дамасской работы. Ни тараном, ни ядром такие не взять. Двое сторожей в караулке все время торчат, в гнезде смотровом один с пищалью, двое в сени на ночь приходят. Внутри на цепи псы натасканные. Да деревенским всем наказ дан в било стучать, если кто незнакомый ночью подойдет.

Мужчина вздохнул. Еще совсем недавно мысли о подметных письмах, охранных грамотах, тайных многоходовых интригах и смертоубийствах в темных дворцовых коридорах вселяли в него силу и энергию. Даже опасность быть отравленным или зарезанным в своей постели его только бодрила так, что хоть горы сворачивай. А сейчас, несмотря на размах задуманного, он не чувствовал ничего, кроме темной усталости и глухого недовольства. Может, пора о наследнике своих тайных дел подумать?

Не поднимая головы, прошел он сквозь распахнутые ворота.

«А может, и правда, Ромка? — думал князь, обходя огромного куцехвостого неаполитанского мастифа, храпящего прямо в грязи. — Отрок смышленый, уже многие науки постиг, два языка знает, третий учит. Ловок как бес, так что драться научится. Кудри черные, с лица чист и красен. Чуть подрастет, ни одна красавица не устоит перед его осадой, а в нашем деле такая способность едва ли не ценнее всех прочих».

Подволакивая ноги, утомленные долгой дорогой, князь Андрей поднялся на крыльцо, принял у горничной девки ковш ледяного кваса, осушил его единым духом и крякнул, утирая усы.

— Что, обед-то готов? — спросил он.

— Готов, готов, батюшка, — откликнулась девка. — Несем!

Ополоснув руки в прихожей, князь прошел в горницу, сдвинул в сторону набитые пухом подушки и уселся в красном углу, под образами.

Сквозь прищуренные веки он наблюдал, как появляются на столе яства. Большая глиняная миска с исходящими жирным паром щами, из которой лебедем изгибалась ручка половника. Чугунок с разваристой гречей. Деревянная тарелка с хрусткими перепелами. Чуть в стороне репка, и бочок жбанчика с хмельным медом.

— Эй, Ромку там позовите трапезничать, — крикнул он в пустоту.

Пустота, застучав пятками по деревянному полу, помчалась выполнять господское указание.

Князь, не чинясь, своей рукой плеснул себе в миску супу, сверху сметаны, помешал и заработал челюстями.

Появился Ромка. Поздоровался кивком, — утром виделись, — скользнул на лавку, взмахнул половником, оторвал от каравая ломоть хлеба.

— Дядя Андрей, прочитал я тот фолиант, что ты мне дал, — промямлил он с набитым ртом.

— Скоро. И как? Понял ли? — сквозь хруст хрящей спросил князь.

— Не все. У франков и так язык трудный, а этот марш… марк… картограф, в общем, Вальдземюллер, — Ромке с трудом далась заковыристая немецкая фамилия. — Так он вообще из Лотарингии, слова в кучу валит, иногда и не разобрать, по-каковски написано.

— Ничего, учись. Зело полезно такие тексты читать.

— Полезно-то полезно, только вот не понял я, почему Мюллер этот Новый Свет Америкой окрестил. Ведь Веспуччи не первый туда поплыл. Назвал бы Колумбией, или Гохедией в честь адмирала Алонзо, с которым этот Америго плавал.

— Америго этот первым предположил, что Новый Свет — это новый материк. До него и Колумб, и адмирал де Гохеда, и многие другие думали, что они в Индию приплыли. Оттого и туземцев сначала индийцами назвали, а потом уж в индейцев переименовали, чтоб не путаться.

— Вон оно что, а я-то думал… — Осмысливая новость, Ромка чуть не вылил на себя ложку горячих щей.

Несколько капель все же расплылись по холсту рубахи.

— Вот свиненок, — не зло пожурил его князь Андрей. — Изгваздался весь. Да куда ты рукавом утираешься, поганец?! — Он махнул ложкой, метя в лоб, но ловкий отрок увернулся.

— Дядя, я же дома. Меня не видит никто!

— Я вижу! Этого вполне достаточно. А знаешь, чем приличный человек отличается от неприличного?

— Чем, дядя?

— Приличный человек ведет себя прилично, даже когда он совершенно один. А тебя одного оставь — вмиг одичаешь. С пола вкушать начнешь, как свин.

— Неправда, — буркнул Роман без особой убежденности.

— Поговори мне, — цыкнул на него князь.

Несколько минут они ели молча, как завещано предками, но Ромка опять не выдержал:

— Дядя, а сколько до этой Америки плыть?

— Ежели из Кадиса, да при попутном ветре, да без бури, то дней тридцать. А ежели с бурей да навигатор дело плохо знает, то и все пятьдесят.

— Дядя, а если у тебя в службе перерыв будет, давай туда сплаваем. Очень охота на диковинки те посмотреть, которые у Вез… Ваз… У Мюллера этого описаны. Я уже и план прикинул. Сначала по Волге до Нижнего Новгорода, оттудова с купцами через Черное море. А там на генуэзский корабль, через Босфор, Дарданеллы и… Гишпанию.

Князь мелко перекрестился под столом. Все складывалось даже лучше, чем он ожидал. Без всяких уговоров отрок запросился в далекое путешествие, значит, не нужно посвящать его во все резоны предстоящего дела.

— Староват я уже для таких подвигов, качку плохо переношу. Да и в службе у меня перерывов не намечается. — Это было святой правдой. — А ты, ежели язык франков доучишь, то отправляйся. Грамоты я тебе выправлю, денег дам. Человека в провожатые. Кстати, это не подковы там стучат? Точно, вот он как раз и подъехал.

У Ромки загорелись глаза. Мысль о том, что так бывает только в сказках, мелькнула и погасла в волнах юношеского восторга. В сенях раздались голоса, топот. В горницу влетела девка, открыла было рот, чтоб что-то сказать, но не успела. Отодвинув ее плечом, через порог мягко, но стремительно переступил Мирослав и остановился перед столом.

— Знакомьтесь, — произнес князь, вгрызаясь в рябчика крепкими желтыми зубами. — Это Мирослав. — Он махнул в сторону молчаливого воина наполовину обглоданной тушкой. — А это дон Рамон Селестино Батиста да Сильва де Вилья. — Тушка почти ткнулась в грудь Ромке.

Глава третья

Возница — цыган с темной щелью на месте выбитых передних зубов — зло скалился на четверку вороных, норовящих остановиться и пощипать у дороги вялую травку. Карета ползла по разъезженным колеям, переваливаясь с ухаба на ухаб. Пассажиров немилосердно мотало от стены к стене.

В очередной раз ударившись плечом о деревянную стену, молодой человек повернулся к своему попутчику:

— Дядька Мирослав, это что же за страна такая?! Дороги кривее, чем у нас. Семь загибов на версту. А после посполитских так и совсем невмочь. Требуху выворачивает. И чего мы на корабле не поехали?

Мирослав шевельнул бровью. Ему бы тоже на корабле было сподручнее, но…

— Это на телеге ездят, а на корабле ходят, а когда под парусом — бегают, — наставительно произнес он. — Вроде Валахия. В этих лесах и не понять, где граница.

— Свят, свят, свят, — зачурался Ромка и вскинул руку для крестного знамени.

По детской привычке персты его сложились на католический манер, потом, вспомнив суровые палочные наставления Максима Грека, он соединил их в два, по-православному. В конце концов, так и не решив, по какой традиции лучше просить оберега, парень три раза сплюнул через левое плечо, но успокоения это не принесло.

Мирослав снова вскинул бровь.

— Владения господаря Дракулы. Не фунт изюму, — стыдливо оправдался Ромка. — Мне учителя сказывали, что страшный был человек. Столько людей сгубил, Ироду библейскому не снилось и Нерону римскому, вместе взятым. На кол сажал, живьем варил, а послам, которые перед ним шапки ломать не стали, гвоздями их к головам прибил. Да говорят, что он зверства эти не сам творил. Будто бы его нечистая сила на это толкала. Души невинно убиенных покоя обрести не могут, бродят по лесам, стенают. Кто их увидит, у того сердце останавливается.

— Это кто тебе этих сказок понарассказывал?

— Как кто — учителя. Особенно немец, барон Виц… Миц… герштейн, в общем, какой-то. Он у князя Андрея в палатах смуту на своей родине пережидает, как зачнет вечером историю, аж мурашки по спине. И не спится потом.

— Твой барон — дурак легковерный или сочинитель. Или то и другое. Эдак он договорится до того, что Дракула кровь людскую пил и летать мог, как нетопырь. Помяни мое слово.

— Да кто в такое поверит?

Мирослав только хмыкнул в ответ.

— Дядька Мирослав, а вы откуда знаете, что тут творится?

— Что сейчас творится, не знаю, врать не буду. Времена ныне темные, смутные. Сегодня осман придет, завтра итальянец, послезавтра мадьяр, а потом еще бандит какой. А вот что пятьдесят лет назад было, доподлинно знаю.

— А скажите? — Ромкины глаза загорелись детским интересом.

— Чего не сказать? Дорога длинная, до постоялого двора еще ехать и ехать. Засветло бы успеть, а то ночью нападут твои вурдалаки. — Редкая улыбка озарила строгий иконный лик.

— Ладно, дядька Мирослав, вы сказывайте, хватит насмехаться-то.

— Хорошо, слушай. Валашского князя Влада звали Дракулой за то, что он был сыном князя Драко, дракона, значит.

— Змея Горыныча?

— Его самого. Поднялся Дракула на престол двадцати пяти лет от роду, лет шестьдесят уже тому минуло. Тогда турок пер, как бык через поле с капустой. Османы втоптали в грязь Сербию, Болгарию, поломали Константинополь, а вот Валахию с наскока взять не смогли. Влад дал им сильный укорот. Откатился турок, замер, остановился. Дракула, наоборот, года через два сам на Болгарию двинул, крестьян православных из-под ига освобождать.

— Как Дмитрий Донской?

— Не совсем так. Победы Влада были хоть и славные, но мелкие. Сотня там, сотня здесь. Но дело свое они сделали. Тогдашний султан Мехмед Второй понял, что силой с Владом не сладить, негде тут в горах с большим войском развернуться. Вот он и задумал хитростью действовать, через окрестных князей. Кому денег дал, кого запугал, кому убийц подослал. В итоге остался князь один, без друзей, без соратников. Султану того было и надо. Хотел он свергнуть Дракулу, а на его место посадить братца-предателя Раду Красивого. Тот, даром что лицом красен, трус вырос отъявленный и златолюб, мать родную на богатство обменял бы, если бы не померла она к тому времени. Даже ислам принял, чтоб, значит, султану верность свою доказать. Валашский князь понял, что одному ему с таким врагом не сладить, и кинул клич европейским домам. Мол, выручайте братцы-христиане, а то съедят нехристи. Те на словах пообещали военную подмогу, папа римский Пий Второй денег дать собирался. Сильнее всех суетился суверен Трансильвании, венгерский король Матьяш Корвинус. Другом назывался, клялся сам помочь и других призвать. Но когда грянуло, все отвернулись. Решили, что если они сейчас помогут сильному и ловкому князю, то потом нельзя будет его окоротить. Испугались за престолы свои. — Мирослав приоткрыл занавесь и сплюнул в окно кареты.

— И что? — спросил юноша, зачарованный его рассказом.

— И остался князь с врагами один на один, — грустно ответил воин. — Он был в печали, но не сдавался. Призвал в армию всех мужчин старше двенадцати лет, жег деревни, чтоб врагу нельзя было пополнить запасы продовольствия, кидал в колодцы мертвых коней и коров, нападал из засады, подстерегал у переправ. Пленных — на кол.

— О! — воскликнул Ромка. — Значит, правду говорят? Не зря его «сажающим на кол» прозвали?!

— Прозвать-то прозвали, но сами османы. Водружал он на кол не всех, а только пленных турок, и казнь эту у них же и взял. Уж те-то сажальщики были знатные, мастера своего дела. У них люди сутками на тех колах мучились. Но много было турка, и дошел он до самих стен Тырговиште, столицы княжества, лагерем встал, костры развел. А Дракула вместе с семью тысячами своих воинов их опередил. Из города выехал да и вдарил по лагерю, когда не ждали. Чуть до самого султана не добрался. Мехмед успел улепетнуть, а воины его растерялись, врассыпную бросились. Тут-то валахи их и порезали. Тысяч пятнадцать, говорят.

Ромка присвистнул, представив эту сечу.

— После кровавой ночи султан с испугу вернулся обратно в свой Стамбул, оставив часть войск Раду Красивому, чтобы тот сам боролся за свой трон, — продолжал Мирослав. — Но даже не предательство брата было страшно Владу. Страшнее было предательство друга. Король Матьяш сговорился с Раду и всем своим войском ударил в тыл Дракуле. Тот вынужден был отходить в Трансильванию. Прикрыв спину горами, он мог там стоять очень долго, поэтому его недруги предложили переговоры. Когда Влад пришел в стан бывшего друга, тот приказал арестовать его, обвинив в тайной переписке с Турцией. В письмах, якобы перехваченных мадьярами, Дракула будто бы молил султана его простить, предлагал свои войска для похода на Венгрию и много чего сверх того. Писем этих никто в глаза не видел, но Влада арестовали, заковали в цепи, отправили в венгерскую столицу Буду, что на высоком берегу, за деревенькой Пешт, и без суда праведного заточили в острог. Там он просидел около двенадцати лет. Говорят, его пытали, заставляли подписать бумаги с клеветой на самого себя, но Влад еще в юности побывал у османов в плену. Захудалому европейскому монарху и присниться не могло то, что он там пережил. Князь вытерпел, не оговорил себя, не поставил подпись, и проклятый Корвинус был вынужден выдумывать другие обвинения. Он лично рассказывал о злодеяниях своего вассала. Показывал всем документ, в котором говорилось о кровавых делах великого изверга, правда, читать его никому не давал. В нем говорилось о десятках тысяч замученных крестьян, впервые появились заживо сожженные бродяги, посаженные на кол монахи. Из того документа вышла и сказка о том, как Дракула приказал прибить гвоздями шапки к головам иностранных послов, и прочие истории. Подкупленные или запуганные сказители слагали легенды, сравнивая валашского князя с Иродом и прочими тиранами древности. Говорили, что во времена его правления Валахия напоминала лес из людей, посаженных на кол, совершенно не заботясь о правдоподобии своих рассказов. Ну где ты видел в этой чахлой Валахии селение, в котором можно набрать двадцать или тридцать тысяч человек, чтоб на кол их посадить? В столице-то отродясь столько не было, даже с окрестными деревнями. А потом этот Корвин устроил полный балаган. Художник Михаэль Бехайм клепал на основе доноса гравюры, изображавшие кровавого тирана, а король рассылал их по всему миру. Они у Гутенберга станок купили и книг под названием «Об одном великом изверге» напечатали больше десяти тысяч.

— А зачем они это делали, дядька Мирослав? — удивился Ромка. — Ведь Влад-то, получается, герой?

— Герой! Местные его до сих пор так его и зовут. И болгары, которых он от османа спас, и многие венгры. А сделали зачем? Да из-за денег, говорят. Мол, дал папа римский Матьяшу на крестовый поход сорок тысяч гульденов. Тот деньги утаил и свалил все на Влада. Будто бы тот с турками заигрывал, часть денег украл и им передал, а оставшаяся часть потрачена на его усмирение, долгое и кровопролитное. А там никакого усмирения не было. Влад не собирался с сувереном воевать. Он к нему, как к другу, сам пришел.

Ромка удивился. Он в первый раз видел столько страсти на лице воина. А правда ли, что он с севера, как князь Андрей полагал? Может, Мирослав, как и он сам, сын какого-нибудь дворянина, например валашского, сражавшегося бок о бок с Владом? Или скорее внук. А что волос светлый и глаз голубой, так и не такие чудеса в природе бывают.

— Дядька, а что дальше-то с Владом случилось? Его убили?

— Нет. К счастью для Влада, старый папа помер, а новый не знал или предпочел забыть о должке Корвина, зато знал о полководческих талантах Влада. Он надавил на венгерского короля, и тот выпустил Дракулу из застенка, правда, князя вынудили перейти в католическую веру и жениться на двоюродной сестре Матьяша. Да, того самого, который еще недавно честил Дракулу кровожадным змием. Обретя свободу и собрав армию, Влад вернулся в Валахию, освободил ее от османов и снова поднялся на престол.

— Так все закончилось счастливо?

— Нет, — снова нахмурился Мирослав. — Много врагов было вокруг князя. Его убили через пару лет. Голову передали в дар турецкому султану, и тот приказал выставить ее на одной из площадей Константинополя. Обезглавленное тело подобрали монахи монастыря Снагов, что неподалеку от Бухареста, и похоронили по православному обычаю.

— Но это же бесчестно! Как они могли? Как король мог?!

— Это политика, Ромка, и сила печатного слова. Знаешь, чем прославился король Матьяш?

Ромка отрицательно покачал головой.

— Просвещенностью и гуманизмом. «Со смертью короля умерла и справедливость», — причитали придворные летописцы. Или вот молдавский князь Штефан, тоже обманувший Дракулу и посадивший на кол две тысячи молдаван, румын и цыган. Его прозвали Великим и Святым. Так что ежели назовут кого Мудрым или, скажем, Грозным, ты сразу не верь, поинтересуйся, по делам их так назвали или из-за звона золота в карманах летописцев.

Темный задок кареты с притороченными сумами в последний раз мелькнул меж высоких буков и скрылся из виду. Высокий человек с колючим взглядом голубых глаз и черными как смоль волосами, по горло закутанный в плащ, оторвался от подзорной трубы и спрятал ее за пазуху. Он надел на голову шляпу с широкими полями, скрывающими лицо, сдернул с ветки уздечку и легко, почти не касаясь стремени, вскочил в седло. Стукнув в бока каблуками, всадник бросил норовистого жеребца в галоп. Следом за ним из леса выехали четыре темные тени в таких же шляпах.

Скрипя несмазанными втулками на деревянных осях, карета въехала в ворота, проделанные в невысокой стене из нетесаного камня.

— Вот и гостиница. — Мирослав потянулся до хруста в костях. — Ты иди место займи, а то суббота сегодня, местные, небось, все столы заполонили. А я к коновязи. Пригляжу, чтоб цыган лошадей почистил, да скарб проверю, потом о ночлеге договорюсь.

Ромка распрямил ноги и спрыгнул на притоптанную траву, густо покрывавшую двор. Он поправил перевязь с заковыристым узором, подаренную князем, и осмотрелся. Судя по отсутствию других экипажей, о свободных местах беспокоиться не стоило.

Юноша выдохнул ртом белесый пар — к вечеру на высокогорье холодало, и пошел к двухэтажному дому, построенному из того же камня, что и забор. Он втянул носом вкусный запах хлеба, долетавший из небольшой пристройки, и заглянул внутрь.

На первом этаже была трапезная, все пространство которой занимали сколоченные из досок столы и грубые лавки, отполированные многочисленными задами. В углу уютно постреливал сырыми дровами камин. Пламя, вырывающееся из топки, обрисовывало на полу светлый полукруг и бросало сполохи на и без того красные лица троих выпивох, смахивающих не то на крестьян, хорошо заработавших на продаже последнего урожая, не то на сильно обтрепанных купцов.

Они пили что-то из глиняных кружек, короткими лезвиями пластали запеченного поросенка и запихивали в рот куски мяса, заедая их ломтями темного хлеба. Жир брызгал на их красные лица, стекал в рукава домотканых рубах, брызгал на головные уборы, которые они почему-то не сняли за столом, и неопределенного цвета панталоны. По загривкам этих людей стекали потоки пота. Иногда кто-то из них что-то выкрикивал, а остальные принимались гоготать, на Ромкин взгляд, чересчур громко. Казалось, своей похвальбой и грубостью они хотят заполнить пустоту залы и разогнать мрак, притаившейся в невидимых углах.

Невысокая, по-крысиному юркая девица появилась из-за занавески, отделяющей кухню от залы, ловко сменила деревянное блюдо с обглоданными костями на точно такое же с новым поросенком, плеснула из глиняного кувшина в опустевшие кружки новые порции кислого олуя[9] и, увернувшись от шлепков по заду, снова умчалась куда-то во мрак.

Ромка кашлянул и сам испугался, когда его «кхе-кхе» заметалось по залу, отскакивая от каменных стен и толстых деревянных балок, поддерживающих потолок. Пропойцы вздрогнули и замолчали, но через мгновение возобновили веселье. Никто из них на Ромку не оглянулся.

Хлопая шпагой по пыльному ботфорту, он пересек зал и присел за стол на границе светового круга по другую сторону камина. Девушка выглянула из-за занавеси, стрельнула в него черными бусинками глаз и исчезла. Внутренние часы парня отсчитали минуту, потом другую. Видно, в этом заведении заказы принимать не спешили. Вспомнив, что по легенде он благородный дон и ждать не привык, юноша кашлянул еще разок. Снова пошли гулять под невысоким потолком гулкие раскаты. Троица снова притихла, а потом опять загомонила, на этот раз особенно громко и надсадно.

Дверной проем загородила тень Мирослава. Играючи неся многопудовые баулы в мускулистых руках, он быстро проскользнул по темному залу, бросил поклажу на пол, уселся напротив Ромки, огляделся, сграбастал глиняную солонку и постучал донышком по грубым доскам. Девица высунулась из-за занавески и снова юркнула во тьму. Вместо нее к гостям выплыл приземистый бородатый мужчина в фартуке и с закатанными до локтей рукавами. Толстые короткие пальцы хозяин заведения заложил за веревочный пояс, поддерживающий сытое пузо.

Он двинулся прямо к путникам, на ходу разводя руки в стороны, будто собираясь обнять всех разом, и остановился, не дойдя до стола пары локтей. Толстяк поклонился, заодно подметя бородой нечистый пол, и заговорил на звероголосом наречии. Ни дать ни взять медведь, поднявшийся на задние лапы.

После довольно долгой речи он перевел дух и замер в выжидательной позе.

— Чего это он, дядька Мирослав?

— Говорит, что таких дорогих гостей в его дом никогда не заносило. Он безмерно рад предоставить нам комнаты и спрашивает, не хотим ли мы отужинать, — сухой скороговоркой перевел Мирослав.

— А что у него есть? — спросил Ромка.

Мирослав произнес несколько слов с вопросительной интонацией. Хозяин просиял и снова разразился утробными завываниями.

— Говорит, что есть поросенок и легкое виноградное вино, — перевел Мирослав.

— И все? Ладно, пусть несет своего поросенка. Я его готов вместе с копытами съесть.

Мирослав повелительно тряхнул головой, отослав хозяина обратно на кухню, и оглядел зал, задумчиво покручивая в пальцах солонку. Было видно, что его что-то беспокоит.

— Дядька Мирослав!..

Тот оторвался от созерцания закопченных потолочных балок и навел на Ромку остро поблескивающие глаза.

— Дядька Мирослав, вы чего нервный такой? Все оглядываетесь, места себе не находите.

Мирослав подался вперед, обдав Ромку запахом крепкого дорожного пота.

— Хозяин себя странно ведет. Нервничает! И пьянь эта дерганая. И народу никого, хотя суббота. Работники с полей должны сегодня здесь недельный доход пропивать с местными. Ан нет.

— А вдруг у них сход какой или праздник?

— Праздники тут на рассвете начинаются, чтоб до темноты закончить. Для схода тоже поздно. Не то что-то. Ты шпагу вынь и поставь радом. Да не напоказ, балда. Под столом, чтоб не видно было.

Ромка надул губы, но убрал ножны под стол, с тихим шелестом извлек клинок и прислонил его к скамье около правой руки.

Занавеска откинулась, пропустив в зал клубы кухонного чада. Из них, как демон из пекла, появился хозяин, улыбаясь в десяток с небольшим желтоватых зубов. В высоко поднятых руках он держал деревянное блюдо с аппетитно зарумяненным поросенком. Следом за ним семенила дочь, прижимая к груди большую глиняную бутыль с узким горлышком и две массивные кружки, родные сестры тех, которыми грохотали пьяницы за соседним столом.

Хозяин с размаху бухнул блюдо на стол. Высоко подпрыгнули крупные репки, возлежа на которых глупо улыбался кабанчик, запеченный до хрустящей корочки. Прямо из зубастой пасти — Ромка в первый раз обратил внимание, какие огромные и острые у свиней зубы, — торчал добрый пук ароматной травы. Девица с грохотом опустила кружки на доски стола и, выдернув деревянную пробку из бутыли, плеснула до краев красноватой терпкой влаги.

— А что, тарелок не будет? — спросил Ромка, особо ни к кому не обращаясь. — А вилок? Не пристало воспитанному человеку есть с ножа.

Хозяин ничего не ответил. Девица потупила глаза и засеменила обратно на кухню, а Мирослав молча достал кинжал и срезал с бока кабанчика изрядный кусок мяса. Его челюсти заработали как мельничные жернова. Ромка вздохнул, достал свой нож и, ухватив рукой косточку, повел лезвием по бедру. Сок брызнул прямо на дорогой кафтан, нарисовав на груди темное пятно. Юный граф простонародно выругался по-русски, перекрестил рот и вгрызся в ароматный окорок.

Он потянулся за вином, но вместо кружки наткнулся на крепкие прохладные пальцы. Удивленно подняв глаза, парень увидел, что мнимый слуга одной рукой придерживает его руку, а второй поднял к носу кружку, сосредоточенно принюхиваясь к ее содержимому.

Юноша вопросительно вскинул брови. В ответ Мирослав скорчил гримасу и мотнул головой. Ромка понял, что с вином неладно и сейчас что-то случится. Не особо задумываясь над тем, что делает, он обтер пальцы о полу кафтана и потянулся за оружием.

Мирослав поднялся из-за стола и медленно, вразвалочку двинулся к кухне, выставив перед собой кружку как улику. Хозяин, появившийся из-за занавески, взглянул в его лицо, отступил, забился в угол и застыл. Что-то свистнуло. Мирослав пригнулся, и тяжелый метательный нож, рыбкой сверкнув над его головой, глубоко вонзился в плечо трактирщика. Собутыльники, с грохотом опрокидывая скамьи, ловко, словно и не пили совсем, повскакивали на ноги. В их руках заблестела сталь.

Воин крутнулся на каблуках и в одно мгновение — Ромка успел заметить только размытый силуэт — оказался около стола. Он до хруста скрутил кисть одному из гуляк, толкнул в грудь второго так, что тот перекувырнулся через стол, рывком поднял на уровень груди тяжелую скамью и принял на нее выпад третьего. Мирослав сбил в сторону кинжал и, не останавливая движения, зацепил врага по виску углом скамьи. Послышался глухой удар, и третий его противник подгнившим стогом осел на пол.

Мнимый слуга без стука опустил скамью на место, не глядя, ударил подкованным носком ботинка пытающегося подняться человека. Тот откинулся назад и затих, сверкнув белками закатившихся глаз. Схватка была выиграна, а Ромка, к своему стыду, даже не успел подняться со скамьи.

— Иди сюда, — бросил Мирослав юноше, который под его ледяным взглядом смог наконец выдохнуть из груди воздух, набранный еще до начала схватки, и разлепить пальцы, до боли стиснувшие эфес. — Вязать будем супостатов.

Князь говорил, что отправит с ним отменного бойца, но юноша и не представлял, что кто-то может за считанные секунды победить трех подготовленных убийц и крупного трактирщика в придачу.

Когда Ромка приблизился к распростертым телам, воин сноровисто пеленал одного из побежденных его же поясом. Не найдя поблизости ничего подходящего, юноша нагнулся и потащил перевязь с плеча ближайшего к нему человека. Тело дернулось, заелозило по полу ногами, застонало. Ромка отпрянул с испугу и, запутавшись в ногах, чуть не свалился рядом. Мирослав, не оборачиваясь, ударил стонущего по загривку ребром ладони. Тот затих и обмяк.

Ромка утвердился на ногах, со второй попытки смог засунуть обе мягкие, безвольные руки в петлю и потянул. Раненый снова забился на полу. Ромка дернул посильнее и скривился, почувствовав, как скрипят друг о дружку кости в сломанном запястье этого человека. Мирослав тем временем уже закончил с двумя другими и бросил их рядом, одного безвольным кулем, другого — стреноженным бычком. Юный граф едва успевал следить за воином, сейчас напоминающим скорее деловитого и расторопного торговца, снующего по складу, чем непобедимого бойца.

Мирослав приблизился к хозяину, присел на корточки, положил одну руку тому на плечо и выдернул клинок из раны. Фонтанчик крови обрызгал толстую вертикальную балку. Скомкав валяющуюся рядом тряпку, воин подсунул ее под рубаху трактирщика и прижал его же здоровой рукой. Над залом повисла тишина, прерываемая только капелью вина, текущего на пол из опрокинутых кружек, всхлипываниями, доносящимися с кухни, да слабыми стонами.

— Что застыл? — сломал Ромкино оцепенение негромкий голос Мирослава. — Иди к двери, послухай, чего там. Да не открывай. И ухом не прикладывайся, вдруг стрельнут через доски. У притолоки встань.

Воин достал из баула самопал и фитиль. Чиркнул кресалом.

Такого странного оружия юноше видеть не доводилось. Мастер почти до основания стесал приклад, оставив от него только короткую ручку, а потом отпилил ствол и ложе почти до казенника, так что в дуле виднелся пыж, запирающий пулю и пороховой заряд. Посмотрев на Ромку, воин вопросительно вздернул подбородок. Тот в ответ выразительно поднял и опустил плечи. С улицы не доносилось ни звука, даже филины, в изобилии водившиеся в этих краях, притихли.

Мирослав отошел к центру зала, медленно оглядывая окна, затянутые бычьим пузырем, и прислушиваясь. Фитиль, не дрожа в твердой руке, замер около самого запального отверстия.

Ромка выждал минуту и отважился на вопрос:

— Дядька Мирослав, что это было-то?

— Засада, — коротко ответил тот.

— На нас? — удивился Ромка, хотя и так все было ясно.

Мирослав просто кивнул.

— Дядька Мирослав, а чего мы стоим-то? Бежать надо до кареты.

— Нельзя, — ответил тот тихо.

Казалось, бывалый воин весь обратился в зрение и слух.

— Неужто еще кто остался?

Мирослав снова кивнул и знаком велел Ромке замолчать, но тот не мог остановить словесный поток, выплескивающийся из него под давлением страха:

— Они снаружи? А если мы выйдем, они нас убьют? А если они сюда вломятся?

— Смолкни! — рявкнул Мирослав.

Двое в черных дублетах[10], шляпах и плащах как влитые восседали на мускулистых черных конях. Низко свисающие ветви деревьев делали их почти неразличимыми в темной румынской ночи.

— Слышь, командир, — прошептал один, огромный и кряжистый, как валун в степи, зыркнув исподлобья маленькими раскосыми глазками. — Видно, этим доходягам заморским карачун пришел. — Он мотнул головой в сторону узких окон, в которых, как по мановению волшебной палочки, пропал весь свет.

— Видно, — мрачно ответил высокий худой мужчина.

— Так чего мы ждем? Кроме нас, теперь дело кончать некому.

— Ждем, пока выйдут.

— Так ведь они и до утра могут там сидеть.

— Могут и до следующей ночи, но мы все равно туда не пойдем, — отрезал командир. — Любой, кто сунется в этот дом, считай, покойник.

— Да ладно, не таких обламывали. Тоже мне…

— Таких тебе встречать еще не приходилось. А уж тем более обламывать, — в голосе худого человека послышалась усталая обреченность. — У князя Андрея под началом целая волчья стая. Этот из них далеко не последний. В доме нам его не взять. Надо ждать, пока выйдет.

— А может, выкурить их? — спросил мускулистый мужчина, почесывая бычий загривок.

— Факел на крышу? — Командир внимательно оглядел дом от фундамента до кованой стрелки флюгера на печной трубе. — Не займется, а если и займется, то народ из деревни прибежит. Одно дело — оборотня бояться, — он снова улыбнулся, вспоминая, как они парой нехитрых трюков до полусмерти запугали легковерных крестьян. — А другое — когда родимый трактир горит. В окна забрасывать — легко на пулю нарваться. А вот если… Я велел тебе пару картузов с порохом в седельную сумку кинуть? Сделал?

— Дядька Мирослав, ползут вроде.

Тот в ответ только кивнул. Медленно поводя головой, он прислушивался к тому, как вдоль стены крадется человек, что-то укладывает под угол дома, чиркает кресалом.

— Прячься! — крикнул воин и распластался на полу.

Ноги сами развернули юношу и понесли в дальний конец зала, под лестницу. За его спиной расцвел огненный цветок. Мимо головы полетела острая каменная крошка и горящие доски. Потом его настигла мягкая горячая рука взрывной волны, нежно подняла в воздух, медленно пронесла над столами и лавками, над связанными людьми и с размаху приложила головой и плечами о стену. По барабанным перепонкам молотом ударил грохот взрыва.

— Вперед! — прокашлял сквозь кислую пороховую гарь и горечь тлеющей соломы хриплый голос.

Пока один человек в темном одеянии поднимался с земли, похлопывая ладонями по болящим от грохота ушам и стряхивая с рукавов белесый пепел, другие бросились к дому, один из углов которого превратился в дымящиеся развалины. Достигнув его, они помедлили, оглядываясь друг на друга. Один, самый смелый, нырнул в дымящийся по краям пролом. Прошла секунда, потом другая.

Ромка сплюнул на пол сгусток крови и попытался вздохнуть. Легкие с трудом смогли раздвинуть обруч боли, стиснувший ребра. На мутное, лишенное кислорода сознание медленно накатывала темная пелена, а глаза бесстрастно отмечали происходящее.

Во тьме пролома, оставленного взрывом, появляется бесформенная тень. Мирослав бросает пищаль и еле тлеющий фитиль, стелется вдоль стены, ныряет в темноту пролома. Треск ткани, короткий задохнувшийся писк. Тишина. Мирослав вновь появляется на свету, засовывая нож за голенище, поднимает пищаль. Мельком взглянув на Ромку и убедившись в том, что тот будет жить, он приникает к краю пролома.

Командир, чья белозубая улыбка превратилась в волчий оскал, затаился под выбитым окном и обратился в слух. Изнутри доносилось только потрескивание мебели, съедаемой огнем, да скрип балок. Его человек погиб, сомнений в этом не было. Но как? Без борьбы, даже без вскрика. Что делать? Отправить еще одного? Не на верную ли погибель? Пойти самому? Шанс есть, но не настолько большой, чтобы стоило рисковать. Навалиться скопом?

Двое погибнут наверняка, скорее всего — трое. Один уцелеет и достанет. Но может и не успеть. У загнанного волка мертвая хватка. Да еще мальчик. Вряд ли он сравнится с любым из его бойцов, но сбрасывать его со счетов не стоит.

Пригибаясь, подкрался один из его людей, нагнулся к уху и забубнил, обдавая лицо густым луковым духом:

— Я внутрь заглянул. Там тела. Не меньше трех. — Он прижал большой и указательный пальцы к ладони и растопырил оставшиеся. — Хозяин крепко ранен. Тоже не жилец. Отрок раненый, но дергается. Ратник — настоящий гюрджи[11]. Прячется где-то.

Тишину, не нарушаемую даже криками ночных птиц, взорвал грохот. Остатки рамы над головой командира вылетели из проема и, паруся ошметками бычьего пузыря, исчезли во тьме. На лицо его брызнуло что-то теплое и липкое. Подняв глаза, он понял, что смотрит в звездное небо как раз через то место, где у его человека только что была голова.

«Ну вот, — подумал он. — Все и прояснилось. Втроем нам не сладить с людьми, засевшими в доме».

— Отходим! — бросил он в темноту и ящерицей скользнул в невысокую траву.

Мирослав прикрыл глаза и опустил ствол, курящийся сизым дымком. Ромка, цепляясь ватными пальцами за неровности каменной кладки, с трудом поднялся на трясущиеся ноги.

— Дядька Мирослав, они ушли?

— Ушли.

— А вернутся?

— Обязательно. Но не сейчас.

Ромка тяжело вздохнул, отряхивая порядком запыленный камзол.

— А чего они?.. Чего им от нас надо-то?

— Знать бы, — задумчиво ответил Мирослав, хотел добавить что-то еще, но передумал, задул фитиль и положил его в один из многочисленных карманов, нашитых по всей груди. — А что тебе князь Андрей говорил, когда в дорогу напутствовал? Может, давал с собой что? Письма, бумаги?

— Нет, — с трудом перекатывая во рту вкус гари, ответил Ромка. — Только пару исподних рубах на смену да перевязь вот. — Он ткнул пальцем себе в грудь, перетянутую кожаным ремнем с прихотливым узором.

Глава четвертая

Солнце играло в раскаленном зеркале воды, сияло на медных деталях, нещадно жгло глаза. Ветер лениво трепал обвисшие паруса. Ромка стоял на корме, навалившись грудью на резной леер, и смотрел, как медленно тянется из-под кормы темная струя, окаймленная белыми барашками пены. Так же медленно и тягуче текли мысли молодого графа, ни на чем не сосредоточиваясь и постепенно растворяясь в тяжелой голове.

Путешествие, сперва напоминавшее легкую прогулку, постепенно становилось все опаснее. Кто-то чуть не подорвал их вместе с постоялым двором в Трансильвании, подрубил рессоры кареты и увел лошадей. При взрыве Ромка так ударился головой, что его тошнило все две недели, пока они тряслись на старых лошадях, купленных с десятикратной переплатой у каких-то дремучих крестьян, по густым лесам и вкось распаханным полям. Болящий хребет немилосердно натирала связка с поклажей, которую с трудом удалось спасти из огня. На одиннадцатый день пути одна лошадь пала, и Мирослав шел, держась за стремя. На пятнадцатый пала и вторая. К тому времени они успели добраться до страны виноградников.

Возле поселений за лозой ухаживали, но вдали от жилья виноград рос сам по себе, заполоняя все и вся. Иногда им приходилось буквально прорубать дорогу в его сплетениях.

Потом они поднимались в горы. Ромке запомнился только пустой холодный воздух, не наполняющий обвислые легкие, и волосатые люди, кидающиеся во всех путников огромными камнями под воинственные вопли.

С трудом преодолев несколько перевалов, они спустились на равнины, на которых росли пальмы и тянулись дороги, мощенные камнем. Люди здесь приветливо улыбались и здоровались с путниками по-испански, хотя сами говорили на этом языке через пень-колоду. Около одного из постоялых дворов Мирослав, как заправский цыган, увел двух горячих скакунов, на которых они добрались до Кадиса.

Всю дорогу Ромке казалось, что следом за ними крадутся какие-то неясные тени. Они не приближаются, почти не выдают своего присутствия, но и не теряют их из виду.

Сначала парень думал, что это морок, но, после того как Мирослав несколько раз, выхватывая нож, исчезал между деревьями и возвращался понурый и озабоченный, он окончательно убедился в том, что это не игра его воображения.

Но не страх был причиной его уныния, а предательство. Ромка понимал, что старый князь не счел его достаточно взрослым и самостоятельным, чтобы раскрыть истинную цель их путешествия. Отчасти его утешало то, что не знал о ней и Мирослав. На первом же привале после их бегства из догорающей гостиницы воин распотрошил все, что удалось сохранить, и чуть ли не обнюхал каждую вещь. Судя по его разочарованному виду, ничего, заслуживающего внимания, он так и не отыскал.

Ромка злорадно подумал, что его спутник не такой уж крутой, и тут же устыдился собственных мыслей. В конце концов, он был многим обязан Мирославу. Если бы не грозный окрик воина, то Ромке оторвало бы голову. Стоило признать, что если бы юноша остался в той заварухе один, то он просто дал бы себя прикончить, не сумев даже толком поранить врага. Да что там! Если бы не Мирослав, то он бы даже до границы не доехал, сгинул бы в густых лесах где-нибудь под Ржевом. Даже в переговорах с капитаном[12] каравеллы, полным, богато одетым испанцем, он был не более чем толмачом.

Иногда юноше казалось, что Мирослав просто помыкает им и не ставит ни в грош. Ромка понимал, что так и должно быть, по силе и опыту он воину в подметки не годится, но ретивое сердце не успокаивалось. Ведь именно Романа князь Андрей назначил главным. Унизительность положения жгла душу как кислота, вытравливая на ней черные дорожки зависти и ненависти.

За несколько месяцев путешествия у Ромки накопилось много претензий к спутнику. Князь Андрей четко сказал, что юноша выступает в роли молодого идальго, а Мирослав изображает его слугу. Пока они ехали по обитаемым местам Европы, тот еще пытался примерить на себя эту личину, таскал из экипажа и обратно тяжелые сумки, грел воду, следил, как распрягали и запрягали коней. Но, оказавшись на корабле, воин окончательно расстался с ролью слуги. Поселенный в кубрике с матросами, он большую часть дня проводил вместе с ними, лазал по вантам, изучал хитрые навигационные приборы, по которым в ночное время можно было определить курс.

Ромка надеялся, что, когда они прибудут на Эспаньолу, Мирослав хотя бы попытается вновь вжиться в роль, иначе, чтоб не провалить дело, ему придется призывать к порядку зарвавшегося слугу приличествующими испанскому дворянину методами — пинками и руганью. Он не очень представлял себе, как воин отреагирует на такое, но что ему, не хвосту собачьему, а дону Рамону Селестино Батиста да Сильва де Вилья не поздоровится — это он сознавал вполне отчетливо. Тогда их миссия закончится провалом. Для Мирослава, скорее всего, виселицей или бегами, а для него лично — хорошо, если парой сломанных костей. Зачем князь послал с ним такого опасного и неуправляемого человека?

Над невысокими волнами разнесся медный звон судового колокола. Ромка вздрогнул и поморщился. Он ненавидел этот звук. В первый день плаванья, хвастаясь знаниями, почерпнутыми в книгах, он при всех обозвал колокол рындой. Под дружный хохот свободных от вахты матросов он выслушал от навигатора унизительную лекцию о том, что рында — это полуденный звон, а никак не сам колокол.

Восемь ударов — восемь склянок. По судовому времени четыре часа. Пора было отправляться в свою тесную каюту за шпагой, с которой он занимался ежедневно. Эти уроки волевым указом ввел в обиход Мирослав, посмотрев, как неумело, на его взгляд, Ромка обращается с оружием. Медленно и, к его чести, терпеливо он учил юношу правильно держаться на ногах, наносить удары, уклоняться с линии атаки, рубить с плеча.

Тренировались они обычно на юте — кормовой надстройке, высоко приподнятой над палубой. Под ней находились все четыре каюты — капитана, навигатора, старшего помощника и маленькая, чуть больше гроба келья, которую отвели для него, молодого испанского идальго.

Здесь, вблизи от места отдыха всего командного состава, грубые матросы хоть немного сдерживали свой темперамент и не сопровождали его промахи унизительным свистом и улюлюканьем. А промахов было много.

Ромка сбежал по лестнице, юркнул в коридор и потянул на себя дверь, разбухшую от морской соли. Он схватил перевязь с тисненым узором, подцепил к ней ножны и выскочил обратно, под палящее солнце.

Мирослав уже стоял на корме, по-морскому расставив ноги и вглядываясь в даль, будто пытаясь раньше впередсмотрящего разглядеть на линии горизонта какой-то неясный силуэт. Опять он высматривает тех, кто преследовал их в дремучих чащобах?

Ромка сплюнул за борт накопившуюся горечь, выпятив грудь, важно прошествовал по настилу и предстал перед Мирославом. Тот еще несколько секунд, как показалось парню, демонстративно созерцал горизонт, затем медленно перевел взгляд на Ромкино лицо, посмотрел мгновение, словно не узнавая. Затем взор его прояснился, а губы тронула едва заметная улыбка.

Все люди, с которыми Ромка общался до встречи с Мирославом, в такой ситуации говорили какую-нибудь банальность вроде «ну вот и ты», «ну что, готов?» или «приступим». Мирослав никогда не опускался до такой ерунды и не подавал виду, что ждет какой-то реакции. Пауза затягивалась.

— Я готов, — выдохнул Ромка сквозь сжатые зубы, наливаясь румянцем смущения и злости.

Желая того или нет, Мирослав снова унизил его, удостоив в ответ лишь легким кивком и едва заметным взмахом руки. Мол, в позицию.

Ромка обвел глазами палубу, на которой в предвкушении замерли матросы, охочие до зрелищ, глянул наверх, ожидаемо увидев свесившуюся из «вороньего гнезда» голову впередсмотрящего. И даже навигатор, который делает вид, что занят своими картами, нет-нет да и зыркнет бесовским черным глазом в сторону кормовой надстройки.

Выдохнув и встряхнув кистями, он встал, как учили. Подбородок чуть опущен, плечи расслаблены, правая рука свободно лежит на эфесе, но в любой момент готова выхватить клинок и нанести удар. Вес перенесен на отставленную назад ногу, чтоб в случае неудачной атаки не «провалиться» и не подставить противнику спину и затылок.

Мирослав сделал шаг. Мальчик понял, что этот урок будет необычным. В руке у мужчины не было привычной абордажной сабли с крупнозубой пилой по обуху. Он что, собирается учить, как надо обороняться голыми руками, или готовит какой-то подвох?

В груди у Ромки словно оборвался тяжелый камень и полетел вниз, наматывая на себя внутренности. Мирослав приближался. Юноше захотелось выдернуть клинок и упереть его в надвигающуюся грудь, рубануть наискось, всадить под ребра. Но он сдержал себя. Ведь это же тренировка. Или уже не тренировка? Черт…

Одним неуловимым движением воин преодолел разделявшее их расстояние. Одна его рука легла на эфес клинка, так и оставшегося в ножнах, вторая сгребла рубаху юноши за ворот и чуть скрутила. Ткань впилась в горло. Перед глазами парня поплыли алые круги.

Хватка тут же ослабла, пропуская в Ромкины легкие глоток живительного воздуха, но пальцы до конца не разжались.

— Если тебе хочется достать оружие, доставай. Потом времени может не быть, — негромко произнес Мирослав и, отпустив воротник, скользнул обратно на середину надстройки.

Ромка выхватил шпагу и описал в воздухе круг острием. Но прежде чем он успел направить его на противника, Мирослав снова оказался рядом, поймал Ромкино запястье и скрутил его вниз. Юноша вскрикнул, пальцы ослабли, но шпага не успела выскользнуть из ладони.

Воин отпустил его руку и, уходя за пределы досягаемости, напутствовал:

— Не размахивай. Бей сразу.

Caramba! Разозлившийся Ромка прыгнул вслед за ускользающей тенью с единственным желанием — воткнуть два локтя отточенной стали в грудь ненавистному человеку.

Острие проткнула воздух, он сам заплелся в ногах и наверняка растянулся бы на просмоленных досках, если бы рука воина не подхватила его.

Мирослав плавно перетек за его спину и проговорил на ухо:

— Не теряй опору.

Не помня себя от ярости, Ромка рубанул на звук. Шпага с глухим стуком ударилась об мачту и завибрировала так, что загудели все кости. Стальные пальцы сдавили его предплечье. Вся правая половина тела обмякла, и парень тряпичной куклой повис на плече ратника.

— Не горячись.

Давление ослабло, к Ромке вернулась способность двигаться, но на это уже не было сил. Он чувствовал себя как собака, попавшая под колесо телеги. Мирослав, по-отечески придерживая молодого графа под локоть, довел его до скамеечки, прибитой под кормовым ограждением, и осторожно усадил. Сам пристроился рядом.

Помолчали.

Мужчина в своей обычной манере, юноша — просто потому, что не знал, что надо сказать. Он был избит и растоптан с потрясающей легкостью и невероятным изяществом. Ромка чувствовал себя странно. Он был благодарен Мирославу за то, что тот не валял его по палубе, как куль с мукой, и не позорил перед матросами, но от этого ему почему-то было еще обиднее.

— Мальчик, — негромко позвал Мирослав.

Ромка вздрогнул. Он не ожидал, что суровый воин первым прервет молчание.

— Ответь мне, в чем суть боя?

— Суть?! В победе, конечно! — не задумываясь, выпалил молодой граф.

— Нет, победа — это цель, а не суть.

— Ну и что? Какая разница? Ведь главное — победить.

— Да, — кивнул мужчина. — Но, не понимая сути, ты не сможешь побеждать.

— А если буду понимать, то это сделает меня непобедимым, — с сарказмом заявил юноша.

Он был рад лишний раз уколоть Мирослава, все время оказывающегося правым, что бесило парня больше всего.

— Нет, — улыбнулся тот. — Но сильно повысит возможности.

— Так чего понимать-то надо?! И зачем вы меня так? Я ведь не глупый, мне же и словами можно. — Он совсем по-детски шмыгнул носом. — Я ведь пойму.

— Хороший пример стоит многих слов.

— А чего пример-то? — снова заныл Ромка. — Отвесили тумаков, аж в глазах засверкало, и все.

— А почему отвесил? Почему ты как рябчик в силке бился, а сделать ничего не смог?

— Как почему? Вам и лет больше, и учились вы эвон сколько, а я-то чего? Разве что по праздникам на кулачках.

На лице Мирослава мелькнуло подобие улыбки.

— На кулачках, значит? А чего же ты не бил, когда я близко подходил?

— Так у меня ж шпага была, — воскликнул Ромка.

— И помогла она тебе?

Тот потупился, задумался. В глазах Мирослава неярко разгорелись огоньки радостного ожидания.

— Нет, не помогла, — тихонько выдохнул он. — Длинная очень.

— Правильно. Когда я вблизи оказывался, надо было ее бросать и коленом или локтем двигать.

— По-подлому? — изумился Ромка.

— И по-подлому. Настоящий бой — это либо ты, либо тебя.

— Так вы к тому клоните, что в бою все средства хороши?

— Не все, — в голосе Мирослава появились наставительные нотки. — А только те, которые приведут к победе. Быстро и легко.

— Это и так понятно.

— А раз понятно, почему ты тогда позу на себя напускал? — голос Мирослава стал громче и гуще. — Зачем вертелом своим перед носом крутил? Пугать меня вздумал?!

— Вас напугаешь! — отпрянул мальчик, увидев прямо перед собой два холодных узких зрачка.

— Точно. Я не тот человек, чтоб меня пугать. Меня надо бить сразу. Насмерть. А вот портовых забияк, к примеру, стоит пугнуть, чтоб не лить кровушку понапрасну. Понимаешь?

Ромка задумчиво кивнул, усваивая простые истины, открывшиеся для него по-новому.

— Пойдем возьмем у боцмана ведро, водицей окатимся, а то употели, через час псиной будем вонять.

— Да я уже… — поморщил нос молодой граф.

— Тем более.

Длинная узкая лодка, связанная из стеблей тростника, ткнулась носом в золотистый песок. Два гибких черноволосых гребца в набедренных повязках из пальмовых листьев бросили на днище весла, выструганные из цельного куска дерева, спрыгнули в воду и затащили посудину на берег. Высокий человек в длинном плаще с красным от южного солнца лицом легко перемахнул через борт. Следом за ним грузно перевалился высокий громила с матерчатым чехлом за спиной.

— Ну и духота, — пробормотал он, утирая рукавом вспотевший лоб. — Как у султана в гареме.

— А ты там бывал? — спросил высокий человек, обнажив в улыбке крупные зубы.

— Нет, но надежды не теряю.

— Не разочаруйся смотри.

— А что, там так плохо? Фонтаны, бассейны, гурии вокруг, одетые только в собственную стыдливость…

— Только ты учти, там не только жены султана живут, но и матери их, и их матери, и жены предыдущего султана. А они с возрастом не хорошеют. Да не забудь, что дети сопливые тоже там бегают, лезут везде. Шум, гам!

— Так ты, Тимоха, выходит, в гареме бывал, — присвистнул громила.

Его товарищ отмахнулся, вспрыгнул на камень и достал из-за пазухи небольшую подзорную трубу. Второй завозился на песке, устраивая в тени большого валуна тюки и футляры. Превозмогая приливную волну, аборигены столкнули тяжелую лодку обратно в воду. Тот, что покрупнее, встал на одно колено почти на самой корме. Попеременно погружая весло то с одного борта, то с другого, погнал лодку вдоль берега короткими толчками. Тот, что постройней, улегся на самом носу и свесил голову за борт, покачивая в мускулистой красно-коричневой руке короткую палку с наконечником из рыбьей кости.

Высокий человек слез с камня, лег и задремал, натянув на голову плащ. Громила покачал головой. За все время их знакомства он ни разу не видел, чтоб его компаньон снимал эту длинную тряпку. Он мог расстаться с колетом, камзолом, остаться в батистовой рубахе, как сейчас, или даже с голым торсом, но плащ!.. Громила хмыкнул, отбросил пальцем наглого краба, вознамерившегося вырыть норку прямо под его ногой, разложил вокруг себя несколько пакетиков с ингредиентами и принялся смешивать адское зелье.

Теплая забортная вода лилась на затылок, стекала по изрядно отросшим волосам и тут же высыхала на просмоленных досках. Ромка отфыркивался, ловил влагу горстями, размазывал ее по загорелой шее и белой груди, пытаясь выжать хоть каплю прохлады. Вскоре соль засаднила кожу, и он вынырнул из-под струи, перехватив у Мирослава деревянное ведро. Поймав за руку проходящего юнгу, молодого человека с томной отстраненностью в глазах, Ромка знаками велел ему набрать воды. Судя по всему, морская часть путешествия подходила к концу, и ему надо было входить в образ гордого испанского гранда.

Тот пожал плечами, намотал на кулак конец тонкого линя, перебросил ведро через борт, начал вытаскивать, случайно зацепил ободом за леер, и вода выплеснулась частью обратно в море, частью на Ромкины сапоги. Тот вспыхнул, дернулся, схватился за бок в том месте, где обычно висела шпага. Не найдя ее, он смутился окончательно и потух. Юнга спокойно вынул из-за борта второе ведро, поставил его на палубу и хладнокровно удалился.

Ромка застыл истуканом, раздувая ноздри и пыхтя. Пальцы его сжимались и разжимались, как щупальца каракатицы, вытащенной из воды. Ноги выделывали какие-то странные кренделя. Чтоб не молчать и не стоять столбом, он пнул какую-то деталь, торчащую из палубы. Та оказалась прибита намертво, и к Ромкиным несчастьям добавился ушибленный палец. Ведро упало, и вода растеклась по палубе.

— Вот посудина, — ругнулся Ромка. — Наприбивали тут. И не развернуться вовсе.

Мирослав, не разгибая спины, повернул голову и посмотрел на юного графа долгим внимательным взглядом.

— Что, дядька Мирослав? Скажете, не прав я? — пробурчал Ромка, примеряясь к большому неудобному ведру.

— Эта каравелла — один из лучших кораблей на всем белом свете. Ходкая, маневренная. Кубрик есть. Если бы ты видел, на чем Колумб Америку открывал, то пренебрежительно об этой «посудине» не отзывался бы.

— А чего такого не было на тех кораблях?

— Да почитай ничего. Верхней палубы не было, только надстройки, кормовая да носовая, бак и ют по-морскому. Да домик у передней мачты. Там люди, свободные от вахты, навалом спали. Тут же грузы, кони, пушки, все в кучу. В бурю даже придавливало спящих иногда.

— И Колумб так? — удивился Ромка.

— Нет, Колумб в надстройке спал, на корме, как ты сейчас, а вот все остальные… Первые каравеллы мало отличались от варяжских драккаров, парусной оснасткой разве, а так лодка лодкой.

— Дядька Мирослав, а правда, что варяги в Америке еще двести лет назад побывали?

— За двести не поручусь, а что были — это точно. Только они северней ходили, через Исландию и Зеленую землю. Грин ленд, — пояснил он, увидев, как лезут вверх от непонимания Ромкины брови. — Это зеленая земля по-нашему.

— А почему об этом континенте не знал никто?

— Да варяги — они люди такие, ты с ними по-человечески, торговать, соседствовать, а они тебя в полон. В рабство. Кому охота с такими сведеньями обмениваться?

— Прямо сразу в рабство? Как татары?

— Не так, как татары, конечно. У варягов рабы с хозяевами в одном доме спят, с одного стола едят, одной шкурой укрываются, но все равно. Рабство — оно и в Эфиопии рабство.

— А Эфиопия, это где?

— Это далеко. За Мавританией. Но я не о том, я о варягах. Так-то они борзые, а вот если дать им по сопатке, так сразу зауважают.

— Дядька Мирослав, а отчего так?! Я вот и по мальчишкам во дворе заметил! Если ты с ними вежливо, куртуазно, как франки говорят, так они тебя харей в грязь. А если ты их харей в грязь — они тебе почести, как королю.

— От слабости все. Слабый боится, что кто-то его слабость учует и ткнет харей в грязь, а сильному этого бояться не надо. Он может быть куртуазным.

— Так, а если…

— Отрок, — строго оборвал его Мирослав, — я воды-то дождусь?

— Тиерра! Тиерра! — донеслось из «вороньего гнезда». — Земля!

Все свободные от вахты матросы кинулись на нос, обезьянами повисли на снастях. Ромка, свесившись за борт, в радостном нетерпении силился увидеть то, что несколькими минутами ранее разглядел со своей площадки впередсмотрящий. Наконец ему удалось разглядеть какую-то неясную дымку на горизонте. Постепенно она превратилась в тонкую черную полоску.

— Эспаньола! — заорал Ромка, сорвал с шеи красный платок и замахал им, как флагом.

Все, кто был на борту, подхватили его крик.

— Чего разорались, как тюлени на лежбище! — перекрыл гул голосов рокочущий бас. — До Эспаньолы далеко еще. Это острова, лежащие перед ней. Тут первый, здоровый, потом маленькие пойдут, один за одним, как бобы в стручке. Насмотритесь. По местам, каракатицыно отродье!

Матросы глянули на боцмана, кряжистого детину с красными набрякшими кулаками, и неохотно стали спускаться с лееров и вант.

Ромка пошел к Мирославу, сжимая губы, чтоб не выпустить на них улыбку, но тот лишь по-отечески хлопнул его по плечу и улыбнулся сам:

— Доплыли, паря!

— Ага, доплыли. А то я извелся что-то совсем. Месяц на твердой земле не стояли.

— Ходкий корабль, — отозвался Мирослав. — И кормчий попался знатный, ни разу с пути не свернул.

— А как вы определили?

— По звездам да по времени. Ежели бы он хоть на полрумба левее или правее взял, так мы еще неделю плыли бы. Знатные все же моряки эти гишпанцы. Хозяева морей.

— А русские хуже?

— Наши-то? — Мирослав задумался. — Наши в силе, когда Борей налетит. Когда волны выше мачт. Тогда жилы порвут, но выплывут. Корабль из бури на руках вынесут. На доске из ледяного окияна выплывут. А вот чтоб тридцать дней и ночей по звездам, да с курса не сбиться, это нам, русичам, тяжело. Поэтому далеко и не ходим пока.

— А будем?!

— Кто знает? Для этого твердая рука потребна, которая сможет мужиков с печи снять да как следует подтолкнуть. Тогда они далеко покатятся.

— Не зря, значит, говорят «русские долго запрягают, да быстро едут»?!

Мирослав присел на рундук, принайтовленный в тени мачты, Ромка пристроился рядом, прямо на палубе.

— Не зря, если, конечно, про тот самый толчок не забывать.

— А варяги?

— Варяги? — переспросил Мирослав, и на лицо его набежало темное облачко грустной мысли. — Варяги с давних пор силу большую имели. Неистовость. Чуть что, впадали в берсерк, это воинское бешенство такое, и рубили супостата направо и налево. А сейчас мельчают. Сила в них есть еще, да уходит потихоньку.

— Почему?

— Расслабились. Давеча-то они чуть что — поединок, в котором сильнейший выживал. Хилых и слабых сразу на меч али в омут. Выродков всяких, пьяниц, убогих да юродивых, да калек. Девку сватали не за первого встречного, а за самого сильного — из тех, что холостыми остались, конечно. И потомство было — один сотни стоил, если вырасти успевал. А сейчас у них там все нравы смягчились. Детей кривых-косых оставляют. Конунги при своих дворах пиитов завели да песенников, чтоб слух ласкать. Театру при свейском дворе играют. Девки отбились от рук и стали больше на красивых смотреть, чем на доблестных.

— Так что ж в этом плохого, ежели младенцев убивать перестали? Нешто Богу угодно, чтоб хроменького али слепенького на меч.

— Да поди разбери, чего ему угодно, — горько промолвил Мирослав. — Но вот если кривой, хромой да полоумный — от пиитов да красавцев всяких такие часто родятся — вырастет да детей заведет, они тоже будут кривые, хромые да полоумные скорее всего. Поколений пять — десять, и вот тебе уже толпа спиногрызов. Сами дел не делают, а рты разевают. Корми, мол.

— Так что ж, не кормить? Пускай подыхают? — Ромка даже на ноги вскочил от возмущения.

Мирослав смерил его суровым взглядом и покачал головой:

— Я тебе не про то толкую, что делать, а про то, кто виноват. Варягов выбор, пугать резными носами своих драккаров весь Старый и Новый Свет или тихо превратиться в лежебок на задворках мира. Но если они длить свое разложение не перестанут, если к обычаям отцов не вернутся, так и будет.

Ромка сел на палубу, понурив голову.

— И пример вон перед глазами, — продолжал Мирослав.

— Империя Священная Римская? — встрепенулся Ромка.

— Лепо тебя князь учил, — усмехнулся Мирослав. — А рассказывал, что под конец одно название осталось? Священная, — протянул он, словно пробуя слово на вкус. — А сами погрязли в праздности, чревоугодии и содомии. Отвыкли руками работать, все на рабов свалили. Да и головой. У них колоний много было, и все таланты оттуда в Рим стремились. Слыхал небось «Все дороги вдут в Рим»?

Ромка кивнул.

— Вот-вот. Приезжим-то этот Рим что? Пустой звук. А сами римляне так разленились, что не смогли с каким-то Атилой-гунном справиться. Даже сдохнуть, сомкнув зубы на горле врага, не смогли. А там варваров-то этих было, — Мирослав досадливо махнул рукой, — пара тысяч, а империю, которая в кулаке полмира держала, враз с землей сровняли. Повалили, как колосса с глиняных ног.

— Но когда над тобой все время меч висит, тоже несладко, — проговорил Ромка.

— Мал ты, — хмыкнул Мирослав, — чтоб про тот меч понимать. Да вырос под крылом князя Андрея. В тепле и сытости. А вот побыл бы ты да хоть на месте князя или вон царя Ивана да сына его Василия-царя. Попробовал бы сильное государство сколотить, вмиг захотел бы восточным деспотом стать. Или ханом ордынским, чтоб нагайками всех… Ладно, Ромка. Такие разговоры смысла не имеют, а до топора и плахи могут довести, ежели где по глупости их вести станешь. Давай-ка закругляться потихоньку, мне до ночи нужно еще рубаху починить, да и тебе б надо собой заняться. Придем скоро.

Юноша отправился к себе в каютку, пересмотрел вещи и лег, но сон не шел. Считая ребрами засохшие комья соломы, Ромка второй час в жуткой духоте крутился на матрасе, брошенном на старый гамак. Наконец это ему надоело, и он вышел на палубу. Ночной ветерок дернул его за отросшие локоны, коснулся лица, но прохлады не принес.

Судно не двигалось. Навигатор не решился вести его в темноте, боясь напороться на риф вблизи малоизученных островов, да и лот показывал якорную глубину. Рядом с неярким фитилем, укрепленным в кованом поставце, дремал вахтенный. Голова его клонилась к груди, в какой-то момент он просыпался, вскидывался, осматривался осоловелыми глазами, а через несколько секунд вновь начинал клевать носом. Второй вахтенный откровенно спал, свернувшись калачиком у носовой пушки.

Ромка присел на корме, подальше от молодецкого храпа, доносящегося из распахнутого люка, ведущего в кубрик, достал из-за пояса короткий кинжал — Мирослав приучил его не расставаться с оружием даже в гальюне — и принялся со скуки полировать ноготь острым лезвием. Чуть не раскровянив палец, он тихо чертыхнулся, сунул клинок в ножны и решил размяться.

Вдоль крутого изгиба борта он дошел до носа, полюбовался на спящего вахтенного, развернулся и двинулся обратно, всматриваясь в очертания горы, едва заметной в неровном свете звезд.

Шум? Возня? Дельфин? Или летучая рыба, пролетев с пяток саженей, плюхнулась светлым брюшком в темную воду? Нет, будто бы кто-то по борту скребет. Может, это один из многочисленных морских гадов, которыми бывалые моряки любили пугать салаг, не нюхавших моря? Вдруг они случайно разбудили гигантского кракена, способного обвить корабль щупальцами и утянуть на дно, или морского змея, у которого один зуб больше, чем фок-мачта их каравеллы? Юноша опасливо приблизился к борту и свесил за леер кудлатую голову.

Внизу, едва различимая на фоне темной, слегка фосфоресцирующей глади океана, покачивалась лодка. На корме расположились два худых, почти голых человека, судя по описаниям из читаных книг — аборигены. Они попеременно опускали в воду весла, удерживая тростниковую лодку на невысокой волне. Нос посудины скрывался за крутым изгибом борта, в неверном свете звезд были заметны только ноги, обутые в добротные сапоги. Они ерзали так, будто их хозяева пытались что-то оторвать от обшивки каравеллы или проковырять в ней дыру. Потом раздался негромкий стрекот кремня по кресалу. Блеснул неяркий отсвет, что-то загорелось.

Один из людей, находящихся на носу, видимо, подал гребцам сигнал. Лодка крутнулась почти на месте и ходко пошла обратно к берегу. Прежде чем она растворилась в непроглядной тьме, один из сидящих на носу мужчин, явно европейцев, заметил голову над леером и отпустил в ее сторону приветственно-издевательский жест.

За секунду перед мысленным взором юноши пронеслись странные преследователи, идущие за ними по диким лесам и предгорьям, загадочные обвалы, пожары и страшный взрыв в гостинице. Он перемахнул через леер, солдатиком, почти без всплеска погрузился в теплую соленую воду, вынырнул и, отфыркиваясь, как тюлень, поплыл к горящему тряпичному жгуту, свешивающемуся почти до самой воды. Другой его конец уходил в круглое отверстие, проделанное в небольшом пузатом бочонке, прикрепленном к просмоленному борту, поросшему водорослями. Ромка понял, что в бочонке порох, взрыва которого хватило бы на то, чтоб разнести корабль в клочья.

Поднырнув под адскую конструкцию, он забил ногами и дельфином выскочил вверх, стараясь перехватить горящий жгут повыше коптящего борт огонька, но попал рукой почти в самое пекло, вскрикнул и в облаке брызг вновь погрузился с головой. Морская соль вгрызлась в ожог сотней разъяренных ос.

Забив ногами, он вытолкнул себя на поверхность, с трудом приподнял голову над гребешками невысоких волн, снова вытянул вверх руку, на этот раз другую, и опять рванул. Пальцы вцепилась в промасленную веревку там, куда он и метил, но все равно получилось слишком близко к огню. Опалило и вторую ладонь. Пахнущее скипидаром масло, которым был пропитан импровизированный запал, тонким слоем покрыло его запястья и потекло вниз, к локтю. На мгновение стало легче, но потом масло вспыхнуло. Огненный шар опалил ресницы и брови.

Ромка задергался на веревке, рванулся. Что-то хрустнуло, затрещало, и бочонок плюхнулся в воду, чуть не ударив парня по темени.

— Эй, кто там бултыхается? — спросил сверху заспанный голос.

Ромка захрипел и чуть снова не погрузился с головой. Сейчас этот трескучий баритон был для него слаще пения сонма ангелов.

— Дон Рамон, вы, что ли?

Ромка попытался ответить и хлебнул изрядную порцию морской воды.

— Вот угораздило же благородного, — проскрипел голос. — Эй, Миро, твой хозяин решил искупаться на ночь глядя. Иди вылавливай.

Над едва различимым краем борта рядом с красным платком, повязанным на голове вахтенного, мелькнула светлая грива Мирослава. Он оказался около леера так быстро, как будто стоял рядом и только и ждал приглашения. Еще быстрее он перекинул свое худое тело, перевитое канатами мускулов и тонкой светлой повязкой на бедрах, через борт и оказался в воде.

Ромка воспринимал все как-то отстраненно, туманно. Всплеск, небольшой фонтан брызг, и вот уже под спиной надежная опора. Можно немного расслабить гудящие мышцы и поднять над жгучей водой обожженные руки. Рядом падает канат, и Мирослав нежно, словно пеленая ребенка, обвязывает его поясницу удобной петлей. Матросы, привычные к снастям, легко поднимают на палубу обмякшее тело. Мирослав что-то замечает в волнах, разжимает пальцы и, отталкиваясь от борта, касаткой входит в темную воду. Он выгребает обратно одной рукой, а второй опирается на бочонок, не успевший взорваться.

Ромку переваливают через борт и кладут на палубу, снова сбрасывают канат за борт и тут же, словно по мановению волшебной палочки, рядом оказывается Мирослав. Он присаживается на корточки рядом с Ромкиной головой, что-то говорит, но парень не может разобрать слов из-за стука крови в ушах. Мнимый слуга показывает ему предмет, из-за которого тот чуть не утонул.

Это действительно бочонок, но не простой. Задняя стенка — не скругленная, а плоская. На ней острые штырьки, которыми бочонок цепляется к поверхности. Все они погнуты Ромкиной тяжестью. Размочаленный обрывок фитиля не просто засунут в горловину, а закреплен в специальной трубочке. Острый запах скипидара, селитры, серы и почему-то свинца. Почти так же пахло в химической лаборатории княжеской дружины, когда в ней готовили специальные подрывные заряды.

Опершись на чью-то руку, Ромка оторвал голову от палубного настила.

— Дядька Мирослав, нас порвать хотели?

— Подорвать, — поправив юношу, угрюмо кивнул он головой. — Да, хотели. И опять непонятно, кто и за что.

Ромку неприятно кольнуло, что Мирослав сразу перешел к делу, не отметив его героической роли в спасении корабля и команды, но такова уж была суровая натура воина. Пора бы с этим смириться.

— А может, не нас? Может, другого кого?

Мирослав не стал даже отвечать, просто отмахнулся от этого предположения.

— Сейчас буча выйдет, — пробормотал он, глядя на быстро приближающегося капитана, подпрыгивающего от возбуждения. — Перетолмачь, что говорить будет.

— Вы должны немедленно покинуть мой корабль, — негромко перевел Ромка бессвязные крики капитана. — Остальное — ругательства. Грязные.

— Следовало ожи… — начал Мирослав, но докончить не успел.

Борт корабля сотряс тяжелый удар. Доски настила выгнулись под ногами людей кошачьими спинами, задрожали и взметнулись в небо грудой щепок. Крышка люка, ведущего в трюм, соскочила с креплений и полетела, сметая ребром все, что было на палубе.

Мирослав развернулся спиной к надвигающейся стене, покрепче прижав Ромкино лицо к своей груди. Крышка, твердая и теплая, как бок печки, подхватила его под ягодицы, подняла над леером. Ромкины ноги стукнулись о брус, венчающий борт. Тело дернулось, но Мирослав не выпустил его голову. Как летучий ковер из сарацинских сказок, крышка понесла их над темной водой. Из отверстия в палубе вырвался огненный смерч, прыгнул следом, лизнул темные доски и отступил. Еще до того, как русичи погрузились с головой в темную воду, корабль превратился в столб пламени, перечеркнутый черными строчками полыхающих снастей.

Двое мужчин, развалившихся на большом покатом камне, вздрогнули, когда их ушей достиг грохот взрыва, но не оторвали глаз от величественного и страшного зрелища.

— Огонь и вода, — задумчиво протянул один, худой и бледный, завернувшийся в глухой черный плащ. — Единство и борьба. Два полюса смерти, противоположные воздуху и земле — полюсам жизни.

— Чего? — переспросил второй. — Опять ты мудрено…

— Балда, — беззлобно отозвался первый. — Неуч.

— Как не по-нашему кукарекать, так балда, — немного даже обиделся второй. — А как заряды закладывать, так умный. Вот посуди, Тимоха, если бы я не придумал вторую бочку под скулу подвесить, то что бы мы сейчас делали? Лежали бы на песочке да крабьи клешни сосали, — ответил он сам себе. — Вишь, малец-то шустрый какой вымахал. Нашел один заряд и снять не побоялся.

— Просто он не знал, что это, вот и не испугался. А сколько христианских душ на тот свет отправили?! — процедил сквозь зубы тот, кого назвали Тимоха. — Три десятка, не меньше.

— Да ладно, какие они христиане, нехристи совсем, — взвился второй. — Идолищам молятся, как язычники.

— Не идолищам, а статуям, — наставительно поднял вверх палец худой. — Да книжки читают на латыни а не на церковнославянском. А в остальном такие же, как ты. Молятся Отцу, Сыну и Духу Святому. Детей крестят. Только вот статуи эти… Ты в приличном обществе не брякни, что католики — нехристи. Христиане они. А то, что веры православной, от византийских императоров пришедшей, не до конца разделяют, так заблуждение то. А заблуждение не грех. — Он снова наставительно поднял вверх большой палец. — Понял?

Второй собеседник молча кивнул, уже давно привыкнув к странным речам напарника, которыми он разражался после каждого крупного смертоубийства. Но вдруг его насторожила мысль.

— Я не понял, почему такие же, как я. Ежели я веры православной, от Византии, — он мелко перекрестился, — а ты не такой, как я. И не католик?

— Ладно, нечего разлеживаться, пойдем берег осмотрим на всякий пожарный, — оборвал его Тимоха. — Да пора проводников наших из-под камня вытаскивать — а то забились, дрожат, как оленьи хвосты, — он пренебрежительно кивнул на молитвенно сгорбленные спины двух индейцев, насмерть перепуганных грохотом взрыва, — да к дому править.

— Думаешь, кто выжить мог? — с сомнением спросил второй.

— Мог — не мог, решает бог, а наше дело прыг да скок, — неожиданно срифмовал строчку Тимоха, что свидетельствовало о прекрасном настроении доморощенного пиита.

Мирослав высунул из-за камня всклокоченную голову, покрытую смесью песка и крови. На берегу было тихо. Несколько раз ему мерещился шорох гальки, осыпающейся под чьими-то шагами, и плеск весел, но поручиться, что это не морок, он не мог. Голова невыносимо гудела после удара о какую-то доску. Соль раскаленным прутом жгла разорванный бок. Мелкие морские гады щекотали кожу острыми коготками, пытаясь добраться до теплой алой жидкости, окрашивающей воду в розоватый цвет. Хорошо, что в огромную ванну, вырытую большой сплющенной рыбой, похожей на палтуса, не могли забраться твари покрупнее. Воин явственно различал скрежет и щелканье их челюстей, рвущих на части труп той самой рыбы, почти пополам разрезанной его острым клинком.

Ромка тихонько застонал. В ночи над водой звуки разносятся очень далеко. Мирослав в очередной раз взмолился всем богам, чтобы люди на берегу, если они все еще были там, не услышали этого стона. Тогда они придут и доделают то, чего не смогли завершить огонь и вода.

Глава пятая

На севере рассвет наступает постепенно. Сначала мир превращается из черного в серый. Потом появляются первые тени, густеют. Предметы постепенно выступают из сумрака, приобретая все более четкие очертания, и наконец проясняется горизонт. В тропиках утро приходит неожиданно, словно какой-то атлет метает в небо солнечный диск, который немедля начинает огнем жечь непривычную кожу.

Мирослав разлепил сухие губы, стряхнул с ресниц колючие песчинки и выглянул из-за камня. Разорванный бок отозвался жгучей болью. Выругавшись про себя, он попытался припомнить ночные события.

Память, извлекая из своих темных уголков какие-то обрывки, валила их в одну кучу. Взрыв, огонь, боль. Он тащит едва трепыхающегося Ромку за ворот. Сверкает лезвие ножа, пластая огромную, плоскую, как тарелка, рыбу с полуметровым шипом на конце гибкого хвоста. Удар в живот. Нет, удар был не на мелководье, а подле борта, а парня он тащил уже после взрыва, но до того, как, захлебываясь морской водой, пытался удержать над водой голову и одновременно увернуться от сыплющихся с неба горящих досок. А Ромка… Ромка! Где?!

Позабыв о ране, Мирослав вскочил на ноги, скорчился от резкой боли, но устоял, оглянулся. Он на берегу. Как выбрался из ванны и дополз, память не сохранила, ну да и не до того. Ромки нет! Следы?! Тоже нет! Прибой их смыл. Кричать?! Но тогда на его вопли могут отозваться преследователи, ироды, подорвавшие каравеллу и отправившие на небеса десятки душ, пусть даже не самых невинных.

Мирослав сплюнул на песок горечь прошлой ночи и двинулся по пляжу, внимательно оглядывая каждый камень и каждый куст в полосе густой зеленой растительности, подступающей к самому песку. Сам не замечая, он брел на восток, навстречу солнцу. Никого. Никого. Опять никого. Даже трупов на берегу нет. Их унес отлив либо какие-то крупные хищники. Кто его знает, какие твари тут водятся.

Мирослав пошатнулся и, чтоб не упасть, присел на камень. Он посмотрел на рану. Плохо. Ее зеленоватые края, промытые морской водой, пульсировали, толчками выпихивая капли темной крови. Если всю ночь так текло, то в его теле красной живительной влаги осталось едва ли вполовину.

Покрякивая, мужчина стянул через голову полотняную рубаху, приложил ее к ране и огляделся в поисках какого-нибудь длинного стебля, которым можно было примотать ткань к телу. Взгляд его не цеплялся ни за что, кроме камней, обкатанных приливом.

Куда все-таки делись тела и обломки? Может быть, тут есть какие-то туземцы, растащившие по домам все, что выбросило на берег море? Это плохо. Мирослав читал, что испанцы заставляют их работать на своих плантациях, жестоко наказывают, казнят, иногда даже с особым зверством. Если местных не минула чаша сия, то они должны относиться к белым завоевателям без особой любви.

Если мальчик погиб, то задание провалено с треском. Можно собирать котомку и отправляться в обратный путь. В том, что он вернется в Москву, воин не сомневался. Рана неприятная, но не смертельная. Испанских и португальских слов, которых он нахватался в кубрике, вполне хватит, чтоб объясниться с каким-нибудь капитаном или навигатором. Денег он достанет — Мирослав сунул руку за голенище и нащупал оплетенную берестой рукоять ножа — или может наняться матросом. Со снастью он умеет обращаться лучше многих. Только бы с местными не встретиться. Надо замотать рану, найти источник, потому что пить хотелось страшно, и отлежаться в кустах до темноты.

— Дядька Мирослав! — спугнул с веток мелких пичужек высокий мальчишеский голос. — Я вам воды принес.

Вот дурень, чего орет! Но сердце воина наполнилось теплом и нежностью — живой.

— Ш-ш-ш-ш ты, — зашипел Мирослав. — Беду накличешь.

Ромка сразу сник, как-то даже скорчился, быстро подошел к старшему товарищу и протянул ему большой лист заморского растения, свернутый наподобие чаши.

Мирослав принял ее, как драгоценность, и одним глотком опорожнил досуха. Рана закровоточила сильнее.

— Дядька Мирослав, да у вас же кровь! — воскликнул юноша.

Воин ничего не ответил, только посмотрел искоса. Мол, а то я сам не знаю.

— Давайте я повязку наложу, — тараторил Ромка, доставая из кармана батистовый носовой платок с вензелями. — Только погодите, я там травку видел. Целебная. В свитках князя Андрея о ней сказано было, — его голос исчез за кустами чуть позже самого юноши.

Мирослав покачал головой — крепок отрок. Вчера казалось, перед Богом скоро предстанет, а сегодня скачет, как козлик молодой по весенней травке. Крепкая порода. Однако не вляпался бы он в историю. Пресноводные источники не так часто встречаются на побережье, чтоб к ним не ходили звери или люди.

Мирослав снова оглянулся в поисках чего-нибудь, могущего сойти за оружие, и снова поразился девственной чистоте берега. Загадка.

Ромка выскочил из кустов, гордо неся перед собой пук какой-то широколистной травы и платок, смоченный водой. Завернув одно в другое, он положил сверток на камень, вторым, поменьше, в несколько ударов растолок все в кашицу и примотал все это к ране рукавами рубахи.

— Ну вот, — полюбовался он результатами своей работы. — До свадьбы заживет.

Мирослав хмыкнул, но не смог сдержать улыбку:

— Спасибо, дон Рамон.

— Да ладно, — отмахнулся тот, смутившись — похвала не часто слетала с губ русского воина. — Пустое. А чего вчера приключилось-то?

— Погоди про вчера. Ты воду где брал?

— Да там. — Он махнул рукой. — Ручеек течет.

— Велик?

— Не, не велик, ладони четыре.

— Следы по берегу видел?

— Да были вроде какие-то. Не то копыта, не то… вроде снова копыта, только странные. Я таких раньше не встречал.

— А человеческие?

— Нет, человеческих не было. Я бы заметил. Э… Наверное.

— Дымом, может, пахло? Едой?

— Нет, еду я почуял бы, — самодовольно улыбнулся Ромка, поглаживая впалый живот. — Жра… Есть-то хочется.

— Да, есть охота, это точно, — задумчиво проговорил Мирослав. — Найди в лесу палку попрямее, поболе сажени чтоб, — велел он. — Да не ломись, как косолапый через бурелом.

Юноша тут же скрылся между деревьев. Хмыкнув, Мирослав вынул нож и стал сматывать с ручки тонкие полоски специальным образом выделанной бересты. К тому времени, как Ромка вернулся, неся идеально ровную палку, словно отполированную дождями и ветром, перед Мирославом лежала кучка дранки. Взяв будущее древко, он прорезал один его конец на глубину ладони, вставил туда лишенную обмотки рукоятку ножа и в несколько слоев закрепил ее берестой. Он взмахнул получившимся копьем, поморщился — отдало в бок, но остался доволен. Оттолкнув дернувшуюся на помощь руку, Мирослав поднялся, опираясь на копье, как на посох, и сделал несколько нетвердых шагов.

— Так, давай в тень, а то обгорел уже весь, красный как вареный рак. Нос облезет. Иди к ручейку, заляг там и посмотри, не выйдет ли кто водицы набрать. Завидишь человека, сразу ко мне. Да тихо отползай, что ты как лось в гончарной мастерской!

Ромка кивнул и тихо исчез в зарослях. Мирослав снова хмыкнул, подошел к дереву с голым стволом и большими стрельчатыми листьями, розеткой растущими в паре локтей над его головой, прицелился и несколькими ловкими движениями сбрил почти всю макушку.

Кряхтя и зажимая ладонью больное место, он отодрал от ствола длинную тонкую лиану, связал самые большие листья за черенки, накинул на плечи и закрепил на животе. Он приметил еще одну пальму, которую через некоторое время постигла участь ее соседки. Воин собрал листья и принялся мастерить еще одну накидку для Ромки.

Пока ловкие заскорузлые пальцы бывалого человека привычно вязали мертвые узлы, мысли его витали в неприятных низинах мрака и непонимания. Люди, преследовавшие их в Европе, вдруг вынырнули в Новом Свете. В этом не было ничего удивительного. Английские шхуны бегают по морю быстрее пузатых испанских каравелл. Допустим, было легко сообразить, что Ромка и Мирослав приплывут именно на этом корабле, ведь на Эспаньолу из Кадиса идет один или два в неделю. Но как они умудрились подвесить два пороховых заряда с обоих бортов так, чтоб никто, кроме Ромки, ничего не заметил?

Опытный вояка почувствовал болезненный укол самолюбия. Именно он должен был все предусмотреть. Именно он, а не сопливый байстрючонок, должен был спасти корабль от взрыва. Или хотя бы команду. А тут только промысел Божий прикрыл их от пламени сорванной крышкой люка и позволил остаться в живых. Это его совсем не устраивало. Он привык не плошать сам и не хотел надеяться на бога.

