Донато Карризи

Подсказчик

«Тюрьма

Исправительное учреждение № 45

Рапорт директора тюрьмы доктора Альфонса Беренджера

от 23 ноября сего года

Генеральному прокурору

Дж. Б. Мартину

Совершенно секретно

Уважаемый господин Мартин, позволю себе довести до Вашего сведения свои наблюдения по поводу необычного поведения одного задержанного нами субъекта.

Речь идет о заключенном под номером RK-357/9. Мы называем его только таким формальным образом по причине нежелания этого человека сообщить свои имя, фамилию и место рождения.

Задержание произошло 22 октября. Этот человек один в голом виде бродил ночью по проселочной дороге в районе.

Сравнительный анализ отпечатков его пальцев с уже имеющимися в нашей базе данных полностью исключил факт его привлечения к уголовной ответственности за предыдущие преступления либо за участие в еще не раскрытых правонарушениях. Тем не менее задержанный, многократно отказывавшийся назвать себя, даже в присутствии судебных органов, был осужден и приговорен к четырем месяцам и восемнадцати дням тюремного заключения.

С момента появления в стенах исправительного учреждения заключенный ни разу не был уличен в недисциплинированности, проявлял полную лояльность по отношению к тюремным правилам. Между тем этот человек очень замкнут, нелюдим и плохо идет на контакт.

Возможно, ввиду этого обстоятельства никто никогда ранее не замечал никаких странностей в его поведении, на которые обратил внимание один из наших вновь прибывших сотрудников охраны.

Заключенный при помощи куска фетровой ткани полностью обрабатывает поверхность каждого предмета, с которым контактирует, тщательно собирает все щетинки и волосы, ежедневно выпадающие с его головы, после каждого использования до блеска чистит столовые приборы и унитаз.

Отсюда следует, что перед нами либо человек с маниакальной чистоплотностью, либо, что более правдоподобно, субъект, который любой ценой стремится избежать оставленного после себя „органического материала“.

Вследствие этого у нас возникли серьезные подозрения по поводу того, что заключенный под номером RK-357/9 совершил какое-либо особо тяжкое преступление и хочет воспрепятствовать нам в получении своего ДНК для его идентификации.

Вплоть до сегодняшнего дня арестованный имел возможность находиться в камере вместе с другим заключенным, который совершенно определенно способствовал его намерениям скрыть свои биологические следы. Ставлю Вас в известность о том, что с сегодняшнего дня мы в качестве первоочередной меры лишили этого человека условий совместного пребывания, поместив его в одиночную камеру.

Всем вышеизложенным ставлю Ваше ведомство в известность о необходимости проведения дополнительного расследования и ходатайствую, в случае необходимости, о принятии судебными органами чрезвычайных мер по принуждению его к проведению проб на ДНК.

При этом следует учесть тот факт, что по истечении 109 дней (12 марта) подойдет к концу срок его тюремного заключения.

С уважением, директор тюрьмы

д-р Альфонс Беренджер».

1

Место в окрестностях В.

5 февраля

Его уносила гигантская ночная бабочка, по памяти уверенно ориентировавшаяся в ночи. Она вращала пыльными крыльями, ловко увертываясь от столкновений с горами, невозмутимыми, как уснувшие плечом к плечу великаны.

Над ними — бархатное небо. Под ними — густой лес.

Пилот обернулся к пассажиру и указал на находившуюся на земле огромную белую дыру, похожую на светящееся жерло вулкана.

Вертолет повернул в том направлении.

Они приземлились через семь минут на обочине федеральной трассы.

Дорога была перекрыта, а весь район оцеплен полицией. Мужчина, одетый в синюю униформу и с трудом удерживавший свой непослушный галстук, шел навстречу пассажиру, вплотную приближаясь к винтам машины.

— Добро пожаловать, доктор, мы вас ждали, — сказал он нарочито громко, чтобы перекричать гул вращающихся винтов.

Горан Гавила ничего не ответил.

Спецагент Стерн продолжил:

— Пройдемте. Я все объясню по пути.

Они шли по неровной тропинке, оставив за спиной гудящий вертолет, который вновь набирал высоту, засасываемый чернильно-черным небом.

Густой туман сползал как покрывало, обнажая расплывчатые очертания холмов. А вокруг ночь была наполнена смесью лесных ароматов, смягченных влажным воздухом, который, поднимаясь по одежде, обдавал кожу приятной прохладой.

— Все не так просто, уверяю вас. Вам нужно увидеть это своими глазами.

Стерн шел на несколько шагов впереди, руками прокладывая дорогу среди зарослей кустарника, и, не глядя на собеседника, продолжал рассказывать:

— Все произошло сегодня утром, около одиннадцати часов. Два подростка шли с собакой по тропинке. Они вошли в лес, поднялись на холм и вышли на поляну. Их пес породы лабрадор, а им, знаете ли, очень нравится что-нибудь раскапывать… В общем, что-то учуяв, собака едва не обезумела и раскопала небольшую яму. Так появилась первая.

Горан старался не отставать, когда они все дальше углублялись в густые заросли растительности на склоне холма, становящегося постепенно все круче и круче. Он заметил маленькую дырку у Стерна на брюках, на уровне колен, — явный признак того, что этой ночью он не раз проходил этот путь.

— Само собой, подростки сразу же убежали и сообщили о случившемся в местные органы полиции, — продолжал агент. — Те прибыли, произвели осмотр непосредственно места и окрестностей в целом ради обнаружения еще каких-либо улик. В общем, все как обычно. Затем кому-то в голову пришла мысль продолжить раскопки, чтобы посмотреть, нет ли там еще чего-нибудь… и так появилась вторая! Пока нам доподлинно неизвестно, что еще скрыто под землей. Вот мы и пришли…

Прямо перед ними открылась небольшая поляна, освещаемая прожекторами — то самое светящееся жерло вулкана. Лесные ароматы неожиданно улетучились, и оба мужчины почувствовали характерный едкий запах. Горан, глубоко вдыхая, поднял голову.

— Фенол, — определил он.

По кругу было выкопано несколько маленьких углублений. Человек тридцать в белых комбинезонах при свете галогеновых марсианских ламп, вооружившись маленькими лопатками и кисточками, осторожно снимали верхние пласты грунта.

Одни отсеивали траву, другие фотографировали и аккуратно регистрировали каждую находку. Они двигались как в замедленной съемке: все их движения были точны, четко выверены, размеренны до гипнотизма и покрыты пеленой сакрального безмолвия, лишь изредка нарушаемой маленькими взрывами вспышек фотоаппаратов.

Горан сразу заметил среди них спецагентов Розу Сара и Бориса Клауса. Здесь был и старший инспектор Роке, который тут же его узнал и большими шагами устремился к нему навстречу. И прежде чем тот успел открыть рот, доктор первым задал вопрос:

— Сколько всего?

— Пять. Каждая длиной пятьдесят сантиметров, двадцать в ширину и еще пятьдесят сантиметров в глубину… Как по-твоему, что может быть погребено в таких ямах? Везде только одно. Все то же самое.

Криминалист внимательно посмотрел на Роке.

Затем последовал ответ:

— Левая рука.

Горан перевел взгляд на людей в белом, копавшихся на этом нелепом кладбище под открытым небом. Земля отдавала всего лишь разложившиеся человеческие останки, но первопричина этого злодеяния должна быть установлена раньше этого остановившегося и нереального времени.

— Это они? — спросил Горан. Но на этот раз он уже знал ответ.

— Согласно анализу, все трупы женского пола. Кроме того, все они — белые, возраст — между девятью и двенадцатью годами…

Девочки.

Роке произнес эту фразу на одной ноте. Во рту горчило, словно от скопившейся слюны.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

Все началось двадцать пять дней назад с небольшой заметки в провинциальной газете: исчезновение юной ученицы престижного колледжа для детей из богатых семей. Все думали, что речь идет о банальном побеге. Героине этой истории было двенадцать лет, и ее звали Дебби. Одноклассники вспомнили, что видели ее уходившей из школы после уроков. В спальном корпусе отсутствие девочки заметили только после вечерней поверки. Это событие походило на те истории, которые сначала заслуживают место центральной статьи на третьей странице газеты, но затем уменьшаются до размеров незначительной заметки в ожидании счастливого конца.

Однако вскоре исчезла Аннеке.

Это произошло в маленьком городке с деревянными домами и белой церковью. Аннеке было десять лет. Сначала все думали, что девочка, вероятно, заблудилась в лесу, где она часто устраивала головокружительные гонки на своем горном велосипеде. В ее поисках приняли участие все жители города. Безуспешно.

Прежде чем люди могли осознать, что же случилось на самом деле, произошло еще одно исчезновение.

Третью девочку звали Сабина. Она была самой маленькой — всего семь лет. Все произошло в городе, в субботу вечером. Она отправилась с родителями в луна-парк, точно так же, как и множество других семей. Взобралась на лошадку одной из каруселей, до отказа переполненной детьми. Ее мать, увидев, как дочь промчалась мимо нее в первый раз, помахала ей рукой. Затем второй круг — и женщина махнула снова. Больше Сабины уже не было.

Только тогда кто-то предположил, что исчезновение сразу трех девочек на протяжении всего трех дней отнюдь не простая случайность.

Внезапно поиски приобрели широкомасштабный характер. Были организованы телевизионные обращения к общественности. Сразу же заговорили об одном или нескольких маньяках, возможно даже о целой преступной банде. На самом же деле какие-либо конкретные сведения для формулирования точной гипотезы в расследовании отсутствовали. Полиция организовала телефонную линию для сбора информации, включая ее анонимную форму. Сигналов поступало сотни, и для того, чтобы проверить каждый, потребовались бы месяцы. Но о девочках по-прежнему не было никаких известий. Более того, поскольку исчезновение детей происходило в разных населенных пунктах, местные правоохранительные органы так и не смогли прийти к согласию в вопросах юрисдикции.

Подразделение по расследованию особо тяжких преступлений под руководством старшего инспектора Роке приступило к работе только сейчас. Случаи исчезновения людей не входили в компетенцию его группы, но нарастающий массовый психоз вынудил пойти на этот исключительный шаг.

У Роке и его подчиненных уже вовсю кипела работа, когда исчезла четвертая девочка.

Мелисса была самой старшей из всех — ей было тринадцать лет. Как и для всех девочек этого возраста, ее родители, опасавшиеся, что их дочь может стать жертвой маньяка, державшего в страхе всю страну, установили для нее комендантский час. Но нахождение Мелиссы взаперти совпало с днем ее рождения, а у нее на этот счет были совсем иные планы. Она с подругами придумала небольшой план побега, чтобы отметить свое торжество в боулинг-клубе. Явились все, кроме Мелиссы.

С этого дня началась охота за монстром, зачастую спонтанная и беспорядочная. На поиски детей были мобилизованы почти все горожане, готовые даже учинить самосуд. На дорогах полиция установила блокпосты. Ужесточился контроль за субъектами, имевшими судимости либо подозреваемыми в совершении преступлений в отношении несовершеннолетних. Родители не решались выпускать детей одних из дому, даже в школу. Многие учебные заведения были закрыты по причине отсутствия учеников. Люди покидали свои жилища только в случае крайней надобности. С наступлением часа X улицы городов пустели.

Пару дней сообщений о новых исчезновениях не поступало. Многие стали подумывать, что все предпринятые меры предосторожности, направленные на сдерживание любых поползновений маньяка, привели к желаемому результату. Но они ошибались.

Похищение пятой девочки стало самым громким.

Ее звали Каролина, и было ей одиннадцать лет. Девочку, сонную, похитили прямо из кровати собственной комнаты, находившейся по соседству со спальней родителей, которые ничего не заподозрили.

Пять похищенных девочек за одну неделю. Потом семнадцать долгих дней затишья.

Вплоть до сего момента, до обнаружения этих пяти закопанных рук.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

Горан перевел взгляд на круг из небольших углублений. Мрачный хоровод рук. Ему казалось даже, что он слышал звуки детской песенки.

— С этого момента становится ясно, что речь уже идет не просто о случаях исчезновения, — продолжал Роке, жестом призывая окружающих выслушать его краткую речь.

Такова была давняя традиция. Роза, Борис и Стерн приблизились к нему и слушали его замечания, уставившись в землю и скрестив за спиной руки.

— Я думаю о том, кто привел нас сюда в этот вечер. О том, кто предвидел все произошедшее. Мы здесь только потому, что именно он этого захотел и именно он все это задумал. И соорудил это все для нас. Это зрелище рассчитано на нас. Только для нас он приготовил его очень тщательно, предвкушая этот момент и нашу реакцию. Для того чтобы ошеломить нас, показать нам, насколько он велик и силен.

Все закивали.

И каким бы изощренным этот субъект ни был, он действовал абсолютно спокойно.

Роке, который на всякий случай уже давно включил Гавилу в оперативную следственную группу, обратил внимание на то, что криминолог, неподвижно глядя перед собой, был полностью поглощен своими мыслями.

— А ты, доктор, что об этом думаешь?

Горан, вынырнув из глубокого молчания, в котором пребывал, произнес только одно слово:

— Птицы. — Сначала никто не понял. Но он невозмутимо продолжал: — Я не сразу заметил и только сейчас обратил на это внимание. Странно. Послушайте…

Из мрака леса доносилось щебетание множества птиц.

— Они поют, — с изумлением произнесла Роза.

Горан обернулся к ней и согласно кивнул.

— Все дело в свете. Птицы перепутали и решили, что это рассвет. И потому запели, — объяснил Борис.

— Вам кажется, что в этом нет никакого смысла? — снова продолжил Горан, теперь уже глядя прямо на них. — Тем не менее он есть… Пять закопанных рук. Части тел, лишенные самих тел. Если на то пошло, во всем этом нет никакой жестокости. Без тел нет лиц, без лиц — нет индивидуумов, личностей. Нам следует задаться вопросом: «А где же девочки?» Потому как здесь, в этих могилах, их нет. Мы не можем посмотреть им в глаза. Не можем почувствовать, что они такие же, как мы… Потому что, на самом деле, во всем этом нет ничего человеческого. Это — только части… Никакого сострадания. Он не позволил его почувствовать. Он оставил нам только страх. Невозможно испытать жалость к этим маленьким жертвам. Он всего лишь хочет, чтобы мы знали, что они мертвы… Тысячи птиц во мраке вынуждены щебетать вокруг неестественного по своей природе света. Нам не удается увидеть их, в то время как они наблюдают за нами — тысячи птиц. Что это такое? Все очень просто. Вот он — результат обмана. Обратите внимание на фокусников: зло, принимая форму самых обыденных вещей, иногда вводит нас в заблуждение.

Мертвая тишина. Криминолог очередной раз отыскал маленькое и емкое, полное особого смысла символическое значение. То, что другим зачастую просто не под силу увидеть либо — как в этом случае — почувствовать. Детали, очертания, оттенки. Мрак, окружающий вещи, темная аура, в которой притаилось зло. У каждого убийцы есть свой замысел, точная форма, обеспечивающая ему удовлетворение и гордость. Самая сложная задача — понять, каково же его видение. Именно поэтому Горан был здесь. Именно за этим его и позвали: он нужен был для того, чтобы, опираясь на вселяющие уверенность сведения его науки, найти это необъяснимое зло.

В этот момент к ним приблизился техник в белом одеянии и с выражением недоумения на лице обратился напрямую к старшему инспектору:

— Господин Роке, тут еще одна проблема… теперь рук уже шесть.

2

Учитель музыки разговаривал.

Однако вовсе не это было самым удивительным. Подобное случалось неоднократно. Многие одинокие люди, сидя за стенами собственного дома, высказывают вслух свои мысли. Миле тоже случалось разговаривать с самой собой, когда она оставалась одна.

Нет, самое поразительное заключалось в другом. И именно это стоило целой недели засад, устроенных ею на холоде в собственной машине, неотлучно находившейся перед домом коричневого цвета. При помощи маленького бинокля девушка следила за тучным и белесым мужчиной лет сорока, преспокойно передвигавшимся в своей маленькой, размеренной вселенной и постоянно повторявшим одни и те же жесты, словно это были нити паутины, о которых, однако, знал только он один.

Учитель музыки разговаривал. Но на этот раз новость заключалась в том, что он называл имя.

Мила видела, как буква за буквой оно возникало на его губах. Пабло. Это было подтверждением, ключом, позволявшим ей проникнуть в этот таинственный мир. Теперь он был ей известен.

У учителя был гость.

Каких-то десять дней тому назад Пабло был всего лишь восьмилетним мальчишкой с каштановыми волосами и озорными глазами, обожавшим носиться на своем скейтборде по всему кварталу. Одно оставалось совершенно неизменным: если Пабло должен был выполнить какое-либо поручение своей матери или бабушки, то он непременно делал это на своем скейте. Он часами катался взад-вперед по дороге на этой штуковине. Для соседей, постоянно видевших его под своими окнами, маленький Паблито — как его все ласково называли — казался неотъемлемой частью общего пейзажа.