И наконец, самое неприятное. Он так и не знал, кто и почему хочет их убить. Зная, кто супостаты и чья рука направила их на темное дело, можно прикрыть себя хоть с какой-то стороны.

Шхуны? Шхуны?! Британские шхуны?! Неужели здесь замешаны гордые сыны туманного Альбиона? Это кое-что объясняет. У британцев разгорается интерес к этим местам, а среди них есть комбинаторы похлеще князя Андрея Тушина.

Это во времена стародавние враги сходились в чистом поле, брали в руки мечи и в честном бою выясняли, кто прав, а кто нет. Сейчас честной схватке предпочитали яд, кинжал, удавку-гарроту или интриги, которые разрывают и будоражат даже двор великого князя московского, э… государя всея Руси, как теперь велено его называть. А в Гишпании или Хранции уже в отхожее место не сходить, чтоб это не расценили за политический ход и не попытались придумать на него какой-нибудь хитрый ответ вроде белладонны в вино или гадюки под простыню.

Последний узел завязан. Теперь можно и передохнуть. Он собрал остатние листья, сложил из них некое подобие гнезда, лег, подтянул колени к ноющему животу, положил рядом копье, чтоб сразу можно было схватить, натянул на себя обе накидки и задремал под убаюкивающую мелодию ветра в листьях и тихий перезвон местных кузнечиков.

Сон навалился сразу, тяжелый, без сновидений, и почти сразу оборвался. Чуткое ухо бывалого воина уловило шорох травы, сгибающейся под легкой поступью, скрип подошвы по корням и стихающую перекличку птиц. Он открыл глаза, выпростал из-под листьев руку и сомкнул пальцы на ухватистом древке.

Прежде чем Ромка вышел на поляну, Мирослав уже успел выпорхнуть из гнезда и спрятаться за кривым стволом с уродливыми наростами. Юноша огляделся, посмотрел вверх, присел, разглядывая примятую траву, потянул носом воздух и направился прямо к дереву, за которым притаился воин.

Сейчас он не смог бы сказать, зачем спрятался от юноши, то ли просто по привычке, то ли желая проверить его внимательность. Чтобы не быть найденным, он сам шагнул из тени ветвей на поляну и вопросительно вскинул брови.

— Дядька Мирослав! — возбужденно, но негромко затараторил юноша. — Я там людей видел. Двоих. Голых. На манер тех, что лодкой правили, когда бомбу на корабль цепляли. Они воды набрали и к деревне пошли.

— К деревне? — удивился Мирослав. — А откуда ты узнал про деревню?

— Так я проследил за ними почитай до самых домов. Там их десятка два. Лачуги какие-то. Палки в землю врыты, сверху крыша соломенная, а стен нету почти нигде. А еще там, посередине…

Мирослав снова, в какой уже раз за эти сутки выругался про себя. Ему совсем не верилось, что неопытный юноша мог идти за двумя детьми леса так, чтоб они его не заметили. А если заметили, но не подали виду, значит, наверняка готовят какую-то пакость.

— Пойдем, — тихо, но твердо сказал он и поудобнее перехватил копье. — Попробуем вдоль берега пробраться в сторону Эспаньолы. Авось корабль увидим.

— Так деревня же… — заупрямился было Ромка, но под суровым взглядом воина сник и поплелся следом.

— Надень, — не замедляя хода, протянул ему Мирослав накидку из пальмовых ветвей. — Через голову, дурень, да подвяжись вот, — сунул он в ладонь Ромки кусок размочаленной лианы.

Легко поспевая за ослабевшим Мирославом, юноша покрутил накидку в руках, накинул на плечи, ловко подвязался.

— Дядька Мирослав, не понимаю я, чего мы бежим-то от них? Пришли бы в деревню, попросили воды и еды, как люди. Нешто отказали бы нам?

— Не знаю, как эти, а в Африке, ежели ты так в деревню придешь, то сам обедом станешь.

— Так правда, что там люди друг дружку едят?

Мирослав в ответ только кивнул.

— Не знаю. — Ромка поймал сбивающееся дыхание. — Африка-то вон где. — Он махнул рукой куда-то на восток. — А тут Аме-е-е-ерика.

Они вышли на небольшую прогалину, и злое солнце тут же вцепилось им в головы горячими когтями.

— Дикари везде одинаковые, — буркнул Мирослав, отдирая от своей накидки несколько листиков и скручивая из них подобие шляпы.

— Не знаю, — снова протянул Ромка. — Мне кажется… Ой! — Мирослав остановился так резко, что юноша чуть не ткнулся носом в его спину. — Что случилось?

Впереди между деревьями стоял человек. В тонкой мускулистой руке он держал огромную дубину, сплошь утыканную острыми осколками обсидиана — вулканического стекла. На его голове возвышался султан из ярких перьев, перьевая же вуалетка почти скрывала лицо. Видно было только, что нос и подбородок пронзают длинные заостренные щепки. По шее туземца вилось множество бечевок, на которых болтались звериные зубы, птичьи лапки, разноцветные камешки и большой медный гвоздь в зеленой патине. Тело его покрывали шрамы и рисунки, грубо наколотые костяной иглой. Талию обвивали куски растрепанного на волокна корабельного каната, но висели на них не амулеты, а фляжки, туески и глиняные кувшинчики. Ниже ничего не было. Срамное место аборигена было выбелено порошком, похожим на отсыревшую муку, и его тоже пронзал медный гвоздь, только покороче.

Ромка уставился на это чудо и даже рот разинул от удивления. Мирослав ступил перед ним, прикрывая, и угрожающе вскинул копье. Сзади зашелестело. Еще один?! Мирослав неуловимым скользящим движением развернул древко так, что оба конца копья смотрели на врагов. Ничего, что один из них был тупым. При умении им можно отоварить не хуже, чем острым.

Еще шорох?! Еще?! Еще?!

«Все, пропали, — думал воин, поводя опасно поблескивающим лезвием из стороны в сторону. — Трое-четверо — еще туда-сюда, но два десятка — это много даже для меня».

Остальные туземные воины были одеты, вернее, раздеты, попроще вождя. Редко у кого за ухом торчали два-три цветных пера. Лица у всех были обезображены какими-нибудь «украшениями» — шрамами, мелкими косточками или деревянными веретенцами, воткнутыми в носы, щеки и брови под самыми немыслимыми углами. Амулетов и горшочков на поясах рядовых членов племени было не в пример меньше, да и срамные места оформлены поскромнее, но дубинки и копья с длинными наконечниками выглядели не менее угрожающе.

Аборигены не нападали, просто стояли и смотрели на ободранных израненных путников.

— Дядька Мирослав, чего это они? — сумел-таки совладать с подрагивающей челюстью Ромка. — Чего хотят-то?

— Шпагу достань, — прошептал ратник уголком рта. — Да не дергай. Медленно. И руку опусти. Если начнется, руби по ногам и голову пригибай, а я по верхнему уровню пойду.

Ромка поежился и медленно потянул из ножен, скрученных сыростью, чудом сохранившуюся шпагу.

— Что, так прямо и рубить? Взаправду?

— А ты как хотел? — обозлился Мирослав. — Понарошку?!

Туземцы зашевелились, расступились, и в созданный ими круг вошел приземистый мужчинка, живот которого размером и выпуклостью мог соперничать с квасным бочонком. Облысевшую голову толстяка прикрывало от солнца одно облезлое перо, на лице не было живого места, отовсюду торчали кости и щепки, кожа вокруг них лоснилась, будто смазанная лампадным маслом. Сопя и покряхтывая, он снял с плеча деревянную колоду, обтянутую грубо выделанной кожей, присел на землю, по-обезьяньи обхватил полено заскорузлыми ступнями с длинными грязными ногтями и достал из-за спины две толстые палочки, на которых были нанизаны черепа. Ромка моргнул, не поверив своим глазам! Да, черепа. Судя по форме, человеческие, а по размеру — детские?! Он аж поперхнулся и чуть не выронил оружие.

Не обращая ни на кого внимания, толстяк нежно погладил барабан по боку, отполированному множеством ладоней, и начал постукивать по нему своими ужасными палочками. Сначала совсем тихонько, потом все убыстряя и убыстряя ритм до скорости, с которой дятел долбит прогнивший ствол, выискивая толстых личинок.

Повинуясь ритму, аборигены стали вздрагивать всем телом, сначала почти незаметно, потом все сильнее и сильнее. Скоро стало казаться, что их бьет падучая. Ромка и Мирослав замерли, не в силах произнести ни слова. Они не могли оторвать взгляд от этого варварского обряда.

— Дядька Мирослав, чего это они? — спросил Ромка вполголоса. — Головами скорбны?

— Молятся, — уголками губ произнес Мирослав, озаренный внезапным пониманием. — Я что-то похожее в лесах за сарацинскими землями видал.

— А вы и у сарацинов были?! — повысил голос Ромка.

— Тихо ты, не сбивай. Люди не любят, когда им мешают обряд чинить.

Ромка замолчал и даже прикрыл ладонью рот. Аборигены меж тем довели себя до экстаза. Роняя с губ клочья пены и разбрызгивая капли пота, они подпрыгивали, высоко задирая колени, вскрикивали, некоторые падали и пытались грызть землю. Один вцепился зубами в свою палицу, оставляя на ней потеки крови из разорванных губ и десен. Толстый барабанщик закатил глаза и так самозабвенно колотил в свой барабан, что все его жирное тело ходило ходуном, как подтаявший холодец из бычьих хвостов. Воздух вырывался из могучего живота с пыхтением, перекрывающим рокот барабана и звон амулетов.

— Дядька Мирослав, а может, рванем? — не выдержал юноша. — Они уж в беспамятстве вроде.

Мирослав кивнул, внимательно огладывая туземцев и выбирая парочку пожиже, чтоб можно было раскидать их как котят и скрыться чаще.

Дикий танец внезапно прервался. Барабан стих, и толстяк бессильно уронил руки. Не размыкая круга, туземцы повалились в траву на колени и замерли, словно перед иконой.

— Сейчас есть нас будут? — шепотом спросил Ромка.

— Сплюнь, — коротко ответил Мирослав.

Индейцы начали медленно подниматься на ноги, не распрямляя при этом почтительно изогнутых спин и постоянно кланяясь, доставая до земли кончиками пальцев. «Прямо как у государя на приеме», — подумал Ромка. Но при этом они продолжали следить за каждым движением путников, не опуская копий и дубинок.

— Они нас что, за важных людей принимают? — прошептал юноша.

— Бери выше — за богов, — мрачно ответил Мирослав. — Смотри, как стелятся. Матросы на корабле о том рассказывали. Гадость! — крякнул воин, не любивший раболепства.

Ромка молча кивнул, хотя особой гадости в происходящем и не видел. Несколько легконогих индейцев сорвались с мест и, не потревожив ни одной ветки, исчезли в зарослях.

— Может, если они нас богами считают, произнесем что-нибудь торжественное да пойдем своей дорогой? Жаль, пищаль потеряли, а то грохнули бы им на прощание, как Зевс греческий.

— Не выйдет. Пока они нам все почести не воздадут, не отпустят.

— А нам-то что? Мы ведь боги, — уже не таясь, в голос, спросил Ромка.

— Э нет, если ты их почести отклонишь, значит, не бог. Для них, во всяком случае.

— Как так? Раз я бог, значит, могу что хочу делать.

— Но ты ж не бог? — спросил Мирослав.

— Нет, — грустно согласился Ромка.

— А почему?

Юноша в ответ только пожал плечами.

— Потому! — наставительно произнес Мирослав, продолжая приглядывать за окружающими их аборигенами. — Ты знаешь, что не бог. Они думают, что ты бог, потому и кланяются, но если ты их разочаруешь… — Он выразительно качнул острием копья. — Поэтому стой и принимай все их знаки внимания, будто так и должно. Понял?!

Последние слова Мирослав произнес с такой злостью, что Ромка поежился. Затем, помня о словах наставника, он быстро вернулся в прежнее положение, подбоченился и выпятил подбородок. Мирослав сделал то же самое и даже немного опустил наконечник копья.

Послышался треск, и на поляну выскочили те туземцы, которые ходили в лес. Они несли что-то вроде небольшой, наскоро связанной лестницы. К двум длинным веткам был привязан десяток перекладин из ветвей потоньше.

— Лестница какая-то, — недоумевал Ромка. — А чего так ступеньки часто? Да и лезть-то по ней куда?

Аборигены подтащили сооружение поближе к ногам путников и замерли в почтительном поклоне.

— Дядька Мирослав, чего это они?

— Лезь, — злобно прошипел тот. — Усаживайся. — И подтолкнул юношу плечом.

Чуть не порезав колени о собственную шпагу, тот бухнулся прямо на жесткие перекладины. Мирослав, не опуская копья, медленно опустился рядом. Его бугрящиеся мышцами ноги напоминали взведенные рычаги катапульт. Он в любой момент готов был вскочить и броситься в бой.

Ромка пожал плечами. Ему не случалось прежде играть роль бога или даже полубога, и все это начинало нравиться.

Туземцы подняли носилки за длинные ручки и медленно, стараясь не качать и не задевать головами пассажиров за низко висящие ветви, двинулись по едва заметной тропинке. Толстяк занял место в самом конце процессии, неся на потном плече барабан и кряхтя так, что испуганные птицы срывались с ветвей. Временами туземцы начинали петь какие-то заунывные песни и раскачиваться в такт мелодии.

Путники ехали молча. Ромка умудрился задремать, прикорнув на литом плече Мирослава, который погрузился в раздумья. Индейцы несли их в город или деревню, это понятно. Но вот зачем? Может, хотят съесть на африканский манер?

Он покрепче перехватил копье и примерился к макушкам носильщиков. Четверых-пятерых он отправит к праотцам, но останется еще человек двенадцать, с которыми сладить будет ой как не просто.

То, что их считали богами, отнюдь не гарантировало безопасности. По опыту он знал, что для многих дикарей съесть богоподобное существо — значит получить его силу, ловкость и мудрость. Зная местные обычаи и владея языком, им, наверное, удалось бы повернуть ситуацию в свою сторону. Ладно, хоть не связали. При самом неудачном раскладе можно прихватить на свидание со всевышним парочку птиц высокого полета.

«Странная штука жизнь, — думал он. — Началась около суровых вод Белого моря, среди снегов и ледяных полей, и чуть не оборвалась в пасти белого медведя, но тогда обошлось. А закончиться все может у моря голубого, среди тепла, огромных цветов и невиданных зверей».

Чуткие ноздри воина уловили целый букет запахов. Кислый дух прогорклой соломы, на которой спали десятки немытых тел, вонь отхожих мест, дымок костров, ароматы приготавливаемой пищи. У Мирослава свело живот и потекли слюни. Он сообразил, что больше суток у него не было во рту маковой росинки. До процессии стали доноситься звуки большого поселения. Стук глиняных плошек, треск рвущейся материи, пронзительные вопли младенцев, суровые окрики матерей и звонкие шлепки по голым задам.

Носильщики приободрились, прибавили ходу, и через несколько минут взору путника открылась небольшая прогалина, застроенная хижинами без стен. Стебли толстой травы были наброшены прямо на палки, вкопанные в землю. Кое-где между опорами висели большие циновки, сплетенные из той же травы, что и крыши, наверное, для защиты от ветра.

Мирослав легонько подтолкнул Ромку локтем в бок. Тот открыл глаза и долго тер их грязными кулаками.

— Чего? Приехали, дядька Мирослав? — спросил он.

— Тебе лучше знать, — ответил воин, внимательно оглядывая окрестности. — Ты тут бывал? Или не тут?

— Тут, тут. Точно, вон оттуда, из-за кустов смотрел, — оживленно зажестикулировал Ромка. — Они как раз вот оттуда…

— Хватит, — рявкнул Мирослав. — Ты теперь бог, вот и веди себя соответственно.

Ромка стрельнул в него обиженным взглядом, но больше ничего не сказал.

Весть об их прибытии разлетелась по деревне в мгновение ока, и жители стали сбегаться посмотреть на чудо. Сначала подходили только дети, потом к ним присоединились женщины помоложе и старухи, последними стали появляться мужчины, и скоро носилки словно плыли по людскому морю.

Мирослав сидел спокойно и отстраненно, а вошедший в роль Ромка смотрел гордо, как молодой петух, впервые вошедший в курятник не как цыпленок, а как взрослый кочет. Посмотреть было на что. Большинство обитателей деревни составляли женщины лет пятнадцати — двадцати. Их прелести были едва прикрыты бусами и повязками из перьев. У каждой туземки было несколько десятков украшений, сделанных из корабельных гвоздей, цепочек, зеркал и прочей скобяной мелочи, не считая традиционных, вроде перьев, раскрашенных деревянных клинышков и косточек. Некоторые протыкали себе сразу обе губы или обе ноздри. Одна щеголяла чем-то сильно напоминающим расщепленную берцовую кость, проходящую через обе щеки. Еще у одной Ромка заметил две связки пуль в плетеных карманчиках, подвешенных прямо к соскам, отчего те оттягивались почти до пупа. Но молодых, симпатичных и не очень изуродованных было все же гораздо больше.

Кавалеры мало чем отличались от своих дам и в смысле украшений, и по комплекции. Они были узкокостны, широкозады, ноги у большинства были кривые и тонкие, а через поясные ремни свисали круглые животики. Толпа наседала. Носилки опасно раскачивались, и несколько раз Мирославу приходилось придерживать Ромку за ворот, чтоб он не вывалился под ноги беснующейся толпе. От воплей закладывало уши, а от вони, исходящей от сотни немытых тел, резало глаза.

Носильщики раздвигали людское море, как корабли — набегающие волны. Кто-то упал под ноги толпе, и его крики быстро затихли в общем гвалте.

Ромке стало не по себе. Роль бога, торчащего на шатающемся помосте, ему уже надоела. Парню очень хотелось оказаться на твердой земле, вдали от вони и безумия аборигенов.

Процессия тем временем вылилась на площадку. В самом центре вытоптанного круга возвышался камень со стесанной верхушкой и выбитым посередине углублением. По краям были вырезаны какие-то иероглифы, покрытые бурыми подтеками самого неприятного вида. Вокруг на шестах колыхались мужские штаны. Здесь были и бархатные панталоны знатного дворянина, и дерюжные портки простого моряка — драные, потасканные, с огромными дырами и махрой обтрепавшихся штанин. Вокруг горели костры, над которыми жарились огромные куски мяса. Его никто не переворачивал, потому сверху на них еще вскипали пузыри жира, а низ потихоньку превращался в головешки. Чуть поодаль в кучу был свален разнообразный хлам, очень похожий на обломки корабля.

Вот, значит, куда подевались вещи, прибитые к берегу ночью. Аборигены собрали все до последней доски. А где тела?

Ромка оглянулся на Мирослава и заметил, что тот во все глаза смотрит на мясо и будто не может чему-то поверить.

— Дядька Ми… — начал он и осекся, заметив, что один из кусков сильно напоминает человеческую руку, а другой похож на верхнюю часть ноги.

Ромку, через край нанюхавшегося немытых тел, чуть не вывернуло наизнанку от сладковатого запаха, идущего от костров. У него закружилась голова, если бы не Мирослав, он наверняка свалился бы под ноги аборигенов.

— Держись! — зло зашипел ему в ухо воин. — А то сам на вертеле окажешься.

Угроза подействовала. Юный граф подавил рвотный позыв и снова выпрямился на носилках.

Туземцы-воины принесли их к разделочному камню и опустили на землю. Растолкав особо ретивых соплеменников, они окружили носилки живым кольцом и замерли неподвижно, как в почетном карауле.

Мирослав поднялся, держа свое копье острием вверх, не то чтоб угрожающе, но так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что он готов без промедления пустить его в ход. Ромка встал гораздо медленнее, разминая затекшие ноги и стараясь, чтобы его не коснулись грязные руки аборигенов, со всех сторон тянущиеся сквозь живой забор.

Минуты две ничего не происходило, потом толпа дрогнула и раздалась в стороны. Воины из оцепления тоже подвинулись, образуя проход от края площади к алтарю. В этот проход медленно вплыла огромная птица. Ромка даже сморгнул, пытаясь отогнать морок, но тот не хотел исчезать. Приглядевшись внимательней, он понял, что это человек, на плечи которого наброшена накидка из сотен тысяч разноцветных птичьих перьев, подобранных так, что они действительно напоминали рисунок, созданный природой. На голову человека-птицы была надета шапка, так же густо усеянная перьями, но другого — серо-коричневого — цвета. В руке он нес грубо вытесанную каменную чашу и огромный нож из вулканического стекла, вставленный в блестящую красно-желтую рукоятку, местами позеленевшую от патины. За ним цаплями вышагивали два рослых воина, одетых победнее. Накидки из перьев покрывали только их мускулистые плечи, да за каждым ухом торчало по серому совиному перу. Медленно и торжественно двигались они по проходу. Туземцы падали перед ним ниц, а те, кому упасть не позволяла теснота, почтительно склоняли головы.

— А вот и ангел пожаловал, — нервно хихикнул Ромка.

Мирослав только покачал головой, но поднял наконечник копья и приосанился. Ромка тоже выпятил грудь и по привычке попытался одернуть манжеты, но вспомнил, во что превратилось тонкое кружево его рубахи, и спрятал руки за спину.

Не доходя нескольких шагов до путешественников, напряженно ожидающих своей участи, человек-птица остановился, внимательно всмотрелся в лицо Ромки, потом смерил взглядом Мирослава, провел рукой по его выпуклой груди и что-то сказал на наречии, похожем одновременно на клекот сокола и лай простуженного пса. Ромка чувствовал, что волоски на его руках и спине встают дыбом, как перед сильной грозой.

Один из помощников жреца шагнул вперед и ухватил Мирослава за каменно бугрящийся бицепс. Тот, не поворачивая головы, двинул плечом, и пальцы соскользнули. Туземец схватил русича двумя руками. Почти неуловимым движением воин ударил его черенком копья по голени, а острием под подбородок, но не в мякоть гортани, а по челюсти. В черепе наглеца что-то хрустнуло, и он столбом повалился назад, разбрызгивая вокруг капли крови из рассеченного подбородка.

Второй помощник бросился вперед и тут же получил короткий тычок пониже грудины. С шипением выпустив воздух из легких, он медленно осел к ногам человека-птицы, хрипя и суча согнутыми ногами. К путешественникам потянулись тысячи рук.

Мирослав схватил оторопевшего человека-птицу за кожаное кольцо, к которому крепились перья, дернул, разворачивая вокруг своей оси, приставил к его горлу острие копья и чуть надавил. Такой язык любому понятен без переводчика. Человек-птица заклекотал, замахал руками-крыльями, отгоняя соплеменников.

— Дядька Мирослав, — пролепетал Ромка, за время скоротечной хватки не успевший даже сдвинуться с места. — Чего теперь делать-то?

— Не знаю, — мрачно ответил воин. — Попробуем, может, к берегу… А ты смотри, чтоб ко мне со спины не зашли.

Ромка кивнул, вытащил шпагу, сделал пару пробных взмахов и попытался нагнать на лицо такое же суровое выражение, как у Мирослава. Наверное, его гримаса получилась скорее жалкой, чем воинственной, но хватило и этого. Толпа качнулась назад.

— Готов? — бросил Мирослав через плечо. — Пошли.

Они медленно двинулись сквозь толпу. Перед Мирославом, еще сильнее прихватившим за горло жреца или вождя племени, толпа расступалась. Она смыкалась за Ромкой, как река за льдиной, и с каждой секундой свободное пространство становилось все уже. Юноша понимал, что если туземцы нападут, то первым отдаст богу душу именно он. Пульс, стучащий в его висках, заглушал невнятный угрожающий ропот множества людей. Пот ручьями стекал по собранному в складки лбу.

Мирослав надавил на горло человека-птицы сильнее, тот снова заклекотал, замахал руками, но на толпу это уже не действовало. Наконечники копий стали опускаться, выискивая уязвимые места на телах пришельцев.

Ромка понимал, что первый же удар с любой стороны спустит с цепи демонов кровавой бойни, но выхода не было. Он уже представлял себе, как протыкают его тело обожженные на костре палки, как мозжат голову острые камни, как ломают его кости тяжелые дубинки.

В громкий шум влился еще один голос, глубокий и властный. Таким читают проповеди с амвона и поют гимны на праздничных мессах. Он легко перекрыл ропот толпы и заглушил отдельные выкрики, убеждал, успокаивал, приказывал. Ромка не понимал ни слова, но был уверен в том, что кто-то убеждает туземцев их не убивать. Только бы получилось!

Вроде получилось. Индейцы отступили, образовав вокруг путешественников широкий круг. Мирослав ослабил хватку на горле человека-птицы, а Ромка с облегчением опустил шпагу и стал искать глазами спасителя.

Тот обнаружился довольно быстро. Высокий мужчина в траченном временем, но богатом одеянии растолкал толпу, вошел в круг, раскинул руки в стороны и сказал что-то такое, от чего многие аборигены попадали ниц, как давеча перед человеком-птицей.

Ромка всмотрелся в его лицо и обомлел. Своим худым востроносым лицом он никак не напоминал туземца. Скорее это был испанец.

Мужчина наклонился к ним и быстро заговорил вполголоса по-испански.

— Ромка, — тихо позвал Мирослав. — Что он бормочет-то?

— Говорит, чтобы вы отпустили этого человека и воздели руки, как он.

Мирослав помялся немного, посмотрел в искаженные злобой лица дикарей и решил, что терять все равно нечего. Он разжал пальцы и раскинул руки в стороны, став очень похожим на распятого Христа. То же самое сделал и Ромка. Дикари, начавшие было вставать с земли, снова пали ниц.

Сообразив, что по-испански понимает только юноша, спаситель наклонился к Ромке и заговорил быстро, проглатывая от возбуждения окончания слов:

— Запомните — вы белые боги с востока. Такие же, как я. Ведите себя величественно и надменно. Смотрите свысока. Улыбайтесь. Если будут угрожать или просто подойдут слишком близко, суйте руку в панталоны и шевелите там пальцами со всей возможной силой. Да не смотрите на меня так, я в здравом уме. И другу своему объясните.

Ромка быстро перевел сказанное. При упоминании о панталонах брови Мирослава взлетели вверх, но больше он ничем не выдал своего удивления. Еще несколько минут трое европейцев стояли истуканами около жертвенного камня, потом священник раскинул в стороны руки, что-то прокричал на незнакомо языке и двинулся прямо сквозь толпу. Аборигены покорно расступились. Ромка и Мирослав поспешили за ним, стараясь не уронить своего достоинства и гадая, придется ли лезть в штаны или обойдется. Обошлось.

Через несколько минут они были у самой большой хижины, стоящей в центре деревни. Монах нарочито медленно и торжественно повесил циновки на все четыре проема, тяжело выдохнул и привалился спиной к столбу.

— Да, дети мои, — проговорил он на испанском, отирая рукавом лоб. — Заставили вы меня попотеть. Но слава Иисусу и Деве Марии, все позади. — Он мелко перекрестился.

У Ромки вытянулось лицо. Очень уж этот церковный говор и крестное знамение плохо вязались с внешностью их спасителя. Разве что голос… Мужчина угадал его мысли.

— Позвольте представиться. Херонимо де Агильяр, монах-францисканец. Путешественник и исследователь этих мест. Правда, не совсем по своей воле. — Он грустно улыбнулся.

— Дон Рамон де Вилья. — Ромка отвесил изящный полупоклон и, как учил князь Андрей, подставил голову.

Новоявленный священник скорее по привычке, чем по долгу осенил его крестным знамением.

— Святой отец, а где ваша сутана, что вы делаете в этом месте и почему нас спасли?

— Почему спас — это понятно. Христианское сострадание. Тем более что вы мои соплеменники, хотя не могу сказать, что ко всем ним я отношусь с одинаковой теплотой и смирением.

— А почему они хотели нас убить?

— Не убить, а принести в жертву богам. Вы оба, особенно вот этот человек, — он указал на Мирослава, сохраняющего мрачное молчание, — похожи на великих воинов и посланцев богов. К сожалению, чужих. А такая жертва должна очень сильно порадовать их бога.

— Да что ж это за бог такой?

— О, это очень злой бог. Ему и его чадам чуждо милосердие и сострадание. Они убивают любого встречного и съедают его. — Священник снова перекрестился. — Иногда вырывают печень или легкие у еще живого человека и едят прямо у него на глазах.

Ромка поперхнулся и быстро перевел суть сказанного Мирославу.

— А спроси-ка его, почему он водится с такими кровавыми упырями. — В глазах воина зажглись суровые огоньки.

Ромка перевел.

— О, я с ними не вожусь, — улыбнулся монах. — Я приплыл на остров из другого места. С континента. Просто услышал, что тут недалеко проходит корабль, вскочил в пирогу и поплыл. Успел, вижу, вовремя.

— Спроси его, почему он сменил сутану францисканца на индейское облачение.

— А почему вы не в сутане, а в индейском наряде? — смягчил вопрос Ромка.

— Видите ли, юноша, я уже много лет живу среди индейцев. Сутана поистрепалась, и я вынужден был переодеться, — улыбнулся де Агильяр.

— Долго? И как вы сюда попали?

— Корабль, на котором я шел, вышел из Панамы. На пути в Санто-Доминго буря выкинула нас на рифы около одного из островов. В отлив каравелла опрокинулась, мачты сломало, снасти порвало. Те, кто выжил, с трудом выбрались на берег, многие утонули, не успев скинуть кирасы. Там нас встретили недружелюбно настроенные индейцы, пришлось с ходу вступить в бой. — Он потянулся к шее жестом, которым священники обычно поправляют воротничок, но наткнулся на перья накидки и отдернул руку. — У нас остались только мечи да кинжалы. Но и у туземцев, к счастью, не оказалось луков, только копья и ножи, поэтому мы успешно отразили их первый натиск. Потом последовали второй и третий. К ночи нам удалось загнать их обратно в лес. Мы смогли разбить лагерь и провалились в глубокий сон, даже не удосужившись выставить часовых. К счастью, индейцы в темноте не воюют, и к утру мы проснулись живые и невредимые. Но с рассветом они снова кинулись на нас. Мы дрались как тигры, спина к спине, по колено в крови, но врагов было слишком много.

В голосе де Агильяра послышалась дрожь. Даже сейчас, через восемь лет, ему было тяжело вспоминать эти несколько дней.

Совладав с собой, он продолжил:

— Кого убили, кто попал в плен. Надо сказать, те, кто попал в плен, могли позавидовать мертвым. Мы долго слышали в ночи их крики. От моей команды на тот момент осталось всего восемь человек. Потом пять, потом четыре, потом двое. Но мне и моему другу Гонсало Герреро повезло. Мы сумели пробраться в глубь страны и поселиться в городе. — Он произнес длинное переливчатое название, которое никто из присутствующих не смог бы повторить с первого раза.

— А велик ли тот город?

— Да, велик. Жителей там несколько тысяч, водопровод, сады, крепостные стены. Золото? Да, золота очень много. Так вот, Гонсало взял жену из туземок, которая родила ему двоих сыновей.

— А неужели возможно человеку зачать ребенка с туземкой? Говорят, они как звери, вроде обезьян, — спросил Ромка, в аистов не очень-то веривший, но в целом плохо осведомленный о механизме деторождения.

— Да бросьте, — оборвал его де Агильяр. — Такие же люди, как и мы, только не так испорчены цивилизацией. Они почти не пьют хмельных напитков. У них нет дурных заболеваний вроде сифилиса, нет оспы, чумы, холеры. Правда, есть привычка засовывать измельченные листья местного растения — табака в специальные деревянные трубки, поджигать его и вдыхать получающийся дым. Насколько я могу судить, это очень вредит их здоровью, поскольку некурящие могут бежать значительно дольше и быстрее, чем курящие. Но в целом они сильнее и проворнее обычного европейца. А вы бы видели их женщин… — Священник помолчал, очевидно вспоминая прелести местных красоток, потом решительно продолжил: — Вождь, оказавший нам столь радушный прием, предлагал мне самых красивых женщин своего племени, но я остался верен церковным клятвам. В конце концов он настолько убедился в моей честности, что назначил хранителем своего гарема.

Ромка не смог сдержать ехидной улыбки. Рассказчик бросил на него уничтожающий взгляд:

— Видимо, из-за этой высокой должности местные дикари меня и уважают.

— А вы тут уже бывали?

— Да, по делам, связанным с моей службой, я посещал эти места с посольством и большим отрядом в придачу, — улыбнулся де Агильяр.

Ромка коротко переводил Мирославу суть беседы.

— Спроси его, за посланцев каких богов нас приняли.

Ромка перевел.

— Дети мои, у индейцев есть поверье, что древний бог Кетцалькоатль был высок и бел лицом. Когда-то он ушел на восток, и с тех пор все ждут его возвращения. По преданию, когда он или его потомки вернутся в эти земли, тут наступит рай. Так случилось, что с востока пришли мы. Нас было мало, но у нас были бомбарды и фальконеты, способные метать гром и молнии, шпаги, с легкостью протыкающие их доспехи, латы и шлемы, выдерживающие удар самой тяжелой палицы, вино, сваливающее с ног любого, даже самого сильного воина. Наконец, у нас были знания. Астроном рассказал Колумбу, что скоро случится солнечное затмение, и тот пообещал туземцам погасить солнце, если ему не дадут еды и воды.

— И погасил! — воскликнул Ромка. — Я читал об этом в труде Рамона Пане, монаха ордена святого Иеронима.

Священник с уважением взглянул на юношу, который не только был обучен грамоте, но и читал такие серьезные книги.

— Да, сын мой, так и было. Но в конце концов миф рассеялся. — Агильяр тяжело вздохнул. — Здесь, на островах, он продержался дольше, хотя несколько последних кораблекрушений сильно подпортили дело. Туземцы увидели, что белые боги смертны и, более того, съедобны. Мне все труднее поддерживать свой авторитет. Я почти израсходовал весь запас лекарств и пороха. А что творится на материке…

— А что там творится? — спросил Ромка.

— Наши гранды, ободренные низкопоклонством аборигенов, богатыми землями и рассказами о несметных сокровищах, стали слишком вольно обращаться с туземцами, буквально обращая их в рабство. А кому это понравится? Сначала на островах случилось несколько мелких бунтов, которые были сурово подавлены. Потом на Кубе — это огромный остров к юго-западу отсюда — вспыхнуло настоящее восстание. Тамошний губернатор Диего Веласкес, кровавая собака, прости мне, Господи, злые слова, вместе со своим родственником Эрнаном Кортесом творил настоящие зверства. — Монаха передернуло.

Ромка бегло переводил.

— Такие же, как эти. — Мирослав ткнул пальцем в сторону костров с человечиной.

— Нет, тут принципиальная разница. Для туземца съесть печень своего врага так же естественно, как для вас подобрать из пыли золотой дублон. А рубить руки и сжигать людей живьем — дело для знатного дворянина и студента, пусть и недоучки, противоестественное, а потому грешное.

— Не понимаю, — сказал Ромка. — Почему для туземцев это не грешно, а для испанцев грешно?

— Потому, сын мой, что индейцы не ведают, что творят зло. Испанцы же знакомы с десятью заповедями Отца Небесного, ведают, что творят зло, но все равно творят. Это и есть грех, и этим он отличается от заблуждения.

Ромка лишь покачал головой, а Мирослав тронул его за рукав и попросил перевести:

— Святой отец, нам нужно выбираться с острова. У вас есть корабль или хотя бы лодка?

— Да. Местные лодки называются пирогами.

— Понятно, — перебил Мирослав Ромкин перевод. — А где, спроси, он ее оставил?

— На берегу, рядом с другими индейскими лодками.

Мирослав насупил брови. Он понял, что священник не хочет показывать дорогу, чтоб путники не вздумали выходить в море без него.

— Проводите? — выдавил из себя воин.

— Конечно, — просиял монах в индейском наряде.

Похоже, его авторитет был тут не настолько силен, чтоб совсем уж не беспокоиться за свои печень и сердце.

— Мне кажется, надо перевязать вашего друга, — сменил он тему разговора. — У меня есть корпия и относительно чистая тряпица.

— Мы будем вам очень благодарны, — ответил Ромка и наконец осмелился задать давно мучавший его вопрос: — Святой отец, а почему туземцы такое внимание уделяют штанам?

— Сами они, как вы заметили, этой детали гардероба не носят и до нашего появления даже не догадывались о такой одежде, — ответил монах, ловко бинтуя мускулистый торс Мирослава. — Теперь они считают, что в них сосредоточена сила белого человека.

Глава шестая

Погасли костры, стихли детские голоса. Деревня уснула. Мирослав отогнул край циновки, оглядел прилегающие улицы и бесшумно растворился в ночи.

— Дон Рамон! — подал голос де Агильяр. — Такие предосторожности излишни. Эти туземцы в темноте не воюют, других племен тут нет, собаки тоже не водятся, а нападение диких зверей считается божьим промыслом, перечить которому грех.

— Я бы рад, но у Мирослава свои представления, — грустно ответил Ромка. — А как же они до часовых не додумались? — он почти перестал делать паузы в разговоре, чтоб подобрать подходящие испанские слова.

— Они много до чего не додумались, до колеса, например. И пороха не изобрели.

— Дикари, одно слово, — хмыкнул Ромка.

— Не рубите сплеча, молодой человек. Матросы, вернувшиеся из экспедиций на Юкатан, рассказывают, что в лесах там стоят города с множеством домов, а храмы затмевают размером и величием египетские пирамиды и греческий Акрополь.

— И до сих пор без порток бегают? — удивился юноша.

— Жизнь людей может строиться на совершенно иных ценностях, но это не делает их живодерами или подлецами. Вот, например, европейцы считают туземцев дикарями, потому что те обменивают на золото зеркальца, ножи, топоры и стеклянные бусы.

— А разве они не дикари? — снова удивился Ромка — Ведь золото дороже, чем какое-то зеркальце или даже хороший нож.

— В Европе да, дороже. Но здесь самородки размером с кулак валяются в реках как галька и ценности особой не имеют, а ножи и зеркала — наоборот. Ну, представьте, приходит в Мадрид человек и начинает продавать всем желающим клинки дамасской стали, прося взамен придорожные камни. И кто получится глупее?

— Действительно. — Ромка хотел почесать в затылке, но вспомнил, что такое поведение не пристало благородному испанскому дону, и сделал вид, что поправляет иссиня-черный локон. — А где ж Мирослав? Пора бы ему уже и вернуться.

— Дон Рамон, а вы полностью уверены в своем слуге? — спросил монах. — Мне кажется, он слишком своеволен.

— Да, святой отец, он несколько распустился во время путешествия, но, как только мы прибудем в цивилизованный мир, ему снова придется взять себя в руки.

Циновка бесшумно отодвинулась, и робкий свет звезд загородили широкие плечи Мирослава.

— Выходим сейчас. Святоша впереди, ты за мной. Не отставать и в сторону не отбегать. Понятно?

Ромка кивнул.

— Перетолмачь.

Парень только хмыкнул в ответ на вопросительно-укоризненный взгляд Агильяра и стал переводить, стараясь по возможности смягчить грубую тираду мнимого слуги.

Через несколько минут они уже медленно трусили по дороге. Монах держался неплохо. За ним, чуть пригнув голову и принюхиваясь, как охотничий пес, легко бежал мнимый слуга. Ромка догадывался, что он пустил де Агильяра вперед, чтобы в случае засады или ловушки тот первым сложил голову. Юный граф бежал последним, высоко подбрасывая колени и смотря точно в затылок Мирославу. Ему казалось, что стоит на мгновение отвести взгляд, и легконогий воин растворится в тропическом сумраке.

Впереди раздался глухой удар, хруст ломаемых побегов и тоненький всхлип. Широкая спина воина тут же пропала из поля его зрения. «Все-таки засада», — подумал Ромка и прибавил скорости, на ходу выдергивая шпагу. Супостаты! Где? Никого?! Таращась по сторонам, он чуть не споткнулся о францисканца, разлегшегося на тропинке. Вот черт кривоногий. А это что? Капкан? А не так просты эти туземцы. На тропе, ведущей от моря к их деревне, они поставили плетеную корзину, наступив в которую человек распускал стягивающие веревки и несколько десятков веток впивались ему в голень.

Мирослав молча склонился над ногой монаха, которая от колена и ниже напоминала осиное гнездо.

— Скажи ему, чтоб не дергался и не стонал, а то всю деревню перебудит!

Ромка перевел.

Воин достал из-за голенища нож и принялся колдовать над прутьями. Каждое его движение сопровождалось тихим, едва заметным стоном.

— Пусть не дергается. Заканчиваю. Вот и все, — проговорил он, поднимаясь колен. — Теперь пусть встает. А это что? — Он замер, прислушиваясь. — Кажись, дикари проснулись. Быстро вперед.

Монах сделал пару неуверенных шагов и упал. Видать, мышцы задело сильнее, чем это могло показаться на первый взгляд. Мирослав, не останавливаясь, подхватил с земли длинное костистое тело, взвалил на плечо и засеменил к полосе прибоя, виднеющейся сквозь пальмы. Ромка, пинком запустив ловушку в придорожные заросли, побежал следом.

У берега темнели днища тростниковых лодок, вытащенных для просушки. Мирослав сбросил монаха на песок и побежал к ближайшей из них. Ромка поспешил следом.

На раз-два они перевернули посудину и столкнули ее на мелководье. Накатившая волна жадно облизнула тростниковый борт и потащила лодку за собой, в море.

— Держи ее, — коротко бросил Мирослав и помчался к распростертому телу Агильяра.

Испанец несколько раз пытался приподняться, но со стоном падал на песок. Его правая нога подворачивалась, отказываясь держать тяжелое тело. Он виновато улыбнулся подбегающему воину и попытался что-то сказать, но тому было не до разговоров. Тренированным ухом следопыта он различал топот десятков голых пяток. Судя по всему, здесь они будут минуты через три или две. Эх… Мирослав вдохнул в легкие побольше воздуха, нагнулся и снова водрузил тело на плечо.

Ромка боролся со стихией и проигрывал. Каждая новая волна оттаскивала лодку все дальше от берега, волоча за собой и вцепившегося в нее юношу. Сначала воды было по колено, потом по пояс, и вот уже она доходила до груди. То зарываясь в обкатанную прибоем гальку, то скользя на раковинах огромных моллюсков, его ноги все больше теряли сцепление с дном.

Сквозь плеск Ромка услышал воинственные крики. Обернувшись, он чуть не выпустил из рук скользкий борт. По берегу, сгибаясь под тяжестью тела, мчался Мирослав, а позади, как горох из стручка, сыпались на пляж туземцы.

Пять, десять, двенадцать…

Одетые только в бусы, без боевой раскраски, стертой на ночь, они смотрелись еще страшнее и воинственнее, чем при встрече в лесу. Один притормозил, размахнулся, застыв на мгновение, и отправил в полет короткое копье. Кривоватое древко, крутясь и вихляя, взмыло по пологой траектории и на излете нацелилось обсидиановым жалом прямо между лопаток убегающего Мирослава. Ромка закричал, но его крик потонул в реве прибоя и воплях преследователей.

Воин, словно почувствовав опасность, прибавил ходу. Копье взрыхлило песок чуть позади, едва не ужалив его в пятку. Второе на излете ткнуло монаха в бок. Туповатый наконечник не смог пробить несколько слоев перьев, но удар получился довольно чувствительный. Мирослав качнулся вперед, но смог поймать равновесие и рывком преодолел последние сажени, отделявшие его от лодки.

Войдя в воду по грудь, он с кряхтением перевалил де Агильяра через борт и вцепился в тростниковые стебли, помогая Ромке удерживать лодку, рвущуюся из рук.

— Прыгай. — Он подтолкнул юношу под зад и буквально перекинул его через борт.

Ромка упал на костистого монаха, проскользнул вперед и ударился головой о скамейку, закрепленную между бортами. Из глаз посыпались искры, хлынули слезы.

Воин развернулся обратно к берегу и побежал, раздвигая грудью темную воду. Преследователи увидели его маневр и бросились по берегу наперерез. В воздух взлетели несколько копий.

Инстинкт пригибал голову мужчины ниже к воде, но разум говорил, что прицелиться в таком мраке трудно, и он не сбавлял хода. С каждой секундой вода отступала, бежать становилось все легче. Скинуть бы еще промокшую, хлопающую по бедрам повязку, но нет времени.

Он выскочил на берег и с размаху погрузил короткий широкий нож в днище пироги, пахнущее прелой соломой днище, и провел вдоль стеблей, нащупывая лезвием связывающие волокна.

В борт воткнулись несколько копий, наконечники глубоко погрузились в лодочное нутро. Он поднял голову, оценивая расстояние. Преследователи были в нескольких десятках саженей. Выдернув нож, Мирослав кувырком перепрыгнул порезанную лодку, очутился около второй и рассек поперек толстые стебли.

На днище первой лодки вспрыгнул один из преследователей, но тростник под его ногами разъехался в разные стороны. Взмахнув коричневыми руками, он исчез из поля зрения, а выроненная им дубина чуть не огрела Мирослава по темени. Второй появился из-за лодки и ухватил воина за повязку. Поддерживающий ее шнурок лопнул, и голый Мирослав рыбкой нырнул в кипящий прибой, оставив в руке аборигена лишь клочок материи на память.

Вытрясая из головы остатки боли, Ромка вскочил на колени и отер слезящиеся глаза тыльной стороной ладони. Мирослава не было. Воин остался прикрывать их отход. Совершенно не соображая, что делает, юноша подхватил с днища весло и вскочил на ноги, собираясь прыгнуть в кипящие на камнях буруны прибоя. Лодка качнулась и черпнула доброе ведро фосфоресцирующей воды. Это спасло мальчику жизнь.

Тяжелое копье пролетело мимо Ромкиной головы, всколыхнув длинные волосы, второе ударило в лопасть, едва не вырвав из рук весло.

— Ложись, дурак! — услышал он захлебывающийся окрик, исходивший, казалось, из самой пучины.

Ноги поджались сами собой, и он с грохотом рухнул на дно, сильно зашибив коленку. Сверху на него навалилось что-то теплое, густо пахнущее солью, водорослями и кровью. На голову юноши полились потоки воды. Напряглись твердокаменные мышцы, снова перебрасывая его через тело священника.

— Мирослав?!

— На нос! Греби, — приказал из темноты до боли знакомый голос.

Следом, больно стукнув пониже спины, прилетело оброненное весло.

Ромка вцепился в кусок грубо обработанного дерева, припал на колено и с силой опустил его в пену, бурлящую у носа пироги. Мощный толчок с кормы сотряс лодку и заставил вильнуть — это Мирослав взялся за дело. Подняв весло, Ромка переждал следующий рывок и, поймав ритм, налег что было силы. Тростниковая лодка полетела над волнами.

Ушли!? Ромке хотелось кричать от радости, но что-то не давало. Может быть, натужное дыхание Мирослава, ворочавшего веслом, как черт в адской топке, или тихая, полная отчаянья скороговорка монаха, читающего молитву о спасении?

Ромка оглянулся и увидел за спиной лодку преследователей. Всего одна, она болталась в нескольких десятках саженей за кормой, сильно осела на правую сторону, кренилась и норовила подставить ветру левый борт. Набегающие волны били под днище, раскачивая и без того неустойчивую посудину. После каждого удара по воде расходились сверкающие круги. Больше дюжины мужчин, побросав оружие, пытались вернуть пирогу на ровный киль, но было ясно, что у них ничего не получится.

— Что это с ними? — спросил Ромка, с трудом переводя запальное дыхание. — Течь открылась?

— Об этом лучше узнать у вашего слуги, — улыбнулся де Агильяр.

— Дядька Мирослав, это вы их, что ли?

Тот медленно склонил голову, в темноте блеснули два ряда зубов и белки глаз.

— А как умудрились-то? И вторая лодка где? — почему-то по-испански спросил Ромка.

— Думаю, вторая лодка, хвала Господу и Деве Марии, даже не смогла отплыть от берега. Ваш слуга пропорол в ее днище во-о-о-от такую дыру, — с восторгом затараторил францисканец. — Вторую он успел немного зацепить. Туземцы спустили ее на воду и пустились в погоню. Чем она заканчивается, можете видеть сами.

Лодка преследователей поднялась практически вертикально и перевернулась. По воде поплыли черные головы, окруженные нимбами расплывающихся темных волос.

— Корабль! Корабль! — воскликнул де Агильяр.

— Каравелла! — Ромка от радости вскочил на ноги, чуть не перевернув лодку.

— Корабль, точно, — вторил ему Мирослав. — Но что-то не нравится он мне. Ну-ка табань, пока не заметили.

— Как же… — начал было Ромка и осекся.

Спорить с Мирославом было бесполезно. Загребая веслами в разные стороны, они почти на месте развернули тяжелую лодку на другой галс и дружно погнали ее в сторону от грязно-серых парусов, вырисовывающихся на горизонте. Юному графу показалось, что с каравеллы им что-то кричали, но он даже не оглянулся, подгоняемый стальным взглядом Мирослава, направленным ему точно между лопаток.

В небольшой комнате чадила толстая свеча. У стола с картами, свитками бумаги, гусиными перьями и навигационными приборами сидели двое. Спрятав ноги под столешницу, над ним склонился похожий на хорька человек — секретарь губернатора Андрес де Дуэро. Он неторопливо водил гусиным пером по листу пергамента, оставляя на нем мелкий бисер очередного донесения. Второй, вальяжный толстяк, королевский бухгалтер и нотариус Амадоро де Ларесо, облокотился на край стола.

Размахивая рукой с зажатым в ней надушенным платком, он говорил:

— Вы тут человек новый, потому всего не знаете. Я же могу авторитетно заявить, что этот Кортес — пройдоха из пройдох, хотя, надо отдать должное, личность незаурядная. Есть в нем то, что подкупает искателей приключений, жаждущих золота, веселой и беззаботной жизни в покоренных заморских странах. Это безудержная удаль и трезвый расчет, презрение к опасности и завидная сила воли. В Вест-Индию он приплыл вместе с торговым караваном благородного Алонсо Кинтеро, с огромными долгами и раной в плече, полученной на одной из многочисленных дуэлей, разумеется из-за женщины. Кортес осел в столице Эспаньолы Санто-Доминго, через несколько месяцев получил во владение «репартимиенто» — участок земли с индейцами, а потом губернатор назначил его нотариусом городского совета Асуа. Он пытался заниматься торговлей. Когда дела шли хорошо, он сидел на террасе и потягивал вино, привезенное из Испании, как только они становились хуже, а это происходило часто, ведь нельзя заниматься торговлей, сидя на террасе, он начинал заниматься поборами…

— А кто нынче этим не занимается? — прервал его секретарь, оторвавшись на секунду от своего письма.

— Да, но можно делать это по-разному, — парировал де Ларесо. — От Кортеса стонали все, буквально все, а протестовать было опасно для жизни. Благородных донов он сразу же вызывал на дуэль и часто убивал, а всех остальных просто бил по голове эфесом или тяжелой палкой. Несколько раз дон Эрнан пытался отправиться на Юкатан, сначала с доном Никуэза, потом с доном Охеда, но каждый раз его не пускала болезнь. Как назло, буквально за день до отплытия какой-нибудь недуг сваливал его в постель. Некоторым он рассказывал, что его одолел приступ малярии, которую он подхватил в болотах, воюя с индейцами, некоторым говорил, что у него болит колено после неудачного прыжка с балкона одной знойной кастильской красавицы, совершенного в тот самый момент, когда ее благоверный уже поднимался по лестнице. Но я-то знаю истинную причину его недомогания. Оно действительно связана со знойной красавицей, но было… Был… Хм… Немного выше колена.

Секретарь де Дуэро снова поднял глаза, на этот раз в них блестел огонек интереса.

— Это было воспаление лимфатических узлов, — нервно хихикнул де Лоресо. — На почве сифилиса. Я пытался помочь несчастному, делал притирки, давал мази, даже привязывал ртутные шарики в тряпице, чтобы их чудодейственная сила отвела болезнь, но ничего не помогало. Так и не удавалось Кортесу отправиться на материк вместе с другими искателями сокровищ. В тысяча пятьсот одиннадцатом году от Рождества Христова губернатору Вест-Индии Колумбу…

— Что, тому самому?

— Нет, сыну его, Диего, осточертело разбирать многочисленные жалобы на Кортеса, и он послал его на завоевание Кубы. Это была чистой воды авантюра. На огромный остров отправились около трехсот солдат во главе с Диего де Веласкесом, человеком не менее вздорным и опасным, чем Кортес. Подозреваю, Колумб-младший надеялся, что эти два скандалиста сложат там свои буйные головы, но они не только уцелели, но и очистили от туземцев почти весь остров, хотя от их отряда осталась только горсточка израненных и усталых людей. Индейцы, поначалу защищавшие свои земли, поверили, что так отважно могут сражаться только сыны бога, и покорились. После удачной конкисты все солдаты отряда получили деньги и поместья, но больше всех урвали себе, конечно, Веласкес с Кортесом. Первый стал губернатором острова, второй — его секретарем. Вдвоем они быстро навели свои порядки и среди новой аристократии, и среди индейцев. Бог ужасается тому, что они там творили. Колумб пытался урезонить Веласкеса, писал королю Карлу. Тупой солдафон Веласкес, наверняка науськиваемый Кортесом, тоже писал королю, но к своим письмам прилагал слитки золота, переплавленные из статуэток божков, найденных на Кубе. Несложно догадаться, чьим письмам король верил больше. Но два паука не могут долго жить в одной банке.

— Да ерунда это все. Если бы губернатор Эспаньолы хотел, то он просто повесил бы этих негодяев, — заметил секретарь.

— Не так-то это просто.

— Конечно! А как же Васко Бальбоа, открывший Южное море[13]? Ведь обезглавили его по совершенно нелепому подозрению. И кто? Бездарный Педрариас, который таким образом избавился от соперника в борьбе за кресло губернатора колонии Санта-Мария. А сам Христофор Колумб из своего третьего путешествия за океан вернулся в Испанию в цепях.

— Наверное, — задумчиво проговорил де Ларесо. — А в Веласкеса словно демон вселился. Одного за другим он арестовывал или высылал на родину своих бывших соратников, казнил индейцев десятками. Да как! Сам император Нерон мог бы позавидовать. Жег на кострах. Рубил головы, даже распять хотел, но местный священник, отец ди Джакомо, отговорил его помещать нехристей на крест. Дошла очередь и до Кортеса. Ему предъявили несколько обвинений, от растраты и хищения собственности короны до насилия над индейскими мальчиками и сношений с дьяволом, и посадили в тюрьму.

— Из-за такой ерунды? Не смешите меня, дон де Ларесо, — расхохотался секретарь и стал еще больше похож на хорька, забравшегося в курятник.

— Конечно, дело не в этом, — кивнул бухгалтер. — Население Кубы быстро росло за счет переселенцев. На острове возникли первые города, среди них — Сантьяго, резиденция губернатора. Испанцы, привлеченные обещаниями земли, рабов и золотых рудников, сотнями прибывали сюда и подобно саранче набрасывались на богатства страны. Но алчных авантюристов было так много, а жадность их была столь велика, что удовлетворить всех стало затруднительно. Это вело к обидам и недовольству. Многие считали, что их обошли при дележе поместий и награбленного, что земли и чины раздавались несправедливо. К таким недовольным и примкнул Кортес. Они решили подать жалобу на Веласкеса властям на Эспаньоле, а осуществить эту миссию поручили дону Эрнану. Одним из его ближайших сподвижников в этом деле был дон де Вилья. Это один из немногих людей, с которыми Кортес был по-настоящему дружен.

— Это он пару лет назад отправился на Юкатан и там пропал?

— Даже до столицы дошли эти слухи?

— После учиненных им в Венеции безобразий мы внимательно следили за его судьбой.

— Да, он самый. Среди моряков ходят упорные слухи, что он не погиб. Это один из крючков, на который можно ловить рыбку в нашей мутной воде. Но об этом потом. А пока вернемся к Кортесу. Ему предстояло нелегкое путешествие, тайком на лодке надо было пересечь широкий морской рукав, разделявший Эспаньолу и Кубу. Но Кортесу так и не пришлось совершить эту поездку. О заговоре донесли губернатору, дона Эрнана арестовали и посадили в темницу, но ему удалось высвободиться из цепей, сломать оконную решетку и спуститься со второго этажа на улицу. Затем он быстро достиг ближайшей церкви, где был уже вне опасности.

— Но нельзя же там сидеть все время!

— Кортес не выдержал и трех дней. Как-то утром он просто взял и вышел за храмовые ворота. Хуан Эскудеро, верный пес Веласкеса, набросился на Кортеса и скрутил ему руки. Подоспели еще несколько молодцов из личной охраны губернатора. Нашего идальго снова посадили под замок, а потом быстро, чтоб он снова не сбежал, переправили на каравеллу, уходящую на Эспаньолу, дав капитану письмо для губернатора, где Веласкес описывал все ужасы мнимого заговора. Но матросы не тюремщики. Не желая попадать на Эспаньолу на таких условиях, Эрнан снова освободился от оков, спустился в ялик, привязанный к корме, и поплыл обратно в Сантьяго. Подводные течения и ветер стали сносить его в открытое море, но он и тут не растерялся, прыгнул за борт, добрался до берега вплавь и явился ко мне в тине и водорослях. Пачкая ковер, этот герой валялся в ногах, умолял пойти к губернатору, заклинал всеми христианскими святыми проявить человеколюбие.

— Вы и человеколюбие — понятия довольно далекие, — снова усмехнулся секретарь де Дуэро.

— Признаюсь, мной руководили другие мотивы, — покаянно склонил голову дон Амадоро. — Но не будем об этом. Видит бог, слово сеньора де Ларесо что-то значит на этом свете. По моей настоятельной просьбе Веласкес разрешил Кортесу прийти к нему в гасиенду и оправдаться. Они говорили четыре часа и в итоге помирились. Не удивлюсь, если Веласкес искренне простил Кортеса. В некоторых вопросах эти прожженные конкистадоры и убийцы добры и сентиментальны, как дети. К тому же Веласкес понимает, что такого человека, как Кортес, полезнее иметь в друзьях, чем во врагах. И у дона Эрнана не было особых причин быть злопамятным — эка невидаль, несколько дней в тюрьме. В Испании он сиживал там регулярно и куда дольше. Наверное, в знак примирения он вскоре получил от Веласкеса отличное поместье неподалеку от Сантьяго, прибыльные рудники и очень выгодную должность секретаря губернатора острова. Могу прозакладывать голову, такое расположение можно завоевать только совместным участием в темных делах. Поговаривают, что они выписывали из казны деньги на оплату работы испанских переселенцев, а сами привозили индейцев с островов и заставляли их трудиться, ничего не платя. Их даже не кормили, а мертвых вывозили на лодках и скидывали прямо за рифами, акулам на прокорм. На почве этих темных дел они стали так близки, что Веласкес предложил бывшему недругу жениться на своей сестре, даме достаточно непривлекательной, да к тому же старше Кортеса лет на восемь. Тот согласился. На радостях Веласкес назначил его мэром Сантьяго. За несколько лет Эрнан сколотил целое состояние. Да, он умеет превращать пот и кровь индейцев в золото.

— А чего же вы хотите от него сейчас, сеньор де Ларесо?

— Чего я хочу? Я хочу, чтобы этот человек использовал свои алхимические способности не на этом острове, а на Юкатане, где сырья для производства золота побольше. Слушайте…

Закатное солнце лениво освещало паруса, вяло колышущиеся при легком бризе, палубу, отполированную голыми пятками, и очищенные от водорослей, заново просмоленные борта. Дверь кормовой надстройки открылась, из нее, позевывая, вышел здоровенный детина в домотканых штанах, рубахе белого ситца и сапогах тончайшей выделки.

Потянувшись и сладко зевнув, он окинул взглядом горизонт.

— Тишь, гладь да божья благодать.

— Шторм бы ночью не грянул. — За его спиной вырос высокий худощавый мужчина, до горла завернутый в плащ, неуловимо меняющий цвет. — Тогда уж будет тебе благодать.

— Да ладно тебе, Тимоха. От таких мыслей захвораешь.

— Не захвораю. Капитана не видел?

— Не видал. Может, на носу?

— Пойду проверю.

Высокий человек двинулся по проходу вдоль борта, но замер, заслышав голоса, которые доносились из-за тюков и кулей, принайтовленных прямо на палубе.

— Да, говорю, лодка. Местная, — донеслась до его чуткого слуха грубая матросская речь. — Я их окликнул еще, но они развернулись и погребли в сторону как наскипидаренные.

— Не заливай. Откуда тут лодка-то? До берега миль двадцать.

— Не знаю откуда, но точно была, — в голосе рассказчика послышались обиженные нотки.

Тимоха резко остановился, прислушиваясь.

— Да точно тебе говорю, один поздоровее, второй похудее, а третий вообще поп, — настаивал первый.

— И мне показалось, что там люди были, — робко вставил тонкий мальчишеский голосок.

Тимоха шагнул за тюки и склонился над спорящими. Плащ потемнел и колыхнулся за его плечами, как крылья летучей мыши.

— Кто лодку видел? — спросил он по-испански с каким-то странным акцентом.

Пузатый крепыш и прыщавый юнец одновременно указали пальцами на худого матроса с коричневым лицом, выдубленным ветрами.

— На кого был похож мужчина?

— Да ни на кого, мужик себе и мужик, — пролепетал матрос побелевшими губами.

— А юноша?

— Да парень как парень. Годков четырнадцать, может, пятнадцать. Чернявый, волосы до плеч. Из благородных.

Человек зло выругался и растворился в сумерках, махнув по застывшим лицам бархатистой полой плаща.

— Чистый демон, — промолвил матрос в удаляющуюся спину.

Капитан и навигатор были на баке. Они сидели на невысоких табуретках. Навигатор водил по расстеленной карте деревянной трубкой с длинным чубуком, капитан что-то спрашивал, тыча в свиток коротким пальцем, унизанным перстнями. Поглощенные своим занятием, они не заметили приближения высокого человека и оторвались от карты, только когда над ними нависла густая тень.

— Дева Мария! — Капитан перекрестился. — Нельзя же так подкрадываться.

Навигатор вздрогнул, но попытался скрыть свой испуг, зажав трубку в зубах и скрестив руки на груди. Пассажиры, которых они взялись доставить до Кадиса, не понравились ему с самого начала. Особенно вот этот, все время кутающийся в плащ, но спорить с алчным хозяином судна было бесполезно.

— Разворачивайте корабль! — пролаял незнакомец. — Мы плывем назад!

— И не подумаю!.. — начал было навигатор, осекся под предостерегающим взглядом капитана, но было поздно.

Худой пассажир повернулся, и его злые глаза, похожие на рты пиявок, присосались прямо к душе навигатора, обжигая и замораживая ее одновременно. Капитан протянул руку и схватил навигатора за рукав. Тот вздрогнул и помотал головой. Мысли вернулись на место, но было такое чувство, что ему в голову вбили большую сосульку.

— Мы возвращаемся, — повторил черный человек уже спокойней и двинул рукой под плащом.

Они не видели, что он там делает, но почувствовали, что этот жест не предвещает ничего хорошего. Капитан снова положил руку на рукав навигатора. Помянув мать морского царя и сплюнув за борт, тот пошел отдавать приказание рулевому. Тимоха, которому совершенно не шло его имя, чопорно и чуть издевательски кивнул капитану, развернулся на каблуках и, поплотнее запахнув плащ, двинулся следом за навигатором бесшумной скользящей походкой.

В кабинет алькальда[14] Сантьяго, столицы острова Куба, ураганом ворвался человек, одетый в толстый колет с множеством латунных пуговиц и походные сапоги. Не утруждая себя приветствиями, он заметался по комнате, как тигр по клетке. Огоньки свечей то тянулись за его нервной фигурой, то отскакивали назад.

— Вы же обещали, что Веласкес отдаст командование мне! — почти кричал он.

— Обещали, — отвечал бухгалтер. — Но и ты нас пойми. На это место претендуют еще минимум три губернаторских родственника.

— Я понимаю, — кипятился Кортес. — Но что толку-то с этих родственников? Они ограбят побережье и вернутся обратно. А мне нужно узнать, что с другом случилось.

— Но и золотишком тоже не побрезгуете, — вставил тоненьким голосом секретарь губернатора.

— Да, придется, чтоб с вами расплатиться. А вы… — махнул рукой Кортес. — С моралью разберемся потом. Сейчас-то что делать?

— Что делать, что делать, — рассудительно произнес бухгалтер. — Вас с должности капитан-генерала армады никто не снимал?

— Сегодня не сняли, завтра снимут.

— Так зачем ждать до завтра? — хитро прищурил глазки секретарь.

— В смысле? — Эрнан остановился и в упор взглянул на де Дуэро.

Тот выдержал его взгляд.

— В том смысле, что каравеллы снаряжены, продукты заготовлены, оружие есть. Можно поднять паруса сегодня ночью.

— Вы с ума сошли?

— А вы не горячитесь, дон Эрнан — раздался бархатный голос бухгалтера. — Дон Андрес предлагает вполне разумный вариант. Гарнизон давно спит. Дома навигаторов известны. Разбудить и доставить их на корабли — дело одного-двух часов.

— А Веласкес?

— Любезный дон Диего проснется не раньше обеда. Возможно, охрана и не рискнет его будить, а если и рискнет, то, скорее всего, просто не добудится. Уж больно он сегодня на банкете нагрузился. А если даже и проснется, то что он сделает?

— Ну, не знаю, — нерешительно протянул Кортес. — Каравеллы до конца не оснащены, припасов не так уж много. Я уж не говорю, что один корабль вообще, считай, принадлежит губернатору, и он сможет…

— Да ничего он не сможет, — пропищал хорек-секретарь, и в его голосе отчетливо слышались интонации библейского змея. — В порту кроме кораблей армады стоит одна каравелла португальцев да несколько ботов губернаторской гвардии. Боты далеко в море не выйдут, а если Веласкесу даже удастся уговорить португальцев, погрузить на борт солдат и броситься в погоню, то один предупредительный залп кормовых орудий одиннадцати кораблей охладит их рвение.

— К тому же у вас есть прямое предписание, — вступил бухгалтер, сам его и составлявший. — «Не упускать ничего, что могло бы служить благу всемилостивейшего Господа нашего и великого государя». Всегда можно сказать, что именно благо Господа и государя потребовало немедленного выхода в море. Не пойдет же губернатор против Господа и государя.

— Против Господа, может, и пойдет, но вот против государя — точно нет. Я об этом позабочусь. — Секретарь усмехнулся. — Пошепчу на ухо проспавшемуся сеньору Веласкесу правильные слова.

— Сдается мне, что вы подбиваете меня совершить государственное преступление. — По-птичьи склонив голову, Кортес уставился на секретаря черными озорными глазами.

Секретарь губернатора и королевский бухгалтер вздрогнули.

— Тут многое зависит от точки зрения… — пролепетал кто-то из них тусклым голосом.

— Но, черт возьми, мне это нравится! Я отплываю сегодня! — С этими словами он вылетел из комнаты.

— За что я люблю этого парня, так это за то, что, увидев цель, он перестает замечать препятствия, — вполголоса произнес бухгалтер.

— Главное, чтоб нашелся человек, способный ему эту цель указать, — в тон ему ответил хорек-секретарь.

Они негромко засмеялись.

Добравшись до дома, Эрнан схватил со стола бронзовый колокольчик и затрезвонил в него, поднимая всех. Забегали по коридорам слуги, собирая дорожные чемоданы, засуетились конюхи у коновязей, забрякали вертелами и ножами повара, упаковывая в деревянные короба копченые окорока, фрукты и кувшины с вином. Брызнули в разные стороны туземные мальчишки разносить по тайникам прощальные записки прекрасным дамам.

Эрнан скрылся в оружейной, оттуда раздался звон и бряцание оружия.

Через полчаса пришел в движение весь тихий сонный остров. На берегу загорелись факелы, высветив длинный пирс и паутину снастей на кораблях, причаленных к нему. Послышались крики, топот сапог, грохот бочек, катящихся по деревянным настилам, и надрывный скрип лебедок, поднимающих немалый груз.

Мирослав посмотрел на небо, усеянное огромными звездами, втянул носом прохладный ночной бриз.

— Пенькой пахнет и дегтем. Либо корабль недавно прошел, либо порт близко.

— Насколько близко, дядька Мирослав?

— Думаю, к полудню доплывем, ежели ты веслом работать будешь как надо.

— Так не могу я быстрее. Ладони саднит. Вон до крови стер. — Он отложил весло и выставил вперед руки.

— Ты смотри, чтоб соль не попала, а то до кости проест, от рубахи лоскуты оторви да намотай на руки.

Ромка с треском оторвал от подола рубахи кусок полотна, попытался располовинить его, но не получилось.

— Дай-ка сюда, — пробасил с кормы воин.

Ромка протянул тряпицу над плечом священника. Отложив весло, Мирослав выдернул из-за голенища нож, чиркнул по полосе материи и спрятал его обратно, прежде чем две длинные ленты сползли на сырое дно пироги.

В дверь спальни губернатора Кубы Диего де Веласкеса робко постучали. Он отмахнулся, почмокал губами и перевернулся на другой бок. Огромная кровать с атласным балдахином скрипнула под грузом его тела.

В дверь постучали настойчивей. Не открывая глаз, губернатор подполз к краю кровати, нашарил туфлю с бантом, запустил ею в сторону двери и промахнулся. По полу зазвенели золотые статуэтки и бокалы, сметенные со столика.

В дверь забарабанили сапогами. Дон Диего хрюкнул, спустил с кровати отекшие ноги, кое-как двинулся к двери и откинул засов. Тяжелые створки распахнулись настежь, и в комнату вихрем влетел молодой адъютант. Не рассчитав скорости, он камнем упал в потные объятья губернатора, чуть не опрокинув его на пол.

С полминуты они топтались в дверях, давя разбросанные по полу безделушки и пытаясь удержать равновесие. Наконец губернатор смог оттолкнуть от себя юношу и с наслаждением услышал, как тот застонал сквозь зубы, с грохотом влетев в стену.

Губернатор выругался и сгреб адъютанта за кружевной воротник.

— Ты что вытворяешь, подлец?! — рявкнул он.

— Кортес… — задыхаясь, прохрипел тот.

— Что Кортес? — спросил губернатор, немного ослабив давление.

— Кортес…

— Ну?!

— Кортес начал погрузку на корабли. Если так дело пойдет, то через несколько часов он выйдет в море.

— Кто позволил?! — прорычал губернатор.

— Никто, — замямлил адъютант. — Он сам…

— Понятно, — посуровел Веласкес, и на его обрюзгшем лице проступили черты того грозного воителя, который огнем и мечом приводил Эспаньолу и Кубу под христианский крест и испанскую корону. — Коня мне!

Адъютант убежал, грохоча сапогами по дорогому паркету, а губернатор вернулся к кровати и стал торопливо натягивать бархатные панталоны.

Через десять минут горячий андалузский конь хрипел, роняя клочья пены с разорванных недоуздком губ, но губернатор вонзал и вонзал шпоры в потные бока. Охрана безнадежно отстала на поворотах дороги, вьющейся вокруг холма.

Чертыхаясь, Веласкес смотрел, как распускаются паруса и как наполняет их ветер, как играют первые солнечные лучи в паутине снастей, как разворачиваются на мачтах штандарты его величества короля Испании Карла и Эрнана Кортеса, новоиспеченного адмирала кубинской армады. Суда один за другим выходили в море.

Веласкес сидел на причальном кнехте, уткнув нечесаную голову в скрещенные руки. Его мутило. Личный секретарь и взвод телохранителей слонялись по пирсу, не решаясь побеспокоить губернатора, впавшего в транс. По бескровным губам Андреса де Дуэро блуждала пространная улыбка. Он представлял себе, как красочно будет описывать подробности столь удачной авантюры в тайном письме одному русскому князю.

А это что такое? Появление на горизонте серых выцветших парусов сценарием не предусматривалось. Кортес решил вернуться с повинной? Улыбка на губах секретаря стала меркнуть и постепенно превратилась в недовольную капризную гримаску. Черт!

Нет, вроде не тот корабль. Очень уж потрепан. Тогда кто? Ведь на этой неделе рейсов из метрополии не предвидится. Да это же…

Глаза секретаря расширились от удивления: «Святая Диана»! Корабль Хуана де Кордовы, отплывший три дня назад в Кадис, возвращается?! Зачем?! Что тут происходит?!!

Секретарь набрался смелости, подошел к мрачному губернатору и кашлянул. Никакой реакции. Он кашлянул снова. Губернатор оторвал лоб от запястий и уставился на де Дуэро мутноватыми глазами с красными сеточками лопнувших сосудов. Тот молча указал рукой в море.

Веласкес вгляделся. Плечи его распрямились, подбородок вздернулся. Наверное, он тоже принял судно за один из кораблей Кортеса, но через секунду узнал силуэт корабля де Кордовы и снова уронил голову на руки.

Каравелла шла так ходко, будто за ней гнался сам морской дьявол и тысяча чертей в придачу. Не сбавляя скорости, она влетела в бухту, в мгновение ока пересекла ее и со скрипом подошла впритирку к пирсу.

Прежде чем портовые рабочие успели принять швартовые концы, прямо через борт на причал спрыгнул высокий человек, закутанный в серо-голубой плащ, огляделся и быстро зашагал прямо к секретарю.

— Что за люди? — резко и нагло спросил он, дыша в лицо де Дуэро чем-то неуловимо неприятным.

— Его светлость губернатор острова Куба Диего де Веласкес, — по-военному отрапортовал секретарь, замерев перед незнакомцем как кролик перед удавом.

— А ты кто?

— Я его личный секретарь дон…

— Ясно, — оборвал тот. — Значит, должен все знать. Не приезжал ли в последние несколько дней на остров дон Рамон де Вилья?

— Нет, не было такого.

— А парнишку молодого не встречали? И мужчина с ним, с варварской бородой?

— Нет, на острове в последнее время никого не появлялось, во всяком случае европейцев. Нам бы сразу доложили.

— А что у вас тут беспорядок такой? — оглянулся черный человек. — Бочки разбитые, навоз конский под ногами. — Он брезгливо потер подошву о доски.

— Да у нас тут… Адмирал армады не стал выполнять всех распоряжений губернатора, — обтекаемо описал случившееся секретарь.

— Давно уплыли?

— Часа три или четыре назад.

Не говоря больше ни слова, незнакомец развернулся, в несколько шагов преодолел расстояние, отделявшее его от корабля, схватился за свисающий с борта канат и, легко вскарабкавшись по нему, снова оказался на борту.

— Отходим, — раздался его сухой резкий голос.

Матросы забегали по палубе. Каравелла развернулась почти на месте и ринулась к выходу из бухты, ловя парусами ветер, набравший силу.

На палубе к худому мужчине подошел высокий громила:

— Что там?

— Говорят, на острове они не появлялись. В Европу отплыть тоже не могли, кораблей не было. Они могли либо сами отправиться на материк, либо присоединиться к только что ушедшей армаде.

— За ними пойдем?

— А у нас есть выбор?!

Впередсмотрящий заметил большую тростниковую лодку, покачивающуюся на волнах. В центре ее скрючился высокий человек в туземной одежде. На носу и корме белели тела по пояс обнаженных мужчин, вяло ворочающих веслами. Завидев паруса армады, все трое вскочили на ноги и замахали руками.

Матрос перекинул ноги через невысокий бортик вороньего гнезда, обхватил руками и ногами канат и белкой съехал на палубу.

Подбежав к помощнику навигатора, он по-военному доложил:

— Лодка на норд-норд-вест. Туземная. Три человека, один туземец и два испанца или португальца, судя по виду.

— Молодец. Дуй обратно наверх, — похвалил матроса помощник навигатора и заорал: — Абордажную команду на правый борт! Шлюпочная команда, товсь! Забирайте этих и буксируйте на «Царицу морей». Пусть Кортес сам решает, что с ними делать.

Глава седьмая

Армада под водительством адмирала Эрнана Кортеса держала путь на запад. Казалось, еще немного, и бушприт флагманского корабля уткнется прямо в раскаленный шар солнца, медленно закатывающийся в темный океан.

Ромка и монах в костюмах, в складчину собранных по всей эскадре, — испанцы тепло приняли «потерпевших кораблекрушение» соотечественников — сидели на резных стульях, установленных у ограждений кормовой надстройки. Де Агильяр потягивал темное кислое вино, Ромка неторопливо глотал воду с выдавленной в нее половинкой лайма.

— Я считаю, что не по-христиански это, действовать подкупом и обманом. Скажите на милость, дон Рамон, хорошо ли опустошать королевские фольварки, оставив взамен ничем не обеспеченные расписки? Под дулами орудий принудить бедного торговца Седеньо принять участие в экспедиции и использовать его судно и припасы из трюма? А то, что Кортес сделал на Тринидаде, вообще полное безумие. Как можно грозить губернатору запалить город, если он не даст провианта?

— Чайки появились, значит, земля скоро, — Ромка попытался отвлечь францисканца от обвинения Кортеса во всех смертных грехах, в которое тот в последние несколько дней погрузился с головой.

— И этот сброд, который к нам там присоединился. Нет, я, конечно, всячески приветствую участие в экспедиции благородного дона де Грихальва, который в начале года исследовал северный и западный берега Юкатана, узнал от местных племен много интересного и даже записал истории о том, что в глубине материка есть огромная, многолюдная и богатая золотом страна. Но остальные-то? Монтехо, братья Альварадо, Гонсало де Сандоваль, Алонсо Эрнандес Пуэрто-Карреро, Хуан Веласкес де Леон… Кошмарные люди, в глазах которых горит только тяга к деньгам и жажда приключений.

— Да, но все считают их прекрасными моряками и солдатами. К тому же они ведь не одни к нам присоединились, а с людьми, припасами и кораблями. Посмотрите. — Ромка махнул рукой на паруса и вымпелы десятка кораблей, идущих в кильватере. — Сила-то какая!

— Одиннадцать судов, больше пятисот солдат, около ста матросов, шестнадцать лошадей, — по-русски вполголоса произнес из-за Ромкиной спины Мирослав и подлил вина в опустевший бокал францисканца. — Ты запоминай.

— Ну, не одиннадцать, а девять. Ночью ветер поднялся, два судна отстали.

— Ничего, там капитаны опытные, нагонят. Значит, одиннадцать судов…

— Дядька Мирослав, а зачем запоминать-то? — спросил Ромка, стараясь, чтобы его голос звучал построже.

— Пригодится, — буркнул в ответ Мирослав. — Десять пушек больших, четыре поменьше, пятнадцать аркебуз, около тридцати арбалетов. Запомнил?

Ромка только кивнул. Мирослав исчез бесшумно, словно растворился в воздухе.

— Дон Рамон, что с вашим слугой? — поинтересовался собеседник. — Такое чувство, что он все время что-то вынюхивает, высматривает.

— Он бывший моряк, — Ромка принялся излагать давно заученную версию. — Ходил в северных морях на маленьких суденышках. Тут ему все ново и интересно. Подозреваю, что со временем он хочет вернуться на родину и использовать увиденное для своих целей.

— Похвально, похвально. А как он появился у вас?

Ромка, проклиная в душе забывчивость монаха, приготовился было в десятый раз пересказывать историю появления в их семье дикого слуги с востока, но его прервал крик.

— Земля, земля! — не помня себя, орал вахтенный. — Раздери мою душу тысяча чертей, земля!

Ромка и де Агильяр вскочили на ноги. Из кормовой надстройки быстрым шагом вышел Кортес, на ходу поправляя камзол и пристегивая белый воротник. Он подошел к штурвалу и о чем-то заговорил с рулевым, размахивая руками. На шум прибежал навигатор и присоединился к их беседе.

В мешанине угроз, ругательств и морских терминов Ромка с трудом разобрал, что Кортес хочет пристать к увиденной земле, а вахтенный и навигатор считают ее то ли проклятой, то ли просто опасной. Они говорили, что там пропало больше десятка кораблей и не одна сотня моряков рассталась со своими никчемными жизнями.

Однако еще никому не удавалось переубедить Кортеса. Рулевой со вздохом налег на колесо, разворачивая нос каравеллы к острову. Адмирал, уверившись в том, что все будет сделано по его хотению, снова исчез в каюте. На мачту флагмана поползли вымпелы, приказывающие эскадре лечь в дрейф. Ромка и францисканец поспешили на нос, где собрались все свободные от вахты матросы и солдаты. Поодаль жались несколько десятков кубинских туземцев, захваченных с собой в качестве слуг.

С виду остров не производил опасного впечатления. Обтесанная ветрами скала, почти не возвышающаяся над водой. Чахлые пальмы, цепляющиеся узловатыми корнями за тонкий слой плодородной земли. Буйные кустарники да пенная полоса прибоя.

— Два румба влево, — раздался голос навигатора.

Корабль накренился в повороте и едва не черпнул темной забортной воды.

— Румб вправо, два влево. — Корабль начал крениться в другую сторону. — Круче к ветру забирай, акульи дети!

На нос прибежали два матроса. Один приволок бухту тонкого каната, к концу которого через специально просверленную дырочку был привязан гладкий камень размером с кулак. Второй достал откуда-то из-под борта шест длиной в несколько саженей. Встав с обоих бортов, они опустили в воду свои приборы и, вторя голосу наблюдателя, стали выкрикивать указания рулевому. Вихляя и раскачиваясь, как пьяная портовая девка, корабль упорно пробирался к скале, обозначенной на картах как остров Косумеле.

По левому борту показался один из севших на рифы кораблей, о которых предупреждал навигатор. Когда-то гордый и величественный, сейчас он представлял собой печальное зрелище. Одна мачта была сломана и висела на остатках снастей, другая оплетена обрывками ткани, когда-то бывшими белым латинским парусом. В носу, прямо под накренившейся фигурой, зияла огромная дыра с рваными краями. Похоже, остервенелый шторм несколько раз оттаскивал назад и вновь насаживал несчастный корабль на острые камни. Чуть поодаль темнел остов другой каравеллы, а за ним и еще нескольких.

— Мрачное местечко, — сказал Ромка де Агильяру. — И зачем мы сюда идем?

— Увы, об этом знает только досточтимый адмирал, — с сарказмом ответил тот.

— Мирослав! — позвал юноша.

Воин оторвался от созерцания береговой линии и подошел.

— Как ты думаешь, что мы тут забыли?

Мужчина пожал плечами и уставился на Ромку, как бы говоря, что если к нему других вопросов нет, так он пойдет. Монах хмыкнул. Юный граф махнул рукой — иди, мол — и сделал вид, что чрезвычайно заинтересовался окрестностями.

В уютной бухте, прикрытой от высоких океанских волн линией рифов, корабль остановился. В клюзах загремели цепи отдаваемых якорей. Вахтенные засуетились на корме, подтягивая поближе к ней привязанный ялик. Несколько свободных от вахты матросов закинули в воду небольшие зазубренные крюки с насаженными на них кусками давно протухшего мяса. На такую наживку в этих водах иногда клевала огромная рыба, переливающаяся всеми цветами радуги, противная на вкус, но довольно питательная.

На палубе появился Кортес, в руках он нес мешок из серой дерюги. За ним неотступно следовал Педро де Альварадо, дворянин из знатного, но давно обедневшего рода, недавно принятый на должность младшего офицера и немного владеющий языком туземцев. Распустив шнурок на горловине мешка, адмирал вытряхнул на ладонь пару зеркал, десяток стеклянных бусин, какую-то медную мелочь, покатал меж пальцев и ссыпал обратно. Он снова захлестнул петлю, сунул мешок в руки офицера, одновременно что-то негромко сказав ему на ухо. Тот кивнул, блеснул белыми зубами и лихо спрыгнул в ялик.

Из трюма на палубу начали выбираться солдаты абордажной команды, одетые в хлопковые туземные панцири. Они отлично защищали от стрел и в случае падения за борт не тянули владельца на дно, в отличие от медных. Все были вооружены рапирами, несколько человек держали арбалеты с деревянными ложами и металлическими дужками. Двое пристраивали на леерах аркебузы. Их запястья гадюками обвивали незажженные фитили.

Де Агильяр догнал Кортеса и что-то спросил. Тот отмахнулся от монаха как от надоедливой мухи. Францисканец ухватил его за рукав и заговорил более страстно. Адмирал прислушался. Его лицо просветлело. Хлопнув де Агильяра по плечу, он указал ему на свободное место в лодке.

— Дон Херонимо, куда вы? — крикнул ему вслед Ромка.

— На землю, сын мой, на землю. Я неплохо знаю местный язык, к тому же вдруг кому-то из детей Господа нашего потребуется моя помощь.

— Думаете, кто-то из солдат захочет исповедаться?

— Нет, я имел в виду туземцев. Эти несчастные заблудшие создания, не знающие истинного бога, как никто иной на этом свете нуждаются в помощи и покровительстве Святой церкви.

— А как же они жили без покровительства все годы от сотворения мира?

— Замолчите! — рявкнул монах и перекрестился. — Это ересь, за которую могут и наказать. — Он склонил очи и забубнил под нос молитву о смирении.

Ромке стало жаль этого немолодого, потрепанного судьбой человека, разрывающегося между догматами Церкви и внутренним чувством справедливости. Де Агильяр же, добубнив свое, ловко перемахнул через борт и устроился в лодке.

За спиной парня снова неожиданно вырос Мирослав:

— Отплыли?

— Ага, отплыли. Эх, мне бы с ними!

— Я тут кое-что про отца твоего узнал.

— Правда?! — Ромка бросился к слуге и схватил его за руку. — Что? Что узнал?! Говори скорее!

— Граф, вы бы полегче. — Мирослав высвободил руку из горячих ладоней юноши. — Люди вокруг. Отец твой на Кубе личностью был известной, его тут чуть губернатором не назначили вместо Веласкеса. Убоявшись соперника, тот и отправил его на материк, чтоб земли, значит, подвести под корону короля Карла да золотишком разжиться. В этом все сходятся. А дальше кто о чем… Кто говорит, что губернатор ему продуктов мало дал, только на дорогу туда. Кто рассказывает, что команда получила приказ поднять бунт и ссадить сеньора Вилью на берег. В общем, если он и жив, то найти его можно только на материке. Кстати, помнишь, монах наш сказывал, что слышал о каком-то белом человеке, живущем чуть не в самом сердце континента.

— Помню, был разговор, — проговорил Ромка, проталкивая слова сквозь сердце, бьющееся где-то в горле.

— Очень может быть, что это твой отец. А на Кубе его точно нет, давно. В правильную сторону плывем.

Ромка кивнул, присел на какой-то тюк и помолчал несколько минут, думая о том, как все здорово складывается. Ниточка к ниточке, каждое лыко в строку. Потом он резко встал и отогнал от себя радужные видения, которые вполне могли оказаться напрасными.

Первая шлюпка причалила к берегу. Молодой Альварадо, даже на таком расстоянии выгодно отличавшийся стройностью и гибкостью фигуры от остальных солдат, легко соскочил на песок, поднял руки ко рту и что-то прокричал. Ветер унес его слова под сень чахлых пальм. На зов никто не откликнулся и не появился.

Не пришел никто и через час томительного ожидания. Было видно, как обливаются потом солдаты, наряженные в стеганые панцири, как грустят матросы около шлюпки и наливается румянцем раздражения лицо молодого идальго. Все свободные от вахты столпились у борта, недоумевая, что же происходит. Раньше индейцы охотно торговали со всеми испанцами, приходившими на остров.

Альварадо уже собирался грузиться в лодку и отплывать в обратный путь, когда из-под деревьев выступила невысокая сухонькая фигурка. Накидка на плечах дикаря была старая и выцветшая, на шее не было привычного каскада разномастных украшений, но держался старик с таким достоинством, что испанцы вылезли обратно на берег и застыли в ожидании.

Туземец доковылял до полосы прибоя и стал что-то говорить, протягивая к Альварадо сухонькую руку с тонкими, как веретенца, пальцами. Тот выслушал перевод де Агильяра, потом велел отогнать старика. Солдаты с радостью выполнили его приказание, отвесив туземцу несколько легких тычков. Отойдя в сторону, тот стал что-то кричать, потрясая сухими кулачками. Де Агильяр переводил сказанное Альварадо, тот отмахивался и отступал, пока не замочил в океане сапоги. Он стал кричать что-то в ответ и даже один раз схватился за рукоять меча, потом махнул рукой, прыгнул в шлюпку и приказал матросам грести. Те налегли на весла, и лодка рывками полетела к темному борту корабля.

Гадая, что ж могло там произойти, матросы столпились у веревочного трапа. Альварадо взлетел на борт с ловкостью обезьяны и, растолкав их плечами, бросился к каюте адмирала. Матросы принялись поднимать на борт свертки и мешочки с непроданными товарами.

Кортес появился на палубе минут через пять. В белой рубахе, с обнаженным мечом в руке он походил на героя рыцарских романов, которые Ромка читал, учась немецкой и испанской грамоте. Что-то на ходу втолковывая Альварадо, он погнал его обратно к шлюпке. На этот раз в ней были только гребцы, солдаты остались на палубе. Освободившаяся от груза посудина порхнула по волнам, но, вопреки ожиданиям, не к берегу, где на песке одиноко сидел старый туземец, а в сторону эскадры, оставшейся за рифами.

Кортес молча вернулся в каюту. От нечего делать Ромка пошел на корму. Туда днем выносили столик, за которым любили провести время свободные от вахты офицеры и гражданские чины. Сейчас за столом сидел капитан Эскаланте. Он смотрел в море осоловелым от вина и жары взором и медленно вливал в себя очередной бокал.

Капеллан Диас очень внимательно слушал рассказ де Агильяра о том, что случилось на острове.

— Ну да, говорит, корабль был, двухмачтовый. Старик сказал, что, когда люди с него спустились на берег, его соплеменники испугались и убежали, не успев взять собой никаких припасов, даже воды. Капитан — я так понял, это был старший из братьев Альварадо — приказал своим людям брать еду и золото, какое найдут. В одной постройке, видимо, местном святилище, они нашли несколько диадем, бус и кулонов из низкопробного золота, забрали пару отрезов ткани, вернулись на корабль, к утру снялись с якоря и уплыли в неизвестном направлении.

— Да почему неизвестном? Вон каравелла Камачо. Ранним утром встала на рейд, — молвил Эскаланте. — А вон и шлюпка. Да не одна, — удивился он. — И Камачо собственной персоной. В цепях?!

Все бросились к борту, с удивлением наблюдая странную процессию. В первой лодке рядом с Педро де Альварадо сидел высокий статный человек в кандалах. Судя по всему, это и был навигатор Камачо, заключенный в оковы за то, что не остался в намеченной точке сбора, а самоуправно причалил к берегу. Во второй лодке в окружении солдат с аркебузами сидел старший брат Педро, Гонсало де Альварадо. Цепей на нем не было, но видом он напоминал скорее арестанта, чем капитана великой флотилии.

Шлюпки причалили. Провинившихся подняли на палубу. Минут пять они стояли под палящим солнцем. Солдаты с непроницаемыми лицами охраняли их, положив аркебузы на плечо.

Наконец из каюты появился Кортес, подошел к Камачо, посмотрел ему в глаза и бросил:

— В канатный ящик.

Два матроса подхватили навигатора под локти и поволокли по палубе, с глаз долой.

Кортес повернулся к Гонсало и почти любезно проговорил:

— Разбоем и отнятием имущества плохо утверждается дело мира. Поэтому сейчас ты возьмешь у своих солдат все, что вы забрали в деревне…

— Мы съели всех кур, — опустив глаза, промолвил Гонсало Альварадо.

— Ну, значит, все, кроме кур, вы отвезете вот тому старику на берегу. И захватите подарков каких-нибудь. Пусть он идет в деревню и просит людей торговать с нами. И относись к нему уважительно — это касик[15]. Местный сеньор. Понятно?

Гонсало кивнул.

— Ну так чего же вы стоите?

Тот подпрыгнул как ужаленный и перевалился через борт. Спустя несколько минут его шлюпка уже мчалась обратно к своему к кораблю.

Через полчаса Альварадо-старший проплыл мимо них к берегу и высадился подле касика, сидящего на песке. В присутствии почетного караула из десятка солдат он передал ему подарки и долго раскланивался так, как не делал этого, наверное, даже перед дамами на балу у губернатора.

— Редкая смесь трусости и наглости. Еще час назад он рисковал просидеть в канатном ящике до возвращения на Кубу, а теперь уже фиглярствует, — присмотрелся к происходящему на берегу де Эскаланте.

Кровь бросилась в лицо младшему Альварадо, рука потянулась за мечом. Де Эскаланте смерил его презрительным взглядом и отвернулся. Из дона Педро будто выпустили воздух. Он прекрасно понимал, что, дойди дело до дуэли со старым воякой, ему не удастся ни отстоять честь, ни сохранить жизнь.

На следующий день туземцы вернулись к своим домам, а через несколько часов пришли с товарами на берег. Размахивая руками и свертками из пальмовых листьев, они показывали, что готовы обменять плоды своего труда на заграничные безделушки.

Заспанный Альварадо, чертыхаясь, спустился в шлюпку и через десять минут был на берегу. Его кресло-бочонок матросы поставили на циновку, специально расстеленную туземцами. Два солдата встали рядом с офицером и сорванными пальмовыми листьями стали гонять горячий воздух, пытаясь хоть немного остудить голову начальника, свои панцири и отогнать тучи назойливых мух. Еще двое остались в лодке, держа наготове взведенные арбалеты. Все свободные от вахты обитатели каравеллы столпились у борта, увлеченно наблюдая за торгами.

Местные по очереди стали подходить к дону Педро, раскрывали свертки, разворачивали листья. Тот бегло осматривал принесенное и, ныряя рукой в свой непомерный кошелек, в соответствии со своим представлением о ценности принесенного одаривал туземца зеркальцем или связкой бус.

Через некоторое время все малоценные предметы перешли из рук в руки и торговля пошла по-крупному. Один хромой и, судя по количеству татуировок и шрамов на теле, знатный абориген принес что-то в тряпице, подозрительно напоминающей подол дорогой батистовой рубахи, и развернул ее. Огненно блеснули округлые бока огромного самородка. Из рук в руки перешли дорогие ножны с клинком отличной толедской стали. Туземец помоложе, опасливо озираясь, принес что-то небольшое, но увесистое. Альварадо взглянул и, не торгуясь, отвалил ему несколько ножей и почти половину оставшихся бус.

Наконец людской поток иссяк. Матросы покидали свертки на дно и двинулись в обратный путь. Отяжелевшая лодка с трудом доковыляла по волнам до трапа. Часть свертков тут же отправилась на камбуз, часть — в каюту адмирала.

— Эти индейцы доверчивы как малые дети, — зевнул де Эскаланте. — Сегодня они готовы доверять тем людям, которые вчера грабили их деревню. Будто и не было ничего. При столкновении с нами у них нет шансов. — Он вздохнул, пригубил вино и уставился на морскую гладь, простиравшуюся до самого горизонта.

Ромке интересно было бы узнать, о чем думает старый вояка, но спросить он не решился.

Четырехместный ялик с разгону воткнулся тупым носом в пологий берег и заскрипел по песку. Человек в плаще, неуловимо меняющем цвет в зависимости от окружающего фона, перепрыгнул через борт, утопая по щиколотку в песке, двинулся к месту недавней торговли, брезгливо потрогал носком сапога обрывки пальмовых листьев, потянул носом воздух и быстро зашагал обратно.

— Ну что там? — спросил из лодки здоровенный детина.

— Вчера были, может, позавчера. Торговали тут с местными.

— Может, наведаемся в деревню да узнаем?

— А смысл? На выторгованные бусы посмотреть? Догонять надо.

— Отправляемся, значит. А ну, песьи дети, гребите обратно, — прикрикнул здоровяк на капитана и навигатора, обливающихся потом скорее от страха, чем от усталости, которых они засадили за весла, и пригрозил им огромным кулаком.

Покорные судьбе доны со вздохом напрягли спины.

Ромка толкнул дверь и выбрался на палубу. Мирослава видно не было. Матросы занимались своими обычными делами. Офицеры корабля, кроме вахтенного, оба священника и, о чудо, сам Кортес сидели за столом, поставленным на корме, и внимательно слушали рассказ де Агильяра, изредка прерывая его вопросами и замечаниями.

— По расчетам навигатора, мы скоро достигнем земли, которую Хуан де Грихальва назвал Юкатан. В южной ее части живут народы, говорящие на диалектах майя, которые я неплохо понимаю. Эти племена достаточно многочисленные, но разрозненные и мирные. А вот далее, на северо-западе, за горами, простирается могущественная империя, подданные которой зовут себя мешиками. Это очень сильное и развитое государство. Под рукой владыки Мотекусомы Второго находится более двух десятков народов. Рука эта тверда неимоверно. За любую провинность, леность или непонимание человека передают жрецам, которые приносят несчастного в жертву многочисленным богам. Вырывание сердца, отрезание рук и ног у них обычное дело. Страх объединяет народы даже крепче, чем мудрость и справедливость нашего христианнейшего короля, да хранит господь его душу. Мешики построили огромные города, величественные храмы, изобрели своеобразную письменность, замостили дороги, организовали регулярную армию и почтовую службу. Вот только не додумались до колеса и пороха.

— Мы тоже не додумались до пороха, — задумчиво проговорил де Эскаланте, сидящий рядом с Ромкой. — Сие полезное изобретение мы переняли у китайцев вместе с арбалетами, книгопечатаньем и производством бумаги.

— Но о стране мешиков и их столице Мешико известно очень мало. Наши конкистадоры туда не добирались, ограничиваясь набега… исследованиями побережья, — поправился де Агильяр. — Поэтому все, что нам известно, мы знаем по рассказам племен, переживших нападения императорских отрядов, которые рыщут по окрестным землям в поисках новых рабов для строительства своих капищ и для принесения человеческих жертв.

— У страха глаза велики, — заметил де Эскаланте достаточно громко, и все с удивлением посмотрели на старого солдата, от которого трудно было ожидать таких афоризмов.

Ромка наклонился к уху офицера:

— Почему монах думает, что мы не такие, как другие, и не идем грабить побережье?

Де Эскаланте призадумался:

— Наверное, потому, что у нас не пара-тройка каравелл, а армада. Такую не соберешь на деньги какого-нибудь авантюриста. Тут нужно благоволение губернатора и благословение короля. А Кортес, если захочет, умеет быть чертовски красноречив и убедителен.

— А скажите, дон Херонимо, не слышали вы что-нибудь о других испанцах, живущих среди индейцев? — спросил Ромка Агильяра.

— Кроме Гонсало? Нет, пожалуй, не слышал. Пару лет назад ходили слухи, что при дворе Мотекусомы появился посланец Кетцалькоатля, высокий, белолицый, с окладистой бородой. У индейцев бороды, вы знаете, не растут. Я хотел посетить столицу мешиков и удостовериться в этом, но, пока собирался, слухи затихли сами собой. Да и дела задержали.

— В гареме, — не сдержался Альварадо, знакомый с этой историей, и монах метнул в него испепеляющий взгляд.

Затеплившаяся было надежда угасла, не успев толком разгореться.

Заметив Ромкино настроение, Эскаланте потрепал юношу по плечу:

— Что вас так расстроило, дон Рамон?

Ромка ничего не ответил, только вздохнул и с удивлением понял, почему его так тянет к старому офицеру. Своими уверенными манерами, спокойным голосом и постоянной готовностью обнажить клинок он очень напоминал отца.

— Я предлагаю сначала двинуться во владения племени табасков, — говорил Агильяр. — Это мирный и дружелюбный народ. Я слышал, они очень тепло приняли де Грихальву, надеюсь, так же поступят с нами.

— Да, мне он тоже об этом рассказывал. На его картах помечена река Табаско, в устье которой можно встать на якорь, но дальше каравеллам не пройти. Мелко.

— И что мы будем делать? — спросил один из офицеров.

— Пересядем на лодки, поднимемся вверх по течению до столицы, обменяемся подарками, а там посмотрим.

— И скоро ли мы придем к устью?

— Думаю, к вечеру. — Кортес посмотрел на тень, отбрасываемую мачтой, и в его голосе зазвенел командирский металл: — Поэтому приказываю всем разойтись по местам и заняться чисткой обмундирования и оружия. Перед двором короля, пусть и варварского, нужно предстать во всем великолепии, подобающем подданным испанской короны.

Офицеры поднялись и направились в свои каюты. Капеллан подхватил под руку де Агильяра и повлек в тень паруса, видимо для очередной теологической беседы.

Ромка остался в одиночестве. Никакого обмундирования у него не было. Только кафтан с чужого плеча, узковатые панталоны да великоватые ботфорты со сбитыми каблуками. Из вещей, с которыми он выехал из Москвы три месяца назад, остались только перевязь и шпага, которая и так была в идеальном состоянии. Послание для отца пропало то ли еще в Трансильвании, то ли при взрыве каравеллы. Ромка думал, что оно, скорее всего, было зашито в камзол. Сам отец несколько лет назад исчез где-то на континенте среди диких зверей и не менее диких аборигенов. Возможно, он в плену, тогда Ромка приложит все силы, чтоб его вызволить, спасти. Он живота не пощадит. Но если отец, как Гонсало Герреро, женился, завел детей, живет припеваючи и думать забыл про свою семью, отправленную когда-то в далекую снежную Московию? Да признает ли он своего сына? Захочет ли признать? Поверит ли? А даже если поверит, что ему сказать? Папа, тут тебе послание передавали, но я его не довез. Поехали домой. И куда домой? В Испанию? На Русь?

— Ну вот, придем скоро, — раздалось вдруг над ухом.

Ромка вздрогнул.

— Дядька Мирослав, с чего вы взяли-то?

— За борт глянь, — ответил воин. — Видишь клубы песка? Их река выносит. И акул нет, потому как вода пресная.

Ромка поразился тому, как все становится просто, когда кто-нибудь объяснит.

Впередсмотрящий свесился из своего гнезда и как-то буднично сообщил о появлении на горизонте земли. Навигатор вышел из каюты, встал рядом с рулевым и развернул карту отмелей, которую де Грихальва нарисовал для Кортеса.

Мирослав вгляделся в желтоватый лист плотной бумаги:

— Однако мастер рисовал, хоть и пьян был как сапожник.

— С чего вы так думаете? Берега-то толком не видать на карте, только устье обозначено вроде да пригорок.

— Да, но пропорция схвачена верно. Вот смотри, — он выставил вперед руку, — тут от вершины до подножия вершок[16], и ширина устья вершок. А на бумаге тут полвершка и тут. — Он приложил фалангу пальца к рисунку.

— Пропорция?

— Эх, чему только тебя князь Андрей учил, — покачал головой Мирослав.

— Да ладно, дядько Мирослав, такому учил, чего вы и знать не знаете, — запальчиво ответил Ромка.

— Разумный человек говорит только о том, в чем уверен, — спокойно ответил Мирослав.

— А я и уверен!!!

Воин пожал плечами, отвернулся и пошел на корму. Юный граф заскрипел зубами, кулаки его сжались и… Разжались. Пнув ногой ни в чем не повинный тюк, он пошел на нос смотреть на такую близкую уже землю.

Скоро нос корабля вспорол полосу желтоватой мути и стал продвигаться вперед, борясь с боковым ветром и встречным течением. Матросы как обезьяны скакали по вантам, тянули канаты, разворачивали и сворачивали паруса. Навигатор, хрипя и надсаживаясь, выкрикивал команды, пересыпая их святотатственной руганью. Рулевой с кряхтением налегал на колесо. Рангоут опасно скрипел, мачты раскачивались, грозя скинуть матросов в воду. Армада медленно ползла следом за флагманом, в точности повторяя его маневры. Напряжение росло. Желваки играли на скулах солдат, столпившихся на палубе. Индейцы тянули шеи из-за высоких гребней солдатских бургонетов и марионов[17], опасливо вглядываясь в туманную полоску земли. Альварадо зачем-то выхватил меч, поставил ногу на носовое ограждение и размахивал им, словно призывал всех в атаку.

Волны, слабые в открытом море, на мелководье били в днище как таран. Протяжно ныли гвозди, вылезающие из обшивки. Ромка, сам того не замечая, вцепился зубами в рукав. Кто-то рядом тихонько причитал, кто-то горячо шептал молитву сразу всем богам.

И вдруг все закончилось. Проскочив бурное, кипящее водоворотами место встречи соленой и пресной воды, корабль вошел в ленивые воды мутной реки. Матрос с длинной палкой в руках бросился промерять глубину. Загремели якоря. Раздались радостные крики. Вверх полетели шлемы и платки.

Эскадра прибыла на континент.

Глава восьмая

Адмирал появился из кормовой надстройки в полном боевом обмундировании, прошел на нос и оглядел берег в короткую подзорную трубу. Подозвав Эскаланте, он наклонился, звякнув полями своего мариона о его шлем, и зашептал что-то на ухо. Тот кивнул, дал знак нескольким вахтенным следовать за собой и повел их к крюйт-камере.

Кортес обернулся к столпившимся на палубе солдатам, матросам и рабам, легко вспрыгнул на услужливо подставленный кем-то бочонок, утвердился на нем литой статуей, отер рукавом пот со лба, выдержал театральную паузу и заговорил:

— Соратники, братья во Христе, подданные его величества мудрейшего короля Карла! Мы стоим на пороге страны, которая гораздо богаче и обширнее всех земель, известных европейцам. Великолепная награда ожидает каждого, кто проявит бесстрашие в бою. Будьте верны, и я сделаю вас обладателями сокровищ, какие и во сне не грезились испанцам! — Он посмотрел на священников, державшихся особняком. — Долг христианина — привести язычников к истинной вере. Так давайте же встанем на этот путь и пойдем по нему до конца!

— Пойдем, пойдем! — рявкнула в ответ сотня луженых глоток.

— Тогда по лодкам! — Кортес взмахнул рукой.

Солдаты, поправляя застежки ремешков, позвякивая мечами, двинулись к бортам. Около трапов их ждали Эскаланте и Альварадо с несколькими матросами, доверху нагруженными оружием. Каждому проходящему они выдавали аркебузы с бандольерами на двенадцать зарядов либо арбалеты и колчаны с толстыми болтами. Несколько человек взяли длинные копья с листообразными наконечниками. Кто-то сбросил в шлюпку связку белых фитилей, пропитанных скипидаром. Защелкали кресала, разводя огонь в специальных горшках.

— Мы встретимся с индейцами, — возвышаясь над солдатами, исчезающими за бортом, напутствовал Кортес. — И мы будем к ним добры. Мы обменяем у них золото на бусы и зеркала, как делали те, кто приходил до нас. А потом мы будем разубеждать их в заблуждениях. — Кортес кивнул священникам, все так же стоящим отдельной группкой и сжимающим в руках большие сумки, доверху наполненные карманными Библиями и миниатюрными распятиями.

К Библиям индейцы относились довольно прохладно, а вот распятия почему-то очень ценили и с удовольствием преклоняли перед ними колени.

— Дядька Мирослав, а зачем им самострелы-то, если всем аркебузы дать можно?

— Всем дорого выйдет. А видел, какие у индейцев доспехи? Вата стеганая. Их арбалетным болтом издали насквозь пробить можно. Да и пороху самострел не требует, и легче он, чем самопал. С аркебузой-то только кинжал и унесешь, ну шпажку короткую. Двенадцать зарядов отстрелял и хоть зубами врага грызи. А арбалет легкий, с ним меч не в тягость. Болты можно подбирать и снова стрелять.

— А тетива в такой сырости не растреплется?

— Может растрепаться, сгнить может, но где ты совершенное оружие видел?

— Тоже верно. Ну что, пойдем в лодку?

— Не пойдем.

— Как так? — оторопел Ромка.

— А так, — спокойно ответил Мирослав. — Кто знает, как их индейцы встретят, хлебом-солью или стрелой промеж глаз.

— Но Грихальва писал, что они…

— Помню, — оборвал его Мирослав. — Но мы не пойдем.

Ромка взглянул в спокойные льдистые глаза воина и понял, что перечить бесполезно. Ему оставалось только смотреть, как отходят от кораблей лодки, наполненные беспокойными солдатами.

Выше по течению река делала небольшой поворот, и вскоре корма последней лодки скрылась за ним. Ромка зыркнул на мнимого слугу и отправился на корму полировать задом уже осточертевший табурет. Не успел он толком присесть и плеснуть себе теплой воды из кувшина, который никто не додумался убрать с солнцепека, как на носу раздались крики. Он вскочил и со всех ног бросился обратно.

Едва успев затормозить около бушприта, он с удивлением уставился на реку. Юноша не верил своим глазам. Лодки возвращались. Одна за другой появлялись они из-за поворота и, обходя толстые мангровые стволы, двигались к кораблям. Солдаты с мрачными лицами нервно озирались по сторонам, поводя заряженными арбалетами. Гребцы налегали на весла.

Наконец нос одной лодки ткнулся в крутой бок каравеллы. Эскаланте первым взобрался по веревочному трапу.

Опустив плечи и пряча глаза, он подошел к мрачно взирающему на него Кортесу и тусклым голосом доложил:

— Пристать к берегу нет никакой возможности. За каждым кустом по индейцу, все в боевой раскраске, в доспехах. Вооружены. При попытке пристать к берегу машут копьями, кричат, грозят убить.

С каждым словом Кортес мрачнел.

— Можно? — робко вставил слово де Агильяр. — Кажется, я знаю, в чем причина такого отношения.

Кортес обернулся к нему и кивнул, поощряя.

— Я не очень понимаю местный диалект, но они кричали: «Если высадитесь, всех перебьем!»

— Это ясно и без слов, — заметил де Эскаланте.

Кортес сделал успокаивающий жест и кивком велел де Агильяру продолжать.

— Один из вождей кричал, что остальные племена глубоко возмущены дружелюбным приемом, который был оказан в этих местах Грихальве. Жители Табаско заслужили репутацию изменников и корыстолюбцев. Перед богами и людьми они поклялись искупить свой позор. Если белолицые появятся снова, то они готовы встретить их так, как надлежит встречать завоевателей.

— Вот, значит, как! — проговорил Кортес сквозь стиснутые зубы. — Ну ладно! Альварадо! — Кортес достал из-за раструба перчатки карту Грихальвы. — Вот тут обозначена дорога за тем холмом. — Он указал пальцем на берег. — Спустите с кораблей десяток лошадей и всадников и отправляйтесь вот сюда. — Он ткнул пальцем в какую-то точку, чуть не прорвав пергамент. — Когда услышите выстрелы с реки, идите на звук в боевом порядке, только заходите по берегу от устья, чтоб под свой огонь не попасть. Задача ясна?

— Так точно!

— Тогда действуйте. У вас есть полчаса.

Молодой офицер щелкнул пальцами по полям шлема и бросился к борту, на ходу раздавая приказы.

— Дон Рамон! — Кортес обернулся к Ромке. — Пойдете со мной вторым офицером. А вы останетесь. — Он ткнул пальцем в блестящий нагрудник Эскаланте, тоже повернувшегося было к лодкам. — Трусы мне не нужны.

На выдубленных солнцем и ветром щеках старого вояки проступили красные пятна, рука потянулась к рукояти меча, но он сдержался, снял с седеющей головы каскетку и поплелся к кормовой надстройке. Команда проводила его взглядом, в котором в равных долях смешались жалость и презрение.

— А мы помолимся. Падре, прочтите подобающую случаю молитву, — обратился адмирал к Бартоломео де Ольмедо.

Священник важно кивнул, достал из складок сутаны требник, задумчиво полистал засаленные страницы, распрямил плечи, выпятил живот и склонил голову. Все стоящие на палубе, даже рабы-язычники, стянули головные уборы, опустились на колени и замерли, устремив взгляды внутрь своего сердца, отыскивая там огонек силы и доблести. Над волнами, над золотыми песками, над лесом полетел латинский распев.

Ромка тоже снял с головы легкий кожаный шлем, найденный для него в оружейных запасах, пристроил его на сгибе руки и сделал благочестивое лицо. Ему не было близко католичество. Православным он себя тоже не считал, но твердо помнил урок князя Андрея — если не хочешь нажить смертельного врага, уважай то, во что он верит.

Молитва кончилась. Солдаты с просветленными и решительными лицами расходились по лодкам, остающиеся хлопали их по плечам, пожимали руки и смотрели в глаза. Наконец все расселись и караван двинулся навстречу мутному течению реки.

Бартоломе де Ольмедо устроился на носу головной шлюпки, прямо перед Кортесом, с большим латунным крестом в тонких руках. За спиной адмирала сидел Агильяр в индейских латах поверх сутаны. Ромку отправили на нос второй шлюпки. Мирослав в небольшом нагруднике с кавалерийским палашом на боку пристроился ближе к корме. Солдаты одобрительно кивали. Осанка и манера держаться выдавали в нем воинскую косточку, а в бою такие люди лишними не бывают.

Караван растянулся. Первая лодка уже скрылась за поворотом, а вторая еще несколько десятков саженей не дошла до непролазных мангровых зарослей на излучине. Ромка приказал подналечь, и лодка птицей вылетела за поворот.

Солдаты замерли, разинув рты. Гребцы, почуяв неладное, опустили весла и обернулись. Ромка привстал с выпученными от удивления глазами. Мирослав остался каменно спокоен, только рука его крепче сжала эфес палаша.

Реку перегораживала сплошная цепь пирог, частью сделанных из обмазанного глиной тростника, частью из шкур, натянутых на легкие каркасы. Узкие суденышки до отказа были забиты воинами в причудливых головных уборах из перьев, стеганых панцирях, с мотками бус на тонких шеях и пудами охряной краски на лицах. На полуденном солнце поблескивали наконечники из вулканического стекла и дубинки, отполированные о чужие головы, некоторые сжимали в руках круглые легкие щиты.

Из-за поворота выплыла еще одна шлюпка с испанцами и стала забирать левее, обходя образовавшийся затор. За ней подтягивались остальные. Опытные рулевые ставили лодки борт в борт. Скоро на реке образовалась широкая полоса воды, разделявшая шлюпки испанцев, вставшие в линию, и беспорядочное столпотворение пирог.

Индейцы молчали. Испанцы, ошарашенные видом их армии, тоже не издавали ни звука. Над рекой повисла давящая тишина, в которой явственно чувствовалось напряжение предстоящей битвы.

Ромка оглянулся на Кортеса. Его лицо было бесстрастно, как у статуи бога, привезенного князю Андрею из-за великой стены, и только глаза быстро и внимательно скользили по окрестностям, измеряя расстояния, прикидывая углы атаки и пути отхода. Адмирал готовился к битве.

Медленно, словно на охоте, Эрнан Кортес взял из рук сидящего рядом стрелка взведенный арбалет, приложил к плечу, неторопливо прицелился и нажал на спуск. Свистнула в воздухе толстая короткая стрела. Индеец, чей плюмаж возвышался над остальными на добрый локоть, схватился за грудь и, не сгибаясь, повалился в воду.

Над рекой разнесся дикий крик. Повинуясь ему, все туземные лодки одновременно сорвались с места. Сталкиваясь бортами и наскакивая друг на друга, они неслись на испанцев сплошной стеной, ощетинившейся наконечниками копий.

Навстречу им раздался громовой залп аркебуз. Крупная картечь вырвала из строя несколько десятков индейцев, разметав в стороны тела и перья. В воздух взлетели ошметки пирог, разносимых в лоскуты.

Но индейцы не испугались, не остановились, не повернули. Лента реки стремительно убегала под острые носы их лодок.

Второй залп дали арбалетчики. Он произвел в первых рядах противника не менее страшные опустошения. Каждый болт насаживал на себя по несколько человек.

Индейцы были уже совсем близко.

Залп аркебуз! Почти в упор. Перед конкистадорами расцвели огромные кроваво-красные цветы. Лицо Ромки забрызгало теплым. Он сжал челюсти и выставил шпагу.

Лодки столкнулись. Затрещали прогибающиеся доски, захлопала рвущаяся кожа, захрустел ломающийся тростник. Индейцы вопящими демонами посыпались на испанцев. Бросив аркебузы и арбалеты на дно лодок, те вскинули длинные мечи и короткие копья. Серпами заблестели лезвия алебард. Отточенная сталь пошла гулять по телам, едва защищенным примитивными доспехами.

На голову вскочившего перед Ромкой конкистадора опустилась тяжелая дубинка с острыми осколками обсидиана, вставленными в древесину. Шлем выдержал, но испанец покачнулся и начал крениться назад. Дубинка взлетела снова. Ромка коротко кольнул индейца и почувствовал сопротивление клинка, входящего в живое человеческое тело. Дубинка скользнула по плечу солдата и исчезла. Юноша крутанул кистью, как учили, и дернул клинок на себя. Тот вышел с неприятным чавкающим звуком. Кавалерийский палаш легко срубил наконечник копья, чуть не угодившего парню в лицо. Темная тень Мирослава мелькнула за плечом. Палаш засвистел над ухом, выписывая в воздухе замысловатые восьмерки, знаки бесконечности смерти и вечного разрушения.

На Ромку навалился огромный индеец. Перекошенное лицо под слоем боевой раскраски, шрамы на лбу и щеках, глаза, горящие дикой злобой. Юноша рубанул наотмашь. Эфес провернулся во вспотевшей ладони, поэтому удар получился плашмя, но оказался достаточно сильным. Угли глаз потухли, и туземный воин, колыхнувшись осенним листом, мягко завалился назад, в пенящуюся красным воду.

Несколько щитов сомкнулись над головой юного графа, принимая на себя наконечники десятка копий. Рявкнула аркебуза, опалив ухо горячим, зазвенели тетивы, отсылая смерть в сторону туземцев, барахтающихся в воде. На реке не осталось ни одной целой пироги. От берега до берега по воде плыли доски, обрывки кожи, перья, тряпки. Ручейки бурой крови мешались с желтоватой мутью. Среди мусора виднелись черные головы индейцев с обрывками перьев и потеками краски. Теперь их можно было перебить по одному. Победа?!

Дно шлюпки пришло в движение, закачалось под ногами и взлетело вверх. Туземные воины поднырнули под днище. Не устояв на ногах, Ромка головой вниз ухнул в воду. Ноздри забили частички ила, в легкие полилась теплая густая жижа. Ослепленный и оглушенный, он заметался в непроглядной мути, пытаясь понять, где дно, где поверхность.

Чей-то тяжелый сапог наступил ему на спину. Ромка с трудом вывернулся из-под подошвы. Кашляя и отфыркиваясь, поднимая вокруг себя фонтаны брызг, он вылетел из-под воды почти по пояс. Ботфорты утонули в мягком податливом дне, волна плеснулась в нагрудник, но выше не пошла. Река в этом месте оказалась глубиной всего-то пару локтей.

Легконогие индейцы атаковали. Дико крича, размахивая копьями, они бросались на сомкнувших ряды испанцев, пытаясь оттеснить их от берега на глубину. Те, обученные действовать в строю, собрались в подобие двойной подковы, отбивались скупо и умело. Один удар — одна жизнь. Накатывающиеся волны туземцев разбивались о строй конкистадоров. Стрелки собрались за «подковой». Они стояли по шею в воде, подняв над головами арбалеты, аркебузы и бандольеры с зарядами. Несмотря на выучку и вооружение, испанцам приходилось нелегко. Многие были ранены. В большинстве своем это были царапины, но в таком количестве они могли обескровить бойца за десять минут.

Понимал это и Кортес, отчаянно рубившийся в самом центре строя. Рядом с ним Ромка заметил мускулистую фигуру Мирослава, методично орудующего палашом.

Оскальзываясь и с трудом выдирая ботфорты из донной грязи, он бросился туда, протиснулся меж двух здоровяков из второго ряда, с бешеной скоростью орудующих длинными копьями, и пристроился рядом с Мирославом. Справа от него оказался немолодой солдат, с головы которого индейская дубинка сбила шлем. Кровь заливала его лицо, но привычный к битвам ветеран не обращал на нее никакого внимания, лишь иногда встряхивая коротко стриженной головой. Во все стороны летели горячие капли.

Испанец шагнул в сторону, освобождая место новому бойцу. Ромка заступил вперед, и сразу же несколько копий ударили в его кирасу. Один из обсидиановых наконечников с треском раскололся, и злые осколки впились в подбородок. Юношу отбросило назад. Кто-то из второго ряда поддержал его и толкнул обратно.

Он выпрямился и оказался лицом к лицу с индейцем, обеими руками заносящим дубину над его головой. Инстинкты, привитые учителями в русском лагере, сработали сами. Заблокировав левой рукой запястья туземца, правой он из-под воды ударил в незащищенный бок. Враг увернулся. Острие шпаги скользнуло по гладкой коже, слегка ее оцарапав. Дубинка вывернулась из рук врага и отлетела в сторону. Ромка нацелился ударить снова, но кто-то навалился на клинок, придавив его к телу индейца. Тот ухватился за запястье крепкими пальцами, и они затоптались в вязком иле, дергаясь и давя друг на друга, чтобы освободиться или погрузить голову врага под воду.

Индеец был старше и сильнее. Он наваливался сверху. Неокрепшие Ромкины мышцы стали поддаваться, позвоночник гнулся, как ствол молодого деревца. К лицу юноши приблизился перекошенный рот с парой куриных косточек в нижней губе.

Рот прихлопнула рука в потертой перчатке, дернула в сторону, с мясом вырывая украшения, опрокинула туземца назад. Ромка с трудом распрямился и поднял шпагу на уровень груди.

— Расстояние держи, — раздался над ухом голос Мирослава.

На Ромку тут же налетел еще один туземец. Понимая, что вздернуть шпагу уже не успеет, парень сорвал с головы шлем и острым гребнем дважды ударил нападающего между глаз. Рассеченная окровавленная голова скрылась под водой, но на парня наскочили еще несколько индейских воинов. Копье одного из них царапнуло по нагруднику. Дубинка опустилась на плечо, соскользнула и выбила из воды фонтан брызг. Боли не было, но левая рука повисла плетью. Ромка отмахнулся шпагой, сделал выпад, почувствовал, что достал, и отвалился назад, принимая на опасно гнущееся лезвие еще один удар. Вода плеснулась у подбородка, что-то зацепило и обожгло ногу. Еще одна царапина?!

Черт, еще пяток таких, и он изойдет кровью. Юноша снова бросился в первый ряд. «Продержаться бы! — думал он, почти вслепую, на удачу, орудуя шпагой. — Близко бы не подпустить! — С каждым взмахом рука, облепленная рукавом промокшей куртки, становилась все тяжелее. — Эдак они нас на измор возьмут».

Об этом подумал и Кортес. Наверное, он отдал какой-то приказ — Ромка не разобрал, ему пришлось нырнуть, чтоб избежать удара в не прикрытую шлемом голову, но подкова стала постепенно вытягиваться в клин, на манер построения конников тевтонского ордена. Этот клин медленно двинулся к берегу, раздвигая орущую и размахивающую копьями толпу туземцев.

Вынырнув, он оказался между двумя высокими меченосцами, поднимающими и опускающими длинные клинки с расчетливостью и силой опытных молотобойцев. Теперь можно немного отдохнуть, все равно ближайший враг при таком прикрытии только случайно мог оказаться на дистанции, доступной его шпажке.

Сначала острие клина венчала сухощавая фигура Кортеса, но после нескольких особо сильных ударов по кирасе и мариону он сместился чуть назад, а вперед выдвинулся Мирослав.

Дело пошло быстрее. Русский воин бил с такой скоростью, что лезвие его палаша то выписывало сияющие лунные круги, то виделось темным полумесяцем. Оно легко срубало наконечники, руки, ноги и головы, оказавшиеся в его досягаемости. Скоро перед русичем образовался полукруг, в который никто не решался сунуться. Отступая от разящей стали, индейцы оскальзывались, падали, давили и топили соратников.

Испанцы один за другим выбирались на берег. Стрелки, стоя по колено в воде, ожесточенно заталкивали пыжи и пули в жерла аркебуз. Арбалетчики судорожно меняли подмокшие тетивы.

— Абахо!!![18] — пронеслось над строем.

Меченосцы и копейщики опустились на колено и пригнули головы. Ромка в последний момент успел последовать их примеру.

Грянуло! Окрестности заволокло кислым пороховым дымом. Свинцовые кругляки впились в обнаженные или едва прикрытые стегаными панцирями тела.

— Аделанте!!![19]

В едином порыве конкистадоры поднялись на ноги и сделали шаг вперед, выравнивая линию иссеченных кирас.

— Абахо!!! — Испанцы припали на колено.

Некоторые индейцы последовали их примеру, но многие не успели избежать картечи.

— Аделанте!!! — снова серия длинных игольчатых выпадов.

— Абахо!!!

Над Ромкиным ухом взвизгнуло несколько болтов — арбалетчикам удалось привести в порядок свои адские машины. Индейцы отпрянули.

— Аделанте!!! — смертным приговором понеслось им вслед.

Глухой рокот разнесся над берегом, заваленным мертвыми телами. Как топот коней всадников апокалипсиса, он надвигался со стороны океана, креп, рос, становился громче.

— Атрас!!![20]

Конкистадоры отступили, сомкнув ряды.

Проламываясь сквозь кусты, на берег один за другим вылетали всадники. Песок и брызги летели из-под копыт рослых коней. Блестели в лучах закатного солнца солеты[21] и легкие панцири. Склонялись остриями к земле лансы[22] с перьевыми султанами под наконечниками, поднимались, защищая левую часть груди, круглые щиты.

Не сбавляя хода, кавалеристы сгруппировались в таранную колону.

Даже для Ромки, не раз видевшего, как строится перед атакой кавалерия, зрелище было пугающим. У индейцев, никогда не видевших до этого коней, оно вызвало священный трепет и оцепенение. Полуголые люди замерли там, где их застало появление первого всадника, и во все глаза уставились на приближающуюся смерть.

Удар кавалерии был страшен. Всадники скользнули по фронту индейского воинства, десятками срезая тонкие стебельки языческих жизней. Те, кто не пал под ударами копий, были отброшены телами коней или смяты копытами.

Конники развернулись и строем пошли в новую атаку, целя на этот раз в задние ряды. Индейцы дрогнули. Медленно, потом все быстрее и быстрее они стали отходить к зарослям и вскоре побежали.

— Абахо!!! — пронеслось над строем.

Ромка рухнул на колено.

Совмещенный залп арбалетов и аркебуз в спину бегущим разметал левый край, в правый врезалась конница. Десятки туземцев, не успевших скрыться под густой сенью тропической растительности, остались лежать на песке в неестественных, изломанных позах. Еще один залп, еще одно движение пик, насаживающих и сбрасывающих бронзовые тела, и убивать стало больше некого.

Ромка попытался подняться, но не смог. Усталые ноги отказывались подчиняться его воле. Примерно так же чувствовали себя и другие конкистадоры, но не Кортес. Стремительно встав с колена, он подозвал к себе двух человек из тех, что крепче держались на ногах, что-то им сказал и махнул рукой в сторону пальм. Те заковыляли к зарослям. Остальные без сил повалились на землю, некоторые занялись своими ранами, некоторые, изнуренные боем, умудрились тут же заснуть.

К Ромке подошел Мирослав:

— Как ты?

— Ничего, — ответил тот и почувствовал, как ходит ходуном нижняя челюсть. — Пить только хочется.

— На. — Воин протянул ему выдолбленную тыкву, заткнутую деревянной пробкой. — Только не все. Когда еще вернемся.

Ромка выдернул пробку и приник к горлышку. В рот полилась горьковатая вода. Мнимый слуга быстро осмотрел его раны, ту, что на руке, стянул тряпицей прямо поверх мокрого рукава, на остальные не обратил внимания.

Солдаты, посланные к лесу, вернулись, ведя на веревке раненого туземца. Кортес подозвал к себе мокрого, трясущегося де Агильяра и учинил допрос. Несколько раз он повышал голос, ударил несчастного сапогом прямо по раненой ноге, несколько раз указал на всадников, потом достал кинжал и одним движением перерезал пленному горло. Агильяр ахнул, Ромка вздрогнул, остальные остались совершенно безучастны. Двое солдат, которые привели туземца, взяли тело за ноги и бросили поверх горы трупов, остывающих неподалеку.

— Офицеры к командиру, — разнеслось по пляжу.

Несколько человек неохотно поднялись с песка и на заплетающихся ногах двинулись к камню, на котором восседал адмирал.

— Тебя зовут, — толкнул Ромку в бок Мирослав.

— Меня? А, точно, — спохватился Ромка, и вскочил с песка. — Я же теперь капитан.

Воин улыбнулся ему вслед.

— Кабальерос! — обратился к собравшимся Кортес. — В часе пути отсюда есть город. Насколько мы поняли, это столица племени табасков. Город начали обносить высокой стеной, но не закончили. Прознав про нашу высадку, они спешно его укрепляют, заделывают бреши, перегораживают улицы завалами. Когда закончат, проникнуть за стены будет очень трудно, поэтому мы атакуем сейчас. — Он посмотрел на солнце, медленно скатывающееся к горизонту. — До темноты.

— То есть на доставку пушек времени нет? — спросил Альварадо.

Кортес грустно, но с достоинством покачал головой.

— Значит, пятнадцать минут на сборы, час на переход, пока развернемся… — прикинул капитан. — На штурм два часа всего? Хватит ли?

— Тут-то за пятнадцать минут управились, — ответил ему молодой офицер в помятом шлеме, обведя рукой берег, заваленный трупами.

«Пятнадцать минут, — удивился Ромка. — Всего?!» Ему-то казалось, что битва длилась несколько часов. Ну да, судя по солнцу, где-то так.

— Значит, и с городом разберемся, — начал Кортес. — План таков…

Высокий человек сидел на плетеном кресле под грот-мачтой, закинув ноги на прикрученный к палубе рундук. Проходящий мимо боцман в очередной раз удивился, как это ему удается все время держаться так, чтоб его плащ был наглухо запахнут, но долго думать не стал. Не боцманское это дело.

Прибежавший в кубрик юнга с выпученными глазами нес какую-то ахинею, и предстояло самому разобраться, в чем там дело.

Очередной мягкий удар сотряс корпус корабля, словно они на большой скорости наскочили на дельфина или крупную рыбу какую. Боцман прибавил ходу. Вскарабкавшись на бушприт, он понял, что юнга говорил правду и, более того, совсем не преувеличил ужаса происходящего.

Выносившая свои воды далеко в океан река несла из устья человеческие тела. Десятки. Сотни. Голые, с перекошенными лицами, в разорванных панцирях, в окружении кровавых разводов плыли они непрерывным потоком. Акулы наскакивали сбоку, оттуда, где вода оставалась соленой, и как собаки рвали добычу, утаскивая обратно огромные куски человечины.

«Господи, что же здесь произошло?!» — подумал боцман и перекрестился.

— Знатная была битва, — раздался у него над ухом голос огромного мускулистого человека с раскосыми глазами, путешествующего вместе с «плащом». — А ты вот что, — обратился он к боцману на ломаном испанском. — Беги к рулевому, скажи, пусть правее забирает. За мыс. Понял?

Боцман лишь кивнул в ответ. Кого другого он, может, и вытянул бы за такое обращение линьком пониже спины, но спорить с этим громилой, который умудрился насмерть перепугать капитана и навигатора, не было никакого желания.

Мускулистый подошел к плащу и присел рядом, прямо на палубу.

— Ну что, наконец-то дело? — проговорил он, сжимая и разжимая пудовые кулаки.

— Все б тебе кровь проливать, — поморщился худой.

— Ну не правда, — обиделся мускулистый, — я зазря никого не убиваю. Только за деньги, — осклабился он.

— Или за страх?

Громила недоуменно взглянул в льдистые глаза худого и ничего не ответил.

* * *

К столице они подошли к вечеру. Солнце уже почти касалось крон могучих деревьев. Вопреки ожиданиям многих, это действительно был город. По склону холма ровными рядами сбегали двух— и трехэтажные домики с плоскими кровлями. На самой вершине стоял большой храм в виде усеченной пирамиды. К достроенным, но еще обнесенным лесами воротам подходила дорога, мощенная камнем. А стены подкачали. Что делалось с другой стороны холма, видно не было, но восточная, обращенная к отряду часть укреплений зияла многочисленными прорехами, охраняемыми двумя-тремя воинами. Вокруг города тянулись полоски обработанной земли. Да, пленный воин перед смертью рассказал Кортесу все, что нужно было знать для победы.

Из леса доносились ругань, звуки ударов и скрип колес. Кубинские рабы, исходя потом и скрипя зубами, волокли через бурелом восемь больших и четыре малых фальконета, составлявших основу огневой мощи отряда. Несколько артиллеристов брели рядом с колонной, иногда подталкивая индейцев банниками в истекающие потом спины. Десяток человек хрипя волокли несколько носилок с порохом, каменными ядрами и пачками с картечью.

А вот и всадники. Десять человек на разгоряченных конях подъехали к воротам и остановились вне зоны досягаемости пращей и копий защитников. Да, несмотря на то что большинство конкистадоров были искателями приключений всех мастей и охотниками за сокровищами, дисциплина в армии была поставлена как надо.

В крепости зазвучали трубы, послышались крики и барабанный бой. Башни у ворот густо облепили черные головы, украшенные разноцветными перьями. Даже если у проломов остались охранники, их внимание было полностью занято кавалеристами.

Солдаты заставили рабов развернуть орудия, пропустили канаты через специальные ушки в лафетах, накинули на деревья, чтоб погасить отдачу, и принялись заряжать.

Капитан артиллеристов Меса подошел к Ромке:

— Думаю, стрелять будем вон туда, где до сих пор корзины ставят.

Рядом появился Мирослав, ободряюще улыбнулся, а потом нагнулся к уху и прошипел:

— Ты еще в обморок свались, маменькин сынок.

Ромка вздрогнул. Кровь отлила от сердца и бросилась в лицо, попутно прочистив сведенное горло. Вскинувшись как петух, он хотел было ответить, но Мирослав, не стирая с лица улыбки, спокойно глядел ему в глаза, и Ромка понял: тот просто хотел привести его в чувство. Получилось.

— Не растягиваться, в кучу не сбиваться. Друг друга прикрывать, — прокричал он, пустив петуха только под конец фразы. — За мной! — И, не оглядываясь, потрусил прямо через поля, ухватив за ножны бьющую по бедру шпагу и стараясь не поскользнуться в засеянных бороздах.

Краем глаза он видел, как из леса появляются вторая и третья колонны. Теперь дело за артиллеристами. Только не подведи, бог войны! Только не сними горячим круглым ядром головы своим солдатам!

До намеченного пролома оставалось полверсты. Не пора ли? Пушки молчали. Треть версты. Ромка почувствовал, что ноги помимо его воли замедляют ход. Сто пятьдесят саженей. Сто!

За спиной грохнуло, послышался густой нарастающий рев. Каменные шары врезались в баррикаду. К небу взметнулись комья земли и изломанные остовы корзин. Еще залп. Еще. Ядра перемалывали в щепу то, что уцелело после первых выстрелов. Проход был расчищен. Ромка выхватил шпагу и поперхнулся.

В горячке атаки он чуть не закричал традиционное русское «ура», но вовремя спохватился.

— Сантьяго! — издал он клич конкистадоров не очень громко и не очень уверенно.

— Сантьяго! — мощно подхватили за его спиной десятки глоток.

— Сантьяго! — уже в полный голос заорал Ромка, подбегая к проходу.

Снова послышался рев пушечных снарядов. «Да как же это! Да нас же сейчас здесь всех повалят!» — мелькнуло у него в голове, но на этот раз артиллеристы взяли гораздо выше. Ядра ударили по верхушке стены, снося глинобитные башенки с засевшими в них караульными. Огромные куски спрессованной глины улетели во двор, проход накрыло волной серой пыли.

— Ай да пушкарь, сукин сын! — послышался восхищенный голос Мирослава. — Теперь главное друг друга не проткнуть.

— Не рассыпаться! — оценил Ромка военную мысль своего мнимого слуги. — По теням не садить, бить наверняка.

Он услышал, как зазвякали друг о друга панцири теснее смыкающихся солдат. Стены сотряс еще один залп, в воздух взлетели новые клубы пыли. Едва видимый за ними Мирослав выдвинулся и заскользил вперед, петляя между обломков. Ромка, невольно залюбовавшись спорой походкой воина, повел отряд за ним. Несколько раз воин исчезал из виду, но почти сразу же появлялся снова. Врага не было, сработал отвлекающий маневр кавалерии.

Облако пыли начало редеть. Кашляя и чихая, конкистадоры выскочили на перекресток улиц, настолько широких, что на них вполне могли разъехаться две телеги. Ромка улыбнулся — на свету драться гораздо легче, чем в пыльной тьме, — махнул рукой, призывая отряд за собой, и первым двинулся вверх по улице. На военном совете они договорились, что все колонны встречаются на холме у храма.

— Может, артиллерию подождем? — спросил Мирослав.

— Зачем?

— А вдруг засада там? Чем в лоб брать, лучше издали ударить.

— Да какая засада-то? — отмахнулся от него Ромка. — И тут-то никого.

— Это меня и беспокоит, — проговорил в густую бороду Мирослав.

Отряд быстро продвигался вверх. Мечники до ломоты в пальцах сжимали длинные рукояти. Поблескивали головки болтов на ложах взведенных арбалетов. Аркебузиры поддували тлеющие фитили. Врага не было. Не было и жителей.

«А вот и враг!» — с некоторой даже радостью подумал Ромка, завидев поперек улицы баррикаду. На гребень молча поднялся один человек, второй, третий, и скоро уже весь верх баррикады пестрел боевой раскраской и перьями.

Испанцы остановились. Один из индейцев, судя по пышности одеяния, вождь или военачальник, поднял руку с копьем и резко опустил ее. Улицу заполнили дикие крики, в воздух взвились сотни копий. Полетели камни размером с кулак.

Конкистадоры подняли щиты, принимая на них лавину метательных снарядов. Стрелки ответили залпом, который смел с гребня несколько десятков туземных воинов, остальные юркнули вниз. Еще залп! Теперь стреляли только аркебузы. С близкой дистанции они разлохмачивали стволы и разрывали корзины не хуже фальконетов.

Еще залп! Еще! Конкистадоры, выставив вперед копья и мечи, приближались к завалу. Когда до нее оставалось шагов десять, индейцы не выдержали и бросились в атаку. С криками выскакивая на гребень, они бросались вниз, намереваясь смести захватчиков сплошным людским потоком, но налетали на новые залпы и острия длинных копий. Через минуту те, кто выжил, дрогнули и откатились обратно.

Испанцы двинулись вперед, перебрались через остатки завала и вытянулись в цепь поперек улицы. В центре стрелки, по бокам мечники.

Новый перекресток, за ним новый завал, выше и крепче предыдущего. Верхняя часть, как горохом, усыпана головами индейцев. Обе улицы завалены корзинами с землей, обрубками древесных стволов и обломками мебели. Жители выбрасывали из окон все, что было под рукой.

Что делать? Отходить — значит подставить спины под камни и копья противника. Обойти — никак нельзя, и неизвестно, сколько врагов за боковыми завалами.

Стоп! Что-то не так! Ромка смотрел на завал и чувствовал подвох. Давешняя баррикада стояла вровень со стенами домов, а нынешняя отнесена на двадцать саженей вверх по улице. Ловушка? Каменный мешок?

— Стой! — закричал он и поднял руку. — Стрелки, приготовиться!

Цепь остановилась на перекрестке, меченосцы припали на одно колено, сдвинулись и подняли щиты. Стрелки взяли оружие на изготовку.

Прошла минута. Поняв, что ловушка не удалась, воины, залегшие на крыше с камнями и заостренными чурками в руках, поднялись на ноги.

— Да их тут сотни! — раздался чей-то хриплый голос.

— И что? — оборвал его другой, тонкий и надтреснутый от горячки боя. — Бивали и больше!

Мысли в Ромкиной голове гонялись одна за другой и никак не могли соединиться в логическую цепь. Скомандовать «пли»? Первый залп сметет пару десятков индейцев, но перезарядить оружие стрелки не успеют, остальные накроют их как волной. Броситься вперед — увязнуть, сломать строй, пропасть по одному. А если туземцы догадаются обойти и ударить в тыл? Что делать? Ромка с ужасом понимал, что командир из него никакой.

Из-за левого уха парня послышался нарастающий вой. На высокой ноте он надрывал барабанные перепонки, но для конкистадоров звучал как музыка победы. Прежде чем до перекрестка долетел звук отдаленного пушечного залпа, заряды картечи роями злых ос пронеслись над головами, сметая с крыш всех, кто там находился. Крики, стоны, стук падающих тел и треск стен, вспарываемых свинцом, слились в симфонию боли и разрушения.

Несколько ядер второго залпа сбоку, по касательной ударили в верхний край баррикады. Как нож сквозь масло прошли они через землю и деревья, выбивая из них длинные султаны бурой взвеси, в которую превращали все на своем пути. Солдаты подняли щиты, прикрываясь от обломков. Третий залп! Визжащая картечь и захлебывающиеся крики умирающих. Снова ядра, вспарывающие остатки укреплений и расчищающие проход.

Ромка, завороженный этим зрелищем, наконец нашел в себе силы стряхнуть оцепенение и обернуться. Изнемогающие рабы на руках внесли орудия на крышу одного из домов, а опытным артиллеристам не составило большого труда расстрелять завал прямой наводкой.

Ромка помахал им, мол, все в порядке, и медленно повел свой отряд по улице. Конкистадоры шагали, нервно оглядываясь по сторонам и ежесекундно ожидая нападения. Но его все не было, казалось, индейцы просто убежали. Далеко ли? Следующий перекресток. Завалов нет, врагов тоже. Следующий перекресток. Опять никого. В городе начались пожары. Откуда-то справа ветер принес жирный темный дым, который не рассеивался, а стелился по земле, как туша большого черного змея. А что там за пеленой? Пустота оставленных улиц? Притаившийся враг? В любом случае надо двигаться вперед, вверх, к пирамиде.

Сзади слышался лязг пушек, тащимых по мощеным мостовым, кашель и ругань канониров.

— Всем стоять! — скомандовал Ромка. — Ждем артиллерию. Прижиматься к стенам, вверх смотреть внимательно!

По военным книгам он знал, что, когда ворвался в город, останавливаться нельзя. Надо двигаться, несмотря ни на что, иначе враг подтянет силы и ударит во фланг или тыл. Но оставить канониров — значит отдать их на растерзание врагу.

Солдаты знали эту воинскую премудрость, но в их глазах читалось одобрение. Своих бросать — последнее дело.

Пушки? Слава богу!

— Вы и вы! — приказал он. — Помочь тянуть!

Солдаты вздернули подбородки с аккуратно подстриженными бородками. От стены отделился Мирослав. Подскочив к одной из лямок, он вцепился в нее и, упираясь ногами в мостовую, почти согнувшись пополам, налег так, что за ним поехал не только лафет, но и рабы-кубинцы. Солдаты выбрали себе по веревке и тоже впряглись. К ним присоединились и пушкари, отдав свои ведра, багры и банники двум самым хлипким из своей братии. Теперь орудия могли двигаться с той же скоростью, что и пехота.

Наверху показалась невысокая храмовая стена. Теперь медленно. Совсем медленно. Не горячиться. Не нарваться в самом конце такого тяжелого рейда. Стена все ближе. А что за ней? Скорее всего, там окопались те, кто бежал под натиском испанских колонн. Значит, еще один приступ? Последний на сегодня?

Ромка посмотрел на своих солдат, на их красные потные лица, ввалившиеся щеки, на лбы, прорезанные глубокими морщинами. Сдвинутые на затылок шлемы и запыленные кирасы, украшенные вмятинами от попаданий копий и камней. Некоторые прихрамывают, многие придерживают отбитые камнями руки, у большинства по одежде расплылись бурые пятна крови. Но люди держатся отлично, хотя большинству из них пришлось повоевать еще на берегу.

До стены осталось совсем немного. Криков не слышно, копья и камни не летят. Затаились? Выжидают? Чего? Они дикари, но не дураки, силу артиллерии изведали на собственных шкурах и наверняка могут сообразить, что конкистадоры не задумываясь применят ее вновь, а стены из известняка не намного крепче, чем глинобитные. Послать разведку или сразу открыть огонь? Слишком уж тихо.

Слева по улице поднимался еще один отряд. Ромка с удивлением наблюдал, как грязные, прокопченные лица солдат расцветают улыбками по мере того, как они подходят к стене храма. Что же они там увидели? «Ворота с их стороны, наверное, там уже свои! — осенило юношу. — Значит, последний рубеж взят! Третьей колонной? А какая разница, главное, что больше не придется убивать и подставлять голову под индейские камни и дубинки».

От радости Ромка сорвал с головы шлем и замахал им. Солдаты, тут же смекнув, что к чему, дружно грянули: «Виктория!», потом не так стройно: «Триумфо!» — и бросились к воротам.

Ромка ворвался во двор в числе первых. Под раскидистым деревом неизвестной ему породы горел небольшой костерок. Вокруг него сидели кавалеристы, кони мирно паслись рядом, обирая мягкими губами редкую, порядком потоптанную траву. Рядом, но чуть в стороне, как бы показывая свой особый статус, примостились капеллан эскадры и королевский нотариус, неизвестно для какой цели взятый с собой в эту опасную экспедицию.

На почетном возвышении восседал сам Кортес с гордым и счастливым видом. Судя по его помятому панцирю и запекшейся крови на рассеченной брови, в ворота этого храма он въехал не во главе парадной кавалькады.

Увидев ободранных и окровавленных бойцов, адмирал величественно поднялся и подошел к ним:

— Друзья мои, мы совершили великое дело, захватили туземный город и завтра на рассвете закрепим право нашего короля на эти земли. После мы обследуем храм и поделим все ценное, что там найдем, выделив пятину великому королю Карлосу. Сейчас те, кому нужно, могут отправиться к лекарю. Кто здоров или в состоянии перевязать свои раны сам, может отдыхать. Кабальерос, подойдите ко мне.

Всадники поднялись со своих мест и отошли подальше, к лошадям. Альварадо, Ромка и капитан, командовавший второй колонной, собрались в тесный кружок.

— Обстановка не простая, — начал Кортес. — Индейцы ушли из города. Их отход более всего напоминал организованное отступление, значит, они могут в любой момент вернуться. Почти стемнело, считается, что ночью они не воюют, но как знать? Разбейте своих людей на пары и поставьте в караул самых крепких, через два часа смена. Первой сменой командует дон Педро, потом Пуэрто Карреро, потом де Вилья. Остальным спать. Если кого ночью увижу около, а тем более внутри храма, повешу своими руками. Это всех касается, — повысил голос адмирал, хотя каждое его слово и без того гулко отдавалось в небольшом храмовом дворе. — Если придут какие заблудшие овцы… — продолжал Кортес. — А вот, кстати, и они.

Ромка слышал, как во двор тяжелой поступью входят заплутавшие в городских улицах конкистадоры третьей колоны, но уже не видел этого. Его глаза сомкнул глухой сон. Мирослав тенью пристроился рядом, подложив под голову кулак, в котором спрятался небольшой нож.

Глава девятая

— Сеньор Вилья! Сеньор Вилья, вставайте!

Ромка с трудом разлепил глаза и зевнул до хруста в челюстях.

— Что, в караул пора? — спросил он у молодого воина, мертвой хваткой вцепившегося в его плечо. — Да не тряси так!

Солдат отпустил рукав куртки с ватным подбоем и вытянулся в струнку, вращая глазами и дергая большим кадыком, на котором кустиками пробивалась первая борода.

— Да что случилось-то?

— Туземцы! Армия! Огромная! На подходе! — пуча глаза, проорал он.

Сон мгновенно слетел с юного графа. Он резво вскочил на ноги и чуть не упал. Тело болело, как у вьючной лошади после многих верст, пройденных без остановки. И немудрено. Солнце только начало золотить верхушку усеченной пирамиды, значит, он проспал всего часа четыре. При нормальном раскладе сейчас была бы его очередь заступать в дозор. Не довелось.

Ромка заметил, что Кортес стоит рядом с Пуэрто-Карреро и Месой и что-то рассматривает в оптическую трубу. От коновязи через двор спешил к ним явно не выспавшийся Альварадо. Ромка помчался к капитанам, ибо дело намечалось серьезное. Вслед за доном Педро, пахнущим со сна прокисшим молоком, он взобрался по приставной лесенке на небольшую площадку и попытался вникнуть в разговор.

— …перегородить с той стороны, и можно будет обстреливать все поле, — говорил артиллерист.

— Тогда конница во фланг не зайдет. Вы так своих перестреляете.

— А если ждать на прямой наводке, то мы не успеем всех пострелять. Они до нас доберутся.

— Да они побегут при первых залпах, — увещевал Кортес. — А мы поставим усиленное прикрытие. И всех стрелков — на стены.

— А если не побегут? — горячился Меса. — Если не успеем всех?..

Ромка взглянул на просторы, раскинувшиеся за недостроенными городскими стенами, и похолодел. Там плескалось человеческое море — армия табасков, пришедшая с рассветом. Она двигалась, бурлила, жила. В неверном утреннем свете можно было рассмотреть мелькающие тут и там штандарты с перьями и черепами разных зверей. Испанцы казалась муравьями, вздумавшими потягаться силой с океанским приливом, который смоет их в одно мгновение.

Кортеса, казалось, не особо волновало такое соотношение сил. Определившись с позицией батареи, он принялся объяснять капитанам задачу, а потом велел трубить общий сбор.

Альварадо подозвал горниста и передал ему распоряжение Кортеса. Тот приложил к губам мундштук и издал пару заливистых трелей, будя тех немногих, кто еще похрапывал в теньке.

Повинуясь сигналу, конкистадоры построились в каре вокруг раскидистого дерева, росшего в большой кадке прямо посереди двора. Три стороны заняли сформированные вчера колонны, четвертую замыкал Кортес, гордый как король, рядом с которым стояли капитаны, священники и толстый нотариус.

Подойдя к дереву, адмирал достал из ножен узкий меч, поднял его над головой и трижды ударил по стволу, оставляя на коре глубокие зарубки.

— Отныне и на веки вечные объявляю эти земли собственностью великого короля Карла Пятого. Этим мечом, щитом и всей мощью испанской армии я буду защищать новые владения против всякого, кто будет оспаривать право монарха.

— Сантьяго! Сантьяго! — ответил ему рев двух сотен глоток.

— Клянетесь ли вы отстаивать новые испанские владения и помогать мне всегда и всюду?

— Клянемся! Клянемся!

— Готовы ли вы отдать свою жизнь за меня и испанскую корону?!

— Готовы! Готовы! — в едином порыве ответило каре.

— Пусть королевский нотариус скрепит наши клятвы своей подписью и удостоверит, что отныне эти земли, все их богатства и все их жители находятся под властью короля Карла. А это селение я нарекаю Санта-Мария-де-ла-Витториа.

Солдаты зааплодировали, некоторые даже подбросили свои марионы.

Нотариус, что-то быстро строчивший пером на листе желтоватой бумаги, пристроенном на плоском камне, поднялся и вышел вперед. Он показал всем лист, испещренный мелким почерком, с размашистой подписью внизу, свернул его в трубочку, обмотал красной лентой, достал из сумки брусок воска, размягчил его над костром, стряхнул несколько капель на ленту и оттиснул перстнем королевскую корону.

— Теперь, мои солдаты, нам предстоит в очередной раз разгромить неприятеля! И пусть, гордые сыны Испании, вас не пугает его количество. В нас верят Бог и король. И кстати, — Кортес вдруг перешел на доверительный, отеческий тон, — после победы мы поделим золото, найденное в храме. Капитаны! Разводите людей по позициям.

Священники встали в воротах и подняли руки для благословения. Альварадо подошел к коновязи, принял из рук раба-кубинца повод и, горяча коня, увел своих людей за ворота, не обращая на пастырей никакого внимания. Тем осталось только торопливо перекрестить удаляющиеся крупы лошадей. Топот копыт шарахнулся от стен и заметался на пустых улицах.

Впечатленный торжественностью момента, Ромка расправил плечи и пошел к меченосцам, назначенным ему в подчинение. Он приказал им построиться в колонну по два и повел вниз, к тому месту, где пушкари выложили из остатков вчерашних баррикад гнезда для стрельбы. Именно его подразделению предстояло прикрыть их. Юноша совсем не был уверен в том, что его бойцы смогут долго противостоять натиску многотысячной армии, но делать все равно было нечего. Да эти тут еще со своим благословением. Но, помня слова князя Андрея, Ромка, не показывая раздражения, дождался у ворот, пока епископ де Ольмедо и капеллан осенят каждого солдата крестным знаменем и подставят для поцелуя свой перстень.

— Хитрец, — проговорил Мирослав, пристраиваясь за Ромкиным левым плечом. — Ай хитрец.

— Вы это о чем… О ком? — спросил Ромка, не оборачиваясь, втайне надеясь, что воин имеет в виду его скромную персону.

— О Кортесе, вестимо. Надо ведь, удумал. Одно дело — за чужое воевать, другое — за свое.

— Дядько Мирослав, вы б это… Вели себя тише, а то мне перед другими кабальерос неудобно. Будто я не могу слугу к порядку призвать. — Ромка не видел, но отчетливо представил себе, как помрачнело лицо его спутника. А и поделом.

Отряд успел пройти уже две трети пути вниз по улице, когда от храма донеслась пронзительная трель горна. Условный сигнал — армия индейцев двинулась вперед. Значит, на все про все у них полчаса. Ну и ладно. Ожидание атаки — самое худшее на войне. Ромка уже успел не раз прочувствовать это на своей шкуре. Уж лучше сразу в пекло.

Вот и стена. Пушечных дел мастера и инженеры суетились как муравьи, укрепляли стрелковые гнезда обломками, оставшимися от вчерашней битвы. Вторая колонна пехотинцев, обогнавшая их на спуске, уже располагалась правее батареи, третья снова запаздывала. А враг был совсем близко. Ромка отчетливо слышал глухой рокот надвигающейся армии.

Поднявшись на цыпочки, он взглянул в пролом, и у него захватило дух. На испанские позиции надвигалась стена бронзовых тел, раскрашенных лиц, развевающихся разноцветных перьев и копий, воинственно вздетых к небу.

За его спиной испанцы готовились к бою. Аркебузиры, командование которыми поручили лучшему стрелку Диего де Ордасу, запаливали фитили и лезли наверх, на стену. Рядом с ними размещались арбалетчики. Меченосцы постукивали сапогами по земле и поводили плечами, оценивая твердость почвы и крепость ремешков на панцирях и шлемах. Артиллеристы приникли к стволам, проверяя наводку.

— Не пора ли? — спросил Ромка у стоящего рядом артиллериста, спокойно наблюдающего за приближением кричащей и грохочущей лавины.

Тот посмотрел на него удивленно, и юноша понял, что от волнения перешел на русский.

— Не пора, — ответил Мирослав, подхватывая игру и делая вид, что обращались к нему, — ядро-то долетит, да толку с него, а картечь в белый свет уйдет. Разве малость поцарапает кого. Стрелять надо, когда они вон до холмика того дойдут, не раньше. Там и самострелы достанут. И из самопалов уже сподручно.

— Угу, — кивнул Ромка.

Стоящий рядом артиллерист вопросительно поднял бровь. Ромка вяло, одними губами улыбнулся в ответ. С каждой секундой ему становилось все труднее, шлем начал давить на голову, пригибая к земле, во рту появился неприятный привкус, будто он полчаса перекатывал от щеки к щеке свинцовую пулю. Сердце и легкие провалились куда-то вниз и никак не хотели подниматься обратно.

Справа раздался топот, это наконец-то добралась третья колонна. На ходу разворачиваясь, солдаты спешно занимали места в намеченном проломе. Армия туземцев была уже меньше чем в двух полетах стрелы. Уже стали различимы отдельные крики, ранее сливавшиеся в сплошной монотонный гул.

Напряжение росло. Конкистадоры все чаще проверяли и перепроверяли, легко ли выходят из ножен мечи, не потухли ли фитили, крепко ли сидят шлемы, есть ли вода, чтоб вовремя окатить раскаленный пушечный ствол. Ромка же, наоборот, становился все спокойнее и спокойнее. Все тревоги и сомнения постепенно отходили на задний план. О них можно будет подумать после, а пока надо позаботиться о том, как пережить следующие два часа. За это время они либо победят, либо полягут все до одного.

Сверху раздался еще один сигнал. Туземная армия прошла последнюю веху.

— Пли! — заорал Меса и махнул мечом.

Земля содрогнулась. Гром залпа ударил по барабанным перепонкам. Каменные ядра со свистом прорезали утреннюю прохладу. Позиции испанцев заволокло сизым пороховым дымом, игривый ветерок тут же порвал его на клочки и растащил по пустым улицам. Первый залп получился неудачным, с недолетом. Наступающие, не обращая никакого внимания на столбы земли, выросшие перед ними, шли вперед.

— Пли!

Второй залп лег с небольшим перелетом. Ядра упали в арьергард, пропахав в сплошном поле ярких перьев длинные черные борозды. Передние ряды ни на миг не замедлили движения.

— Пли!

Третий залп был точен. Фронт туземцев прогнулся, поглощая летящие ядра, а потом взорвался мешаниной перьев, обломков оружия и ошметков тел. Но армия не остановилась, вперед выдвинулись воины, до этого шедшие позади, заткнув своими телами зияющие проплешины строя.

Канониры метались как черти, поднося ядра и картузы с порохом, окатывая водой перегретые стволы. Теперь они били не залпами, а беглым огнем, кто как успевал зарядить. Не отставали от них и арбалетчики со стрелками, но их усилия были мало заметны. На место убитого туземца вставал десяток. На место десятка приходила сотня. Сплошным потоком наваливалась их армия на испанские позиции.

На лицах солдат, стоящих вокруг Ромки, стало проступать какое-то странное выражение. Отрешенность, готовность покориться судьбе и одновременно желание дорого продать свою жизнь. Кто-то вполголоса читал молитвы, кто-то чертыхался, кто-то молча катал по щекам каменные шары желваков. Смерть распростерла черные крылья над их головами.

Индейцам оставалось пройти шагов пятьсот.

С горы долетела протяжная прерывистая трель сигнала.

— Прекратить огонь! — закричал капитан артиллеристов.

— Прекратить огонь! — эхом повторил де Ордас.

Как прекратить? Ромка не мог понять, что происходит, но стрелки послушались. Грохот канонады стих. Вновь стали слышны дикие крики, бой барабанов и грузная поступь множества босых ног. Юноша облизал шершавым языком мгновенно пересохшие губы. Это конец. Смерть верная и лютая. Господи! Надо что-то делать. Что?! Вырвать у кого-нибудь из рук аркебузу, открыть огонь. Поднять бойцов. Выхватив шпагу, врубиться в ряды надвигающегося врага. Сдохнуть не как бычок на бойне, а как волк, сомкнув зубы на горле врага.

Ромка рванулся вперед, но не смог сделать и шага. На его плече лежала тяжелая крепкая рука.

— Тихо! — прошептал ему на ухо Мирослав. — Слушай внимательней.

Ромка затих и напряг слух. В мешанину звуков, исходящих от наступающей армии, вплетался какой-то чужеродный, мерный и дробный. Топот копыт?

— Всадники?!

— Точно.

Похоже, топот услышали и другие солдаты. С их лиц стало постепенно уходить то тревожное выражение, которое появилось после более чем странной команды адмирала.

— Так толку-то!.. Их там всего шестнадцать человек, с теми, что от кораблей пришли. Разве они такую махину остановят?

— Пятнадцать. Вчера конягу одну поранили. Не то чтоб сильно, но рана плохая. Животину отправили на корабль.

— Тем более! Чем тут пятнадцать человек помогут?

— Ты просто не понимаешь, что для местных значит всадник. Он и конь — для них одно существо, чудо невиданное, богами посланное. Это как идешь ты в бой, ну, против эллинов, скажем, а на тебя прет стадо кентаврусов и Зевс с молниями. Да вот сам смотри.

В поле их зрения показалась кавалерия. Воины, облаченные в латы, неторопливой рысью выехали на свободный участок поля, развернулись в редкую цепь, чтоб один всадник не мог достать другого вытянутой рукой, и медленно двинулись вперед.

Ромка не верил своим глазам. Пятнадцать хрупких фигур в поблескивающих кирасах и солетах против целой армии. И эта армия запнулась, сбилась с ровного шага. Передние начали замедлять ход, задние — давить. В центре образовался небольшой водоворот людских тел, а фланги стали вытягиваться, охватывая всадников полукольцом.

Но тех это не волновало. Медленным шагом, не разрывая дистанции, они приближались к оторопевшим индейцам. Ромке было плохо видно за клубами порохового дыма, но казалось, что враги, оказавшиеся ближе к всадникам, пытаются отодвинуться в задние ряды, а некоторые просто бросают копья и пятятся назад.

— Дядька Мирослав! — Ромка ухватился за руку, все еще лежащую у него на плече. — Да неужто туземцы сейчас побегут?

— Сам гляди.

В рядах индейцев наблюдалось явное смятение. Передние, уже не таясь, старались пролезть в задние ряды, задние продолжали напирать, начиналась давка. Всадники прибавили ходу. Копыта лошадей били в землю, взбивая серые сухие фонтаны пыли. Пена летела с оскаленных лошадиных морд.

Передние ряды туземцев уже вовсю перли назад, давя своих. Кое-где они уже начали прокладывать себе дорогу силой оружия.

— Дядька Мирослав, а ведь и правда бегут!

— Тише ты. Бегут, но теперь бы не увлечься.

— Как это?

— Если всадники в толпу врубятся, их могут с коней стащить и понять, что не так уж все страшно. Тогда нам отсюда подобру не уйти.

— М-да…

Несмотря на жару, подбитый ватой дублет и тяжелый панцирь, по спине парня пробежал неприятный холодок. Отношение местных жителей к побежденным не понравилось ему еще в деревне, в которой они познакомились с де Агильяром.

Но Педро де Альварадо знал свое дело. Он четко держал дистанцию, а ряды нападающих смешивались все больше и больше. Фланги тоже отпрянули. В центре же происходил настоящий хаос. Армия табасков бежала, бросая оружие или опуская его на головы и тела, загораживающие путь к отступлению. Те, кто падал, больше не поднимались с земли, затоптанные ногами собратьев. Некоторые от отчаянья бросались не назад, в давку, а в стороны, но бежали все. Конница, забирая левее, начала охоту. По правому флангу заработала артиллерия. Через пятнадцать минут перед стеной не осталось ни одного туземца. Потери армии табасков были огромны. Сотни, тысячи бойцов неподвижно лежали в бороздах, глядя в чистое небо широко распахнутыми глазами.

Из клубов порохового дыма появились кавалеристы. На длинных веревках они вели за собой нескольких индейцев, судя по богатым одеждам — вождей или военачальников. Альварадо и его люди даже не думали придерживать коней, и пленным приходилось поторапливаться. Они падали, оступаясь и оскальзываясь на том, что осталось от грозной на вид армии, волочились по земле, вскакивали и снова бежали. Когда кавалькада добралась до стен, они представляли собой довольно жалкое зрелище.

Солдаты приветствовали кавалеристов громкими криками. Те махали руками в перчатках. Бледное лицо героя дня Альварадо прорезали глубокие морщины, вокруг глаз залегли темные круги. Ромка подумал, что уж коли им тут было так страшно, то каково пришлось капитану, на плечи которого легла такая ответственность. Несмотря на всю славу, доставшуюся Альварадо, юноша ни за что не поменялся бы с ним местами.

Копыта цокали по каменной мостовой, унося к храму победителей и пленников. Пехотинцы и артиллеристы остались у своих проломов.

— Дядька Мирослав, как думаете, снова попрут?

— Нет, — ответил тот. — Думаю, долгое время они с нами… с испанцами воевать не станут. Такого страху натерпелись.

— А пленников куда?

— На допрос, вестимо. К Кортесу. Люди важные. Я вот думаю, надо бы как-то узнать, о чем они там говорить будут. Вдруг родителя твоего помянут.

— Так я сбегаю.

— Куда? — покачал головой Мирослав. — Ты теперь капитан и должен находиться там, где поставлен. А ежели уйдешь, да с оружием, то дезертирство получится. Повесить могут.

— Повесить? — усомнился Ромка. — Такие звери?

— Не звери, но дисциплину нужно держать жестоко. — Он сунул под нос Ромке костистый кулак. Представь, не прекратили бы палить, потому как боязно, не исполнили бы приказа. Так стрелки угвоздили бы конников, а индейцы потом — нас. И все. Карачун.

— А если бы ничего не получилось из этой затеи и правильнее было бы стрелять?

— В том и прелесть, и беда армии. Приказы не обсуждают, их выполняют.

— А если я слушаться не люблю? — Юноша выпятил грудь под кирасой.

— Тогда тебе в армии тяжело будет. — Он посмотрел на Ромку долгим задумчивым взглядом. — Ладно, пойду прогуляюсь до верху.

— А вам-то ничего не будет?

— Мне-то? Нет. Я ж слуга. Ну, велят тебе меня выпороть. — Он пожал плечами, развернулся и двинулся вверх по мощеной мостовой.

Повинуясь приказу рожка, как глас божий прозвучавшего из храма, Ромка отрядил десяток солдат в караулы, а сам присел на лафет пушки, кисло пахнущей порохом. Ведь странно, кажется, богатеет человек, растет в должности, так ему должно быть больше позволено. А получается наоборот совсем. Пока только за себя отвечаешь, какой с тебя спрос? Выжил — хорошо, нет — отпели и закопали. А как капитаном стал, и не важно, что командуешь всего парой десятков жадных до золота головорезов, многим из которых на родине петля светит, уже куда хочешь ходить не моги. Повесят.

Ромкины мысли прервал топот копыт. Он поднял голову, поправил съехавший на лоб шлем и чуть не свалился с лафета от удивления. По улице от храма вниз двумя колонами ехали всадники, а между ними шли два рослых статных индейца, недавно взятых в полон. В руках они несли обычные испанские подарки — бусы, зеркальца, головы держали гордо и лишь изредка бросали косые взгляды то вправо, то влево.

— Куда это их? Вешать, что ли, с почетным караулом? — удивился один из солдат.

— Если на казнь, зачем подарки дарить перед этим? — рассудительно ответил второй.

— Так куда?

— Кто знает…

Всадники довели аборигенов до одного из проломов. Командир отряда, родственник губернатора Кубы Диего Веласкеса, привстал на стременах, махнул рукой и сказал: «Vaya con Dios»[23]. Индейцы смотрели на него непонимающе. Испанец еще несколько раз махнул рукой в сторону поля, усеянного трупами, но те стояли истуканами. Тогда конкистадор двинул вперед своего коня, направив его грудью на трясущихся людей. Те отступили на несколько шагов, потом обернулись и понеслись по полю, перепрыгивая через трупы и воронки от ядер, зайцами петляя и поминутно оглядываясь, будто ожидая выстрела в спину.

Понаблюдав за ними несколько минут, всадники развернулись и поехали обратно к храму. Скоро цоканье копыт растворилось в полуденном зное.

Солдаты вернулись к своим разговорам. Под монотонное гудение их голосов Ромка стал подремывать на солнцепеке.

Часа через полтора появился Мирослав, сел рядом с лафетом, на котором заворочался юноша, вырванный из дремоты, и, вопреки обычаю, заговорил первым:

— Адмирал — либо самый великий дипломат в мире, либо самый бездарный.