Возможно, именно поэтому никто в то февральское утро не заметил ничего особенного в маленьком жилом квартале, где все знали друг друга по именам, а дома и жизни их обитателей были как две капли воды похожи. Зеленый фургон «вольво» учитель музыки нарочно выбрал себе такую машину, потому что он ничем не отличался от других семейных автомобилей, припаркованных по соседству, — появился на пустынной улице. Тишина самого что ни на есть обычного субботнего утра была прервана медленным шуршанием асфальта под шинами колес и тоскливым шарканьем катившегося скейтборда, медленно набиравшего скорость… Потребовалось шесть долгих часов, прежде чем кто-то заметил, что среди привычных звуков в ту субботу чего-то не хватало. Того самого шарканья. И что маленький Пабло, разлученный в то леденящее солнечное утро с любимым скейтом, был поглощен наползающей тенью, не захотевшей больше его отпускать.

Эта доска с четырьмя колесиками вскоре исчезла в толпе полицейских, сразу же после поступившего сигнала оцепивших квартал.

Все случилось каких-то десять дней тому назад.

И это могло оказаться слишком поздно для Пабло. Поздно для его хрупкой детской психики. Поздно для того, чтобы, проснувшись, не получить тяжелой травмы от этого дурного сна.

На этот раз скейт оказался в багажнике полицейской машины, наряду с другими предметами, игрушками, одеждой мальчика. Вещдоки, которые Мила обследовала в поисках следов и которые привели ее к этому мрачному логову. К учителю музыки, который преподавал в высшей школе и каждое воскресное утро играл в церкви на органе. Он был вице-президентом музыкальной ассоциации, которая ежегодно организовывала небольшой Моцартовский фестиваль. Безликий и робкий одинокий человек в очках, с залысинами и влажными потными руками.

Мила очень хорошо его изучила. Потому что у нее был особый талант.

Она, закончив академию, пришла в полицию с вполне определенной целью и полностью посвятила себя этому делу. Ее не интересовали преступники, как таковые, а еще меньше сам закон. Вовсе не из-за этого она непрерывно прочесывала каждый угол, где злобный призрак свил свое гнездо и где вдали от всего мира томилась чья-то жизнь.

Мила почувствовала резкую боль в правой ноге в тот самый момент, когда прочла имя Пабло на губах его тюремщика. Возможно, это было вызвано длительным пребыванием в машине в ожидании сигнала. А может, из-за раны в бедре, на которую она уже успела наложить пару швов.

«Потом еще подлечу», — пообещала она себе. Однако это будет потом. Думая об этом, девушка для себя уже решила, что стремительно проникнет в этот дом, чтобы разрушить колдовские чары и прекратить этот кошмар.

— Агент Мила Васкес — Центральному управлению. Обнаружен субъект, подозреваемый в похищении Пабло Рамоса. Местонахождение — дом коричневого цвета, номер 27, бульвар Альберас. Возможно, он вооружен.

— Хорошо, агент Васкес, мы направляем к тебе два патруля. На это уйдет минут тридцать.

Слишком много времени.

У Милы его нет. У Пабло его нет.

Ужас от мысли, что может быть уже поздно, вынудил ее направиться к дому.

Звуки радио отзывались дальним эхом, и она, с пистолетом в руке, внимательно оглядываясь по сторонам и передвигаясь стремительными короткими перебежками, быстро добралась до забора бежевого цвета, огораживавшего только заднюю часть строения.

Огромный платан отчетливо вырисовывался на фоне дома. Листья изменяли свой цвет в зависимости от ветра, выставляя напоказ серебристый профиль. Мила добралась до деревянной калитки, притаилась за забором и прислушалась. Время от времени до ее ушей долетали звуки песни в стиле рок, приносимые ветром из находившегося поблизости коттеджа. Мила, приподнявшись над калиткой, увидела перед собой хорошо ухоженный сад с пристройкой для рабочего инвентаря и красный резиновый шланг, кольцами извивавшийся по траве до самого разбрызгивателя. Пластиковая мебель и газовый барбекю. Все абсолютно спокойно. Стеклянная матовая дверь цвета мальвы. Мила просунула руку в калитку и осторожно подняла задвижку. Петли заскрипели. Девушка приоткрыла калитку ровно настолько, чтобы беспрепятственно проникнуть в сад. Затем снова закрыла ее за собой, чтобы никто внутри дома, выглядывая наружу, не заметил бы никаких перемен. Все должно быть так, как было. Мила, осторожно на цыпочках ступая по траве, чтобы не оставлять после себя следов, — точно так, как ее учили в академии, — направилась к коттеджу. В случае необходимости девушка в любой момент была готова снова встать во весь рост. За доли секунды она оказалась рядом с дверью черного хода, сбоку от которой было невозможно отбросить тень, если заглянуть внутрь дома. Она так и сделала. Матовые стекла двери не позволили ей разглядеть, что творилось внутри, но по очертаниям мебели она поняла, что, скорее всего, это была кухня. Мила пошарила рукой по двери, пока не нащупала на противоположной стороне ручку. Она ухватилась за нее и опустила вниз. Щелкнул замок.

Дверь была не заперта.

Учитель музыки, должно быть, чувствовал себя вполне безопасно в этом логове, которое он устроил для себя и своего пленника. И совсем скоро Мила поймет почему.

От соприкосновения с резиновой подошвой скрипел покрытый линолеумом пол. Девушка попыталась следить за своими шагами, чтобы не издавать лишнего шума, но затем она решила снять кроссовки и оставить их рядом с мебелью. Босая, она добралась до коридора, где и услышала его разговор…

— Мне нужен готовый обед и какое-нибудь средство для чистки керамической посуды… Да, как раз именно это… Затем привезите мне шесть упаковок куриного супа, сахар, одну телепрограмму и пару пачек сигарет лайт, той же самой марки…

Голос доносился из гостиной. Учитель музыки делал заказ по телефону. Что, слишком занят, чтобы выйти из дому? А может, он просто не намерен покидать свое жилище и хочет остаться, чтобы следить за каждым движением своего гостя?

— Да, номер 27, бульвар Альберас, спасибо. И непременно сдачу с пятидесяти долларов. У меня только такие купюры.

Мила, ориентируясь на голос, прошла мимо зеркала, в котором увидела свое искаженное отражение. Почти такое же, как в луна-парке. Приблизившись к двери комнаты, она вытянула вперед руки с пистолетом и, затаив дыхание, влетела в комнату. Девушка надеялась застать его врасплох, может, даже со спины, у окна, да еще и с трубкой в руках. Прекрасная живая мишень.

Но никого не оказалось.

Гостиная была пуста, трубка аккуратно висела на телефоне.

Только когда девушка почувствовала упиравшиеся ей в затылок, словно в поцелуе, холодные уста пистолета, она поняла, что из этой комнаты никто никуда не звонил.

Он стоял у нее за спиной.

Мила проклинала себя за то, что оказалась такой дурой. Учитель музыки очень хорошо обустроил свое логово. Скрип садовой калитки и пола, покрытого линолеумом, послужил сигналом тревоги, указывающим на присутствие непрошеного гостя. Потом этот фальшивый телефонный звонок как наживка для заманивания добычи. Искажающее зеркало, для того чтобы незаметно встать за спиной. Все это было частью западни.

Девушка успела почувствовать, как он протянул к ней руку, чтобы выхватить пистолет. Мила не оказала сопротивления.

— Ты можешь выстрелить в меня, но это тебя не спасет. Скоро здесь будет полиция. Теперь ты не сможешь выкрутиться и тебе лучше сдаться.

Он не ответил. Краем глаза ей показалось, что она увидела выражение его лица. Неужели он улыбался?

Учитель музыки отступил. Дуло оружия отделилось от головы Милы, но ей показалось, что она все еще чувствовала магнетическое притяжение между своим затылком и пулей в стволе. Затем мужчина повернул Милу к себе лицом и попал наконец в поле ее зрения. Он долго и пристально изучал девушку, при этом совсем не глядя на нее. В глубине его глаз Мила разглядела некое подобие врат в преисподнюю.

Учитель музыки безо всякого страха повернулся к ней спиной. Мила видела, как он уверенным шагом направился к роялю, стоявшему у стены. Остановившись перед инструментом, сел на табурет и посмотрел на клавиатуру. На углу рояля, с левой стороны, он положил оба пистолета.

Мужчина приподнял руки, а через мгновение уронил их на клавиши.

Звуки шопеновского Ноктюрна до минор разнеслись по комнате. Мила тяжело дышала, напряжение от сухожилий и мышц шеи передалось всему ее телу. Пальцы учителя музыки легко и грациозно скользили по клавишам. Загипнотизированная нежностью звуков, Мила превратилась в их невольного слушателя.

Пытаясь изо всех сил вернуть себе прежнюю ясность рассудка, она медленно пятилась до тех пор, пока снова не оказалась в коридоре. Переведя дух, девушка попыталась немного успокоить учащенно бьющееся сердце и, преследуемая мелодией, стремительно помчалась по комнатам в поисках ребенка.

Последовательно, одну за другой, она осматривала комнаты. Кабинет, ванная, кладовая…

И так до тех пор, пока не наткнулась на запертую дверь.

Девушка плечом выбила ее. У нее болело бедро, поэтому всю тяжесть удара она перенесла на дельтовидную мышцу. И дерево поддалось.

Слабый свет коридора первым проник в комнату с показавшимися на первый взгляд замурованными окнами. Мила шла вслед отражению в темноте до тех пор, пока ее взгляд не натолкнулся на застывшие от ужаса глаза, в упор смотрящие на нее. Паблито сидел на кровати с прижатыми к тщедушной груди коленями. На нем были только трусы и футболка. Он изо всех сил пытался понять, что случилось, следует ли этого бояться и является ли Мила также частью его дурного сна. Девушка сказала то, что всегда говорила детям, которых находила:

— Нам нужно идти.

Он кивнул, протянул руки и взобрался на нее. Мила прислушивалась к музыке, которая, продолжая звучать, ни на мгновение не переставала преследовать ее. Девушка боялась, что пьеса вскоре закончится и у нее не останется времени покинуть этот дом. Ею вновь овладела тревога. Она подвергала риску свою жизнь и жизнь заложника. И теперь она боялась. Боялась вновь совершить ошибку, споткнуться в самый последний момент, когда будет выбираться из этого проклятого логова. А может, боялась того, что этот дом никогда уже больше не выпустит ее и она будет заточена в нем, как в коконе, оставаясь его вечной пленницей.

Тем не менее дверь отворилась, и они оба оказались на свободе, идя навстречу этому тусклому, но такому ободряющему дневному свету.

Когда сердце девушки немного успокоилось и она уже могла, не задумываясь об оставленном там, в гостиной, пистолете, крепко прижать к себе Пабло, чтобы отбросить прочь все его страхи и стать для него горячим щитом, ребенок потянулся к ее уху и шепнул:

— А она не пойдет с нами?

Неожиданно Мила почувствовала, как потяжелели ее ноги. Она качнулась, но устояла.

Подстегиваемая силой ужасающего осознания, Мила, сама не зная почему, спросила мальчика:

— А где она?

Мальчик поднял руку и пальцем указал на второй этаж.

Дом смотрел на них глазницами окон, издевательски ухмыляясь проемом настежь открытой двери, что чуть раньше позволила им покинуть это звериное логово.

Именно тогда страх полностью улетучился. Мила преодолела последние метры, отделявшие ее от машины. Она осторожно усадила Пабло на сиденье и тоном, преисполненным торжественности, пообещала ему:

— Я скоро буду.

И снова вернулась, чтобы зловещий дом в очередной раз поглотил ее.

Мила оказалась у подножия лестницы. Посмотрела наверх, не подозревая о том, что ее там ожидало, и стала подниматься, крепко вцепившись в перила. Звуки Шопена все так же невозмутимо продолжали преследовать ее. Ноги словно приклеивались к ступеням, руки липли к перилам, которые, казалось, с каждым шагом пытались все сильнее удерживать девушку.

Музыка резко прекратилась. Мила в напряжении замерла на месте. Затем послышался хлопок выстрела, глухое падение и бессвязные звуки фортепьяно под тяжестью тела учителя музыки, рухнувшего на клавиши. Мила еще быстрее устремилась на верхний этаж. Она не могла быть полностью уверена, что на этот раз речь не шла еще о какой-нибудь уловке. Лестница повернула, и лестничная площадка перешла в узкий коридор, застеленный толстым ковром. В самом конце — одно окно. А перед ним — человеческое тело. Хрупкое, худое, в контражуре, приподнявшееся на носочки на стуле, с руками и шеей, вытянувшимися навстречу свисающей с потолка петле. Мила увидела ее в то время, когда та пыталась продеть голову в петлю, и истошно закричала. Девушка ее заметила и поторопилась довершить начатое. Потому что именно так он сказал, и именно этому он ее учил: «Если они придут, ты должна убить себя».

«Они» — это люди из внешнего мира, те, которые не смогли бы понять и никогда бы не простили.

Мила кинулась к девушке в отчаянной попытке остановить ее. И чем быстрее она приближалась, тем больше ей казалось, что она отдаляется в прошлое.

Много лет тому назад, в другой жизни, эта девушка была обычной девочкой.

Мила прекрасно запомнила ее по фотографии. Она досконально, черточку за черточкой, изучила ее снимок, прокрутив в мозгу каждую складочку, каждую родинку на лице, запоминая и повторяя каждую особую примету, включая любой, даже самый неприметный, дефект на коже.

И эти глаза. Такие живые, голубые в крапинку, способные сохранить без изменений свет от вспышки. Глаза десятилетней девочки Элизы Гомес. Эту фотографию сделал ее отец. Он выхватил это выражение лица дочери в один из праздничных дней, когда она собиралась открыть подарок и никак не ожидала, что ее будут снимать. Мила явственно представляла себе всю картину: то, как отец просит девочку повернуться к нему, чтобы, застав ее врасплох, сделать снимок, и как Элиза поворачивается, не успев даже удивиться. В выражении ее лица навсегда остался запечатленным особый момент, нечто такое, что обычно не воспринимается невооруженным глазом. Чудесное зарождение улыбки, перед тем как она появится на губах или засветится в глазах, словно восходящая звезда.

Поэтому девушка-полицейский нисколько не удивилась, когда родители Элизы Гомес в ответ на ее просьбу предоставить для следствия одно из самых последних изображений девочки дали ей именно эту фотографию. Конечно, такой снимок был не самым подходящим, потому что выражение лица Элизы было неестественным, и это обстоятельство делало почти бесполезным все попытки модулирования ее образа на предмет его возможных изменений с течением времени. Коллеги Милы, возглавлявшие расследование, выражали на этот счет недовольство. Но для Милы это не имело особого значения, потому что было нечто особенное в этой фотографии, какая-то энергия. И именно ее им следовало искать. Не одно лицо среди других лиц, не какого-то там ребенка среди множества ему подобных. Но именно ту самую девочку, с тем самым блеском в глазах. Лишь бы за это время никто не смог погасить его.

Мила едва успела вовремя вцепиться в девушку, обхватив ее за ноги, прежде чем та повисла бы в петле под тяжестью собственного тела. Она била ногами, металась, пытаясь кричать, до тех пор пока Мила не назвала ее по имени.

— Элиза, — произнесла она с бесконечной нежностью.

И девушка узнала себя.

Она забыла, кем была. Годы заключения по частичке изо дня в день с корнем вырывали из сознания характеристики ее личности. Так продолжалось до тех пор, пока она не убедила себя в том, что тот человек был ее семьей, ибо весь остальной мир забыл про нее и никогда не сделал бы ее свободной.

Элиза с изумлением посмотрела Миле в глаза и, успокоившись, позволила спасти себя.

3

Шесть рук. Пять имен.

Озадаченная этим открытием следственная группа покинула лесную поляну и направилась в передвижной полицейский фургон, припаркованный на трассе. Присутствие кофе и сандвичей, казалось, никак не вязалось с этой ситуацией, но служило некоей видимостью контроля над ней. Впрочем, никто в это холодное февральское утро даже не дотронулся до еды.

Стерн вытащил из кармана коробку мятных конфет. Встряхнул ее и, высыпав себе на ладонь пару штук, отправил в рот. Он говорил, что это помогает ему думать.

— И как такое может быть? — спросил он, обращаясь скорее к себе самому, нежели к другим.

— Черт возьми… — вырвалось у Бориса. Но он произнес ругательство так тихо, что никто не услышал его.

Роза пыталась отыскать внутри фургона нечто такое, на чем она могла бы остановить взгляд. Горан заметил это. Он прекрасно ее понимал: дочь Розы была ровесницей тех девочек. Первое, что приходит на ум, когда оказываешься перед лицом преступления, совершенного в отношении несовершеннолетних, — твои дети. И ты спрашиваешь себя, что произошло, если бы… Но тебе никак не удается до конца сформулировать фразу, потому что уже от одной мысли становится плохо.

— Теперь нам остается искать фрагменты тел, — сказал старший инспектор Роке.

— Получается, что наша задача — собирать трупы? — раздраженно спросил Борис. Как человек действия, он вовсе не видел себя во второстепенной роли могильщика. Он предпочитал искать преступника. И другие не преминули с ним согласиться.

Роке успокоил их:

— Приоритетным всегда остается задержание преступника. Но мы не можем отстраниться от этого мучительного поиска останков.