— Что случилось-то?

— Он двух вождей из полона отпустил.

— Это мы видели. А чего отпустил-то?

— С подарками для великого короля табасков.

— А что король?

— Король-то? Да король либо тем же ответит, либо посмеется от пуза.

— Я бы посмеялся, — улыбнулся Ромка.

— Наверное, поэтому ты и не король, — спокойно ответил Мирослав.

Ромка не нашел достойного ответа, задавил в себе очередную обиду и поспешил перевести разговор на другое:

— А по поводу отца что? Спрашивали?

— Спрашивали. Вожди сказали, что сами не видели, но слышали, будто здесь проплывал корабль, на котором белолицый человек ушел дальше на юг, к ужасной империи Мешико.

— Прямо так и ужасной?

— Хероним так перевел. Эти мешики немалую силу набрали, много земель под себя подгребли. Их тут все боятся.

— А Кортес что?

— Кортес говорит — надо идти их воевать. Но это он уже потом, когда касиков отпустил. Говорит, золота у них много.

— Дядька Мирослав, а как вы все это поняли? Вы же по-гишпански не разумеете, да и языка туземцев не знаете. Или знаете?

— Плыли пока, вызнал немного у матросов. Понять кое-что могу. А Кортес все-таки велик. Глянь-ка.

Ромка встал на лафет и посмотрел за стену.

Обходя стороной следы недавнего поражения, к городу двигалась колонна туземцев. Во главе ее десять дюжих воинов несли большие, богато изукрашенные носилки, на которых восседал невысокий человек, одетый в наряд из перьев, переливающийся всеми цветами радуги. Таких роскошных и ярких одежд юный граф не видел даже в царских палатах, когда бывал там с князем Андреем. За носилками поспешали человек двадцать. Разношерстно одетые, они несли штандарты, знамена и большие опахала. Чуть наособицу брели несколько старцев. Судя по богатым одеждам и горделивой осанке, это были советники. За ними строем, чеканя шаг, шли еще человек двадцать с круглыми щитами, длинными копьями, в кожаных касках на головах — прямо гвардия. Немного отстав, чтоб пыль не набивалась в нос, семенила группка приземистых пузатых людей неопределенного возраста, по виду стряпчих, постельничих и прочей мелюзги, которую в Москве принято называть дворней или дворянами. За ними несколько воинов вели около двадцати женщин, связанных за лебединые шеи одной длинной веревкой.

— Дядька Мирослав, это кто такой? Местный князь?

— Если нет, я сильно удивлюсь, — ответил ратник.

Кортеж остановился примерно на полдороге от леса до города. Воины мягко опустили носилки на землю. Постельничие и стряпчие раскинули ковры, сплетенные из длинных стеблей, расставили плетеные стулья, установили ванну и налили в нее воды, принесенной с собой. Носильщики пересадили князя на низенькую деревянную лавку и вместе с ней перенесли поближе к бассейну. С женщин сняли веревки, они расселись по кругу и начали растирать князю руки, ноги и плечи.

— Надолго устроились, — проговорил Ромка.

— Зря. Адмирал не заставит себя ждать, — ответил Мирослав.

И действительно, минут через пятнадцать над стенами раздалось знакомое цоканье. На этот раз меду кавалеристами шел сам Кортес и несколько солдат с аркебузами на плечах. Чуть сзади семенили Херонимо де Агильяр, взятый в качестве переводчика, и епископ Ольмедо. В руках церковники держали сумки с требниками, четками, распятиями и письменными принадлежностями. Они не оставляли надежд обратить туземцев в истинную веру.

— Вот и посольство, — прокомментировал Мирослав. — Да не рой ты копытом землю, — остановил он Ромку. — Ты-то точно туда не попадешь.

— А вы?

— А мне там что делать?

— Как что? Разведаете, узнаете, запомните.

— И то верно, — ответил Мирослав и поднялся на ноги.

Пристроившись в хвост процессии, он проскользнул между всадниками, догнал священников и принял из их рук тяжкую ношу. Те уставились на него с одобрением и, не сговариваясь, одновременно перекрестили.

— Ну и резня тут у них была, почище той, на берегу, — уважительно молвил огромный узкоглазый детина в распираемой мускулами рубахе.

— Да уж, повоевали, — ответил высокий человек, закутанный до горла в плащ. — А сейчас перемирие заключают, наверное?

— Похоже на то. Вон и подарки, и наложницы.

— Ладно, ты особо не высовывайся. Заметят.

— Да кто заметит? Смотри, как все разглядыванием подарков заняты. Сейчас зенки повылезут. О, закончили вроде. Нравятся мне эти дикари. Ты им бусы, они тебе золото. Ты им в рыло, они тебе почет и уважение. — Детина покачал соскучившимися по работе кулаками, словно взвешивая их. — Ты их в кандалы, они тебе наложниц. Смотри, баб испанцам отдают.

— Когда по-другому было? Война везде одинаковая, — ответил человек в плаще.

— И то верно, но здесь как-то чудней будет. Другой край света.

— Мало ты по свету ходил. У ариев в Индии или у желтоликих в Поднебесной за великой стеной ничуть не скучнее.

— Ничего, бог даст, и в Поднебесной побываю, и в Индии.

— Ты мечтать перестань, а в город сходи, как стемнеет. Посмотри, что к чему, разведай, чем мальчишка занимается. А воина этого, если случай будет, приголубь. — Высокий мужчина выразительно провел ладонью по горлу. — Никто и дознаваться не станет. Все спишут на проделки местных.

Детина кивнул, потом пнул сапогом в ляжку капитана, сидящего на корточках. Вставай, мол, да двигай обратно на корабль. Навигатор вскочил с земли сам.

Процессия возвращалась. Кортес, все так же окруженный всадниками, шел с гордо поднятой головой. Было видно, что необходимость вести себя высокомерно всех очень тяготит, людям не терпится поскорее добраться до стен.

Причина нетерпения покоилась в руках солдат, идущих сзади. Теперь их мешки были набиты не побрякушками, а прямоугольными золотыми слитками и небольшими статуэтками чудных зверей и местных идолов. Следом семенили священники. Они были не в меру возбуждены и суетливы. Неужели их так волнует злато? Церкви вроде и своего должно хватать, а служителям ее оно и вовсе ник чему.

Ах, вот в чем дело! Следом за священниками Мирослав вел два десятка рабынь, подаренных Кортесу. Их бронзовые, почти неприкрытые тела вызывающе сияли на сером фоне пересохшего поля. Все были чудо как хороши, но особенно выделялась одна. Выше остальных на полголовы, с более светлой кожей, стройная, статная, она плыла, как царевна-лебедь среди уток.

Солнце начало клониться к закату. Оказывается, встреча с туземцами длилась несколько часов, а юноша и не заметил этого. Кортес со спутниками двинулись вверх, к цитадели на холме.

Мирослав передал конец веревки одному из солдат и подошел к Ромке.

— Чего там было-то? — заорал парень по-русски.

— Поговорили. — Мирослав поморщился, но замечаний делать не стал. — Оказывается, индейцы думают, что пушки и кони сами ведут с ними войну. Они будто сами рвутся в бой, чтобы наказать непокорных, а Кортес сказал, что он с трудом удерживает их от полного истребления местных жителей.

— А еще что?

— Я так понял, здесь делать больше нечего. Золота у табасков мало, а когда их спросили, откуда они его берут, те только и делали, что на запад показывали и все твердили: «Мешико, Мешико».

— Туда, значит, идем?

— Идем. На кораблях. Напрямки не выйдет, топи непролазные, гады ядовитые да звери злющие. Так что сядем на корабли, пойдем вдоль берега и как раз к мешикским владениям выберемся.

— А с женщинами что? Кто они?

— Их наши святоши покрестили уже, а Кортес грозился капитанам раздать, хотя лично я просто прирезал бы их да закопал по-тихому. Всех, кроме одной. Хороша чертовка. Небось, адмиралу достанется. Эх… — досадливо сплюнул Мирослав.

— Дядька Мирослав, да к чему такая злость?

— Здесь две сотни здоровых мужиков, большинство из которых бабы пару месяцев не видели. Чуть что, передерутся как петухи. Баба в таких случаях опаснее медведя. О, зашебуршились чего-то, — сменил он тему. — Наверное, скоро общий сбор трубить будут.

Мирослав был прав. Через несколько минут над городом разлетелся заливистый звук горна, призывая всех свободных от караула. Ромка двинулся верх по улице, за ним неторопливо потянулись солдаты.

В храмовом дворе царила привычная обстановка военного лагеря. Несколько человек чистили травой потных лошадок у коновязи. Долговязый доктор хлопотал над ранами. Рабы-кубинцы сидели в тени пирамиды и толстыми костяными иглами чинили кафтаны и куртки своих хозяев. У входа в пирамиду топтался часовой с короткой алебардой на плече. Сквозь проем, оставшийся от ворот, сорванных с петель, было видно, что все внутреннее убранство храма сорвано и сбито с крюков, а над жертвенным камнем висит скромное деревянное распятие. Рядом был раскинут большой походный шатер. Его посеревшая парусина ходила ходуном, а изнутри доносились смешки и взвизгивания.

— Бабы есть бабы, — вздохнул над ухом Мирослав. — Хоть во дворце, хоть в рабстве — все хиханьки да хаханьки.

Офицеры и священники собрались на привычном месте, под деревом.

Кортес говорил:

— Кабальерос, пришло время двигаться к кораблям. Сегодня вечером все собираемся и выходим за час до заката. Караулы снимаем в последний момент. Кавалерия, пушки и обоз отходят по дороге. Альварадо со своими всадниками идет в авангарде, арьергард замыкает Пуэрто-Карреро. Слева у нас остается болото, справа отряд прикрывает Вилья со своими меченосцами. Он движется на расстоянии полета стрелы, в случае засады или преследования заходит во фланг или тыл неприятелю. Всем все понятно?

Пуэрто-Карреро, как школяр, потянул вверх руку:

— Есть вопрос.

Кортес кивнул.

— До заката часа полтора. Нам за полчаса собраться надо?

Кортес снова кивнул. Капитаны вскочили на ноги и бегом бросились к своим солдатам.

Высокий мускулистый человек бежал по лесу. Ноздри его трепетали, словно вынюхивая добычу, грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные мехи, но дыхание при этом оставалось ровным и неглубоким. Он легко перепрыгивал ручейки и канавки, проскальзывал меж высоких кустов, нырял под поваленные стволы и был похож скорее не на человека, а на зверя, вышедшего на охоту и почуявшего дичь. Только вместо клыков и когтей у него были короткая сабля, длинный кинжал и арбалет, заброшенный за плечо.

Дичь была уже совсем недалеко. Он уже различал треск веток под сапогами, острый запах пота и запекшейся крови. Он мог бы убить всех, нападая сзади и расправляясь с ними по одному, но ему были нужны только два человека. Надо было убить воина и захватить мальчишку, сделав это по возможности незаметно.

Ага, вот и испанцы. В колоне по два. Идут по тропе не то чтоб совсем беспечно, но и не очень настороже. Видимо, уверены в том, что индейцы не посмеют атаковать. Что верно, то верно — индейцы не посмеют.

Мужчина чуть сбавил скорость и стал забирать правее, намереваясь обойти колонну по кругу и осмотреться. Время есть, до берега еще часа два пути.

А вот и сеньор Вилья-младший. Ишь как вышагивает. Да его, похоже, тут главным назначили. Даже жаль обрывать такую карьеру на взлете. Рядом с ним тот самый ненавистный русич, который так споро разобрался с ними на постоялом дворе.

Прыгнуть бы сейчас из кустов, одного полоснуть кинжалом по горлу, второго угостить рукояткой по голове, бросить за спину да бегом. Но солдат много, а это тебе не лапотники, могут и пальнуть, и мечом достать. Отвлечь бы их.

Под ногой предательски хрустнула ветка. Мускулистый мужчина замер, страшась опустить ногу. Черт, поздно. Ратник остановился, скользнул взглядом по кустам и уставился почти в то самое место, где цаплей замер охотник. Глядя на этого человека, солдаты замерли как вкопанные. Послышался шелест клинков, извлекаемых из ножен.

— Дядька Мирослав, что там? Супостаты? — негромко спросил по-русски молодой Вилья.

Прислушиваясь и нюхая воздух раздутыми ноздрями, воин кивнул, взял у стоящего радом конкистадора арбалет, без зарядной машинки натянул тетиву, наложил болт и прижал к плечу узкий приклад.

Охотник скакнул за дерево и побежал в лес.

Мирослав плавно повел арбалет вслед удаляющемуся шуму, выдохнул и плавно нажал на скобу. Тяжелая стрела широким наконечником срезала лиану прямо за затылком бегущего и чуть не по оперение врубилась в неохватный древесный ствол.

— Дядька Мирослав, да чего там? — Ромка потряс стрелка за рукав. — Зверь?

— Зверь. Опасный, — ответил Мирослав, возвращая арбалет оторопевшему испанцу. — Знать бы только, какой породы.

Глава десятая

— Итак, господа, уже двенадцать дней минуло с того момента, как вождь табасков Техатлиле по моей просьбе отправил гонца к властелину Мешико Мотекусоме Второму, дабы оповестить, что мы намерены посетить его столицу, — задумчиво проговорил Кортес. — По всем расчетам, он уже должен был вернуться с ответом, но не вернулся. Что нам предпринять?

— Видимо, нам придется самим ехать к этому гордецу и объявлять ему волю великого короля Карла, — проговорил Альварадо, который стал любимчиком и правой рукой адмирала.

— Разумно, — поддержал его Карреро. — Люди уже стонут в этих болотах, среди ядовитых гадов и испарений.

— Но это же не по этикету, — воспротивился де Агильяр. — Не стоит противоречить местным традициям. Перед нами бескрайняя империя с неограниченным числом людей, огромными запасами еды и оружия. А у нас две сотни боеспособных солдат, шестнадцать кавалеристов да несколько сотен рабов, часть из которых ни на что не годна. — Он многозначительно посмотрел на женщину, которая несла поднос с глиняными кубками, наполовину заполненными разбавленным вином.

Ромка любовался тонким станом и грациозными движениями красавицы Малинтсин, которой при крещении дали имя Марина. Прекрасная дочь небогатого касика, за какие-то долги или провинности отданная во дворец табасков и подаренная Кортесу, медленно, но верно поднималась над своим рабским положением. Всего за две недели она сносно выучила испанский и стала переводчицей с языка мешиков, который Агильяр знал через пень-колоду. Некоторые шептались, что она оказалась не только помощницей, но и любовницей адмирала, но открыто обсуждать это люди, конечно, побаивались. Буйный нрав Кортеса был известен всем.

Юный граф так увлекся созерцанием красавицы, что пропустил свой черед высказывать мнение.

— Мы можем рассчитывать на поддержку местного населения, — взял вместо него слово старый Эскаланте. — Посмотрите, сколько их.

Все оглянулись на тысячи землянок, тянущихся от свеженького деревянного частокола до ручья, за которым начинались непроходимые топи, вплотную примыкавшие к лесу.

— Они и так для нас много сделали, принесли овощи, фрукты, мяса, сырого и копченого. Даже несколько золотых статуэток подарили! — вскричал монах. — К чему требовать от них большего?

— Новости о победе над табасками долетели сюда быстрее нас, — вставил Альварадо.

— Мне кажется, в нас они видят освободителей от тех, кого действительно боятся, — продолжил свою мысль Эскаланте.

— От кого же мы их освободим? — вопросительно выгнул бровь Кортес.

— От мешиков. Здесь обитает много разных народов, находящиеся в довольно непростых отношениях друг с другом. Насколько я понимаю, мешики находятся на самом верху. Мотекусома — король и сюзерен, вожди крупных племен — сеньоры, а мелкие бароны вроде местного касика — вассалы, обязанные служить, работать и платить пошлины сеньорам и сюзерену.

— Вполне справедливая, годами проверенная система. Но наша-то задача в чем? — спросил Кортес.

— Во-первых, противиться любой власти, кроме господней, в природе человеческой. Во-вторых, мешики не самые лучшие властители, — встрял в разговор де Агильяр. — Кроме службы в армии и снабжения их городов едой они требуют с подчиненных племен людей для жертвенного алтаря. Богомерзкие жертвы они приносят каждый день, во множестве храмов и не по одному разу.

— Откуда вы знаете?!

— Марина рассказала, — ответил дон Херонимо и покосился на Кортеса, мол, я-то делом занимаюсь, пока вы там…

Кортес не обратил на эту шпильку никакого внимания, возможно, она даже польстила его мужскому самолюбию, закаленному многочисленными победами в Испании и на Кубе.

— Так вот, если попробовать поднять племена на борьбу против злых хозяев, мы можем получить в свое распоряжение тысячи союзников.

— Бойцы они, конечно, никакие. — Кортес задумчиво постучал пальцами по столу и пригубил вина. — Но если всей массой навалятся… Хорошо. — Он вскочил на ноги и официальным тоном произнес: — Падре Херонимо, поручаю вам переговоры и соглашения с вождями любых встретившихся нам племен. А мне пора посмотреть, как идет строительство города. Сегодня как раз церковь под крышу подводят.

Он откланялся и скрылся в невысоких воротах.

— Тоже мне, город, — привычно забубнил Агильяр. — Два кола на три двора.

— Да полно вам, — отозвался Альварадо, скептически оглядывая одеяние монаха. — Я знаю не много людей, способных заплыть к черту на рога, прости, господи, и в чистом поле построить настоящий город. А название-то какое придумал! Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус[24]. Красиво?!

— Красиво-то оно красиво, да только где оно, богатство, упомянутое в названии? Огородили десятину земли частоколом, два амбара построили, казарму, позорный столб на торговой площади да виселицу за стеной. Алькальдов и рехидоров избрали, казначея назначили. А управлять чем? Считать что?

— Не беспокойтесь, святой отец. Адмирал обещал, значит, все будет.

— Ну, раз адмирал обещал, тогда конечно, — съехидничал монах, кряхтя, поднялся с бочонка, заменяющего стул, осенил всех крестным знамением и пошел по единственной тропке, которая вела через лес к поселениям Техатлиле.

— Наверное, опять собрался язычников в истинную веру обращать, — предположил один из капитанов.

— Да нет, скорее за курами, очень они тут вкусные, — хохотнул другой.

— Конечно, ему-то курочки только вареные подойдут, — заржал Альварадо, глядя в спину монаха, порядком раздобревшего на богатых харчах.

— Хороший кочет толстым не бывает, — поддержал его Пуэрто-Карреро.

— Да хватит уже, — пробормотал Ромка. — Проявите хоть каплю почтения к возрасту и сану.

— Да нам что возраст, что сан… Главное, каков сам. Что это? — Альварадо ткнул пальцем куда-то за спину юноши.

Все обернулись и вскочили. Заблестели мечи и шпаги.

Монах возвращался по той же самой дороге, по которой уходил несколько минут назад, но не один. Следом за ним, держась на почтительном расстоянии, брела толпа индейцев. По пышности и богатству одежды они превосходили всех, кого конкистадорам доводилось здесь видеть до сих пор.

Гости двигались чинно, не кричали, руками не размахивали, потому капитаны и несколько солдат из караула, по горячности выскочивших за ворота, оружие опустили, но не спрятали и стали поджидать гостей.

Альварадо отправил одного из стрелков за Кортесом и Мариной. Остальные, почувствовав важность момента, сгребли со стола объедки и полупустые бокалы, поправили одежду и выстроились за стулом с высокой резной спинкой, на котором обычно сидел адмирал.

Кортес не заставил себя ждать. На ходу поправляя воротник и застегивая многочисленные пуговицы кафтана, он вышел из ворот и опустился на стул. Марина скользнула следом, пристроилась на резном подлокотнике и что-то шепнула ему на ухо. Рядом встал приосанившийся Агильяр.

Два самых богато одетых туземца приблизились к креслу и поклонились, но в их поклонах не было смирения и покорности. Держались послы подчеркнуто гордо и независимо. Кортес улыбнулся, вскочил и по-братски обнял их.

— Любезные мои друзья, — обратился он к послам. — Мы христиане и вассалы величайшего в мире сеньора, императора дона Карлоса. По его велению мы прибыли в эту страну, о которой, как и о ее великом властителе, наш государь давно и много знает. Он хочет подружиться с вашим сеньором, для чего и прислал нас из-за моря. Он приказал, чтобы мы лично рассказали Мотекусоме о его величии и богатстве. Мы надеемся, что вы нас туда сопроводите. В знак укрепления нашей дружбы предлагаю вам посетить мессу, которую проведет наш выдающийся кантор Бартоломе де Ольмедо, а помогать ему будет падре Хуан Диас. После этого мы вместе приступим к трапезе.

Марина и де Агильяр на два голоса кое-как перевели эту тираду.

Один из послов — полный, одышливый мужчина — выслушал перевод, высокомерно посмотрел на Кортеса и молвил:

— Ты только что прибыл, поэтому правильнее было бы не требовать сейчас свидания с нашим повелителем, а сперва принять подарки, которые он посылает, затем передать слова вашего сеньора мне. — На каждом слове, донесенном через переводчиков, он вынимал из деревянного ларя по одной драгоценности и клал их на засыпанный крошками стол.

Тут были и чудесные медальоны тонкой работы, и браслеты в виде змей с камнями вместо глаз, и увесистые шейные цепочки. Глаза у капитанов, стоящих за спиной Кортеса, загорелись.

Потом касик махнул рукой, его многочисленные спутники расстелили прямо на траве большую циновку и вывалили на нее тюки с одеждой из белой хлопчатой ткани, головные уборы и накидки из птичьих перьев, статуэтки из полудрагоценных камней вроде нефрита и массу безделушек. На длинное полотнище ткани они положили запасы провизии, которой хватило бы немногочисленному отряду на многие месяцы.

У Ромки от удивления открылся рот. Он никогда не видел столько богатства сразу. Остальные конкистадоры тоже прибывали в смятенных чувствах, и лишь Кортес не потерялся.

Он принял подарки с изяществом и веселой простотой. Подозвав одного из солдат, адмирал велел принести парадное кресло с инкрустацией и росписью, хранившееся в специальном сундуке, несколько кусков красивого, но дешевого колчедана, завернутого в дорогие надушенные платки, нитку бриллиантов, сделанных толедскими мастерами из простого стекла, суконную шапку с золотым медальоном, изображавшим победу святого Георгия над драконом.

— Все это — подарки нашего великого государя. А кресло предназначено для того, чтоб великий Мотекусома мог принять великого посла, то есть меня, обернув волосы этой бесценной блестящей нитью.

— Правитель Мотекусома, несомненно, обрадуется получить известия о вашем господине, — ответил посол. — Я немедленно отправлю ему подарки и передам его ответ, как только сам его получу. И еще просьба. Я привез с собой несколько художников. Позволено ли им будет зарисовать вас и ваших спутников, чтобы я мог передать эти изображения моему правителю вместе с подарками?

Теперь глаза вспыхнули у Кортеса.

Ромка никак не мог понять, чему так радуется адмирал и зачем он развил такую бурную деятельность. Пока художники быстро и ловко срисовывали Кортеса, всех капитанов, солдат, корабли, лошадей, донью Марину и Агильяра, двух гончих собак, крутящихся под ногами, орудия, ядра — словом, все, что они видели, для послов было организовано представление.

Первыми в дело вступили артиллеристы. Залп из всех фальконетов несказанно напугал индейцев. Качая головами и цокая языками, они долго рассматривали срезанные картечью гребни дюн и сбитые ветви столетних деревьев.

Следующий ход был за Педро де Альварадо и его кавалеристами. Блестя начищенными доспехами, с гиканьем и боевыми кличами своих родов они гурьбой вылетели на вытоптанное поле. Всадники на ходу построились в колонну по два, потом в клин и под конец, развернувшись широким фронтом, разом проткнули копьями чучела, связанные из тростника и обмазанные глиной. Ромка пристроился на складном стуле в тени раскидистого дерева и вполглаза наблюдал за их маневрами.

Эх, татарскую конницу бы тут показать! Надменных донов и не менее надменных касиков наверняка удивили бы невысокие плосколицые люди, на скаку пролезающие под брюхом своих низкорослых лошадок, покрытых шерстью, рубящиеся, стоя на седлах, и способные с галопа послать три стрелы в глаз деревянному идолу.

Вдруг Ромка почувствовал к себе какое-то странное внимание. Он выпрямился и огляделся. Все послы встали полукругом и смотрели ему в лицо. Ромка инстинктивно провел рукой по лбу, подбородку, но ничего достойного внимания там не обнаружил. Приподняв шлем, он провел рукой по волосам и тут понял, что эти люди смотрят не на него, а на головной убор. Странно как-то смотрят, будто не могут поверить собственному счастью.

На всякий случай юноша поднялся на ноги. Толстый посол нагнулся вперед, указал пальцем на медную бляху, укрепленную над самым наносником шлема, и что-то быстро-быстро заговорил на своем клекочущем наречии. Несколько советников за его спиной начали кричать, как крыльями размахивая рукавами своих накидок.

— Что тут у вас? — спросил Ромку насторожившийся адмирал.

— Не знаю. Чего-то на шлем уставились, кричат, — оторопело ответил юноша.

Агильяр некоторое время вслушивался, потом начал переводить:

— Касик Тентитль говорит, что это не просто шапка, а древний головной убор бога войны Уицилопочтли. Мотекусома будет очень рад, если увидит эту драгоценность.

— Вот как? — Брови Кортеса взлетели. — Ты где это взял?

— Оружейник дал. У него где-то в арсенале валялся, — ответил Ромка.

— Ясно. Дай мне. — Он почти вырвал у Ромки шлем и сунул его в руки оторопевшего Тентитля. — Этот головной убор очень дорог нам, но, ценя дружбу, мы готовы передать его вашему правителю за ту меру золотого песка, которая в него поместится. Понятно ли?

Мешики, дослушав переводчика, согласно закивали, потом один из них что-то крикнул и все посольство стало очень быстро собираться. Через пять минут в лагере не осталось ни одного индейца.

— Вот и разбери, к чему приведет этот подарок, — часом позже за обеденным столом сомневался де Агильяр. — Может, он подтвердит их веру в то, что мы — именно тот народ, который, по древнему пророчеству, должен прийти с моря и овладеть всей страной. А может, туземцы объявят нас самозванцами и попытаются перебить.

— Пусть попробуют, — вставил Пуэрто-Карреро. — Мы им зададим!

— Задать-то зададим, — ответил ему офицер с другого корабля. — Но только каждая победа оплачивается если не смертями, то ранениями. Их тут тысячи тысяч, а нас — горстка малая. Еще несколько таких побед, и мы останемся без людей.

— Пиррова победа, — вырвалось у юноши.

— Что? Какая победа? — не переставая с хрустом вгрызаться в свиную ногу, спросил Альварадо.

— Пиррова. Жил за триста лет до Рождества Христова в греческом Эпире царь Пирр. Он долго воевал с Римской империей. Одна из побед далась царю ценой таких жертв, что, по преданию, после боя он воскликнул: «Еще одна такая победа — и я останусь без войска!» С тех пор так и говорят про победу, за которую пришлось заплатить слишком высокую цену, — пиррова, мол.

— Умник ты, сеньор Вилья, — хлопнул Ромку по плечу командир стрелков Диего де Ордас. — Немного сил и боевого опыта — и будешь первым среди нас. Чего ты зарделся как девица?

— А я вот думаю, что будет, если они вообще ничего делать не станут? — вмешался в разговор Ромка.

— Как так?

— Да так. Просто не будут с нами воевать и все. Оставят в покое, делайте, мол, что хотите. Город построили, и бог с вами. Деревни пограбили? Жители уйдут и на новом месте лачуги наладят. Еда кончится, и что делать? Надо охотников посылать или землю пахать, кто умеет. Получится, будем работать только на то, чтобы прокормиться, одичаем и останемся тут навеки.

— Вот и я так думаю, — подал голос Хуан Веласкес де Леон. — Есть нечего, золото у местных все собрали. Можно и обратно на Кубу отчаливать.

— Тебе-то хорошо, — выкрикнул кто-то из незнакомых капитанов. — У тебя поместья какие на Кубе да на Эспаньоле, а нам с долгами не расплатиться. Снова придется к дяде твоему на поклон идти, мол, возьмите в следующий поход. Так до конца жизни и скитаться бездомными псами?!

— Я тебя за нос не тянул, — высокомерно ответил Веласкес де Леон. — А псом… Ну, раз ты псом родился, то почему бы тебе псом и не помереть?

Алонсо Эрнандес Пуэрто-Карреро навалился на плечи побагровевшего капитана, не давая ему вытянуть стилет. Кортес под страхом смерти запретил дуэли. А де Леон задрал голову, развернул плечи и нарочито медленно скрылся за воротами.

Через узкие прямоугольные окна в зал лились потоки солнечного света. Великий Мотекусома в длинной накидке и пышном плюмаже из перьев, спадающем на глаза, восседал на литом золотом троне. Два могучих прислужника с вырезанными языками и выжженными барабанными перепонками огромными веерами гоняли по залу горячий воздух.

На ступеньках перед троном склонились ниц два главных жреца государства. Один, невысокий пухлый мужчина в кроваво-красной накидке, был верховным жрецом храма бога войны Уицилопочтли. Второй, худой и быстрый в движениях, служил божеству преисподней Тескатлипоки. У обоих под ногтями застыли темные полоски чужой крови, ею пропахли и их плащи. Повелителя тошнило от этого запаха, но он старался не подавать виду.

— Великий правитель! — не поднимая головы, говорил жрец бога войны. — Эти люди с востока не так уж сильны, как мы думали. Недостойные табаски смогли убить нескольких, что же говорить о ваших воинах, каждый из которых стоит сотни этих болотных пиявок. Я каждый день приношу мальчика в жертву Уицилопочтли, и сегодня бог поведал мне, что хочет, чтоб мы принесли ему в жертву не менее сотни белых людей.

— Я каждый день приношу в жертву девственницу, и сегодня Тескатлипоки сказал мне, чтобы мы не слушали их разговоров о своей вере и не смотрели на фигуры их божеств и особенно на крест. Тескатлипоки говорит, что люди, преклоняющие колена перед простым столбом с перекладиной, не могут быть сильными и могучими.

Мотекусома задумчиво постучал пальцами по голове золотой птицы, венчавшей подлокотник его трона, еще раз вгляделся в рисунки, разложенные перед ним, и задержал взгляд на изображении молодого безусого воина в том самом шлеме.

— Повелеваю белых людей не убивать, препятствий им не чинить. Будем сохранять видимость приязни. Надо отправить им богатых подарков, еды, чтоб они могли снарядить свои большие пироги и уплыть обратно на восток. А если не уплывут, то еды больше не давать. Пусть поймут, что они нежеланные гости.

Ромка сидел на пахнущем смолой крылечке только отстроенного домика и грел на солнце грудь, застуженную в ночном дозоре. Он за обе щеки уплетал куриную ногу, заедая ее пресным кукурузным хлебцем. После почти двухнедельного сидения на выловленной из моря рыбе, подбитой стрелками птичьей мелочи и червивом хлебе, который доставили им посланцы Мотекусомы, еда, добытая Альварадо, всем казалась пищей богов. Кортес отправил капитана кавалеристов за фуражом после того, как индейцы совсем уж остыли в своем радении о посланцах короля Карлоса.

Поначалу все шло неплохо. На следующее утро после ухода Тентитля к воротам города явился караван из целой сотни тяжело нагруженных индейцев. Они принесли фрукты, битую птицу, корзины кукурузных лепешек и кули с мукой. Пока рабы-кубинцы и солдаты оттаскивали все это в пакгауз, из-за поворота появились послы. Подойдя к Кортесу и капитанам, вышедшим им навстречу, они поклонились, окурили всех из кадильниц, а потом на несколько голосов произнесли речь, полную приветствий и заверений в любви и дружбе.

Речь была длинной, к концу некоторые капитаны стали откровенно скучать. Но тут дело дошло до подарков. Индейцы опять раскатали на земле большую циновку, на которую выложили сначала несколько отрезов хлопчатобумажной материи, а потом и кое-кто подороже.

С капитанов, казалось, уже знакомых с мешикской щедростью, разом слетела вся скука. При появлении на свет опахал и вееров из перьев удивительного зеленого цвета в золотых и серебряных оправах, золотых ожерелий с большими подвесками, статуэток зверей и птиц тончайшей работы, золотого и серебряного дисков с изображением животных и астрологических знаков глаза их становились все больше и больше. А когда на сцене появился Ромкин шлем, до краев наполненный золотым песком, сердца у многих дрогнули от лишнего подтверждения того, что золота тут действительно много.

Лицо де Агильяра, все шире растягивающееся в улыбке по мере того, как он переводил сказанное касиком, вдруг начало мрачнеть.

Он обернулся к Кортесу:

— Послы говорят, что великий Мотекусома искренне рад прибытию гостей, считает их храбрецами, а великого императора Карлоса уважает и готов послать ему подарок, состоящий из драгоценных камней. Но их господин не видит нужды в нашей поездке к нему. Это их окончательный ответ.

Лицо Кортеса побелело. Он уставился на посла как кот на канарейку, но тот спокойно выдержал его взгляд.

— Тогда прошу сообщить, что велик будет гнев нашего монарха, если мы, придя из столь дальних стран, через столько морей, ради одной лишь заботы — увидеть великого Мотекусому, этого не исполним, — сдерживая гнев, пробормотал он.

Послы молча поклонились, но остались непреклонными.

Тогда Кортес через силу улыбнулся и велел нести ответные подарки. Со стороны конкистадоров они были поскромнее: две рубахи голландского полотна, бусы и позолоченный бокал флорентийской работы для послов, три рубашки голландского полотна и разная мелочь для самого правителя. Мешики приняли эти подарки с достоинством, заверили, что люди с востока будут обеспечены всем необходимым, и покинули лагерь.

Но эти обещания стоили не больше, чем испанские подарки Мотекусоме. Несколько раз из ближайшего селения им приносили еду — корзины с сухарями, пару мешков подмокшей муки. Местные жители, раньше охотно менявшие на бусы и зеркала еду и мелкие золотые безделушки, теперь почти не наведывались на площадку перед воротами, а если приходили, то держались недоверчиво, с опаской.

Отчасти их можно было понять. Родственники Веласкеса пару раз устраивали при них скандалы, требуя, чтоб Кортес запретил солдатам обмен. Ведь такого пункта в контракте нет, и губернатору не будет прибыли. Один раз, когда Кортес отбыл с инспекцией на корабли, они пинками погнали индейцев, пришедших торговать.

Одним пасмурным утром выяснилось, что из лагеря исчезли люди, оставленные касиком следить за доставкой провианта, и всем стало ясно, что манна небесная теперь на них падать не будет. От недоедания, ран, полученных в Табаско, и болезней отдали богу душу тридцать пять человек. Вот и было решено отправить Альварадо за провиантом в глубь империи.

По возвращении дон Педро рассказывал, как с сотней солдат он дошел до города Коташтла. Заслышав о приближении отряда, туземцы покидали жилища в такой спешке, что к приходу испанцев костерки на алтарях перед статуями местных божков еще не успевали погаснуть.

На жертвенных камнях лежали тела. У большинства не хватало рук и ног — их съедали во время церемонии, перед идолами, которым преподносились кровь и сердца. Альварадо, возмущенный этим скотством, приказал переворачивать жертвенные камни, но солдаты с неохотой выполняли это поручение. Гораздо интереснее им было пошарить по оставленным домам. Многие обогатились там золотыми статуэтками. Но это была законная военная добыча, тем более что обратно отряд вернулся, нагруженный мешками с мукой и клетками с курами.

Ромка блаженно вздохнул и оторвал зубами кусок недожаренного мяса.

— Дон Рамон. — Перед ним выросла гибкая фигура Альварадо. — У нас большие неприятности. Расскрыт заговор. Велено арестовать участников. Берите оружие и следуйте за мной.

Ромка медленно поднялся с крыльца, пытаясь осмыслить сказанное и обтирая руки о белую ткань трофейной хлопчатобумажной рубахи.

— Заговор?! Кто?! Против кого?! Кем велено?!

— Давайте быстрее, потом разберемся, — рявкнул капитан. — За мной!

На крыльце появился Мирослав. Услышав и поняв большую часть разговора, он прихватил с собой перевязь с ножнами и легкий нагрудник.

Юноша уставился на него непонимающим взглядом.

— Мы что, со своими воевать будем? — спросил он по-русски.

— Надевай, надевай, — ответил Мирослав. — Если заговор, то на той стороне своих нет. Пырнут, и поминай как звали.

— А что за та сторона-то?

— Ох и глуп ты, Ромка! Надеюсь, только по молодости, — ответил воин, помогая ему затягивать ремешки кирасы. — Альварадо — верный пес Кортеса, против которого настроены родственники губернатора да богатенькие сынки. Значит, их к ногтю и прижмем.

— Ты тоже?

— Разве я тебя одного оставлю! — ответил Мирослав, пристраивая к поясу ножны легкого кавалерийского меча.

— Ладно, идем, — неохотно процедил сквозь зубы Ромка, и они зашагали вслед за Альварадо, который с парой солдат уже подходил к дому Хуана Серменьо, злого и неприятного человека, громче всех требовавшего возвращения на Кубу.

Капитан поднялся на крыльцо с белыми колоннами и портиком и постучал в дверь деревянной колотушкой, повешенной вместо бронзового кольца. На стук никто не ответил, даже слуги из кубинцев.

Ромка с Мирославом поднялись на крыльцо и встали рядом.

— Открывай, песье отродье, — крикнул Альварадо и бухнул сапогом в дверь.

Никакого ответа.

Мирослав наклонился к косяку, прислушался, поднял голову и втянул носом воздух. Резко выкинув руки в стороны, он вдруг толкнул Ромку и капитана так, что они кубарем полетели через невысокие перильца, а сам рухнул на колени.

Грохнуло знатно. В двери чуть выше головы воина образовалась дыра с кулак, из которой вырвался сноп пламени и сизый пороховой дым. В стороны полетели щепки.

Ромка кувыркнулся через плечо, как учили, встал в стойку и выдернул из ножен шпагу. Альварадо, пытаясь нащупать опору, шарил руками по клумбе, заботливо разбитой под окном. Русский воин поднялся, отступил на шаг и с силой ударил сапогом под дверную ручку. Внутри что-то хрустнуло, но дверь, сколоченная из толстых досок, устояла.

Из дыры сверкнуло жало рапиры и чиркнуло по кожаному колету мнимого слуги. Рукой в перчатке он схватил клинок квадратного сечения и загнул его вбок. Один из солдат протиснулся мимо Мирослава, поднес к дыре арбалет и пустил болт в темноту дома. Послышался глухой удар в дерево. Что-то упало и покатилось. Рапира, жалобно тренькнув гардой, полностью вылезла из проема.

Бросив ее, русич ударил еще раз. Одна из досок скрипнула и вылетела со своего места. Второй солдат выстрелил из арбалета в тень, мелькнувшую за окном. Во все стороны разлетелись осколки слюды.

Мирослав, просунув руку в дыру, отодвинул засов, распахнул дверь и отступил в сторону, дабы не нарваться на шальной выстрел. Альварадо, выбравшийся наконец из клумбы, растолкал всех и первым ворвался в дом. Следом гурьбой ввалились солдаты, а Ромка с Мирославом составляли арьергард.

Входная дверь вела прямо в гостиную, обставленную плетеной мебелью. На низеньком деревянном столике сиротливо дымилась аркебуза. Альварадо с грохотом распахнул дверцы большого шкафа и замер в удивлении, никого там не обнаружив. Солдаты, вместо того чтоб осматривать окна и двери, пооткидывали крышки сундуков у стен. Зазвенели, меняя владельца, золотые монеты. Мирослав покачал головой и осторожно заглянул в приоткрытую дверь кухни.

Ромка огляделся. Интересно, а наверху кто-нибудь смотрел? Прежде чем эта мысль до конца оформилась, ноги сами понесли его на второй этаж. Узкая лестница привела парня в еще более узкий коридор, в который выходили три двери. Та, что в торце, вела, скорее всего, в кладовку, находящуюся под скатом крыши, а боковые — в спальни. Юноша заглянул за дверь справа. Пусто. Заглянул за левую. Голые стены. Даже обставиться не успели.

Что-то скрипнуло за спиной. Он оглянулся. Человек, прятавшийся в кладовке, тихо выбрался оттуда и теперь медленно приближался к Ромке со спины, выставив длинный трехгранный стилет. Увидев, что его заметили, он прыгнул.

Юноша сделал шаг назад, запнулся одной ногой о другую и стал падать. Это его и спасло. Стилет с противным звуком проскреб по кирасе. Прежде чем грузное тело, кисло пахнущее страхом, рухнуло на него, у Ромки сработали навыки, привитые мастерами рукопашного боя. Нога сама выскочила вверх и вперед. Колено погрузилось в нечто мягкое. Руки дернулись вперед и вверх. Испанец пискнул и, чуть не размазав носком сапога Ромкин нос по его же лицу, скрылся из виду. Послышался перестук костей, считающих лестничные ступеньки, и сочный шлепок внизу.

Ромка поднялся и выскочил за дверь. Хуан Серменьо лежал на нижней ступеньке, баюкая ушибленное место и тихонько поскуливая. Солдаты, Альварадо и Мирослав, замершие посереди гостиной, с удивлением переводили взгляд с него на Ромку.

— Ну и чего уставились? — спросил он, пытаясь придать голосу спокойствие и беспечность. — Арестовывайте!

Солдаты с трудом оторвали руки испанца от низа живота, сноровисто стянули их за спиной пеньковой веревкой, поставили его на ноги и, подталкивая прикладами арбалетов, погнали на выход. Мирослав, посмотрев на свежую царапину, пробороздившую кирасу парня, покачал головой и двинулся за солдатами. Ромка и Альварадо покинули дом последними.

— Ловко вы его, дон Рамон. Где так научились?

— В стране, из которой родом мой слуга. — Ромка кивнул на Мирослава.

— Да, воин знатный, по всему видать. А он тоже так умеет?

— Во много раз лучше, — ответил Ромка и поспешил увести разговор с опасной темы: — А этих теперь куда?

— Приказ был к лобному месту доставить, — ответил капитан.

— Судить будут?

— А то. Мы тут к войне готовимся, в любой момент нападения ждем, а эти воду мутить вздумали.

— Мы воевать собираемся? — спросил Ромка.

— Ну, дон Рамон, я вам удивляюсь. Все об этом знают, а кто не знает, тот догадывается. Один вы в эмпиреях витаете. На днях к дону Эрнану приходили послы от одного местного племени, люто ненавидящего мешиков.

Ромка вспомнил. Действительно, дня через три после ухода послов Мотекусомы в лагерь приходили какие-то местные. У всех нижняя губа была проколота в нескольких местах, утыкана кусками цветного камня и золотыми пластинками, да и уши были изукрашены примерно тем же манером. Не по-мешикски.

— Они хотят заключить с нами военный союз. Адмирал узнал от них много полезного.

Ромка покачал головой. Приходилось признать, что в настоящей жизни с ее неоднозначностью и наличием второго, третьего и еще много какого дна он еще совсем не ориентируется.

За разговорами они незаметно добрались до площади, где собрались почти все обитатели Вера-Крус, включая кубинских рабов и слуг из местных индейцев. На высоком помосте, над которым высились три наскоро срубленные виселицы, стояли Кортес и высокий мужчина с голым торсом, огромными руками, сложенными на груди, и выпирающим волосатым животом — палач. На голове душегубца красовался черный глухой колпак до плеч. Сквозь стреловидные прорези блестели черные глаза. Ромка и не думал, что у них в армаде есть такой человек. Скорее всего, в жизни он ничем не отличался от обычных матросов или солдат, а униформу свою надевал только по необходимости. Такой вот, как сейчас.

Под помостом сбились в кучку несколько десятков человек, большинство в исподних рубахах или вообще без них. Руки у всех были связаны за спиной, на лицах и телах проступали синяки и ссадины. Среди них вороновым крылом выделялась черная сутана. В рядах заговорщиков оказался и капеллан армады Хуан Диас.

— Наша экспедиция достигла переломного момента, — говорил Кортес. — Не скрою, мы в тяжелом положении. Многие из нас ранены, еды не хватает. Мешики настроены к нам враждебно. Во время таких тяжких испытаний в наших рядах отыскались люди, готовые ради своей выгоды устроить заговор. Сначала они хотели уговорить всех вернуться на Кубу, где обогатились бы, а нас ожидали бы только позор и долги.

Толпа неодобрительно загудела.

— А когда поняли, что это им не удастся, решили захватить два корабля, перегрузить на них большую часть добычи и оставить нас на этих берегах, один на один с войсками мешиков.

Толпа взорвалась гневными криками.

— Но, к счастью, нашлись люди, которые не пожелали участвовать в этом грязном заговоре, не захотели лить христианскую кровь и выдали зачинщиков. Теперь я представляю их на суд. Вот они. — Он ткнул пальцем в арестованных.

— Вздернуть их! Вздернуть! — раздались крики. — Отрубить головы! Четвертовать! Посадить на кол! Порвать на куски! — Толпа угрожающе шагнула вперед.

Лица арестованных посерели. Заговорщики никак не ожидали такого оборота дела.

— Слышали, что о ваших деяниях думают люди?! — спросил адмирал.

— Да вы что! — крикнул один из них, выступая вперед. — Это не мы, это он заговорщик, — дрожащий палец с темной каймой под ногтем указал на Кортеса. — Он подбивает вас на неповиновение губернатору Кубы и, значит, королю Карлосу.

Из толпы вылетел камень и ударил кричавшего в лоб. Тот подавился словами, отступил на шаг, утер кровь с лица и затерялся за спинами товарищей по несчастью.

— Ну и о чем тут еще говорить? — вздохнул Кортес, достал из раструба перчатки бумагу с болтающейся сургучной печатью, развернул и нарочито официальным голосом зачитал: — Властью, данной королем, и поддержкой, оказанной народом, приговариваю вас к повешенью. Подписано двадцать четвертым днем месяца июля, года тысяча пятьсот девятнадцатого от Рождества Христова членами военного суда под председательством Эрнана Кортеса, заверено королевским нотариусом Амадоро де Ларесо. Приговор привести в исполнение немедленно.

Солдаты комендантского взвода двинулись к несчастным. Палач повернулся к виселицам и стал поправлять на одной из них веревку. Толпа роптала.

— Но, учитывая сложность нашего положения, христианское смирение и человеколюбие, повелеваю помиловать всех, кроме… — Он выдержал долгую паузу.

Все затаили дыхание. Над площадью нависла гнетущая тишина. Казалось, вскрикни сейчас маленькая птичка, и все оглохнут.

— Педро Эскудеро и Хуан Серменьо должны быть повешены!

Многие облегченно выдохнули.

— Навигатору Гонсало де Умбрия надлежит отрубить ногу, чтобы не бегал куда не надо, остальным дать по двести палок. Хуана Диаса отпустить. Священника бить палками не пристало, — произнес Кортес, свернул в трубочку приговор и быстро, почти бегом спустился с помоста, стараясь не слышать пронзительных криков де Умбрия и радостных возгласов людей, избежавших петли. Эскудеро и Серменьо не проронили ни звука до самого конца.

Чуть позже Мирослав сидел около родника за оградой крепости и промывал небольшую рану. Рапира бунтаря все-таки оставила еще один след на покрытом шрамами боку. Мускулистый торс русича поблескивал в редких лучиках солнца, пробивавшихся сквозь густую листву.

Шорох? Показалось? Нет, точно шорох. Продолжая одной рукой водить вокруг уже дочиста промытой раны, воин незаметно вытащил из-за голенища нож, подобрал под себя ноги и легкой тенью метнулся вбок. Он ухватил что-то мягкое, выдернул на свет, готовясь всадить клинок по самую рукоять, и чуть не сомлел. Мирослав отстранился, разглядывая свою добычу. Однако! Перед ним во всей своей красе, прикрытой лишь бусами и легкой набедренной повязкой, стояла Марина — помощница, переводчица, а может, и любовница адмирала.

— Чего ты тут высматриваешь-то? — грубо спросил Мирослав.

Она помотала головой и улыбнулась, сверкнув черными глазами.

— Не понимаешь по-русски, да? Знаю, что не понимаешь. Ну, иди, — смягчил он свой сиплый голос. — Нечего за голыми мужиками подглядывать.

Он легонько толкнул ее к кустам. Марина развернулась и, звякнув серебряным смехом, бесшумно растворилась под сенью деревьев.

Через час Кортес собрал капитанов в главной комнате недавно отстроенной мэрии.

— Сеньоры! — обратился он к ним. — Мы счастливо избежали заговора, но положение наше гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд. Мы не только умираем от голода и болезней, нас подтачивают безделье и неуверенность. Людям нужно дело, иначе они раскиснут.

— И что? — спросил Пуэрто-Карреро. — Устроить небольшую войну?

— Почему небольшую? Давайте устроим настоящую. Думаю, все мы с большой охотой узнаем, так ли велика мощь Мотекусомы, как об этом рассказывают.

— Но армия мала и обескровлена, — возразил Пуэрто-Карреро.

— Это вопрос не здоровья, а веры и силы духа. Уверяю вас, в походе большинство ран залечится гораздо быстрее, чем если мы будем продолжать гнить в этих болотах. Приходившие недавно индейцы обещали нам несколько тысяч человек в качестве носильщиков и воинов. Даже с их примитивным оружием это большая сила, и ею надо воспользоваться, пока они не испугались и не передумали.

— По-моему, это авантюра, — склонил голову Пуэрто-Карреро.

— Друг мой, я ж вас не заставляю, — мягко произнес Кортес. — Вы можете послужить королю и отечеству и совсем другим способом.

— Каким же? — встрепенулся офицер с радостью, не очень приличествующей ситуации.

— Мне кажется, что перед походом следовало бы направить Его Величеству точную реляцию обо всех событиях, произошедших здесь, и дополнить ее подарками, — издалека начал Кортес. — Причем не только теми, что передал для него Мотекусома, но и теми, что мы выручили от обмена. Вы можете возглавить эту экспедицию и взять с собой Франсиско де Монтехо. Этот достойнейший купец несколько раз просил отпустить его, ибо страдает его торговля.

— А как мы уговорим солдат расстаться с тем золотом, которое они наменяли у индейцев? Если каждый из нас возьмет приходящуюся ему долю добычи, то для государя не так уж много останется, — спросил Ромка.

— Да, избавить солдат от всех мелких безделушек нам не удастся, — грустно произнес Кортес. — А вот что касается их доли… Давайте возложим обязанность переговорить с каждым из солдат на Франсиско де Монтехо. Он хочет домой. Чем быстрее он объяснит людям, что первый подарок Его Величеству должен быть значительным, тем быстрее отправится.

— Я согласен, — ответил Алонсо Эрнандес Пуэрто-Карреро. — Только мне нужен очень быстрый корабль и хороший навигатор, например Аламинос, потому как перед дорогой в метрополию придется запастись водой и продуктами. Сделать это можно только на Кубе, а я уверен, что Веласкес захочет посчитать то золото, которое мы везем императору, и потребовать свою долю из того, что не прилипнет к его рукам. Придется все делать быстро.

— Да, на благоразумие и великодушие губернатора рассчитывать не стоит, — улыбнулся Кортес. — Но в реляции я поверну дело так, чтобы исключить всяческое участие Веласкеса в дележе. Кроме того, можно назначить сход и выбрать меня капитан-генералом армады и верховным судьей. Это официально даст мне возможность самому распоряжаться деньгами, а Веласкес может удавиться на своем аксельбанте.

— Так тому и быть, — вступил в разговор де Ордас. — Стрелки будут за, я гарантирую.

— И конники будут за, — добавил Альварадо.

Ромка только пожал плечами. Мол, какие могут быть вопросы?

Все с энтузиазмом встретили это пожелание. Королевский нотариус Амадоро де Ларесо и королевский финансист Диего де Годой, хитро поблескивая глазками, бросились составлять специальный акт.

— Значит, капитаны направляются к солдатам, я принимаюсь за письмо, а дон Алонсо готовится в путь, — подытожил Кортес. — Еще надо поговорить с солдатами: вдруг они тоже захотят написать королю письмо, простое, наивное, но полное любви и отваги? Текст за де Монтехо.

— Так тому и быть, — ответил за всех Пуэрто-Карреро, встал и коротко поклонился.

— Да, вот еще что, — добавил без пяти минут капитан-генерал. — Сеньор де Вилья, займитесь подготовкой к выступлению на Семпоалу. Проверьте оружие, проведите смотр.

Польщенный Ромка вскочил, пунцовея ушами, и отвесил церемонный поклон.

— Ну вот, теперь точно все. За дело, господа.

Капитаны разошлись. Ромка пулей вылетел на крыльцо, хотел закричать сигнальщику, чтоб трубил общий сбор, и призадумался. Дров бы не наломать по горячности. Надо бы с Мирославом посоветоваться.

Воина он нашел дома. Тот правил на оселке свой любимый нож.

— Дядька Мирослав! — От радости Ромка чуть не бросился ему на шею.

— Сдурел?! — отстранился воин. — Чего случилось-то?

— Мне доверили окончательный смотр перед походом. Только я не знаю, с чего начать. За советом к вам пришел.

— Дело-то плевое. Сначала позовешь командиров, или как они тут, капитаны? Попросишь, как равный равных, привести все в божеский вид. Потом всех на площадь. Строем. Посмотришь выборочно. Если что не так, солдату в зубы, командиру разнос.

— А в зубы-то зачем?

— А чтоб уважали, — в тон ему ответил Мирослав. — Лучше сказывай, чего на совете было?

Ромка сжато пересказал.

Когда он дошел до назначения Кортеса капитан-генералом и судьей, Мирослав его прервал:

— Что, так все бумагу и подписали?

— Капитаны подписали и к людям пошли, авось и те не затянут.

— Обманул вас капитан-генерал.

— Это как это?!

— Наверняка обе должности подразумевают какую-то долю добычи. Теперь то, что раньше законно принадлежало Веласкесу, столь же законно принадлежит Кортесу.

— Ну и что? Главное, чтоб тому вурдалаку не досталось.

— А об отце твоем не говорили?

— Нет, как-то к слову не пришлось, — проговорил Ромка и подумал, что за всеми походными треволнениями уже даже стал забывать, зачем его отправили в Новый Свет.

Смотр прошел на удивление спокойно. Солдаты не первый год служили в королевской армии и знали грань между допустимой вольностью и недопустимой расхлябанностью. Оружие было вычищено, порох сух, кирасы надраены до блеска, личный состав бодр и охоч до дела. Так Ромка и доложил Кортесу.

— Отлично, — ответил тот, поднимаясь из-за стола. — Тогда принимай под командование тех, с кем ходил на Санта-Мария-де-ла-Витториа, скажи Альвардо, чтоб готовил кавалеристов, и отправь кого-нибудь на корабль, за Эскаланте.

Ромка приложил руку к козырьку мариона — в ожидании нападения войск Мотекусомы и для поднятия боевого духа последние несколько дней все ходили в полном обмундировании — и пошел исполнять. Вернее, полетел как на крыльях.

Глава одиннадцатая

Через несколько часов экспедиционный корпус выходил за ворота. Первыми исчезли в чаще разведчики, чьи шляпы были утыканы веточками, за ними выехал Кортес на высокой рыжей кобыле, в паре с верным Альварадо, потом конники, а следом Ромка вывел своих меченосцев. Обоз, с которым ехали церковники, оружейники и Агильяр с Мариной, замыкал шествие. Монах о чем-то спрашивал женщину, та коротко отвечала и иногда смеялась, встряхивая головой, отчего ее черные прямые волосы веером разлетались за спиной.

Несколько лиг колонна двигалась с извечными грубыми солдатскими шутками, в толпе то и дело раздавались вскрики и взрывы хохота. Потом они затихли — люди подустали на жаре. Солнце разогрело панцири так, что многие казались себе фазанами, зажариваемыми в глине, но Кортес настрого запретил снимать доспехи. Наконец впереди блеснуло изогнутое лезвие реки. Почуяв воду, кони прибавили шагу, за ними поспешила пехота.

Через речку, весело бурлившую меж отлогих берегов, был перекинут каменный мост. Глыбы, пошедшие на его постройку, были столь массивны, что совершенно не укладывалось в голове, как и зачем туземцы строили это титаническое сооружение. Хватило бы и двух досок.

Всадники ударили коней шпорами в бока. Зацокали железные подковы. Пехотинцы, чтоб хоть как-то остудиться, полезли в воду прямо в кирасах, подняв повыше аркебузы и арбалеты. Ромка тоже собрался окунуться в чистый неглубокий поток, но замер, уставившись на каменную кладку. Сначала он не мог понять, что так привлекло его внимание, а когда сообразил, у него чуть глаза на лоб не полезли. Огромные стопудовые валуны неведомые строители подогнали друг к другу очень плотно, но следов обтесывания, сколов и разломов заметно не было. Они были расплавлены, как воск, и вдавлены один в другой. Ромка почесал затылок, вспотевший под тяжелым марионом. От ковалей он слышал, что в кузнечном горне камни плавятся и текут, но, остывая, они рассыпаются в песок, а не твердеют.

— Ромка, ты бы не стоял тут один, — вывел его из задумчивости голос Мирослава. — Индейцы в любви и дружбе клянутся, но это на словах.

— Да, дядька Мирослав, пойдем, а то отстали мы что-то, — ответил Ромка, смотря под ноги и прикидывая, какая сила могла сотворить такое с камнями.

Впереди раздались крики. Ромка с Мирославом прибавили шагу. Колонна остановилась на перекрестке, где грунтовая дорога переходила в замощенную крупными гладкими камнями, обработанными тем же способом, что и кладка моста.

Сколь хватало глаз, прямой линией взбегала она на очень пологий холм и упиралась в огромные ворота, над которыми высились две ступенчатые усеченные пирамиды сторожевых башен. Белая стена, скругляясь, терялась из виду. Над стеной колыхались зеленые маковки вековых деревьев и возвышалась ступенчатая пирамида со стесанным верхом. На ее плоской верхушке пылал большой костер, видимый даже в ярком солнечном свете. От широкого русла дороги в стороны отходили тонкие ручейки грунтовок, каждый из которых вел к солидной, дворов на пятьдесят, деревеньке.

— Матерь Божья! — выразил общее мнение чей-то неуверенный голос. — Город. Вполнеба. А до него еще полдня пути.

Кортес привставал на стременах и принялся разглядывать окрестности в небольшую подзорную трубу.

— Дон Рамон, отрядите десять мечников и пяток стрелков. Пусть встанут дозором у того камня. А мы посмотрим, что тут у них в деревне. — Он ткнул кобылу каблуками в бока.

Будучи отличным наездником и любя лошадей больше, чем людей, Кортес принципиально не носил шпор.

К первой деревне они подошли минут через десять. Деревенские жители испугались конкистадоров, а особенно их коней, и убежали в лес, бросив в очагах котлы с закипающей похлебкой и пустые ведра у колодца.

На главной деревенской площади высилась над тростниковыми хижинами небольшая, саженей в пять, пирамидка, миниатюрная копия той, что виднелась из-за городских стен. Сложена она была из массивных блоков, отполированных ветром и выщербленных дождем. Каменные бока ее были покрыты незнакомыми испанцам символами и изображениями змеев с перепончатыми плавниками или небольшими крыльями на месте ушей.

Внутрь вел квадратный проем под массивным каменным козырьком с прихотливым цветочным узором. Из дыры в потолке прямо в пол упирался яркий луч солнца, все остальное внутреннее пространство оставалось в тени. На срезанной вершине пирамиды, искря и потрескивая, горели вязанки хвороста. Резной камень за ямой для костра покрывали какие-то бурые потеки. Вокруг распространялся густой тошнотворный запах.

Мирослав подошел к пирамиде, задрал голову, внимательно осмотрел рисунки, покрывающие ее скаты, заглянул за нее и отшатнулся. Ромка первый раз видел его таким бледным и растерянным. Отодвинув руку, пытающуюся загородить ему проход, он тоже глянул туда и с трудом удержал в желудке то, что съел на завтрак.

В неглубокой яме горой, внавал, лежали трупы, полуразложившиеся и совсем свежие. У многих не хватало рук и ног, почти у всех были распороты грудные клетки и животы, из которых вываливались наружу серо-зеленые кишки. У некоторых они были специально вытащены и намотаны вокруг оставшихся конечностей. Несколько солдат подошли посмотреть, что же так напугало молодого дона. Один отскочил как ужаленный, второй упал на четвереньки, пятная черной желчью глинистую землю.

— Это нелюди какие-то, — проговорил Мирослав, с трудом разжимая челюсти, сведенные не то яростью, не то отвращением.

Остальные солдаты не очень-то прониклись мерзостью увиденного и двинулись по брошенным домам с целью чем-нибудь поживиться. Они забирали с деревянных блюд свернутые в трубочку лепешки с начинкой из мяса и овощей, снимали с огня похлебку, вынимали кур из глиняных печей, но тех птиц, что бегали по дворам, не трогали. Кортес запретил мародерство под страхом наказания. Перед глазами солдат еще свежа была картина отлетающей на песок ноги сеньора де Умбрия.

Капитан-генерал спрыгнул с коня, дал знак Агильяру с Мариной следовать за ним и пошел к пустому храму. Альварадо пристроился за командиром. Следом увязался и Ромка.

Впятером они с трудом втиснулись в узкую комнату с низким потолком. В середине небольшого помещения стоял каменный столбик, покрытый тонкой резьбой. На его плоской верхушке была выточена площадка, на которой красовался золотой божок с выпученными глазами. Кривенькие ножки уродца обвивали многочисленные цветочные гирлянды. Вокруг в каменной оградке стояли еще несколько десятков разных статуэток из низкопробного золота. Они тоже были засыпаны свежими лепестками.

Из окна в крыше сорвалась тяжелая багровая капля и упала прямо на голову божку. На его квадратном головном уборе оказалось углубление, в котором медленно подсыхала свежая кровь.

«Тьфу, пропасть! — подумал Ромка и с трудом сглотнул густую горькую слюну, собравшуюся под языком. — Что ж у них за кошмары-то такие делаются?!» Мысль замерла, стукнувшись в лобную кость. Привыкшие к полумраку глаза различили, что все стены комнаты обвешаны человеческими черепами. Большие и маленькие, коричневые и выбеленные до блеска, они смотрели со стен пустыми глазницами, щерились желтыми зубами.

— Красиво как! — послышался тонкий голос Марины, говорящей по-испански с заметным, но очень приятным мягким акцентом.

— Ничего. Только золота нет совсем, — отозвался Кортес.

— Как нет — есть. Только мало. Но главное, что есть, — добавил Альварадо.

Ромка выскочил на солнечный свет и вдохнул свежий воздух, пахнущий цветами.

— Сеньор де Вилья, где капитан-генерал? — спросил подбежавший солдат. Пот ручьями тек из-под сдвинутого на затылок шлема.

Ромка припомнил, что это один из людей, которых он послал прикрывать перекресток.

— В храме. А что случилось?

— Индейцы…

— Что, к битве готовиться? — ухватил Ромка солдата за рукав.

— Нет, — успокоительно махнул рукой тот. — С подарками явились. С едой. В гости зовут. В столицу!

— Это хорошо. Доложи!

Ромка разжал пальцы и присел в теньке, наблюдая, как из храма чинно выходит Кортес и усаживается на стул, специально захваченный для этой цели. За его спиной встал Альварадо в сияющих доспехах и Марина в платье, украшенном цветами из храма. Хоть сейчас на бал. Ромка вдруг заметил, что Мирослав поглядывает на нее как-то очень странно.

В дальнем конце деревни появилась дюжина индейцев в сопровождении пары солдат. Они остановились перед Кортесом и низко ему поклонились. Посланцы достали из-за спин плетеные корзины, расстелили большую циновку и стали выкладывать на нее жареных кур в обертках из ткани, хлеб из маиса и фрукты, среди которых было несколько великолепных ароматных ананасов — знак особого уважения.

— Касик города Семпоалы приветствует великих воинов, посланцев бога, просит принять в дар эти подношения и посетить его город.

— А чего сам касик не явился? — довольно развязно спросил Кортес.

Он знал, что Марина и де Агильяр при переводе постараются сгладить все шероховатости.

— Касик не хотел оскорбить тебя непочтительностью, о великий, — зазвучал высокопарный перевод. — Просто он… — Переводчики замялись, подбирая слова. — Он несколько тучен, чтоб самому совершать путешествия хотя бы до городской стены.

— Хорошо, я принимаю ваше приглашение, — ответил капитан-генерал. — Возвращайтесь и передайте своему начальнику, что мы прибудем завтра утром.

Посланцы закивали и удалились в сопровождении все тех же двух солдат. Кортес встал, взмахом руки приказал убрать стул и подозвал Ромку с Альварадо.

— Ну, что делать будем, господа?

— Надо идти, раз приглашают, — не задумываясь, ответил Ромка.

— А это не опасно? — спросил Альварадо.

— Опасно?

— Да. Вдруг ловушка? Индейцев там тысячи, а за городскими стенами нет пространства для маневра. Если захотят, они нас просто перебьют.

— Если захотят, то перебить они нас смогут и здесь. А раз не захотели, прислали послов, значит, действительно есть повод к разговору.

— Вдруг еще золота подарят, — мечтательно протянул Альварадо. — А то после отправки подарков королю у нас почти ничего и не осталось.

— Скоро вечер, — вступил в разговор Ромка. — Надо по темноте разведку отправить. Если они войско собирают, то это заметно будет. Мы тогда снимемся и уйдем до рассвета в Вера-Крус. Если нет, то выступим в полночь и будем под стенами до рассвета, пока все спят.

— Молодец, де Вилья, — похвалил юношу Кортес. — Так и поступим. Отбери разведчиков из тех, кто посвежее, а мы пока займемся устройством ночлега.

Ромка отыскал взглядом разведчиков, развалившихся в тени огромного дерева. И так не особо опрятные, после похода через чащобу они были похожи на перемазанных в земле, ободранных лешаков. Картину дополняли шляпы с мягкими полями и повязанные на голову платки, из которых торчали травинки и веточки — остатки недавней маскировки.

— Кабальерос! — обратился к ним Ромка. — Нужно совершить еще один рейд, дойти до города, посмотреть, не собирается ли там войско, вернуться и доложить. Всем отправляться не обязательно, можно послать несколько человек из тех, кто поменьше устал.

Командир разведчиков, невысокий человек со шрамом над правой бровью и расплющенным носом, перебитым в нескольких местах, смерил его с ног до головы пронзительным, оценивающим взглядом.

— Устали мы, целый день бродили по зарослям, — потянулся он, хрустнув суставами. — Надо бы людям отдохнуть.

Из Ромкиного горла вдруг вырвалось змеиное шипение, кулак сжался на эфесе шпаги.

— А ну встать!

Оторопевший командир поднялся и вытянулся во весь небольшой рост.

— Пойдет вся команда. Вернуться вы должны за два часа до рассвета, не позже. Иначе вам лучше вообще не возвращаться. Понятно?!

— Так точно, — ответил разведчик чуть дрожащим голосом.

В глазах паренька он увидел разгорающийся огонек смертельной опасности.

Остальные лешаки поднялись на ноги и, тихонько ругая про себя бешеного малолетку, гуськом потянулись в лес. Ромка, сам удивляясь этой внезапной вспышке, побрел к колодцу, около которого сидел Мирослав и чинил камзол грубой ниткой.

— Задал перцу разведке? — спросил он беззлобно.

— Да совсем обнаглели, проклятые. Думают, если у меня бороды нет, так и ума не найдется, — выплеснулись из Ромки остатки ярости.

— Не расстраивайся. Многие бородой до пупа обрастут, а ума ни на алтын. Я соломы свежей натаскал, рядом с очагом кинул. Можно устраиваться.

Ромка кивнул.

Под тростниковой крышей терпко пахло незнакомыми травами, немытыми телами и жареным мясом. Вокруг очага был расставлен десяток фигурок местных идолов. Две из золота, остальные из глины. Юноша скинул сапоги на земляной пол, опустился на сладко хрустнувшую солому, взял одну статуэтку и покрутил ее в руках.

Птичка, вылепленная из глины, напоминала детскую сопелку, которые в Москве продавали на каждом углу, только на Руси их еще и красили яркой глазурью. Слеплена она была грубо, со следами пальцев и многочисленными изъянами. Над золотой фигуркой, лежавшей рядом, поработали куда тщательнее. Каждая черточка лица идола, каждый узор на его одежде, каждый мускул под золотой кожей были отлиты и обработаны с тщанием и любовью.

Тускнеющий свет загородили широкие плечи Мирослава.

— Ну что, спать будем? — проговорил воин. — Завтра-то небось до рассвета подниматься?

Мирослав разбудил его часа за два до рассвета. Лагерь жужжал как потревоженный улей. В неверном свете костров и факелов кавалеристы седлали коней, солдаты со звоном облачались в доспехи, арбалетчики проверяли, не отсырели ли тетивы.

Несколько человек с факелами побежали вперед, чтоб, ориентируясь на свет, кавалеристы не дали коням сойти с дороги и переломать ноги в канавах. Следом пошел конный отряд, потом пехотинцы во главе с заспанным Ромкой, который успел вылить на голову полфляги тепловатой воды.

Идти по утренней прохладе было гораздо легче, чем по дневному пеклу, и к тому времени, как первые лучи начали высвечивать верхушку главного храма, отряд был в часе пути от стен. Как только первые лучи сбежали по каменным уступам пирамиды и коснулись верхушек деревьев, створки городских ворот поползли в стороны со скрипом, слышным даже на таком расстоянии.

Из их темной пасти выплеснулась на большую площадь пестрая толпа. Впереди несколько вождей с высокими плюмажами из перьев, сзади человек двадцать в одеяниях победнее.

Неужели разведчики проглядели, неужели это все-таки войско? Цепи дозорных на флангах защелкали кресалами, вонюче задымили фитили, заскрипели натяжные машинки арбалетчиков. Кавалеристы заерзали в седлах, подтягивая ремешки щитов и поудобнее перехватывая короткие лансы. Лица солдат затвердели.

Кроме двух десятков человек, из ворот никто не появился. Они медленно и торжественно двинулись навстречу колонне. Засада? Конкистадоры стали озираться. Вряд ли, место неудобное, да и зачем тут воевать, можно было к стенам подпустить и расстрелять из луков. Неужели с миром? Неужели все обойдется? Хотелось верить и не верилось.

— Только бы обошлось! — шептал Ромка.

Кажется, сегодня его ангел-хранитель был в благодушном настроении. Встречающие были одеты в длинные хлопчатобумажные мантии. На плечах накидки, шапки с перьями, а сколько золота!.. С такой тяжестью не повоюешь. И в руках не дубинки, а гирлянды цветов. Не ларцы с дарами, конечно, но тоже неплохо.

Процессия туземцев и колонна конкистадоров встретились меньше чем за версту до городских ворот. Не доходя двух дюжин шагов, аборигены начали кланяться пришельцам, подметая чистейшую мостовую длинными рукавами, многоречиво приглашали посетить их город, а потом бросились вешать на потные солдатские шеи пахучие гирлянды. Некоторые, косясь и обмирая, отважились накинуть цветочные нити на лошадиные шеи.

Солдаты немного расслабились, послышались шутки. Строй начал потихоньку рассыпаться.

Кортес обернулся и рявкнул на не в меру развеселившихся конкистадоров. Те снова помрачнели, приняли боевой порядок и двинулись к городу. Касики пристроились сбоку, продолжая что-то кричать и размахивать руками.

Минут через двадцать колонна стала втягиваться в открытые ворота. Ромка чуть не свернул голову, разглядывая сторожевые башни с барельефами, изображающими огромных змеев, малюсеньких людей и животных, большинства из которых Ромка никогда не видел и даже не представлял, что такие бывают. В арке ворот он долго смотрел на необычный подъемный механизм из множества блоков и шестерней странной формы. Казалось, его построили очень давно совсем другие люди, а местные только поддерживали в рабочем состоянии, что-то чиня, заменяя и подвязывая веревочками.

Сразу за воротами брала начало улица, застроенная глинобитными домами в несколько этажей с подслеповатыми окнами без рам и плоскими крышами. Около каждого строения благоухал тяжелыми цветочными запахами небольшой сад с пальмами и разлапистыми деревьями, похожими на яблони. Их корни утопали в сплошном цветочном ковре, прорезаемом тропинками, посыпанными гравием, и искусственными ручейками, замощенными камнем. Вдоль улиц тянулись водоотводные канавы. Сады были разбиты и на некоторых крышах. Над этим великолепием возвышались пирамидальные храмы разной высоты и размеров, а главный храм был просто огромным. К нему прилепились святилища поменьше.

Жители, одетые, судя по всему, в лучшие наряды, встречали конкистадоров как дорогих гостей. Мужчины вели себя поскромнее, а женщины подскакивали к колонне, одаривая то одного, то другого испанца цветочной гирляндой, экзотическим фруктом или просто поцелуем. Голые индейские дети вертелись под ногами, так что солдатам приходилось внимательно смотреть, чтоб не раздавить тяжелым сапогом маленькую ножку.

Ромка был потрясен. Ему приходилось видеть большие города, но таких величественных зданий, таких чистых улиц он не встречал никогда. Тем более не ожидал он столкнуться с такой ухоженной роскошью в этой стране, которую они считали варварской. Хотя…

Ромка смотрел в простые, диковатые лица горожан и никак не мог себе представить, что они могли воздвигнуть такую красоту. Нет, насчет хижин и даже домов он не сомневался, могли, но вот огромные пирамиды храмов — это вряд ли.

Отряд дошел до большой круглой площади, в центре которой стояли несколько небольших столов с фруктами.

— Чего-то небогато, — промолвил кто-то за Ромкиной спиной.

К столам вышел еще один вождь. Взяв с подноса несколько фруктов, он поднял их над головой и начал возвышенную и торжественную речь. Ромка придвинулся к Кортесу, рядом с которым Марина и де Агильяр в два голоса переводили сказанное касиком.

Оказалось, что это тоже был не первый человек в государственной иерархии, но самый знатный советник, во всяком случае, так он сам себя величал. Касик долго и многословно говорил, что правитель города Семпоала рад приветствовать посланцев богов и предложить совместное вкушение сих фруктов, дабы скрепить дружбу на веки вечные.

Кортес двинул коня вперед, нагнулся с седла, взял какой-то фрукт из рук касика и откусил большой кусок. Рыжая кобыла потянулась мягкими губами к другой руке оторопевшего советника, осторожно взяла из нее другой фрукт и весело им захрустела, роняя на мостовую капли слюны. Солдаты прыснули, но в голос не засмеялся никто. Все помнили, что индейцы считают коней чуть ли не демонами войны. Такое поведение неразумного животного было им только на руку.

— Мы предоставляем вам несколько домов, — продолжал касик, делая широкий жест в сторону небольшого квартала, отделенного от остальных построек узкой полоской кустарника. — Вы сможете отдохнуть, поесть и приготовиться к встрече с правителем.

Несколько индейцев вышли из толпы и двинулись к испанцам, знаками показывая, что хотят их проводить. Кортес кивнул. Солдаты, поминутно озираясь и полируя ладонями эфесы мечей, двинулись за ними.

Ромке тоже было неспокойно.

— А вдруг как нападут? — поделился он своей тревогой с Мирославом.

— Могут, — ответил тот, оглядывая окна домиков, к которым их вели. — Разведут, тати, по комнатам и порежут по одному.

— Правда, — мрачно проговорил Ромка. — Как бычки на заклание идем.

— Да ничего. В доме-то малым числом воевать сподручней, чем в чистом поле. Смотри, какие хоромы.

Двухэтажные домики стояли вплотную друг к другу, образуя замкнутый прямоугольник двора, в который вел один узкий проход. Вытянутые окна первого этажа напоминали бойницы. Посереди двора бил небольшой фонтанчик с кристально чистой водой.

— Не будут нас резать, — прогудел Мирослав. — Настоящая крепость. Арбалеты на крышу, аркебузы в окна, проход завалить, и сиди сколько влезет. И вода есть. Что они со своими копьями да камнями сделают?

— Да уж, — ответил Ромка. — Пару дней отдохнем спокойно.

— Если капитан-генерал чего нового не удумает.

— А и удумает, так исполним. Пойдем, вон индеец руками размахивает, зовет.

Повинуясь указаниям проводника, они двинулись к одной из дверей, поднялись по крепкой лестнице на второй этаж. На небольшую площадку выходили две тонкие деревянные двери. Ромка не задумываясь свернул в правую, Мирослав последовал за ним.

Комната была обставлена скромно. На окнах простые белые занавески. В углу большой соломенный топчан под хлопковым покрывалом. Посередине грубо сколоченный круглый столик с глиняным кувшином. В углу — Ромка не поверил своим глазам — большой глубокий таз из серебра. Он поднял его с пола, внимательно рассмотрел и даже попробовал на зуб. Действительно, серебро.

— Кучеряво живут, — проговорил Мирослав. — Интересно, горшки не из золота, часом? Неси сюда, я тебе полью.

Ромка стащил кирасу, стеганую куртку и рубашку, подставил таз к ногами и нагнулся. На затылок потекли тепловатые струйки. Растерев мокрыми ладонями грязь и почистив зубы пальцем, он почувствовал себя гораздо лучше.

— Теперь ты полей, — вручил ему кувшин Мирослав, сдернул с себя кожаный камзол и склонился над тазиком.

Ромка посмотрел на мускулы, канатами перетягивающие его руки, бугрящиеся у шеи, потом с тоской перевел взгляд на свое бледное тело с наметившимся животиком, согнать который не могли даже изнурительные переходы в доспехе.

— Мирослав, а что надо делать, чтоб у меня такая сила выросла?

— Чтоб просто выросла, работать надо, камни класть, за плугом ходить. Но тогда кряжистый будешь, как утес на излучине. А если хочешь, чтоб как у греческих атлетов, то заниматься надо каждый день.

— Я занимаюсь вроде…

— То-то и оно, что вроде. Бороться надо, плавать, камни поднимать. Если интересно, потом расскажу, а сейчас идти надо, вон сбор трубят.

Солдаты, на ходу поправляя шлемы и мечи, выбегали во двор и становились в строй. Кортес уже сидел на лошади, нетерпеливо переступающей копытами посреди двора. По лицу его блуждала улыбка. Такая же играла в уголках губ Марины, стоящей поодаль.

Мирослав волком глянул на него, потом на нее и убрался куда-то в задние ряды. Ромка подивился его поведению, но разбираться было некогда. Во двор медленно выплывал главный касик.

Посланцы говорили, что он несколько тучноват, но никто не предполагал, что это такой жирный боров, к тому же малорослый настолько, что его легче было бы перепрыгнуть, чем обойти. Следом за ним человек двадцать индейцев несли массивные золотые украшения и накидки богатой работы.

Кортес спрыгнул с коня и пошел ему навстречу. Прежде чем он успел встретиться с местным правителем, слуги-индейцы вынесли вперед курительницы, похожие на церковные кадила, и стали размахивать ими. В воздух поднялись клубы ароматного дыма.

Вместо того чтоб поклониться по индейскому обычаю, касик просто кивнул. Даже от этого нехитрого жеста все его подбородки пришли в движение и долго не могли успокоиться. Кортес дружески обнял толстяка, с трудом сомкнув руки за его спиной.

Носильщики дошли до фонтана и стали кучей сваливать подарки к его основанию. Видя такое дело, Кортес деликатно высвободился из ответных объятий правителя Семпоалы и махнул рукой. Берналь Диас, солдат из проверенных, не раз доказавший свою верность и доблесть, торжественно вынес на вытянутых руках сверток с последними рубахами голландского сукна и стеклянными кубками с монограммой его величества. Там же позвякивали пара флорентийских кинжалов и рапира в простых ножнах. Эти клинки не входили в список подарков, выданных губернатором, их капитаны добавили от себя, просто для весу.

Кортес принял сверток из рук солдата и отдал его подручному касика с таким видом, будто в нем сосредоточились все сокровища мира. Судя по просветлевшему лицу касика, тот подумал примерно то же самое.

После произнесения коротких высокопарных речей с уверениями в дружбе и вечной любви, кое-как переведенных Мариной и Агильяром, во двор потянулись другие слуги-индейцы. Они принесли свежие доски, пахнущие смолой, установили их на высокие козлы и на деревянные чурки, изготовив столы и скамейки. Женщины начали расставлять на этих походных столах разнообразную еду, приготовленную весьма изысканно.

Четыре почти голых аборигена принесли и поставили в теньке стол и десяток крепких лавок для касика, его советников и высокопоставленных посланцев богов.

Капитаны во главе с Кортесом и де Агильяр сели с левой стороны стола, Марина встала за креслом капитан-генерала. Касик посмотрел на нее с неудовольствием, но смолчал и с пыхтением водрузил свое грузное тело на лавку. Свита расселась на свободные места строго в порядке старшинства. Слуги поставили на стол деревянные и золотые блюда с местными деликатесами и фруктами и слабое вино в выдолбленных тыквах.

Касик поежился, покряхтел, оторвал кусок от огромной птицы, потом бросил ее обратно на блюдо. Он подставил кружку под струю вина, едва пригубил его и поставил на стол. Было видно, что правителю не по себе. Еда не лезет в горло, вино не льется в рот.

— Великий господин! — обратился он к Кортесу. — Мне прискорбно сознавать, что наши дары так скудны. Было бы у нас больше, мы дали бы больше! Мне жаль, что приходится кормить вас не с золота, приличествующего вашему положению, а с презренного дерева.

— Наш император велик и великодушен, — осторожно ответил Кортес, покосившись на огромную груду даров. — Он поймет любые горести, если вы их ему надлежащим образом объясните. Дон Карлос послал нас, своих вассалов, чтобы мы везде искореняли зло и обиды, наказывали несправедливых, оберегали угнетенных.

— Лишь недавно страна наша подчинилась Мешико, — глубоко вздохнул касик. — И великий Мотекусома отнял у нас все. Особенно золото. — Касик с горечью посмотрел на деревянные миски на своем столе. — Гнет так силен, что некуда двинуться, но никто не смеет противиться, зная, что Мотекусома владеет великим множеством провинций и городов и несметным войском. Покорение сопровождалось бесчинствами. Мотекусома ежегодно требовал большое количество юношей и девушек для приношения их в жертву своим богам или для рабского служения. Его чиновники не отставали и выбирали себе, кто что хотел. Так они поступали по всей стране тотонаков, а в ней ведь более тридцати значительных поселений.

— Мы можем облегчить ваше положение, — ответил Кортес. — Но не сию минуту, ибо сперва нужно вернуться к нашим кораблям и городу, подготовиться к походу, все проверить и обдумать.

— О, мы хотим, чтобы вы оставались нашими гостями сколь угодно долго.

— Спасибо, мы побудем у вас несколько дней, но потом вернемся к нашим кораблям и там решим, как прекратить бесчинства правителя Мешико.

— Тогда будем пить и веселиться три дня. — У касика явно поднялось настроение, он безоговорочно поверил в могущество белых людей. — Объявляю праздник и повелеваю в честь этого принести богу тридцать… нет, пятьдесят человек!

— А нельзя ли не убивать их? — спросил Кортес. — Наша святая вера не признает человеческих жертв и считает их злом.

Де Агильяр перевел. Касик выслушал его, потом покачал головой. Агильяр снова заговорил, но касик смотрел на него как на пустое место.

— Дон Эрнан! — склонился Ромка к уху капитан-генерала. — Это бесполезно. Он просто не в силах представить себе, как отблагодарить своего бога иным способом. Это просто не укладывается у него в голове. А настаивая, мы только испортим к себе отношение.

— Да, дон Рамон, ты прав, — задумчиво ответил Кортес и велел де Агильяру замолчать.