— Это дело имеет международное значение. — Все посмотрели на Горана, в некотором недоумении относительно произнесенной им фразы. — Лабрадор, разнюхивающий руку и выкапывающий яму, — это часть замысла. Наш убийца следил за двумя мальчишками с собакой. Он знал, что они поведут ее в лес. Поэтому и устроил там свое маленькое кладбище. Идея проста. Он показал нам, что довел до конца свое «произведение». Все здесь.

— Хотите сказать, что мы не возьмем его? — спросил Борис, не будучи в состоянии в это поверить и оттого еще больше разозлившись.

— Вы лучше меня знаете, как это бывает…

— Но он сделает это, ведь так? Снова пойдет на убийство… — Теперь уже Роза не желала смиряться. — У него это хорошо получилось, и в очередной раз он это обязательно докажет.

Она хотела, чтобы ее мнение опровергли, но Горан не нашел что ответить. И даже если у него в этой связи и было свое особое мнение, он не смог бы перевести в термины, приемлемые с человеческой точки зрения, жестокую необходимость провести разделительную черту между мыслью об этих ужасных смертях и циничным желанием того, чтобы убийца продолжил свой кровавый промысел. Потому что схватить преступника можно только в том случае — и это известно всем, — если он не остановится.

Старший инспектор Роке вступил в разговор:

— Если мы отыщем тела тех девочек, то их родители, по крайней мере, смогут похоронить своих детей, и у них появятся могилы, на которых они смогут их оплакивать.

Как всегда, Роке переводил на свой лад терминологию проблемы, представляя ее в более корректных с политической точки зрения оборотах речи. Это было генеральной репетицией выступления, которое он припас для прессы, с целью смягчения резонанса от происшествия в пользу своего имиджа. Сначала траур, горе, чтобы выиграть время, а затем следствие и поиск преступников.

Но Горан знал, что провести эту операцию удачно вряд ли удастся и что журналисты накинутся на любую мелочь, с жадностью разрывая на части эту историю и приправляя ее самыми отвратительными подробностями. И главное, начиная с того момента, им больше ничего уже не простят. Каждый их жест, каждое слово приобретет значение обещания, клятвенного обязательства. Роке был убежден, что сможет контролировать журналистов, подбрасывая мало-помалу ту информацию, которую им хотелось бы услышать. И Горан оставил Роке его хрупкую иллюзию владения ситуацией.

— Мне кажется, что нам следует назвать как-нибудь этого типа… Прежде чем это сделают журналисты, — сказал Роке.

Горан согласился, но далеко не по той же самой причине, что и старший инспектор. Как и у всех криминологов, оказывавших содействие полиции, у доктора Гавилы были свои собственные методы работы. Во-первых, среди всего прочего, следовало бы соотнести фрагменты тела с преступлением таким образом, чтобы преобразовать обезображенную неопределенную фигуру в некое подобие человеческого тела. Потому что перед лицом такого жестокого и безосновательного убийства человек всегда склонен забывать, что его автор, так же как и жертва, — это личность, зачастую ведущая общепринятый образ жизни, имеющая работу и зачастую семью. В подтверждение своего умозаключения доктор Гавила всегда обращал внимание своих учеников из университета на тот факт, что почти всегда при аресте серийного убийцы его соседи и члены семьи словно падают с небес.

«Мы называем их монстрами, потому что ощущаем, насколько они далеки от нас, и поэтому хотим считать их не такими, как все, — говорил Горан на своих семинарах. — А между тем они похожи на нас целиком и полностью. Но мы предпочитаем оттолкнуть от себя мысль о том, что подобное нам существо способно на такое. Такое поведение частично оправдывает нашу природу. Антропологи определяют ее как „обезличивание преступника“, и это часто становится самым главным препятствием в идентификации серийного убийцы. Поскольку человек имеет свои слабости и может быть пойман, а монстр — нет».

Как раз для этого на стене аудитории Горана всегда висела черно-белая фотография ребенка. Маленького, пухлого и беззащитного человеческого детеныша. Заканчивалось все тем, что видевшие его студенты просто влюблялись в этот образ. И когда — где-то ближе к середине семестра — кто-нибудь отваживался наконец спросить доктора о том, кто же этот малыш, Горан предлагал им попробовать угадать. Ответы были очень разные и порой самые необычные. И он получал огромное наслаждение от вида лиц студентов, когда сообщал им, что это — Адольф Гитлер.

В послевоенный период в общественном сознании нацистский лидер превратился в монстра, и в течение многих лет народы — победители в этой войне — противились иному видению. Поэтому детские снимки фюрера большинству людей были неизвестны. Монстр не мог быть ребенком, не мог иметь иных чувств, кроме ненависти, и иметь иное существование, сходное с существованием других своих сверстников, которые затем могли бы запросто превратиться в его жертв.

«Для многих очеловечить Гитлера значит в какой-то мере объяснить его, — говорил Горан на занятиях. — Но общество стремится к тому, чтобы крайнее зло не получило бы возможности быть истолковано или понято. Подобные попытки также означают стремление его частичного оправдания».

Сидя в передвижном полицейском фургоне, Борис предложил для создателя кладбища рук имя Альберт, в память об одном давнем деле. Присутствующие с улыбкой согласились. Решение было принято.

Отныне члены следственной группы должны были называть убийцу только этим именем. Постепенно Альберт начнет обретать характерные черты. Нос, два глаза, лицо, личная жизнь. Каждый должен был приписывать ему собственное видение и уже не рассматривать его просто как расплывчатую тень.

— Значит, Альберт? — По окончании собрания Роке все еще взвешивал значение этого имени для СМИ. Он повторил его одними губами, выделяя в нем разные оттенки. — Годится.

Но было еще кое-что не дававшее старшему инспектору покоя. Он обратился к Горану:

— Если хотите знать правду, то и я полностью согласен с Борисом. Святой Иисус! Я не в силах заставить своих людей выкапывать трупы, притом что в это время какой-то сумасшедший психопат будет дурачить всех нас!

Горан знал, что, когда Роке говорил о «своих» людях, на самом деле он имел в виду прежде всего самого себя. Как раз именно он больше всех опасался того, что его работа не сможет увенчаться каким-нибудь мало-мальским результатом и что, в случае если им не удастся поймать преступника, кто-нибудь обязательно укажет на неэффективную работу федеральной полиции.

И потом, неясным оставался вопрос с рукой номер шесть.

— Я полагаю, что не стоит пока распространяться о существовании шестой жертвы.

Горан был в замешательстве.

— Но тогда как мы узнаем, кто это?

— Не беспокойся, я все уже продумал…

За свою карьеру полицейского Мила Васкес раскрыла восемьдесят девять случаев исчезновения людей. Ее наградили тремя медалями и вынесли целый ряд благодарностей. Она считалась экспертом в своем деле, и ее очень часто приглашали для консультаций, в том числе и за рубеж.

Операция, проведенная ею в то утро, когда на свободе одновременно оказались Пабло и Элиза, была охарактеризована как весьма успешная. Мила хранила молчание: девушку все это крайне беспокоило. Ей очень хотелось признать все свои ошибки: то, как она проникла в дом, не дождавшись подкрепления, недооценила обстановку и возможные ловушки, подвергала смертельному риску себя и заложников, позволив подозреваемому ее разоружить и нацелить свой пистолет ей в затылок, наконец, не воспрепятствовала самоубийству учителя музыки.

Но во время традиционной фотосъемки для прессы начальство Милы опустило эти факты, нарочито преувеличив ее заслуги. Мила никогда не фотографировалась. Официально она предпочитала оставаться глубоко законспирированной для большинства людей в целях проведения будущих расследований. Но правда заключалась как раз в том, что она ненавидела фотосъемку. Она не выносила даже своего собственного отражения в зеркале. И вовсе не потому, что была некрасивой, скорее наоборот. Но к тридцати двум годам ежедневные многочасовые тренировки в спортзале напрочь лишили ее каких бы то ни было признаков женственности: округлостей фигуры, хрупкости тела, присущих слабому полу. Словно быть женщиной — это такой недостаток, который непременно следовало преодолеть. И хотя Мила очень часто носила мужскую одежду, она вовсе не выглядела мужеподобной. Просто она не занималась ничем таким, что могло бы заставить ее задуматься о своей половой принадлежности. Именно так она и хотела выглядеть. Одежда девушки была неброской: не слишком облегающие джинсы, поношенные кроссовки и кожаная куртка. Это была просто одежда и ничего более. И ее основная функция заключалась в том, чтобы согревать в холод или просто покрывать тело. Мила не тратила время на поиски одежды, она просто ее покупала. Пожалуй, сколько бы вещей ни было, они все равно казались девушке одинаковыми, ибо совсем не интересовали ее. И именно такой она и хотела быть.

Невидимкой среди невидимок.

Возможно, как раз по этой причине она переодевалась в раздевалке полицейского участка вместе с другими агентами-мужчинами.

Мила уже минут десять разглядывала свой открытый шкаф, перебирая в мозгу все события того дня.

Ей нужно было что-то сделать, но мысленно она была далеко. Неожиданная острая боль в бедре заставила ее прийти в себя. Рана снова открылась, и Мила попыталась, хотя и безуспешно, при помощи гигиенического тампона и пластыря приостановить кровь. Возможно, на этот раз ей действительно следовало бы обратиться к врачу, но сегодня она не настроена идти больницу. Слишком много вопросов. Мила решила, что если она, в надежде приостановить кровотечение, потуже забинтует рану, то позже попытается еще раз наложить шов. Впрочем, как бы то ни было, но ей непременно следовало принять антибиотик во избежание возможного заражения. Вот если бы она смогла получить наводку от своего осведомителя, который всякий раз давал ей знать об очередном пополнении среди бездомных на железнодорожном вокзале…

Вокзалы.

Как странно, подумала Мила. В то время как для одних это не более чем транзитная остановка, для других — конец пути. Они останавливаются там и больше никуда не едут. Станции — это некое подобие врат ада, где потерянные души собираются в кучу в надежде, что кто-нибудь вернет их к нормальной жизни.

Мила прекрасно знала статистику: ежедневно в среднем пропадает от двадцати до двадцати пяти человек. Внезапно эти люди перестают подавать какие-либо вести о себе. Они исчезают без предупреждения, без вещей, словно растворяясь в небытие.

Мила знала, что в большинстве своем речь шла о неустроенных людях, о тех, кто жил продажей наркотиков, перебивался случайными заработками и был всегда готов преступить закон, о субъектах, которые начинали и заканчивали тюрьмой. Но были и такие — являвшие собой странное меньшинство, — кто в определенный момент жизни решал исчезнуть навсегда. Как, например, мать семейства, которая отправлялась за покупками на рынок и больше уже не возвращалась домой, или сын, или брат, которые садились в поезд, чтобы никогда не прибыть к месту назначения.

Мила думала о том, что у каждого из нас своя дорога. Дорога, ведущая домой, к людям, самым дорогим и близким, к которым мы главным образом и чувствуем свою привязанность. Обычно дорога — это именно та, которую мы узнаем еще в детстве, и каждый следует по ней всю свою жизнь. Но случается так, что этот путь прерывается, а иногда возобновляется с противоположной стороны. Либо после того, как тернистый маршрут уже был проложен, он приводит к месту, где был когда-то прерван, либо так и остается незавершенным.

Но иногда он теряется во мраке.

Миле было известно, что больше половины пропавших возвращаются назад и рассказывают о своих похождениях. Некоторым, наоборот, рассказывать нечего, и они продолжают вести прежний образ жизни. Другим везет еще меньше, и от них остается только бездыханное тело. И наконец, те, о которых совсем ничего не известно. И среди них обязательно есть дети.

Есть родители, которые пожертвовали бы своей жизнью ради того, чтобы только узнать, как все случилось, в чем была их ошибка, какое невнимание с их стороны привело к такой скрытой драме, какой финал был уготован их чаду, кто виновен в его пропаже и почему. Есть такие, кто вопрошает Бога, за какие прегрешения им дано такое наказание, кто терзает себя весь остаток жизни поиском ответов либо так и умирает, преследуемый этими вопросами.

«Дайте мне знать, даже если он мертв», — умоляют одни. Некоторые доходят до того, что сами желают ребенку смерти, потому что просто хотят оплакивать его. Их единственное желание — не раскаяние, а возможность лишиться всякой надежды. Ведь надежда убивает еще медленней.

Но Мила не верила в историю об «освобождающей от обязательств правде». Девушка уяснила это на собственной шкуре, когда впервые разыскала человека и вновь испытала это в тот день, когда сопровождала домой Пабло и Элизу.

Что касается мальчика, то его встреча ознаменовалась восторженными возгласами во всем квартале, торжественным гудением клаксонов и каруселью автомашин.

Но для Элизы все сложилось по-иному: слишком много времени прошло.

После освобождения Мила отвезла девушку в специализированный центр, где заботу о ней взяли на себя работники социальной службы. Девушку кормили и давали чистую одежду. Мила всякий раз задавалась вопросом, отчего всегда так получалось, что эта одежда была велика на размер или даже два. Может, оттого, что люди, для которых она предназначалась, за годы забвения очень истощались, и с трудом удавалось обнаруживать их, прежде чем они навсегда сгинут в небытии.

Элиза все это время хранила молчание. Она позволяла осматривать себя, равнодушно принимая все, что делалось в отношении ее. Затем Мила объявила, что отвезет ее домой. Но даже тогда девушка не произнесла ни слова.

Уставившись на свой шкаф, агент Васкес не видела перед собой ничего, кроме выражения лица родителей Элизы Гомес в тот момент, когда они появились в дверях их дома. Те оказались явно не готовы и выглядели даже несколько растерянно. Наверняка они полагали, что она вернет им назад десятилетнего ребенка, а не ту зрелую уже девушку, с которой у них теперь не было ничего общего.

Элиза была очень смышленой и не по годам развитой девочкой. Она рано начала говорить. Первое слово, которое она произнесла, было «Мей» — имя ее плюшевого медвежонка. Но ее мать запомнила и последнее — «завтра», в завершение фразы «увидимся завтра», произнесенной ею на пороге дома, перед тем как отправиться в гости на ночь к своей подружке. Однако тому дню никогда не суждено было начаться. Завтра для Элизы Гомес еще не настало, а ее «вчера» превратилось в один непрерывный день, конец которого еще не предвиделся.

В этот нескончаемый отрезок времени Элиза для своих родителей продолжала жить как та, прежняя десятилетняя девочка в своей уютной комнате, полной игрушек, с кучей рождественских подарков у камина. Она навсегда должна была остаться такой, какой они запомнили ее, навечно застывшей на той памятной фотографии, словно в плену волшебных чар.

И даже когда Мила ее разыскала, они, на всю жизнь лишившись покоя, все еще продолжали ждать потерянную ими когда-то дочь.

После объятий, обильно приправленных слезами, и, может, даже слишком показного волнения, сеньора Гомес пригласила их в дом и предложила чаю с пирожными. Она вела себя с дочерью как с гостьей, возможно втайне надеясь, что та покинет их после этой встречи, оставив обоих во власти такого теперь удобного для них обоих чувства утраты.

Мила всегда сравнивала грусть с теми старыми шкафами, от которых хочется избавиться и которые в конце концов остаются стоять на своих прежних местах. Чуть позже они начинают источать характерный запах, наполняя им всю комнату. Со временем ты привыкаешь к ним, и все заканчивается тем, что ты и сам впитываешь его в себя. Элиза вернулась, и ее родители должны были покончить с трауром в своем доме, возвратив обратно все то сострадание, объектом которого они были все эти годы. Теперь у них не было причины печалиться. Но хватит ли им духу поведать всему миру об этой новой напасти в лице чуждого им человека, бродящего по их дому?

После часового обмена любезностями Мила распрощалась с хозяевами. Ей показалось, что в глазах матери Элизы они прочла зов о помощи.

«Что мне теперь делать?» — немой крик застыл в глазах встревоженной женщины, вынужденной теперь считаться с этой новой реальностью.

Мила тоже столкнулась с правдой жизни. С той правдой, по которой оказывалось, что Элиза была обнаружена всего лишь по воле случая. Если бы ее похититель по прошествии стольких лет не привлек к себе внимание потребностью увеличить «семью», захватив еще и Паблито, никто бы никогда не узнал, что там происходило на самом деле. И Элиза, сначала как дочь, а позже как верная спутница осталась бы запертой в мире, созданном только для нее маниакальной одержимостью ее тюремщика.

С такими мыслями Мила закрыла шкаф. «Забудь, забудь, — твердила она себе. — Это — единственное средство».

Полицейский участок пустел, и девушке захотелось вернуться домой. Она примет душ, откроет бутылку вина и нажарит на газовой плите каштанов. Затем она примется разглядывать дерево, стоящее напротив окна ее гостиной. И возможно, если ей немного повезет, вскоре уснет на диване.

Когда она уже была в предвкушении предстоящего уединенного вечера, в раздевалку заглянул один из ее коллег.

Сержант Морексу вызывал ее к себе.

Сверкающая влажная пена покрыла в тот февральский вечер улицы. Горан вышел из такси. Не имея личного автотранспорта и водительских прав, он предоставлял эту возможность любому другому, кто взялся бы довезти его туда, куда ему было нужно. И дело вовсе не в том, что он не пытался их иметь и не пытался научиться водить машину. У него это получалось. Но тому, кто имеет обыкновение погружаться в собственные мысли, садиться за руль не рекомендуется. Таким образом, Горан отказался от затеи самому водить машину.