«Да, Мирослав мог бы мной гордиться», — подумал Ромка и тут же оборвал себя. Почему он подумал про Мирослава, а не про отца? Но покопаться в себе ему не дали.

— Только, боюсь, мы уже испортили дело. Посмотри на него, — проговорил Кортес, продолжая улыбаться снова помрачневшему касику одними губами. — Надо как-то его задобрить.

К правителю Семпоалы подбежал запыхавшийся индеец и что-то зашептал на ухо, косясь на пришельцев. Касик покраснел, потом побелел, потом пошел пятнами. Он невнятно буркнул извинения, вскочил из-за стола столь быстро, сколь позволяла его комплекция, и двинулся к выходу, раскачиваясь на бочкообразных ногах.

— Что случилось? — спросил Кортес.

— Только что правителю донесли, что в город прибыли пять мешикских чиновников для сбора налогов. Сейчас слуги проводили их во дворец, где они едят и пьют и вызывают его к себе, — ответил один из советников.

— Что значит вызывают? Он великий вождь бесстрашного и гордого народа тотонаков, а кто такие они?

Спина удаляющегося повелителя тотонаков выпрямилась, насколько это было возможно под складками жира, но тут же снова согнулась.

— За ними стоят огромные армии. Мы не сможем им противостоять, — грустно сказал он, обернувшись всем телом.

— Не могли, пока нас здесь не было. Теперь мы пойдем и посмотрим на этих гусей. Это не переводите! Сеньор Вилья, сеньор Альварадо, приглашаю вас прогуляться до королевского текпана[25]. И возьмите с собой по десятку стрелков и мечников. На всякий случай.

Они поднялись, прошли через площадь и завернули в ворота королевского дворца. За высокой стеной располагался небольшой двор, от которого вверх поднималась мраморная лестница.

Откуда-то сбоку выскочили человек двенадцать обнаженных мускулистых индейцев, тащивших на плечах носилки с сиденьем, похожим на половинку яйца. Выложенное изнутри подушками, оно было подвешено на паутине веревок меж хитро изогнутыми ручками, чтобы удобней было тащить по лестнице. Кряхтя и утирая пот, обильно выступающий на безволосом лице, правитель забрался в середину и заполнил все, позволив отдельным складкам жира вывалиться наружу. Носильщики с натугой приподняли экипаж и понесли вверх. Остальные двинулись следом.

Каждая двенадцатая ступенька лестницы упиралась в небольшую площадку, на которой перила расходились в стороны и образовывали полукруг. В нишах неизвестный архитектор установил статуи мифических чудовищ с разверстыми пастями. Всего таких скалящихся друг на друга пар было двенадцать. В некоторых узнавались почти человеческие черты, некоторые напоминали животных, а некоторые выглядели и вовсе фантасмагорическими порождениями спящего разума.

На десятом пролете молодой граф почувствовал, что устал, солдаты тоже дышали через силу, а привычные индейцы без устали скакали по ступенькам как горные козлы. На одиннадцатом юноша оперся на балюстраду и перевел дух, уткнувшись лбом в лапу каменного кота с кривыми когтями. Вставшего на дыбы. Тщательно вырезанная лобастая голова смотрела на юношу пустыми каменными глазами. «Наверное, это и есть ягуар», — подумал он, собрал волю в кулак и двинулся дальше.

Конкистадоры добрались до последней площадки в одиночестве. Все сановники уже скрылись под сводами огромного зала, посередине которого стояло несколько столов, ломящихся от снеди. Между уже привычными фруктами, птицей, лепешками с разнообразной начинкой стояли несколько сосудов с ароматным дымящимся какао — вкусным и настолько дорогим напитком, что светлокожих посланцев богов им не потчевали, а вот послам Мотекусомы поднесли.

Одеты мешики были очень богато. Золото и драгоценные камни переливались на их одеждах. Волосы каждого, смазанные ароматным маслом, были скручены в тугой узел, украшенный чудесными розами разного размера. Видать, по старшинству. За каждым стулом стоял раб с роскошным опахалом из перьев диковинных птиц.

Касик тотонаков стоял перед столами как нашкодивший мальчонка, опустив голову и ссутулившись. На его загривке играли красные пятна, пот лился так, что на белых одеждах все отчетливей проступали темные подтеки. Один из послов, не вставая с места, как камни кидал в него тяжелые, отрывистые фразы.

Де Агильяр, пристроившись так, чтобы его слышали все капитаны, стал переводить:

— Мотекусома страшно разгневан тем, что тотонаки впустили нас в свои поселения. Они, конечно, поплатятся за это. К обычным даням и податям следует добавить двадцать юношей и столько же девушек для умилостивления их божества Уицилопочтли, оскорбленного изменой.

На верховного касика было больно смотреть. С каждым словом мешикского посла он становился все ниже, сжимался, как прохудившийся бурдюк, из которого тонкой струйкой уходит вода.

Кортес надел на голову марион, который до этого держал на сгибе руки, шагнул вперед и положил руку на плечо касика.

— Силой, данной мне богом и императором, я встаю на защиту этого государства и повелеваю взять под стражу послов гордеца Мотекусомы, возомнившего, что он равен богу.

Арбалетчики двинулись вперед и встали вокруг мешикских послов. Рабы с опахалами замерли, по рядам тотонаков прошла легкая рябь, но с места никто не двинулся. Над огромным залом повисла тишина.

— Связать! — распорядился Кортес, и несколько тотонаков тотчас бросились исполнять его приказание. — Отведите их туда, где вы содержите пленников. И глаз с них не спускать.

— Сдается мне, дон Рамон, что мы прямо сейчас объявили войну мешикскому королевству, — нервно хихикнул Альварадо, пихнув Ромку локтем в бок.

Глава двенадцатая

Ветерок, напоенный ароматом цветов, доносил с улиц звуки пира. Тотонаки радовались вновь обретенной свободе. Правда, радость их была не очень искренней. Касики скорее подбадривали и успокаивали себя, зато испанцы гуляли от души, на совесть и с огоньком.

Ромка повозился на соломенном топчане, отвернулся к стене, накинул на голову покрывало и попытался заснуть. Это веселье было ему в тягость. Он поворочался, стараясь устроиться так, чтоб солома не колола бока, покряхтел, повздыхал, сел на кровати и спустил на пол босые ноги.

— Муторно мне чего-то, — сказал Мирославу, лежащему прямо поперек прохода.

— Чего? — Воин поднял голову от сумки, приспособленной вместо подушки.

— Тутошних-то мы, конечно, того… Объегорили. Касика заставили грамоту подписать на верность Его Величеству, защитить посулили. Да разве обережешь его против такого ворога?

— Зато они теперь Кортесу верные союзники. Он теперь их единственная опора. Не за совесть будут помогать, а за страх.

На лестнице, ведущей к их двери, послышались торопливые шаги. Мирослав тенью скользнул в угол. В его руке блеснул нож.

В дверь негромко постучали. В комнату шагнул Берналь Диас, солдат, с которым Ромка вместе принимал боевое крещение на берегу реки Табаско.

— Сеньор де Вилья, — позвал он в темноту.

— Да, Берналь, — ответил Ромка, поднимаясь со скрипнувшей кровати. — Что случилось?

— Тревога. Тотонаки перепились и на радостях решили принести мешикских послов в жертву своему богу.

— Ну и что? Пусть приносят, — буркнул Ромка.

— Велено их отбить. Сбор у ворот через пять минут. — И солдат растворился в дверном проеме.

— Час от часу не легче, — пробурчал молодой человек, надевая кирасу.

Мирослав появился из мрака и стал молча перебирать свой арсенал. Сталь мелодично позвякивала о сталь.

— Не понимаю я все-таки, зачем их освобождать? Пусть бы новые союзники себе праздник устроили. За те страдания и унижения, которые мешики им чинили, стоит расквитаться, — говорил Ромка, спускаясь по лестнице.

— Думаю, наш капитан-генерал хочет ту карту по-другому разыграть.

— Это как?

— Если щенка любить, он вырастет добрым и ласковым псом, — непонятно к чему начал Мирослав. — Если бить, не кормить и с цепи не спускать, он станет злым и кусачим. А если то бить, то ласкать, получится ни то ни се. Пес не сможет ни любить, ни постоять за себя.

— И что это значит?

— Кортес может отпустить послов, вроде как воевать и не собирался. Мотекусома — правитель нерешительный. Он опять начнет гадать, слать на нас войска, нести подарки или обождать, пока мы, силой и отвагой равные богам, сами уберемся. Нерешительный правитель — смерть государству. А мы тем временем еще кого-нибудь в союзники завлечем, окрепнем.

Двор кипел и бурлил. Конкистадоры выбегали из своих комнат, на ходу застегивая ремешки шлемов. По знаку Кортеса всадники подхлестнули коней и гурьбой выехали за ворота. Следом, топоча сапогами, бежала пехота.

На круглой площади уже собралась толпа. Индейцы плотной стеной окружили пять высоких столбов, вставленных в специальные углубления. К четырем толстыми веревками, сделанными из пальмовых волокон, были прикручены мешикские послы. Из толпы то и дело вылетали глиняные горшки, камни и подгнившие фрукты. Ударяясь в обнаженные тела, они оставляли на них синие пятна и сладкие потеки. С разбитых лиц капала кровь. Пятого посла два дюжих индейца тащили к главному храму. Судя по одежде, замаранной засохшей кровью, это были жрецы.

Кортес направил коня им наперерез. Горячий скакун смог остановиться только в нескольких локтях от индейцев. С испугу забыв о пленнике, те кинулись наутек.

Повинуясь сигналу Диего де Ордаса, испанские стрелки подняли вверх аркебузы и поднесли фитили к запалам. Грохот сотряс городские стены, на толпу поползли клубы сизого дыма. Индейцы затрепетали. Опрокинулись жаровни, установленные по периметру площади. Прыснули по земле жадные огоньки. Занялись полы длинных одежд. Напуганные лошади заржали и поднялись на дыбы. Аркебузиры пальнули еще раз.

Через минуту на площади не осталось ни одного тотонака. Солдаты мигом подняли на ноги мешика, сильно потоптанного в давке, и отвязали остальных. Гордые посланцы великого Мотекусомы едва держались на ногах и выглядели плачевно. Кортес велел набросить на их истерзанные тела накидки и вести на квартиры.

Конкистадоры отступали организованно. Стрелки прикрывали отход, меченосцы, подняв щиты, чтоб не угодил случайный камень, вели пленников к крепости, где солдаты уже разбирали столы, чтоб укрепить ворота. Ромка бежал в арьергарде пехотинцев, держа шпагу на отлете. Он удивлялся самому себе. Раньше такое приключение заставило бы его испугаться, а сейчас он действовал спокойно, холодно и как-то слишком уж отстраненно.

Вот и казармы. Меченосцы поскорее протолкнули освобожденных пленников в ворота, и те чуть не налетели на фальконеты, к которым артиллеристы уже подтаскивали ядра и ведра с водой. У источника столпились нотариус, финансист, священники и Марина. Ромка заметил, что она, встав на цыпочки, кого-то высматривала, причем явно не Кортеса. Прекрасная женщина искала взглядом кого-то в рядах пехотинцев, видимо, заметила этого человека, хотела ему помахать, но передумала и отдернула руку, будто от огня. Юноша вдруг понял, что смотрела она на Мирослава.

Пригнув голову, под низким сводом ворот проскочил Кортес. Спрыгнув с коня и бросив повод кубинцу, он быстрым шагом подошел к дрожащим пленникам, закутанным в солдатские плащи, что-то сказал им через запыхавшегося Агильяра, громко повелел интенданту выдать каждому по облачению и исчез в своей комнате.

Солдаты расселись во дворе. Никто не снимал доспехов и не выпускал из рук оружия. Ромка сел на чурку от стола и стал ковырять стыки камней ножнами шпаги. В голове его пыталась уложиться всего одна мысль: как триста человек могут воевать против целой империи, пускай и не знающей стали и пороха? Ответ напрашивался сам собой, но молодой человек просто не хотел пускать его в голову.

На крыльце появился Кортес. Он о чем-то переговаривался с Альварадо. Примета была самая дурная — к очередной драке. Поговорив с капитаном, капитан-генерал снова направился к послам и стал что-то втолковывать им. При каждом слове переводчика глаза мешиков все сильнее вылезали из орбит. Потом один из них протестующее пискнул, поднял руки и заговорил быстро и громко. Видимо, он от чего-то отказывался. Капитан-генерал наседал, потрясая в воздухе костистым кулаком. Наконец посол опустил голову и покорился судьбе.

К фонтану подъехали два всадника. Главу посольства, которого хотели зарезать первым, и еще одного посланца Мотекусомы солдаты подняли и посадили им за спины. Посеревшие индейцы накрепко облапили нагрудники кавалеристов. Те дернули поводья и медленно выехали со двора, следом за ними ускакал Альварадо. Остальных послов увели в дальние комнаты.

Кортес перевел дыхание и взмахом руки позвал офицеров в свою комнату. Ромка поднялся и быстро пересек двор, чуть не налетев по пути на де Ордаса, сверкающего улыбкой из-под подкрученных усов со следами первой седины.

— Вот и настоящее дело, — довольно пророкотал испанский капитан.

— Сплюнь, — по-русски ответил Ромка.

— Что?!

— Да так… Сейчас все узнаем.

Бок о бок втиснулись они в небольшую комнатку, где собрались люди, занимавшие хоть сколько-нибудь значимые посты.

— Кабальерос! — обратился к ним капитан-генерал. — Наша цель — приведение этих земель под руку нашего великого сеньора Карлоса. Я понимаю, что с теми силами, которыми мы располагаем, эта затея кажется невыполнимой. Но мы будем действовать не силой, а хитростью. Я отправил двух спасенных нами послов к их сеньору Мотекусоме с заверением, что мы — верные его друзья, и велел передать, что касик Семпоалы обманул меня и пытался воспользоваться нашей силой. Но мы вовремя разглядели его уловку и освободили пленников. Чтобы их путешествие окончилось побыстрее, я велел доставить их до кораблей на лошадях, а там отвезти по морю и высадить как можно ближе к столице. Думаю, они предстанут пред своим сеньором дней через двенадцать. Надеюсь, это удержит мешиков от военных действий хотя бы на некоторое время. А пока нам надо подумать, как задобрить местного касика. Думаю, воевать с нами они не будут, слишком напуганы, но караулы надо удвоить, спать, не раздеваясь, артиллеристам — прямо у орудий. Вопросы? Предложения?

— Пушки надо на крыши поднять, — подал голос Меса.

— Сами не справитесь, — кивнул Кортес. — Возьмите людей дона Рамона, пусть помогут. Ворота завалить, к ним десять человек. Выполнять!

Капитаны расходились молча. Им казалось, что город, всего несколько часов назад такой светлый и гостеприимный, помрачнел и стал смертельно опасным зверем, наблюдавшим за ними из ночи множеством враждебных глаз.

Ночь качала в своих объятиях сплетенные тела. Нежное женское и мускулистое, покрытое шрамами мужское.

Толстый касик явился поздним утром. Окруженный сановниками, он пыхтя перебрался через остатки наспех разобранного завала и остановился перед Кортесом, гордо восседающим на своем любимом стуле с резной спинкой, который солдаты давно прозвали троном.

Не вручив привычных подарков и не поклонившись до земли, он заговорил горько и сдержанно. Кортес и конкистадоры, собравшиеся вокруг, прислушиваясь к переводу, пытались не показать удивления, но удавалось это немногим.

Правитель Семпоалы говорил, что можно казнить или миловать мешикских послов, но в двух днях пути от Семпоалы, в поселении Тисапансинго, находятся воины Мотекусомы, которые грабят и жгут окрестности, заявляя, что если им не заплатят дань, то они пойдут на столицу.

Кортес задумчиво опустился на стул и покрутил черный ус.

— Дань не может быть отправлена в Мешико, так как двум сеньорам одновременно платить нельзя. Тотонаки же только что стали подданными короля Карла и пребывают под его защитой. Я изгоню мешиков с этой земли, но и вы должны доказать свою верность. Подберите две тысячи самых свирепых воинов, дайте им еды. А военачальника, который поведет их в бой, пришлите ко мне в полдень.

Ромка зябко повел плечами. Все люди, которых он до этого знал, даже Мирослав, старались оттянуть битву. Князь Андрей учил, что худой мир лучше доброй ссоры. А Кортесу, похоже, все равно — вести переговоры или рубиться с ворогом, лишь бы добиться своего.

Тотонакский военачальник прибыл ровно в то мгновение, когда тень пересекла черточку полдня на солнечных часах, выложенных кем-то из цветных камешков. Туземец был высок и мускулист. Торс воина, едва прикрытый накидкой, был изрисован татуировками и иссечен шрамами так, что вместо кожи он, казалось, был покрыт дубовой корой. Не проронив ни слова, военачальник выслушал перевод слов капитан-генерала и так же молча удалился, не затруднив себя прощальным поклоном.

По диспозиции основную тягость должны были принять на себя туземцы. Три отряда по пятьсот человек выдвигаются к селению и начинают отвлекающий штурм с разных сторон. Четвертый, соорудив под руководством испанских инженеров таран, заходит со стороны главных ворот.

Если отряду удается снести створки и ворваться в город, то следом входит колонна конкистадоров и оказывает туземцам помощь в случае нужды. Если бой затягивается, то испанцы ждут, пока противники друг друга обескровят, а уж потом пускают в дело фальконеты и аркебузы. Эту часть плана союзникам не сообщали.

Ромке выпало возглавить заградительный отряд и расположиться непосредственно за тараном, чтоб своим присутствием поддерживать моральный дух индейцев. Он не представлял, как это может помочь, зато понимал, что если тотонаки побегут, то его воинам придется встречать их мечами, чтоб не затоптали.

Выступление было назначено на вечер. Альварадо умчался в Вера-Крус собирать дополнительные войска. Солдаты занялись обычным делом — поправкой и починкой амуниции, а неприкаянный Ромка побродил по замкнутому прямоугольнику двора и решил подняться к себе.

Мирослав, против обыкновения, оказался в комнате. Он сидел на небольшом табурете, и по губам его блуждала улыбка. Глаза смотрели мечтательно. К крепкому солдатскому духу, которым пропахло их обиталище, примешивался тонкий цветочный аромат.

Ромка в нескольких словах рассказал о том, что им предстоит.

— Останусь я, — потянулся Мирослав, не прекращая смотреть куда-то над Ромкиной головой.

— Как так? — удивился Ромка.

Он уже настолько привык чувствовать за своим плечом присутствие сурового воина, что опешил от такой новости.

— Да так. Приболел что-то. Да и сила у вас эвон какая, выбьете этих мешиков на раз.

— Как это приболел? — вскипел Ромка. — Тебя зачем князь Андрей послал?

— Сопли тебе утирать!

— Ладно, так и быть, — опустил голову Ромка. — Но это предательство, — выкрикнул он, хлопнул дверью и скатился по лестнице.

Юноша замер в дверном проеме, постепенно утихомиривая гнев, кипевший в душе, побрел к источнику, попил водички, сунул голову в ледяное озерцо, отряхнулся как собака и замер. «Какого черта! — подумал молодой человек. — Я не маленький, хватит за титьку держаться. Не хочет, и ну его. Сами с усами!» Он потер подбородок, на котором недавно начала пробиваться бородка, и направил стопы свои к де Ордасу, у которого всегда был наготове кувшинчик местного вина.

К вечеру, когда протрубили сбор, в Ромкиной голове гудела легкая пустота, а в сердце кипела лихая, бесшабашная отвага. Он занял привычное место во главе своих пехотинцев и бодро двинулся вслед за кавалеристами. Под хвостами коней покачивались мешочки, чтоб экскременты не пятнали белоснежных мостовых. Тяжелая поступь деревянных сандалий армии тотонаков затихала где-то вдали. Кортес приказал им выйти раньше и двинуться на Тисапансинго, чтоб прикрыть границы от мешиков, если те вздумают напасть первыми.

Примерно на середине дороги дозорные заметили отряд, идущий из Вера-Крус. От толпы отделился всадник и погнал своего коня вверх по бесконечно длинному холму. По твердой посадке и гибкой фигуре в нем безошибочно угадывался Альварадо.

— Что там еще за черт! — выругался Кортес, придерживая коня.

Ромка подошел к подскакавшему Альварадо.

— Опять эти!.. — витиевато выругался тот. — Племянники Веласкеса поняли, что стало горячее, и заявили, что они не для этого прибыли. Мол, завоевывать страну столь великую и людную — безумие. Они хотят назад, на Кубу, к своим домам и поместьям, тем более что устали и больны. Выбрали время!

— Да? — удивился Кортес, гладя коня по холке. — Я говорил, что силком никого не держу. Они могут взять бот и отплыть куда им вздумается.

— Да не хотят они бот. Каравеллу требуют. К тому же добыча-то под замком, а де Эскаланте не такой человек, чтоб им ее просто так отдать.

— Надеюсь, без кровопролития справились?

— Пока да. — Альварадо многозначительно воздел глаза к небу.

— Не вовремя. Ох, не вовремя, — проговорил Кортес. — Оставляйте людей здесь и скачите обратно, передайте Эскаланте, пусть приготовит небольшое судно и снабдит их припасами для плавания к Кубе, но в море не выпускает под любым предлогом. Еще скажите ему и рехидорам — пусть устроят совет и издадут приказ, чтоб ввиду близкой опасности никто не смел покидать страны и что любой, помышляющий о подобной измене Сеньору Богу и Его Величеству, подлежит смертной казни. Бумагу галопом ко мне, я поставлю подпись.

Глаза Альварадо блеснули нехорошим весельем. Он развернул коня и полетел вниз, огибая рабов, тащивших в гору тяжелые фальконеты.

— Да что же они все не соберутся-то никак! — хохотнул высокий мускулистый детина, наблюдающий за испанской колонной с пригорка в подзорную трубу. — То одно, то другое. То посланцы, то оборванцы…

— Не командовал ты никогда большим войском, — ответил высокий худой человек, до горла закутанный в плащ неуловимого серого оттенка.

— Да чего там командовать-то? Саблюку достал, хоругви поднял да как побег на врага!..

— Сразу видно, что выше десятника ты бы не дослужился.

— Это почему это? — обиделся мускулистый.

— Потому что сеча длится час-два, а справный воевода должен день и ночь об армии печься.

Отряд конкистадоров — четыреста человек с четырнадцатью конными и почти всеми наличными аркебузами и арбалетами — приближался к Тисапансинго. Вдали уже виднелись стены и баши города, не такие, как в Семпоале, но все равно слишком высокие, чтоб взять их с наскока. Врагов видно не было, но не было видно и тотонакской армии.

Кортес остановил колону и подозвал капитанов.

— Что-то здесь не так, — задумчиво молвил он. — У кого какие мысли?

— Перебить их не могли за такой короткий срок, — сказал де Альварадо, все еще взмыленный от дикой скачки. — Драпанули, наверное.

— Или заключили союз с мешиками и теперь готовят на нас засаду где-нибудь в лесу, — мрачно проговорил Диего де Ордас.

— Может, нам отойти? Вернемся в Семпоалу, а лучше на побережье? Отсидимся? — несмело предложил Меса.

— Вот тогда нам точно конец, — встрял Ромка.

— Браво, сеньор Вилья, — с уважением посмотрел на него капитан-генерал. — Объясните почему.

— Они считают нас богами и будут нам верить, пока мы ведем себя как небожители. Как только мы разрушим иллюзию, они нас растерзают.

— Верно, дон Рамон, так и будет. И нет нам иного пути.

Все понимающе покачали головами. Никому не хотелось идти сквозь дебри, из которых в любой момент на спину могут броситься тысячи злобных дикарей, но поворачивать было бы верным самоубийством.

— Ну что, пойдем, помолясь, — сказал Альварадо. — Благословите, святой отец, — обернулся он к де Агильяру.

Монах, который в круговерти событий стал забывать, что под кирасой у него надета сутана, повернулся к солдатам. Подняв над головой руку, он крестом благословил склоненные головы и глубоким голосом, чуть дрожащим на верхних регистрах, начал читать молитву.

Из кустов выскользнул командир разведчиков. Не обращая внимания на торжественность момента, он подошел к Кортесу и что-то зашептал ему на ухо.

Капитан-генерал сначала дернул головой, словно отгоняя назойливую муху, потом прислушался и повелительным жестом остановил священника.

— Господа, к нам идет отряд из Тисапансинго. Разведчики докладывают, что они не похожи на воинов и слишком малочисленны, чтоб причинить нам какой-нибудь вред, но, может быть, это военная хитрость. По местам!

Глава тринадцатая

На площади перед мэрией города Вера-Крус было необычайно многолюдно. У дверей стояли несколько солдат с аркебузами на плече, еще с десяток в доспехах и при оружии расположились в теньке, зорко наблюдая за вытоптанным пятачком травы перед крыльцом. Несколько знатных тотонаков в роскошных накидках нервно мерили шагами периметр. Чуть поодаль мялась группка индейцев, внешностью и нарядами отличавшихся от касиков из Семпоалы. В воздухе пахло грозой сурового мужского разговора.

Кабинет главного алькальда занимал огромный стол, вокруг которого стояли разномастные стулья, частью привезенные из Испании, частью смастеренные на месте. Во главе стола на «троне» восседал сам Кортес, по правую и левую руку от него расположились де Агильяр и несколько капитанов. Толстый касик тотонаков и верховный жрец Тисапансинго сидели за дальним концом стола, но держались друг от друга на самом большом расстоянии, какое могли себе позволить.

Черные глаза жреца пылали фанатичным огнем, рубленые слова падали как головы из-под топора:

— Касик Семпоалы решил обмануть вас, сочинив историю про мешикские отряды, угрожающие его народу с наших земель. Он давно хотел наложить руку свою на наши богатства, несколько раз пытался передвинуть границы, посылал войска, грабил приграничные деревни и вот теперь решил, что сможет завоевать мои земли с помощью богов. — Жрец кивнул Кортесу и капитанам.

Все посмотрели на толстого касика. Тот сидел молча, опустив глаза в пол, но ни в его позе, ни в лице не чувствовалось особого раскаянья.

— Хочу поблагодарить вас за то, что пресекли грабежи и насилия, которые устроили в наших деревнях прихвостни этой бешеной собаки, — обратился он к Кортесу и чуть не ткнул пальцем в макушку правителя Семпоалы. — Более того, мы удивлены и обрадованы поступком верховного бога Кортеса, который повелел повесить своего соратника за то, что тот отобрал у бедного селянина курицу, зажарил ее и съел.

— Да, — склонился Альварадо к Ромкиному уху. — Хорошо, что они не видели, как я украдкой перерубил мечом петлю на его шее.

Оба прыснули в кулаки. Агильяр окинул их взглядом Ментора, прикидывающего, какое наказание определить расшалившимся ученикам.

— Во время этого пресечения погибли около сотни моих людей, — вполголоса пробормотал толстый касик.

— Грабителей и убийц! — вспыхнул жрец из Тисапансинго.

— Хватит, господа, хватит, — поднял ладони Кортес. — Сейчас у нас есть более важное дело — общий враг. Думаю, Мотекусома уже прознал, что мы ведем переговоры, и наверняка собирает армию.

— Наш народ надеется, что великие боги защитят нас от этой напасти, — ответил жрец.

— Конечно, но для начала надо подписать бумагу, что город и вся территория вокруг Тисапансинго присоединяются к владениям нашего великого государя, а также о том, что вы отрекаетесь от своих идолов и жертвоприношений, ибо мы несем справедливость и христианское учение жителям этих мест.

— Справедливость — великое и святое дело. Недаром пришли вы из-за моря, чтоб принести ее нам, — произнес жрец и, склонив голову, попытался скрыть свое недовольство.

Кажется, силе чужого бога, подкрепленной дулами фальконетов и мечами конкистадоров, он доверял больше, чем могуществу своих идолов.

— Мы привели восемь девушек, — подал голос правитель Семпоалы. — Все дочери касиков, в богатых уборах и украшениях, и в знак нашей верности и покорности передаем их вам в жены. Одна из них, моя племянница и богатая наследница, предназначена тебе, о великий. — Он поклонился Кортесу, сколько позволяла его короткая толстая шея.

— Видел я ту племянницу, — снова склонился к Ромкиному уху Альварадо. — Шириной кормы эта каравелла едва ли уступает своему любезному дяде.

Ромка с трудом удержал в себе новый приступ смеха.

— Я приму ее с радостью, — ответил капитан-генерал. — Но прежде всего и девушки, и весь народ должны отказаться от идолов, жертвоприношений и стать христианами.

— Да уж, — снова взялся за свое неугомонный Альварадо. — Помнишь, в Семпоале мы видели, что они людей в клетках откармливали для жертвенного камня? Как гусей.

Ромка в ответ лишь грустно кивнул.

— Все мерзости должны быть немедленно прекращены. Тогда только мы с вами породнимся и впоследствии наградим вас многими новыми землями.

— Это наши божества, которые давали нам и урожаи, и мир, и все необходимое!.. — Толстый касик вскочил было, но под спокойным, внимательным взглядом Кортеса быстро утих и опустился обратно на стул.

Жрец из Тисапансинго, безропотно смирившийся со своей участью, склонил голову еще ниже.

— Повелеваю, чтобы отныне не было раздора между людьми Тисапансинго и Семпоалы. Иначе!.. — Кортес поднялся на ноги во весь свой немалый рост.

Индейцы втянули голову в плечи, им не хотелось даже слушать об этом самом «иначе». Кортес повелительным жестом отпустил вождей думать, что сказать и как поступить, дабы исполнить повеление, и сел обратно за стол.

— Теперь, кабальерос, перейдем к более серьезным делам. Вы знаете, что вчера в Вера-Крус прибыл корабль с Кубы. Командует им Франсиско де Сауседо, прозванный Pulido[26]. С ним прибыли Луис Марин и десять солдат. Они рассказали, что Диего Веласкес получил назначение аделантадо Кубы, соизволение торговать где и как угодно, а также по своему усмотрению основывать новые города. Все это, конечно, немало подняло дух его сторонников, явно приунывших после неудачной попытки сбежать. Еще один корабль показался на горизонте и, несмотря на костры, флаги и другие призывы, не стал приставать к берегу. Разведка узнала, что теперь он вернулся и пристал западнее, в полутора сутках пути отсюда. Видимо, они собираются основать там город. Над нами висит постоянная угроза нападения несметных полчищ мешиков, иметь в тылу такую опасность никак нельзя. Нужно что-то с этим делать.

— Жаль тратить на них время. Нужно быстро ударить по Мотекусоме и вернуться победителями! — загорячился де Альварадо. — Пока они этого не ждут. Соберем индейцев тысяч пять и вперед!

— Вперед-то вперед, — урезонивал его де Ордас. — А уйдем мы со всем войском, так эти тараканы объединятся, поднимут мятеж, захватят корабли, добычу погрузят, и только их и видели.

— А может… — начал Ромка и замолчал, смутившись.

— Да, дон Рамон? — спросил Кортес, явно благоволивший в последнее время вострому умом молодому человеку.

— Может быть, нам вывести корабли из строя? Снять с них все ценное и сжечь или разобрать.

— Слыханное ли дело? — возразил Хуан де Эскаланте. — Остаться на чужом берегу!

— Это наш берег, — оборвал его Кортес. — Эти земли под властью испанской короны, и так будет во веки веков.

— Я тоже против порчи кораблей, — вставил де Агильяр.

— А я за! — перебил его Альварадо. — Сидеть здесь смысла нет, а отправляться в поход, зная, что эти крысы в любой момент могут сбежать, — не дело.

— И я за, — сказал де Ордас. — Мне нравится предложение сеньора Вильи.

— И мне, — добавил Меса.

Франсиско де Монтехо и Алонсо де Авила просто кивнули.

— Значит, решено. Оставляем только лодки, — проговорил Кортес. — Сеньор Эскаланте, снимите с кораблей все ценное, вплоть до палубных гвоздей, и до прилива посадите их на мель. Океан за сутки сделает то, на что у нас уйдут недели. Матросов покрепче в армию, слабых — в гарнизон.

Высокий мужчина в жемчужно переливающемся плаще бежал за другом и напарником, который ломился сквозь заросли, обдирая лианы, отталкивая ветви и легко перемахивая через поваленные стволы. Вдруг он дернулся, опрокинулся, мелькнула в воздухе черная грива, и мужчина с удивлением обнаружил, что смотрит в темные раскосые глаза своего спутника, находящиеся как раз на уровне его лица. Через мгновение он сообразил, что степняк висит в воздухе на толстом канате, оплетающем его массивную ногу.

«Ловушка!» — подумал человек в плаще, и рука его потянулась к кинжалу.

Стиснув зубы, Ромка выбивал гудящими ногами пыль из дороги на Семпоалу. В животе парня камнем лежала наспех пережеванная полусырая курица, запитая ледяной водой из ключа, а в кармане шуршала бумага с личной печатью Кортеса, переданная капитаном Эскаланте и гласившая, что дону Рамону де Вилья надлежит явиться со всем отрядом в столицу тотонаков не позднее сегодняшнего полудня. До срока оставалось несколько часов.

Он догадывался, что готовится что-то важное, скорее всего, поход на столицу мешиков, и опаздывать не след, но и подгонять изнуренных солдат тоже не хотел. Хорошо, что им не пришлось нести с собой никакой клади. Солдат отягощали только доспехи и оружие. Кирасы, марионы, копья, аркебузы, арбалеты и мечи за несколько месяцев, проведенных на континенте, стали чем-то вроде частей тела, продолжением головы, рук, ног.

Ромка посмотрел на свои разбитые запыленные калиги[27], которые он сделал из ботфорт, обрезав неудобные раструбы, и вздохнул. Скоро ему, как и многим другим, придется самому тачать альпаргаты[28].

Величественные стены столицы росли на горизонте. Почуяв возможность хотя бы немного отдохнуть, солдаты приободрились и прибавили ходу.

Однако отдых явно откладывался. За стенами творилось неладное. Недобрый гомон толпы был слышен далеко за городской чертой. Добавить пушечную канонаду, и будет не отличить от звуков уличного боя в Санта-Мария-де-ла-Витториа.

Неужели толстый касик, столько раз клявшийся в вечной дружбе, поднял восстание и тучи злобных туземцев осаждают последнее прибежище конкистадоров? Если основные силы перебьют, захватят орудия, то и Вера-Крусу недолго стоять на этой земле. Не отдавая никакого приказа, даже не очень понимая, что делает, Ромка побежал. Сзади затопотали солдатские сапоги.

Мирослав поравнялся с Ромкой и пристроился плечо в плечо, спиной удерживая самых ретивых и выравнивая бег. Через пятнадцать минут они были под сводом ворот, распахнутых настежь, через двадцать — в устье улицы, ведущей на главную площадь.

Вывернув из-за угла последнего дома, Ромка остановился. За многотысячной толпой индейцев, заполонившей почти все свободное пространство, виднелись боевые порядки испанцев. Они выстроились у основания пирамиды храма короткой дугой, суровые, насупленные, с оружием наголо. По бесконечным ступенькам храмовой лестницы поднималось несколько десятков конкистадоров во главе с неутомимым Альварадо.

Перед сомкнутым строем на последнем островке свободного места в колыхающемся людском море схлестнулись в горячем словесном поединке два человека. Высокий Кортес журавлем нависал над низеньким бочкообразным касиком. Тот, подпрыгивая и брызгая слюной, грозил и одновременно умолял капитан-генерала не губить их идолов, не позорить Семпоалы, сулил погибель и испанцам, и своему народу. Кортес громовым голосом поносил тотонаков за варварство, глупое упрямство и неверие. Несколько раз в его словах проскакивал намек на угрозу со стороны Мотекусомы. Агильяр и донья Марина старательно переводили эти потоки словес. Постепенно голос касика делался тише, и вот он смирился.

Кортес воздел руки к небу и резко опустил их через стороны, отчего на мгновение сделался похож на фигуру Спасителя на кресте, подавая сигнал к началу. Сверху раздался грохот, и на мостовую посыпались каменные статуи. Были они страшны лицом и уродливы телом — не то люди, не то драконы, величиной то с годовалого быка, то с человека, то не более собаки, бились с грохотом и треском, подобным ружейному.

Острые осколки хлестнули по кирасам и шлемам. Солдаты отпрянули, пряча лица. Индейцы замерли, не в силах поверить в увиденное. Вой и плач наполнили округу. Жрецы подпрыгивали и что-то кричали, наверное, молясь, чтобы повергнутые идолы не мстили за надругательство. Толпа надвинулась на строй конкистадоров. Засвистели камни и копья.

Ромка велел раздувать фитили и заряжать арбалеты, но пускать их в дело не понадобилось. Кортес не зря выбрал такую позицию для разговора. Он схватил толстого касика за шею и приставил к ней длинный стилет. Солдаты навалились на ближайших жрецов и советников и мигом скрутили их. Немногим удалось затеряться в толпе.

Толстый касик закричал, призывая своих людей к спокойствию. Знатные тотонаки перестали трепыхаться в сноровистых руках и присоединили свои голоса к призыву вождя. Страсти постепенно улеглись. Толпа успокоилась, но расходиться не собиралась. Ромка, а за ним и все его солдаты потихоньку, вдоль стен, пробрались к своим и заняли позицию чуть поодаль, чтоб в случае чего сектор обстрела был пошире.

Над площадью повисло гробовое молчание. Потом вдалеке глухо, как из-под земли, зарокотал барабан, заухали литавры. Толпа расступилась, и в образовавшемся проходе появилась процессия жрецов в черных накидках. Медленно, раскачиваясь в такт собственному пению, они прошли сквозь толпу, направились прямо к обломкам и стали собирать их в плетеные корзины. Потом появилась вторая волна жрецов, которые принялись уносить более крупные обломки и уцелевшие статуи.

Кортес отпустил шею касика, по-братски взял его под локоть и поднялся на несколько ступеней вверх. Ромка видел, что стилет он не убрал, просто опустил и приставил к круглому боку вождя, прикрыв полой его же хламиды. Солдаты выстроили других плененных касиков перед первой ступенькой и уперли оружие им в спины. Кортес заговорил.

Тысячам индейцев ничего не стоило разорвать тонкую ниточку оборонительных порядков испанцев и растерзать их голыми руками, но, судя по замершим лицам и вытянутым шеям, речь конкистадора производила на них гипнотическое впечатление. Кортес говорил об истинной вере и Великой Матери нашего сеньора Иисуса Христа. О том, как братские народы вместе пойдут в освободительный поход против тирании и поборов. О том, какой замечательной будет жизнь в этих благословенных Богом краях.

С каждым его словом небо становилось все темнее. Ветер принес с моря тяжелые тучи, закрывшие солнце. На самом краю горизонта, в последнем просвете появился бледный призрачный серп луны, потом пропал и он. С последним словом, как бы подтверждая его правоту, за тучами прокатился гулкий раскат грома, потом еще и еще. За городскими стенами хлестнули землю яркие искристые молнии. Ветер поднял столбы пыли. Над страной тотонаков разразилась сухая гроза.

Многие индейцы закрыли головы руками, некоторые пали ниц. Касики задергались. Боязнь гнева богов боролась в них со страхом перед мечами испанцев. Тем тоже было не по себе. Вздрагивая при каждом ударе, они чувствовали, как встают дыбом наэлектризованные волосы, и с ужасом наблюдали синие дорожки света, пробегавшие по клинкам.

В Ромкиной груди испуг боролся с чувством необыкновенной силы. Он готов был один броситься на толпы индейцев, сокрушить их, втоптать в камни мостовой, огнем и мечом пройти по городу.

И вдруг все кончилось. Повинуясь поднятой вверх руке капитан-генерала, гром утих, тучи медленно и неохотно поползли за горизонт. Солнце стыдливо протянуло к предательски оставленной им земле робкие лучики тепла и света.

Кортес взмахом руки приказал отпустить тотонаков и убрал стилет от бока толстого касика. Тот, утирая вспотевший загривок, в окружении потрепанной свиты медленно двинулся к своему дворцу. Перед тем как исчезнуть за спинами расступающихся подданных, он обернулся к Кортесу и, кряхтя, поклонился ему до земли. По вздувшимся на шее венам все увидели, каких усилий это ему стоило. Еле распрямившись с помощью советников, он приказал очистить от идолов все пирамиды, потом подозвал жрецов, велел им постричься, одеться в чистые белые одежды и заботиться о чистоте и красоте нового храма, ежедневно украшать его свежими зелеными ветвями и служить святому изображению Девы Марии.

Кортес развернулся и, не произнеся больше ни слова, направился в сторону квартир, отведенных испанцам. За ним потянулись остальные конкистадоры.

Индейцы расступались перед ними, как воды пред Моисеем. Передние наваливались на задних, те прижимались к стенам. Трещали ребра, рвалась одежда, слышались хрипы и стоны. Кортес шел, не обращая на это внимания, высоко подняв голову, увенчанную гребнем шлема. Солдаты старались держаться ему под стать.

Утром следующего дня всех позвали на мессу. За ночь плотники вытесали большой крест. Его установили в том храме, из которого жрецы вынесли прежнее убранство. Бартоломео де Ольмедо служил истово и торжественно.

После мессы солдатам отдали приказ собираться. К полудню все лучшие силы испанского воинства отправлялись в дальний поход.

Великий Мотекусома прошелся по залу. Жрец храма Уицилопочтли, распростертый у ступеней, ведущих к золотому трону, чуть приподнялся над полом, но головы не поднял.

— Великий правитель, наши лазутчики из Семпоалы докладывают, что посланцы богов готовятся в поход против нас. Пора что-то делать.

— Велика ли опасность, исходящая от них? — задумчиво проговорил Мотекусома. — Их ведь всего несколько сотен.

— Их предводитель — настоящий демон. Силою слова и магией он смог укротить буйство тысяч тотонаков и заставил их разрушить собственные храмы.

— Магией?!

— Говорят, он вызвал грозу с громом и молниями, но без дождя.

— В тех местах такие грозы бывают, пусть и нечасто.

— Бывают, повелитель, но они не случаются по прихоти человека.

— И то верно. Ладно, соберите армию в десять тысяч человек и отправьте в Чоулу, на границу с Талашкалой, с барабанами и флейтами. Пусть местные расскажут сынам бога, что прибыло подкрепление. Может, тогда они двинутся через земли талашкаланцев.

— А те встретят их, как подобает истинным воинам, — осклабился жрец.

— Да, чем сильнее они друг друга ослабят, тем нам будет спокойнее.

Глава четырнадцатая

— Вкусно! — пробормотал Ромка, откидываясь на топчане.

— Много не ешь, — ответил Мирослав. — А то ранят в пузо, жизни вмиг лишишься.

— Да ладно тебе. Как не поесть после этих проклятых переходов? — ответил Ромка.

— Осторожней надо. Цаоктлан лежит во владениях Мотекусомы. Местный касик не очень к нам благоволит.

— Ну и что? Квартиры он нам отвел. — Ромка оглядел комнату, как две капли воды похожую на прежнюю, в Семпоале. — Припасов ты вон сколько достал. Что еще надо?

— Не прирезали бы они нас ночью. А то союзники за городскими стенами остались, солдаты наедятся, сон сморит. И нам бы лучше в чистом поле ночевать.

— А все-таки хорошо быть детьми бога. И уважение тебе, и дары. Правда, тут не то что в Семпоале.

— Что, обидели подарками?

— Да у них у самих почти ничего нету — мешики забрали. Подвески, ожерелья, разные фигурки из низкопробного золота, тюк материй. Дали еще четырех индианок для печения хлеба. А так все больше разговорами одаривали.

— О чем местные рассказывали?

— Ой, много о чем. О Мотекусоме и его армиях, стоящих во всех провинциях, платящих ему дань, о войсках на границах и в приграничных провинциях. О городе Мешико. Говорят, чуден тот град. Строения его расположены посередине огромного озера, на насыпях, а частью вообще на сваях. Перебраться от одного дома к другому можно только по переносным мостам или на лодках. На плоских крышах лежат огромные деревянные щиты, которые в любой момент можно поставить, а в окна вывесить щиты поменьше и стрелять через них из луков или копьями тыкать.

— Настоящая крепость, — покачал головой Мирослав.

— Это что. Для прохода в город есть три дамбы с дорогами такой ширины, чтоб четыре человека в ряд могли пройти. В каждой есть четыре или пять разрывов. Через них вода попадает из одной части озера в другую, над каждым мост деревянный или каменный.

— Пугали, значит?

— Пугали. Ой как пугали. Только чего нас пугать, мы сами кого хочешь напугаем. Кортес в ответ такую речь завернул! Про пушки да про коней, которые сами с яростью набрасываются на врага и дотла его уничтожают. И верят ведь. Слушай, я еще вот что узнал! Индейцы говорят, что был тут большой белый человек. Он пришел, помолился и отправился в Чоулу, к местному касику. Может, это отец?

— А кому иному быть? — ответил Мирослав, хотя вовсе не был уверен в этом — А мазила здешний картинок с него не срисовал?

— Если бы, — вздохнул молодой человек. — Я спрашивал.

— А ты не больно ли часто спрашиваешь? Не заинтересуется ли кто, что за человека ты разыскиваешь?

— Я вот думаю, может, дону Эрнану открыться? Мол, разыскиваю отца своего.

— И что будет?

— Не знаю.

— Не надо языком трепать. Спросят — скажешь.

— А ты на площади был? — неожиданно вспомнил Ромка. — На той, что у трех святилищ.

— Нет, не был, не до того мне. А что там?

— Там все пирамидами уставлено. Из черепов. Их не менее ста тысяч.

— Ста? — усомнился Мирослав.

— Никак не меньше! А по другую сторону огромными грудами навалены костяки. Все это окружено частоколом с черепами на остриях. Трое жрецов постоянно блюдут это страшное место, поправляют, ровняют, смотрят, чтоб не осыпалось ничего.

Мирослав помрачнел.

— А что на сходе порешили?

— Выступаем завтра утром. Идем на Талашкалу, — грустно ответил Ромка. — Касики местные говорили, что дорога лучше на Чоулу, но наши воины из Семпоалы указали, что надо идти на Талашкалу. Жители Чоулы верны Мотекусоме, недавно туда прибыл многотысячный мешикский отряд. Талашкаланцы не любят Мотекусому и могут стать нам друзьями. Хотя они никого не любят, убивают и съедают любого, кто сунется на их земли.

— Обезумели они тут от крови и жертв, — поморщился Мирослав. — Убить врага в бою — это честь, а резать как баранов в угоду каким-то мерзким полулюдям-полузверям. Да не одни они такие.

— Зря ты так, — взбрыкнул Ромка, мигом поняв, к чему клонит воин. — Кортес не умалишенный, просто храбрый, знает, чего хочет, и не лезет на рожон. Он еще вчера двоих тотонаков в Талашкалу послал, чтоб те рассказали о нас и предложили союз против мешиков.

— Дай бог, — проговорил Мирослав, поднялся на ноги и пошел к двери.

— Ты куда на ночь глядя? — окликнул его Ромка. — Поспал бы, а то с рассветом выходим.

— Пройдусь. Что-то в пузе тяжко. Объелся, видать.

— Да ты и не ел почти ничего.

— Хватило, — коротко ответил воин и выскользнул за дверь.

Ромка повернулся на бок, поворочался, поудобнее укладывая сытый живот, и почти сразу уснул.

Огромный мускулистый детина сидел на пеньке, смазывая длинную рану на предплечье пахучим снадобьем.

— Ай спасибо тебе, Тимофей батькович. Не освободил бы ты меня, так порешили бы проклятые язычники.

— Да ладно, — отмахнулся высокий мужчина в наглухо запахнутом плаще, сливающемся по цвету с узловатым стволом, возле которого тот сидел. — Если бы я тебя не срезал, они бы и меня убили. — И улыбнулся, вспоминая, как повисли на громиле голозадые воины и как разлетались они потом гончими, сунувшимися сдуру под медвежьи лапы. — Но в следующий раз ты под ноги-то смотри.

— Да чтоб мне провалиться. — Детина неловко перекрестился раненой рукой.

К Талашкале они выступили утром, в полной боевой готовности. Впереди, как заведено, шли конники во главе с капитан-генералом. Рядом, у самых стремян, пристроилась небольшая процессия из двадцати знатных индейцев и родственников верховного вождя. Кортес попросил их у Олинтетля, касика Цаоктлана, в качестве почетного эскорта, но все понимали, что они находятся на положении заложников и первыми падут под испанскими мечами, если цаоктланцы вдруг решат предательски напасть с тыла. Носители мечей под командованием Ромки шли следом. За ними следовали стрелки де Ордаса, артиллерия, обоз и разношерстное туземное воинство. Боеспособность местных жителей была невелика. Один испанский солдат в чистом поле вполне мог справиться с десятком их, а в строю не убоялся бы и сотни.

До Талашкалы было три дня пути. К рассвету колонна, растянувшаяся чуть не на целую лигу, подошла к границе, вдоль которой тянулась каменная стена высотой почти в два человеческих роста. По ее верху через равные промежутки были расставлены крытые соломой башенки с узкими бойницами, частью каменные, частью деревянные. Стену прорезали несколько узких проходов, напоминавших отверстия мышеловок.

Пока конкистадоры разворачивались в боевые порядки, зажигали фитили, подтаскивали к фальконетам картузы с порохом, несколько всадников доскакали до стены и вернулись с удивленными лицами. По их словам, за стеной не было армии, а на ней — дозорных. Это казалось невероятным.

Засада?! Или эти туземцы настолько сильны и уверены в себе, что могут позволить любому беспрепятственно войти в их земли?

Кортес не хотел рисковать. Он приказал кавалеристам выехать за укрепление по трое, чтобы они могли помочь друг другу. Те кольнули бока коней шпорами, с гиканьем понеслись вперед, проскочили препятствие, развернулись широким веером, сделали круг и направились обратно. Засады не было.

Вперед пошли меченосцы. Держась плотной группой, они втиснулись в проход и застыли, высматривая неприятеля. Никого.

Стрелки в несколько коротких перебежек добрались до стены, втянулись в проход и встали так, чтоб в случае чего можно было открыть массированный огонь. Рабы из кубинцев и индейские носильщики со скрипом покатили фальконеты.

Убедившись, что непосредственной опасности нет, Кортес велел альфересу[29] Корралу развернуть знамя и с подобающей моменту торжественностью въехал на землю Талашкалы.

— Сеньоры, — обратился он к людям, постепенно собравшимся вокруг него. — Последуем за нашим знаменем, на котором знак святого креста, и вместе с ним победим.

— В добрый час! Мы готовы идти! Бог — истинная сила! — донеслось со всех сторон.

— Это знамя и этот меч, — он с лязгом выхватил клинок и поднял его над головой, — поведут вас к новым победам и новым богатствам. Вперед, сыны Испании, подданные великого короля Карлоса!

Колонна двинулась дальше. Справа и слева потянулись бескрайние поля. Под ноги солдат ложилась пыльная, но отлично утрамбованная и выровненная дорога.

Впереди раздался какой-то шум. Ромка вышел на обочину, чтоб всадники не закрывали обзор, и всмотрелся. Посреди чистого поля стояли человек тридцать туземцев в высоких шапках с развевающимися на ветру перьями, с квадратными деревянными щитами и двуручными мечами — длинными палками, утыканными острейшими кусочками кремня и обсидиана. Ромка никогда не видел таких мечей в деле, но помнил рассказы тотонаков о том, что они легко могут рассечь стеганый доспех и тело под ним. Его рука невольно потянулась поправить кирасу.

От строя отделилась полудюжина конников и на рысях пошла к талашкаланским воинам. Судя по поднятым вверх копьям и вальяжности посадки, они хотели напугать туземцев своим приближением, обратить их в бегство, а потом захватить пленных для допроса. До этого все местные жители бросали оружие и разбегались при виде кавалерии, эти же стояли непоколебимо. Неужели оцепенели от страха?!

Всадники поняли, что индейцы не побегут, погнали коней в тяжелый боевой галоп и опустили копья, но индейцы не дрогнули. Это уже было где-то за гранью понимания.

Конники врезались в строй противника, заработали копья. Пал пронзенным один индеец, второй молча встретил смерть под копытами, третий сам напоролся на пику, пытаясь дотянуться до всадника мечом. Остальные пригнулись, пропуская над собой острия копий, и ударили по ногам лошадей!

Одна захромала, вторая кувыркнулась через голову, сбросив седока, но тут же вскочила на ноги и припустила не разбирая дороги. Упавший всадник — Ромке показалось, что это был Кристобаль де Олид, — тоже вскочил, выдернул из ножен меч, выставил его перед собой и стал отступать от наседающих индейцев. Альварадо, размахивая копьем как палкой, пустил коня между испанцем и туземцами. Талашкаланцы отпрянули. Де Олид кошкой вскочил на круп, и конь, проседая под двойной тяжестью, понес конкистадоров обратно, к рядам пехотинцев.

Локтей через пятьдесят Альварадо остановился, Олид спрыгнул и прихрамывая побежал к порядкам конкистадоров. Капитан кавалеристов повернул коня и взмахнул рукой. Развернувшись и соединившись, всадники снова пошли в атаку.

Индейцы встретили конников, не дрогнув, но их ватные доспехи и деревянные щиты не могли противостоять стальным наконечникам. Еще десяток туземцев пал на месте. Оставшиеся в живых бросились к густым зарослям высоких кустов.

Кабальерос пустили коней вдогон, но что-то их встревожило. Словно наскочив на невидимую преграду, они останавливали коней, в кровь раздирая недоуздками их рты.

Из кустов один за другим поднимались индейские войны. Сотня. Вторая. Третья. Передние бросились на всадников, повисли на уздечках, на гривах. Задние метали копья через головы товарищей. Одна лошадь вместе с всадником исчезла под грудой копошащихся тел. Юркий копейщик метнулся ко второй, вставшей на дыбы, и вонзил ей в подбрюшье острый наконечник. Она забила копытами и рухнула вниз, погребая под собой и своего убийцу, и своего наездника. Потом кони и люди смешались в пеструю неразличимую кучу, в которой были заметны только блеск испанских мечей и темные пятна кирас.

А туземное воинство все продолжало прибывать. Полтысячи. Тысяча. С высокими перьевыми плюмажами, в боевой раскраске, со штандартами регулярных полков. Казалось, человеческая река изливается откуда-то из недр земли и наползает, грозя затопить собой все и вся.

Глухо заговорила развернувшаяся артиллерия. Каменные ядра прорубили в рядах атакующих первые просеки. В воздух взметнулись комья земли вперемешку с кусками человеческих тел. Крики, перекрывающие грохот фальконетов, разнеслись над полем. Поняв опасность плотного строя, талашкаланцы попытались рассыпаться, но не успели. В дело вступила картечь, от которой не было спасения. Враг дрогнул, но не побежал. Туземцы организованно отступили за завесой порохового дыма, который ветер гнал к ним от испанских позиций. На земле осталось около сотни тел.

Это была победа, но никто ей не радовался. Как-то очень неожиданно и страшно все случилось, и слишком силен был дух врага.

Откуда-то сбоку появились кавалеристы, вернувшиеся с поля брани. Они поймали сбежавшую лошадь, но в схватке потеряли двух других. Все с ног до головы были покрыты мелкими царапинами и каплями запекшейся крови, иногда своей, но больше чужой. Один кавалерист был плох. Его привезли за спиной, на крупе, сняли с коня и положили прямо на траву. Дыхание с хрипом вырывалось из груди конкистадора, на губах вздувались и опадали кровавые пузыри, лицо побледнело, черты заострились. Любой видел, что он не жилец.

День клонился к закату. Чтобы не ночевать в поле, испанцы двинулись дальше. Лошади заржали, почувствовав воду. Воины, почуявшие скорый привал, тоже приободрились и зашагали веселее.

Через некоторое время они вышли к большой деревне, обнесенной редким частоколом. Ромкины меченосцы, горячая кровь которых все никак не могла остыть, без приказа бросились вперед, разметали по бревнышку часть забора и ворвались внутрь. Ромка понял, что остановить людей не удастся, и побежал за ними, делая вид, что сам отдал такой приказ.

Через несколько минут он стоял на центральной деревенской площади и разглядывал пустые дома. А это что такое? Паленым пахнет. Черт!

Похоже, кто-то опрокинул тлеющую жаровню или с досады подпалил дом. Ветерок быстро раздул пламя, и оно пошло гулять от дома к дому, с ревом пожирая сухую древесину. Молясь и богохульствуя, конкистадоры бросились прочь.

Казалось, вокруг разверзся ад. Падали и катились по узким улицам горящие бревна, рушились пылающие тростниковые стены, накрывая бегущих огненным ковром. Тлеющая солома с крыш наполнила воздух горячим пеплом, обжигающим брови и ресницы. Маленькая головешка скользнула Ромке за воротник. Не в силах добраться до жалящего тело огненного овода, он задергал кирасу, пытаясь вытряхнуть его. Никак.

С трудом выскочив из-под рушащейся в облаке искр стены, к нему подлетел Мирослав, толкнул в спину. Ромка полетел вперед и больно ударился в утоптанную землю выставленными руками. Сзади затрещало что-то невидимое в дыму, потом рухнуло с долгим, мучительным грохотом. К густому темному дыму примешалась едкая известковая пыль. Ромка вскочил и побежал, уворачиваясь от языков ревущего пламени, жадно лижущих его панцирь. Выскочил за ворота и только тут смог наконец вдохнуть в опаленные легкие глоток чистого, живительного воздуха.

Прокопченные и злые испанские меченосцы стояли на утоптанной площадке перед покосившимися, съедаемыми огнем воротами. За их спиной догорала деревня, перед ними остановилась группа кавалеристов во главе с Кортесом. Он посмотрел на солдату укоризненно, ничего не сказав, тронул поводья и направил коня к небольшому ручью, весело журчащему в неглубокой балке.

Педро де Альварадо, проезжая мимо Ромки, наклонился с седла и ехидно прошипел:

— Молодец, дон Рамон, а мы-то хотели под крышей поспать.

Ромка сплюнул забившие горло гарь и копоть и повел своих солдат следом за удаляющейся колонной.

Отыскав свободное место на берегу, молодой человек зачерпнул шлемом воды и присел под деревом. С трудом расстегнув тугие ремешки, снял кирасу и попытался посмотреть, что стало со спиной. От плеча вниз уходила багровая полоса ожога, терялась вне пределов видимости, но, судя по боли и зуду, заканчивалась она где-то в районе крестца. Ожоги для него были не внове, потому Ромка даже зажмурился, когда представил себе, как все будет болеть и чесаться, когда он попытается вновь надеть на себя куртку и кирасу.

— На, помажь. — Как всегда незаметно подошел Мирослав и протянул Ромке склянку с маслянисто поблескивающим жиром. — Полегчает.

— Что, сало? Медвежье? — спросил Ромка, принимая склянку из рук воина.

— Почти. Из мертвого индейца вытопили.

Ромкина рука замерла в воздухе. Он поперхнулся, но, пересилив себя, густо намазал рану, насколько мог дотянуться. Мирослав посмотрел на него с жалостливой иронией.

— Ну, чем еще людоедским попотчуешь? — озлился Ромка.

— Мяса могу принести.

— Того же индейца?

— Нет, собаки на пепелище вернулись. Ребята наловили.

— Да тьфу на вас, — поморщился Ромка. Собак он всегда любил больше, чем людей.

— Ну и ложись спать голодный, — усмехнулся Мирослав и пошел к костру, над которым аппетитно дымилось жаркое.

«Будьте вы прокляты все, — подумал Ромка, устраивая обожженную спину так, чтоб ее не касалась одежда, и накрываясь плащом. — Домой хочу, в Москву».

Утром он проснулся с больной головой. Спину щипало. Во рту, несмотря на четверть[30] выпитой с вечера воды, остался привкус гари. С трудом разогнув затекшие ноги, он напялил на голову шлем, подхватил кирасу и побрел к построению. Многие, так же, как он, не стали надевать на себя полный доспех, дабы не тревожить ран.

Испанцы двинулись дальше. Вспаханные поля закончились, местность стала подниматься вверх. На горизонте замаячили горные отроги.

Кортес остановил колонну, прильнул к подзорной трубе, что-то долго разглядывал, переговариваясь с Альварадо, потом подозвал остальных капитанов:

— Господа, впереди нас ждет проход, около которого сосредоточена армия численностью около пяти тысяч человек. Атаковать в лоб невозможно, потери будут велики, обойти нельзя. Что будем делать?

— Фермопилы, будь они неладны! — сплюнул в пыль Альварадо.

— Орудия надо выдвинуть и расстрелять с дистанции, — предложил Меса.

— Нельзя. Много их. Если в атаку пойдут, то смогут добежать до того, как мы их выкосим, и плакали наши орудия, — ответил Альварадо.

— А если стрелков моих вон за кустами спрятать? — Де Ордас показал на заросли. — Мы обеспечим фланговый огонь, а дон Рамон с меченосцами расположится по фронту, чтоб прикрыть либо нас, либо Месу.

— Лучше, если туда кавалеристы встанут, — ответил Альварадо. — А дон Рамон останется при пушках.

— Все равно можем не успеть, — проговорил Кортес. — Даже если орудия сохраним, могут погибнуть артиллеристы.

— А если постромки к ним приделать? — подал голос Ромка.

— Это как?! — оглянулись на него все.

— Привяжем веревки к лафетам и запряжем индейцев. Если что, дадим команду. Они пушки оттащат, а мы прикроем.

— А ведь верно, — хлопнул его по плечу Альварадо. — Подвижную батарею организовать. Зарядил, пальнул, оттащил, снова зарядил и пальнул.

— Так и наступать можно. Только веревки надо к передкам привязать и объяснить индейцам, когда пригнуться, — добавил Ромка. — А мечников впереди, клином. И с одного фланга стрелков, а на другой — конников.

— Так и сделаем, — подытожил Кортес. — Выведите нескольких пленных и отправьте к ним. Пусть скажут, что мы пришли как друзья и не хотим воевать.

— Так они не послушают, — выразил общую мысль Альварадо.

— Знаю, — ответил капитан-генерал. — Потому найдите королевского эскривано Диего де Годоя. Пусть он составит протокол и внимательно занесет в него все наши действия. Мы должны иметь доказательства того, что не начинали первые.

Ромка отправился к своим солдатам и коротко объяснил им задачу. Ветераны, привыкшие к военным хитростям, тут же уловили его мысль и одобрительно закивали. Меса и де Агильяр кое-как объяснили индейцам, что от них требуется. Те вроде поняли. Арбалетчики и аркебузиры отошли на левый фланг и встали так, чтобы своим огнем не накрыть артиллеристов. Конники выстроились уступом позади пехоты.

Минут пятнадцать ничего не происходило, потом со стороны скал раздались крики, вой труб, гром барабанов, свистки и нестройный топот. Посольство Кортеса успеха не возымело, и вражеская армия двинулась вперед, постепенно разделяясь на два отряда. Первый вытянулся клином, наконечник которого нацелился прямо на батарею, второй по широкой дуге заходил справа. Скоро стали различимы высокие плюмажи из перьев, значки и штандарты над полками и огромное знамя с распростертым белым орлом — символом Талашкалы.

Мучительно медленно тянулись минуты перед боем. Солдаты за Ромкиной спиной начали переминаться с ноги на ногу и пританцовывать, позвякивая оружием. Артиллеристы завозились около орудий, поднимая и опуская стволы, выверяя дистанцию.

Талашкаланцы приближались. Ромка вертел головой, стараясь держать в поле зрения оба отряда.

— Сантьяго! На них! — полетел над позициями голос Кортеса.

— Сантьяго! — понеслось в ответ.

Рявкнули фальконеты. Ядра врезались в толпу. Штандарт с белым орлом полетел под ноги наступающих. Арбалетчики по высокой дуге запустили первые болты в гущу врага. Толстые стрелы со специальными прорезями на наконечниках с воем опускались на головы индейцев. Последними заговорили аркебузы. Свинец с громкими хлопками врезался в тела, разбрасывая их в разные стороны, отрывая руки и ноги. Талашкаланцы побежали. За Ромкиной спиной послышался топот копыт. Кавалеристы, обходя позиции стрелков, двинулись на вторую вражескую колонну, заходящую во фланг. Они доскакали, прошлись по дальнему фасу и, как шкурку с вареной свеклы, сняли несколько рядов туземного воинства.

Десяток индейских стрел с ярким оперением воткнулись в землю перед Ромкиными ногами. Он выдернул одну и поднял над головой, показывая Месе. Тот дал знак туземцам, впряженным в орудия. Они налегли на постромки, и фальконеты, скрипя колесами по вспаханному полю, покатились назад. Мечники отступали следом, прикрыв головы щитами. Но враг приближался слишком быстро. Ромка стал различать перекошенные криком рты и блеск острых обсидиановых осколков, вделанных в длинные палки. В ноздри шибанул тяжелый звериный запах, исходящий от разгоряченных тел.

— Что ж, кабальерос, пора потрудиться и нам, — произнес он, с трудом разлепляя пересохшие губы и поудобнее перехватывая щит. — Сантьяго!

Неожиданно перед ним появился кавалерийский сапог, вдетый в потертое стремя. Кавалеристы, которыми командовал сам Кортес, бросили смешавшиеся ряды второй колонны и с гиканьем и ревом ворвались в узкое пространство между основными силами Талашкалы и отступающей пехотой. Вихрем смерти промчались они по переднему ряду и ускакали в поле.

Артиллеристы смогли перезарядить орудия и прицелиться.

— Абахо! — донеслось сзади.

Ромка припал на колено, следом поспешили рухнуть пехотинцы, не опуская щитов.

— Сальва![31]

Над головой ухнуло.

— Сальва!

Пушки опять выплюнули смертоносные заряды через головы конкистадоров.

— Сальва!

— Сальва!

Наконец канонада умолкла. Ромка поднялся на ноги и хлопнул себя ладонями по ушам, пытаясь вытряхнуть из них засевший грохот.

— Нос заткни и дунь, — посоветовал Мирослав, пряча в ножны палаш.

Враги отступали. Кучками по десять — двадцать человек они отходили к горам. Их не преследовали.

Стрелки возвращались к дороге. Арбалетчики рыскали по полю, собирая неповрежденные болты. Шагом подъехали кавалеристы.

На пропыленном лице Кортеса играла белозубая улыбка.

— Ну что, господа, ни одного убитого! Только кони получили пару царапин. Это великая победа.

— Сантьяго! — нестройно, но воодушевленно ответили испанцы.

— Кабальерос, я думаю, нам стоит закрепить успех, — перекрыл радость победы гулкий голос Кортеса. — Пойти вперед и добить врага. Меса, перевязывай веревки и запрягай индейцев!

Минут через пять отряды двинулись. Впереди шел Ромка со своими меченосцами, следом Меса с артиллерийским обозом. По левую руку держался де Ордас со стрелками, по правую — Кортес с всадниками. В арьергарде двигалось разношерстное индейское воинство. Прямая как стрела дорога привела их к ущелью, в котором скрылись разбитые отряды врага.

Командир разведчиков поджидал их у самого входа.

— Мы пробрались вглубь на пол-лиги, врага нет, только капли крови на камнях.

— Значит, к столице пошли. Надо двигаться за ними, — сказал Кортес.

— Надо. Только не по этому разлому, — сказал де Ордас. — Не нравится мне там что-то.

— Тесно, — добавил Альварадо. — Коннице не развернуться. Случись что, будем как гондола в венецианской протоке. Обратно только задом.

— Пленные говорили, что обходного пути нет. А ты что скажешь? — спросил Кортес у начальника разведки.

— В сторону уходит пара козьих троп, но там даже стрелкам не пройти, надо руками и ногами за кусты цепляться.

— Значит, вперед, — сказал Кортес. — Вы со своими ребятами идите на четверть лиги вперед, а вы, дон Рамон, располагайте людей по всей ширине. Стрелки, орудия и индейская колонна — вдоль левой стены, справа оставляйте проход минимум в два лошадиных корпуса. Если потребуется массированный удар, мы попробуем там проскочить, а пока останемся тут, на входе. Вперед!

Сырой полумрак каньона, дна которого никогда не касались солнечные лучи, накатил быстро, будто кто-то задул свечу. Иногда со склона срывался камень, и звук его падения, многократно усиленный эхом, долго бился в отвесные стены. Обычные солдатские шуточки скоро затихли. Слышен был только скрип колес да шарканье стертых подошв.

Впереди посыпались мелкие камешки. Командир разведчиков спрыгнул откуда-то сверху прямо на дорогу. Прежде чем он успел раскрыть рот, Ромка все понял по напряженному лицу.

— Много?! — только и спросил он.

— Около полусотни, — выдохнул командир. — Поперек дороги стоят. С дубинами своими на изготовку. Как в прошлый раз! Только одежды другие, красные, и перья на голове длиннее.

По Ромкиной спине скатилась ледяная струйка страха. Те отряды, которые они расстреляли в предгорье, были одеты в белое.

— Свежие силы? — спросил он.

— Видать, так.

— Надо атаковать.

— Это точно. Чем быстрее пройдем это место, тем целее будем, — ответил капитан.

— Тогда давай назад, предупреди стрелков и пушкарей, чтоб готовились. Как подойдут на дистанцию выстрела, пусть скомандуют, мы пригнемся.

Капитан кивнул и пропал где-то сзади. Мирослав за плечом Ромки со свистом выхватил палаш.

— Уступами за мной. Держать строй! — приказал он. — Друг друга прикрывать. Слушать команду сзади, кому голова дорога. Вперед! — И первым двинулся за поворот, навстречу опасности.

Как и рассказал разведчик, человек пятьдесят красной нитью перегораживали неширокий проход. Других врагов видно не было. Ромка облегченно выдохнул и принюхался к сладковатому запаху масла, сгорающего на фитилях. Стрелкам это на один залп. Он поднял вверх руку, сигналя Ордасу, что уступает пальму первенства его людям, и приготовился встать на колено.

Ущелье взорвалось криками. Сверху на головы солдат полетели стрелы и дротики. По шлемам и поднятым щитам застучали камни размером с кулак. Воины, перегораживающие проход, бросились вперед. За ними, сквозь потоки песка, сыплющиеся сверху и застилающие глаза, Ромка разглядел многие сотни красных плюмажей, неожиданно запрудивших узкое горло расселины. Прежде чем стрелки успели сделать хоть один выстрел, индейцы навалилась на первый ряд конкистадоров.

Проткнутые остриями копий и разрубленные серпами алебард туземцы снопами валились под ноги своих товарищей, которые хватались за древки, рвали их из рук, подкатывались под острия, целя утыканными острыми осколками дубинками по коленям и ступням.

Ромка поддел на шпагу набегающего воина. Принял на щит удар палицы. Отбил эфесом направленное под козырек мариона копье. Боднул гребнем шлема в лицо, ударил. Дернул на себя застрявший в мягком клинок. Над ухом пропел меч Мирослава. На лицо полетели горячие красные капли. Латунным яблоком, венчающим рукоять, ударил в висок индейца, навалившегося на солдата рядом. Получил удар копьем в открывшийся бок. Обсидиановый наконечник хрустнул на кирасе, но сила удара отбросила назад и чуть не повалила. Сзади толкнули обратно. Ромка с силой рубанул. Наугад. Не видя из-за щита цели. Клинок застрял в мягком — попал. Рука в кожаной перчатке ухватила за древко направленное в его голову копье и тут же дернулась в сторону, подбитая упавшим сверху камнем. Доброе ведро песку высыпалось Ромке на голову, нос и рот забило, глаза защипало.

— Поверху, поверху стреляй!!! — заорал он, хрипя и отплевываясь.

Словно проснувшись, стрелки открыли огонь. Поток камней и песка ослаб. Сверху, ломаясь об острые камни, скатилось несколько тел. Рявкнули фальконеты Месы, снося с кромки ущелья лучников и копейщиков и осыпая градом отбитых камней задние ряды врага. Сверкающий палаш Мирослава одним движением расчистил несколько локтей пространства перед линией испанцев. Кто-то из стрелков просунул ствол аркебузы над Ромкиным плечом и выпалил. В правое ухо капитана словно засунули целый туземный панцирь. Косой рот и дико блестящие глаза замахивающегося палицей индейца лопнули кровавыми брызгами, под ноги подкатилось обезглавленное тело.

Сзади напирали, Ромка подпрыгнул, чтобы не насупить в лужу крови. По ногам что-то ударило, опрокинуло молодого человека, и он упал, больно ударившись плечом. В голове загудело. Крики, топот и лязг мечей остались где-то далеко-далеко вверху. Подбитый гвоздями сапог наступил ему на запястье, пальцы разжались, и шпага откатилась за частокол голых ног. Реальность вынырнула из-за темной, окутывающей мозг завесы. Перекатившись и вырвав из-под спины щит, он вздернул его вверх и попытался черепахой втянуть под него голову и ноги. Сверху градом по черепице посыпались новые порции камней.

Десяток индейцев бросились вперед, на мечи и копья, продавили строй, оттеснили двоих испанцев к стене. Третий упал под ударами дубинок, превращающих его шлем в мятый тазик цирюльника. Еще один конкистадор, раскинув руки, упал куда-то под ноги стрелков. Прорыв?! Ромка вскочил на ноги, увернулся от падающего тела и, подхватив с земли разрисованную узорами дубинку, бросился туда. Наткнулся на катающегося по земле огромного индейца и вцепившегося ему зубами в щеку худого, жилистого солдата. Выцелив черную голову с обрывками перьев на золотом ободе, махнул дубинкой. Послышался хруст, но Ромка не видел, чем кончилось дело. Перескочив через тела, он со всех ног бросился к насмерть стоящим солдатам, с трудом удерживающим лавину разъяренных врагов. Несколько копий ударило в щит, крупный камень обдал ветром скулу. Успел.

Подпрыгнув, молодой человек всем телом навалился на одного из туземцев, прижавших к стене солдата. Тот неловко качнулся, стал падать, ухватился за соседнего и потянул его за собой. Над головой просвистело и грохнуло, каменная крошка бичом хлестнула по лицу. Острый камень сверху попал в своего, рассек бровь ухватившемуся за Ромкино плечо воину. Арбалетный болт отбросил к стене еще одного врага в двух локтях от головы молодого человека. Стрела цокнула по камню. Ткнув дубинкой, как рапирой, Ромка заставил согнуться пополам еще одного и едва успел прикрыться щитом от десятка копий.

Демоном битвы появился рядом Мирослав. От взмахов его меча враги шарахались в стороны и валились наземь, чтоб больше никогда не подняться. Где-то в дальнем уголке опустошенного битвой Ромкиного сознания мелькнула мысль, что именно про такое говорили сказания: направо махнет — станет улица, налево — переулок. И полтора ведра зелена вина за единый дух.

— Почти отбились, — заорал Мирослав.

— Рано радоваться, — крикнул Ромка.

— А мы поднажмем! — заорал Мирослав, пуще раскручивая меч.

— Аделанте! — крикнул Ромка что было мочи в уставших легких. — Сантьяго!

— Сантьяго! — подхватили его клич солдаты.

— Сантьяго! Сантьяго! — понеслось над рядами.

Земля содрогнулась от перекатов эха, запертого в ущелье, в котором с трудом различался топот копыт. На подмогу шла кавалерия. Помня, что Кортес приказывал держать свободным проход, Ромка метнулся влево.

Топот нарастал, стал различим звон уздечек. Пахнуло едким запахом конского пота, и индейцы, оказавшиеся в проходе, вмиг исчезли, сметенные потоком кавалерийского навала. Засверкали в воздухе мечи, заиграли красные флажки, подвязанные под наконечники пик.

Битва выкатилась из расселины на поле, перепаханное тысячами ног. Кавалерия вырвалась на простор и пошла на боевой разворот.

Индейцы отошли, но сразу же атаковали вновь. Тут, на просторе, они могли напасть большим числом. Небо наполнилось криками, дротиками и стрелами, вмиг превратив землю в спину дикобраза. К темной линии испанских меченосцев поползли красные и белые ручейки свежих туземных воинов.

Но и испанские стрелки смогли развернуться в несколько шеренг и открыть ураганный огонь. Каждая пуля, каждая стрела, направленная в сторону врага, уносила жизнь, иногда и не одну. Артиллерия палила навесом, через головы. От этих гостинцев задним рядам талашкаланцев стало совсем не сладко. Кавалерия подбривала правый фланг. Кровь потоками стекала с мечей и копий. Попоны, укрывавшие бока коней от вражеских наконечников, превратились в лохмотья, поножи всадников были помяты, а незащищенные части ног изрезаны чуть не до кости, но они раз за разом налетали на врага и уходили на боевой разворот, оставляя после себя кровавые просеки. Индейцы стали пятиться. Птица победы уже билась в силках конкистадоров, оставалось ее только приручить.

Ромка заметил, что часть стрелков оказалась отрезана от основных сил. Закинув за плечи арбалеты и аркебузы, передние отбивались кинжалами и шпагами от наседавших туземцев, задние палили через их плечи, но врагов было слишком много. Легкие стеганые доспехи, которые перед боем надели стрелки, во многих местах были порваны и покрыты кровью. Долго им было не выстоять.

— Первый десяток, за мной! — заорал Ромка. — Спасем товарищей!

— Стой, куда! — заорал Мирослав, хотел броситься за ним, но на него насели и оттеснили.

Чертыхаясь, он стал прорубаться следом, но догнать Ромку ему не удалось.

— Крепок вьюнош, — с уважением произнес здоровый детина, разглядывая поле боя в подзорную трубу.

— В родителя вышел, — ответил худой высокий человек, не по погоде закутанный в глухой плащ. — Смотри, их от основных сил в горы оттесняют. А волчара этот внизу остался. Похоже, можно достать.

— Ладно, пойду. Чего зря время терять, — повел плечами здоровый.

— Удачи!

Во дворце старого Шикотенкатля, верховного касика племени талашкала, заседал большой совет. Огромный зал был наполнен жрецами, прорицателями и колдунами, призванными со всех концов страны. Повсюду валялись человеческие внутренности, птичьи перья, рога быков. Дымились на холодных камнях лужи крови.

Высокий старик в роскошной накидке из мельчайших перьев колибри выступил вперед и склонился перед правителем.

— О великий! — прозвучал в наступившей тишине его глубокий звучный голос. — Прорицания говорят, что существа, вторгшиеся на нашу землю, не божества, а люди, но сила их идет от солнца. Если напасть ночной порой, когда диск солнца не путешествует по небу, то им несдобровать.

— Да будет так, — ответил старый касик. — Отправьте гонца к моему сыну. Пусть дождется, когда стемнеет, и нападет на них всеми силами.

Ночь наступила неожиданно. Во тьме египетской загнанный в горы отряд добрел до невысокой пирамидки, приткнувшейся около отвесной стены высотой в четыре человеческих роста. Под командованием капитана Рамона де Вильи оказались девять меченосцев, восемь аркебузиров, семь арбалетчиков и несколько союзников-индейцев.

Идти далее было опасно, поэтому Ромка решил заночевать тут, а утром пробираться к своим. Несколько человек остались в нижнем помещении, чтобы охранять вход, остальные забрались на платформу и расселись вокруг жертвенного камня.

— Может, костер разведем? Тут и дрова есть, — предложил солдат с черными закрученными усами, пнув сапогом вязанку.

— Плохие это дрова. Для грязного дела, — ответил второй, прижимая к груди маленький требник.

— Да какая разница, горят как любые иные, — хохотнул первый.

— Потише там. Еще недруга накличете, — оборвал их Ромка, смазывая рану на плече.

— Недруг давно спать отправился. По теплым постелькам.

— Знаете, если какое-то событие повторилось девяносто девять раз, это вовсе не значит, что оно повторится и в сотый, — сказал Ромка.

— Крадется кто-то. Камешек по стене скатился, — проговорил один из солдат.

— Тихо! — шикнул Ромка, которому тоже показалось, что кто-то крадется по стене. — Может, зверь какой?

— Да какой тут зверь? От дневной пальбы все звери на десяток лиг разбежались.

На самом краю верхней храмовой площадки выросла огромная тень, похожая на медведя, вставшего на дыбы. В абсолютной тишине она несуетливо сгребла одного из солдат за горло и сбросила вниз. Прежде чем из-за края долетел грохот доспехов по каменным уступам, еще один солдат был подхвачен за шкирку, как нашкодивший котенок, и отправлен следом. Литой кулак опустился на голову третьего, четвертый был отброшен на несколько локтей пинком ноги в грудь, еще один убрался с дороги сам. Остальные замерли там, где их застало появление ночного кошмара. Тень осмотрелась, явно кого-то выискивая, и двинулась к Ромке! Она потянула к его горлу ручищу, в которой легко мог бы спрятаться рубанок.

Капитан отпрянул. Тень сделала еще шаг и заслонила неверный свет близких звезд. Пятерня, пахнущая болотом и дегтем, приблизилась к лицу. Не помня себя, Ромка со всей мочи вцепился в нее зубами. Рот заполнил ржавый вкус крови. Рука дернулась и с размаху впечатала парня в камни. Его ребра затрещали, но не сломались — спасла толстая куртка.

Выплюнув лоскут чужой плоти, молодой капитан откатился к краю. Вниз посыпался мусор, одна нога повисла над пустотой, вторую словно прихватили клещи деревенского коваля. Приподнявшись на руках, Ромка махнул свободной ногой и попал во что-то мягкое. Еще раз. И еще. Клещи разомкнулись. Молодой человек дернулся в сторону от края. Под рукой перекатилась шпага. Схватив рукоять, он ударил во тьму, не снимая ножен. Они застряли, перехваченные могучей рукой. Ромка дернул эфес на себя. Звезды блеснули на клинке. Он сделал еще один выпад и почувствовал мягкое, упругое сопротивление. Ночной призрак взревел совсем по-человечески. Кулак ударил юношу по плечу, пригнул к земле. Чуть провернув клинок, чтобы дольше не закрывалась вражья рана, Ромка выдернул его и отскочил, опасаясь, что второй удар размозжит его голову. Он наступил на кого-то, раскинул руки, стараясь сохранить равновесие, но брякнулся на каменные плиты.

Над головой тренькнула тетива, посылая в ночного врага арбалетный болт. Свист затих вдали. Мимо! Еще один выстрел — опять мимо.

По стене храма покатились камешки. Снизу раздались два выстрела. Караульные сообразили, что происходит неладное, выскочили на улицу и пальнули вслед удаляющимся шагам. Наверняка мимо.

— Не стрелять! — заорал Ромка, вспомнив, что внизу оказались минимум четверо его бойцов. — Никому не стрелять!

Не слушая нытья протестующих ребер, он бросился к люку с верхушки пирамиды во внутреннюю комнату, чуть не сбил с ног и окончательно перепугал караульных, выскочил под свет звезд и остановился. Прислушался к возне приходящих в себя солдат, к своему тяжелому дыханию и стонам людей, скатившихся по ступеням, образованным огромными блоками, из которых был построен храм. Похоже, ночной гость растворился во мраке.

— Тихо поднимайся наверх, — на ухо сказал он одному из часовых. — Скажи, чтоб спускались, да не гремели. Уходим. А ты собери сюда тех, кто сверху попадал, — повернулся он ко второму.

Через минуту весь отряд собрался вокруг Ромки. Из упавших сильно пострадал только один. От удара головой о каменный выступ его покачивало и мутило, остальные отделались синяками и ссадинами.

— Кто это был? — спросил солдат, все так же прижимающий к груди требник. — Сатана?

— Да какой сатана? Человек это был. Дон Рамон его подранить успел. Кровь так и брызнула. — Усатый солдат уважительно посмотрел на Ромку. — Извините нас, растерялись.

— Извинения и выяснения потом, — ответил Ромка. — Кто бы он ни был, отсюда надо уходить. Не дай бог вернется.

Солдаты не протестовали. Без лишних разговоров они выстроились в колонну по два. Меченосцы во главе с Ромкой шли впереди, в середине — стрелки и трясущиеся от страха индейцы, так и не поверившие в человеческую сущность ночного гостя, еще несколько тяжеловооруженных воинов держались сзади. Узкая тропинка, сбегающая от храма в долину, проходила вдоль отвесной стены, поэтому они были вынуждены карабкаться на склон, поросший редким лесом. Минут через двадцать лес вытеснили высокие кусты и огромные кактусы.

Неожиданно перед отрядом выросла скала. Поднимаясь из зеленого моря, она была похожа на корабль, осевший на корму и задравший нос. Справа скала обрывалась вниз, слева ее обтекал пологий склон.

Ромка заглянул за край и задумчиво почесал бровь. Идти вдоль обрыва, так неизвестно куда можно прийти. Да и сорваться в темноте легче легкого. Спускаться по склону… Так можно прямо в руки врагам попасть. Подниматься обратно? Солдаты устали, да и он сам долго без отдыха не протянет.

Осторожно ступая по камням, к молодому человеку приблизился один из арбалетчиков.

— Капитан, — прошептал он. — Я там, по-моему, разговоры слыхал.

— Туземные?

— Не разобрать. И огонек вроде.

— Вроде, вроде, — недовольно пробурчал Ромка. — Пойдем посмотрим.

Строго-настрого запретив разговаривать и разводить костры, Ромка стал осторожно спускаться по пологому склону, останавливаясь после каждых двадцати шагов и внимательно слушая ночь. Наконец он действительно различил невнятное бормотание, отдаленно напоминающее человеческую речь. С трудом распустив пряжки кирасы, молодой человек стащил ее и пополз на звук. Свежий ветер, гудящий на одной ноте, предупредил его, что где-то рядом обрыв. Нащупав край, капитан подполз к нему и, рискуя свалиться на головы говорящих, заглянул вниз.

Кортесу не спалось. Ныло подбитое камнем плечо, болела истерзанная лихорадкой печень, в голове порхали бессвязные обрывки неприятных мыслей. Поворочавшись с час на тюфяке, из которого клочьями торчали острые копья соломы, он поднялся и, пригибая голову, чтоб не зацепиться за свод наскоро поставленной землянки, вышел под огромные ночные звезды незнакомого неба. Капитан-генерал постоял, подставив лицо прохладе ночного ветерка, дошел до коновязи, потрепал по холке норовистого вороного коня Альварадо, отвел в сторону морду второго и прислушался к невнятному бормотанию, доносившемуся из землянки, которую выкопал для дона Рамона его диковатый слуга.

Один голос был мужской, наверное слуги, а второй — женский, звеневший нежным колокольчиком. Да это… Темная волна ярости накрыла капитан-генерала. Дорожка звезд полыхнула на отточенной кромке эстока[32]. В сторону полетела подвернувшаяся под ногу корзина с каким-то тряпьем, захрустела срываемая с притолоки занавеска из тростника, покатилась по земляному полу глиняная миска. Взлетели брызги воды.

Мелькнуло под походным плащом смуглое женское плечо. Взлетело над кроватью тело, перевитое канатами мускулов. Метнулась по стенам стремительная тень. Колыхнулись язычки пламени в жаровне. Льдистые голубые глаза заглянули, казалось, в самую душу разъяренного капитан-генерала. Деревянные тиски пальцев легли на запястье, вывернули его так, что заскрипели связки и разжались пальцы. Меч рыбкой скользнул в темноту. На голову Кортеса обрушился тяжкий удар, и мир померк.

В центре небольшой полянки, с трех сторон зажатой высокими скалами, в очаге, выложенном из камней, горел яркий огонь. Над ним на толстенном вертеле жарилась туша быка. Вокруг костра на некотором отдалении были раскинуты три больших шатра из прекрасной ткани, около каждого возвышался штандарт с изображением какого-нибудь животного. Около самого большого был воткнут в землю и еще один, с огромным белым орлом, символом верховной власти талашкаланского государства. Под ним на корточках сидели два дюжих индейца, держа на коленях дубинки с искусной резьбой, поблескивающие осколками обсидиана. От шатров к костру и обратно сновали многочисленные слуги с какой-то посудой. От запаха съестного пустой Ромкин желудок заурчал и сжался в обиженный ком.

Внизу по дороге теплился еще один очаг, наверное, там грелась охрана. А что? Очень удобное место для резиденции важной персоны. В долину ведет один узкий проход, в котором десяток обученных бойцов может сдержать сотню. Только вот туземцы не учли, что над их головами может оказаться заплутавший вражеский отряд.

— У нас веревка есть? — спросил Ромка у затихшего рядом арбалетчика.

— Такая длинная, чтоб туда спуститься? — удивленно воззрился тот на своего командира. — Такой нет. Да и зачем? Остальных позвать, мы их в три залпа по ветру развеем. А кто не стреляет, может и камень бросить.

— В таких шатрах только касики обитают. Кортес предпочитает их в полон брать, и нам следует поступать так. Ладно, пойдем обратно, пока тут нас не заметили.

Пятясь темными раками, они отползли от края шагов на десять, встали и, пригнувшись, побежали к своим, ориентируясь по тени высокой скалы.

Добравшись до места, Ромка созвал солдат и пересказал им свой план. Некоторые заартачились, намекая, что неплохо было бы поступить, как предлагал стрелок, — разнести талашкаланскую ставку с безопасной дистанции. Капитан прикрикнул, и конкистадоры стали нехотя разматывать шарфы, снимать веревки, которыми была обмотана их прохудившаяся обувь, и резать плащи на длинные полосы. Через некоторое время три довольно длинных, но не очень прочных на вид каната, сплошь покрытых узлами, были готовы. Солдаты качали головами, пробуя их на крепость. Чтобы уныние не успело разлиться в их сердцах, Ромка ругательствами и понуканиями погнал людей к обрыву.

Выбрав часть стены, почти не освещенную костром, он сам хитрым узлом, вязать который научился у Мирослава, привязал веревки к деревьям и подергал, проверяя прочность, тяжело вздохнул и отдал приказ спускаться. Первыми пошли два стрелка с заряженными арбалетами и Франсиско де Монтехо, один из лучших фехтовальщиков во всем испанском войске. Веревки норовили перекрутиться и стукнуть людей об стену. Узлы скрипели. Шершавая материя обжигала ладони. Пот потоками катился по спинам, жег глаза. Но они справились.

Отряд рассредоточился за кустами, бурно разросшимися под самой стеной. Арбалетчики, припав на одно колено, поводили из стороны в сторону остриями болтов, готовые в любой момент нашпиговать ими любую цель. Аркебузиры осторожно раздували притушенные фитили, обвивающие запястья, внимательно следя, чтоб ветер не отнес в сторону палаток запах пеньки и масла. Ромка с тремя меченосцами и двумя арбалетчиками двинулся вдоль стены к самой высокой палатке.

Телохранители, сидевшие на корточках около входа, увлеченно чертили на земле прутиками какие-то узоры. При этом они размахивали руками и покрикивали друг на друга вполголоса, кажется играли в какую-то замысловатую игру. Молодой человек еще раз внимательно оглядел долину в поисках мест, где мог бы укрыться десяток-другой туземцев, но таких не приметил. Дальше медлить было нельзя, а то вдруг еще кто-то снизу поднимется.

Старый Шикотенкатль взмахнул рукой. Многотысячная колонна талашкаланских воинов в едином порыве рванулась вперед, за городские ворота. В чистом поле, за укреплениями, поток разделился на три рукава, которые медленно потекли к лагерю конкистадоров, разбитому в долине.

Подбадриваемые колдунами и вождями, они шли с песнями, под рев труб и грохот барабанов. Воины пребывали в полной уверенности, что застанут врага врасплох.

Ромка молча указал стрелкам на двух увлеченно спорящих индейцев и осторожно, стараясь не звякнуть эфесом по камням, извлек шпагу. Глухо стукнули тетивы, болты с визгом понеслись к цели. За ту долгую секунду, пока они были в воздухе, Ромка почувствовал нечто странное. Он видел двух людей, двигающихся, дышащих, спорящих, но уже мертвых.

Прежде чем стрелы с тупым чмоканьем сделали свое дело, капитан был уже на ногах. Перепрыгнув через невысокие кустики, он бросился к палатке. Сапоги немилосердно грохотали по камням, но за шумом празднества этого никто не услышал. Полог начал откидываться, из-за него появилась смуглая рука, сжимающая глиняный кувшин. Скорее, пока слуга не увидел и не закричал. Еще шаг, еще. Ромка стелился в длинном выпаде, целя в грудь, и попал.

Клинок слишком легко вошел в тело. С трудом затормозив на гладких камнях, молодой человек понял, что смотрит в темные глаза девушки, широко распахнутые навстречу небу. Рот с темными губами и поразительно яркими деснами раскрылся, но вместо крика из него вырвался фонтанчик крови. Лицо ее мгновенно посерело, она мягко завалилась назад, сползая с клинка.

Сзади послышался топот подбегающих солдат. Ромка перепрыгнул через распростертое тело и ворвался в шатер.

Несколько дородных мужчин в белых накидках, запятнанных каплями жира и разводами от пролитого питья, сидели вокруг низкого стола. Они медленно, с достоинством людей, не привыкших к тому, что кто-то нарушает их покой, повернули головы и уставились на странную фигуру, возникшую на их пороге. На бронзовых лицах отразилось недоверчивое изумление, быстро перерастающее в страх. Один, самый молодой и стройный, вскочил на ноги и простер к капитану руки.

Хотел ли он убивать или молить о пощаде, Ромка не успел понять. Его шпага полоснула сама, и молодой вождь со стоном упал. На его темном лице набухал алым порез от брови до уха. Трое солдат, запутавшихся в пологе, с грохотом ввалились внутрь, чуть не сбив с ног своего капитана.

— Вяжите их и отведите к той стене, откуда спускались, — рявкнул он и выскочил на улицу.

Все было уже кончено. Несколько слуг с размозженными головами лежали вокруг костра. Их кровь стекала по камням в небольшой источник и подкрашивала воду. Эту розовую жидкость жадно зачерпывали горстями и пили несколько стрелков. Меченосцы выводили из палаток других касиков и гнали их к источнику. Видимо, в одной из палаток опрокинулась жаровня, по ткани побежали язычки пламени. Внутри кто-то продолжал копошиться, наверное разыскивая золото.

— Обалдели! — заорал Ромка. — Четверо с мечами у водоема охраняют пленных, остальные — к дороге. Хотите, чтоб нас тут перерезали как цыплят?!

Стрелки неохотно поднялись и побрели к узкому проходу в скалах.

— Ногами двигай! — заорал им вслед Ромка.

Палатка разгоралась ровным ярким пламенем, столбом упиравшимся в ночное небо. Теперь осталось только ждать, когда талашкаланцы заметят этот сигнал и придут.

Уже?!

Внизу послышались топот, звон и лязганье, которые производит любое готовящееся к бою войско, чем бы оно ни было вооружено. Узкое пространство между двумя камнями заполнил рой стрел и дротиков. Один из меченосцев успел поднять щит, который тут же стал похож на спину дикобраза. Второй свалился, держась за предплечье, хрустнувшее под тяжелым камнем, выпущенным из пращи. Еще одному стрела пронзила бедро. Упал, обливаясь кровью, арбалетчик, его стеганый доспех пронзили сразу несколько тяжелых копий. Грянули аркебузы, посылая во тьму смертоносные заряды. Тьма ответила ревом сотен глоток и новым градом копий и стрел.

Ромка хотел броситься туда, но увидел, как поднимаются и заполняют собой все свободное пространство десятки красных плюмажей талашкаланских воинов, и передумал. Он подбежал к костру, выдернул из кучки касиков самого нарядного и закрылся им, приставив к горлу холодное острие.

В этот момент темная долина внизу расцвела огнем сгорающего пороха, ржанием лошадей и криками умирающих. Талашкаланские колонны достигли лагеря конкистадоров.

Глава пятнадцатая

— Ну, сеньор Вилья! — нетвердой от выпитого рукой хлопнул Ромку по плечу де Альварадо. — Голова!

— Да ладно, — отмахнулся осоловевший Ромка. — Все равно вы их разметали бы в пух и прах.

— Да ничего мы не разметали бы! — с пьяной горячностью доказывал кавалерийский капитан. — Фальконеты выкосили первые ряды, а сзади какая силища перла? Тысячи. А он! — Альварадо выпустил Ромку из горячих объятий. — Он вдруг появился на холмике, да как заорет! Смотрите, мол, сын вождя здесь. А там, батюшки мои, и правда — молодой Шик… Шикотенкатль, сын верховного касика. Их зовут одинаково. Этот сынок принялся голосить: «Братья, перестаньте нападать на наших гостей!» А спросите меня, чего он так вопил? — А все оттого, что ему стилет к деликатному месту приставили… Любой бы заголосил.

— Да к спине, к спине, — отмахнулся Ромка. — Нечего сочинять.

— Ладно, к спине, — легко согласился Альварадо. — С того момента главный талашкаланский военачальник и сын верховного касика — наш любезный гость. Наутро караван с едой, напитки, подарки, извинения. Мол, многие годы живем под властью обманщика и хитреца Мотекусомы, а посему не могли поверить вам. Ну, дон Рамон! — Альварадо снова полез обниматься. — Голова!

Под плетеный навес стремительно вошел ординарец Кортеса, бледный, с перевязанной головой и синяками под глазами.

Он оглядел офицеров, с трудом разлепил воспаленные губы и произнес сухим, надтреснутым голосом:

— Господа, к лагерю подходят два каравана. Один со стороны Талашкалы. Судя по штандартам, его возглавляет либо сам верховный касик, либо кто-то из его родственников. Второй — со стороны Мешико. Разведчики докладывают, что в нем не менее пяти видных сановников, несколько сотен носильщиков с тюками, в которых, судя по виду, ткани и прочие подарки. Всем велено немедленно быть около шатра капитан-генерала.

— Подарки?! — переспросил Альварадо, поднимаясь на нетвердые ноги. — Подарки — это здорово. — Он качнулся и чуть не упал.

— Да не про подарки думать надо, — осадил его де Ордас. — А о том, как бы всех сразу не обидеть. Пойдемте, господа.

Конкистадоры вывалились на воздух и побрели в назначенное место.

Кортес уже сидел на своем стуле под наскоро сплетенным навесом. Мрачно взирая на столбы пыли, поднимаемые двумя процессиями, он баюкал руку, продетую в ременную петлю и забранную в шину, наскоро сооруженную из двух дощечек. Рядом несколько солдат помахивали фитилями аркебуз, чтоб не потухли. К коновязи привязали несколько лошадей погорячее. По обеим сторонам артиллеристы пристроили по большому фальконету, направив их прокопченные жерла на незваных гостей. Откуда-то из глубины лагеря солдаты привели касиков, плененных Ромкой, стараясь сохранить хотя бы видимость почтения к их сану.

Кортес обвел сцену мутным желтушным взглядом, с трудом фокусируя его. С капитан-генералом явно что-то было не так. Он скособочился, опустил плечи. Шлем криво сидел на голове, а из-под самого козырька стекала на оба глаза сизоватая опухоль. Рана загноилась или лихорадка одолела? Как ни странно, из почти пятисот человек, высадившихся в Вера-Крус, только Ромка да Мирослав избежали этой болезни.

— Дон Рамон, кажется, наши капитаны не очень тверды в ногах и голове, — слова с трудом проскакивали сквозь вялые губы капитан-генерала. — Поэтому на вас ложится основная ответственность. Посольства люто ненавидят друг друга. Любой косой взгляд, жест способны вызвать кровопролитие. — Кортес помедлил, шевеля губами, будто силился вспомнить нужные слова. — Поэтому выдвиньте своих людей вперед и разделите туземцев, как пастыри разделяют стадо. Внимательно смотрите, чтобы не случилось драки.

Ромка кивнул.

— Кстати, дон Рамон. — Во взгляде Кортеса на миг появился знакомый яростный напор. — А где ваш слуга?

— Сам не знаю. Еще не видел его с момента возвращения, — пожал Ромка плечами, только сейчас сообразив, что Мирослава нет уже второй день.

Но почему этим интересуется Кортес? Впрочем, на думы времени не было. Желая первыми предстать перед новым богом, посланцы Мешико и Талашкалы как на скачках гнали своих людей вперед.

Потные и запыхавшиеся, они остановились на почтительном расстоянии от «трона», на котором восседал капитан-генерал, и снова перешли на чинный шаг. Ромкины бойцы выбежали вперед и построились в две шеренги спина к спине, не давая процессиям сойтись в чистом поле.

Пока сановники пытались отдышаться, с ненавистью поглядывая друг на друга поверх щитов и шлемов конкистадоров, слуги занялись подарками. Мешики раскатали на земле несколько тюков тончайшей ткани и начали выкладывать на нее золотые безделушки, статуэтки богов, какие-то хитрые пластины и диски, покрытые астрологическими и мистическими символами, и россыпь медалей и брелоков. Талашкаланцы выложили на радужное покрывало из мельчайших птичьих перьев корзины с кукурузными лепешками, деревянные блюда с птицей, выставили сосуды с местным вином..

Сановники Мешико были как на подбор низенькие, крутобокие, с постными лицами, в великолепных одеждах, увешанные тяжеленными золотыми цепями. В едином движении шагнули они к Кортесу. Ромка чуть не прыснул со смеху, до того они напоминали семейку крепких ядреных боровиков из осеннего леса. Прижав руки к вискам, они поклонились, выпрямились, и один из них заговорил. Ромка прислушался к переводу, который делал один Агильяр. Марина была тут, но держалась в стороне и прятала заплаканные глаза с темными кругами.

Посол говорил, что смиренный Мотекусома готов стать вассалом великого императора Испании и платить ему ежегодную дань золотом, серебром, каменьями и тканями, причем право назначить ее размер остается за великим королем Карлосом. Потом посол минут пять расписывал, как далек, горист и безводен путь в столицу. Даже сам Мотекусома не в силах устранить эти препятствия. После этого он прямо сказал, что испанцам приходить туда не стоит, и закончил свою речь обычными уверениями в почтении и дружбе.

Кортес величественно кивнул. Послы поклонились и отступили к горам подарков, которые уже измеряли и взвешивали жадные взгляды конкистадоров.

Вперед выступила группа посланцев Талашкалы, среди которых ростом и статью выделялся верховный вождь Шикотенкатль-отец. Он сурово оглядел группу плененных военачальников в красных одеждах, надолго задержав взгляд на сникшем, осунувшемся сыне, и заговорил.

Он рассказал, что пришел от имени всех касиков Талашкалы с изъявлением покорности и послушания. Талашкала, окруженная жадным и злобным врагом, привыкла отбиваться и не верить словам. Приняв испанцев за союзников этого врага, старейшины Талашкалы допустили прискорбное столкновение, о чем они теперь искренне сожалеют. Теперь же они убедились, что белые люди непобедимы, и хотят стать вассалами великого императора дона Карлоса, чтоб спокойно жить со своими женами и детьми, не боясь коварного Мотекусомы. Затем Шикотенкатль попросил испанцев немедля прибыть в столицу Талашкалы, где великие касики и весь народ ожидают их с нетерпением.

От «грибницы» отделился один из мешиков. Подпрыгивая от негодования, он что-то затараторил писклявым голосом, обращаясь то ли к Кортесу, то ли к самому Шикотенкатлю.

— У этих земель есть только один повелитель, — переводил Агильяр. — Это Мотекусома, и только он вправе заключать союзы и признавать или не признавать чье-то подданство.

Изрытое шрамами лицо талашкаланского вождя пошло красными пятнами. Повернувшись в сторону мешика, он выдал длинную проникновенную тираду. Смысл ее сводился к тому, что страну надо сначала завоевать, а потом уже ею распоряжаться. Если Мотекусома не смог сделать этого со своими бесчисленными армиями, то и говорить не о чем. Ромка чувствовал, как нарастает напряжение, и понимал, что только тонкая цепочка его солдат не дает туземцам броситься друг на друга.

Шикотенкатль открыл было рот, но Кортес поднял руку, призывая к тишине, и оба индейца замолчали.

— Друзья мои, — обратился он к послам из Мешико. — Я очень рад пониманию и заботе о нас, которые проявляет великий Мотекусома. Окончательный ответ я смогу дать ему только после того, как сам войду в столицу Талашкалы, потому прошу вас не покидать нас до тех пор. Любезный Шикотенкатль, я готов принять ваше предложение, но горечь одолевает меня, когда я вспоминаю недавние нападения. Непостоянство людей и ненадежность мира не дают моему сердцу обрести покой и веру.

Выслушав перевод, Шикотенкатль приложил руку к сердцу и клятвенно пообещал, что нападений больше не будет, а он сам, его сын и все люди, пришедшие с ним, могут сопровождать испанцев и остаться с ними рядом все время их пребывания в столице.

Ромка вздрогнул. Раньше ему казалось, что само понятие «заложники» жителям этих земель незнакомо. То ли они быстро учатся, то ли талашкаланцы более других поднаторели в военной хитрости. Но в любом случае это было довольно опасно — а ну как индейцы начнут захватывать испанцев и чего-то требовать за их освобождение?

Вперед снова выступил один из мешиков. С нескрываемой злобой поглядывая на Шикотенкатля, он намекнул, что богоподобного Кортеса и его воинство хотят заманить в ловушку, а если непобедимый и неустрашимый все же пойдет в Талашкалу, то он нижайше просит повременить хотя бы неделю, пока они пошлют кого-либо к Мотекусоме и получат его ответ.

Немного подумав, Кортес кивнул.

— Хорошо, великий посол государства Мешико, — ответил он. — Мы подождем, пока гонец отправится к великому Мотекусоме и вернется с ответом. А теперь я попрошу доблестного Шикотенкатля-сына возглавить людей, возвращающихся в город, а многомудрого Шикотенкатля-отца — быть нашим гостем до возвращения послов.

Мешики немедленно приступили к обустройству лагеря. Они засуетились, раскатывая полотнища шатров, выкладывая каменные очаги и таская воду.

Кортес подозвал Альварадо.

— Дон Педро, — тихо проговорил он ему в ухо. — Отправьте в Вера-Крус надежного человека. Пусть он расскажет Эскаланте обо всех наших победах и успехах, то же скажет тотонакам и добавит, что я прошу друзей устроить всеобщее празднование. Да пусть захватит с собой подарков, сколько сможет взять. А меня унесите. Не хочу, чтоб меня стошнило прямо на глазах у новых подданных.

Лес просыпался. Тяжелый ночной дух растворялся в утреннем свете. Листья стряхивали с себя капли ледяной росы. Разноцветные птички расправляли крылья, расчесывали клювиками перья и пробовали охрипшие за ночь голоса.

Прикрывая рукой срамное место, чтоб не хлестнуло веткой или не зацепило корягой, Мирослав пробирался по чащобе, размышляя о вечном. Вот если идешь по лесу в портках, то та же ветка или коряга может нанести естеству не меньший урон, а почему-то не боязно. Впрочем, сейчас было бы поделом ему! Доигрался, касатик, вот и пришлось сбегать из лагеря, попутно дав по голове самому капитан-генералу. Неаккуратно получилось. Возвращаться в испанский лагерь смерти подобно. Кортес, конечно, не станет рассказывать всем и каждому, что женщина изменила ему с диким слугой с востока, но найдет способ поквитаться.

Хотя, признаться, гнев Кортеса его беспокоил мало. Сурового воина волновала судьба парня, порученного ему. Конечно, Ромка возмужал, стал умнее и постоять за себя может. Но молод он еще, слишком горяч. А сейчас что ни день, то драка с пальбой. Как тут присмотришь, когда ходу к нему нет? Даже ножа нет, не говоря уж обо всем прочем. Надо поискать хоть талашкаланский меч или дубину с острыми осколками.

Ладно, сначала надо себя обустроить, потом и о дальнейшем подумать. Он внимательно высматривал подходящее дерево и наконец заприметил одно, похожее на пальму, на самом берегу ручейка, весело журчащего в траве.

— Матерь божья! Ты посмотри на это. — Мускулистый детина с короткой окладистой бородкой толкнул в бок своего спутника, до горла закутанного в глухой плащ, и протянул ему небольшую подзорную трубу. — Глазам поверить не могу!

Высокий выпростал из-под плаща руку в черной перчатке, взял трубу и прильнул к окуляру.

— В чем мать родила! Гол как сокол.

— Уже не совсем. Одежу мастерит.

— У него даже ножа с собой нет.

— Надо его прихлопнуть, пока он тут с голым задом!..

— Не горячился бы ты. Парня вон тоже собирался в два счета, а на деле что вышло? Хорошо, что он тебе в ногу попал, а не еще куда.

— Это случайность была, — надул губы детина. — Повезло просто. Он в меня шпажкой своей исподтишка ткнул, когда я с другими разбирался. Давай сначала этого шлепнем, а потом уж до парня доберемся и до папаши его.

— Ладно, действуй. Поосторожнее там.

— Не извольте беспокоиться.

Детина отвесил шутовской поклон, поправил на ремне кривую саблю, проверил, легко ли выходит из-за голенища небольшой нож, и заскользил вниз по склону.

Мирослав наскоро обмыл в ручье лицо и плечи, накрутил на бедра самодельную повязку и стал присматривать подходящий стволик. Он выгнул дугой одно деревце, помял в пальцах кору другого и наконец остановил внимание на смолистом звенящем стволике с шапкой листьев на самой маковке.

Мирослав захрипел, выдернул из земли белесые черви корней, переломил ствол у основания, оторвал вершки и со свистом рассек воздух получившимся шестом. Теперь надо бы обточить концы о камень, на костерке обжечь, а потом хоть на медведя, хоть на человека.

Воин замер. Шестым или седьмым чувством он уловил присутствие чужой недоброй воли. Крутанув палку, Мирослав пристроил ее вдоль руки, как показывал когда-то щуплый узкоглазый мастер, и огляделся. Ни души.

«Заметил? — мелькнуло в голове у притаившегося в кустах мускулистого человека с окладистой бородой. — Вроде нет, смотрит в другую сторону. Но что-то его встревожило!»

Чем дольше он смотрел на рельефно перекатывающиеся под кожей мускулы, спокойную повадку и уверенные движения русича, тем меньше ему нравилась собственная затея. Но делать нечего, сам напросился.

Мирослав не видел врага, но чуял, что тот совсем рядом. Он покрепче перехватил палку за середину, чтобы метнуть ее на манер дротика либо отбить копье или камень. Он был уверен в том, что это будет не пуля. Его чуткие ноздри не улавливали характерного запаха тлеющего фитиля.

Из кустов, торчащих на той стороне ручья, медленно поднимался человек. Он высился, рос. Разворачивались холмистые плечи, могучие руки с пудовыми кулаками. Раздвигая молодую поросль, бугрились мускулами мощные кривоватые ноги.

Мирослав опешил. Таких крепких батыров он видел только в заволжских степях да в стане крымского хана, но те были низкорослые, приплюснутые к земле весом собственных мускулов. Нарочито неторопливо детина спустился к ручью, перешагнул узкий поток и остановился перед Мирославом на таком расстоянии, чтобы его нельзя было достать одним движением шеста.

— Ну что, пришло твое время?!

Мирослав чуть растянул в улыбке тонкие губы. Он слышал немало подобных слов, а до сих пор жив.

— Сейчас я тебя!.. — проговорил детина и осекся, понял, что такими дешевыми приемами человека, стоящего перед ним, не напугать.

Говорить было больше не о чем, да и незачем. Обоим было понятно, что живым с этой поляны уйдет только один.

Гигант сбросил плотную дорожную накидку, спокойно, без картинных рывков и широких взмахов достал из ножен короткую саблю. По многочисленным разводам на кривом лезвии брызнули капельки света. Дамасская сталь!

Мирослав выставил вперед тонкий конец шеста и перенес вес на ногу, отставленную назад. Такая сабля легко перерубит его тростинку, поэтому встречать врага надо тычками.

Мирослав не хотел начинать первым. Покрепче утвердившись на ногах, он ждал, когда гигант кинется в атаку. Но и тот не спешил. Забирая вправо, батыр обходил русича по дуге, с каждым шагом приближаясь на вершок. Самого движения вперед было не видно, но Мирослав знал, что это именно так. Сейчас он нападет.

Со стремительностью, удивительной для такого большого человека, гигант качнулся вперед и выбросил руку в глубоком выпаде. Мирослав сделал полшага в сторону и стукнул кончиком шеста по пальцам, сжатым на эфесе. Детина отскочил как ужаленный, остановился, поймал равновесие и снова двинулся по кругу. Еще выпад, свист, треск. Шест Мирослава стал на пару вершков короче.

Отскок. Новая атака.

Палка, описав хитрую восьмерку, взъерошила гриву гиганта. Лезвие сабли чиркнуло по тому месту, где только что была нога русича. Хитрый финт, удар. Комель палки врезался в солнечное сплетение, на секунду сбив дыхание монгола. Противники отскочили друг от друга и замерли, напряженно ловя движение врага.

Гигант бросился вперед. Целя в ноги, он проскочил под ударом шеста, проехался на заду и снова оказался на ногах. Не оборачиваясь, детина дернулся в сторону, пропуская над темной головой размочаленный кончик шеста, выбросил ногу, целя в колено, но не попал. Обтекая его огромный сапог, русич ударил сам и улыбнулся уголками губ, когда услышал глухой стук и хаканье, с которым противник принял на ребра секущий удар и еще один, уже по плечу. Бугристая рука монгола дернулась, повисла плетью, тут же вскинулась, но двигалась с чуть меньшим проворством.

Человек в плаще оторвал глаз от подзорной трубы. Происходящее ему нравилось все меньше. Склонившись, он достал из мешка резное деревянное ложе и изогнутую металлическую дугу, соединил их, извлек на свет божий толстую витую тетиву из воловьих жил и накинул ее на специальные петли. Потом владелец плаща продел ногу в упорную скобу и потянул. Щелкнула на взводе поворотная гайка, сцепившись со спусковым рычагом. Толстая стрела с густым оперением легла в костяную канавку ствола.

Он поднял арбалет, пристроив длинную рукоять под мышкой, и прицелился.

Сабля прошла вскользь, срезая с порядком укоротившегося шеста тонкую стружку. Мирослав отшатнулся, качнулся обратно и ударил ногой в бок гиганта, добавил палкой и услышал знакомое хеканье.

Сабля плашмя опустилась на плечо, чуть не вбив Мирослава в землю. Зубы свело от накатившей боли. Почти не глядя, воин выбросил вверх руки. Конец палки, распустившейся острой щепой, ткнулся детине под подбородок, разрывая кожу и выворачивая голову. Тот отпрыгнул. И утерся, размазывая кровавые узоры по бороде и скулам.

Что-то шевельнуло волосы русского воина и глухо бухнуло в соседнее дерево. Мирослав втянул голову в плечи и бросился за ствол от греха. Детина, неожиданно выросший рядом, навалился сверху, стараясь подмять, переломать хребет. Ноздри забило тяжелым духом мокрой псины. Блеснула в траве отброшенная сабля, острие ножа уперлось Мирославу почти в зрачок. Перехватив руку врага, Мирослав скрутил ее вниз и дернулся назад, всеми силами стараясь избежать встречи с ножом. Лезвие со скрипом проехалось по животу, взрезая кожу и щекоча мышцы, сведенные ожиданием боли. Монгол не смог ударить сильно.

Русич махнул локтем навстречу гриве черных волос. Он почувствовал, как ломаются хрящи широкого носа, как разлетается каплями кровь, и ударил еще раз. Гигант взревел, выронил нож и облапил Мирослава смертоносным медвежьим объятием. Почувствовав горячее дыхание на шее, тот откинул голову назад и опять ударил локтем. Хватка ослабла. Опершись о могучую грудь шатающегося великана, русич оттолкнулся, взвился в воздух, развернулся на лету и приземлился лицом к врагу. Толкнувшись с обеих ног, он снова взлетел и обрушил на его голову костистый кулак, собрав в нем весь свой немалый вес.

Гигант содрогнулся. По его телу прошла ударная волна, перетряхивая внутренности и в брызги разнося мозг о внутренние стенки черепа. Он зашатался и стал медленно оседать. Мирослав подобрался для нового прыжка, но понял, что больше не потребуется. Глаза противника закатились, плечи обмякли, и он упал, вздымая тучи мусора и пыли. Воин склонился над поверженным врагом, чтобы выяснить наконец, кто ведет за ними такую долгую охоту.

В землю возле самой ноги Мирослава воткнулась арбалетная стрела. Мирослав подхватил рукоять сабли и рванулся в сторону.

С откоса, почти не поднимая пыли и не страгивая с места мелких камней, спустился человек, до горла закутанный в черный плащ. Не подняв ни единого фонтанчика брызг, пересек ручей. Оскальзываясь мокрыми подошвами сапог, выбрался на другой берег и присел над лежащим. Замер, прислушиваясь и приглядываясь к окрестным кустам. Не заметив никакого движения, отложил в сторону взведенный арбалет с примотанной к пятке подзорной трубой и склонился над телом. Положил руку на шею, ловя пальцами ниточку пульса, оттянул вниз веко, прислушался к прерывистому, поверхностному дыханию.

Лицо человека в наглухо запахнутом плаще затвердело в профиль патриция на римской монете. Вытянув из-за пазухи стилет, он чуть повернул подбородок лежащего в сторону. Наискось, чтоб не попасть в артерию, молниеносно воткнул его раненому в шею. Придержал дернувшуюся голову и бережно, как новорожденного ребенка, уложил ее на траву. Поднялся на ноги, постоял несколько секунд, едва заметно шевеля губами. Еще раз взглянул на убитого и, коротко кивнув головой, скрылся в лесу.

Испанцы входили в столицу Талашкалы как победители, под рев труб и барабанный бой, с гордо поднятыми головами и взглядами, устремленными на полотнище флага, развевающееся впереди колонны. Даже раненые и больные приободрились.

Улицы города были полны народа. Балконы и террасы ломились от множества ликующих женщин и детей. Местные жители украшали солдат и капитанов цветами, бросали лепестки под ноги гарцующим коням.

Впереди гордо выступали Кортес, ведущий свою лошадь в поводу, и старый Шикотенкатль в парадных одеждах. Их сопровождали несколько солдат и десяток телохранителей из охраны верховного касика. Следом отдельной группкой семенили послы Мотекусомы. Кортес пригласил их с собой, дабы они сами убедились в чистоте намерений талашкаланцев, и пообещал самому говорливому, что никто не посмеет их тронуть. Но послов это не очень успокоило. Они то и дело озирались и втягивали головы в плечи.

Ромка шагал впереди своих меченосцев, впервые за долгие дни пребывая в прекрасном расположении духа. Не было повода опасаться за свою жизнь. На завтрак он съел курицу и запил это дело глотком местного вина. Вот только где Мирослав?

Он отсутствовал уже три дня, и никто в лагере понятия не имел, куда он девался. Молодой человек не опасался за жизнь своего спутника. Должно произойти что-то невообразимое, чтобы Мирослав сгинул. Но куда он запропастился, как продолжать без него свое многотрудное дело?

На главной площади собралась толпа. Люди жались к стенам, оставляя середину гостям и великим касикам, прибывшим со всех концов страны, которые вышли на площадь единой пестрой группой и склонились пред Кортесом.

Колонна остановилась перед правителями.

Старик Шикотенкатль подошел к ним и заговорил:

— Малинче! — так все индейцы теперь звали Кортеса, поскольку его всегда сопровождала Марина, которую они прозвали Малинчин. — Много раз просили мы у тебя прощения за содеянное и объяснили тебе, почему так поступали. Знай мы тебя так, как теперь знаем, мы поспешили бы тебе навстречу к самому берегу моря. Теперь же, когда ты простил нас, мы пришли к тебе, чтоб вместе с тобой направиться в нашу Талашкалу. Оставь же все свои дела, иди с нами! Ведь мы очень боимся, как бы мешики не нашептали тебе всякой скверны. Не верь им, а верь нам!

— Мы почитаем талашкаланцев отважным прямым народом, — ответил Кортес. — И не прибыли в столицу не по наущению мешиков, а лишь потому, что не имели людей для переноса нашего скарба.

— Из-за таких пустяков ты не мог нас посетить! И что же ты нам раньше не сказал об этом! — Лицо старика просветлело, касики за его спиной и люди у стен криками выразили свою поддержку.

Ромка понимал, что весь этот спектакль заранее придуман и даже отрепетирован, но все равно поразился искренности и теплоте, прозвучавшей в словах касика. Похоже, он так ненавидит мешиков, что, несмотря на былые распри, готов по-братски принять любого, кто может побить их.

После обмена любезностями старый Шикотенкатль пригласил Кортеса и его обычную свиту в крепко охраняемый дворец. Ромка во все глаза пялился на тщательно пригнанные стыки, на колонны, на золотые подсвечники тончайшей работы. Он поневоле сравнивал их с каменными наконечниками копий охраны и их тряпичными панцирями и думал, что все это великолепие создали совсем другие люди, а не теперешние дремучие людоеды.

Старый Шикотенкатль от имени всех касиков попросил Кортеса принять подарок и положил на разостланную циновку пять или шесть кусочков золота, несколько цветных камней и кусков полотна.

— Знаю, Малинче, что наша нищета несет тебе мало радости, но все ведь у нас отняли коварные мешики, — говорил он. — Смотри не на цену подарка, а на сердце дарящего.

— Эти приношения нам дороже целой горы золота, ибо сделаны от чистого сердца, — ответил Кортес.

— Малинче! — продолжал старик. — Чтобы окончательно уверить тебя в нашей дружбе, прими еще один дар. Мы решили отдать наших дочерей, чтоб они были вашими женами и чтоб у нас с вами выросло общее потомство. Мы хотим слиться со столь храбрыми и добрыми людьми. У меня самого красивая дочь, ее я предназначаю тебе.

Другие касики закивали и заговорили все разом. Щеки Марины, которая снова стала держаться рядом с Кортесом, расцвели пунцовыми цветами.

Кортес поблагодарил за высокую честь. Кто-то хлопнул в ладоши, и в комнату вошли пять богато одетых девушек. У испанцев перехватило дыхание. Здешние женщины, как правило, были низкорослые и ширококостные, эти же — высокие, тонкие в кости. Прекрасная кожа светились. Своей красотой они могли соперничать с изображениями на картинах итальянских мастеров и даже с Мариной.

А та, играя румянцем на нежных скулах, переводила речи Кортеса о том, что всей Талашкале придется отказаться от идолов и восславить истинного бога. Туземцы вскоре поймут всю выгоду такой замены, ибо бог даст им здоровье и удачу, а полям — хорошую погоду и урожай. Их же проклятые идолы — лишь дьяволы. Они не могут дать, а только отнять, не спасти, но погубить.

— Малинче, — покачал головой Шикотенкатль. — Все это мы уже слышали от тебя и охотно верим, что ваш бог и его мать — благие и добрые. Но не забудь, что мы совсем недавно узнали о них. Если из любви к вам мы, старики, вдруг примем ваши обычаи, то что скажут наши молодые, особенно воины? Да и жрецы грозят, что нас постигнут голод, мор и военные бедствия!

Лицо Кортеса вспыхнуло.

Падре Ольмедо придвинулся к капитан-генералу и зашептал ему на ухо:

— По столь откровенному и бесстрашному ответу ясно, что всякие настояния пока напрасны. Они предпочтут смерть отказу от идолов. Да и негоже силой привлекать к христианству. К тому же люди должны иметь хоть кое-какие предварительные сведения о нашей святой вере.

— Хорошо, — дернул плечом Кортес. — Переведите им, чтобы одна из пирамид была очищена от идолов и вновь побелена, дабы мы могли превратить ее в христианский храм. Скажи ему, что мы в Талашкале часто натыкаемся на строения вроде клеток. В них сидят мужчины, женщины и дети, которых, как мы узнали, откармливают для жертвенного заклания. Когда мы разрушаем эти стойла и освобождаем несчастных, они боятся отойти от нас хотя бы на шаг. Пока мы рядом, их не трогают, но стоит нам отвернуться, как все идет по-прежнему. Жестокости творятся повсюду.

Касики покивали, обещали все это прекратить, но искренности в их словах было на ломаный эскудо.

Почувствовав это, Кортес только сокрушенно покачал головой.

— А теперь настало время поговорить о делах земных, — произнес он. — Расскажи нам, что ты знаешь о войске Мотекусомы.

— О! — закатил глаза старый касик. — Численность его достигает ста пятидесяти тысяч. Отбиться Талашкала может лишь с величайшим напряжением. Много беды мы видели и от соседней Чоулы, большого города, откуда Мотекусома обыкновенно обрушивался на нас. Войска расположены в разных провинциях, каждая из которых платит тяжкую дань золотом, серебром, перьями, драгоценными камнями, хлопчатобумажными материями и особенно людьми. Дворцы Мотекусомы полны сокровищ, ибо он владыка всех богатств подвластных ему стран. Его желание — закон.

Касик кипел, когда рассказывал о блеске придворных Мотекусомы, о его женах, коими он иногда наделяет своих приближенных, о размерах его столицы, которую нельзя взять ни силой, ни измором. Он сказал, что оружие мешиков состоит из дротиков, наконечники которых имеют по две зазубрины, копий и мечей с великолепно отточенными кремнями, прекрасных хлопчатобумажных панцирей и широких щитов. В армии Мотекусомы множество отличных лучников и пращников, мечущих старательно обточенные камни. Касик не только объяснял все это на словах, но и показывал рисунки, искусно выполненные на полотне.

Глава шестнадцатая

Мотекусома, восседающий на золотом троне, был мрачен. Его взгляд метал молнии, рука под подбородком была сжата в кулак так крепко, что длинные ногти продавили в ладони глубокие канавки, но он не замечал этого.

Его беспокоили испанцы, их дружба с гордой и сильной Талашкалой. Он не хотел этого делать, но медлить нельзя. Чтобы не потерять свой народ, захватчиков нужно истребить, пока они не подняли против Мешико весь континент.

Кликнув племянника Куаутемока, он приказал:

— Снаряди послов в Чоулу. Пускай потихоньку готовятся к бою. Раздать оружие местным жителям, на балконы навалить камней. Улицы пусть ночью перережут рвами или перегородят, чтоб конница не прошла. Веревки пусть приготовят — пленных вязать. Если все сделают как надо, освобожу их от дани на несколько лет. Да подарков пошли побогаче, пообещай отдать нескольких испанцев для жертвы. Остальных велю доставить сюда, особенно капитанов. От меня скоро подойдет войско в двадцать тысяч человек и спрячется неподалеку от города в лесистых ущельях. Когда ударим с двух сторон, не будет никому спасения.

Мановением руки Мотекусома отпустил племянника и вновь погрузился в раздумья.

Диего де Ордас промочил горло очередным стаканчиком вина и откинулся на покрывала.

— Дон Рамон, почему вы так невеселы?

— Потому что веселого мало, — ответил Ромка. — Начиналась эта экспедиция нехорошо — сатанинским извержением, а закончится, чувствую, еще хуже.

— Что за пессимизм? Чоула — красивейший город. Местные отнеслись к нам прекрасно, доставили еды, вина. Кстати, попробуйте. Его делают из агавы, местного растения. До кастильского ему далековато, но с каким-нибудь анжуйским пойлом вполне сравнится. Квартира, правда, без особого комфорта, зато тут, за стенами, вполне можно отсидеться в случае нападения. А что до извержения Попокатепетля… Поверьте, я ничего красивее в жизни не видел. Столбы огня, взлетающие в небо, раскаленные камни величиной с дом, дожди из пепла. А на самой вершине громадная пропасть. И вид сверху был замечательный. Под нами как на ладони лежал великий город, расположенный посередине озера и окруженный многими поселениями и пригородами. Мешико. Я много путешествовал по Европе, даже в Африке бывал и в Азии, но нигде не видел такой красоты и богатства. Даже пирамиды близ Нила не производят такого впечатления. Они хоть и велики, но неприкаянно стоят посереди пустыни. А тут целый город с улицами, домами, каналами. Он чем-то напоминает Венецию, только больше раз в десять. Но вы меня совсем не слушаете, дон Рамон. Признаться, вы никогда не были особо веселым молодым человеком, но сейчас уж что-то особенно грустны.

— Ох, любезный дон Диего, во-первых, куда-то подевался мой слуга. Во-вторых, я ничего не смог узнать о своем отце, ради поисков которого отправился в Новую Испанию. В Семпоале говорили, что какой-то человек, испанец, отправился в Чоулу, но тут о нем ничего не знают. След потерялся. Да и все происходящее мне совсем не нравится.

— Это вы о чем?

— А вы не заметили, что последние два дня к нам практически не приходят касики и жрецы, которые до того облепляли этот порог как мухи? И еду не доставляли со вчерашнего утра. Сегодня я вышел из дома, а какие-то индейцы смеялись и показывали на меня пальцами. Меня не оставляет чувство, что местные правители задумали какую-то подлость.

— Да, не похоже, чтоб в Чоуле закончился весь маис, — посерьезнел де Ордас. — А что Кортес?

— Заседает то с мешикскими послами, то с местными правителями. Сегодня еще один вельможа прибыл. Судя по всему, он уже ультиматум привез, мол, поворачивайте обратно.

— Не нравится мне, когда люди часто меняют намерения, — вздохнул де Ордас. — Сказал бы прямо, чего хочет. Войны или мира.

Дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял де Альварадо. Глаза капитана лихорадочно блестели, в груди теснились слова, но он не мог протолкнуть их через иссушенное горло.

Де Ордас, ни слова не говоря, плеснул из выдолбленной тыквы добрую порцию вина в глиняный стакан и протянул кавалеристу. Тот принял, дергая кадыком, осушил его до дна и с грохотом поставил на стол.

— В лесу за городом армия мешиков, больше десяти тысяч копий, — выпалил он.

У Ромки зашевелились волосы на голове, в животе стало пусто.

— Сколько? — переспросил он.

— Больше десяти тысяч, — с расстановкой, как глуповатому ребенку, повторил Альварадо. — Но это не все. Капитан-генерал велел тайно извлечь из ближайшего храма парочку жрецов и бережно, с почетом доставить их к себе. Когда разведчики приволокли двух не особо упирающихся старичков, Кортес богато одарил их из нашего золотого запаса, а потом осторожно, как он умеет, стал выспрашивать, с чего бы это жрецов, касиков и прочих жителей обуял такой неожиданный страх пред иноземцами. Те сначала отнекивались, потом с неохотой признались, что они давно прислали бы еды, если бы не было прямого и недвусмысленного запрета Мотекусомы.

Он сам налил второй стакан, выпил и снова грохнул им по столу.

— Вот, значит, как, — задумчиво протянул де Ордас. — Я думал, они хотят, чтоб мы просто домой повернули, а эти ребята, оказывается, задумали перебить нас на марше.

— Если бы так!.. — вздохнул Альварадо.

— Капитан, да вы полны сюрпризов.

— Еще как. Наши семпоальские друзья, которые, в отличие от талашкаланцев, вошли с нами вместе в город, донесли Кортесу, что видели, как местные перекапывают улицы, маскируя досками глубокие рвы, и втыкают в дно заостренные колья. Переулки кое-где завалены бревнами. Во дворах строят рогатки, мужчины сваливают на крышах и балконах камни, а женщины и дети тайком покидают город. Вчера их главные жрецы принесли в жертву своему идолу войны семерых, из них пятеро — дети. Они просят, чтобы он даровал им победу. Догадываетесь, над кем?

— Да уж, — пробормотал де Ордас. — И что будем делать?

— Как обычно, — ответил Альварадо, и впервые с начала рассказа его лицо озарила улыбка. — Кортес отправил гонца к талашкаланцам, чтоб по первому зову были готовы двинуться в город на соединение. Местных касиков он попросил не беспокоиться, ибо все равно решил выступать в Мешико следующим утром. Правда, капитан-генерал попросил их предоставить тысячу носильщиков и две тысячи воинов, то есть столько же, сколько дала Талашкала.

— Зачем нам их воины, если они настроены враждебно? — удивился де Ордас.

— Этого не поняли ни я, ни касики. Они-то, конечно, радуются, что мы сами просим разместить их отряды у себя под боком. Так легче напасть или продержаться, пока не подоспеет войско Мотекусомы. А вот нам оно зачем?

— Думаю, Кортес задумал это не просто так, — ответил де Ордас.

— Само собой. Тем более что он поручил Марине выведать у жрецов и выловленных чуть позже касиков как можно больше сведений. Одного касика притащили вместе с женой. Старуха, видать, не в себе слегка, потому как стала уговаривать Марину выйти замуж за ее второго сына и приглашала перебраться к ней, ибо ночью нас всех перебьют по приказу Мотекусомы. Умная Марина горячо благодарила старуху и сказала, что сейчас не может с ней пойти, так как ей одной не снести всех своих вещей. Пусть, мол, она вместе с сыном останется в нашем лагере до ночи, и тогда они заберут все и уйдут вместе с ней. Старуха так и сделала, и Марина завела с ней длинные разговоры. Беззубая подтвердила все и добавила, что жителям раздали много подарков и посулили еще больше. Особые награды ожидают того, кто живьем поймает испанца, чтобы его закололи на алтарях Мешико.

— И что надо сделать, чтоб избежать жреческого ножа? — спросил Ромка.

— Лично вам, дон Рамон, надлежит за час до рассвета вывести своих людей за храмовую ограду и встать там дозором. Утром касики обещали прислать солдат и носильщиков. Вы со своими людьми должны отобрать у них все оружие, потом, когда услышите боевой рог, закрыть ворота. Снаружи.

— Снаружи? Но почему?

— Таков приказ, — коротко ответил Альварадо. — А вы, дон Диего, со своими стрелками займете место на стенах.

— Погодите! — загорячился Ромка. — Если я останусь со своими людьми снаружи, нас просто разорвут.

— Дон Рамон, — мягко положил ему руку на плече де Ордас. — Мне кажется, за столько времени пора бы вам научиться доверять нашему командиру.

Ромка кивнул и протиснулся мимо Альварадо, ставшего вдруг чужим и холодным.

Храмовый двор, вполне обжитой за день, во тьме казался огромным и бесприютным. В темноте, оттеняемой языками пламени, запертого в каменном очаге, сновали тени и скрипели блоки, поднимая на стены фальконеты. Звезды равнодушно смотрели на муравьиную возню. Деревья у ворот тревожно шелестели листвой. Ночь зачерпнула в городе горсть воздуха, пахнущего немытым телом и кровью, и плеснула в лицо. Ромка поморщился и пошел через двор к длинному каменному бараку, приспособленному под казарму.

На душе было гадко. Опять резня. Опять бойня. И ведь спроси любого нормального человека, хочет ли он пойти на войну, хочет ли убивать, а тем более быть убитым? Конечно, он откажется. Да еще и идиотом назовет. Обидится. А как находится один кровавый тиран, способный гаркнуть али треснуть по уху и потянуть за собой, так идут. Идут как бараны за пастырем. И убивают. И грабят. И жгут. А потом возвращаются к нормальной жизни: смеются, обнимают жен, гладят по голове детей, как будто ничего и не было.

Не дойдя до дверей, он, подсев к караульным, протянул к костру озябшие руки. Нечего ждать. Все равно рано или поздно придется идти к людям, «обрадовать» их известием. Под сапогом что-то хрустнуло. Присмотревшись, понял, что наступил на чью-то берцовую кость — бренные останки одного из тысяч бедняг, принесенных в жертву в этом храме.

Выцелил и со злостью пнул череп без нижней челюсти прямо в белозубый оскал. Отлетев в темноту, тот с шуршанием покатился по груде костей.

Мирослав проснулся, откинул ветки, которыми замаскировал свое наспех устроенное лежбище, вытряхнул из волос наползших за ночь насекомых, пару раз присел, разминая затекшие ноги, и поднял руки, прислушиваясь к тянущей боли в правом подреберье. Да, досталось сильно, но все кости целы, печень в порядке и даже селезенка не лопнула.

Воин с содроганием вспомнил тяжкие удары, обрушившиеся на его грудь и живот, потом улыбнулся. Жаль, что не удалось узнать, кто был тот гигант и по чьей недоброй воле он преследовал их с Ромкой. Но пусть лучше такой противник будет мертвым.

Но что же его разбудило? Мирослав прислушался к звукам ночи, играющим в салочки меж стволами, принюхался. Ничего явного, но все же что-то было там, в глухих, непроходимых джунглях. Большое ли, малое, но смертельно опасное. И оно приближалось. Кто-то охотился на него, причем почитал легкой добычей. Ну, посмотрим.

Русич пошарил ладонью под листьями, вытащил кривую саблю без ножен, прощальный подарок гиганта, и выставил вперед остро отточенный кончик, готовясь принять на него любое летящее тело. «А вдруг змея! — мелькнуло в мозгу. — Тогда сабля тут не поможет, надо голые ноги беречь. Чертов Кортес, портки натянуть не дал».

В ветках зашуршало, но не по-змеиному, а скорее так, будто крался кто-то тяжелый, аккуратно ставя мягкие лапы. «Ягуар!» — кольнул спину неприятный холодок. Сидя у походного костра, тотонаки часто рассказывали страшные истории о царях леса, почитая их чуть не воплощением бога войны. По их словам выходило, что ягуар мог с одинаковой легкостью расправиться и с обезьяной, и с целым отрядом охотников. Мирослав не очень-то верил в эти истории, помня легенды своей родины о силе и сообразительности медведей, но сталкиваться с голодным хищником в темном лесу ему не улыбалось.

Где-то вверху вспыхнули на миг и потухли желтые глаза. Воздух обожгло влажное дыхание. Посыпалась кора, обдираемая со ствола. Мелькнула в свете звезд лоснящаяся пятнистая шкура. Ягуар кругами обходил человека, замершего посереди небольшой полянки, постепенно приближаясь к нему. Мирослав поворачивался следом, сопровождая его движения кончиком сабли.

Шорох за спиной. Еще один зверь? А вот это уже серьезно. С одной кошкой, как бы ловка и сильна она ни была, Мирослав не боялся встретиться лицом к лицу, но две — это слишком.

Большие кошки — отличные бойцы, но плохие марафонцы. Даже пардусы, способные в два счета обогнать лучшую лошадь, не могут быстро пробежать больше двухсот локтей.

Воин покрутил головой, выбирая просвет между деревьями, и сорвался с места. Звери кинулись следом. Один по земле, второй — по ветвям, низко нависающим над головой. Сквозь собственное ровное дыхание Мирослав слышал, как мягко переступают сильные лапы, как метут по листьям длинные хвосты, как вырывается из мощных пастей азартное мурлыканье.

Удастся уйти или нет?! С каждой секундой, с каждым шагом это волновало его все меньше. Если зверь бросится ему на спину, он обернется и убьет его, а до этого момента будет просто бежать, вдыхая свежий утренний воздух, ловя звуки просыпающегося леса, сливаясь с ним, растворяясь в нем. Мирослав сам становился лесом, прорастал в него всем своим существом. В какой-то момент он понял, даже не понял, а почувствовал, что хищники уже не охотятся на него, а просто бегут рядом.

Они приняли его за своего.

С первыми лучами солнца к храмовой стене потянулись люди. Первыми объявились носильщики в одних набедренных повязках, потом воины, затребованные Кортесом. Следом из окрестных улиц хлынула толпа горожан.

За полчаса до рассвета Ромка вывел меченосцев за ворота и, не обращая внимания на роптания, построил их в две косые шеренги, начинающиеся прямо от ворот. Строго, как только мог, он велел солдатам не разрывать строй, красочно описав, чем это грозит. Индейцы, подходящие к открытым воротам, попали как бы в воронку из панцирей, щитов и обнаженных мечей, в самом горлышке которой их встречал Ромка.

Стоя на специально подставленном ящике, в начищенной до блеска кирасе, в шлеме бога Уицилопочтли, он старался произвести грозное впечатление. Громовым, как ему казалось, голосом он твердил несколько фраз, подсказанных Мариной и де Агильяром. В замысловатых туземных словах крылись и приветствие, и настоятельная просьба сдавать копья и мечи. Чоульские воины подчинялись с видимой неохотой. Почти все чоульцы оставляли при себе длиннющие обсидиановые ножи.

Наконец в створе показался сам верховный касик, высокий дородный мужчина с надменным, даже чуть брезгливым выражением, приклеившимся к скуластому лицу. Ни он сам, ни его свита не повернули головы, когда Ромка подступил к ним с той же просьбой. Наверное, они чувствовали за собой копья мешикского войска, укрытого на подступах к городу. Интересно, как Кортес собирается увещевать такую толпу народа? Зачем он решил пустить во двор не только касиков, но и простых воинов? На Ромкин взгляд, ограничиться только вождями было бы куда безопаснее.

С вершины пирамиды заголосил рожок — условный сигнал. Заранее предупрежденные солдаты тычками и рукоятками мечей оттеснили от ворот шумно протестующих чоульцев, не успевших пройти под арку. Несколько конкистадоров налегли на створки, со скрипом прикрыли их и заложили в наскоро переделанные петли специально приготовленный брус. Запахло горящими фитилями, на стене появились стрелки де Ордаса. Ромка приободрился. Даже если толпа попытается взять ворота приступом, то залпы из аркебуз и арбалетов быстро остудят ее пыл.

Однако почему стрелки стоят лицом не наружу, а внутрь, во двор? У Ромки в животе зашевелился неприятный холодок. Сквозь рокот толпы пробился визгливый фальцет королевского нотариуса. Нараспев, пункт за пунктом, описывал он оторопевшим чоульцам, собравшимся во дворе, их измену, упомянул о прибытии отрядов Мотекусомы, о намерении убить подданных великого короля и съесть их. Все это вынуждает испанцев наказать их оружием. Фальцет нотариуса перекрыл раскатистый баритон Кортеса, сообщающий оторопевшим индейцам, что по испанским законам все они подлежат смерти за свои преступления, и тут же грянули орудия. Над стеной взметнулись белесые клубы пыли и сизые космы пороховой гари.

Ромка не видел, но прекрасно понимал, что происходит. А что сделают люди, оставшиеся снаружи?! Нападут?! Раскрашенная толпа, воняющая потом и кровью, наседающая на бледных от напряжения меченосцев, отпрянула, гневные вопли сменились скулежом голодных щенков. Многие побежали. Молодому человеку хотелось заткнуть уши и спрятать голову в песок, чтобы не слышать криков умирающих, звуков разрываемой плоти и визга свинца, рикошетящего от каменных стен.

Вдруг толпа прянула обратно. Атака?! Нет, индейцы смотрели в другую сторону.

Ромка недоумевал, пока не увидел на улицах штандарты с белыми орлами. Заслышав стрельбу, талашкаланская армия снялась с места и ворвалась на улицы ненавистного им города. Успев хорошо узнать характер своих новых союзников, Ромка понял, что грабежей, убийств и кровавых жертвоприношений избежать не удастся. Но и сделать он ничего не мог. Будь проклята эта война.

Посыльный вбежал в огромный зал и пал ниц пред ступенями золотого трона.

— О великий Мотекусома, — заговорил он, с трудом переводя дыхание. — Посланцы богов разгадали наш план. Они заманили несколько тысяч чоульцев в храмовый двор и расстреляли их, а остальным пригрозили, что их постигнет та же участь, если они будут служить вам.

— А что моя армия? — сдвинул брови правитель Мешико.

— Касик Утепуксома не решился идти на помощь Чоуле, считая, что это бессмысленно. Он решил сохранить людей для будущих битв.

— Здесь я решаю, как будет лучше! — вскочил с трона Мотекусома. — Касика Утепуксому доставить в Мешико и принести в жертву, а тело его бросить храмовым животным! И этого тоже. — Он брезгливо указал пальцем на посланца, распростертого на полу.

Глава семнадцатая

— Великий Мотекусома, мы получили новое прорицание Уицилопочтли, — говорил жрец. — Не препятствуй их въезду в Мешико, так как именно здесь всему их войску суждено погибнуть.

— Пустить врага в город? — удивился Мотекусома. — Вы что мне советуете?!

— Не мы, повелитель, — тихо и твердо ответил жрец. — Так говорит бог войны Уицилопочтли.

Мотекусома обреченно вздохнул и откинулся на высокую спинку трона.

Ровная мощеная дорога, на которой легко умещались двадцать человек в ряд, постепенно переходила в узкую дамбу, которая вела к конечной цели похода — великому городу Мешико. Его великолепие затмевало все, что испанцы видели до этого момента.

Первые постройки племя мешиков, когда-то малочисленное и слабое, изгнанное со своих земель воинственными соседями, соорудило на нескольких островах, расположенных в центре огромного озера. Богатые рыбой воды давали питание и укрытие от врагов, которым и в голову не приходило переплывать озеро, дабы отобрать у поселенцев их нищенский скарб. В безопасности и сытости племя разрасталось. Хижины и землянки приходилось уже строить у самой воды, и иногда их смывало. Постепенно острова начали досыпать песком и щебнем, оставляя между ними только узкие каналы. Тростник уступал место камню. Небольшие святилища надстраивались, вырастая в величественные пирамиды. Мостились площади, где проходили шумные праздники и приносились в жертву сотни людей. Каналы выкладывались камнем и мозаичной плиткой.

Для всего этого нужно было больше людей, и мешики стали совершать набеги на соседние деревни, потом уходить все дальше. Некоторые народы полностью растворились в огромном плавильном котле мешикской цивилизации, некоторые были захвачены. Непомерные налоги обескровливали окрестные племена, в то время как мешикское государство вырастало огромным черным пауком на теле континента. Все дальше распростирало оно свои сильные лапы и все меньше пользовалось любовью тех, кто оказался в его тенетах.

Касики и простые люди из Койоакана, Уэшоцинко, Чалько, Чималуакана, Амекамека, Акасинго и других поселений, наслышанные о победах конкистадоров над мешиками и их приспешниками в Талашкале и Чоуле, встречали конкистадоров как избавителей от тяжкого ига. Истории о величии сеньора императора и его постоянном стремлении установить повсюду мир и справедливость приводили их в восторг. Индейцы толпами приходили к лагерю и жаловались на гнет и издевательства Мотекусомы и его мытарей. Те забирали все, что у них было, не говоря уже об обычной охоте на людей для жертвоприношений, и все это продолжалось уже многие годы.

Кортес уверял их, что иго мешиков скоро падет. Люди в ответ приносили подарки и клятвы в вечной верности, еду и питье, венки из свежих цветов. Многие соглашались поменять веру. Женщины стремились разделить ночь с могучими белыми посланцами богов, мужчины же мечтали разделить с ними воинскую славу. Поодиночке и отрядами, с касиками и без воины и охотники приходили к Кортесу и вверяли ему свое оружие и жизни.

Мотекусома тоже не дремал. Каждый день он присылал новых послов. Повелитель Мешико обещал ежегодно платить испанскому императору столько золота, серебра и драгоценных камней, сколько он захочет, но только при условии, что конкистадоры повернут назад. Он сулил Кортесу и его солдатам несметное количество золота. Кланяясь и потея от страха, послы говорили, что дальнейшее продвижение в Мешико Мотекусома запрещает. Весь его народ готов вооружиться. К столице ведет лишь одна узенькая дорога, и съестных припасов в ней теперь совсем мало.

Ответ капитан-генерала был краток. Мотекусома — великий сеньор, которому не пристало так часто менять свое мнение, а посему он, Кортес, продолжит свой путь. Правитель достаточно мудр, чтоб понять, как сильно разгневается сеньор император, когда конкистадоры не выполнят его приказа посетить Мешико и повидать его великого правителя. Что же касается недостатка съестных припасов, то испанцы столь неизбалованны и привычны, что это не играет для них особой роли.

Однако на деле все было не так безоблачно, как выглядело в речах капитан-генерала. Страх и напряжение в отряде росли день ото дня. Брань капитанов и маячащие на горизонте горы золота уже не так поднимали боевой дух, как в самом начале похода. Увидев огромные многолюдные города, многие конкистадоры начали сомневаться, что им по силам завоевать и подчинить такую страну.

Индейцы из Семпоалы заявили, что дальше не пойдут, так как на них лежит ответственность перед Мотекусомой, чиновников которого они захватили и власть которого отвергли. Кортес с миром отпустил их, тем более что за спинами испанцев развевались флаги и поднимались штандарты сотен индейских отрядов. Многие хотели поквитаться с Мешико за годы бед и притеснений. На прощание капитан-генерал раздал союзникам щедрые подарки из мешикских приношений и передал два тюка материи толстому касику.

Перед дамбой отряд толпой окружили местные жители. У них не было враждебных намерений. С детским любопытством и непосредственностью они подскакивали к солдатам и коням, старясь прикоснуться к посланцам богов, очевидно думая, что это принесет удачу. Те, кому не хватало места в первых рядах, лезли на плечи других, стараясь добраться до испанцев. Многие взбирались на деревья и на уступы пирамид, во множестве разбросанных по берегам озера, подплывали на лодках.

Кортес медлил. Придерживая поводья, он смотрел на город, раскинувшийся впереди, и будто не замечал тянущихся к нему рук. Солдаты, собравшиеся вокруг своего командира, отгоняли особо любопытных, но сдерживать поток народа становилось все труднее.

Тем временем на дамбе началось какое-то движение. Толпа, запрудившая дорогу, закачалась из стороны в сторону. Над ней поднялись клубы пыли и замелькали смуглые руки с зажатыми в них палками. Чуть позже стали видны и их обладатели, молодцы в некоем подобии формы, наверное городская стража. Они споро расчистили проход, в котором незамедлительно показались два запыхавшихся сановника преклонного возраста.

Колыхая животами и высоко вскидывая колени, они подбежали к Кортесу и низко поклонились.

— О великий! — заговорил один, с трудом отдышавшись дыхание. — Касик города Тескоко, племянник великого Мотекусомы Куаутемок скоро прибудет сюда для серьезного разговора, — перевел де Агильяр, с трудом справляясь с незнакомым диалектом.

— Я буду рад приветствовать Куаутемока, — безучастно процедил Кортес.

Словно в ответ на его слова в проходе, едва удерживаемом силой городской стражи, показались восемь богато одетых мешиков, несущих на плечах золотой паланкин. Солнце играло на его изогнутых поверхностях так ярко, что казалось, будто носилки охвачены огнем, сквозь который едва проглядывало сияние драгоценных камней и отблескивала зелень на ярких птичьих перьях.

Носильщики остановились перед капитан-генералом и с кряхтением опустили экипаж. Полог откинулся, и Куаутемок, рано пополневший, но держащийся с невероятным достоинством, выбрался из носилок, опираясь на двух слуг. Другие бросились расчищать пред ним дорогу, чтоб нога касика не коснулась грязи или даже соломинки.

Совершив обычные приветствия, он сказал Кортесу:

— Малинче! Я, племянник великого правителя Мешико, прибыл приветствовать тебя и сопровождать в столицу. Скажи, в чем нуждаешься ты и твои товарищи, и все у тебя будет. А послал нас к вам великий Мотекусома.

Кортес неторопливо слез с коня, подошел к царскому племяннику, обнял его и крепко хлопнул ладонями по спине. Плотное тело касика пошло волнами, он задергался в крепких объятиях, но высвободиться не смог и вскоре перестал трепыхаться.

— Спасибо, Куаутемок, — ответил Кортес. — Мы обязательно воспользуемся твоим предложением. Пусть его несут за кавалерией. Приставьте пару стрелков к носилкам, — обернулся он к де Ордасу. — В случае нападения пусть племянник погибнет первым.

Капитан-генерал тронул каблуками лошадиные бока и выехал на дамбу. Огромное сооружение тянулось на многие лиги. От главной дороги, ведущей к воротам города, застывшего посереди озера, отходили многочисленные ответвления. Они вели к небольшим поселениям или к крупным храмам. Иногда дамбы пересекались. Около каждого перекрестка стояли несколько деревянных башен с соломенными крышами, под которыми виднелись угрюмые лица стражников.

Главная дамба прерывалась тремя или четырьмя разрывами, над которыми были перекинуты деревянные мосты. Сложные механизмы могли в считанные секунды поднять их, чтобы пропустить из одной части озера в другую большие суда или отрезать от города нападающих врагов.

Больших судов с высокими мачтами заметно, правда, не было, зато лодки сновали в изобилии. В основном ничем не примечательные долбленки или тростниковые пироги, но встречались и настоящие произведения искусства — длинные яхты с рубками и палубными надстройками, украшенные прихотливой резьбой и драгоценностями. На носах этих лодок причудливо изгибались деревянные фигуры невиданных зверей, вырезанные гораздо более искусно, чем ростры на варяжских драккарах. Мощными взмахами весел гребцы разгоняли корабли по зеркальной глади, и лодки простолюдинов торопились убраться с их дороги.

Интересно, как они без паруса и колеса умудрились все это построить? Ну ладно, дамбу насыпать или дорогу вымостить, даже такие глыбы доставить откуда-то из каменоломен через озеро на лодках или волоком не так и сложно, в конце концов. Но как вырубить такие камни без железных или хотя бы бронзовых инструментов? Как потом поднять на такую высоту? Какая система блоков, какие канаты такое выдержат? Да и к чему крепить?

Через час отряд подошел к небольшому насыпному острову, где сходились десяток дамб поуже. Площадь, образованную их схождением, окружали несколько пирамид. На их плоских вершинах горел огонь и слышалось заунывное пение. Мешики предпочитали обходить площадь стороной. В центре ее отряд поджидали несколько десятков касиков, судя по одежде, из самых знатных. От блеска драгоценностей и великолепия роскошных нарядов рябило в глазах. Завидя Кортеса под развевающимся флагом, они загомонили все разом и стали низко кланяться, видимо, в знак мира касаясь руками земли, а потом целуя землю и эту же руку. Каждый из дородных величественных мужчин норовил, как нетерпеливый студент, растолкав других, протиснуться в первый ряд и произнести долгую и напыщенную речь.

Объехать или обойти их не было никакой возможности.

Похоже, этот звездопад чинов и знати собрался тут с одной целью — подольше задержать отряд. Только вот зачем? Ромка не таясь оглядел боковые дороги, но мешикских воинов на них не обнаружил. Вытянул шею, пытаясь заглянуть через прически низкорослых касиков, но там ничего видно не было. В тылу было тихо, и на озере не было видно кораблей, способных доставить пехоту, и все же… И все же…

Сзади послышалось щелканье кремня по кресалу. Потянуло чадом сгорающего человеческого жира, который артиллеристы и стрелки использовали для пропитки фитилей вместо потраченного масла. Лица солдат вокруг напряглись. Иссеченные шрамами прошлых побед скулы заострились, щетинистые подбородки выдались вперед. Не зная, чего ждать, солдат всегда готовится к бою.

За спинами касиков раздался шум, в задних рядах замелькали перья и копья, столбом поднялась пыль. Началось, подумал Ромка. Рука покрепче обхватила эфес, но не потянула клинок из ножен — он стоял довольно далеко от авангарда и в случае чего успел бы достать оружие не один десяток раз. Однако случай, похоже, был другой. Если б началась свалка, касики, оказавшиеся между сходящимися армиями, как между молотом и наковальней, должны были погибнуть первыми и не могли этого не понимать. Они же стояли спокойно, торжественно. Потом, следуя какому-то неведомому сигналу, их плотная толпа раздвинулась, образовывая длинный коридор. В дальнем его конце показались открытые носилки, на которых восседал… Сам Мотекусома?! Наверное, так, ибо своим великолепием его одежда и сопровождение затмевали все, что конкистадорам приходилось видеть до сих пор.

Голову и плечи правителя Мешико прикрывал от солнца изумительный балдахин из зеленых перьев, искусно украшенный золотом, с обилием серебра, жемчуга и свисавших, как бусы, камней chalchiuis[33]. Золотые змеи с небольшими крылышками на месте ушей и изумрудами вместо глаз вились по днищу и деревянным столбам балдахина. Такие же змеи обвивали и небольшой золотой трон, на котором восседал правитель, а его руки, унизанные перстнями с крупными играющими камнями, покоились на золотых спинках в форме голов крупных кошек, в глазницах которых горели кроваво-красным огнем огромные рубины. Его шапка была украшена длинными тяжелыми перьями, скрывающими лицо, грудь утопала в нитях драгоценных камней и золотых цепочках с тончайшей работы фигурками. Струйки драгоценных камней, сбегающие по ремешкам на голенях, сливались в золотые подошвы сандалий. Перед, вокруг и за носилками шло несметное множество людей знатных и не очень с опахалами, кувшинами, корзинами еды, отрезами материи, специальными палочками с узелками для записи распоряжений и мыслей и предметами вовсе непонятного назначения. Кто знал, что может понадобиться великому правителю?

Процессия остановилась в самом центре площади. Дюжие воины-телохранители заняли позиции по кругу, замелькали на сторожевых башнях головы стрелков. Ромка успокоился, понимая, что если бы мешики готовили нападение, то правитель не прибыл бы сюда.

Снова прозвучал какой-то непонятный испанцам сигнал. Множество людей из тех, что приветствовали чужестранцев, извлекли из-под одежд веники, сделанные из перьев каких-то крупных птиц, и бросились подметать камни. Другие выхватили из рук слуг отрезы ткани и стали раскладывать их поверх выметенной площади, дабы нога повелителя не коснулась голой земли.

Мотекусома спустился на землю и медленно двинулся через почтительно замершее море склоненных людских голов. Никто не смел смотреть ему в лицо.

Кортес не чинясь соскочил с коня, пошел навстречу, приблизился и поклонился. Мотекусома отвесил встречный поклон. Правитель Мешико вдохнул в грудь побольше воздуха и заговорил. Его глубокий бархатный голос далеко разносился над притихшим озером.

Он произнес приветственную речь по случаю прибытия испанцев в его столицу, не затрагивая скользких вопросов и избегая острых углов. «Не предложил убраться сразу и не приказал атаковать. Начало можно считать неплохим», — решил Ромка.

Так же думал и Кортес, говоря, что он тоже приветствует великого правителя Мешико, желает доброго здоровья и процветания его народу. Затем достал из-за обшлага перчатки надушенный мускусом платок и извлек из него ожерелье, сделанное из разноцветного стекла. Подойдя к оторопевшему правителю, накинул ему на шею безделушку и ловко застегнул, а потом раскрыл объятия, намереваясь по своему обычаю…

Стоящие рядом касики повисли у него на руках. Кортес дернулся, Альварадо потянулся за мечом. Донья Марина склонилась к уху капитан-генерала и что-то зашептала. Тот перестал вырываться из множества потных рук и показал касикам, что больше не собирается лезть с объятьями. Те разжали пальцы. Кортес демонстративно поправил порядком обтрепанные кружева, выбившиеся из раструбов перчаток.

Мотекусома снова заговорил. На этот раз речь его касалась вопросов более приземленных. Он сказал, что для его дорогих гостей приготовлены квартиры, что они ни в чем не будут нуждаться и ничто не будет им угрожать. На этом развернулся, не поклонившись, и, ведомый под руки своими сопровождающими, взошел на носилки, был унесен в сторону городских ворот. За ним потянулась многочисленная свита.

* * *

Куаутемок ненадолго задержался. Его тяжелый немигающий взгляд над растянутыми в подобии улыбки губами нашел Марину и буквально впился в ее лицо. Женщина вздрогнула, отвернулась и, проскользнув между боками лошадей, скрылась где-то в обозе.

* * *

Испанцы вступали в Мешико. Хищно распахнутые ворота поглощали одного солдата за другим. Огромные дома, закрывая небо, нависали, давили на головы. С мощеных улиц, с плоских крыш, балконов, лодок и плотов впивались в них тысячи тысяч глаз. Гул толпы разрывал барабанные перепонки, незнакомые запахи щекотали носы, вызывая чих и кашель. Со всех сторон в испанцев летели цветы, среди которых попадались и камни, и небольшие глиняные горшки. Скорее всего это были обычные мальчишеские шалости, но конкистадоры находились в таком напряжении, что любую мелочь воспринимали как знамение. Любой взмах руки — как угрозу. Над отрядом словно нависла грозовая туча, готовая в любой момент разразиться грохотом выстрелов и блеском мечей.

Многие чувствовали не просто трепет, они все сильнее осознавали свое ничтожество и все громче просили о поддержке и помощи Иисуса Христа. Когда, промаршировав по улицам, конкистадоры достигли отведенных им строений, многие едва не повалились без сил прямо в обнесенном каменным забором дворе.

Но им пришлось держаться. Прямо посередине двора их встречал сам великий Мотекусома. Изъявив необычайную милость, он сам, без поддержки касиков, сделал несколько шагов, взял Кортеса за руку и проводил его во внутренние покои. Здесь он надел на шею капитан-генерала драгоценную цепь удивительно тонкой работы — каждое звено было искусно выковано в форме рака, цепляющегося клешнями за хвост другого. У свиты от такого неслыханного нарушения этикета отвисли челюсти. Даже Кортесу, чьи сдержанность и высокомерие стали притчей во языцех, было слегка не по себе.

Мотекусома, не обращая внимания на всеобщее смущение, стал держать речь:

— Малинче! Пусть ты и твои братья чувствуют себя здесь как дома и хорошенько отдохнут! А завтра после полудня жду тебя и самых близких твоих людей в своем дворце, — с этими словами он удалился, а его свитские еще долго покидали покои.

— Ну что ж, кабальерос, — устало проговорил как-то сразу сникший капитан-генерал, стягивая с лица прилипшую улыбку. — Наверное, не стоит обманывать вас ложными надеждами. Несмотря на заверения в любви и вечной дружбе, мы находимся в окружении многочисленного и сильного врага. Один неверный шаг, одно неосторожное слово, и все мы будем мертвы быстрее, чем успеем надеть кирасу. Нам нужно быть в постоянной готовности к бою. Настрого приказываю никому пределов дворца не покидать, особенно нашим талашкаланским друзьям, которые испытывают к мешикам отнюдь не дружеские чувства. Со своей стороны могу сказать, что конечная цель — приведение этой земли под руку нашего короля. Хочется обойтись малой кровью, но, если для этого потребуется убить Мотекусому и всех его придворных, сровнять с землей все города и деревни, я это сделаю. А теперь немедленно приступаем к расквартированию отдельных рот по залам, выбираем подходящие места для пушек и все устраиваем так, чтобы при малейшей тревоге всем быть вместе и в самой выгодной позиции.

Мирослав потянул на себя длинную лиану, обрезал ее взмахом сабли, нарезал на три куска, каждый локтя по четыре длиной, и долго стучал камнем по волокнам. Потом связал размочаленные куски за один конец и в несколько взмахов сплел в тугую девичью косу. Хлопнул по ладони, по бедру, взмахнул несколько раз, примеряясь. Зажав оба конца в кулаке, пристроил в петлю арбалетный болт, который, убегая выдернул из ствола. Прислушался. Уловив недалекое щебетание, заскользил в ту сторону, без шороха отводя низко нависшие ветви.

Уложил вдоль руки пусковой механизм и с силой распрямил локоть. Болт исчез в ветвях. Послышался глухой удар и хлопанье крыльев взлетающей стаи. Попал?!

Через несколько секунд сверху в облаке пуха и сорванных листьев рухнула насквозь пробитая стрелой тушка. Мирослав подобрал добычу и оглядел со всех сторон. Маловата, да и костер развести нечем, но… Какая-никакая, а еда. Он уселся под деревом и стал выщипывать перья.

Кортес в сопровождении нескольких капитанов и солдат отправился во дворец великого правителя Мешико. Касики провели их через площадь и предложили подняться по длинной крутой лестнице. Через каждые двенадцать ступеней на небольшой площадке были ниши, в которых мог разместиться стражник с копьем, но все они были пусты.

— Всем быть начеку! — приказал Кортес.

Ромка вздрогнул. Практически вся верхушка испанского отряда сейчас была на этой лестнице. Ее можно было перебить, ударив сверху и снизу. Судя по тому, как мрачны были остальные, они думали примерно о том же.

Лестницу испанцы миновали без приключений, прошли длинной анфиладой огромных затемненных комнат, в глубине которых мелькали смутные тени, и оказались на пороге огромного зала. Мотекусома сидел за столиком, покрытым тончайшей белой материей. Перед великим правителем стояли несколько серебряных кастрюлек. Десятка два таких же посудин грелись на специальных подставках, в которых бездымно пламенели угли. Над столом носился аппетитный запах.

Вокруг не было не только слуг, но даже охраны, только вдалеке, в сгущающемся в углах сумраке угадывалось какое-то движение. «Может, стража сидит где-то с луками, чтоб стрелять сквозь бойницы?» — подумал Ромка.

Завидев гостей, правитель бросил на тарелку недоеденную куриную ногу и махнул рукой. Из-за золотой ширмы появились четыре девушки. Низко опустив головы, чтоб ненароком не взглянуть на своего господина, они очистили стол и выставили на него глиняные блюда с разными фруктами.

Молодой человек заметил, что Мотекусома неохотно показывает свое лицо кому бы то ни было. Всех своих приближенных он заставляет опускать очи долу, старается держаться в тени или спиной к свету, чтоб испанцам было трудно его рассмотреть. Довольно странная скрытность для полновластного хозяина огромной империи.

Повинуясь приглашающему жесту, испанцы подошли к столу. Для капитанов были поставлены пять кресел с богатой резьбой и позолотой, солдатам, похоже, предстояло промаяться на ногах за их спинками. Как только все расселись, девушки появились снова. В руках они несли большие золотые кубки с приятно пахнущим коричневым напитком.

— Дорогие гости, — перевел Агильяр. — Отведайте какао. Оно успокаивает дух и бодрит мужское естество.

Воины, которых упоминание про мужское естество ничуть не смутило, с охотой приняли кубки и отпили по глотку. Незнакомый вкус Ромке очень понравился.

Потом Мотекусома начал длинную речь, в которой еще раз выразил свою радость по поводу их благополучного прибытия. Он сказал, что охотно исполнит все пожелания гостей, так как все более уверяется в том, что они и есть те люди с восхода солнца, о которых говорит древняя легенда, и это подтверждают их доблестные победы над табасками и талашкаланцами.

Обед и обмен ничего не значащими любезностями продолжались довольно долго. Мотекусома от этих разговоров явно заскучал. Зевота зримо играла на челюстях правителя, осоловевшего после обильной трапезы. Он лениво взмахнул рукой, и у стола снова появились женщины. Они ополоснули руки правителя в тазике, сняли скатерти со стола. Одна принесла коробочку с тонким узором, в которой покоились несколько позолоченных трубочек, покрытых тонкой резьбой. В них находилась особая трава, называемая табак. Ромка никогда не видел его, но помнил рассказы Агильяра об этом зелье.

Мотекусома взял одну из трубочек в рот. Служанка поднесла к ней тлеющую лучинку. Правитель потянул в себя воздух, отчего на конце трубочки разгорелся яркий огонек, блаженно прикрыл глаза и выпустил изо рта клуб дыма. Он ясно давал понять, что аудиенция закончена.

Сдержанно поклонившись, испанцы поднялись со стульев. Толпа слуг, появившихся как из-под земли, приглашала гостей на выход. Те не заставили себя просить. За дверями тронного зала начиналась анфилада комнат, тянущаяся сколь хватало глаз. Но эта была гораздо светлее и просторнее той, которой они пришли. Во всех комнатах от пола до потолка тянулись широкие окна, прикрытые тончайшей материей, везде были светильники, которые зажигали с наступлением темноты. По коридорам сновало множество людей, не производя при этом никакого шума, а вблизи покоев правителя царила и вовсе гробовая тишина. Мотекусома любил покой.

Мотекусома подозвал Камакацина, своего племянника, посвященного в самые секретные государственные дела.

— Как стемнеет, пойди и передай Кортесу, и только ему, чтоб завтра в полдень он пришел в главный храм и взял с собой молодого офицера с широкой перевязью на груди. А переводчиков не надо. Передай дословно. Запомнил?

Тот кивнул и, не поднимая головы, растворился за ширмами.