Заплатив водителю, доктор ступил на тротуар и достал из кармана пиджака третью за весь день сигарету. Он зажег ее, сделал три затяжки и отбросил сигарету прочь. Эта привычка выработалась у него с тех пор, как он решил покончить с курением. Что-то вроде компромисса с самим собой, с тем чтобы обмануть собственную потребность в никотине.

Стоя на тротуаре, Горан увидел свое отражение в витрине. Он задержался на мгновение, разглядывая себя. Неаккуратная щетина обрамляла уставшее лицо. Круги под глазами и всклокоченные волосы. Он осознавал, что не уделял себе достаточного внимания. Но тот, кто обычно занимался этим, давно уже отказался от этой роли.

То, что отталкивало от Горана, по свидетельству всех окружающих, было его длительное и загадочное молчание.

И глаза, такие огромные и внимательные.

Наступала пора ужина. Доктор медленно поднялся по ступеням дома. Он вошел в квартиру и прислушался. Через несколько секунд после того, когда Горан немного привык к этой новой тишине, он узнал непринужденное и приветливое щебетание Томми, игравшего в своей комнате. Доктор подошел к двери, но остановился, наблюдая за сыном и не осмеливаясь прервать его игру.

Томми было девять лет, и он ни о чем не задумывался. У него была копна каштановых волос, ему нравился красный цвет, баскетбол и мороженое, а еще зима. Со своим лучшим другом Бастианом он устраивал фантастические «сафари» во дворе школы. Оба были скаутами и этим летом должны были вместе поехать в лагерь. В последнее время это событие было единственной темой их разговоров.

Томми был невероятно похож на мать, но и от отца унаследовал кое-что.

Огромные и внимательные глаза.

Как только мальчик заметил присутствие Горана, он тут же обернулся и улыбнулся ему.

— Ты сегодня поздно, — заметил Томми.

— Знаю. Я сожалею, — ответил Горан. — А госпожа Руна давно ушла?

— Она пошла за своим ребенком полчаса назад.

Горан разозлился: госпожа Руна вот уже несколько лет работала у них гувернанткой. И именно поэтому ей следовало бы знать, что доктору не нравится, когда Томми остается дома один. Это всего лишь мелкое неудобство, которое тем не менее постепенно, как ему казалось, делало невозможным совместное сосуществование. Горан был не в состоянии в одиночку справиться со всем грузом навалившихся проблем. Словно тот единственный человек, что владел особой таинственной силой, прежде чем покинуть этот дом, забыл оставить ему учебник с формулами.

Доктору следовало объясниться с госпожой Руной и, возможно, быть с ней несколько строже. Он непременно скажет, что ей нужно оставаться с ребенком весь вечер вплоть до его возвращения домой. Томми почувствовал что-то в настроении отца и нахмурился, поэтому Горан тут же попытался отвлечь его, задав другой вопрос:

— Ты голоден?

— Я съел одно яблоко, немного крекеров и выпил стакан воды.

Горан, повеселев, покачал головой:

— Не бог весть какой ужин.

— Это был всего лишь полдник. А теперь я совсем не против съесть еще что-нибудь…

— Может, спагетти?

От такого предложения Томми радостно захлопал в ладоши. Горан погладил его по голове.

Они вместе приготовили ужин и накрыли на стол, привычно управляясь с домашним хозяйством, где у всех были свои обязанности и каждый исполнял их, не обращаясь за советом к другому. Его сын схватывал все на лету, и Горан чрезвычайно этим гордился.

Последние месяцы обоим жилось непросто.

Их совместная жизнь ладилась с трудом. Доктор терпеливо пытался удерживать расползающиеся края и заново увязывать их вместе. Регулярный прием пищи, четкое расписание, отработанные годами привычки. С этой точки зрения ничто не изменилось относительно прежней жизни. Все в точности повторялось, и это успокаивало Томми. Более того, если у кого-то возникало желание заговорить о ней, то он мог делать это беспрепятственно. Единственное, чего они никогда не позволяли себе, так это называть ту пустоту по имени. Потому что это имя навсегда ушло из их лексикона. Они использовали другие обороты и выражения. Выходило все очень странно. Человек, дававший прозвища каждому серийному убийце, встречавшемуся в его практике, не знал, как назвать собственную жену, позволяя сыну «обезличивать» свою мать. Словно это был персонаж из сказок, что он читал Томми каждый вечер перед сном.

Томми был единственным противовесом, удерживавшим Горана в этом мире. В противном случае достаточно было бы одного мгновения, чтобы соскользнуть в ту бездну, которую он ежедневно исследовал на своей работе.

После ужина Горан удалился в кабинет. Томми последовал за ним. Так они делали каждый вечер. Отец усаживался в старое скрипучее кресло, а сын устраивался на ковре и, лежа на животе, продолжал свои воображаемые диалоги.

Горан оглядел свою библиотеку. Книги по криминологии, криминальной антропологии и судебной медицине красовались на полках в шкафах. Корешки у одних были украшены инкрустациями и гравировкой, у других, попроще, обычные, но весьма добротные переплеты. Внутри этих книг находились ответы. Но самое сложное — как он учил своих учеников — было найти вопросы. Эти тексты пестрели множеством душераздирающих фотографий. Израненные, истерзанные, обгоревшие, изрубленные тела. Все скрупулезно зафиксировано на блестящих страницах и снабжено подрисуночными пометками. Человеческая жизнь, низведенная до банального объекта изучения.

По этой причине Горан с некоторых пор не позволял Томми вторгаться в это некое подобие святилища. Доктор опасался, что любопытство ребенка одержит верх и, открыв одну из этих книг, тот обнаружит, насколько жестокой может быть действительность. Но однажды Томми нарушил этот запрет. Горан застал его лежащим, как и в данный момент, на полу с вполне очевидным намерением пролистать один из этих томов. Горан до сих пор помнил, как Томми задержал свой взгляд на изображении молодой девушки, выловленной зимой из реки. Обнаженное тело с сизой кожей и неподвижными глазами.

Но Томми вовсе не казался слишком смущенным от увиденного, и вместо того чтобы отругать сына, Горан, скрестив ноги, уселся рядом с ним.

— Знаешь, что это такое?

Томми равнодушно выдержал длинную паузу. Затем ответил, старательно перечисляя все увиденное. Изящные руки, волосы с высветленными прядями, взгляд, утопающий в неизвестно каких мыслях. В конце концов, он начал придумывать небылицы про ее жизнь, друзей, место, где она жила. Именно тогда доктор догадался, что Томми верно подмечал все детали на этом снимке, все, за исключением одной. Смерти.

Дети не видят смерть. Потому что их жизнь длится ровно один день, с момента пробуждения и до момента отхода ко сну.

На этот раз Горан понял, что, как бы он ни старался, никогда не сможет защитить сына от всего, что есть плохого в этом мире. Так как годы спустя не смог уберечь Томми от поступка его матери.

Сержант Морексу отличался от других руководителей Милы. Его не интересовали ни слава, ни собственные снимки в таблоидах, поэтому девушка ожидала, что получит от него нагоняй по поводу проведенной ею в доме учителя музыки операции по спасению детей.

Кроме того, что Морексу был очень энергичен, он был еще и человеком настроения. Ему не удавалось сдерживать эмоции дольше нескольких секунд. Сначала рассерженный и грубый, мгновение спустя улыбающийся и невероятно любезный. И потом, не теряя время даром, он умело совмещал свои жесты. Так, например, если ему нужно было успокоить кого-либо, он клал руку ему на плечо и как бы между прочим провожал до дверей. Или во время разговора по телефону умудрялся трубкой растирать себе виски.

Но на сей раз он был нетороплив.

Морексу не предложил сесть стоявшей перед его столом Миле. Вытянув под столом ноги и скрестив на груди руки, он принялся разглядывать в упор свою подчиненную.

— Даже не знаю, отдаешь ли ты себе отчет в том, что произошло сегодня утром…

— Знаю, я допустила ошибку, — опережая его, сказала девушка.

— Напротив, ты спасла сразу троих.

Это утверждение надолго парализовало Милу.

— Троих?

Морексу слегка приподнялся в кресле и опустил глаза на лист бумаги, лежавший перед ним.

— Мы нашли запись в доме учителя музыки. Похоже, что он намеревался выкрасть еще одну…

Сержант протянул Миле фотокопию страницы из записной книжки-еженедельника. Под датой и названием месяца стояло имя.

— Присцилла? — спросила она.

— Присцилла, — повторил Морексу.

— И кто она?

— Девочка, которой очень повезло.

Сержант больше ничего не добавил к сказанному. Потому что остальное было ему неизвестно. На листке не было ни фамилии, ни адреса, ни фотографии. Только это имя. Присцилла.

— Поэтому прекрати напрасно изводить себя, — продолжил Морексу. И прежде чем Мила смогла ответить, добавил: — Я видел тебя сегодня на брифинге: мне показалось, что тебе все безразлично.

— Меня на самом деле это не интересует.

— Черт побери, Васкес! Да разве ты не понимаешь, как должны быть благодарны тебе все эти люди, которых ты спасла? Не говоря уже об их семьях!

«Видели бы вы выражение глаз матери Элизы Гомес», — хотела было возразить ему Мила. Вместо этого просто кивнула.

Морексу посмотрел на нее, покачав головой:

— С тех пор как ты появилась здесь, я не слышал ни единой жалобы в твой адрес.

— Это плохо или хорошо?

— Если ты сама не в состоянии понять, тогда у тебя действительно большие проблемы, девочка моя… Поэтому я решил, что тебе пойдет на пользу работа в команде.

— Но почему? — Мила была категорически против. — Я выполняю свою работу, и это единственное, что меня больше всего интересует. Я уже привыкла работать в такой манере. А теперь мне придется приспосабливаться к кому-то еще. Как я объясню, что…

— Иди собирать вещи, — прервал ее Морексу, отказываясь слушать претензии девушки.

— К чему такая спешка?

— Ты отправляешься сегодня вечером.

— Это расценивать как наказание?

— Это не наказание, но и не отдых: требуется консультация эксперта. А ты в этом плане широко известна.

Лицо девушки стало серьезным.

— О чем идет речь?

— Речь идет о пяти пропавших девочках.

Мила слышала об этом из краткого обзора теленовостей.

— Но почему я? — спросила она.

— Похоже, что есть еще и шестая, но кто она — неизвестно…

Девушке хотелось услышать еще какие-нибудь подробности, но Морексу, очевидно, решил, что их беседа подошла к концу. Он снова заторопился, ограничившись тем, что протянул Миле папку, которой одновременно указывал ей на дверь.

— Там внутри еще и билет на поезд.

Мила взяла папку и направилась к выходу. Но прежде чем покинуть комнату, она снова обернулась к сержанту:

— Значит, Присцилла?

— Ну да.

4

The Piper at the Gates of Daun от 1967 года. A Saucerful of Secrets от 1968 года.

Ummagumma вышла в 1969 году как саундтрек к фильму More. В 1971 году появился Meddle. Но еще раньше был другой… Тот, что вышел в 1970 году, он знал это совершенно точно, правда, не помнил его названия. А обложку помнил. Ту самую, с коровой. Черт возьми, как же она называлась?

«Мне нужно заправиться», — подумал он.

Индикатор топлива указывал на пустой бак, и лампочка, перестав моргать, окончательно стала красной.

Но мужчина ни за что не хотел останавливаться.

Он провел за рулем уже более пяти часов, преодолев почти шестьсот километров. Несмотря на огромное расстояние, отделявшее его от того ночного происшествия, лучше ему от этого не становилось. Его руки лежали на руле. От напряжения болели мышцы шеи.

Он на мгновение обернулся.

«Не думать об этом… только не думать об этом».

Стараясь отвлечься, он принялся восстанавливать в памяти знакомые и успокаивающие нервы факты. В последние десять минут он полностью сосредоточился на дисках группы «Пинк Флойд». А в течение четырех предшествовавших этому часов вспоминал названия своих любимых фильмов, игроков хоккейных команд трех последних сезонов, страстным болельщиком которых он был, а еще имена своих старых школьных друзей и даже учителей. Так он добрался до госпожи Бергер. Кто знает, что теперь с ней стало? Как бы ему хотелось ее увидеть! Все, что угодно, только бы подальше от этой мысли. И вот теперь в его мозгу засел этот пустяковый альбом с коровой на обложке!

Эта мысль снова вернулась.

Ему непременно нужно было отогнать ее прочь. Отправить в самый дальний угол мозга, ведь он уже неоднократно это проделывал. В противном случае он начинал усиленно потеть, иногда от отчаяния и плакать, что, впрочем, длилось совсем недолго. Страх снова, словно тисками, сжимал его желудок. Но он заставлял себя не терять присутствия духа.

Atom Heart Mother!

Вот название диска. На мгновение он почувствовал себя счастливым. Но это ощущение оказалось недолговечным. В его положении достаточно пустяка, чтобы почувствовать себя счастливым.

Он снова обернулся.

И опять: «Нужно заправиться».

Временами из находившегося у него под ногами коврика вырывался застоявшийся запах аммиака, напоминавший о том, что прежде он не смог сдержаться и напустил в штаны. Начали болеть мышцы ног, занемели икры.

Ненастье, почти всю ночь напролет бушевавшее на автостраде, уходило за горы. На горизонте еще виднелись зеленоватые всполохи, когда по радио диктор передавал очередную сводку погоды. Уже совсем немного оставалось до рассвета. Часом раньше он миновал будку платного въезда и помчался по автостраде, оплатив за проезд. На тот момент его главной целью было ехать вперед, только вперед.

Согласно полученным в письме инструкциям.

На какое-то время он позволил себе отвлечься. Но, так или иначе, мысленно снова возвращался в ту ночь.

Днем раньше около одиннадцати часов утра он подъехал на машине к отелю «Модильяни». Весь день он занимался своей представительской работой в городе, а затем вечером, как и было предусмотрено, поужинал с некоторыми клиентами в бистро своей гостиницы. В одиннадцать часов он вернулся в номер.

Закрыв дверь, он, стоя перед зеркалом, первым делом ослабил галстук. И в этот момент отражение вернуло ему вместе с его вспотевшим лицом и налитыми кровью глазами истинное обличье его наваждения. Такое случалось только тогда, когда его вожделение одерживало верх.

Глядя на себя, он продолжал в изумлении задаваться вопросом, как ему на протяжении всего этого вечера удавалось так хорошо скрывать от сотрапезников истинную природу своих мыслей. Он беседовал с ними, выслушивая банальные истории о гольфе, о слишком придирчивых женах, смеясь над скучными репликами о сексе. Но в своих мыслях он был совсем далеко. Он предвкушал тот момент, когда, вернувшись в свою комнату и ослабив узел галстука, позволит себе выпустить наружу, выплеснуть вместе с потом на лицо этот кислый спазм, застрявший в горле, этот лихорадочный вздох и предательское выражение глаз.

Истинное лицо, скрытое под маской.

В запертом пространстве своей комнаты он мог наконец дать волю этой прихоти, сдавленной в груди и в штанах, при этом внушавшей ему опасения, что он не выдержит и лопнет от переизбытка напряжения. Но он смог сдержаться.

Потому что, должно быть, ушел оттуда достаточно быстро.

Как всегда, он клялся самому себе, что это в последний раз. Как всегда, это обещание повторялось и до и после. И как всегда, оно бралось назад и все начиналось сначала.

Он вышел из отеля в полночь, в состоянии высшей степени возбуждения. Придя намного раньше времени, он стал бесцельно прогуливаться по городу. В тот день, в перерывах между делами, он произвел осмотр мест преступлений, чтобы удостовериться, что все идет по плану и затруднений не возникнет. Он готовился в течение двух месяцев, заботливо ухаживая за своей «бабочкой». Ожидание — истинное предвосхищение любого удовольствия. И оно нравилось ему. Он старательно подготовил все детали, потому что именно они выдавали остальных. Но с ним такого не случится. С ним никогда этого не случалось. Даже сейчас, после обнаружения кладбища рук, ему следовало предпринять еще кое-какие меры безопасности. Город наводнен полицией, и складывалось впечатление, что все были начеку. Но он оказался непревзойденным в умении становиться невидимым. Ему нечего было бояться. Нужно только расслабиться. Недалеко отсюда он видел на бульваре «бабочку», в условленном днем ранее месте. Он всегда боялся, что они могут передумать, что-то в части их рассуждений пойдет вопреки его ожиданиям. Тогда он станет печальным, его одолеет траурная грусть, и на то, чтобы прогнать ее, потребуется не один день. И что самое плохое — это невозможность спрятаться. Но он продолжал твердить себе, что и на этот раз все должно пройти гладко.

«Бабочка» прилетит.

Он заставил бы ее вылететь поскорее, оказав ей при встрече свои привычные знаки внимания. Те самые, которые не только приносят удовольствие, но снимают всякие сомнения, порождаемые страхом. Он отвел бы ее в то место, которое выбрал для них в тот день, прогуливаясь по тихой улочке, откуда открывался прекрасный вид на озеро.

У «бабочек» всегда такой терпкий аромат. Жевательная резинка, кроссовки. И пот. Это ему особенно нравилось. Отныне этот запах — неотъемлемая часть его машины.

Даже сейчас, смешанный с запахом мочи, он все рано ощущался.

Мужчина снова заплакал. Сколько времени прошло с тех пор. Резкий переход от возбуждения и ощущения счастья к тому, что было потом.

Он оглянулся.

«Нужно заправить машину».

Но потом он вновь забыл об этой проблеме и, глотнув порцию зловонного воздуха, окунулся в воспоминание того, что произошло затем…

Он сидел в машине в ожидании «бабочки». Опаловый диск луны то и дело мелькал среди туч. Чтобы заглушить тревогу, он мысленно прокручивал свой план. Для начала они бы немного поболтали. Но он все больше бы слушал. Потому что «бабочки» всегда испытывают потребность в том, чего им так не хватает, — во внимании. Ему очень хорошо удавалась эта роль. Терпеливо выслушивать маленькую жертву, которая, открывая ему свое сердце, и сама расслаблялась. Она теряла бдительность и позволяла ему беспрепятственно отводить ее в самые отдаленные места.

Быть ближе к душе.

Он всегда говорил нечто чрезвычайно подходящее. Именно так он и становился их учителем. Как прекрасно учить кого-нибудь, опираясь на собственные желания. Объяснять все, что хочется, показывать, как это делается. Это очень важно. Стать их школой, местом отработки их практических знаний. Обучать тому, что очень приятно.

Составляя этот магический урок, который приблизил бы его к заветной цели, он рассеянным взглядом скользнул по зеркалу заднего вида.

В тот момент он увидел ее.

Нечто незримее тени. Нечто на самом деле неосязаемое, потому что оно исходит напрямую из твоего воображения. И он сразу же подумал о мираже, иллюзии.

До того как послышался удар кулаком по стеклу.

Глухой звук открывающейся дверцы машины. Рука, протиснувшаяся в это узкое пространство и схватившая его за горло. Невозможность сопротивляться. Поток холодного воздуха заполнил кабину, он хорошо помнил, как тогда подумал: «Я забыл про автоматический замок». Автоматический замок! Только этого было бы явно недостаточно, чтобы остановить его.

Человек обладал недюжинной силой, и ему удалось вытащить мужчину из машины, крепко вцепившись в него только одной рукой. Лицо нападавшего было скрыто под черным подшлемником. В то время как неизвестный приподнял его над землей, он подумал о «бабочке»: великолепная добыча, доставшаяся ему с таким трудом, отныне была потеряна.

И без всякого сомнения, жертвой в тот момент оказался он сам.

Нападавший ослабил мертвую хватку, швырнув его тело на землю. Затем незнакомец, потеряв к нему всякий интерес, повернулся к машине.

«Ну вот, он пошел за ружьем, которым меня и прикончит!» Движимый отчаянным инстинктом самосохранения, он попытался ползти по сырой и холодной земле, несмотря на то что человеку в подшлемнике хватило бы и нескольких шагов, чтобы нагнать его и довершить наконец начатое.

«Сколько всего бесполезного совершают люди, стремясь избежать смерти, — думал сейчас мужчина, сидя в замкнутом пространстве своей машины. — Есть люди, которые перед дулом пистолета вытягивают руку, в результате чего пуля пробивает ладонь насквозь. А есть те, что, спасаясь от пожара, выпрыгивают из окон домов… Все хотят избежать неизбежного и оказываются смешными».

Он и не думал причислять себя к категории таких людей. Он всегда был уверен, что сможет достойно встретить смерть. По крайней мере, вплоть до той ночи, когда полз, подобно червю, и наивно умолял о пощаде. С трудом продвигаясь вперед, ему с огромным трудом удалось преодолеть всего пару метров.

Затем он потерял сознание.

Две глухие пощечины привели его в чувство. Возвышавшийся над ним человек хмуро смотрел на него в упор потухшими глазами. Оружия при себе у него не было. Жестом полицейского он указал ему на машину, сказав только одну фразу: «Александр, иди и не останавливайся».

Человек в подшлемнике знал его имя.

Сначала казалось, что незнакомец просто ему привиделся. Затем, поразмыслив еще немного, он пришел в ужас.

Уехать прочь отсюда. В тот момент он об этом не думал. Он поднялся с земли, доковылял до машины, стараясь сделать это как можно быстрее из страха, что нападавший может передумать. Он сразу же ухватился за руль, хотя его взгляд был еще затуманен, а руки тряслись так, что ему никак не удавалось завести автомобиль. После того как двигатель наконец заработал, началась его гонка длиною в ночь. Подальше отсюда, как можно дальше…

«Нужно заправить машину», — подумал он, чтобы вновь прийти в себя.

Бак был почти пуст. Он поискал указатели станций техобслуживания, задаваясь вопросом, было или нет это частью указания, полученного им той ночью.

Только не останавливаться.

Вплоть до первого часа утра его мысли занимали только два вопроса. Почему человек в подшлемнике отпустил его? И что произошло за то время, пока он был без сознания?

Ответ был получен, когда его сознание частично прояснилось и он услышал шум. Глухое непрекращающееся трение по поверхности кузова, сопровождаемое ритмичным металлическим стуком — тум, тум, тум.

«Ну вот, какая-то неисправность в машине: рано или поздно одно из колес соскочит с полуоси, и я, потеряв контроль над управлением, разобьюсь о дорожное ограждение!» Но ничего подобного не случилось. Потому что этот шум не был связан с машиной. Но это он понял только потом… Впрочем, тогда он не был еще в состоянии увязать это с самим собой.

В этот момент показался дорожный указатель — ближайшая станция техобслуживания находилась по меньшей мере в восьми километрах. Он сумеет добраться до нее, но там нельзя терять ни минуты.

С этой мыслью он в очередной раз обернулся.

Его внимание было направлено не на дорогу, простиравшуюся за спиной, не на машины, ехавшие сзади.

Нет, его взгляд остановился раньше, намного раньше.

То, что его преследовало, находилось не на дороге. Оно было значительно ближе. Это и был источник шума. Именно то, от чего он никак не мог избавиться.

Потому что это нечто находилось в его багажнике.

Это было именно то, на что он так настойчиво смотрел. Впрочем, он пытался не думать о том, что там могло находиться. Но когда Александр Берман снова посмотрел на дорогу впереди себя, было слишком поздно. Стоявший на обочине дороги полицейский знаком уже приказывал ему остановиться.

5

Мила вышла из вагона. У нее было ясное лицо и припухшие от бессонной ночи глаза. Она направилась под станционный навес. Вокзальный комплекс состоял из роскошного головного здания постройки восьмидесятых годов и огромного торгового центра. Кругом — чистота и порядок. Тем не менее уже через некоторое время Мила знала обо всех его темных закоулках, местах, откуда она и начала бы розыск своих пропавших детей. Там, где жизнь продается и покупается, устраивает свои гнезда и скрывается от посторонних глаз.

Но она приехала сюда не за этим.

Уже скоро девушка покинет это место. В отделении железнодорожной полиции ее ожидали двое коллег. Одной из них была приземистая женщина сорока лет с кожей оливкового цвета, с короткой стрижкой, в джинсах, слишком подчеркивавших ее широкие бедра. Другой — мужчина лет тридцати восьми, высокий и массивный. Своим обликом он вызвал в памяти Милы воспоминания о парнях деревни, где она выросла. По меньшей мере двое из них считались тогда ее женихами. Она вспоминала, что при встречах они были такими неуклюжими.

Мужчина улыбнулся девушке, в то время как его коллега просто выгнула брови дугой и смерила ее пристальным взглядом. Мила подошла к ним для традиционного знакомства. Роза Сара назвала всего лишь свое имя и звание. Мужчина же, наоборот, протягивая руку, отчеканил:

— Спецагент Борис Клаус, — затем предложил Миле помочь донести до машины ее холщовую дорожную сумку: — Позвольте, я помогу вам.

— Нет, спасибо. Я сама, — ответила Мила.

Но мужчина не унимался:

— Нет проблем.

Тон, которым он произнес эту фразу, а также его настойчивая манера улыбаться навели девушку на мысль, что агент Борис, должно быть, один из тех донжуанов, которые убеждены в том, что своим очарованием могут сразить любую особь женского пола, попадавшуюся им под руку. Мила нисколько не сомневалась в том, что, еще издали на нее глядя, он решил доказать себе это.

Прежде чем покинуть вокзал, Борис предложил выпить по чашке кофе, но Роза Сара сразила его гневным взглядом.

— Ну и что? Что я такого сказал? — попытался защититься он.

— Ты забыл, что у нас совсем нет времени? — решительно возразила женщина.

— Коллега проделала долгий путь, и я подумал…

— В этом нет необходимости, — поспешила прекратить перепалку Мила. — Все хорошо, спасибо.

Миле совсем не хотелось спорить с Розой Сара, которая, несмотря на это, казалось, не слишком высоко оценила их союз.

Они дошли до стоянки, где была припаркована машина, и Борис сел за руль, Роза — рядом с ним, а Мила вместе со своей холщовой сумкой устроилась на заднем сиденье. Они тронулись в путь по улице, тянувшейся вдоль набережной реки.

Роза Сара выглядела несколько раздраженной оттого, что была вынуждена выступать в роли сопровождающей своей коллеги. Бориса, напротив, это нисколько не смущало.

— Куда мы сейчас направляемся? — робко спросила Мила.

Борис посмотрел на нее через зеркало заднего вида:

— В главное управление. С тобой будет разговаривать старший инспектор Роке. Именно он и проинструктирует тебя.

— Я никогда ранее не имела ничего общего с розыском серийных убийц, — уточнила Мила.

— А тебе и не нужно никого разыскивать. Об этом мы и сами позаботимся, — съязвила Роза. — Твоя задача — установить имя шестого ребенка. Надеюсь, ты изучила детали этого дела…

Мила не обратила внимания на нотки высокомерия в голосе коллеги, поскольку эта фраза напомнила ей про бессонную ночь, проведенную над папкой с документами. Снимки погребенных рук. Лаконичные заключения судебно-медицинской экспертизы относительно возраста жертв и хронологического порядка смертей.

— Так что же произошло в том лесу? — спросила она.

— Одно из самых жестоких преступлений последнего времени, — ответил Борис в пылу юношеского возбуждения, на мгновение отвлекшись от дороги. — Никогда не видел ничего подобного. Думаю, Роке здорово влетит от начальства. Вот он и писает кипятком.

Пошлый жаргон Бориса разозлил Розу, да, по правде сказать, и Милу тоже. Она не знала старшего инспектора лично, но поняла, что подчиненные не слишком его жаловали. Вполне очевидно, что Борис был человек прямой, но если он осмеливался говорить в подобном тоне в присутствии Розы, то это значило, что и она, хотя и не подавала виду, была с ним согласна. «Нехорошо», — подумала Мила. Она, независимо от возможных комментариев, могла и сама судить о Роке и методах его работы.

Роза повторила вопрос, и только тогда Мила заметила, что женщина обращалась к ней.

— Это твоя кровь? — Роза Сара повернулась к ней и указала вниз.

Мила посмотрела на бедро. На ее брюках проступили пятна крови, рана на ноге снова открылась.

Девушка прикрыла рукой пятно и попыталась найти какое-то оправдание.

— Я упала во время занятий бегом, — солгала она.

— Давай-ка залечивай свою рану. Нам вовсе не нужно, чтобы твоя кровь смешалась с каким-нибудь пробным образцом.

Мила неожиданно смутилась от этого упрека еще и потому, что Борис смотрел на нее в зеркало. Она надеялась, что на этом все и закончится, но Роза взялась приводить примеры:

— Был случай, когда один юнец, наблюдавший за сценой убийства на сексуальной почве, отправился по нужде в туалет жертвы. Мы шесть месяцев охотились за привидением, полагая, что это убийца забыл смыть за собой унитаз.

Борис улыбнулся, вспомнив этот случай. Но Мила попыталась сменить тему:

— А почему вы позвали именно меня? Разве не достаточно просмотреть объявления об исчезновениях за последний месяц, чтобы обнаружить девочку?

— Не спрашивай нас об этом… — ответила Роза с вызовом.

«Грязная работа», — подумала Мила. Вполне очевидно, что ее вызвали именно для этого. Роке хотелось поручить это дело кому-нибудь, не входившему в его команду, чужому для него человеку, чтобы затем, в случае если имя шестого ребенка не будет установлено, с полным правом облить его грязью.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

— А семьи остальных пяти? — спросила Мила.

— Они уже, так же как и мы, направляются в управление для теста на ДНК.

Мила подумала про несчастных родителей, вынужденных подвергать себя лотерее ДНК, чтобы окончательно убедиться в том, что их родная кровинка жестоко убита и расчленена. От этого, должно быть, вскоре навсегда изменится и их жизнь.

— А что известно об этом монстре? — спросила она, пытаясь отвлечься от этой печальной мысли.

— Мы не называем его монстром, — заметил Борис. — Так ты его обезличиваешь. — Он обменялся с Розой заговорщическим взглядом. — Доктору Гавиле это не нравится.

— Доктору Гавиле? — переспросила Мила.

— Ты скоро с ним познакомишься.

Мила почувствовала себя в еще более неловком положении. Было очевидно, что недостаточное владение ситуацией выставляло ее в менее выгодном по сравнению с другими коллегами свете, и это давало им повод для насмешек над ней. Но и теперь она не произнесла ни слова в свою защиту.

Между тем Роза вовсе не собиралась оставлять Милу в покое и снова накинулась на нее с некоторой долей снисходительности в голосе:

— Видишь ли, милая, не надо слишком удивляться тому, что тебе с трудом удается понять суть происходящего. Наверняка ты очень хорошо справляешься с работой, но здесь совсем другая история, потому что у серийных убийц свои правила. То же самое можно сказать и про их жертв. Они не сделали ничего для того, чтобы оказаться в таком положении. Их единственная вина в том, что они просто оказались в неподходящем месте в неподходящее время. Или что при выходе из дому в их одежде присутствовал особый цвет, оказавшийся более привлекательным по сравнению с другими. Или, как в нашем случае, их вина заключалась в том, что они оказались детьми белых и им от семи до тринадцати лет… Не сердись, но об этих вещах ты не могла знать. В общем, ничего личного.

«Ну да, если бы это было так на самом деле», — подумала Мила. С момента их с Розой знакомства эта женщина любой разговор переводила на выяснение взаимоотношений.

— Я быстро учусь, — парировала она.

Роза, нахмурившись, посмотрела на нее:

— У тебя есть дети?

Мила не сразу нашлась что ответить.

— Нет, а что? Какое это имеет значение?

— А такое, что, когда ты встретишься с родителями шестой девочки, тебе придется объяснить им, по какой такой причине с их самой прекрасной дочерью на свете так скверно обошлись. А ты не имеешь ни малейшего понятия о них, о том, чего им стоило вырастить и воспитать ее, о бессонных ночах, проведенных ими у постели больной дочери, о деньгах, сэкономленных ими ради ее образования и обеспечения ее будущего, о том, как они играли с ней, вместе выполняли домашние задания. — Голос Розы звучал все более взволнованно. — А ты даже не знаешь, почему у трех из этих девочек ногти были окрашены блестящим лаком. Не знаешь, что у одной из них на локте остался старый шрам, который, возможно, появился лет в пять, после неудачного падения с велосипеда, и что все они были маленькими прелестными девочками с мечтами и желаниями, соответствующими этому невинному возрасту, оборванному навсегда! Ты ничего этого не знаешь, потому что никогда не была матерью!

— Hollie, — послышался сухой ответ Милы.

— Что? — непонимающе уставилась на нее Роза Сара.

— Марка лака — Hollie. Блестящий, с добавлением кораллового порошка. Месяц назад эта безделица распространялась вместе с журналом для подростков. Поэтому он и был у трех: журнал пользовался большим успехом… И потом, одна из жертв носила браслет удачи.

— Но мы не обнаружили никакого браслета, — возразил Борис, заинтересовавшийся разговором.

Мила достала из папки фотографию.

— Это — номер два, Аннеке. Кожа на запястье чуть светлее. Явный знак того, что она что-то носила на руке. Возможно, убийца снял браслет, либо она потеряла его, когда была похищена или когда пыталась оказать ему сопротивление. Все были праворукие, за исключением одной, третьей: сбоку на указательном пальце у нее остались чернильные пятна, она — левша. — Борис восхищенно смотрел на девушку, Роза, наоборот, пребывала в явном замешательстве. Мила же была на подъеме: — И последнее: номер шесть, та самая, имя которой неизвестно… Она была знакома с девочкой, что пропала самой первой, с Дебби.

— Черт побери, откуда это тебе известно? — спросила Роза.

Мила достала из папки фотографии первой и шестой рук.

— На подушечках указательных пальцев у обеих есть красная точка… Они сестры по крови.

Отделение ФБР при Управлении федеральной полиции занималось расследованием самых жестоких убийств. Роке возглавлял его в течение восьми лет и сумел реформировать стиль и методы его работы. Именно он сделал его доступным для гражданских лиц, таких как доктор Гавила, который благодаря своим трудам и исследованиям был единодушно признан самым продвинутым среди действующих криминологов.