Сразу за дверями, в небольшой, почти без мебели комнате их ждали слуги с подарками: золотыми цепями, золотыми и серебряными статуями идолов и отрезами материи. Конкистадоры по старшинству приняли дары и отдали их обратно, сделав знак слугам, чтоб несли все добро следом.

В следующей зале находился птичник, в котором были собраны, казалось, все породы, какие только встречаются в этих краях. Огромные орлы с цепочками вокруг когтистых лап сидели на толстых суковатых ветвях, вделанных в стены, пернатые помельче всех цветов были заперты в разного размера клетки. По полу в специальных загончиках важно гуляли куры, гуси и другая домашняя убойная птица. По особого устройства загонам, высоко задирая розовые ноги, ходили quezales — небольшие, похожие на цесарок птицы, из чьего зеленого оперения делали драгоценные головные уборы. Проем в стене вел к пруду, где важно разгуливали голенастые цапли, плавали утки и плескалось множество других птиц, ни разу не виданных Ромкой даже на картинках.

Индейцы и индеанки сновали между клетками и насестами, следя за кормом, чистотой, здоровьем, убирали выделения и замывали следы специальными растворами, в которых плавали лепестки роз.

В следующем зале испанцы застряли надолго. Весь он от пола до потолка был заполнен различного вида оружием. Парадным: деревянные щиты с золотыми ободами и умбонами, усыпанными драгоценными камнями, огромные палицы с причудливой резьбой, золотые кинжалы с драгоценными камнями на рукоятях и панцири с серебряной чеканкой. И боевым: длинные двуручные мечи с лезвиями из кремния и вулканического стекла, способные разрезать падающий на них лист бумаги, длинные копья с наконечниками в локоть длиной, в который было вставлено множество мелких лезвий острее бритв, коими бреют голову и бороду. Ими можно было не только колоть, но и рубить врага. Были луки в человеческий рост из великолепно обработанного дерева, с резными накладками из кости, полочками для укладки стрел, колпачками для тетивы и прочими хитрыми приспособлениями. Таким не погнушался б и герой саксонских легенд Робин из Локсли. Были там и дротики разной длины и веса с зазубринами на наконечнике, чтоб труднее было вырвать его из раны. Были хитрые изобретения — копьеметалки, похожие на пращи, — они помогали бросить копье с неслыханной силой на куда большее расстояние, чем просто рукой. Были и пращи, и обточенные камни к ним. Щиты в рост человека из кожи, натянутой на складывающийся для удобства переноса суставчатый каркас. Много доспехов хлопчатобумажных, стеганых, украшенных с внешней стороны перьями многих цветов в виде знаков отличий.

За вычурными парадными головными уборами из золота и серебра открылась вереница шлемов и касок из дерева и кости, также богато украшенных перьями. Было еще много чего интересного. Мимо полок с непонятными образцами касики постарались провести испанцев побыстрее и в первый раз за время пребывания в Мешико проявили хоть и вежливую, но настойчивость.

Чтобы попасть в следующую комнату, Кортесу и его спутникам пришлось пройти через невысокий, в рост среднего человека коридор с двумя толстыми глухими дверьми. После того как за ними закрылась первая, Ромке показалось, что их ведут в какой-то каменный мешок, где хотят убить, но когда открылась вторая, он понял, в чем дело. В нос шибанула невыносимая вонь, сонмы мух бросились на лица, залепили глаза, полезли в рот. Кое-как отмахавшись от настырных насекомых, конкистадоры наконец смогли рассмотреть обстановку.

В огромном зале, дальняя стена которого терялась за полчищами насекомых, находилось множество идолов разных размеров и видов. Некоторые почти не отличались от людей, некоторые — чудовища с ужасными масками вместо лиц, с непропорциональными телами в странных позах и выпученными глазами. Некоторые своими спокойными чертами, необычной одеждой и исключительно правильными пропорциями напоминали скорее каких-то небожителей.

У подножья каждого идола было привязано по одному животному. Тут были и огромные кошки, родственники тигров и пардусов, были звери, напоминавшие волка или собаку, были еще какие-то мелкие твари исключительной свирепости. Хрипя и брызгая слюной, они рвались с поводков, стараясь дотянуться до проходящих зубами. К высоким потолкам поминутно взлетал либо пронзительный вой, либо утробный рык.

Несколько голоногих индейцев порхали по узким проходам, забрасывая им то огромный кусок оленины, то целую курицу, иногда и живую, то небольшую собачку или крысу. Двое протащили обескровленное туловище человека без рук, ног и головы. Раскачав, кинули его через невысокое ограждение. Оттуда сразу раздалось утробное кваканье, плеск, чавканье и хруст перемалываемых костей. По рассказам талашкаланцев Ромка знал, что, когда несчастных индейцев приносили в жертву какому-то идолу, им рассекали грудь кремневыми ножами, вырывали сердце, а потом его и кровь приносили на алтарь. После того отрезали ноги и руки и съедали их на празднествах и пиршествах, а голову нанизывали на рожон и выставляли на обозрение. А вот туловище принесенного в жертву сами не ели, а бросали храмовым животным. Вот не думал Рамон де Вилья, что ему доведется увидеть это воочию.

Но следующая комната была еще страшнее. В глубоких корытах и ведрах из глины, украшенных множеством перьев, ползали и извивались клубки отвратительных змей. Больших и малых, толстых, как бочонок, и тонких, как конский волос. Разноцветных и аспидно-черных, с рожками на головах и погремушками на хвосте. Около каждой змеи были расставлены небольшие фигурки божков. Иногда по одному, а иногда и по пять-шесть кряду.

Еще одним длинным коридором их вывели в комнаты, до потолка заваленные золотыми и серебряными украшениями. Но они уже не согревали сердце, замороженное ужасами в предыдущих залах.

Наконец, выбравшись на воздух, конкистадоры остановились. Со смотровой площадки, за которой пачиналась парадная лестница дворца, открывался удивительный вид.

Мощенные разноцветным камнем площади сияли чистотой, прозрачная вода бежала по обшитым изразцами каналам. Кварталы беленных до рези в глазах домов строились вокруг небольших храмов. Более величественные пирамиды, в изобилии разбросанные по городу, высились над ними, как могучие индюки над кладками яиц. Повсюду поблескивали небольшие блюдца прудов, фонтанов, поднимались могучие темно-зеленые деревья, цветочные клумбы хитрых рисунков, виднелись искусственные гроты, ручейки и бассейны.

Дальше за городом переливалось гладкое водяное зеркало. Легкие облака стремительно скользили, казалось, вровень с глазами, размывая очертания далеких гор.

Пораженные и подавленные величием картины, конкистадоры начали спуск. Почти полчаса шли они вниз, то и дело раскрывая от удивления рты, завидев то хитро построенную террасу с деревьями, то глиняный круг с бороздками, в которых весело перетекали одна в другую разноцветные струйки воды, то огромную, длиной во многие сажени и толщиной с бочонок змею, лениво греющуюся на нависавшей над самой лестницей ветке. Идущие рядом касики не могли до конца скрыть свое удовольствие от созерцания их замешательства.

Но на этом чудеса не закончились. За циклопическими воротами начиналась главная улица города, как стрела пересекавшая его с востока на запад. В ее дальнем конце раскинулась главная торговая площадь, которую касики называли Тлателолькской. Казалось, на ней собралось все население — сотни людей ходили от палаток к палаткам, от лотков к лоткам, и во всем чувствовался порядок. Ромка поневоле вспомнил суету и толчею московских рядов на берегу Неглинки. Как и в Москве, для каждого товара было отведено свое место — вначале стояли лотки с изделиями из золота, серебра, драгоценных камней и перьев, накидками из узорчатых тканей. Подальше от входа грубая одежда, накидки и веревки из чего-то, напоминающего пеньку, сандалии — cotaras, ткань, скрученные нитки. Потом, как водится, сытные ряды, шкурные, ряды с живой птицей и рыбой. Длиннющие гончарные и мебельные ряды, куда привозили свои изделия ремесленники со всей империи. Отдельно продавались древесина, доски, люльки, балки, колоды, скамьи, хворост, щепа и прочие мелочи, которые на Руси и продавать-то было стыдно. Навроде снега зимой.

Однако в Мешико ничто не пропадало даром, все считалось товаром: даже человеческие отбросы собирались и складировались, а потом употреблялись в производстве, например кожевенном. По столице на каждом углу были расставлены небольшие укромные будки-уборные, из которых вечером специальными ковшами извлекали то, что за день успевали навалить туда горожане.

* * *

Ушикаль радостно шагал по дороге, почти безлюдной в этот ранний час. Несмотря на тяготящий спину груз, он радостно улыбался. Наконец-то ему удалось собрать такой урожай, что излишки можно было пустить в переработку и отнести в ближайший город на продажу. Чтоб их донести, пришлось брать с собой всех сыновей, включая маленького Алякаля. Отец с гордостью оглянулся посмотреть, как малыш, пыхтя, тащит небольшую плетеную корзину с еще горячими хлебами, укрытыми листьями и тканью. Он был счастлив.

Короткая толстая стрела вонзилась ему в горло, сбив с ног. Хрустнул переломленный позвоночник. Лежащий на земле Ушикаль не мог двинуть даже пальцем, зато прекрасно видел и слышал, как такая же стрела с глухим стуком пробила грудную клетку старшего сына. Как перечеркнули воздух еще две темные молнии, и послышалось мягкое падение двух тел. Как закутанный до горла в серый, под цвет дороги плащ человек легко перескочил через дренажную канаву, пряча под полу неизвестное ему оружие — длинную палку с приделанной поперек другой. Как забирает хлеба. Как берет тело старшего сына за ноги и волоком тащит в лес.

«Почему он не попросил? Я бы отдал так», — последнее, что успел подумать Ушикаль перед тем, как взгляд его затуманился навсегда.

* * *

Незадолго до назначенного часа Эрнан де Кортес и Рамон де Вилья, не перестающие удивляться странной просьбе властителя Мешико, подошли к каменной стене, огораживающей двор главного си. В правой створке распахнулась невысокая калитка. Нагнув головы, чтоб не зацепить гребнями марионов, они шагнули внутрь и зажмурились. Обширный двор был вымощен белыми каменными плитами, гладкими как паркет и чистыми как платье невесты. Отражающийся от них свет резал глаза.

Не заметив никаких провожатых, Кортес и Ромка двинулись к лестнице, тянущейся от подножия пирамиды до самой ее вершины. Молодой человек чувствовал себя очень неуютно на открытом пространстве. Ему казалось, что со стен за ним наблюдают сотни недобро прищуренных глаз. Кортес держался молодцом, но было видно, что и ему не по себе.

До подножия лестницы они дошли без приключений. Как только их ноги коснулись шероховатой поверхности первой ступени, из небольшой дверки выскочили несколько жрецов. Протягивая к испанцам руки, они знаками пояснили, что присланы помочь подняться наверх. Ромка отшатнулся от их растопыренных пальцев с запекшейся кровью под ногтями. Кортес рявкнул что-то невнятное и взмахнул рукой, как будто отрубал кому-то голову. Жрецы отступили и, недовольно бурча, поплелись следом за строптивыми гостями.

Подъем был долгим и опасным. Ступени обрывались вниз без всяких перил. На вершине пирамиды, как и у всех мешикских храмов, была обустроена площадка из каменных блоков. Обычно на ней располагались простенькое святилище, часто просто будочка и один-два жертвенных камня. Здесь же украшенное многочисленными статуями демонов, колоннами, портиками и двумя башнями по бокам святилище напоминало скорее загородную виллу какого-нибудь итальянского нувориша. Перед выходом были построены деревянные подмостки, на которых стояли около двадцати жертвенных камней с вырезанными по бокам знаками. Сквозь доски на камень капала свежая кровь и, собираясь в тягучие ручейки, уходила в сливные отверстия в полу.

Минут пять конкистадорам пришлось провести на палящем солнце. Отвернувшись от не перестающих что-то бубнить жрецов, они обозревали огромный город на воде, пригороды, где от дома к дому не пройти было иначе как по деревянным подъемным мостам или на лодках, и другие многочисленные поселения вокруг озера. Отсюда были видны все три до отказа забитые людьми дороги на дамбах и воздушные арки акведука, снабжавшего город водой, пирамиды храмов и святилища в виде башен и крепостей, и все сияющей белизны. Торговая площадь, так поразившая их на днях, отсюда, с высоты, раскидывалась как пестрый арабский ковер, бурлила, переливалась, продавала и покупала. А гомон и гул криков и разговоров оттуда разносился больше чем за лигу.

Из святилища выбежали несколько человек, с ног до головы перемазанных кровью. Следом вышел Мотекусома. Его белоснежный наряд был покрыт мелкими багровыми пятнышками, словно его обрызгал на излете фонтан крови. Ромка с трудом проглотил комок горечи и отвращения.

Великий правитель взмахом руки велел удалиться всем придворным и жрецам, и вскоре на площадке остались только три человека.

— Что это он? — спросил Ромка одними губами, не поворачивая головы к Кортесу. — Хочет нас на бой вызвать?

— Вряд ли, — вполголоса ответил капитан-генерал. — Проще было отравить или зарезать в городе, списав на грабителей. Наверное, подарки хочет вручить или попросить о чем.

— Тогда он переводчиков пригласил бы.

— Сейчас узнаем, — мрачно ответил Кортес и поправил легкий меч, висящий на боку.

Мотекусома жестом предложил им войти в одну из башенок, торчащих на площадке, и, не дожидаясь согласия, исчез в дверном проеме. Ромка потянул руку к эфесу, но Кортес перехватил ее. Войдя с яркого солнца в полумрак, царящий под массивными сводами, они на секунду потеряли способность видеть, а когда глаза привыкли к темноте, различили в небольшом внутреннем зале два грубых подобия алтаря. За каждым стояло по большому идолу с уродливо вытянутым туловищем.

Первый, находившийся по правую руку, — Уицилопочтли, бог войны. Его безобразные и свирепые глаза из драгоценных камней огнем полыхали на лице, слишком длинном, чтоб быть человеческим. Таким же непропорционально длинным был и нос над ощеренным ртом. Все туловище и голову идола покрывали драгоценные камни, золото и жемчуга. Пояс обвивали несколько змей из золота и драгоценных камней. В одной руке бог войны держал лук, в другой — несколько стрел.

У ног Уицилопочтли обосновался еще один идол — гнусный скрюченный карлик, едва достававший макушкой до колена своего повелителя. Он держал короткое копье и щит из золота и каменьев. На шее уродца висело несколько золотых масок и что-то вроде сердец из золота и серебра, инкрустированных россыпью синих камешков. Перед идолами стояли несколько жаровен с сердцами людей, принесенных в жертву в этот день. Дым тянулся к ноздрям идола и исчезал в них. Наверное, в каменной голове была сделана какая-то хитрая вытяжка.

По левую руку высился другой идол, с носом как у медведя и ярко сверкающими глазами, сделанными из обсидиана, отполированного до зеркального блеска. Туловище его было покрыто изображениями каких-то животных, похожих на крыс, но со змеиными хвостами. Тескатлипока был богом преисподней и владел душами мешиков. Перед алтарем этого идола лежали на серебряном блюде пять сердец.

Мотекусома выскользнул в дверь, даже не пригласив испанцев, борющихся с приступами рвоты, следовать за собой, но те сами поторопились убраться отсюда и двинулись за легконогим правителем в центральную часть святилища.

Но здесь все было залито кровью и стояло такое зловоние, что конкистадоры, не помня себя, выскочили на воздух. Ромка с разбегу налетел на колоссальный барабан, обтянутый кожей исполинской змеи. Удар породил в инструменте глубокий звук, перетряхнувший все внутренности и чуть не раздавивший барабанные перепонки. Кортес оступился и попал ногой в груду больших и малых труб, жертвенных ножей из камня, жаровен с множеством обгорелых, сморщенных сердец. Все это заскрипело, посыпалось, загрохотало. Кровь была повсюду!

Мотекусома подошел и остановился в нескольких локтях от растерянных конкистадоров.

— Ну что, дорогие гости, вы убедились в могуществе и величии местных богов и людей? — спросил он на чистом испанском.

Конкистадоры вздрогнули. Кортес пригляделся повнимательнее. Этот голос показался ему знакомым. Ромка просто хлопал глазами, не понимая, как относиться к происходящему.

Повелитель народа Мешико спокойно наблюдал, как вытягиваются лица испанцев, насмешливо поблескивая глазами из-под перьев, свисающих на лицо.

— Ты… Вы говорите по-испански? — ошеломленно спросил Кортес.

— Не хуже вас, мой дорогой Эрнан, а то и лучше, — усмехнулся Мотекусома и снял с головы убор.

Ему было лет под сорок. Худощавое открытое лицо, выразительные глаза и светлую кожу оттенял короткий ежик черных волос с двумя длинными прядями над ушами, почти сливавшимися с аккуратно подстриженной бородкой.

— Не узнаете? — улыбнулся великий правитель.

— Сеньор Вилья, — неуверенно пробормотал Кортес, щуря глаза. — Это вы?

— Я, мой дорогой друг. Вы удивлены?

— Признаться, очень, — промямлил капитан-генерал.

— А кто этот молодой человек? Представьте же мне вашего спутника, а то сам он слова не может вымолвить.

Глава восемнадцатая

Ромка стоял напротив высокого человека в забрызганном кровью балахоне и не мог поверить в то, что это его отец, тот самый добрый и сильный гигант, который охранял его от любой опасности в детских снах. Тот самый, кто должен был спасти маму и отвезти их в белый дом на берегу теплого моря. Тот самый!..

— Сынок, — с трудом разлепил враз побелевшие губы Мотекусома.

Он шагнул вперед и облапил сына, царапнув по нагруднику многочисленными бусами и обдав запахом жирного дыма и прелой крови.

— Отец!.. — ответил Ромка и неловко свел руки за спиной мужчины, обнимавшего его.

Несколько секунд они стояли как два деревянных истукана, не решаясь ни покрепче прижать друг друга, ни отпустить.

Мозг Ромки отказывался верить в происходящее. Сердце молотом ударяло в изнанку кирасы, отлетало куда-то в горло и, стремительно падая обратно, с каждым скачком проникалось родственным теплом к этому человеку. По воротнику его куртки скатилась горячая капля и защекотала шею. Просто пот или слеза? Неужели? Ромка чуть отстранился и вгляделся в лицо отца. Оно было спокойно и непроницаемо, но в уголке одного глаза скапливалась предательская влага.

— Отец?! — воскликнул Ромка, пораженный в самое сердце, и уже крепко, от души обнял дона Вилью-старшего, единственного на континенте родного человека.

— Э… Господа! — прокашлялся Кортес, уже пришедший в себя и приведший в порядок одежду. — Не хочется прерывать вашу идиллию, но я думаю, нам надо серьезно поговорить.

Ромка и Мотекусома одновременно повернули головы, уставились на Кортеса так, будто только сейчас вспомнили о его присутствии, и устыдились проявления чувств. Отец отпрянул, и оба замерли, исподлобья глядя друг на друга.

Ромка сотни раз представлял себе, как произойдет их встреча, что он скажет, что спросит, что ему ответит папа. И вот теперь, когда это произошло, в его голове звенела пустота, как в том барабане, на который он давеча налетел.

Кортес со странной ухмылкой оглядел мужчин, замерших перед ним.

— Господа, я понимаю, что очень смущаю вас и препятствую изъявлению родственных чувств, но нам надо решить кое-какие вопросы.

— Какие вопросы вы хотели бы решить? — глухо, как сквозь вату, спросил Вилья-старший.

— Давайте сначала присядем.

Кортес направился к широкой невысокой лавке, поставленной у стены одной из башенок, и уселся, закинув ногу на ногу. Мотекусома, или, скорее, Лже-Мотекусома, присел рядом. Ромка подошел и остался на ногах, с сомнением разглядывая длинные глубокие царапины на сиденье.

Они помолчали. Никто не мог сообразить, с чего начать разговор.

— Сеньор Вилья, — с трудом подбирая слова, проговорил Кортес. — Может, вы для начала расскажете, как сюда попали и каким образом заняли место верховного правителя Мешико?

— Это совсем простая история, — с радостью прервал молчание Лже-Мотекусома. — Если помните, я отправился на материк на небольшой бригантине с командой в восемь матросов и десяток солдат.

— Самоубийственный поход, — вставил Кортес.

— Именно на это и рассчитывал губернатор Кубы, а друзья, которые поддерживали мое выдвижение на его место, почему-то мне не помогли. — Он многозначительно взглянул на Кортеса. — Первоначально мы планировали пристать в устье реки Табаско, но шторм отнес нас значительно севернее и выбросил на рифы. До берега мы добрались вплавь, потом сняли с корабля все, что не подмокло и не разбилось во время шторма, собрались на совет и решили по берегу дойти до обитаемых мест, где дожидаться новой экспедиции. На второй день пути мы наткнулись на дикое племя, которое без разговоров бросилось на нас. Мы убили многих, но силы были неравны. В живых остался только я, смог убежать и около двух недель скитался по лесу. Оборванный и обессиленный, я наконец добрался до какой-то тотонакской деревни, где был вероломно схвачен и препровожден в Семпоалу.

Ромка вспомнил, как зарделись уши толстого касика, когда тот врал, как оказалось, о белом человеке, ушедшем в сторону столицы Мешико.

— Там меня заперли в клетку, чтоб наутро принести в жертву какому-то их идолу. Но индейцы как дети. Поразительная жестокость парадоксальным образом сочетается в них с наивностью. Они даже не выставили караул. Утром я уже выходил через открытые городские ворота, наряженный в женское одеяние, спрятав лицо под накидкой. Дожидаться испанского корабля можно было года полтора, поэтому я ни секунды не сожалею о том, что решил посетить столицу Мешико.

— Но как же внешность и язык? — воскликнул Ромка.

— Это не так трудно, сынок. — Лже-Мотекусома поднял на него глаза. — Огромная империя объединяет многочисленные народы. Достаточно хорошо загореть и носить местную одежду, чтобы сойти за жителя каких-нибудь отдаленных северных земель. За время общения с местными племенами я успел выучить полсотни тотонакских слов, которых вполне хватало, чтобы объясниться с местными жителями. Если они отказывались меня понимать, то я переходил на испанский, чуть смягчая согласные на местный манер. Они думали, что это какой-то местный диалект, поэтому проблем не было. Ну, кроме одного раза. Меня поймали, но на той клетке замки оказались даже проще, чем в Семпоале, — улыбнулся сеньор Вилья. — Путешествуя от деревни к деревне, я добрался до Чоулы. Там меня снова схватили, но бежать я не стал. До поры. Главный мешикский наместник оказался проницательным человеком и разглядел, что я не похож на других индейцев. Меня арестовали, если это можно так назвать, и сообщили, что отвезут в Мешико, чтобы принести в жертву в самом главном храме. До столицы я доехал с относительным комфортом, в персональной клетке и с неплохой едой. Путь длился дней пять. За это время я узнал полсотни новых слов и научился сносно строить предложения. Под конец пути я мог перекинуться с охранниками парой фраз. В мои намерения входило сбежать до того, как мы проедем городские ворота, но не получилось. То ли мешики что-то заподозрили, то ли они просто менее наивны, чем другие народы. Меня караулили всю ночь. На рассвете я въехал в столицу, созерцая ее великолепие сквозь толстые деревянные прутья. Конечным пунктом стал королевский дворец Мотекусомы. Меня извлекли из клетки, помыли, накормили и препроводили к правителю. Не знаю, кто и каким образом определил, что я не индеец, но он приветствовал меня как чужеземца, пришедшего с востока, и сына бога. На протяжении месяца меня держали в маленьком домике недалеко от дворца, неусыпно охраняли и каждый день приводили на беседы к правителю.

Он расспрашивал меня о жизни в Испании, о том, как я попал сюда. Я отвечал как мог, стараясь, впрочем, не разрушать легенду о том, что я сын бога. Во мне теплилась надежда со временем занять при дворе место достаточно высокое, чтоб меня отправили к побережью в качестве знатока обычаев белого человека. В том, что на континент постоянно будут прибывать новые дети богов, Мотекусома не сомневался.

Так прошло несколько месяцев. Я очень неплохо освоил язык и передвигался по дворцу под присмотром стражи, строго следившей, чтоб ко мне в руки не попало какое-нибудь оружие.

Однажды ночью меня скрутили сонного, приволокли в этот храм и бросили в маленьком дворе под открытым небом. Кормили неплохо и обращались вполне сносно, но на все просьбы отправить меня к правителю или хотя бы сказать ему о моем положении отвечали отказом. Каждый день меня заставляли мыться в большой нефритовой бочке. Несколько раз приходили жрецы и пытались вести со мной какие-то беседы. Язык я тогда понимал уже сносно и уловил, что предназначен для какого-то важного дела. Тогда я и представить не мог, для какого именно, а когда узнал — похолодел. Оказывается, принести меня в жертву захотел сам Мотекусома, причем решил он это, видимо, чуть не сразу, как меня увидел. Проклятый лицемер!

Вилья стукнул кулаком по открытой ладони и продолжил:

— Признаться, я был близок к отчаянью. Одно дело, когда тебя хотят умертвить три-четыре жреца, отродясь не державших в руках ничего опаснее жертвенного ножа и не знавших, что такое сопротивление жертвы. Тут можно побороться. Совсем другое — монарх, которого всегда окружают стража и тучи прихлебателей. Толпы слуг в момент растерзают любого, кого заподозрят в намерении причинить вред их правителю. Я попробовал вырваться, но меня связали и влили в рот какой-то отвар, который подавил волю, но, к сожалению, не отключил разум. До утра я пролежал на соломенной подстилке, глядя на звезды и размышляя о своей жизни, о том, что сделал и что не сделал, о том, кого напрасно убил и кого зря оставил в живых, о близких, о жене и сыне.

Повинуясь внезапному порыву, Ромка присел на скамейку рядом с отцом. Старший Вилья обнял его за плечи.

— Это была одна из самых трудных и честных ночей. Но вот наступило утро. Меня, еще не совсем пришедшего в себя, подняли на ноги и повели наверх. Сто четырнадцать ступеней, — усмехнулся он. — С меня сорвали остатки одежды, привязали пеньковыми веревками к алтарю под идолом Уицилопочтли и оставили одного. Вы уже, наверное, заметили, что правители Мешико предпочитают, чтобы люди держались от них подальше, а если приближались, то не баловали бы вниманием. Они запрещают подданным смотреть на себя, находиться в обеденном зале и опочивальне, мало разговаривают, предпочитая отдавать распоряжения жестами. Я почувствовал, что судьба дает мне шанс, но и предполагать не мог, что дело обернется так удачно. Еще несколько дней назад я нашел обсидиановую бусину, разбил ее и получил осколок с невероятно острым краем. Спрятав его меж пальцами, я стал дожидаться подходящего часа, и вот этот час настал. Чуть не вывернув запястье из сустава, я умудрился подпилить веревку так, чтобы ее можно было оторвать в любой момент, и стал ждать. Минут через десять пришел Мотекусома. Он был один. Если у него и были провожатые, то они остались за дверью и не пытались заглянуть в алтарную комнату. Из-под перьев на шапочке повелитель долго разглядывал меня, потом начал ходить кругами, что-то напевая под нос, остановился и занес над моей грудью нож. Медлить было нельзя. Разорвав последние волоски, удерживающие руку, я стукнул его в солнечное сплетение, вложив в удар всю силу, какую смог собрать в своем усталом теле. Правитель отлетел к стене. Быстро перерезав оставшиеся веревки, я встал. К тому времени он смог вдохнуть, поднялся на ноги и бросился на меня. Мотекусома был крепким мужчиной, но драться совсем не умел, — снова усмехнулся дон Вилья. — Через минуту его шейные позвонки хрустнули, возвестив о том, что законный правитель Мешико отправился в мир иной. Мотекусома был худощавее меня и немного выше, но слегка сутулился. Голос его тоже был чем-то похож на мой, и я не побоялся предстать перед двором Мешико в новой роли, до пят закутанный в заляпанную кровью накидку и со спускающимися на лицо перьями. Руки я специально не стал мыть, чтоб слой крови скрыл разницу в цвете кожи, не такую, впрочем, и заметную.

— А что же случилось с телом Мотекусомы? — спросил Ромка.

— Оно было разделано по всем правилам жреческого искусства. Сердце отправилось в жаровню, руки и ноги — в трапезную, голова угодила на кол, а туловище — на съеденье храмовым зверям. И не смотри на меня так, сын. Он бы меня не пощадил. Никому из туземцев и в голову прийти не могло, что кто-то отважится убить их правителя и занять его место. Первое время пришлось трудновато, надо было все время следить за тем, чтоб походка и жесты были похожи на движения прежнего правителя, я неплохо изучил их за две недели бесед с ним. Постепенно я втянулся.

— И никто не заметил подлога? — удивился Ромка.

— Индейцы верят в своего правителя как в бога, а разве кто-то может убить бога и занять его место? Ну, убить если и может, то стать богом… Это просто не укладывается в их картину мира. Нет, сомневающиеся, конечно, находились, но, — он тяжко вздохнул, — их жизненный путь очень скоро заканчивался на жертвенном камне.

— То есть теперь благородный испанский дон — полноправный правитель империи Мешико? — подвел общую черту Кортес, и глаза его вспыхнули нездоровым блеском.

— Нет, — усмехнулся дон Вилья. — Мешико по-прежнему правит законный государь Мотекусома Второй.

— И вы не хотите разрушить инкогнито? Ну что ж, это я понимаю и принимаю. А теперь, думаю, нам стоит немедля отправиться во дворец, пригласить королевского нотариуса и составить договор о вассальной зависимости всех земель империи Мешико от великого сеньора Испании Карла Пятого. — С этими словами Кортес поднялся на ноги.

Дон Вилья-старший остался сидеть, не стал вставать и Ромка.

— Я думаю, что это несколько преждевременно, — сказал Лже-Мотекусома.

— В каком смысле? — отказался понимать его Кортес.

— Любезный дон Эрнан, — мягко и вкрадчиво начал Мотекусома. — Все время, пока ваша экспедиция добиралась до моей, — это слово он произнес с нажимом, — столицы, я думал, что делать. Пускать или не пускать? Приказать убить на дальних подступах? Мне было трудно переступить через то, что вы все-таки мои братья по крови, соплеменники. Наверное, вы заметили мои терзания?

Кортес молча кивнул.

— Моя нерешительность привела к тому, что вы пришли сами. Терзался я и еще одним вопросом. Открываться или не открываться? Не знаю, зачем я это сделал. Ведь я прекрасно понимал, что когда вы обнаружите, кто занимает трон, обязательно предложите, просто потребуете от меня, чтоб эти земли были присоединены к владениям испанской короны.

— А как иначе? — недоуменно спросил Кортес. — Вы что, отказываетесь?

— Да, я отказываюсь. Во-первых, Мешико — богатая независимая страна, которой незачем становиться вассалом Испании. Во-вторых, лично у меня имеются нелады с испанским двором и отдельными его представителями. Если официально закрепить эту зависимость, то они сделают все, чтоб я перестал быть правителем этой страны. Так что, пока я жив…

— Это можно поправить! — взревел Кортес и схватился за меч.

— И что потом? Вы даже не спуститесь отсюда. А если и спуститесь, то через полчаса вернетесь сюда, но уже связанным, и прямиком отправитесь на один из этих камней. — Де Вилья махнул рукой за спину.

Кортес опустил эфес. Плечи его поникли, потом снова развернулись.

— Тогда я возьму вас в заложники и буду диктовать свои условия под страхом смерти! — Он снова потянулся за оружием.

Прежде чем Ромка успел моргнуть, Вилья-старший оказался на ногах. Одна рука его накрыла яблоко меча и вдавила его обратно в ножны, другая поднесла нож к небритому кадыку капитан-лейтенанта.

— На вашем месте я бы не был столь самонадеян, — промолвил Лже-Мотекусома.

Губы его улыбались, но глаза смотрели холодно и жестко. Не приходилось сомневаться в том, что если Кортес шелохнется, то у него под челюстью появится вторая улыбка. От уха до уха.

Капитан-генерал разжал пальцы и под шипение заползающего в ножны меча чуть развел руки в стороны, давая понять, что глупостей делать не собирается.

— Отправляйтесь в свои казармы и сидите там, пока я не придумаю, что с вами делать. — В голосе правителя Мешико зазвучали царственные нотки.

Кортес уставился на него глазами, напоминавшими стволы фальконетов, в которых разгорается порох, готовящийся вытолкнуть из ствола смертоносный заряд, и промолвил:

— Хорошо, мы уйдем. Пойдемте, дон Рамон.

Ромка вздрогнул. Только что свой выбор сделал отец, навсегда отрезав себя от родины, теперь не менее сложный выбор предстоял ему.

То, что он не сможет вернуться в Испанию, его не смущало. Своей родиной он считал вовсе не ее, а Русь. Молодой человек страшился предать людей, с которыми он несколько месяцев пробивался сквозь эту негостеприимную страну, спал под одним одеялом и ел из одного котелка. Как на него посмотрит мудрый де Ордас? Что скажет колкий на язык Альварадо? А уж сам Кортес… Ромка любил и уважал капитан-генерала, ценил то, чему от него научился. Оставлять его сейчас ради человека, которого он знает чуть больше получаса? Нет, это уму непостижимо. Но ведь этот человек — его отец, которого он искал долгих семь лет и только что обрел. Предать отца, остаться в стане его врагов?

От этого всего парню хотелось закричать, броситься вниз и удариться головой о камни, чтобы выбить из нее беснующиеся мысли, наскакивающие одна на другую. Господи, укрепи.

— Дон Рамон де Вилья! — резанул по перепонкам голос Кортеса. — Вы идете?

Ромка посмотрел на пылающего гневом капитан-генерала, потом перевел взгляд на отца. Тот сидел молча, глядя куда-то вдаль, за величественную панораму огромного города. Он понимал, какой трудный выбор стоит перед его сыном, знал, какой вес имеет любое слово, сказанное им, и не хотел его произносить.

— Так ты идешь? — вскипел Кортес. — Или мы будем вечно торчать тут?!

Его грубость холодным потоком обдала Ромку, снимая налет пустых размышлений и придуманных страхов.

— Я остаюсь, — одними губами прошелестел он.

— Что? — Глаза Кортеса налились дурной бычьей кровью. — Что ты сказал?

— Я остаюсь, — так же тихо ответил Ромка, а потом прибавил громче: — Остаюсь с отцом.

— Ты подданный испанского короля! — закричал Кортес, потом обреченно махнул рукой, развернулся на каблуках и, гордо неся голову, стал спускаться с вершины пирамиды по длинной лестнице без перил.

Несколько минут отец и сын смотрели ему вслед, не произнося ни слова.

— Ты же не прикажешь его убить?

— Ну что ты, сын, — ответил старший Вилья и положил руку Ромке на плечо. — Конечно, нет.

Мотекусома отвернулся, стараясь сдержать улыбку. Именно так он и собирался поступить, но не смог.

«Идиот, дурак! — тут же выругал он себя. — Кортеса необходимо убить, причем сейчас, когда он один, вдалеке от своих конкистадоров. Но разве можно сделать это на глазах у сына и разрушить все, что обрел? Правы были даосские мудрецы, когда говорили, что добиться чего-то по-настоящему большого может только человек, свободный от привязанностей».

Кортес стремительно, почти бегом пересек храмовый двор и скрылся за воротами, услужливо распахнутыми перед ним.

Мотекусома задумчиво погладил бородку. Конечно, он ожидал непонимания испанцев, длительных переговоров, запугиваний, уступок и заключения союзнического договора между странами. Но напор и несгибаемая воля Кортеса бросили вызов целому народу, хотя он имел под началом едва ли четыре сотни израненных бойцов. В силах ли кто-то такое предвидеть? Да и появление сына совсем выбило отца из колеи. Кстати…

— Ну что, Рамон, — обратился он к парню, разглядывающему пустой двор. — Теперь нам можно спокойно поговорить. Пойдем, тут есть отличное место, — сказал он, натягивая на голову шапочку со спускающимися на лицо перьями.

Через несколько минут они подошли к маленькой дверце, ведущей в коридор, едва освещаемый одним светильником. В его неровном свете Ромка заметил, что стены испещрены причудливыми знаками. Коридор привел их в небольшую комнату.

Отец отодвинул тяжелый табурет и сел за стол.

— Рассказывай, как дела у князя Андрея? — сказал он вдруг на неплохом русском, медленно, но почти без акцента.

— А откуда ты узнал про князя?

— Так это прямо на тебе написано. Вернее, на перевязи.

Ромка ахнул. Вот, значит, что сделал хитрый князь! Разрисовал перевязь тайными знаками и вручил ее в качестве подорожного подарка. Кто обратит внимание на узор? Он и сам постраннее видел. Оружие мужчина хранит как зеницу ока и никогда с ним не расстается, а висит оно именно на перевязи. Чаянья князя оправдались с лихвой. Его письмо было в целости и сохранности доставлено адресату.

— Сними, пожалуйста, я прочитаю, а то эти иероглифы разобрать непросто.

— Китайская грамота?

— Она самая, — ответил сеньор Вилья, разложил перед собой перевязь, придвинул поближе лист бумаги и хитрую чернильницу, сделанную в форме черепа ребенка, а может быть, и из настоящего черепа. — А ты пока расскажи, что делал все эти годы.

Он заскрипел пером, вглядываясь в сложные знаки, представляющие то отдельные буквы, то слова, а то и целые понятия.

Ромка стал рассказывать про нападение на подмосковной дороге, про пропавшую маму, про доброту и суровость князя Тушина, про его задание, про путешествия, про людей, пытавшихся убить их по дороге. С каждым словом сына на лицо отца все отчетливее падала горькая тень. Но дело было явно не в рассказе, дело было в письме князя.

Ромка замолчал на полуслове, а его отец, даже не заметив этого, продолжал переводить. Закончив, он перечитал получившийся текст и брезгливо, как ядовитую змею, отшвырнул от себя листок.

— Князь! — покачал головой Мотекусома. — Я другом тебя считал, а ты вон как! — Правитель Мешико вскочил, смахивая полой одеяния листы со стола, шагнул к стене, уткнулся в нее, постоял с минуту и упал обратно на табурет.

Он уронил голову на руки, просидел так несколько секунд и снова вскочил.

— Папа, что случилось-то? — осторожно спросил его Ромка.

— Случилось?! — взревел Мотекусома. — Этот негодяй знал, что твоя мать жива!

— Так это ж здорово! — воскликнул Ромка и тоже вскочил на ноги.

— Здорово-то здорово, — успокоился Вилья-старший и опустился на стул. — Да только она у него в плену, и сиятельный князь прозрачно намекает, что если я не буду с ним сотрудничать, то он ее убьет.

— Неужели князь Андрей на такое способен? — удивился Ромка, от волнения перейдя на русский, и сам себя оборвал, поняв, что вполне способен. — Папа, что же теперь делать-то?

— Не знаю, сынок, не знаю, — грустно ответил тот. — Если бы не Кортес со своими головорезами, то можно было бы составить договор о дружбе на века, подарков приложить и послать с тобой в Москву, посулив князю золотые горы, если он отпустит Марию.

— А отпустит?

— Отпустит, если все сделать правильно. Князь Андрей не жесток, если это не идет на пользу государству. Ведь он полагает, что я до сих пор на Кубе, а тут такой сюрприз. Мешико! Но меня больше беспокоит Кортес. Этот человек абсолютно непредсказуем, неимоверно силен и невероятно удачлив. Я и представить себе не могу, что он может совершить. — Вилья-старший грустно опустил голову.

— Так что же делать, папа? Неужели придется… — Ромка аж замер от постигшей его мысли.

— Можно и не убивать, но обезопасить надо. Главное, чтоб до князя Андрея дошли известия, что я жив, занимаю трон и смотрю не в сторону Мадрида, а гораздо севернее. Кстати, как там белокаменная?

Они проговорили до самого вечера.

Ожидавшие капитан-генерала капитаны, отшатнулись, когда он метеором влетел в комнату. По-кошачьи топорща усы и что-то шипя, Кортес отстегнул от перевязи ножны с мечом и с грохотом бросил их в угол. Усевшись за стол, он схватил долбленую тыкву с местным пойлом, залпом ополовинил ее, посидел немного, смотря куда-то в пространство, и наконец сфокусировал взгляд на людях. В его зрачках горели огоньки ярости и безумия.

— Господа, — сказал он, едва справляясь с ходящей ходуном нижней челюстью. — Дон Рамон де Вилья оказался предателем. Он отказался подчиниться приказу и перешел на сторону врага. Более того, он оказался сыном Мотекусомы. Да не смотрите на меня как на идиота, Мотекусома — это Алонсо де Вилья.

— Тот самый? Вице-губернатор Кубы? — изумился де Ордас.

— Бывший. Но тот самый. Этот мошенник умудрился убить настоящего Мотекусому и занять его место, а Рамон предпочел остаться с отцом.

— Он его давно искал… — протянул де Ордас.

— Да и черт с ним, — влез Альварадо. — Мы клад отыскали!

— Какой клад? — опешил Кортес.

— Бартоломе де Ольмедо надоело ждать, когда индейцы выделят место для храма, вот он и распорядился ставить часовню прямо во дворе. Стали место выбирать, стены осматривать на предмет камнем поживиться и заметили недавно замурованную дверь. Вскрыли, конечно. А там схоронены сокровища Ашаякатля, отца Мотекусомы. Камни, золото, серебро в слитках, куча украшений. Всего и не перечесть. Эти богатства Мотекусома нам не отдаст ни в коем случае.

Кортес оглядел лица собравшихся и потер щетинистый подбородок.

— Мне кажется, вы уже все обдумали?

— Есть такое дело, — ответил за всех Альварадо.

— В этом городе мы точно в западне, — опять взял слово де Ордас. — Сегодня Мотекусома добр, а завтра все может измениться. Пусть не будет нападения, но он может лишить нас еды и воды. Помощь извне, хотя бы из Талашкалы, не придет, ибо мы отрезаны от мира дамбами и мостами. Надо бы нам захватить самого Мотекусому, не откладывая этого ни на один день.

— Захватить Мотекусому? А не слишком ли смело, господа? Ведь народ может подняться и защитить своего властителя.

— Думаете, кто-то способен любить этого кровавого тирана? — неожиданно подал голос Гонсало де Сандоваль, офицер безупречно смелый, но крайне неразговорчивый.

— Тираны всегда пользуются большей любовью масс, чем либеральные правители. Вспомните историю Римской империи, — ответил начитанный де Ордас.

Сандоваль только кивнул в ответ.

— А может, нам захватить его вновь обретенного сына? Мне показалось, что отец близко к сердцу воспринял его обретение, — вслух подумал Кортес.

— А это мысль! — восхитился Альварадо. — И не заметит никто, и папашу возьмем латной перчаткой за срамное место.

— На том и порешим.

Глава девятнадцатая

Тени, закутанные в плащи, пересекли площадь, проскользнули через незапертые ворота и поднялись по лестнице. Дорогу им указывал какой-то туземец, подгоняемый острием кинжала. Через полминуты они собрались перед большой двустворчатой дверью. Один достал наваху — складной нож с длинным тонким клинком, просунул его между косяком и полотном двери, поводил вверх-вниз и налег на рукоять. Загремел по меди откинутый засов. Скрипнули створки. Тени растворились в темном проеме.

Ромка и Вилья-старший, снова принявший обличие Мотекусомы, вышли в храмовый двор. Слуги, материализовавшиеся из воздуха, подхватили правителя под руки и повели к огромному паланкину. Еще один взял Ромку под локоть и потянул следом.

Восходя на носилки, Мотекусома что-то негромко бросил касику, склонившемуся к нему. Тот засуетился, замахал руками, выкрикивая отрывистые команды. От ворот отделились человек двадцать стражников. Они окружили паланкин, и процессия двинулась. Притихший город провожал их пустыми окнами и плотно прикрытыми дверьми. Жители наверняка знали, что по улицам проезжает верховный правитель, но никто не решился на него поглазеть.

«Интересно, зачем нужна такая охрана, если никто не рискует нос высунуть в присутствии повелителя? — подумал Ромка, разглядывая суровые лица воинов, окружающих их. — Неужели отец боится людей Кортеса?»

До дворца они добрались без приключений. Воины остались у ворот, эстафету приняли караульные внутренней стражи. Во дворце Мотекусому охраняли так же плотно, как и за стенами. Около парадной лестницы носилки остановились, и правитель, ведомый под руки четырьмя касиками, прошествовал наверх. Ромка поплелся следом.

В каждой из комнат от их каравана отделялись несколько человек, и до последней двери дошли только сам Мотекусома, Ромка и четверо самых знатных касиков. Один за другим вошли они в небольшую комнату, задрапированную тончайшими тканями. Один касик занялся большой кроватью под зеленым балдахином из птичьих перьев, второй и третий начали снимать с Мотекусомы одежды, а четвертый достал откуда-то большое стеганое одеяло, раскатал его на полу и бросил сверху несколько скаток полотна вместо подушек. Ромка понял, что это для него. Закончив с постельными принадлежностями, туземцы удалились, прикрыв за собой дверь.

— Вот мы и снова одни, — с облегчением вздохнул Мотекусома, снимая шапочку и стягивая через голову длинную рубаху.

Его тело, пронзительно бронзовое на фоне белых исподних панталон, было перевито тугими канатами мышц не хуже, чем у Мирослава.

— А что делать-то будем? — спросил Ромка.

— Помоемся и спать. — Отец махнул рукой в направлении небольшой комнаты, где была приготовлена серебряная ванна с теплой водой, в которой плавали лепестки роз и листья каких-то пахучих растений. — Завтра, чувствую, у нас будет непростой день.

— Если доживешь, — раздался над ухом у Ромки знакомый голос.

Из полумрака купальни появился высокий силуэт. Свет блеснул на лезвии длинного кинжала.

— Альварадо? — удивился Ромка.

— Как есть, — оскалился тот в белозубой улыбке.

Из-за кровати появился де Сандоваль с мечом в руках. Скрипнула дверь большого шкафа, встроенного в толщу стены, и прямо на постель, приготовленную для Ромки, ступил сапог де Ордаса. Из купальни появился Кортес, за его спиной маячили сальная рожа Веласкеса де Леона и несколько солдатских марионов.

Прежде чем кто-то что-то успел понять, Вилья-старший подпрыгнул и рубанул Сандоваля по шее ребром ладони. Испанца развернуло и отбросило к стене. Приземлившись на корточки, чтобы пропустить над головой выпад Альварадо, Лже-Мотекусома врезал ему кулаком под колено и, снова подпрыгнув, добавил локтем под подбородок. Голова дона Педро закинулась, и он кулем повалился на Кортеса. Тому пришлось отдернуть в сторону острие меча, чтоб ненароком не проткнуть соратника. Де Ордас споткнулся о выставленную Ромкой ногу и покатился кубарем, своротив по дороге медную жаровню. По полу прыснули яркие угли. Веласкес де Леон метнулся в ноги правителю, но не попал, и голая пятка вмяла его лицо в глубокий ворс ковра.

Вилья обернулся к двери, желая сбросить засов. За его спиной грохнуло. Пуля, выпущенная кем-то из солдат, ударила по каменной стене и с визгом ушла в потолок. Над самой головой Ромки просвистело лезвие меча, он присел, тут же получил сильный удар в висок, потом еще один. Сознание его померкло.

Его тусклый огонек снова разгорелся минуты через полторы. Сначала издалека, как сквозь воду, забившую уши, до него стали долетать голоса, о чем-то ожесточенно спорящие. Потом он почувствовал что-то холодное у своего горла.

Молодой человек с трудом разлепил веки, перепачканные кровью, и в полутьме нащупал взглядом несколько колыхающихся фигур. Потом пришла боль. Зарождаясь в правом виске, она, как ненасытный завоеватель, захватывала голову, плечи, грудь, живот. Он дернулся и застонал. Сталь прижалась к горлу плотнее, на нем зазудел легкий порез.

— Вот и сынок твой очухался, — донесся до Ромки злой надтреснутый голос капитан-генерала. — Перестань куражиться, а то отправим его в забытье навечно.

— Хотите сокровища Ашаякатля, так берите их и убирайтесь из города, — горячился в ответ его отец. — А бумаги подписывать я не буду.

— А сына не жалко?

— Возможно, я погибну, но и тот, кто причинит ему вред, отсюда живым не выйдет. Все это слышали? — грозно спросил Вилья.

Полоска ледяной стали чуть отодвинулась от Ромкиного горла.

— Смерть тебя не страшит, но спасешь ли ты его?! — вопросительно поднял бровь Кортес. — Давайте так. Мы его забираем с собой, без сюрпризов покидаем дворец, осмысливаем сложившуюся ситуацию, утром встречаемся и пытаемся решить все наши вопросы.

Ромку вздернули на ноги и повели по темным переходам. По дороге он заметил несколько безжизненных тел, наскоро оттащенных в угол. Его затошнило.

В темном закоулке, образованном изгибом стены дворца правителя Мешико и отвесно поднимающейся вверх скалой, метались голоса. Грубый мужской настойчиво убеждал:

— Сделаешь. Вот зелье, хватит и нескольких капель. Он умрет дня через два, поэтому на тебя никто не подумает.

— Куаутемок, я сказала: нет, — резко ответил женский, истерично забираясь в верхние регистры.

— Бери, я сказал, иначе…

Послышалась возня, звонкий шлепок пощечины, глухой звук бьющейся глиняной плошки и тяжкий гул полновесного удара. Наступила тишина.

Мотекусома сидел на золотом троне, перенесенном из его дворца в главный зал дворца Ашаякатля. Несколько касиков и солдат с аркебузами наготове прятались в закутке, отгороженном ширмами в дальнем конце зала. Остальные слуги толпились в прилегающих комнатах, готовые исполнять любой каприз своего повелителя.

Мотекусома перевел в этот дворец весь свой обиход — слуг, жен, крупнейших сановников, советников и военачальников. По-прежнему совершалось его ежедневное купание. По-прежнему к нему приходили посланцы из самых отдаленных земель и привозили дань. Все городские дела теперь тоже вершились здесь, под пристальным оком Кортеса. Посетители проходили теперь не через главные ворота, а через боковой вход и подолгу ждали, перед тем как предстать перед великим правителем.

Сейчас к трону приближались несколько касиков, среди которых были и племянники настоящего Мотекусомы. Все они устремили глаза в землю и трижды поклонились.

— Что привело вас ко мне? — спросил правитель из-за перьевой завесы.

— О великий! — начал один. — Мы явились узнать, не надо ли тебе чего, всего ли у тебя в достатке. Достаточно ли скоро слуги выполняют твои указания?

— Да, любезные мои подданные. Мне очень приятно провести несколько дней в обществе наших друзей, — он сделал ударение на слове «наших».

— Но в городе ходят слухи…

— Не стоит верить слухам, — мягко оборвал касика Мотекусома, памятуя о том, что либо Марина, либо падре Херонимо внимательно слушают их разговор. — Переезд произошел по моему собственному желанию. К тому же вы все слышали слова жрецов, которые передали волю Уицилопочтли, одобряющего это мое решение.

— Как прикажете, повелитель. Но знайте, из Наутлы пришел гарнизон во главе с доблестным…

— Вон отсюда! — вскричал Лже-Мотекусома.

Не поворачиваясь спиной и кланяясь до земли, касики покинули зал. Последним за дверь вышел Куаутемок.

Из небольшой дверцы за троном появился Кортес.

— Зачем вы с ними так грубо? — вполголоса съехидничал он. — Подданные все же, да и любят они вас, кажется, неподдельно.

— Я с трудом удерживаю их от резни, — прошипел в ответ Лже-Мотекусома. — Каждый день они приходят и намекают на одно и то же. Жрецы мутят воду, заявляя, что получили откровение от некоторых богов. Мол, я нахожусь в плену. А если вспыхнет мятеж, то они, пожалуй, могут поставить над собой другого сеньора. Чтобы хоть как-то погасить зачатки заговора, мне пришлось арестовать нескольких видных касиков из ближайших поселений и посадить их на цепь. Уицилопочтли и Тескатлипока вновь заговорили через своих жрецов. Они, дескать, недовольны тем, как пренебрежительно относятся к ним белые люди. Если им придется соседствовать с крестом, то они намерены оставить страну. Если Мешико желает их сохранить, то всех пришельцев надо перебить, ибо они — насильники и святотатцы. Пятерых великих касиков испанцы держат в цепях, а священные предметы перелили в слитки! Перелили?!

— Ладно, не горячитесь, — примирительно промолвил Кортес.

В глубине души он понимал, что если перегнуть палку, то Лже-Мотекусома не пожалеет ни своей жизни, ни жизни сына и спустит на них тысячи мешикских солдат.

— Я хотел сообщить вам, что любезный Гонсало де Сандоваль собрал все железные части, паруса, такелаж, смолу и даже один компас, оставшиеся от армады, и переправил их в Мешико вместе с двумя кузнецами и их инструментом.

— Зачем? Вы что, собираетесь тут флот строить?

— А вы догадливы, — усмехнулся Кортес. — Поскольку дела у нас не заладились, мне стоит укрепить свои позиции. Посему я решил построить две бригантины для плавания по озеру. Пока две, — многозначительно добавил он.

— И вы надеетесь, что два жалких суденышка смогут переломить ход истории?

— Не переломим, так хоть сокровища вывезем. — И Кортес с улыбкой повернулся к двери.

В этот момент в тронный зал вошел один из приближенных Мотекусомы. В руках он держал несколько кусочков материи, на которых были сделаны рисунки и записи. Великий правитель принял листочки из его рук и долго разглядывал их. Настороженный Кортес замер в дверях. Мотекусома подозвал его и показал рисунки, на которых были изображены несколько кораблей под испанскими флагами.

— Слава богу! Помощь пришла вовремя! — выдохнул капитан-генерал. — А написано-то что?

— В гавань, где высадились и вы, прибыл флот из восемнадцати кораблей с большим количеством людей и коней. Командует ими, судя по описанию, небезызвестный вам Панфило де Нарваэс. Часть людей отправилась в Вера-Крус, часть — в рейд по побережью и в Санта-Мария-де-ла-Витториа, но самый большой отряд под предводительством адмирала идет на Семпоалу. Потом они наверняка двинутся на Мешико. Я бы на вашем месте подумал о возвращении на родину.

— Хотите от нас избавиться?! — Кортес подозрительно взглянул на Лже-Мотекусому.

— Не я, а наш общий друг. Армада может прибыть только с Кубы, значит, снарядил ее Веласкес. А вы, дон Эрнан, верите в его доброе к вам расположение? Он жаждет увидеть вас в цепях.

Кортес угрюмо кивнул.

— Послушайте, Эрнан, у меня к вам есть предложение. Отпустите моего сына, тогда я созову совет касиков и принесу вам вассальную присягу.

— Не мне, — поправил Кортес. — А великому королю Испании.

— Но принимать-то ее будете вы. Может, Нарваэс поостережется заковывать в цепи такого героя?

— Я подумаю, — ответил капитан-генерал.

— Думать некогда, они идут форсированным маршем. Туземцы, наученные вами, всячески помогают посланцам богов едой и людьми, поэтому через пару недель они будут здесь. Если хотите что-то спасти, то начинать необходимо сейчас.

— Как только касики соберутся и скажут «за», ваш сын будет свободен. — С этими словами Кортес развернулся и вышел из зала.

В коридоре он позвал самого верного и преданного своего капитана:

— Сеньор Альварадо, мне надо, чтобы вы подобрали человек пять толковых, надежных и склонных к буффонаде солдат. Им надлежит принять вид дезертиров, которые убоялись гнева Веласкеса и особенно достославного и осененного подвигами Нарваэса. Один из них должен отправиться в Вера-Крус, второй — найти отряд на востоке. Еще трое пусть идут в Семпоалу, к самому Нарваэсу. По прибытии они должны рассказывать всем о силе и величии нашего отряда, о том, что Мотекусома считает нас друзьями и заваливает подарками, стоимость которых не поддается описанию. Пусть солдаты всячески подчеркивают, что Кортес и его капитаны — достойные и благородные люди, прославленные во многих битвах, которых просто нельзя арестовывать и заковывать в цепи. Солдатам надо дать с собой мелких золотых безделушек, чтоб они показывали их всем направо и налево, а по возвращении пообещать лишнюю долю из общей добычи. Следом езжайте сами, хотя нет, лучше пошлите нашего сладкоголосого Бартоломе де Ольмедо и Веласкеса де Леона со всеми его золотыми цепями и подвесками. Они передадут Нарваэсу письмо, которое я сочиню. В нем будут приветствия и предложения услуг. Я попрошу, чтоб он не гневался на нас, ибо наша с ним распря сейчас же поведет к повсеместному и общему восстанию индейцев. Надо сделать так, чтобы письмо зачитали публично. Надеюсь, посланцы улучат минутку для душевного разговора с солдатами и капитанами Нарваэса, тем более что многие весьма его недолюбливают за жадность и трусость. Некоторое количество золота поможет определению подлинных симпатий. Тайные письма секретарю Андресу де Дуэро и некоторым другим нашим доброжелателям я подготовлю и переправлю сам. А сейчас вы отправитесь во дворец Мотекусомы и заберете из его арсенала самые длинные копья в количестве не менее ста.

Лицо Альварадо, поначалу слушавшего своего командира с некоторым недоумением, постепенно прояснилось. Он щелкнул по полю мариона кончиками пальцев и умчался выполнять приказание.

В огромном зале дворца Ашаякатля собрались почти все великие касики подвластных Мешико земель. Они сидели на деревянных скамьях и смотрели в прихотливый узор на каменных плитах пола. Мотекусома, облаченный в ослепительно белые одежды, зеленую накидку из перьев и шапочку со спускающимся на лицо розовыми перьями, держал речь.

Он говорил о древнем пророчестве, гласившем, что придут люди с востока, которым суждено овладеть мешикским королевством. Уицилопочтли через своих жрецов сообщил, что именно они сейчас находятся в стенах этого дворца.

Он замолчал, и касики одобрительным гулом приветствовали его слова. Правителя передернуло. В последнее время его стало тошнить от этой покорности. Прикажи он казнить каждого десятого, никто из них даже и не подумал бы противиться.

Правитель говорил, что надо выполнить требование Уицилопочтли, принести присягу и давать дань королю Испании, который прислал этих людей. Этого требует их глава Малинче, которому противоречить нельзя. Напомнил им Мотекусома и о том, что в течение всех лет его правления они были всегда добрыми и преданными, а он — милостивым и щедрым.

В зале повисла удушливая липкая тишина. Слышно было, как гудят, догорая, угли в жаровнях. Касики молчали. Чувствовалось, что слова Мотекусомы заронили сомнение в их души. Момент был переломный. Либо они согласятся и все пройдет как по маслу, либо кинутся на него и разорвут как лжеца и предателя. Прошла минута, другая. Ну?!

Один из касиков поднялся и медленно пошел по проходу. Не поднимая головы, он приблизился к возвышению, на котором стоял Мотекусома, остановился за пять шагов до великого правителя, низко поклонился его сандалиям и ответил один за всех:

— Мы согласны!

Из глаз его на светлые плиты пали крупные слезы.

«Ну и артист!» — подумал Лже-Мотекусома.

Вчера он угрозами и посулами уговорил этого касика выйти и сказать свое слово, если произойдет что-то подобное.

Один за другим поднимались со скамей правители других земель, подходили к возвышению и замирали в земном поклоне, выражающем согласие. Предпоследний. Последний.

Все!

Несмотря на облегчение и радость от выполнения плана, разыгранного как по нотам, правитель с удивлением понял, что где-то глубоко в его сердце гнездится боль и презрение к самому себе за то, что он отдает великую страну на растерзание алчным захватчикам.

Но назад хода не было, и он громогласно изрек:

— Пригласите сюда наших друзей!

Двери распахнулись. Как и было заранее уговорено, Кортес в начищенных до блеска доспехах, с золотой цепью на шее и в накидке из зеленых перьев торжественно вошел в зал. За ним, мелодично позванивая оружием и золотом, появились четыре капитана с мечами наголо и два десятка рослых солдат с аркебузами на плечах. В тот же момент распахнулись парадные двери. Около сотни конкистадоров в полном вооружении гурьбой ввалились в зал и расположились вдоль стены.

Сеньор Вилья вздохнул. Он понял, что если бы что-то пошло не так, то никто из касиков не покинул бы этот зал живым.

Испанцы подошли к возвышению. Кортес встал рядом с правителем, принял из его рук заранее подготовленный свиток с текстом присяги, написанном на двух языках, приложил его ко лбу на мавританский манер и передал королевскому нотариусу Амадоро де Ларесо. Тот торжественно принял свиток, громогласно зачитал собравшимся и передал его Куаутемоку, племяннику Мотекусомы. Тот дрожащей рукой принял документ и стал повторять его содержание. На середине голос его сбился, потух и перешел в какое-то воронье карканье. С большой натугой он смог дойти до конца.

Де Ларесо вырвал бумагу у него из рук, разложил на специально поставленной кафедре, поднес кусок воска, заранее нагретый над жаровней, и припечатал перстнем с изображением королевского герба. Солдаты закричали, потрясая оружием. Лицо Кортеса прорезала жесткая, хищная улыбка. Касики испуганно сжались в углу. Лже-Мотекусома повернулся и, ни на кого не глядя, побрел в свои покои. Ему хотелось увидеть сына, а потом удавиться.

Обитатели лагеря то забывались в тяжелой тягучей дреме, то просыпались от малейшего шороха. Острые грани тяжелых доспехов впивались в тела конкистадоров. Болели ноги, натруженные недельным переходом. Ломило спину. Ныли старые раны.

Ромка даже не пытался заснуть. Он сидел под раскидистым деревом, обхватив руками колени. Взгляд его блуждал по тяжелым тучам, клубящимся на том краю неба, под которым раскинулась далекая северная страна, где томилась в заключении его мама. Он в какой уже раз сунул руку под кирасу, чтобы прикоснуться к письму для Андрея Тушина. Оно было писано на тряпице, чтоб не шуршало. Ромка не сразу смог его нащупать и похолодел. Потерял?! Нет, на месте.

Чтобы не думать о долгом путешествии, о тяжелом разговоре с князем, который так страшно и подло поступил с его семьей, Ромка в очередной раз начал вспоминать и обдумывать пламенную речь Кортеса.

Капитан-генерал говорил о том, что Нарваэс стремится только к собственной выгоде, а они преследуют государственные цели, действуют во благо короля и веры. Кортес упомянул об интригах и противодействии губернатора Кубы, о великих тяготах, голоде, холоде, недосыпании и отчаянных битвах, по именам вспомнил многих героев.

«Вот что мы выстрадали и пережили! И вот бросается на нас какой-то Панфило де Нарваэс, точно бешеный пес, называет нас изменниками и злодеями, бунтует индейцев и самого Мотекусому, осмеливается заключить в оковы аудитора нашего короля, наконец объявляет нам борьбу насмерть, точно неверным маврам! Раньше мы, храбрецы, лишь защищались в случае крайней нужды, теперь мы должны наступать, иначе Нарваэс и нас самих, и все дело наше ошельмует. Если мы не одолеем, мы быстро на основании его слов из верных слуг и славных покорителей превратимся в убийц, грабителей, опустошителей. Теперь нам надлежит защищать не только нашу жизнь, но и нашу честь! Будем же единодушны, крепки и нерушимы».

Слова капитан-генерала вселяли в сердца солдат надежду и храбрость, но каждый из них понимал, что утром битва, что их всего две с половиной сотни человек. Сытых и отдохнувших солдат Нарваэса на каждого приходилось не менее пяти, но нет другого пути. Надо победить.

Лагерь, раскинувшейся на берегу реки Семпоалы, пришел в движение. Около Кортеса собирались капитаны. Ромку, конечно, не позвали. На него теперь вообще смотрели как на пустое место. Сын предателя и сам предатель, изгой, переметнувшийся на сторону врага.

О чем-то посовещавшись, капитаны разбежались по своим отрядам, вполголоса отдавая распоряжения. Из слов, долетавших до его ушей, Ромка понял, что Кортес решил не дожидаться утра.

Капитан Писарро, кстати сказать, занявший свою должность не потому, что был родственником Кортеса, а за отвагу и трезвый ум, должен был повести шестьдесят человек в обход батареи, выдвинутой за город, и захватить ее фланговым ударом. Гонсало де Сандоваль пойдет на храм, на верхушке которого Нарваэс расположил свой штаб. Он должен был захватить Панфило де Нарваэса или убить его. Диего де Ордас вел шестьдесят своих солдат против Сальватьерры, засевшего на высотах другого, меньшего храма, стоящего ближе к городу. Хуан Веласкес де Леон сам попросил назначить его капитаном отряда из шестидесяти человек, чтобы отрезать оставшиеся в городе части под командованием своего родственника и тезки Диего Веласкеса, еще одного из многочисленных родственников губернатора Кубы. Сам Кортес с двадцатью всадниками решил остаться в тылу и прийти кому-то на помощь, если в том будет надобность.

Пехотинцы судачили о своем.

— Подбегает к нам один из дозорных и спрашивает: не слышали, мол, чего? — долетело до Ромкиных ушей. — Мы говорим, что все тихо. Тут же начальник караула является, лица на нем нет, губы трясутся, и говорит, что Гальегильо пропал.

— А куда пропал-то? — изумленно спросил другой голос.

— Да в том-то и дело, что никто не знает. Может, к Нарваэсу переметнулся. А может, взяли его и сейчас пытают.

Вот, значит, почему Кортес приказал немедленно выступать. Забытый всеми Ромка поднялся на ноги. Ему не хотелось идти в бой, но оставаться в этом топком болоте и ждать исхода было еще тяжелее. Если Кортес и Альварадо с Ордасом погибнут, то ему вообще, наверное, не удастся внятно объяснить конкистадорам, почему он отправляется на Кубу, а оттуда в Испанию, в то время как на счету каждый человек. Необходимо было помочь солдатам Кортеса не ради дружбы или чести, а исключительно для пользы дела.

Он потихоньку пристроился за спинами солдат отряда Писарро, которым предстояло самое горячее дело.

Дождь кончился, но тучи продолжали бороздить низкое небо. Более подходящего для атаки времени нельзя было и придумать.

Кортес привстал на стременах и обратился к притихшим солдатам:

— Знаю, как и вы, что войско Нарваэса многочисленнее. Но большинство из них новички, кое-кто болен, многие недовольны своим предводителем, и для всех наш поход — полнейшая неожиданность. К тому же они отлично знают, что с переменой полководца не только ничего не теряют, но даже выигрывают. Итак, вперед! Честь ваша и слава зависят от вашей доблести! Лучше умереть, нежели влачить жалкую и позорную жизнь!

— Дух Святой! Дух Святой! — негромко и вразнобой ответили солдаты.

Эти слова были избраны лозунгом для опознания своих в темноте.

Река сильно раздулась от дождей. Холодная вода, раньше едва доходившая до пояса, студила грудь и плечи. Доспехи тянули на дно. Сапоги скользили по донной грязи. Ромка несколько раз окунулся с головой. Кто-то поддерживал его, помогая обрести равновесие, кого-то поддерживал он.

Но вот и высокий осклизлый берег. Вражий дозор. Окрики часовых, переходящие в хрипы, не предсмертные, просто придушенные. Насыпь. Черт! Артиллерийские позиции. Кажется, они ошиблись в расчетах и вышли прямо в лоб, на стволы, заряженные огнем и камнем. Суета у орудий. Залп. Четыре ствола выплюнули в нападавших тяжелые ядра. Три с визгом пронеслись над головой, четвертое пролетело сквозь строй, отбирая руки, ноги и жизни.

— Вперед! Быстрее! — раздался впереди голос Писарро.

— Дух Святой! Дух Святой! — донеслось в ответ.

Поскальзываясь и цепляясь руками, Ромка вскарабкался на насыпь, увернулся от рукоятки банника, перекатился через плечо и ткнул острием в чью-то ногу, молясь, чтоб она оказалась вражеской. Отклонившись, он пропустил мимо тесак, глубоко врезавшийся в землю, ударил кулаком, почувствовал, как сминаются под костяшками мягкие носовые хрящи, и добавил рукоятью шпаги. Мимо пронесся всадник, кончик палаша скользнул по плечу, облитому кирасой. Тонкие ноги коня заплелись вокруг подсунутой алебарды. Животное споткнулось и перекатилось через голову, выбросив седока далеко вперед. Мимо протопали по грязи высокие сапоги.

Вскочив на ноги, Ромка остановился, поводя острием шпаги и выглядывая противника. Противника не было.

— Дух Святой! Дух Святой! — неслось со всех сторон, как молитва.

И хриплый голос Писарро:

— Батарея наша!

Ромка вздохнул и присел на какой-то ящик. Все тело ломило.

— Чего расселся? — рявкнул над ухом знакомый голос. — Помогай. Наводить обучен?

— Нет. Не очень, — промямлил Ромка.

— Тогда вот тебе. — В его руку ткнулось древко длинного мешикского копья. — Иди вон туда. На помощь Сандовалю.

С трудом уравновесив тяжелое древко, Ромка побежал, куда было сказано. В тот самый момент, когда он приблизился к группке из двух десятков солдат, за спиной грохнули фальконеты, посылая ядра куда-то через их головы.

— Слава богу, артиллеристы орудия развернули. Теперь пойдет потеха.

— По нам бы не попали, — прошептал кто-то.

— С нами Меса пошел, — строго ответил другой голос. — Он не промахнется.

Они бегом преодолели расстояние, отделяющее их от малой лестницы храма, на вершине которого располагался штаб Нарваэса, и начали подъем. Ромка успел насчитать шестьдесят две ступени, когда наверху грохнуло и запылало. Вниз посыпались ошметки горящей соломы и каменная крошка.

— Ну дает Меса. С одного выстрела! — благоговейно проговорил кто-то впереди.

— Вперед! Вперед! — раздалось с новой силой.

Еще через двадцать ступеней наверху произошла какая-то заминка, посыпались проклятия, зазвенели клинки. Неприятель. Стараясь не столкнуть своих с лестницы без перил, Ромка протиснулся вперед. Одновременно биться на узких ступеньках могли только двое на двое. Остальные вынуждены были сдать назад, чтоб не попасть под случайный удар.

Испанцы бились, стараясь не столько достать, сколько скинуть друг друга вниз. Они топтались как медведи, изредка нанося друг другу тяжелые расчетливые удары.

Повинуясь какому-то наитию, Ромка шагнул вперед, остановился за спинами рубящихся конкистадоров из отряда Сандоваля и поудобнее взялся за древко. Он поймал движение противника и кольнул копьем пониже массивного козырька шлема. В ответ раздался нечеловеческий крик, от которого кровь застыла в жилах. Битва остановилась.

Крик перешел в надсадный вой, а потом разбился причитаниями:

— Санта Мария! Я умираю! Удар пришелся в глаз!

— Нарваэс убит! — заголосили сверху.

— Он ранен! Ранен! — донеслось в ответ.

— Убит! Убит! Убит! — откликнулся ночной воздух.

— Вложите оружие в ножны! Биться незачем, Нарваэс пал!

— Да ранен он, ранен. Вперед!

— Победа! Победа! Пал Нарваэс! — перекрывая эту ночную перекличку, грянуло снизу. — Да здравствует король! Победа! Нарваэс пал!

Ромка не узнал голоса, но так зычно и убедительно мог кричать только один человек во всем их отряде — капитан-генерал.

Тут же грянули флейты и барабаны, а голос Кортеса провозгласил:

— Именем короля — всем сдаваться под страхом казни!

Даже если кто из людей Нарваэса, напуганных рассказами о силе и храбрости Кортеса, и сохранил присутствие духа, то сражение потеряло для них смысл. Ромка в очередной раз удивился тому, насколько быстро и ловко Кортес смог обернуть в победу простую случайность. Ведь отряды молодого Диего Веласкеса и Сальватьерры, занимавшие исключительно выгодные позиции, могли продержаться не один день.

Снова пошел дождь, будто оплакивая мертвых и смывая воинскую доблесть бесславно сдающегося отряда. Победители и побежденные враз потеряли интерес к битве и потянулись вниз.

Ромка закинул копье на плечо и стал спускаться. У подножья пирамиды он аккуратно прислонил копье к стенке и пошел до ближайших кустов. Его тошнило.

Когда он, бледный и осунувшийся, вернулся на храмовую площадь, освещенную многочисленными факелами, там уже развернули полевой лагерь. Туда стаскивали раненых, не разбирая в темноте, свои это или чужие. В углу у высокой стены грустно мокли пленные капитаны. Чуть в стороне доктор колдовал над Нарваэсом, заливая пахучей мазью впадину, оставшуюся от глаза, выбитого копьем, а кто-то из солдат закреплял на его ногах деревянные арестантские колодки.

В круг света выехал Кортес, соскочил с коня и склонился над раненым.

— Воистину, сеньор полководец, вы немало можете гордиться сегодняшней викторией и моим пленением, — прохрипел посланец Веласкеса, узнав капитан-генерала.

— Слава богу, наградившему меня столь храбрыми товарищами. А насчет виктории могу вас уверить, что она невелика в сравнении с другими нашими победами в Новой Испании, — ответил тот. — Вашим солдатам будет сохранено их оружие, лошади и все добытые богатства, — повысил он голос. — Кроме того, каждый солдат, который вольется в мой отряд, получит золота на пятьсот песо и долю в общей добыче.

— Немалые деньги, — произнес кто-то из темноты. — Я согласен. Записывайте.

Опять хитрость, но это лучше, чем резня.

— И я! И я! И меня запишите, — понеслось со всех сторон.

Кортес улыбнулся и повернулся к де Ордасу, стоящему рядом:

— Дон Диего, когда сеньора Нарваэса залечат, охраняйте его. Если будут попытки отбить, то вы знаете, что делать.

Старый солдат коротко кивнул.

Взгляд Кортеса упал на Ромку:

— А ты что тут торчишь?

— Именно его копье решило исход этой битвы, — проговорил де Ордас, вступая между молодым человеком и капитан-генералом.

— Ладно, потом разберемся, — рявкнул Кортес и растворился в темноте.

Де Ордас хлопнул Ромку по плечу и тепло, по-отечески улыбнулся.

Между тем рассвело. Последние солдаты Нарваэса приходили к лагерю, раскинутому у подножья пирамид, и рассаживались у костров вместе с вчерашними победителями. Никто не думал арестовывать их или хотя бы охранять.

На середине храмовой площади вдруг появился всадник. Он взялся словно из ниоткуда, с безумными глазами, в сбитом набекрень марионе. Бока вздымались не меньше, чем у его коня.

Кортес в белой рубахе с распахнутым воротом твердой рукой схватил лошадь под уздцы и вопросительно посмотрел на всадника.

Несколько секунд тот ловил ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова, потом на одном дыхании выплеснул:

— В Мешико восстание! — И без памяти свалился на руки солдат, стоящих вокруг.

Глава двадцатая

В предрассветный час солдаты, утомленные трехдневным переходом, спали как убитые, положив под голову скатанный плащ, камень или просто сжатый кулак. Часовые клевали носами.

Рука, затянутая в темную перчатку, сомкнулась на лодыжке одного из спящих конкистадоров и потянула его под невысокий раскидистый куст. Тот заворочался, но не проснулся. Рука отпустила лодыжку, порхнула над телом и похлопала солдата по плечу. Молодой испанец с только пробивающимся пушком над верхней губой вздрогнул и сел, потирая кулаками заспанные глаза.

Короткий рывок. Хруст ломающихся позвонков. Мелодичный звон расстегиваемых пряжек.

Через несколько минут темная тень проскользнула под кактусом, звякнула коротковатой кирасой и легла на место, еще не успевшее остыть.

Если кто из солдат Кортеса заметит новичка, то сочтет его одним из людей Нарваэса, и наоборот.

Пятый день отряд конкистадоров, сильно пополнившийся за счет примкнувших к нему солдат Нарваэса, брел по обезлюдевшей стране. Города и деревни встречали их пустыми глазницами окон и теплой золой очагов. Жители уходили, прихватив с собой все съестное, что могли унести. На дорогах, обычно запруженных караванами носильщиков и паланкинами касиков, не было ни души.

Ромка, с трудом передвигая ноги, налитые усталостью, плелся позади меченосцев, которыми когда-то командовал. По-прежнему никто не обращал на него внимания, хотя и не пытался прогнать. Он сам, по доброй воле решил вернуться с конкистадорами в Мешико.

Мама была за тридевять земель, в далекой, заснеженной сейчас Московии. Нависшая над ней опасность была призрачна и неопределенна, а отцу грозит смерть при любом исходе событий, происходящих в столице. И все равно этот выбор его тяготил.

Первые новости о том, что происходило в городе, дошли до конкистадоров в Талашкале. По словам нескольких человек, выбравшихся из столицы и вернувшихся домой, выходило, что сразу после ухода отряда на Семпоалу Педро де Альварадо без всякой видимой причины напал со своими солдатами на главный храм. В то время там были священные танцы в честь Уицилопочтли и Тескатлипоки. На празднестве присутствовало множество видных военачальников, касиков и жрецов, и почти все они были преданы смерти. Оставшиеся в живых собрали отряды и бросились мстить конкистадорам. Вокруг дворца Ашаякатля закипела битва. Длилась она шесть дней и семь ночей и прекратилась, только когда до столицы дошли известия о победе над Нарваэсом и возвращении усиленного отряда. Около десятка испанцев убиты, почти все ранены, многие тяжело. Часть дворца сожжена, поставки воды и еды прекратились. Мотекусома мог покинуть дворец, но остался с осажденными.

Дав людям полдня на роздых, устроив смотр и точную перепись, Кортес повел людей на Мешико. У него было тысяча триста солдат, девяносто шесть всадников, восемьдесят арбалетчиков и столько же аркебузиров. Касики Талашкалы дали ему отряд из двух тысяч отборных воинов.

Впереди показались высокие пирамиды, стоящие у входа на дамбу. Огни на их вершинах не горели, караульные вышки тоже пустовали. Лодок на озере не было, лишь вдалеке, на грани яви и воображения, маячили едва различимые темные черточки.

Не замедляя хода, отряд стал втягиваться в узкое горлышко дороги. Защелкали кресала, задымились фитили, заскрипели воловьи жилы на заряжаемых арбалетах. Первая площадь, образованная сходящимися дамбами, оказалась пустой, как и вторая. Лишь на вершине одной пирамиды курился легкий белый дымок. Главные ворота — снова никого. Пустынные улицы, оставленные храмы, каналы с сиротливо покачивающимися лодками, тряпки и домашняя утварь, оброненные во время поспешного бегства. Обезлюдевший главный рынок производил гнетущее впечатление.

Первые улыбки на лицах солдат Кортеса появились, только когда они увидели, как взлетают в небо шлемы и перчатки защитников дворца Ашаякатля, радующихся как дети. Даже отсюда видно было, что постройке сильно досталось. Несколько башен обуглились и обвалились, часть стены была разломана и завалена корзинами с землей и камнями.

Побитые и исцарапанные ворота со скрипом растворились. Не глядя на делегацию, приготовившуюся к встрече, и не слушая приветственных криков, Кортес вихрем влетел во двор, кинул поводья подвернувшемуся солдату и велел позвать Мотекусому. Кивком приказав ошарашенному его холодностью Альварадо следовать за ним, капитан-генерал скрылся под сводами дворца.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, Мирослав задумчиво наблюдал, как мешики вылезают из укрытий, подплывают на лодках, спешат по дамбе вслед за ушедшим отрядом. Они растаскивали настил моста, отрезая от внешнего мира восставший город.

Сокрушенно покачав головой, русский воин огляделся, заприметил вдали индейца-рыбака, чинящего какую-то снасть, шагнул под сень деревьев и мгновенно в ней растворился.

Через пять минут пирога, смрадно воняющая рыбой, летела над волнами, подгоняемая сноровистой рукой. Сидящий в ней человек не был похож на мешика, но наступающие сумерки и пук птичьих перьев в голове отлично его маскировали. Да и некому было особо интересоваться одинокой лодкой посередине озера. Все люди, способные держать оружие, были уже за городскими стенами.

Кортес зашел в небольшую комнату, приспособленную под кабинет королевского нотариуса, сбросил бумаги со стола прямо на пол и уселся, вперив в пространство горящий взгляд. Альварадо устроился напротив. Лже-Мотекусома появился минут через пять, одергивая длинные одеяния и поправляя неизменную шапочку с перьями.

— Мой сын благополучно отбыл на Кубу?

— Нет, — ответил капитан-генерал. — Он предпочел вернуться, дабы защищать вас от возможной опасности. Впечатляющий пример сыновней любви.

— Но вы обещали!.. — вскричал Мотекусома.

— Я свое слово сдержал, довел его до Семпоалы. Оттуда он был волен двинуться в Вера-Крус, к кораблям, но предпочел… Впрочем, оставим это. Дон Педро, хотелось бы выслушать вашу историю.

— Да что тут говорить, — махнул рукой капитан. — Они хотели его освободить. — Он махнул рукой в сторону Мотекусомы. — Потому и полезли. Такие разговоры в городе пошли сразу после вашего отъезда. А как поползли слухи, что вы победили, но не думаете садиться на корабли и отплывать на родину, а намерены вернуться в Мешико с еще большей силой, решили сначала нас прикончить, а потом и вас встретить засадой.

— А зачем было нападать на мешиков во время их религиозных церемоний? — резко спросил Кортес. — Ведь вы сами позволили.

— Да, позволил. Но мне донесли, что как раз после нее они и собирались напасть. У них в храмовом дворе оружие было, отряды собраны на соседних улицах. Зная о готовящейся измене, я подумал, что лучше опередить ее, дабы отбить охоту поднимать на нас руку.

— Не надо лгать, молодой человек, — раздался в комнате красивый бархатный баритон Мотекусомы. — Во время этих празднеств жрецы выносят из потайных комнат храма множество золотых идолов тончайшей работы, сплошь покрытых драгоценными камнями, и массу других золотых изделий. Думаю, желание захватить их и стало всему причиной.

— Врешь, мерзкий старик! — закричал Альварадо, вскакивая со стула, и в руке его блеснул кинжал.

Не поднимаясь, Лже-Мотекусома поймал его за запястье и повернул. Капитан дрыгнул в воздухе ногами и с грохотом приземлился спиной на стол. Тонкие ножки с хрустом подломились, и Альварадо бухнулся на пол.

— Прекратить немедленно! — заорал Кортес.

В коридоре послышался топот сапог. Дверь распахнулась, и на пороге возник солдат. В его лице не было ни кровинки, шлем помят в нескольких местах, с разорванной руки на каменные плиты пола капала тягучая багровая кровь. Замерев в растерянности, он уставился на офицера, барахтающегося на полу.

— Какого черта тебе надо?! — заорал Кортес, поворачиваясь к незваному гостю.

— Беда, сеньор капитан-генерал, — ответил тот, ухватившись за притолоку, чтобы не упасть. — Город точно преобразился. Дороги на дамбах и улицы полны людьми. Я едва вырвался, получив несколько ран. Двух товарищей уволокли в лодки, убивать не стали, похоже, в жертву приносить повезли. Главная дамба разобрана в нескольких местах, — скороговоркой выпалил он.

Кортес выбежал на площадь.

— Дон Диего, — окликнул он капитана де Ордаса. — Берите людей и проверьте ближайшие улицы.

Кликнув отдохнувших солдат, тот бросился исполнять приказание. Аркебузиры и арбалетчики из отряда Нарваэса поспешили на стены. Многие на ходу завязывая платками небольшие порезы и ссадины. Доктора в углу колдовали над тяжелоранеными.

Ромка наблюдал за всем этим с усталым безучастием. Напряжение последних дней совсем его измотало, а весть о том, что в городе начинается новое восстание, окончательно выбила из колеи. Перед глазами парня встали картины уличных боев в Санта-Мария-де-ла-Витториа, накатывающиеся волны индейцев, рвущие плоть ядра и запекшаяся кров на светлых плитах мостовой.