В следственной группе агент Стерн, самый старший по возрасту и званию, занимался сбором информации. В его обязанности входил поиск сведений, необходимых для восстановления полной картины происшествия и проведения сравнительного анализа с другими подобными преступлениями. Он был «памятью» группы.

Роза Сара — агент по организационной работе следственной команды и одновременно эксперт в информационной области. Получив специальную подготовку в сфере планирования деятельности полиции, она большую часть времени занималась повышением своего профессионального уровня, изучая новейшие технологии.

И наконец, Борис, агент-дознаватель. Его обязанностью было допрашивать всех в той или иной мере привлеченных к следствию, а также выбивать признания у подозреваемых в преступлении. В его арсенале имелось множество способов для достижения этой цели. И как правило, это ему удавалось.

Роке раздавал приказы, но фактически группой управлял не он — расследования вели, основываясь на интуиции доктора Гавилы. Старший инспектор был прежде всего политик, и его выбор часто продиктовывался интересами собственной карьеры. Ему нравилось блистать перед репортерами, приписывая себе заслуги в проведении успешного расследования. Если же работа не давала хороших результатов, то он возлагал ответственность за это на всех членов группы, или, как он любил ее называть, «команды Роке». Благодаря этой формуле он и заслужил неприязнь, а зачастую и презрительное к себе отношение со стороны подчиненных.

Все собрались в зале собраний на шестом этаже главного офиса отдела, находившегося в самом центре города.

Мила заняла место в последнем ряду, поставив рядом с собой на пол дорожную сумку. Предварительно в туалете она перевязала ногу, наложив на рану два слоя пластыря, а затем переоделась в другие джинсы.

Она сразу узнала в худощавом человеке старшего инспектора Роке. Он очень оживленно спорил с неким типом, на вид довольно заурядным, но при этом создающим вокруг себя особую ауру. Ауру серого цвета. Мила нисколько не сомневалась в том, что за пределами этой комнаты, в реальном мире, этот человек растворился бы, как привидение. Но тут его присутствие имело особый смысл. Определенно он был именно тем самым доктором Гавилой, о котором в машине ей рассказывали Борис и Роза.

В этом мужчине было нечто такое, что сразу же заставляло забыть о его неряшливой одежде и растрепанной шевелюре.

Его глаза, большие и внимательные.

Не прерывая разговора с Роке, он приблизился к девушке, застав ее врасплох. Мила смущенно отвела взгляд, и мгновение спустя он сделал то же самое, усевшись неподалеку от нее. С этого момента он полностью перестал обращать на нее внимание, а спустя еще некоторое время собрание началось.

Роке поднялся на трибуну и начал речь с торжественного жеста, словно обращался не к аудитории из пяти человек, а к целому зрительному залу.

— Я только что слышал отчет криминальной полиции: наш Альберт не оставил после себя никаких улик. Парень далеко не промах. Ни единого следа, ни единого отпечатка на этом маленьком кладбище рук. Только шесть девочек, которых нам еще предстоит разыскать. Шесть тел… и еще одно имя.

Затем старший инспектор дал слово Горану, который, впрочем, не стал подниматься к нему на трибуну. Он так и остался сидеть на своем месте со скрещенными на груди руками и вытянутыми под впереди стоящие кресла ногами.

— Наш Альберт уже изначально знал, как будут развиваться события. Он предусмотрел это до самых мельчайших подробностей. Именно он задает тон в игре. Да и в каббале шестерка означает полное число серийного убийцы.

— Шестьсот шестьдесят шесть — число дьявола, — вмешалась Мила.

Все укоризненно обернулись к ней.

— Подобные банальности нас не интересуют, — сказал Горан, и девушка почувствовала себя низвергнутой. — Когда мы говорим о полном числе, это значит, что мы обращаемся к факту, согласно которому субъект уже совершил одно либо серию преступлений.

Мила едва заметно прищурила глаза, и Горан почувствовал, что девушка не поняла смысл сказанного им. Тогда он поточнее выразил свою мысль:

— Определение «серийный убийца» мы даем тому, кто совершил похожим способом убийство по меньшей мере трех человек.

— Два трупа представляют собой многократное убийство, — добавил Борис. — Поэтому шесть жертв и образуют две серии.

— Это что-то вроде главного условия? — спросила Мила.

— Нет. Это значит, что если ты убиваешь в третий раз, то потом больше не в силах остановиться, — вступила в разговор Роза, завершая тираду.

— Сдерживающие тормоза ослабляются, чувство вины притупляется, и отныне убийство совершается чисто механически, — заключил Горан, снова повернувшись лицом ко всем присутствующим. — Так почему же нам все еще ничего не известно о трупе под номером шесть?

— У нас уже есть кое-что. Раз уж очередь дошла и до меня, то я хочу сказать, что наша старательная коллега сообщила нам об одной примете, которую я считаю очень значимой. Она объединила безымянную жертву номер шесть с Дебби Гордон, первой жертвой, — сообщила Роза Сара.

— Пожалуйста, агент, поясните-ка нам, на чем основывается ваша интуиция? — Роке спросил это таким тоном, словно идея Милы на самом деле была его заслугой.

Мила снова оказалась в центре внимания. Склонив голову над своими записями, она, прежде чем вступить в разговор, попыталась упорядочить свои мысли. Между тем Роке подал ей знак подняться.

Мила встала.

— Дебби Гордон и девочка под номером шесть были знакомы друг с другом. Естественно, это только мое предположение, но мне бы хотелось пояснить тот факт, что на указательных пальцах обеих жертв присутствует один и тот же отпечаток…

— О чем же конкретно идет речь? — с любопытством спросил Горан.

— Ладно… ну это тот самый ритуал, когда кончик пальца прокалывается булавкой и при сложении подушечек пальцев проступившая кровь смешивается с кровью другого человека: подростковый вариант договора о братстве. Обычно это делается, чтобы увековечить дружеские узы.

Мила то же самое проделывала со своей подругой Грачиэлой, только при этом они пользовались ржавым гвоздем, потому как булавка казалась им слишком легким способом подтверждения серьезности их намерений. Неожиданное воспоминание об этом резко всплыло у нее в памяти. Грачиэла была ее подругой детства. Они знали все секреты друг друга, а однажды даже на пару водили дружбу с одним и тем же мальчиком, ничего не подозревавшим об их тайном сговоре. Они позволяли ему думать, что именно он — хитрец, умудрившийся дружить одновременно с двумя подругами, которые будто бы ни о чем не подозревали. И что стало потом с Грачиэлой? Уже много лет Мила ничего о ней не слышала. Они слишком быстро пропали друг у друга из виду, чтобы никогда больше не встретиться. И это несмотря на то, что обе поклялись в вечной дружбе. Почему же она так легко позабыла о Грачиэле?

— Если дело обстоит именно так, то девочка номер шесть должна была быть ровесницей Дебби.

— Известковый анализ костей, проведенный на шестой конечности, подтверждает это утверждение: жертве было двенадцать лет, — вступил в разговор Борис, которого Мила за все время не удостоила даже беглым взглядом.

— Дебби Гордон посещала не простой колледж. Возможно, что эта сестра по крови не была ее школьной подругой, потому что среди учащихся этой школы нет никого, кто числился бы среди пропавших.

— Должно быть, она не из числа ее школьного окружения, — снова вмешался Борис.

Мила кивнула:

— Дебби ходила в этот колледж на протяжении восьми месяцев. Она наверняка чувствовала себя очень одинокой вдали от дома. Я готова поклясться, что у нее были сложности в общении с одноклассниками. Предполагаю, что она познакомилась со своей сестрой по крови при других обстоятельствах.

К разговору подключился Роке:

— Мне бы хотелось, чтобы вы осмотрели комнату в колледже, где проживала девочка: как знать, может, появится еще что-нибудь.

— А мне бы хотелось поговорить с родителями Дебби, если такое возможно.

— Конечно, делайте, как считаете нужным.

Прежде чем старший инспектор смог добавить к сказанному еще что-нибудь, в дверь постучали. Три стремительных удара — и сразу же на пороге зала появился невысокий человек в белой рубашке, которого никто не приглашал. У него были подстриженные ежиком волосы и миндалевидные глаза.

— А, Чанг, — отозвался Роке.

Это был судмедэксперт, также принимавший участие в этом расследовании. Мила сразу поняла, что на самом деле он вовсе не восточного происхождения. По какой-то загадочной генетической причине у него были характерные для данного типа черты лица. Его имя было Леонард Вросс, но все всегда называли его Чангом.

Вошедший мужчина встал рядом с Роке. С собой он принес папку, которую тут же открыл, — впрочем, у него не было особой надобности зачитывать содержание написанного, потому что он и так знал это наизусть. Вероятно, находившиеся у него перед глазами листы придавали ему больше уверенности.

— Мне хотелось бы, чтобы вы с особым вниманием выслушали результаты исследований доктора Чанга, — обратился к сидящим в зале старший инспектор. — Даже те, кто, как я думаю, с трудом пока может разобраться в деталях.

Мила нисколько не сомневалась, что это замечание касалось лично ее.

Чанг надел лежавшие в кармане его рубашки очки и, откашлявшись, взял слово:

— По степени сохранности останки, несмотря на условия захоронения, находятся в прекрасном состоянии.

Это еще раз доказывало утверждение, согласно которому между возникновением захоронения рук и его обнаружением прошло не слишком много времени. Затем патологоанатом начал вдаваться в некоторые медицинские подробности. Но когда в конце концов Чангу пришлось продемонстрировать способ умерщвления шести девочек, он говорил предельно ясно:

— Он убивал их, отрезая руку.

Каждая рана имела свой язык. И Миле это было прекрасно известно. Когда судмедэксперт продемонстрировал увеличенный снимок руки, девушка-полицейский сразу заметила розоватые разводы вокруг среза и на изломе кости. Инфильтрация крови в ткани — первый признак для того, кто пытается установить, была или нет рана смертельной. Таким образом, устанавливается, что прекратилась сердечная деятельность, после чего кровь пассивно вытекала из поврежденных сосудов, не скапливаясь в окружающих ее тканях. Если же удар был нанесен еще при жизни жертвы, кровяное давление в артериях и сосудах продолжает распространяться и на этот участок тела, поэтому сердце выталкивает кровь в поврежденные ткани, в отчаянном стремлении заживить их. У девочек этот механизм спасения жизни остановился только тогда, когда рука была полностью отделена.

Чанг продолжал:

— Рана была нанесена по центру двуглавой мышцы. Кость не раздроблена, излом имеет четкие очертания. Он наверняка использовал пилу с особой разметкой: мы не обнаружили по краям раны следы металлических опилок. Единообразное рассечение кровеносных сосудов и сухожилий говорит о том, что ампутация была завершена с хирургической, я бы сказал, точностью. Смерть наступила в результате кровоизлияния. — Затем он добавил: — Это была ужасная смерть.

Услышав эту фразу, Мила почувствовала желание, поддавшись импульсу, опустить глаза в знак уважения. Но вскоре девушка поняла, что она одна такая.

Чанг продолжал:

— Я бы сказал, что он убивал их сразу же: у него не было интереса сохранять им жизнь больше необходимого. Способ умерщвления одинаков для всех жертв. Кроме одной…

Его слова, повиснув ненадолго в воздухе, обрушились на присутствующих ледяным душем.

— Что это значит? — спросил Горан.

Чанг одним пальцем поправил сползшие на нос очки и посмотрел на криминолога:

— Потому что для одной из жертв конец был еще более мучительным.

В зале воцарилась гробовая тишина.

— Токсикологические исследования показали наличие в крови и тканях коктейля из разных медикаментов. В данном случае: для снижения сердцебиения — дисопирамид, ингибиторы АСЕ и атенолол — как бета-блокатор…

— Он сократил ее сердечную активность, одновременно снизив и кровяное давление, — добавил Горан Гавила, который все уже понял.

— Но для чего? — спросил Стерн, для которого, напротив, не было никакой ясности.

На губах Чанга появилась гримаса, похожая на горькую улыбку.

— Он приостановил потерю крови, чтобы заставить ее умирать еще медленнее… Он хотел насладиться зрелищем.

— О какой девочке идет речь? — спросил Роке, хотя все уже и так знали ответ.

— Номер шесть.

На этот раз Миле уже не требовалось быть большим знатоком в вопросах серийных убийств, чтобы понять, о чем шла речь. Судмедэксперт на практике только что подтвердил, что убийца изменил своему modus operandi.[1] А это значило, что он обрел уверенность в совершаемых им поступках. Он опробовал новую игру. И она ему понравилась.

— Он изменил свои методы, потому что остался доволен результатом. Ему все удавалось, — заключил Горан, — поэтому, по всей видимости, он и вошел во вкус.

Мила испытала странное ощущение. Это была та самая щекотка в основании шеи, которая возникала всякий раз, когда она приближалась к раскрытию одного из случаев исчезновения. Нечто необъяснимое. Сознание раскрывалось, указывая на совершенно неожиданные очевидные вещи. Обычно это ощущение длилось дольше, но на этот раз оно испарилось прежде, чем девушка смогла за него ухватиться. Его спугнула фраза, сказанная Чангом.

— И еще кое-что… — Судмедэксперт повернулся лицом непосредственно к Миле: и хотя он не был с ней знаком, она оставалась единственным неизвестным ему в этом зале человеком, и ему непременно нужно было узнать основные причины ее присутствия. — Там, за дверью, стоят родители пропавших девочек.

Из окна затерянного в горах участка дорожной полиции Александр Берман мог наслаждаться зрелищем всей автостоянки. Его машина находилась в самом конце, в пятом ряду. С этого места наблюдения она казалась ему такой далекой.

Металлический кузов автомобиля сверкал под лучами поднявшегося уже довольно высоко солнца. После ночного урагана едва ли можно было бы даже представить себе подобную погоду. Похоже на наступление запоздалой весны — было почти жарко. В открытое окно проникал слабый ветерок, приносящий с собой ощущение спокойствия. Странно, но Александр чувствовал себя вполне умиротворенным.

Когда на рассвете его остановили на блокпосту для досмотра, он совсем не смутился, не поддался панике. Остался сидеть в автомобиле с тягостным ощущением сырости между ног.

С водительского места ему было хорошо видно полицейских, стоявших рядом со служебной машиной. У одного в руке была папка с документами. Просматривая их, он одновременно диктовал напарнику данные, которые тот передавал по радио.

«Скоро они придут и заставят меня открыть багажник», — подумал он.

Остановивший его полицейский был очень вежлив. Он расспросил у Александра про ливень и выразил сочувствие, заметив, что тот оказался в далеко не самом завидном положении оттого, что во время ненастья был вынужден находиться в пути всю ночь.

— Вы родом не из этих мест, — сделал вывод полицейский, прочитав номерной знак на машине.

— Да, это так, — ответил Александр Берман. — Я издалека.

На этом их общение закончилось. В какое-то мгновение он даже подумал о том, чтобы обо всем рассказать полицейскому, но затем отказался от этой идеи. Момент еще не настал. Тем временем полицейский направился к своему напарнику. Александр Берман не знал, что же произошло на самом деле, но впервые за все это время позволил себе расслабить вцепившиеся в руль мертвой хваткой руки. После того как кровообращение восстановилось, они обрели наконец прежний цвет.

И он опять был вынужден подумать про своих «бабочек».

Такие хрупкие, не сознающие своей прелести создания. Ради них он остановил время, раскрывая им секреты их очарования. Другие ограничивались лишь тем, что засушивали их красоту. Но он заботился о них. И в самом деле, в чем его вина?

Когда он увидел полицейского, снова направлявшегося в его сторону, эти мысли внезапно улетучились и ослабленное напряжение вновь дало о себе знать. Александр думал, что они слишком долго его удерживают. Рука приближавшегося полицейского находилась у пояса. Александр был в курсе того, что означает этот жест. Из этого следовало, что в любую минуту тот готов выхватить пистолет. Наконец полицейский приблизился и произнес фразу, которую Александр Берман меньше всего ожидал услышать:

— Господин Берман, вам нужно пройти в участок. Среди документов у вас отсутствует технический паспорт.

«Странно, — подумал он. — Я был совершенно уверен, что взял его с собой». Но потом понял: его забрал у него тот человек в подшлемнике, когда он лежал без сознания… И вот теперь он здесь, в этом крохотном зале ожидания, вынужден наслаждаться незаслуженным теплом легкого бриза. Его отправили в эту комнату после того, как конфисковали машину. Он еще не знал, что угроза административного наказания была последней в череде его тревог. Полицейские, прикрываясь своими обязанностями, не ведали, что решение таких проблем не имело для него никакого значения. Он поразмыслил над этим забавным положением вещей: как же все-таки меняется иерархия приоритетов для человека, которому нечего терять. В тот момент ему больше всего хотелось, чтобы никогда не прерывалось это ласковое прикосновение ветерка.

Между тем его глаза были нацелены на стоянку и на передвижение по ней полицейских. Его машина все еще стояла там, на виду у всех. Со своим секретом, сокрытым в багажнике. И никто ни о чем не догадывался.