Что это? Кто-то смотрит? За последнее время он привык к косым взглядам, но этот был не обычный жалостливо-презрительный, а какой-то испытующий, такой холодный, что по спине побежали мурашки. Ромка пошарил глазами по двору и встретился взглядом с одним один из тех новичков, что переметнулись к Кортесу после победы при Семпоале.

Худой высокий мужчина. Поверх кирасы наглухо застегнутый плащ какого то неуловимого цвета, марион так глубоко надвинут на лицо, что видны только острый подбородок да бледная ниточка губ. Отвратительный тип.

Заметил?! Ну и чутье у парня, не зря его подобрал князь Андрей. Но что с ним делать? Убить? Это просто и соблазнительно, но как тогда найти этого самого отца и как узнать, что отрок должен ему передать? Похоже, единственный выход — дождаться заварухи, стукнуть мальчишку по шлему, отволочь в темный угол и допросить с пристрастием.

А это кто? Человек, закутанный в плащ, с удивлением увидел, как из-под сводов дворца вышел мешик в длинных белых одеждах с зеленой накидкой верховного правителя на плече. Мотекусома? Без скрывающих лицо перьев? Лицо… Господи, сколько раз он видел это лицо, задумчиво и строго смотревшее на него с рисунка, до сих пор хранящегося в кармане. Неужели Мотекусома и дон Алонсо де Вилья — один и тот же человек?!

Вот это да! А он-то, Томас Говарда, третий герцог Норфолка, граф Серри, тайный советник короля Генриха Восьмого, наивно полагал, что удивить его в этой жизни уже ничем нельзя.

Увидев отца, Ромка вскочил и с разбегу бросился ему на шею.

— Папка, папка! — шептал он по-русски. — Хорошо, что я тебя снова нашел. — На глаза молодого человека помимо воли наворачивались слезы.

— Сынок, — шептал отец по-испански, прижимая Ромку к сердцу и ероша его густые черные кудри. — Зачем ты вернулся?

— Не мог тебя бросить, папка, — выдохнул Ромка по-русски.

— Зачем, сынок? — по-испански спросил его Вилья-старший. — Зачем? Здесь опасно. Зачем?!

— Папка…

— Сынок…

Солдаты, не посвященные в тайну родственных взаимоотношений, с удивлением смотрели, как посреди двора разговаривают эти странные люди и оба плачут.

Залпы аркебуз и яростные крики за стеной отвлекли их от созерцания этого зрелища. Несколько раз стихая и разгораясь с новой силой, стрельба катилась в сторону ворот. Солдаты на стенах открыли огонь по неведомому противнику. Хотя почему неведомому? Во враги испанской короны можно было смело записывать всех жителей этого огромного города.

Ворота распахнулись, пропуская тонкий ручеек израненных бойцов. Кортес сам встретил и поддержал шатающегося де Ордаса.

— Не успели мы пройти и половины улицы, как были окружены со всех сторон. Весь город ополчился на нас, — доложил тот, еле ворочая губами. — С балконов и крыш посыпались тучи стрел, дротиков и камней. Все ранены. Убито восемнадцать точно, возможно, еще кто-то умер при отступлении. Сам я получил три серьезных царапины и мелких без счета.

— Врачей, врачей сюда! — закричал Кортес, подхватывая пошатнувшегося капитана.

Но те и так уже бежали к воротам со всех ног.

— Приступ, приступ! Они идут на приступ! — донеслось со стены.

Кортес чертыхнулся, бережно передал обмякшее тело де Ордаса подбежавшему коновалу и обернулся к отцу и сыну:

— Нечего тут обниматься! Рамон, берите оружие и на стену. А вы немедленно отправляйтесь во дворец и не высовывайтесь. Еще не хватало под случайный камень угодить.

Ромка отстранился и вопросительно посмотрел на отца влажными от слез глазами. Тот молча кивнул, развернулся и не оглядываясь пошел к главному входу. Молодой человек собрался идти за копьем, но приостановился. Ему показалось, что солдат, закутанный в плащ, тот самый, который так неприятно его разглядывал, двинулся следом за отцом.

— Ну и что встал?! — снова послышался окрик Кортеса, перекрывающий грохот аркебуз. — А ты, да-да, ты, в плаще, куда собрался? А ну марш на стену!

Ромка выдохнул с облегчением, схватил толстое древко и побежал к лестнице.

Бой разгорелся не на шутку. Фальконеты, арбалеты и аркебузы палили не переставая. Высовываясь за парапеты, бойцы шуровали копьями и алебардами, как черти в котлах со смолой, отбрасывая приставные лестницы и скидывая с них индейцев. Те, у кого оружие было покороче, прикрывали их щитами от туч стрел и камней.

Один солдат, схватившись за лицо, завалился назад. Ромка перепрыгнул через него, звякнув наплечниками кирасы о доспехи товарищей, поднял копье и замер.

Такого он не видел никогда. Вся большая площадь перед дворцом была запружена морем людских голов, над которым волнами колыхались перья, плюмажи и просто распущенные черные волосы. Передние ряды то наступали, то откатывались от стены как морской прибой. Люди тащили лестницы, кидали камни, стояли так плотно, что не все могли даже поднять руки. Они исступленно выкрикивали бранные слова, грозили и вели себя как бесноватые. Каждый залп обороняющихся выкашивал из их рядов десятки человек, но обозленные мешики только смыкали ряды, зачастую насмерть затаптывая раненых.

Ромка моргнул. Длинная лестница по дуге приближалась прямо к тому месту, где он встал. Несколько индейцев, гроздью повисших на ее конце, кричали и размахивали дубинками. Молодой человек выставил вперед копье и, подгадав момент, двинул его вперед. Промахнулся. Острый наконечник вонзился в перекладину и, расщепив ее, застрял. Древко вырвалось, ободрав ладони, и, с силой хлестнув по парапету, застопорилось. Лестница замерла вертикально. Индейцы перестали дышать, боясь нарушить хрупкое равновесие. Замер и Ромка, не представляя, что теперь делать.

В воздухе с визгом пронеслось пушечное ядро. На том месте, где были люди, веером распустился цветок из щепок, обрывков веревки и брызг крови. Повисел секунду, переливаясь всеми оттенками алого, и водопадом обрушился вниз. Копье дернулось в руках, потянуло за собой, чуть не утащив Ромку следом.

— Держись, растяпа! — Кто-то прихватил его сзади за пояс и дернул назад.

Оторвавшиеся было подошвы снова утвердились на полу. Пред лицом вырос деревянный щит, в который с той стороны глухо стукнулись несколько камней. Об стену ударились рога лесницы, выбив алебарду из рук одного бойца. Обезоруженный, он схватил за палки и, налегая всем телом, столкнул лестницу вбок. Стрела с белыми перьями ужалила его в горло, выбив из него хрип и фонтанчик крови. Рухнув в полный рост, безымянный герой перевалился за край и исчез во дворе.

Еще одна лестница стукнулась о парапет. Как чертик из табакерки с нее соскочил индеец и приземлился на плиты стены. До того как он успел утвердиться на ногах, Ромка схватил копье погибшего и махнул им как палкой. Индеец получил удар по спине, пробежал несколько шагов, не удержался и тоже слетел вниз.

Молодой человек сунул копье за стену, кто-то ухватился за наконечник и потянул. Ромка рванул на себя. Копье подалось неожиданно легко, он потерял опору и растянулся на плитах. Чей-то сапог наступил ему на руку. По кирасе звякнул камень. Ромка перевернулся на живот, цепляясь за чьи-то ноги, поднялся на четвереньки, схватился за парапет и встал. Стрела ударила в центр нагрудника. Вторая попала в плечо, третья щелкнула по камням перед ним.

Кто-то отдернул его назад, прокричал что-то неразборчивое, сунул в руки алебарду и снова толкнул вперед, к краю. Ромка ухватил тяжелый топор и с размаху рубанул кого-то по руке. По лестнице. По голове. Снова по руке. Он работал, как молотобоец в кузне, поднимая и опуская отточенный серп алебарды.

В белые барашки сгоревшего пороха стал вплетаться другой дым, куда более густой, черный, удушливый. Темный столб рос, расширялся, ел глаза и свербил в ноздрях. Над стеной поднялось жаркое пламя, нагревая броню и опаляя брови. Выкурить решили?

Ромка замахал руками и заорал канонирам, указывая вниз. Те не слышали за грохотом. Молодой человек махнул рукой стоящим рядом солдатам, чтобы были начеку, и побежал, укрываясь от стрел и камней. Глиняная плошка с горящим маслом стукнулась о стену. Прыснули во все стороны огненные брызги. Еще одна, крутясь в воздухе, перелетела через стену и разбилась о каменные плиты двора.

Домчавшись до батареи, он схватил за руку незнакомого капитана артиллеристов из команды Нарваэса и показал вниз, на разложенный под стеной костер, в который индейцы бросали вязанки сырой соломы и тряпки, пропитанные ароматным храмовым маслом. Тот развел руками, мол, так низко опустить стволы нельзя. Ромка скатился по лестнице во двор. Еще утром он заприметил несколько колодцев, которые испанцы прорыли в поисках воды. Вода в них действительно была, но соленая, и пить ее было невозможно, а вот потушить огонь — вполне.

Перед Ромкой вырос Кортес:

— Опять ты тут!

— Мешики обложили стены хворостом, облили маслом и подожгли. Тушить надо. Колодцы…

— Некому тушить, — помрачнело лицо Кортеса. — На стенах людей не хватает.

— Раненые есть, которые двигаться могут. Пусть расположатся цепочкой и передают ведра друг другу. Надо хоть немного пламя сбить, а то камни нагреются, вообще не подойти будет. Потом кладка не выдержит и осыплется к черту.

— Понял, сейчас сделаю, — потеплел голос капитан-генерала. — А ты давай обратно.

Минут через пять ведра пошли. Стрелки сосредоточили огонь на подступах к кострищу, и скоро пламя было обрамлено бруствером из человеческих тел.

Ромка оказался последним в цепочке, прямо над огнем. Нацепив на левую руку легкий круглый щит и натянув поглубже шлем, он подхватывал ведро, опрокидывал его за парапет и тут же отдавал обратно. Жар нестерпимо кусал руки, опалял лицо. То и дело в щит ударялись камни и стрелы. Он часто поскальзывался на скользких от воды камнях, а один раз даже упал, больно зашибив локоть. Постепенно огонь начал утихать — видимо, стрелкам удалось пресечь приток вязанок и тряпок, и вскоре к парапету стало можно подойти. Зато дальше к востоку появился новый очаг, и обессиленным раненым пришлось буквально ползти туда.

Как только стена немного остыла, индейцы снова пошли на штурм. Ромка плохо помнил, что происходило дальше. Перекошенные лица, брызги крови, деревянная усталость в плечах, боль в рассеченной скуле, крики раненых, хрипы умирающих, грохот артиллерии и пронзительный свист стрел мешались в его голове в страшном хороводе войны.

К вечеру атаки стали слабеть и совсем прекратились с наступлением полной темноты. Толпы индейцев растворились в темных улицах, оставив у стен тела, тлеющие остатки осадных костров и мостовые, скользкие от пролитой крови.

Смертельно уставшие конкистадоры и без команды попадали кто где стоял. Некоторые, у кого ранения были не тяжелые, прямо тут брались за перевязку. Многие, наплевав на синяки и царапины, засыпали, и не думая спускаться вниз. Ромка возблагодарил бога за то, что в стене не оказалось больших проломов и не пришлось срочно искать, чем бы их заделать, привалился спиной к теплой от огня кладке и задремал.

Вскоре чья-то рука дотронулась до его плеча. Что-то буркнув, Ромка уставился в молодое безусое лицо. Это был один из новых ординарцев Кортеса.

— Чего надо?

— Капитан-генерал требует всех капитанов на сбор.

— Я не капитан.

— Вас он велел лично позвать. Дон Рамон де Вилья — это ведь вы?

— Эх, — вздохнул Ромка. — Где заседание?

— В бывшем кабинете королевского нотариуса. Комната дона Эрнана выгорела вся. В нее попали несколько горшков с зажигательной смесью, — затараторил юноша.

Ромка отмахнулся от него как от навязчивой мухи. Ноги слушались плохо, их приходилось буквально отрывать от земли. Странно, до этого он и не думал, что в теле есть столько мускулов, способных болеть. Он пересек двор и открыл дверь.

В небольшую комнату набилось около десяти капитанов, закопченных, пахнущих недавним боем, с диким блеском в глазах. На одном краю стола сидел Кортес, на другом — сеньор Вилья-старший, уже без привычной шапочки.

Он выглядел очень уставшим и постаревшим. Под глазами залегли темные круги, лоб бороздили глубокие морщины. Редеющие волосы на темени разбежались, четко обрисовав лысину, подчеркиваемую черными прядками над ушами. Он поднял на сына мутноватый взгляд, сделал движение, чтоб бросится навстречу, обнять, но не решился, только коротко кивнул. Сердце Ромки кольнула тонкая иголочка обиды.

— Но акведук, подающий воду из Тескоко, далеко, — отец продолжил разговор, прерванный появлением сына.

— А выкопать колодец?

— Уже пытались. Здесь очень твердая скала. Даже яму под забором, достаточную, чтоб кошка протиснулась, к утру прокопать не удастся.

— А ворота и калитки? — спросил кто-то.

— Они все выходят в город. Если около них не выставлена стража, то все равно далеко по улицам уйти не удастся.

— С чего вы так уверены в этом?

— Я сам разрабатывал план осады дворца на тот случай, если кто-то из моих… — Бывший властитель империи помялся, подбирая слово. — Из моих родственников захотел бы захватить власть, окопавшись в этих стенах.

— И каков выход? — спросил Кортес.

— Никакого, — грустно ответил сеньор Вилья. — Для пополнения запасов воды надо пробиться до колодца, но сколько там можно начерпать? Еды… Мы можем съесть убитых, но надо это делать быстро, пока трупный яд не начал действовать.

— А если попробовать заключить с ними почетный мир, выйти с оружием и добычей под белым флагом? — спросил кто-то из новичков.

— Они согласятся, а потом нападут, свяжут и принесут в жертву, — зло ответил Альварадо, голова которого была замотана платком, сочащимся кровью.

— Я думаю, нам стоит попробовать прорваться, — подал голос де Ордас. — В плотном строю можно пройти по улицам до дворца Мотекусомы и там закрепиться. Припасов внутри столько, что хватит на год.

— А как же раненые? — услышал Ромка свой сухой и надтреснутый голос и огляделся.

Никто не вскочил с места, не стал спрашивать, что тут делает этот предатель. Ну и ладно.

— Тех, кто может ходить, возьмем с собой, поставим в центр и будем прикрывать по мере сил. Остальных занесем на стены, пусть держатся сколько смогут. Не думаю, что индейцы будут отвлекаться на них. Если только потом, когда мы все погибнем.

— А артиллерия? — спросил Меса. — В уличном бою мы вряд ли удержим фальконеты, да и кто их будет тащить? Со стены они тоже не большие помощницы, только до первого поворота.

— Оставьте их здесь и идите с пехотой, — недовольно буркнул де Ордас.

— Оставить пушки — подписать себе смертный приговор, — мрачно проговорил Кортес. — Не сейчас, так чуть позже. Я предлагаю вылазку. Возьмем сотен пять, кто покрепче. Кавалерия выйдет через боковую калитку и рейдами прорежет пару улиц, за ней пойдут стрелки под прикрытием пехоты. В дополнение к своей каждый возьмет по фляжке у раненого.

— Когда выступаем? — спросил кто-то из капитанов Нарваэса.

Все посмотрели на Вилью-старшего.

— Ходу туда пятнадцать минут, но с боями это может занять час и больше. До рассвета часов пять. Через полчаса нужно выступить. Я так думаю.

— Быть по сему, — ладонью припечатал к столу решение Кортес. — Собираем людей. Дон Рамон, пойдете во главе меченосцев.

Ромка удивленно вскинул брови, но возражать не стал. Парень не хотел в этом признаваться даже себе самому, но слова Кортеса ему очень польстили.

Через пятнадцать минут молодой человек выходил из ворот на острие клина, в который построился его отряд. Город встретил конкистадоров неприветливо. Брошенные дома слепо пялились на них глазами пустых оконных проемов. Улицы щерились зубами частоколов, перегораживающих их. На далеких пирамидах метались на ветру рваные языки жертвенных костров. Доносился далекий рокот барабанов.

Врага видно не было. Неужели индейцы опять ушли? Они подумали, что раненый и загнанный в угол зверь слишком опасен, или решили уморить врага жаждой и голодом? Скорее всего, и то и другое.

За спиной послышался стук копыт. Кавалерия вышла из ворот и двигается по соседней улице. Никого? Ничего? Нет, это слишком хорошо, чтоб быть правдой. Скорее всего… Накликал!

Чуть впереди, как раз там, где должны были в этот момент находиться кавалеристы, послышался боевой клич мешиков.

— Сантьяго! — ответил им рев сотни испанских глоток.

Шум битвы заметался в узких переулках, нарастая и ширясь. Идти на помощь? А вдруг это ловушка!

На крышах окрестных домов появились толпы индейцев. Они стояли так плотно, что между бронзовыми телами не было не единого просвета. По шлемам и щитам солдат забарабанили десятки камней и наконечников. На улицу выплеснулась раскрашенная орущая толпа и как безумная бросилась вперед. Заговорили аркебузы и арбалеты, снося каждым выстрелом сразу несколько человек, но это было все равно что стрелять в море.

Из переулков выбегали все новые и новые мешики, потрясая дубинками и копьями. Как волна накатились они на линию солдат, поблескивающую кирасами и шлемами.

Ударили копья, рубанули алебарды, заработали мечи, перемалывая волну в кровавую пену. Задние туземцы напирали на передних, буквально насаживая их на острия. Они лезли по телам, наскакивали сверху, пытались подкатиться под ноги. Ромка отмахивался шпагой, даже особо не целясь. В такой свалке промахнуться было невозможно. Главное, чтоб оружие не увязло во вражеской плоти.

Ответные удары градом сыпались на Ромкину кирасу. Скрипели ремни, жалобно повизгивало железо, когда по нему проходился острый наконечник. Каждое отдельное попадание наносило малый урон, но Ромка понимал, что до бесконечности это продолжаться не может. Скоро его амуниция либо свалится, либо погнется так, что будет не защищать тело, а сковывать движения. Тогда он станет беззащитен и кто-то из мешиков сможет отведать его мяса за очередной жертвенной трапезой.

Отсюда надо было выбираться. Но как? Испанцы, приученные драться в строю, намертво вросли в брусчатку мостовой. Отходить было опасно, а вперед продвинуться невозможно. Слишком плотной оказалась стена человеческих тел.

Вдруг в задних рядах индейцев началось какое-то волнение. Град камней и стрел ослаб. Раскрашенная толпа подалась назад. Наверное, конница покончила со своим противником и ударила сбоку, сея панику и смерть.

Боевой дух всколыхнул Ромкину грудь.

Подняв руку со шпагой, он заорал боевой клич конкистадоров:

— Сантьяго!

— Сантьяго! Сантьяго! — понеслось в ответ.

Камень из пращи ударил в Ромкин шлем. Молодой человек зашатался, чьи-то руки подхватили его, удержали и отпустили. Он замотал головой, пытаясь прийти в себя. Первый ряд сомкнулся и двинулся на врага. Все быстрее и быстрее шли воины, охваченные предчувствием скорой победы.

Под ногами передних провалился мостик через канал, выложенный голубой плиткой. Под прикрытием плотного огня упавшие в воду солдаты выбрались на берег, кашляя и отплевываясь. Никто не погиб, но промокшая одежда сильно стесняла движения. Люди перебросили через канал несколько дверей, вырванных вместе с коробками, и двинулись дальше.

Преодолев сопротивление группки индейцев, отряд втянулся в новую улочку, уже предыдущей. Медленно, как в тягучем, липком кошмаре, стена трехэтажного дома отделилась от остова и стала падать на испанский авангард. Солдаты заметались. Кто-то пытался отскочить назад, но натыкался на щиты товарищей, кто-то бросился вперед в надежде проскочить.

Стена упала в облаке глиняной пыли, крик десятка придавленных конкистадоров болью пульсировал в ушах товарищей. Ответом был вопль множества индейских глоток. Засада! Тучей саранчи выскочили туземцы из окон, дверей, подвалов, и битва закипела снова. Ромка оказался в третьем или четвертом ряду и не мог дотянуться до врага. Ему оставалось только кричать и давить на спины солдат, ломящихся вперед.

Узкое пространство перед конкистадорами очистилось вновь. Опять засада! Или на этот раз побежали?

— Стоять! Всем стоять!!! — заорал Ромка.

Бойцы замерли. Поняв, что военная хитрость не удалась, индейцы снова поперли напролом. Самые громадные потери как будто проходили незамеченными, а неудачи только увеличивали боевую ярость. Они кричали, что утром принесут всех в жертву, дав своим богам сердца и кровь испанцев, а ноги и руки возьмут для праздничных пиршеств, туловища же бросят содержащимся взаперти ягуарам и пумам, ядовитым и неядовитым змеям. Талашкаланцам же обещали, что напихают их в клетки, откормят и постепенно будут их также приносить в жертву. Сквозь потоки свиста и воплей градом сыпались дротики, камни и стрелы.

К Ромке протолкался де Ордас:

— Дон Рамон, пора отходить. Мешики ввели в бой столько сил, что нам здесь не пробиться. К тому же мы непростительно оголили тыл и фланги. Один слаженный удар из переулка, и колонна окажется разрезанной надвое. Мои стрелки в рукопашной долго не выстоят. Да и огненный припас кончается.

— И то верно, — ответил юноша, окидывая взглядом дома, над крышами которых мелькали темные головы с перьями за ушами. — Я перейду в арьергард, а здесь оставлю десяток людей покрепче. Будут вас прикрывать.

Де Ордас кивнул и вернулся к своим стрелкам. Старательно обшаривая взглядом крыши, чтоб не смотреть в угрюмые, измученные лица бойцов, Ромка стал объяснять им, что нужно вернуться.

— Вернуться без воды? Там раненые, они умрут, да и мы следом, — послышался несмелый ропот.

— Кто хочет умереть, может оставаться! — рявкнул молодой человек, взмахнув шпагой. — Могу помочь. Чтоб быстро и без мучений!

Недовольно бубня что-то под нос, солдаты перестроились и двинулись обратно. Каменный дождь снова забарабанил по доспехам. Чтоб быстрее преодолеть это пространство, конкистадоры побежали, грохоча сапогами по каменной мостовой. Обессиленные, в тяжелых панцирях и шлемах, они скоро выдохлись. Ромка слышал за спиной их тяжелое дыхание, сбивающийся шаг, вскрики и глухие удары камней. Ему захотелось закричать, чтоб они не останавливались, что осталось немного, но сердце, скачущее по грудной клетке, затыкало горло, мешало, давило на легкие, скрипящие от натуги, бросало в голову потоки крови, способные взорвать тонкий череп.

Вот, наконец, и ворота Ашаякатля. Град камней ослаб, но надо еще перебежать через площадь. Что-то чиркнуло по его кирасе. Стрелы? Черт, конечно, лучники на окрестных домах. Быстрее, иначе всем конец. Ромка прибавил ходу, хотя думал, что это уже невозможно.

Тяжелые створки стали медленно приоткрываться. Быстрее! Быстрее! Из боковой улицы появился большой отряд индейцев. Их жуткие крики сплелись с обреченным стоном солдат, завидевших новую опасность. С крепостной стены зарокотали фальконеты. Ядра легли между индейцами и испанцами, взламывая мостовую и поднимая осколки камней и тучи пыли. Басовито, внушительно заговорили аркебузы стрелков, оставшихся на стенах. Быстрее! Быстрее!

Ворота!

Ромка влетел во двор, принял немного в сторону, чтоб не попасть под ноги товарищей, и упал прямо на землю. Обессиленный, он смотрел, как буквально вползают во двор некогда победоносные отряды, уверенные в своей несокрушимости. Неужели это конец?

Послышалось цоканье копыт по камням. Кавалеристы? Да, так и есть. Господи, да что это с ними?! Окровавленные, еле сидящие на конях, они проскакивали в боковую калитку один за другим. Некоторые тут же соскакивали на землю, бросали поводья конюхам и помогали снимать с седла раненых всадников, другие просто вались на землю, ползком убираясь из-под копыт. Несколько коней вернулись без седоков.

Испанская армия не перестала существовать, но это был разгром.

Мирослав брел по пустынным улицам. Все население города ушло в самый его центр. Судя по грохоту и крикам, доносящимся оттуда, там шли нешуточные бои. Нехорошее предчувствие холодило кожу между лопаток. Воин прибавил ходу.

Он должен был выполнить задание, спасти Ромку и найти Вилью-старшего. Зная характер парня, Мирослав предполагал, что тот сейчас в самом центре событий. А вот где папаша? Трудно поверить, чтоб такой человек, боец, дипломат, шпион, не раз выходивший сухим из самых мокрых дел, пропал среди этих варваров. Но кто знает, где и под какой личиной он скрывается?

Вот и площадь, улицы, запруженные огромными орущими толпами. Штурмовые лестницы, осадные машины, стрельба и грохот. Тучи стрел и камней.

Судя по всему, дела у осажденных складывались не блестяще. Надо скорее идти на выручку, но как же туда попасть? «Эх, придется тряхнуть стариной», — подумал он, скидывая индейский балахон.

Под градом картечи волна нападающих отошла и тут же накатилась вновь. Полетели камни и стрелы. В воздух поднялись штурмовые лестницы.

— Опять?! — вздохнул один солдат, берясь за копье.

— Такое чувство, что они не остановятся, пока последний из них не сдохнет, — согласился другой, проверяя крепление щита.

В стену стукнулся шест. Держащийся за него человек, сверкнув мускулистым торсом, перепрыгнул через парапет, припал на одно колено и постоял секунду, ловя равновесие, а потом кувырком вперед исчез в темноте двора. Солдаты не успели даже моргнуть.

— Кто это был-то?! — заорал один, принимая на копье индейца.

— Почем я знаю? — прохрипел второй, рубя ступени лестницы, прислонившейся к стене. — Но докладывать мы о нем точно не будем.

К утру атаки прекратились. Как ни силен был враг, как ни бессчетно его количество, но и ему нужен был отдых.

Чуть рассвело, Кортес собрал капитанов, включая Ромку и его отца, на военный совет.

— Кабальерос, — обратился он к ним. — Думаю, не надо объяснять, как трудно наше положение. Ночная вылазка не удалась, наши потери огромны, еды нет, воды мы добыть не смогли, посему единственный выход, который я вижу, — выбираться из города. — Он жестом остановил выкрики с мест и продолжил: — Знаю. Все знаю. Поэтому я отдал нашим инженерам приказ соорудить подвижные башни, в которых поместятся человек по тридцать пехоты. Там будут сделаны бойницы, чтобы в любом направлении можно было стрелять из пушек, аркебуз и арбалетов. Каждую такую башню должен сопровождать отряд пехотинцев и конных. Но чтоб достроить сооружения, нам нужно еще часов шесть.

— Где же мы возьмем шесть часов? — спросил кто-то. — Мешики с минуту на минуту пойдут на штурм.

— Я думаю, нашему другу Гонсало де Вилья стоит принять вид Мотекусомы, выйти к своему народу и сказать им, что мы просим мира и собираемся покинуть город.

Все обернулись к Вилье-старшему.

Тот несколько секунд сохранял полную неподвижность, потом с силой разлепил губы, будто они были налиты свинцом, и проговорил:

— Я полагаю, что нельзя совершить невозможное. Они поставили над собой другого сеньора и решили не выпускать нас отсюда живыми, но я постараюсь. Когда это надо сделать?

— Прямо сейчас, — ответил Кортес.

— Хорошо, — проговорил он, вставая.

Ромка шагнул к отцу. Тот раскрыл объятья. Никого не стесняясь, они крепко обнялись. Ромка хотел что-то сказать, но дон Гонсало приложил к его губам кончики пальцев.

— Не надо сынок, потом, — произнес он и медленно пошел к двери, надевая на ходу свою шапочку с перьями.

Кортес отправился за ним. У крыльца сидели и стояли два десятка солдат с большими щитами.

Он приказал им следовать за собой, на ходу объясняя:

— Сейчас Мотекусома будет говорить с народом. Встаньте рядом и прикрывайте его щитами со всех сторон. Всем ясно?

Солдаты закивали.

— Давайте быстрее, он уже к стене подходит! — рявкнул Кортес.

Испанцы неторопливой рысью побежали вслед за великим правителем, который уже поднимался по лестнице к парапету.

Улицы постепенно заполнялись галдящими мешиками. Передовые отряды втекали на площадь. Лучники пробовали тетивы. Первые стрелы легли с большим недолетом, но это было лишь начало.

Томас Говард стоял в сторожевой башенке, наблюдая за происходящим сквозь узкие бойницы. Несколько раз он пытался добраться до Мотекусомы, но испанцы надежно охраняли его.

Что же касается Вильи-младшего, то тут все было еще сложнее. Капитан все время где-то пропадал, а разыскивать его означало привлечь к себе внимание либо подставиться под мешикские камни и стрелы. Выход один — убить обоих, а королю доложить, что это сделали индейцы. Узнать, мол, ничего не удалось, а трупы видел сам. Делать это надо как можно быстрее, потому что в крепости становилось жарковато. Испанцы с большим трудом отбили вчерашний приступ, с треском провалили ночную экспедицию и вряд ли переживут сегодняшний день.

Не Мотекусома ли поднимается на стену? Неужто он решил поговорить с народом? Очень интересно. Сэр Томас достал из-под плаща арбалет и потянул зарядную машинку.

Когда голова Мотекусомы появилась над парапетом, площадь замерла. Толпа, привыкшая беспрекословно подчиняться касикам, остановилась. Обстрел прекратился, так и не набрав силу. Вскоре на площади было яблоку негде упасть. Все желали увидеть и услышать великого вождя.

Мотекусома развел в стороны руки, потом развернул их ладонями вверх и протянул к подданным. Первые лучи солнца осветили его, заиграли на многочисленных драгоценностях.

— Любезные мои подданные, — разнесся над притихшей площадью голос правителя. — Наши враги осознали свое бессилие перед лицом наших богов и людей. Они больше не хотят подношений и жертв, единственное их желание — покинуть нашу страну и уплыть на своих кораблях обратно на восток.

Народ ответил недовольным ропотом.

— Властью, данной мне небом, землей и великими богами, призываю вас прекратить войну и дать им возможность уйти восвояси.

Из толпы появились четыре знатных касика и встали под тем местом, где стоял вождь.

— Мы любим вас по-прежнему, но уже поставили над собой другого господина, вашего родственника, — сказал один из них. — Им стал Куитлауак, сеньор Истапалапана. Вчера он погиб в бою, и тогда его место занял ваш племянник Куаутемок.

Губы Лже-Мотекусомы дрогнули.

— Презренные, как могли вы нарушить волю богов и заповеди предков и выбрать себе другого вождя, когда я еще жив и занимаюсь укреплением нашей мощи!

— Мы не прекратим войну, пока не умертвим всех пришельцев, — ответил касик. — Мы обещали это своим богам. Каждый день мы просили Уицилопочтли и Тескатлипоку, чтобы ты, великий правитель, смог освободиться из плена целым и невредимым. Мы будем относиться к тебе с великим почтением, но сначала убьем белых людей.

— Мои подданные!.. — Лже-Мотекусома вновь развел руки.

— Мы больше не твои поданные! — раздался голос. — Наш повелитель теперь Куаутемок!

Часть толпы подхватила его и стала кричать:

— Куаутемок, Куаутемок!

Почувствовав недоброе, Ромка, поставленный со своими меченосцами у пролома, проделанного вчера, бросился к той части стены, где стоял отец.

Кортес стал пробираться туда по стене, пригибаясь за высоким парапетом.

— Подданные мои! — крикнул Мотекусома.

— Куаутемок! Куаутемок! — ответила площадь.

Солдаты вскинули щиты.

— Вилья, уходи оттуда! — заорал Кортес.

— Папа! — крикнул Ромка, взлетая по лестнице.

Шквал камней обрушился на щиты. Стрелы и дротики превращали их деревянные поверхности в спину дикобраза.

— Вилья, уходи! — орал Кортес.

— Папа, спускайся! — кричал Ромка.

Правитель покачнулся, руки его опустились, затем поникли и плечи, и он мягким кулем упал на руки подбежавшего сына. Глаза его остекленели, на губах пузырилась пена. Из шеи торчал тяжелый арбалетный болт.

Над площадью повисла тишина.

Глава двадцать первая

Мирослав видел стрелка. Человек в сером плаще, мелькнувший в башенке, расположенной в дальней части стены, у неприступных скал, сразу вызвал у него некоторый интерес. Поначалу он счел его трусом и дезертиром. Господи, как он ошибся! Саженными шагами воин бросился к лестнице, ведущей в ту часть двора.

Когда Мирослав повернул в проход между деревянными сараями, примеченный им человек торопливо спускался по каменной лестнице. Русич выдернул из притороченных к спине самодельных ножен кривую саблю.

Человек обернулся, заметил Мирослава. Голубые глаза опасно блеснули на бледном лице, пола плаща откинулась, басовито тренькнула тетива. Русич дернул головой. Арбалетный болт с треском расщепил толстые доски.

Человек рывком взвел арбалет, наложил новую стрелу и прицелился. Мирослав с разбегу упал на зад и проехал с десяток локтей по полированным камням. Наконечник выбил облако каменной крошки за его головой. Тетива заскрипела снова. Перекатившись на бок и дернув ногами, русский воин всем телом взвился в воздух. Стрела чуть не срезала подошву его сандалии.

Под прикрытием небольшого каменного козырька он замер, распластавшись спиной по холодной стене. Деваться врагу было некуда, но и спускаться он не торопился.

Наверху послышался какой-то звон, стук спущенной тетивы, вскрик, чирканье чего-то твердого по камню. К ногам Мирослава упало тело индейца в стеганом панцире. По белой материи вокруг болта, по оперение ушедшего в грудь, растеклось яркое алое пятно.

Еще одно пронзенное стрелой тело кулем бухнулось к ногам. Следом упал арбалет. С хрустом разломилось ложе, обнажая хитрый кованый механизм спускового крючка. Доламывая остатки тончайшей работы, арбалет припечатал черный кавалерийский сапог и исчез под размахом серого плаща.

Человек, спрыгнувший с высоты дюжины локтей, поднялся с корточек. Плащ как живой облепил его худое тело. Холодные льдинки глаз кольнули русича.

— Биться сейчас будем или отложим, пока с туземцами не сладим? — хрипло спросил он по-русски.

— Погодим, — ответил Мирослав. — Но после займемся.

— Если доживем, — подмигнул как-то сразу повеселевший стрелок и отступил.

На то место, где он только что стоял, приземлился высоченный мешикский воин с огромной дубиной в руках. Прежде чем он успел утвердиться на могучих ногах, тонкий эсток пронзил его сердце, а кривая сабля смахнула голову, увенчанную перьями.

Мирослав перепрыгнул оседающее тело и принял влево. Его враг-союзник сместился чуть правее. Мешик, одетый только в татуировки, приземлился на том месте, где только что погиб его предшественник. Он был наколот на острие тонкого меча, как перепел на вертел. Копейщик, нацелившийся на русича, был разрублен от плеча до пояса. Меч и сабля никому не давали пощады.

Каменный дождь тяжело барабанил в потрескивающие щиты. Стрелы превращали в спину ежа любую поверхность, в которую мог вгрызться кремневый наконечник. Стены стонали, шлемы и кирасы звенели от бесконечных попаданий. Пушки и аркебузы грохотали непрерывно.

Меченосцы, чье оружие не могло дотянуться до врага, кидали вниз камни, доски и все, что оказалось под рукой. Несколько человек приладили к полупустому бочонку пороха пеньковый запал, подожгли его и сбросили вниз. Взрыв сотряс стены старого дворца, выбросил в небо тучи битого камня и разметал индейцев, дав обороняющимся короткий отдых.

Ромка не замечал ничего вокруг. Он стоял на коленях, поддерживая на весу голову отца. Подрагивающие веки и едва слышный присвист дыхания говорили, что в его сильном теле еще бьется жизнь, но с каждой каплей густой темной крови, вытекающей из огромной раны, ее становилось все меньше.

— Сеньор Вилья! — прокричал ему в ухо один из солдат. — Плотники почти достроили башни. Скоро отправляемся. Кортес послал нас помочь перенести этого человека в одну из них. Дон Рамон?!

— Что? Какие башни? Куда отправляемся? — Слова были знакомы, но их смысл до Ромки почти не доходил.

— Башни вроде осадных. Чтоб вырваться из города. — Солдат махнул рукой в сторону деревянных колоссов, высившихся посреди огромного двора.

От каждого из них тянулась паутина ременной упряжи, в которую были впряжены не менее сотни индейцев.

— Так мы несем или нет?

— Да, да! Несем, конечно! — С каждым сказанным словом Ромкин голос креп и набирал уверенность. — Эй, вы двое, давайте сюда, щитами прикройте. А вы давайте копья и веревку, вон ту, подлиннее.

Не обращая внимания на недоуменные взгляды солдат, он сломал об колено два копья и принялся ловко связывать легкие носилки, про себя благодаря за науку молодцев князя Андрея. Минут через пять почти бездыханное тело было у аппарели, открывающей вход в темное нутро одной из махин. Свет в него проникал сквозь узкие щели, пропиленные на высоте глаз рослого человека. При случае в такую бойницу можно было высунуть копье или ствол аркебузы.

Второй этаж был обит досками на две трети. За борт свисали помятые доспехи, туземные панцири и прочая рухлядь, способная хоть немного уберечь от стрел и камней. Там были места для стрелков и штурмовых команд. Специально для них к бокам были пристроены мостки из сколоченных досок, которые можно было быстро перекинуть на крышу или вставить в окно.

На самых верхних этажах, поднятых чуть выше обычного городского здания, хозяйничали артиллеристы. Они оборудовали для каждого фальконета специальное ложе из мешков с песком и теперь ждали команды нести сюда орудия со стены.

Внизу горячили коней кавалеристы. На долю храбрых кабальерос выпадало самое тяжелое дело. В узких улицах, запруженных врагом, они должны были прорубить проходы для башен, в постромки которых солдаты впрягали союзников-индейцев, посеревших от страха. Ромкиным меченосцам предстояло их прикрывать.

Все приготовления были закончены.

Из прокопченного дворца, курящегося дымом недавних пожаров, показался Кортес, пересек площадь и остановился около Ромки:

— Дон Рамон, вашего отца сопроводили?

— Так точно.

— Вы останетесь с ним?

— Нет, я хочу быть со своими людьми, — сам удивляясь словам, срывающимся с его губ, ответил Ромка.

— Похвально, — думая о чем-то своем, бросил Кортес и исчез внутри башни.

Через несколько секунд он появился на третьем этаже. Звучный голос капитан-генерала перекрыл рокот битвы:

— Господа, мы выступаем. План вам известен. Никаких ценностей более того, что поместится в карманах, никто с собой не берет. Нарушители будут прикончены на месте или выброшены за борт. Вперед!

Индейцы налегли. Махины, скрипя и раскачиваясь, двинулись вперед на небольших, наскоро обтесанных колесах. Заскрипели, прогибаясь, толстые оси.

Подрывники на стенах перевалили через край пороховые бочонки с длинными фитилями. Каждый был обмотан тряпками, облитыми какой-то вонючей маслянистой жидкостью, которую нашли в одной из дальних комнат дворца. Ее нельзя было потушить водой, а при сгорании получался густой дым, в котором невозможно было дышать. Артиллеристы дали последний залп и поволокли фальконеты со стены.

За стеной грохнуло. Яркие клубы пламени поднялись над ней в облаках смрадного чада. Земля стала мягкой, приняла в себя все живое и неживое, а потом со злостью выплюнула, перетряхнув тела от пяток до темени. Башни зашлись стоном гвоздей, вырываемых из дерева, но устояли.

Мирослав взмахнул саблей, отсекая чью-то руку вместе с зажатым в ней кремневым ножом, и отскочил к стене. Он увернулся от копья, ударил ногой, вытянул кого-то саблей по спине, снова увернулся, подсек колени, скользнул между двух потных тел, оставив в одном нож, еще помнящий тепло ладони владельца. Теперь вздохнуть. Нет, опять.

Размахивая мечами и копьями, на него неслось сразу человек десять во главе с огромным детиной. Бросив в ножны бесполезную тут саблю, русич кувыркнулся через плечо и ударил первого ногами в живот. Тот согнулся на бегу, сзади на него налетели трое или четверо и повалились.

Орудуя ножом, кулаками, локтями, коленями, головой, зубами, Мирослав вырвался из-под кучи навалившихся на него тел, выхватил саблю, несколькими взмахами успокоил последних и огляделся. Больше никого. Его так и не состоявшегося противника в плаще тоже не видать. Только десяток тел на том месте, где русич видел его в последний раз, да брызги крови по стенам. Раз так, значит, Ромка и его новоявленный отец в гораздо большей опасности, чем они думают. Пора назад.

Мирослав еще вчера выскоблил щеки осколком стекла, оставив на лице два уса на запорожский манер да козлиную бороденку клинышком. Надолго такой маскировки, конечно, не хватит, но для горячки боя сойдет. Надо только где-нибудь шлем с полями раздобыть, чтоб харю скрывал.

«Что за черт?!» — удивился он, завидев над дальними пристройками верхи башен, выкатывающихся из ворот.

Томас Говард, третий герцог Норфолка, огромными скачками несся по стене, хотя понимал, что не успеет добежать до ворот, прежде чем их пройдет последняя башня. «Плохо быть третьим герцогом, — думал он. — Второй хотя бы теоретически может получить наследство, замок и тихую семейную жизнь. А третьему приходится зарабатывать на хлеб исключительно своей головой и руками, как последнему простолюдину». Этими мыслями он пытался заглушить неприятный холодок от осознания того, что впервые за многие годы встретил противника, открытому бою с которым предпочел срамное бегство, едва прикрытое драным покрывалом долга.

Они прошли несколько улиц. Ромка во главе своих меченосцев чувствовал себя относительно спокойно. Артиллеристы сметали с ближайших построек всех, кто там появлялся. Стрелки по одному, как мишени на стрельбище, снимали редких индейцев, пытающихся что-нибудь кинуть или пустить стрелу. Надо было следить, чтоб не упал на голову кусок окаменевшей глины из развороченной стены, не поехала нога на скользких от крови мостовых. Трупы валялись повсюду, без голов, без рук, без ног, затоптанные конями или убегающими людьми. Но смерти в этот день в этом городе было столько, что к ней привыкли и не обращали внимания.

Тяжелее всех приходилось кавалерии. Город был пересечен каналами. Острова соединялись мостами, достаточно широкими, чтоб по ним могла пройти башня, но недостаточными для разворота кавалерии в нормальный боевой порядок. Узкие переулки были завалены камнями, бревнами и мебелью. Иногда мешики поджигали завалы, в землю вбивали палисады из заточенных бревен, за которыми прятались отряды пращников или лучников. Широкие улицы, запруженные туземными войсками, щетинились лесами копий. Врубаться в них не было никакого смысла, а пройти как нож сквозь масло не получалось. Но вскоре испанцы приспособились. Заходя по свободным переулкам маленькими группами с нескольких сторон, они выгоняли небольшие отряды туземцев под выстрелы аркебузиров и арбалетчиков.

Впереди показался большой просвет. Это рыночная площадь, а за ней главный храм Уицилопочтли. По плану мобилизации, разработанному Ромкиным отцом, там должны были собраться не менее четырех тысяч бойцов, не считая военачальников, с большими копьями, камнями и дротиками. Вся эта толпа в любой момент могла хлынуть на площадь.

— Поворачивай! — раздалось с верхушки передовой башни, на которой держал свой вымпел адмирал этих сухопутных кораблей.

Ромка оглянулся. Один из солдат сигналил копьем с привязанной к древку тряпкой в сторону узкого тупикового прохода, шедшего вдоль стены храма. Молодой человек удивился, но спорить не стал. Сверху должно быть виднее. Он приказал своим сворачивать в указанную сторону и рассредоточиться на входе.

Когда первая башня поравнялась с ним, аппарель неожиданно пошла вниз.

— Ну, дон Рамон, теперь ваше время. — Из полутьмы блеснула потная лысина де Ордаса.

— По двадцать человек наверх! — заорал он своим бойцам. — Оружие наголо! А почему просто объехать нельзя? — вполголоса поинтересовался он у старого вояки.

— На дамбы пойдем, — ответил тот. — Оставить за спиной, так отсюда в хвост ударят, сомнут и опрокинут.

— Понятно, — ответил Ромка, ставя ногу на первую ступень лестницы, исчезающей в люке.

Сноровисто перебирая руками и ногами, он пожалел, что оказался рядом с этой махиной, а не с соседней. Хоть один взгляд бросить на отца.

Как только голова капитана показалась в люке, солдаты подхватили его за воротник и рывком выдернули на настил.

— Скорее, сеньор капитан, — пробурчал один. — Мосты пошли.

Красные от натуги инженеры, кряхтя и обжигая ладони о канаты, рвущиеся из рук, опускали на стену деревянные настилы. Ромка привстал на цыпочки. Его роста как раз хватило для того, чтоб заглянуть за стену и обомлеть.

Он ожидал увидеть дикие оскалы туземных воинов, но бескрайний храмовый двор сиял девственной чистотой белых каменных плит. Толпы свежих, хорошо вооруженных мешиков облепили ворота и стены, что-то за ними разглядывая. Вероятно, это был очередной хитрый маневр кавалерии, который как в театре разыгрывал перед ними Альварадо. Путь к величественному храму был свободен.

Появился Кортес. Шлем криво сидел на его перевязанной голове, куртка под кирасой порвана, прожжена и забрызгана кровью. В правой руке был меч, левая болталась плетью, но к ней, на уровне плеча, кто-то веревками привязал круглый щит.

— Возьмете в команду, дон Рамон? — блеснул он белыми зубами из-под ниточки усов.

— Если не будете путаться под ногами, — в тон ему ответил Ромка.

— На том и сойдемся. — Он хлопнул юношу по плечу. — Идти надо быстро и ни в коем случае не останавливаться. Как только они нас заметят, стрелки попробуют их отсечь, но при таком количестве… А вот, кстати, и заметили.

Над двором полетели крики. Индейцы стали оборачиваться.

— Вперед! — заорал Ромка. — Сантьяго! — Он ухватился за сброшенную веревку и скользнул во двор.

Над головой рявкнули фальконеты. Бьющие в массы людей прямой наводкой, они, наверное, производили дикие опустошения, но Ромка этого не видел. Балансируя на скользких полированных камнях, он сосредоточился на беге.

Не останавливаться! Главное — успеть заскочить на лестницы, там узко и плечом к плечу биться могли только несколько человек. А испанский меченосец в бою стоил не одной дюжины индейцев, в этом он успел убедиться.

Так, чуть правее. Вот и она. Черная тень метнулась из мрака подклети. Заиграли преломленные лучи солнца на лезвии жертвенного ножа. Жрец? Ромка сделал вид, что собирается оббежать фигуру слева, под неудобную руку. Поверил?! Спутанные, пропитавшиеся застарелой кровью патлы качнулись в нужную сторону. Скрип сандалий по камням. Финт. Короткий укол острием шпаги в грудь. И вперед.

Не останавливаться!

Еще один?! Прыжок. Подошва сапога впечатывается в дряблый, привыкший к нежности и теплу живот. Воздух с шипением вырывается сквозь гнилые зубы. Эфесом в висок!

Не останавливаться!

Двое? Вниз. Зубовный скрежет острого камня по кирасе. Шпага, вязнущая в толстом бедре. Хруст ломающегося колена сквозь грубую дерюгу жреческой хламиды. Пуля, разносящая вражью голову в сотни тысяч брызг. Минуту отдохнуть? Некогда.

Не останавливаться!

Сбегающие сверху десятка два солдат. Шпагу выше. Арбалетные болты, разящие, как гвозди римского палача на Голгофе. Скрюченные пальцы, цепляющиеся за отвороты сапог. Обрубить? К черту!

Не останавливаться!

Лестница. Сверху катится волна перекошенных злобой лиц. Блестят наконечники. Грохот, вгрызающиеся в лицо злые каменные осколки. Облака пыли. Никого. Аршинные воронки в каменной кладке. Потом скажем спасибо артиллеристам Месы, а пока…

Не останавливаться!

Чего разлегся? Вставай! Вставай, во имя Девы Марии, Спасительницы! А… Мертвый. Прости, солдат.

Не останавливаться!

Половина пути. Воздух болью разрывает легкие. Огромная каменная площадка, на ней человек двадцать с длинными копьями. Вправо, влево. Получи. Рука, черт. Брызги крови. Больно. Кираса. Скользкое древко в руке. На тебе, тварь! На! На!!! Святые угодники. Господь милосердный! А…. Держите меня, ребята. Держи-и-и… Уф-ф… Ну, чего уставились? Крови не видели?! Вперед! Вперед!

Не останавливаться!

Три четверти пути. Что внизу? Держимся? Ломим? Артиллерия жару дает? Отлично. Козырек верхней площадки. Кортес? А у вас щит отвязался. Ха-ха. Это нервное! Да ерунда, вскользь зацепило. Вы б поосторожнее, капитан-генерал, не ровен час… Чего плететесь, как беременные кобылы. Ну-ка взбодрились, выродки!

Не останавливаться!

Конец лестнице. Легкие рвет. Ноги гудят. Деревянные помосты с жертвенными камнями размолоты в труху. Фальконеты успели положить пару ядер и сюда. Яркое солнце над головой. Величественная панорама на горизонте. Прохладный ветерок с озера, уносящий в сторону дым пожарищ и запах крови. Мешикских воинов нет, все погибли. Только толстомордые касики жмутся к стене дворца, того самого, возле которого он встретил отца после долгой разлуки.

Нахлынули воспоминания. Сердце схватил тугой, горький обруч. Усилилась боль. Ромка скрючился, прижимая к груди раненую руку. Захотелось упасть и застонать. Чтобы никто не видел его слабости, молодой человек опустился на камни, привалившись спиной к идолу, которому испанское ядро снесло половину пучеглазой головы.

А это что такое? Два касика в небогатых нарядах пробирались вдоль каменного края, явно прячась от испанцев.

Ромка, кряхтя, поднялся на ноги и побрел за ними. Те явно кого-то высматривали и что-то затевали. Они вдруг пулей сорвались с места и бросились к группе испанцев.

— Стой! — заорал он и побежал следом.

На его крик обернулись, но сделать ничего не успели. На лицах конкистадоров застыла растерянность. Касики с разбегу подхватили Кортеса под мышки и вместе с ним побежали к краю. Ромка с силой выбросил вперед руку и разжал пальцы. Шпага не предназначена для метания, но каким-то непонятным образом она все же настигла одного из мешиков и воткнулась ему в голень. Тот вскрикнул, споткнулся на полном шаге и повалился на камни, увлекая за собой Кортеса, уже сомкнувшего пальцы здоровой руки на горле второго индейца. Через секунду все было кончено. Два мертвых тела сброшены вниз, а дон Эрнан, зверски топорща усы, с преувеличенным тщанием отряхивал свой донельзя изодранный костюм.

— Ну, дон Рамон, я безмерно благодарен!

— Полно, — отмахнулся Ромка. — Думаю, вы бы меня тоже не бросили.

— Правильно. Я хочу перед вами извиниться.

— Господи, за что? — вырвалось у Ромки.

— За свое поведение. За то, что обвинил вас в измене. Не перебивайте. Я вполне понимал ваши чувства к отцу и, наверное, сам поступил бы так же. Но вы… Я не знаю, как это выразить.

— Может, потом?

— Нет, потом у меня не хватит духу. За время похода я привязался к вам и стал относиться как к сыну. И то, что вы так легко переметнулись, когда появился этот человек, ваш настоящий отец, ранило меня в самое сердце. Я позволил себе…

— Дон Эрнан, — очень строго и официально ответил юноша, — мне кажется, я понимаю ваши чувства, а даже если и нет, то не держу зла. Поверьте.

— Правда?

Отстранившись, Кортес несколько секунд внимательно смотрел в лицо молодого человека, потом протянул руку. Ромка потянулся в ответ, но не выдержал и обнял капитан-генерала, приникнув подбородком к его здоровому плечу. Кортес неловко, одной рукой обнял его в ответ. Так они простояли несколько секунд, потом развернулись и двинулись вниз по лестнице.

Ободранный, закопченный солдат появился из бокового прохода. Посеченный камнями великоватый шлем сидел кривовато, кираса была сплошь покрыта язвами попаданий. Он заплетался на ногах и что-то невнятно бормотал, то и дело закатывая глаза.

— Чего с ним? — спросил караульный у своего начальника.

— Видать, по голове парню попало. Смотри, какая вмятина слева. Повезло. Чуть бы ниже, и принимай, ангелы, новую душу.

— Да куда его такого?

— Во вторую башню бы надо. Там с десяток раненых есть, пора лазарет устраивать, — ответил старший. — Сам дойдешь?

Солдат в ответ только кивнул.

— Ну, ступай с богом. Осторожнее только.

Оказавшись за караулом, солдат преобразился. Лицо его подтянулось, обретя четкие медальные черты. Глаза перестали блуждать и словно в прицел захватили верхушку нужной ему башни.

Тенью вампира скользнул в брошенную хозяевами комнату человек в свободном плаще, неуловимо меняющем цвет, поставил на пол ведро с густой пахучей жидкостью, достал из-под складок костяные и деревянные части, ловко собрал большой мешикский лук и накинул на рога звонкую тетиву. На десяток стрел он накрутил вату, выдранную из стеганого панциря, чиркнув кремнем по кресалу, запалил небольшую жаровню, придвинул деревянный стульчик и присел у окна, глядя, как испанцы возвращаются к башням-кораблям.

Ждать осталось недолго.

Надвигался вечер. С далеких гор натянуло низкие серые тучи, полные противной, холодной измороси. С озера начал подниматься туман.

— Надо двигаться, — проговорил Кортес, оглядывая двор, заваленный мертвыми телами. — Этой ночью мы либо покинем город, либо погибнем.

— Дон Эрнан, — спросил Ромка. — Можно, я сбегаю к отцу? Проведаю.

— Конечно, дон Рамон. Но через полчаса я жду вас на своей башне.

Ромка кивнул и стремглав бросился к веревкам, все еще свисающим со стены. Не обращая внимания на боль, лаской вскарабкался на стену, перевалился, спрыгнул вниз. Добежал до аппарели и заглянул внутрь. По-видимому, ее нутро отвели специально для раненых. Некоторые сидели, пытаясь самостоятельно обработать раны, тяжелые лежали прямо на полу. Встрепанный коновал метался от одного к другому, пытаясь оказать самую необходимую помощь.

Сеньор Вилья оставался там, где Ромка его оставил, — прямо посередине. Его носилки всем мешали, но почему-то никто не делал попытки хотя бы сдвинуть их в сторону.

Лицо раненого было бледно, грудь едва заметно шевелилась от легких вздохов. Повязка набухла и сочилась кровью. Ромка вбежал по доскам и, присев на корточки, сжал в своих руках вялые и безжизненные пальцы отца. Потряс.

— Папа. Папа! — позвал он.

— Не дергал бы ты его, — раздался над ухом тихий голос. — Отходит человек.

Слова были… русскими. Мирослав?! Вернулся! Ромка обернулся и несколько секунд непонимающе смотрел на скуластого солдата, тепло и грустно улыбающегося ему из-под железного козырька. Потом взглянул в его льдистые голубые глаза:

— Мирослав?!

— Не ори.

— Где ты был? Почему пропадал?

— Повздорил маленько с главным. Дело прошлое. Нам теперь о другом думать надо, — отмахнулся Мирослав.

— О чем? — отстранился Ромка.

— Кончилось наше с тобой задание, — ответил Мирослав вполголоса. — Папу мы твоего отыскали. Послание, правда, не передали.

— Передали. Вот оно. — Ромка дотронулся до перевязи на груди. — Зашифровано было. Папа прочитал.

— Ну, тем более, — просветлело лицо Мирослава. — Теперь нам пора назад, к князю Андрею.

— Как назад?! — не понял Ромка.

— Да так, — озлился Мирослав. — Уходить надо отсюда. Эти башни — придумка светлая, но не панацея. Поломают туземцы их, или они сами на дамбах застрянут, и придет всем карачун.

— Но папа…

— Роман, ты человек, много повидавший, взрослый. Должен понимать, что отец твой до утра вряд ли дотянет. Я знаю, это нелегко, горько, но не хочу, чтоб вместе с ним и ты голову сложил. К утру они все тут перекроют. Уходить надо сейчас. Я дорогу посмотрел, знаю, где лодку взять. Переплывем на тот берег, а там вдоль дороги и по лесам в Вера-Крус или до Истапалапана, там испанский гарнизон. Коней уведем. За три дня домчим.

— Пока папа жив, я останусь с ним или хотя бы где-то поблизости.

— А ты хоть понимаешь, что это преступная глупость? И предательство?

— Да что за мир такой?! — в сердцах по-русски вскричал Ромка. — Почему любовь к одним всегда оборачивается предательством к другим?!

— Жизнь! — пожал плечами Мирослав. — Ладно, если хочешь подставлять свою дурью голову под камни и стрелы, то я постараюсь, чтоб они ее не очень продырявили.

— Ты остаешься? — не поверил своим ушам Ромка.

— Вместе пришли, вместе уйдем, — пожал плечами Мирослав.

От радости Ромка чуть не бросился ему на шею.

Послышался шум, крики командиров, топот множества ног по каменным мостовым. Колона начинала движение.

— Выступаем. Мне к отряду надо, — встрепенулся Ромка. — Ты со мной?

— Нет. Думаю, мне особо светиться не стоит. Я лучше тут посижу. С отцом твоим.

Молодой капитан спрыгнул на мостовую и заспешил к своему отряду.

Первая башня двинулась через площадь. Мешиков не было видно, но стрелки на верхних этажах были готовы. С гиканьем и лязгом пронеслась мимо кавалерия, уходя в очередной узкий переулок. Подняв повыше щит и перехватив поудобнее шпагу, молодой человек повел своих бойцов в устье широкой улицы, до второго этажа заваленной всякой рухлядью.

Заговорили орудия, методично, залп за залпом перемалывая в труху заостренные колья, корзины с песком и камнями и выброшенную из окон мебель. Стрелки перенесли огонь повыше, и окрестные дома расцвели белыми соцветиями выбиваемой из стен глиняной пыли. Вскоре весь створ накрыло сплошное белесое облако, в котором метались какие-то тени, что-то горело и ломалось с треском. Потом стрельба прекратилась. Пока колонна пересекала площадь, щекочущая нос пыль немного осела. Путь был свободен. Испанские ядра тонким слоем развезли мешикские нагромождения по крепкой мостовой.

Ромка помнил этот маршрут. Сейчас вниз, потом один поворот налево, за ним огромные ворота, выводящие прямо на дамбу в Тлакопан. Быстрой ходьбы от силы минут двадцать.

Молодой капитан прислушался к скрипу, издаваемому несмазанными деревянными осями, и критически оглядел небо, темнеющее на востоке. В темноте мешики воюют неохотно, но и солдатам бы отдохнуть. Да и индейцы, запряженные в сбрую, валятся с ног.

Кстати, а где мешики? Ромка поймал себя на том, что уже минут пять не слышит канонады. Над городом повисла какая-то непонятная тишина, скребущая ухо, но вскоре впереди послышался гул и грохот. Он заметался между домами, нарастая и усиливаясь. Какое-то новое оружие? Чудище из озера, вызванное заклинаниями жрецов? Ромку это не удивило бы. Сдвинув марион на лоб, он потер ладонью затылок, приглаживая вздыбленные страхом волоски, и оглянулся на своих солдат. Многие молились, остальные помахивали мечами, поудобнее укладывая их в руке. Колонна как-то сама собой остановилась.

— Держать строй. Не разбредаться, — бросил он им и повернулся лицом к надвигающейся опасности.

Звук разрастался, креп и надвигался на испанцев. Ближе. Ближе! Вот!

Со страшным грохотом из боковой улицы вылетели какие-то странные существа. Покрытые перьями, на высоких тонких ногах, они напоминали диковинную помесь лошадей и птиц, если бы не странные длинные и тонкие выросты. Копья!

Ромка, сжавший зубы до скрипа, сообразил, что прямо на него летит Педро де Альварадо в развевающейся за спиной перьевой накидке невероятной красоты и богатства. Остальные всадники были выряжены примерно так же.

— Вы с ума посходили?! — набросился Ромка на соскочившего с коня Альварадо и остановился, заметив странный блеск в его глазах.

— Там такое!.. — затараторил капитан. — Мешики сбежали куда-то. Последнего мы минут десять назад видели. Все вывернуто, выкинуто прямо на улицы. Золото везде валяется корзинами. Тыквы долбленые с вином. Рядами. Накидки вот. — Он сдернул с плеча порядком растрепанный плащ из миниатюрных зеленых перьев и кинул его под ноги коня. — Пойду капитан-генералу доложу. — Он протолкался между солдатами и побрел к первой башне.

«Какого черта тут происходит?! — думал Ромка. — Золото, вино. Мешики сбежали. Выражают нам признательность за то, что уходим? А может, задумали напоить? Пьяные и обессиленные солдаты наверняка не смогут драться. Сотня кавалеристов, без которой нам вряд ли удастся выбраться из города, уже вдребезги пьяна. И золото! Кавалеристы наверняка набили карманы и сумки тяжеленными цепями и слитками».

Судя по крикам, долетевшим с командирской башни, к таким же выводам пришел и Кортес. Ругательства и богохульства причудливо переплетались в его речи.

Альварадо вернулся побитой собакой и демонстративно вывернул карманы. Звеня и весело играя в последних лучах заходящего солнца, по камням покатились перстни, цепи с подвесками. Следуя его примеру, остальные всадники обрушили на мостовую золотой ливень, развернули коней и ушли в патрулирование.

Башни двинулись вперед. Врага по-прежнему не было. Конкистадоры приободрились. Индейцы подналегли на свои постромки.

Вот наконец последний поворот, за ним площадь и ворота. Теперь не расслабляться. Кортес говорил, что это самое опасное место. Он первым шагнул вперед, выйдя из-за угла дома. Врага не было. Зато в самом центре площади, совсем не затронутой уличными боями, раскинулись столешницы, поставленные на высокие, грубо сколоченные козлы. Они были завалены флягами с вином, фруктами, жареной птицей, рыбой и хлебом. Вокруг стояли корзины с золотом и драгоценными камнями. Молодой капитан и не заметил, как ноги сами понесли его к еде и богатству. За ним потянулись остальные.

Краем глаза он видел, как вылетели из боковой улицы конники во главе с Альварадо. Замерли, на мгновение сдерживая разгоряченных коней, а затем как бы невзначай, как бы так и надо, тоже пустили их вперед.

Над головой грохнуло. Раскаленное ядро влепилось в самое сердце винной пирамиды и закрутилось, зашипело там, остывая. Второе начисто снесло ее верхушку, а третье, снайперски подрезав козлы, уронило всю конструкцию. Еще несколько ядер подняли вверх столы с едой. Бело-зеленая одуряющая жидкость волной облизала Ромкины сапоги и отступила, унося в озеро скорлупу разбитых фляг и перемешанную в бурую массу еду.

У Ромки свело челюсти и заурчало в животе. Умом он понимал, что Кортес поступил правильно, не дав солдатам наесться, напиться и набить карманы золотом. Поход далеко не закончен. Но тело было категорически не согласно.

Прилипая подошвами к остаткам еды, Ромка прошел через ворота и очутился на дамбе. Берега озера почти скрывались в сумерках, а водная гладь, наоборот, светилась переливами, как испорченное венецианское зеркало. Привычного оживления не было и в помине. Ни одна яхта, ни одна даже самая завалящая лодка не оставляла расходящегося за кормой следа. Ну и славно — чем меньше мешиков вокруг, тем легче будет им добраться до противоположного, такого далекого берега.

На этот раз Ромка и его люди выступили в авангарде, на узком пространстве дамбы коням было не развернуться. Колонна растянулась. Меченосцы успели пройти уже саженей сто, когда последняя махина только-только миновала ворота. Сейчас должен быть первый мост.

Нет моста?! Мешики разобрали. У Ромки во рту появился неприятный кисловатый привкус. Если они хотели, чтоб испанцы быстрее покинули столицу, то зачем было… Засада?! В голову ударила волна нехорошего предчувствия, а рука сама вскинула шпагу. Вроде пока никого.

Капитан кликнул одного из солдат и отправил его к первой башне. Он знал, что на случай, если придется переводить эти громадины через каналы, был сделан специальный мост. Кажется, сейчас было самое время его применить.

Инженерная команда не заставила себя ждать. Они притащили настил, собранный из толстых бревен, и перебросили его через провал. Несколько человек тут же выскочили на середину и запрыгали по нему, проверяя надежность.

— Все в порядке, выдержит, — закричал один из них, приложив руки рупором ко рту.

— Все в порядке. Все в порядке. Можно двигаться, — полетело по колонне.

Натянулись ремни, скрипнули колеса, и махины двинулись через мост.

Граф Серри выглянул в окно, оценил расстояние до башен, постепенно растворяющихся в темноте, и улыбнулся. Его миссия двигалась к своему успешному окончанию.

Он взял с подоконника стрелу с обмотанным тряпкой наконечником, макнул его в ведро с вонючей жидкостью и поднес к огню. С тряпки сорвалась темная капля. Едва заметные язычки пламени, изредка пробегающие по углям, бросились к ней, поглощая и разрастаясь на глазах.

Граф еще раз улыбнулся, поднял лук и натянул тетиву с горящей стрелой.

Ромка дал знак своим солдатам остановиться и смотрел, как вторая махина, переваливаясь с боку на бок, медленно преодолевает накидной мост. Все боялись за первую, не опрокинется ли, не сломаются ли доски. Но молодой капитан больше переживал за вторую, ведь в ней были его отец и Мирослав.

Сердце сжалось в ледяной ком и ухнуло вниз, в самое нутро. Чуть позднее мозг, воспаленный от усталости и недосыпа, понял, что южная ночь взрывается воплями тысяч глоток, сигналами труб и трелями маленьких свистелок, которые мешики используют для подачи команд. Голые воины, размахивающие кремневыми ножами и дубинками, полезли из воды. По темной глади заскользили, приближаясь, сотни лодок, до отказа забитых кричащими людьми, размахивающими оружием.

Ромка поднял шпагу, но воспользоваться ею не успел. В мгновение ока он был сметен мощным потоком скользких холодных тел. Потеряв под собой опору, он покатился с насыпи и в облаке брызг погрузился в тепловатую фосфоресцирующую воду. Сочтя парня мертвым, лезущие из воды мешики не обращали на него внимания, торопясь добраться до живых, вставших в круг и полосующих темный воздух тусклыми лезвиями мечей. С некоторым запозданием с верхних этажей всех башен заговорили орудия.

Вал стрел и картечи накрыл нападающих. Аркебузы и арбалеты рвали их на части. Где-то в арьергарде ржали кони. Надо организовать отпор. Прорваться.

Ромка выплюнул теплую солоноватую воду и рванулся вверх по обрыву, успев приложить по голове латунным яблоком эфеса какого-то не вовремя обернувшегося мешика. Потом еще одного. И еще. При таком количестве нападающие скорее мешали друг другу.

Верхний этаж последней, четвертой башни занялся пламенем. Что могло загореться у канониров, всегда таких аккуратных? Да какая разница! Пора было пробиваться к своим, иначе в свете пламени его быстро заметят и просто растерзают. Выписывая шпагой восьмерки, он двинулся напролом. Обнаженные тела мешиков легко поддавались напору, вскоре он поднырнул под щиты пехотинцев и оказался в центре созданного ими круга. Теперь надо пройти ближе к башне. Он привстал на цыпочки и осмотрелся.

То, что он увидел, заставило молодого капитана похолодеть.

Сотни мешиков облепили перекидной мост и, налегая изо всех сил, стаскивали его в воду. На мосту замерла башня, огрызающаяся нестройными залпами. Вот она качнулась раз, другой и медленно, затем все быстрее стала клониться. В воду посыпались стрелки и артиллеристы. Следом, накрывая людей, рухнула сама конструкция. Поднятые ею брызги засияли в свете факела, который теперь представляла собой последняя башня.

— Отец! — не помня себя заорал Ромка и кинулся к тому месту, где вода кипела вокруг деревянного остова.

Все были так захвачены величественным зрелищем катастрофы, что первый враг заступил ему дорогу только около самого провала. Для него этот шаг стал последним в жизни. Второй успел увернуться. Третий упал с раскроенной головой, четвертый — с маленькой аккуратной дырочкой под сердцем.

Сеющим смерть ураганом пронесся Ромка по дамбе и с разгона прямо в кирасе прыгнул в воду. Битва кипела и там. Люди барахтались, нанося удары. Всплывали и лопались на поверхности кровавые пузыри. Отовсюду неслось: «Помогите, я тону!», «Помогите, меня хватают!», «Помогите, меня убивают!», «Помогите!»

Набросив на плечи накидку и нацепив на голову шапочку с перьями, граф Серри спокойно шел по дамбе. Мешикские солдаты расступались перед ним, принимая за знатного касика.

Около догорающей башни он остановился и полюбовался на свою работу. Да, сегодня его стрелы сделали гораздо больше, чем все это туземное воинство. Он с ухмылкой наблюдал за тем, как индейцы волокут в город обгорелые трупы и туши коней, иногда уже разрезанные на части. «Падальщики! — пренебрежительно подумал он. — Но это как раз то, что сейчас нужно». Надеяться на то, что он своими глазами увидит трупы Лже-Мотекусомы и его чертова сынка, конечно, не стоило, но он был уверен в том, что мешики не пропустят ни одного тела.

А это кто там плавает? Он всмотрелся в поверхность воды за чертой, куда не долетал свет пожара.

Ромка высунул голову из воды. Определить, где вход в нижний этаж, не удалось. Он снова нырнул и попытался проплыть под водой до люка, который был когда-то верхним, но уткнулся в мешанину тел. Отплыл назад, встал в мелкой, примерно по грудь, воде. Бросился снова, дорогу ему перегородила лодка, в которой сидели воины вперемешку со жрецами. У некоторых в руках он заметил палки, к которым были привязаны испанские мечи.

Вспоров шпагой тростниковый борт, он поджал ноги и погрузился с головой, прежде чем сидящие успели сообразить, что случилось. Проплыл под водой локтей двадцать. Вынырнул, отфыркиваясь. Здесь, куда свет горящих башен почти не доходил, мешикам делать было нечего.

Рядом появилась темная голова. Ромка, не думая, ударил. Коротко, без замаха. Рука его словно попала в деревянные тиски. На темечко опустилась тяжелая длань и пригнула голову под воду. Дыхание перехватило, в легкие полилась вода. Ромка забился в деревянных объятиях, но выбраться не смог.

Неожиданно хватка ослабла. Молодой капитан смог поднять голову над водой и закашлялся, вода фонтаном выплеснулась из его легких.

— Ромка, ты? — тихо спросил знакомый голос.

— Мирослав?!

Темная голова едва заметно кивнула.

— Папа…

Голова мотнулась. Вроде не отрицательно, но как-то уклончиво. Ромкины челюсти сжались сами собой, скрипнули зубы.

— Ты видел?

Снова отрицательный ответ.

— Так, может, он еще жив? — Ромка, широко загребая воду, поплыл к остову башни, едва виднеющемуся на поверхности.

Крепкая рука, словно капкан, схватила его за лодыжку.

— Куда?! Там светло как днем и туземцев тьма. На камень захотел?!

Ромка отбрыкнулся. Раз. Второй. Затих. Мирослав был прав. Спорить с ним — идти вопреки очевидному, вырываться бесполезно. Но тем не менее…

— Там люк узкий, да и тот привалило чем-то. Пока выбирались, потопли почти все, а родитель твой без сознания был, он сразу… Не мучался, — зашептал Мирослав, пригибая к себе ухо молодого человека.

Ромка, глядя в сторону опрокинутой башни, не слушал, только старался оттолкнуть, подальше отодвинуться от рта, роняющего страшные слова. И от этой беззащитности, от этого детского нежелания слышать плохое, в душе сурового воина что-то перевернулось.

— Рома. — Голос его изменился, стал мягче. — Да, может, еще жив твой папка. Такие люди, знаешь… Они того… — слова неправдивого утешения неловко срывались с его языка, — …так просто не откинутся. Выплыл куда, а свои-то его в лицо наверняка узнают. В холодную, может, и засадят, но убивать-то не будут. Рома…

Успокоенный и тоном, и смыслом его слов, молодой человек перестал биться в его руках, как пойманная в сеть и смирившаяся со своей участью куропатка.

— Давай теперь к берегу. Потихоньку, помаленьку. — Поддерживая молодого человека одной рукой, он стал выгребать к небольшому ответвлению, идущему от основной дамбы, подальше от того места, где мешики, опьяненные победой, по бревну раскатывали первую башню, давно брошенную испанцами.

Мирослав почувствовал под ногами дно, попытался встать, но вязкий ил разошелся. Он погрузился с головой, вынырнул, отфыркиваясь, сделал несколько гребков, попробовал еще раз. Ноги снова утопали в донной грязи, но на этот раз нащупали опору. Вода остановилась под подбородком. Русич облегченно выдохнул и побрел в сторону берега. Там он снял парня с плеча, поставил на твердое и потянул за руку. Тот зашагал, бездумно переставляя ноги.

— А я, признаться, уже заждался, — резанула ночную тишину русская речь с неуловимым мягким выговором.

— Опять ты? — пробормотал воин, разглядывая человека в богатой накидке, из-под которой высовывались полы плаща, и потянулся за ножом, привязанным к ноге.

— А ты кого хотел увидеть?

Русский воин не ответил. Он отпустил плетью повисшую руку Ромки и двинулся на берег. В свете далекого пожарища блеснул нож.

— Что, даже поговорить не хочешь? — улыбнулся человек в плаще, сбрасывая накидку и шапочку с перьями.

Русский шел. Вода, разрезаемая его грудью, крутилась за спиной пенными бурунами. Человек в плаще улыбнулся, и в его руке словно по мановению волшебной палочки появился тонкий меч. Он выставил острие и чуть отставил левую ногу, всем своим видом давая понять, что готов к схватке.

Русский воин шел. В руке блестел нож, вода брызгами летела во все стороны.

Человек на берегу сдвинул брови и выпростал из-под плаща левую руку с зажатым в ней кинжалом. Слабые блики света заиграли на узком лезвии и на хитрой чашечке с косыми прорезями, в которых мог застрять любой клинок.

Русич вышел на берег и вдруг пропал.

Томас Говард сморгнул. Только что он видел перед собой мускулистую фигуру, и вот она растворилась в ночной темноте. Повинуясь скорее инстинкту, чем чувствам, он отпрыгнул в сторону. Короткий нож срезал траву на том месте, где только что была его нога.

Британец махнул мечом сверху вниз, по-деревенски. Мимо. Он прикрылся хитрой гардой, и нож прошел вскользь. Граф Серри послал вперед длинное лезвие, услышал только шелест рассекаемого воздуха и отступил на шаг. Но отступил ли? А может, только приблизился к противнику? Раскинув руки в стороны, он описал вокруг себя свистящий круг и отпрыгнул. Он не видел, но был почти уверен в том, что его печень лишь на несколько дюймов разминулась с острием в руке проклятого русского.

Прижавшись спиной к небольшой стене, огораживающей один из многочисленных пирамидальных храмов, он затаился, пытаясь унять тяжелое дыхание. Этого он не ожидал. В схватке под стеной дворца Ашаякатля с удивлением понял, что русич — противник не менее опасный, чем он сам. Сейчас же он все больше убеждался, что дела обстоят куда как хуже. Хорошо, что у противника в руках только нож, а если бы было что-то посерьезнее? Шорох? Показалось? Нервы не выдерживают. Ну, где ты? Справа? Слева? Посередине?

Русич вырос прямо перед ним, толкнул в грудь, прихватил руку с мечом, заблокировал предплечьем ту, в которой был кинжал. К горлу третьего герцога Норфолка прижалось острие. Голубые глаза, холодные как арктический лед, заглянули в самую душу. Смерть? Нет, если бы этот воин хотел его убить, то медлить бы не стал.

Британец дернулся в сторону. Ему необходимо было отлипнуть от стены. Отточенное лезвие прижалось сильнее, разрезая кожу. По горлу потекло теплое, но сейчас это было неважно.

Третья рука, уродливый отросток, проклятие, которое он всегда прятал под плащом, была освобождена из специального кармана. Сил в ней было немного, но раньше этого хватало.

Он сжал пухлые детские пальчики на рукояти стилета и ударил.

Мирослав почувствовал, как входит в его бок холодная сталь, как уплывает из-под ног земля и начинают крутиться над головой звезды, вовлекая его душу в странный хоровод. Ночное небо распахнуло перед ним свои глубины.

Как сквозь вату Ромка видел человека на дамбе, видел, как бросился к нему Мирослав. Видел их странный танец в ночи, но события проходили мимо, не зацепляя его оцепеневшего, охладевшего ко всему мозга. С чавканьем вырывая ноги из ила, он брел по мелководью, желая только добраться до твердой земли, упасть на нее и больше никогда не подниматься.

Уклоняясь от разящего меча и подло жалящего кинжала, Мирослав теснил противника, очерчивая взмахами ножа единственный возможный путь к отступлению. Наверное, это было красиво. Скорее всего, это было гениально. Любой морской бродяга в Севильском портовом кабаке, любой германский наемник, любой швейцарский пехотинец дорого бы дал за то, чтоб хотя бы поглядеть, как ведет ножевой бой русский богатырь.

Он прижал противника к невысокой стене, выждал. Уловил момент и одним мягким движением обезоружил и обездвижил врага. Все!

Потом что-то случилось. Мирослав покачнулся, отступил на шаг, схватился за бок и мягко осел на землю. Словно раскаленная игла воткнулась в замерзший мозг, оживляя его и разгоняя по телу волну горячей крови.

— Мирослав!

Еще получаса не прошло с того момента, как скрылось под водами озера тело его отца, и вот теперь Мирослав!.. Молодой человек с разбегу перепрыгнул лежащее тело и рубанул. Еще удар, еще.

Ромка пригибал противника к земле. Меч и кинжал порхали по воздуху, не в силах успеть за полоской гибкой толедской стали. Искры сыпались с клинков.

Очередной удар пришелся на основание шпаги. Рукоять как живая забилась, больно отдавая в ладонь, не защищенную перчаткой. Ромка потерял темп, и этого хватило его противнику, чтоб перейти в наступление. Несколько раз он полоснул мечом по воздуху, отгоняя молодого капитана, потом опустил меч, скрестил запястья, перекрыв меч гардой кинжала, и замер в стойке.

Ромка с удивлением узнал стойку «шут» («Alber»), описанную еще в прошлом веке в трудах Иоганнеса Лихтенауэра. Только там вместо кинжала использовался баклер, маленький накулачный щит. Впрочем, большая гарда клинка с широким ободком вполне могла его заменить.

Додумать он не успел, противник пошел в атаку. Не разрывая рук, он нанес несколько резких косящих ударов, прикрывая гардой кисть и предплечье, единственные места, которые Ромка мог достать своей шпагой. От двух парень увернулся, один принял на тонкое вибрирующее лезвие, еще один пропустил левее головы и отпрыгнул. Ему показалось, что Мирослав шевельнулся, но, вероятно, это была просто игра света и тени или обман зрения, выдавший желаемое за действительное.

Еще удар. Ему пришлось пригнуться. Еще! Чтоб не попасть под лезвие, Ромка бросился вперед, надеясь кувырком уйти в сторону.

Подкованный сапог оглушил его, бросил на землю. В глазах потемнело от жуткой боли. Он успел заметить отблеск далекого пожара на отточенной кромке меча.

Ромка вздрогнул и попытался открыть глаза. Раза со второго это ему удалось. Он сел, обхватив руками гудящую голову, и осмотрелся.

Раннее утро. Маленькие птички, просыпаясь, заводят свои переливчатые трели. Солнце играет в каплях росы, в изобилии рассыпанных по резным листьям.

Молодой человек взял лежащий рядом глиняный черепок с заботливо собранной росной водой и выпил ее залпом. Он оперся на шалаш из веток, прикрывавший его от ночного бриза и чужих взглядов с озера, и с трудом встал.

На ватных негнущихся ногах он обошел шалаш и увидел Мирослава, сидящего на бревне. Прикусив травинку, воин наблюдал, как вдалеке, на дамбе, мешики разбирают остатки сгоревших махин, посыпают песком проплешины и вставляют в мостовую новые камни.

Ромка присел рядом.

Помолчали.

— Голова болит, — пожаловался капитан.

— Знамо дело, — спокойно ответил воин. — Скажи спасибо, что не треснула, как тыква гнилая.

— А с тем чего?

— А у него треснула, — так же спокойно ответил Мирослав.

— А кто он хоть такой был-то?

— Урод трехрукий. — Голос воина оставался спокойным, но по тому, с какой злобой он перекусил травинку, Ромка понял, что тот человек удивил Мирослава гораздо сильнее, чем ему хотелось бы показать.

— А откуда он и чего ему от нас надо было?

— Я так и не понял. Ничего при нем не было. Даже медальончика завалящего на теле не сыскалось. По выговору вроде бритт.

— Понятно, что ничего не понятно. — Ромка покачал гудящей головой. — А чего теперь делать-то?

— Домой надо. В Москву. Там сейчас зима. Снега по пояс.

— Так зачем в Москву-то?! — воскликнул Ромка. — Мы еще здесь… — И осекся.

Делать в Новой Испании ему было нечего. Отец, которого они отыскали с таким трудом, погиб почти у него на глазах. Испанские войска, с которыми он прошагал полконтинента, разбиты.

— Да, собираться надо. В письме, которое я папе передал, было сказано, что мама моя жива и находится у князя Андрея. Чтоб с ней ничего не случилось, папа должен был… В общем, надо срочно возвращаться и рассказать князю, что тут творилось.

— Что ж, — ответил Мирослав. — Пойдем потихоньку.

Они поднялись и, поддерживая друг друга, побрели в лес.

Примечания

1

Старинная испанская мера длины, равная в среднем около 5,6 км.

2

Шапка.

3

Отче наш (лат.).

4

Старинная испанская мера длины — 0,74 м.

5

Пощада (исп.).

6

Удача (исп.).

7

Меч из «Песни о Сиде».

8

Сумасшедшие (исп.).

9

Разновидность пива.

10

Короткая приталенная куртка со стоячим воротником.

11

Волк (перс.).

12

В те времена капитаном звали хозяина, а корабль вел навигатор.

13

Тихий океан.

14

Мэр.

15

Касик — начальник (диалекты латиноамериканских индейцев).

16

Старорусская единица измерения, первоначально равнялась длине основной фаланги указательного пальца.

17

Типы шлемов.

18

Abajo! — Вниз! (исп.)

19

Adelante! — Вперед! (исп.)

20

Atra2s! — Назад! (исп.).

21

Открытые шлемы.

22

Кавалерийские копья.

23

Идите с Богом.

24

«Богатый Город Истинного Креста».

25

Дворцовый комплекс.

26

Щеголь.

27

Сапоги с низким голенищем.

28

Полотняная обувь на подошве из пеньки.

29

Знаменосец.

30

Четвёртая часть ведра = 3 литра.

31

Salva! — Залп! (исп.)

32

Тонкий меч у позднего европейского рыцарства.

33

Нефрит.

Content

Кирилл Кириллов
Земля ягуара

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Примечания