Размышляя о странностях этой ситуации, Александр заметил группу полицейских, возвращавшихся после утреннего кофе. Трое мужчин и одна женщина в форме. Один из них наверняка рассказывал какой-то анекдот и усиленно жестикулировал. Когда он закончил, все засмеялись. Александр не слышал ни единого слова из этого рассказа, но звуки доносящегося хохота были так заразительны, что и он начал улыбаться. Это продлилось совсем недолго. Полицейские прошли в непосредственной близости от его машины. Один из них, самый высокий, неожиданно остановился, пропуская вперед остальных. Он что-то заметил.

Александр Берман сразу же обратил внимание на выражение его лица.

«Запах, — промелькнула мысль. — Должно быть, он почувствовал запах».

Ни слова не говоря коллегам, полицейский стал оглядываться. Он нюхал воздух, словно пытаясь отыскать слабую струю, обострившую на мгновение его чувства.

Наконец он отыскал ее и принялся суетиться возле стоявшего рядом автомобиля. Прошел немного вперед в том направлении, а затем остановился возле закрытого багажника.

Александр Берман, наблюдавший за этой сценой, выдохнул с облегчением. Он был благодарен. Благодарен за случай, приведший его сюда, за полученный в дар ветер, за сам факт того, что не ему пришлось открывать этот злополучный багажник.

Ветер перестал нежно его ласкать. Александр Берман встал со своего места у окна и достал из кармана мобильный телефон.

Подходящий момент для звонка.

6

«Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина».

Мила мысленно повторяла эти имена, когда, стоя за стеклом, наблюдала за родителями пяти жертв, прибывшими на опознание в морг Института судебной медицины. Это построенное в готическом стиле здание с большими окнами окружал обычный парк.

«Не хватает двух человек. — Эта мысль неотступно преследовала Милу. — Отца и матери той, которую нам еще не удалось отыскать».

Ей нужно было как-то назвать левую руку, шедшую под шестым номером. Девочку, над которой Альберт поглумился в большей степени, напичкав коктейлем из медикаментов, чтобы замедлить ее мучительную смерть.

«Он хотел насладиться зрелищем».

Девушке вспомнился последний раскрытый ею случай с тем учителем музыки, когда ей удалось освободить Пабло и Элизу.

«Вместо двух, ты спасла сразу трех», — фраза, произнесенная сержантом Морексу по поводу записи в календаре похитителя. Это имя…

Присцилла…

Ее шеф был прав: девочке очень повезло. Мила обратила внимание на жестокую связь между этой девочкой и теми шестью жертвами.

На Присциллу пал выбор ее палача. И только по воле случая она не оказалась его добычей. Где сейчас эта девочка? Как складывается ее жизнь? Как знать, быть может, какой-то частью своей души, глубоко скрытой от посторонних глаз, она осознавала тот факт, что ей удалось избежать этот ужас.

Мила спасла ее уже тогда, когда переступила порог дома учителя музыки. А девочка никогда об этом не узнает. И никогда не сможет оценить значение подаренной ей во второй раз жизни.

Присцилла, как Дебби, Аннеке, Сабина, Мелисса, Каролина. Предопределенная судьбой, но избежавшая их участи.

Присцилла похожа на девочку под номером шесть. Жертву без лица. Но у нее, по крайней мере, есть имя.

Чанг утверждал, что это только дело времени, что рано или поздно будет установлена личность и шестой девочки. Но Мила не ожидала от этого открытия слишком многого, ведь мысль, которая исчезла, возможно, уже навсегда, мешала ей всерьез задуматься над любой другой версией.

Однако теперь ей нужно быть предельно внимательной. «Пришла моя очередь», — подумала девушка, стоя по ту сторону стекла, отделявшего ее от родителей девочек с именами. Она наблюдала за этим подобием аквариума, наполненного людьми, за движениями этих скорбных безмолвных созданий. Вскоре ей предстоит отправиться туда, чтобы побеседовать с родителями Дебби Гордон. А еще возвратить этим людям оставшуюся часть их горя.

Коридор морга был длинным и темным. Он находился в подвальном помещении здания института. Попасть туда можно было только по лестнице либо в тесном лифте, который, как правило, не работал. Вверху, под самым потолком, узкие окошки, через которые едва проникал слабый свет. Белая облицовочная плитка стен его почти не отражала, что, вероятно, соответствовало намерениям тех, кто выложил ее здесь специально для этого. В результате в помещении даже днем было сумрачно, и никогда не отключавшееся по этой причине неоновое освещение заполняло прозрачную тишину этой печальной комнаты непрекращающимся жужжанием.

«Ужасное место для того, чтобы услышать весть о потере ребенка», — решила Мила, продолжая наблюдать за испытывавшими явное беспокойство родителями. Для облегчения их страданий в морге имелось несколько безликих пластиковых кресел и столиков со старыми юмористическими журналами.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

— Посмотри туда, — донесся из-за ее спины голос Горана Гавилы. — Что ты там видишь?

Сначала в присутствии всех он ее унизил. А теперь, наоборот, доверительно обращался к ней на «ты»?

Мила долго вглядывалась.

— Я вижу их страдание.

— Смотри лучше. Есть кое-что еще.

— Вижу тех мертвых девочек, хотя их здесь и нет. Их лица как сумма лиц их родителей. Поэтому я могу видеть и жертвы.

— А я вижу пять семейных групп. Разного происхождения, с разным доходом и уровнем жизни. Я вижу супружеские пары, которые по разным причинам имели только одного ребенка. Передо мной женщины, которым уже давно перевалило за сорок, и по этой причине они с биологической точки зрения больше не могут надеяться на повторную беременность… Я вижу именно это. — Горан посмотрел на девушку. — Именно они — его настоящие жертвы. Прежде чем выбрать, он тщательно изучил их. Единственный ребенок. Он захотел отнять у них всякую надежду пережить это горе, попытаться забыть тяжесть утраты. Они весь остаток жизни будут вынуждены помнить его преступление. Он умножил горе этих людей, оставив их без будущего. Он лишил их возможности передать потомкам память о себе, пережить собственную смерть… Он этим жил. Это вознаграждение за его садизм и источник его удовольствия.

Мила отвела взгляд. Криминолог был прав: в совершенном против этих людей злодеянии была своя симметрия.

— Замысел, — подтвердил Горан, словно поправляя мысли девушки.

Мила вновь подумала о девочке под номером шесть. По ней еще никто не плакал. Но как и все остальные, она заслуживала эти слезы. Страдание — это урок. Необходимо восстановить связь между живыми и мертвыми. Это язык, заменяющий слова и изменяющий терминологию проблемы. Вот этим как раз и занимались сидевшие за стеклом родители девочек. Восстановить скрупулезно, с болью в сердце, кусочек той жизни, которой больше нет. Сплести воедино хрупкие воспоминания, прочно увязывая белые нити прошлого с призрачными нитями настоящего.

Мила сделала над собой усилие и переступила порог комнаты. И тут же взгляды родителей устремились на нее. Настала гробовая тишина.

Девушка-полицейский подошла к матери Дебби Гордон. Женщина сидела рядом с мужем, положившим руку ей на плечо. Звуки шагов Милы зловеще раздавались в скорбной тишине морга.

— Господа Гордон, мне нужно поговорить с вами еще об одном деле…

Мила жестом указала им дорогу. Затем, пропустив чету Гордон вперед, прошла следом за ними в другой зал, где стояли торговые автоматы с кофе и кексами, придвинутый к стене старый потертый диван, стол с голубыми пластиковыми креслами и урна для мусора, доверху наполненная использованными одноразовыми стаканчиками.

Мила попросила мужчину и женщину сесть на диван, а себе взяла одно из кресел. Девушка все еще чувствовала небольшую боль от раны в бедре, но она уже не была такой сильной, как прежде: дело явно шло на поправку.

Мила приободрилась и первым делом представилась. Она рассказала о ходе расследования, опустив при этом подробности, уже известные родителям девочки. Прежде чем обратиться к ним с вопросами, интересовавшими непосредственно ее, она старалась направить беседу в нужное русло. Мистер Гордон ни на минуту не отводил от девушки глаз, словно в ее силах было прекратить весь этот кошмар. И муж и жена были людьми приятной, даже изысканной наружности. Оба — адвокаты. Из числа тех, которым платят за каждый час работы. Мила представила их сидящими в своем великолепном доме, в кругу особо приближенных друзей, во всей роскоши их бытия. И бытие их таково, что они могли позволить себе отправить свою дочь учиться в престижную частную школу. Миле было известно, что и муж и жена Гордоны были асами в своем деле. Людьми, которые, находясь на своем поле деятельности, точно знали, как им действовать даже в критических ситуациях, которые привыкли впиваться зубами в противника и не пасовать перед превратностями судьбы. Но теперь они оба оказались совершенно неготовыми предстать перед лицом такой ужасной трагедии, как эта.

После изложения обстоятельств дела Мила перешла к самому главному:

— Вы, случайно, не знаете, были ли у Дебби особые дружеские отношения с какой-нибудь сверстницей вне стен колледжа?

Прежде чем дать ответ, супруги переглянулись, словно искали приемлемое основание для такого вопроса, однако никак не могли его найти.

— Нет, нам это неизвестно, — ответил отец Дебби.

Но Милу не мог удовлетворить такой неполный ответ.

— Вы уверены, что Дебби никогда не упоминала по телефону о ком-нибудь, кто не учился бы с ней в одной школе?

В то время как мать Дебби усиленно пыталась что-то вспомнить, Мила снова принялась рассматривать ее внешность: этот плоский живот, эти упругие мышцы ног. И сразу поняла, что решение иметь одного ребенка было очень тщательно взвешено. Такая женщина никогда не обременила бы себя вторыми родами. Но теперь было слишком поздно: ее возраст приближался к пятидесятилетнему рубежу, и ей никогда не разрешили бы иметь еще детей. Горан был прав: Альберт выбрал их не случайно…

— Нет… Но в последнее время, разговаривая по телефону, она казалась совсем беззаботной, — произнесла женщина.

— Представляю, как она просила вас вернуть ее домой…

Девушка-полицейский коснулась больной темы, но она не могла повести себя иначе, если хотела услышать правду. С нескрываемым чувством вины в голосе отец Дебби добавил:

— Действительно, это так: она чувствовала себя не в своей тарелке. Говорила, что ей очень не хватает нас и Стинга…

Мила насторожилась, но мужчина пояснил:

— Это ее собака… Дебби хотела вернуться домой, в свою старую школу. На самом деле она никогда не говорила нам об этом. Вероятно, не хотела разочаровывать нас, но… Это было понятно из интонации ее голоса.

Мила понимала весь смысл произошедшего: теперь эти родители будут всегда упрекать себя за то, что не прислушались к голосу сердца дочери, умолявшей их вернуть ее обратно. Но для супругов Гордон гораздо важнее оказались их собственные амбиции, словно они могли передаваться генетически. Если как следует разобраться, то в их поведении не было ничего предосудительного. Для дочери они желали только добра. По сути, они вели себя как настоящие родители. И если бы все пошло по иному сценарию, то, возможно, когда-нибудь Дебби была бы им даже благодарна. Но этот день, к сожалению, никогда уже не наступит.

— Господа Гордон, извините за мою настойчивость, представляю, как это мучительно для вас, но я обязана снова попросить вас вспомнить обо всех ваших разговорах с Дебби: ее общение за пределами колледжа могло бы оказаться очень важным в раскрытии этого преступления. Прошу вас, подумайте, и если вам вдруг что-нибудь придет на память…

Оба родителя одновременно закивали, пообещав припомнить все детали. Именно в этот момент Мила заметила просвечивавшуюся сквозь дверное стекло фигуру человека. Это Роза Сара пыталась привлечь ее внимание. Мила извинилась перед супругами Гордон и вышла. Роза была немногословна:

— Собирайся, нам нужно срочно ехать. Найден труп девочки.

Спецагент Стерн всегда носил пиджак и галстук. Костюмы он предпочитал коричневого, бежевого либо синего цвета, а рубашки — в тонкую полоску. Мила понимала, что его жене приходилось порядочно потрудиться для того, чтобы его одежда всегда выглядела безукоризненно. У него был ухоженный вид. Смазанные гелем волосы аккуратно зачесаны назад. Он брился каждое утро, и источавшая приятный запах кожа на его лице помимо того, что была гладкой, казалась еще и очень мягкой. Стерн был человеком пунктуальным. Такие люди, как он, никогда не изменяют своим привычкам: для них опрятный внешний вид намного важнее модной одежды.

И потом, должно быть, он преуспел в своей работе по сбору информации.

Направляясь в автомобиле к месту обнаружения тела, Стерн положил в рот мятную конфету и быстро познакомил членов оперативной группы со всеми известными на данный момент фактами.

— Задержанного зовут Александр Берман. Ему сорок лет, работает торговым агентом: занимается продажей оборудования для текстильной промышленности. Отзывы наилучшие: женат, всегда вел размеренный образ жизни. Он известен и очень уважаем в своем городе. Его работа довольно прибыльна: Берман не так чтобы очень богат, но дела его идут хорошо.

— Словом, чист, — добавила Роза. — Из числа не вызывающих подозрение.

Они добрались до поста транспортной полиции и увидели в одном из его помещений на диване полицейского, который обнаружил труп. Он был в шоковом состоянии. Местные органы правопорядка уступили поле деятельности подразделению по раскрытию особо тяжких преступлений. И следственная группа сразу же взялась за работу при непосредственном содействии Горана и в присутствии Милы, функция которой заключалась всего лишь в установлении полезных деталей, необходимых для максимально полного выполнения ее задания, без непосредственного участия в разыскных мероприятиях. Роке остался в полицейском управлении, позволив своим людям самостоятельно восстановить картину преступления.

Мила заметила, что Роза Сара держится от нее на расстоянии. Девушка не могла заставить себя ей понравиться, впрочем, по мнению Милы, коллега постоянно следила за ней, чтобы в любой момент уличить в непрофессионализме.

Молодой лейтенант вызвался проводить их на место. Пытаясь казаться невозмутимым, он счел важным сообщить, что все осталось нетронутым. Все члены оперативной группы прекрасно понимали, что, по всей вероятности, он впервые собственными глазами увидел подобное зрелище. Провинциальные полицейские не часто сталкиваются с такими жестокими преступлениями.

По пути лейтенант в мельчайших подробностях изложил все имевшиеся факты.

Он наверняка успел отработать их прежде, чтобы не произвести невыгодного впечатления. Действительно, говорил он словно по уже составленному протоколу.

— Мы установили, что подозреваемый Александр Берман вчера утром остановился в отеле города, находящегося на значительном расстоянии отсюда.

— В шестистах километрах, — уточнил Стерн.

— Похоже, что он ехал всю ночь. Бак был почти пуст, — заметил лейтенант.

— В отеле он с кем-нибудь встречался? — спросил Борис.

— Он поужинал с некоторыми клиентами. Затем удалился в свою комнату… Это подтверждают все, кто был с ним. Но мы все еще проверяем их показания.

Мила, выглядывая из-за спины Розы, заметила, как та внесла в свой блокнот это обстоятельство, снабдив его примечанием: «Собрать показания гостей отеля по часам».

В разговор вступил Горан:

— Полагаю, что Берман еще не сказал ни слова.

— Подозреваемый Александр Берман отказывается говорить в отсутствии адвоката.

Члены группы прибыли на стоянку. Горан обратил внимание на то, что вокруг машины Бермана были натянуты белые полотнища, скрывающие ужасное зрелище смерти. Но это была всего лишь очередная лицемерная попытка предосторожности. Перед лицом отдельных бесчеловечных преступлений смущение — не больше чем обычная маска. Одно Горан Гавила усвоил быстро: смерть, особенно насильственная, оказывает странное воздействие на живых. При виде мертвого тела все мы становимся слишком любопытными. Смерть — весьма соблазнительная дама.

Прежде чем приблизиться к трупу, все члены группы, кроме стерильных перчаток, надели на ноги пластиковые бахилы и шапочки на голову. Затем стали по очереди передавать друг другу маленькую банку с камфарой. Каждый брал небольшое количество и намазывал себе ноздри, чтобы предотвратить проникновение в нос какого бы то ни было запаха.

Этот проверенный временем ритуал не требовал комментариев. Равно как и концентрация самого вещества. Когда Мила взяла из рук Бориса склянку, она почувствовала себя членом этого уникального сообщества.

Лейтенант транспортной полиции, приглашенный первым пройти к месту обнаружения тела, неожиданно потеряв твердость духа, долго стоял в нерешительности. А затем просто удалился.

Перед тем как переступить границу этого нового мира, Горан обратил свой взгляд на Милу. Девушка кивнула, и он, как показалось, стал еще спокойнее.

Первый шаг всегда самый трудный. Миле было бы не так-то просто забыть свой первый шаг.

Это все равно что войти в другое измерение. Небольшой участок размером несколько квадратных метров, где даже солнечный свет заменен искусственным и холодным свечением галогеновых ламп, был уже совсем иной вселенной, с правилами и физическими законами, отличными от тех, что властвуют в знакомом нам мире. К трем измерениям (высоте, ширине и глубине) добавилось еще четвертое: пустота. Каждый криминолог знает, что именно в «пустотах» сцены убийства и находятся ответы на все вопросы. Время расширяется в попытке отодвинуться, в напряжении, которое слишком мимолетно и неповторимо. Поэтому первое впечатление от зрелища преступления всегда остается самым важным.

А для Милы оно в первую очередь имело еще особый обонятельный смысл.

Камфара не смогла затушевать присутствие резкого трупного запаха. Аромат смерти был одновременно отвратительным и сладостным. Полное противоречие. Сначала он поражает тебя, словно сильный удар в живот, затем ты начинаешь различать в этом запахе нечто такое, что не можешь принимать иначе как с удовольствием.

В один миг члены группы окружили машину Бермана. Каждый занял позицию для наблюдения, обозначая новые кардинальные точки. Словно из их глаз исходили координатные сетки, покрывавшие каждый сантиметр квадрата, не упуская ни единой детали.

Мила, стоя за автомобилем, следила за движениями Горана.

Багажник машины был открыт в точности так, как его оставил полицейский, обнаруживший труп. Горан просунулся в этот проем. Мила последовала за ним.

Девушка не увидела трупа только потому, что все пространство багажника было занято огромным пакетом из черного пластика с проступавшими очертаниями человеческого тела.

Был ли это труп одной из девочек?

Мешок прекрасно ложился по фигуре и, приспособившись к контуру лица, принимал его форму. Открытый рот застыл в немом крике. Казалось, что эта мрачная бездна всосала в себя весь воздух.

Проклятая плащаница.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина… Или это номер шесть?

Сквозь пластик вполне явственно проступали глазницы.

Тело отнюдь не казалось бесформенным, наоборот, конечности лежали так, словно их неоднократно выпрямляли. Было очевидно, что в этой застывшей плоти не хватает еще чего-то. Отсутствовала рука. Левая рука.

— Хорошо, приступим к анализу, — произнес Горан.

Метод криминолога заключался в постановке вопросов.

Даже самых на первый взгляд простых и незначительных. Вопросов, на которые все вместе должны были постараться дать ответы. И каждое мнение выслушивалось со вниманием.

— Прежде всего, установка, — начал Горан. — Значит, так: скажите мне, для чего мы здесь?

— Начну я, — вызвался Борис. — Мы здесь по причине утерянного техпаспорта.

— Что вы о нем думаете? Как по-вашему, это объяснение исчерпывающее? — спросил Горан, обращаясь к присутствующим.

— Блокпост, — сказала Роза Сара. — Со времени исчезновения этих девочек еще десятки людей пропали в разных местах. Это могло случиться и случилось… Нам повезло.

Горан закачал головой: он не верил в везение.

— С какой стати нужно было так рисковать, таская за собой этот компрометирующий груз?

— Он просто хотел отделаться от него, — предположил Стерн. — Либо, опасаясь преследования, пытался увести следы как можно дальше от себя.

— И я думаю, что речь, возможно, могла идти о попытке ввести следствие в заблуждение, — вторил ему Борис, — но у него ничего не вышло.

Мила поняла, что все уже решили, что Александр Берман и был Альбертом. Только Горан, казалось, все еще находился в некоторой нерешительности.

— Но нам нужно понять, что входило в его намерения. На данный момент у нас есть труп в багажнике. Однако первоначально вопрос заключался в другом, и у нас еще нет ответа: для чего мы здесь? Что привело нас к этой машине, к этому телу? С самого начала мы решили, что наш преступник очень хитер. Возможно, даже хитрее нас. На самом деле он несколько раз обыграл нас, сумев выкрасть девочек даже в условиях повышенных мер безопасности… Мыслимо ли в таком случае говорить о том, что именно из-за потери этого дурацкого техпаспорта он и попался?

Все стояли и молча обдумывали это последнее замечание.

Затем криминолог вновь повернулся к офицеру транспортной полиции, который, бледный, как рубашка под его униформой, все это время так и стоял в стороне.

— Лейтенант, чуть раньше вы сказали, что Берман потребовал присутствия адвоката, не так ли?

— Именно так.

— Тогда, может, было бы достаточно и обычного адвоката из вашей конторы, потому что сейчас нам нужно поговорить с подозреваемым, чтобы дать ему шанс опровергнуть результаты нашего анализа после того, как мы завершим свою работу.

— Вы хотите, чтобы я отдал распоряжение?

Офицер надеялся, что Горан тотчас его отпустит. И криминолог доставил ему это удовольствие.

— Вероятно, Берман уже получил возможность приготовить свою версию случившегося. Будет лучше застать его врасплох, прежде чем он успеет заучить свой вариант, — добавил Борис.

— Хотелось бы надеяться, что там, взаперти, у него было достаточно времени испытать свою совесть на прочность.

Услышав эти слова лейтенанта, члены группы недоверчиво переглянулись.

— Хотите сказать, что его оставили одного? — спросил Горан.

Офицер растерялся:

— Мы поместили его в изолятор, согласно сложившейся практике. Дело в том, что…

Закончить фразу он не успел. Первым спохватился Борис и одним прыжком перемахнул через заграждение. За ним одновременно, нога в ногу, устремились Стерн и Роза Сара, на ходу стягивая с себя бахилы, чтобы не скользить при движении.

Мила, казалось, так же как и молодой лейтенант транспортной полиции, пребывала в полном недоумении. Горан поторопился вслед за остальными, заметив только:

— Это очень отчаянный субъект: нельзя было ни на секунду упускать его из виду!

Тогда и Мила, и лейтенант поняли, о чем говорил криминолог.

Вскоре вся группа оказалась перед дверью камеры, где находился задержанный. Охранник поспешил приоткрыть дверной глазок, как только Борис показал ему свое удостоверение личности. Но сквозь это узкое отверстие Александра Бермана видно не было.

«Он выбрал самый глухой угол камеры», — подумал Горан.

В то время как охранник открывал тяжелые замки, лейтенант пытался успокоить всех присутствующих, и в первую очередь себя самого, в очередной раз утверждая, что действовал в соответствии с установленным порядком. С Бермана сняли часы, ремень, галстук и даже шнурки с ботинок. На нем не осталось ничего, чем бы он мог себе навредить.

Но уверенность полицейского исчезла, едва распахнулась железная дверь.

Мужчина лежал в углу камеры, в темном углу, спиной прислонясь к стене, с руками на животе, с широко раскинутыми на полу ногами. Рот в крови. Вокруг тела — черная лужа.

Для самоубийства он воспользовался наименее традиционным способом.

Александр Берман умер от потери крови, зубами разодрав свою плоть на запястьях рук.

7

Ее непременно вернут родителям.

С этим не высказанным вслух обещанием тело девочки отправили на экспертизу.

Ее похоронят с должными почестями. После самоубийства Бермана было довольно сложно сдержать это обещание, но они попытаются.

Поэтому труп находился сейчас здесь, в Институте судебной медицины.

Доктор Чанг установил шток микрофона, свисавшего с потолка, таким образом, что тот располагался перпендикулярно стальному столу морга. Затем включил магнитофон.

Первым делом он вооружился скальпелем и стремительно провел им по пластиковому мешку, оставляя после себя очень ровный след. Отложив в сторону хирургический инструмент, он аккуратно ухватился пальцами за образовавшиеся кромки.

Единственным осветительным прибором в помещении была лампа над столом, которая распространяла ослепительный свет. А вокруг — темная бездна. И в противовес этой бездне в зале находились еще Горан и Мила.

Никто другой из оперативной группы не счел необходимым участвовать в этой церемонии.

На судмедэксперте и присутствующих были надеты стерильные рубашки, перчатки и маски во избежание контакта с обследуемым телом.

Воспользовавшись соляным раствором, Чанг стал медленно раздвигать края пакета, отделяя прилипший пластик от находившегося под ним тела. Понемногу, не торопясь.

И постепенно стало появляться тело. Мила вдруг увидела зеленую вельветовую юбку, белую рубашку и шерстяной жилет. Затем показался фланелевый блейзер.

По мере того как Чанг двигался дальше, возникали все новые детали. Вот он добрался до секции грудной клетки, где отсутствовала рука. Пиджак с этой стороны был абсолютно чист, без единой капли крови. Рукав просто был срезан на уровне левого предплечья, откуда и торчал обрубок.

— Во время убийства она была в другой одежде. Он переодел труп позже, — констатировал патологоанатом.

Это «позже» исчезло в отзвуках комнаты, поглощенное бездной окружавшего его мрака, словно камень, отскакивавший от стен бездонного колодца.

Чанг высвободил правую руку. На запястье висел браслет с подвеской в форме ключа.

Дойдя до уровня шеи, судмедэксперт ненадолго остановился, чтобы маленьким полотенцем стереть со лба пот. Только теперь Мила обратила внимание на то, что патологоанатом сильно вспотел. Он добрался наконец до самой нежной части тела. Риск заключался в том, что вместе с пластиком мог отделиться и верхний слой кожи лица.

Мила и раньше присутствовала при вскрытии трупов. Обычно патологоанатомы особенно не церемонились с исследуемыми телами. Разрезали и сшивали, не слишком заботясь об их внешнем виде. Но в этот момент девушка-полицейский поняла, что Чанг, напротив, хотел, чтобы родители, пришедшие в последний раз проститься с дочерью, увидели ее в максимально приемлемом состоянии. Отсюда такая его педантичность. Мила прониклась к этому человеку особым уважением.

По истечении нескольких бесконечно долгих минут врач смог полностью удалить черный пакет с лица девочки. Мила посмотрела и тут же вспомнила ее.

Дебби Гордон. Двенадцать лет. Первый пропавший ребенок.

Вытаращенные глаза. Разинутый рот. Словно в отчаянной попытке что-то произнести. На голове у девочки заколка с белой лилией. Он расчесал ей волосы.

«Какой абсурд», — неожиданно подумала Мила. Ему намного проще испытывать сочувствие к трупу, чем к еще живой девочке! Но затем она решила, что причина такого бережного отношения преступника к жертве крылась совсем в другом.

«Он сделал это для нас».

Это открытие взбесило Милу. Но она поняла, что в данный момент это были не ее эмоции. Они принадлежали другим людям. И вскоре ей предстоит пойти к ним, преодолеть эту непроглядную темень и сообщить родителям, и так уже совсем раздавленным, что их жизням на самом деле пришел конец.

Доктор Чанг взглянул на Горана. Пришло время установить, с каким типом преступления они имеют дело. Был ли общим в действиях преступника особый ужасный умысел. Другими словами, имел ли место акт насилия.

Все присутствующие в зале были, с одной стороны, раздираемы надеждой на то, что этого не произошло, а с другой стороны, желанием сохранить признаки этого энного по счету злодеяния, ибо в этом случае значительно возрастает вероятность того, что преступник оставил свои органические следы, позволяющие установить его личность.

Для подтверждения факта изнасилования существовала вполне определенная процедура. И Чанг, не имея оснований для отхода от существующей практики, начал с анамнеза. Он заключался в попытке установить обстоятельства и способы агрессии. Но так как возможность получить информацию от пострадавшей отсутствовала, восстановить хронологию событий было крайне трудно.

Следующий этап — предметный анализ. Оценка физического состояния в сопровождении документальной фотосъемки начиналась с описания общего вида и заканчивалась детальным анализом внешних повреждений, указывающих на то, что жертва сопротивлялась либо боролась.

Обычно прежде всего осматривали одежду. Затем следовал поиск возможных пятен, волокон, волос, обрывков ткани. Только после этого приступали к подногтевому выскабливанию, заключавшемуся в сборе из-под ногтей жертвы неким подобием зубочистки вероятных остатков кожи убийцы, а в случае, если речь шла о самообороне, — частичек почвы или волокон с целью определения места убийства.

Но и в этом случае результат оказался отрицательным. Внешнее состояние трупа, за исключением ампутированной руки, было превосходным, а одежда жертвы — абсолютно чистой.

Словно кто-то предусмотрительно выстирал ее, прежде чем поместить тело в пакет.

Третий этап заключался в более глубоком проникновении в ткани тела и предусматривал гинекологический осмотр.

Чанг вооружился кольпоскопом и принялся в первую очередь исследовать медиальную поверхность бедер в надежде обнаружить пятна крови, сперму или другие секреторные жидкости насильника. Затем он взял из металлического лотка приспособление для вагинального осмотра, один тампон для соскоба ткани, а другой для мазка. Отобранные образцы проб он поместил на два покровных стекла. В то время как стекло с пробой мазка осталось высыхать на воздухе, врач принялся рассматривать под микроскопом первое стекло с полоской соскоба. Миле было известно, что эта процедура была необходима для выявления вероятной генетической типизации убийцы.

Заключительный этап был самым неприятным. Доктор Чанг, сложив металлический стол, уложил ноги девочки на две опоры. Затем сел на табурет и, введя во влагалище увеличительную линзу, снабженную специальной ультрафиолетовой лампой, приступил к выявлению возможных внутренних повреждений.

Через несколько минут он поднял голову и холодным тоном вынес вердикт:

— Он ее не касался.

Мила кивнула, но, прежде чем покинуть зал, склонилась над Дебби для того, чтобы снять браслет с подвеской в виде ключика. Этот предмет наряду с новостью о том, что девочка не подвергалась сексуальному насилию, будет единственным, что она сможет принести супругам Гордон.

Не успев распроститься с Чангом и Гораном, Мила поспешила сбросить с себя наконец стерильный балахон, потому что в данный момент она почувствовала себя перепачканной грязью. Проходя мимо раздевалки, она остановилась напротив огромного умывальника, выложенного керамической плиткой, открыла кран с горячей водой и принялась усиленно оттирать руки.

Не прекращая лихорадочно мыться, девушка подняла глаза на зеркало, висящее напротив. В отражении ей привиделась маленькая Дебби, входившая в раздевалку в своей зеленой юбке, голубом блейзере и с заколкой-лилией в волосах. Приподняв единственную оставшуюся у нее руку, она сначала села на лавку у стены, а затем, покачивая ногами, принялась рассматривать Милу. Дебби открывала и закрывала рот, словно пытаясь заговорить с ней, но на самом деле не издавала ни звука. Миле очень захотелось расспросить у нее про ее кровную сестру. Ту самую, которая отныне была для всех девочкой под номером шесть.

Затем Мила очнулась.

Из крана текла горячая вода. Пар поднимался вверх, затуманив почти всю поверхность зеркала.

Только тогда Мила почувствовала боль.

Она опустила глаза и машинально убрала руки из-под струи горячей воды. Тыльная часть ладоней покраснела, а на пальцах уже появились волдыри. Мила тут же обмотала их полотенцем и кинулась к шкафчику с аптечкой в поисках бинтов.

Никто не должен был знать о том, что с ней приключилось.

Открыв глаза, она первым делом почувствовала жжение в руках, поэтому быстро села, резко восстановив контакт с реальностью окружающей ее спальни. Перед ней стоял шкаф со встроенным зеркалом, слева — комод, окно закрывало опущенное жалюзи, пропускавшее кое-где разрозненные голубоватые полоски света. Мила спала в одежде, потому что наволочки и простыня в номере этого убогого мотеля были сплошь в пятнах.

Отчего она проснулась? Наверное, оттого, что кто-то постучал в дверь. Или ей это всего лишь приснилось?

В дверь снова постучали. Мила встала с постели, подошла к двери и слегка ее приоткрыла.

— Кто там? — Бесполезный вопрос прозвучал прямо в лицо улыбавшегося Бориса.

— Я за тобой. Через час начнется обыск в доме Бермана. Остальные уже ждут нас там… Да и потом, я счел необходимым принести тебе завтрак.

И он сунул ей под нос бумажный пакет, в котором, по всей вероятности, были круассан и кофе.

Мила быстро окинула Бориса взглядом. Это выглядело не вполне прилично, но таким образом она наверняка сдержала гормональный порыв коллеги. Девушка пригласила молодого человека войти.

Борис, сделав несколько шагов, остановился посреди комнаты в недоумении, а Мила тем временем поспешила к стоявшему в углу умывальнику — ополоснуть лицо и, прежде всего, скрыть свои перебинтованные руки.

— Это место стало еще хуже, чем прежде. — Борис понюхал воздух. — Все тот же самый запах.

— Думаю, что это инсектицид.

— Как только я пришел в группу, мне пришлось прожить здесь почти целый месяц, прежде чем я сумел найти другую квартиру… А ты знаешь, что здесь любым ключом можно открыть все комнаты? У некоторых постояльцев привычка съезжать отсюда, не заплатив за проживание, и хозяину надоело каждый раз менять замки. Будет лучше, если ночью ты придвинешь комод к двери.

Мила посмотрела на него через зеркало, висящее над умывальником:

— Спасибо за совет.

— Нет, я серьезно. Если тебе потребуется более достойное место для проживания, могу помочь.

Мила вопросительно посмотрела на Бориса:

— А ты, случайно, не приглашаешь меня переспать с тобой?

Молодой человек в смущении поспешил уточнить:

— Даже и не думал об этом. Просто можно узнать, не захочет ли кто-нибудь из женщин-полицейских снимать квартиру вместе с тобой, вот и все дела.

— Надеюсь, я не задержусь здесь так надолго, чтобы иметь в этом нужду, — заметила девушка, пожав плечами.

Вытерев лицо полотенцем, Мила посмотрела на принесенный ей пакет с едой. Она почти выхватила его из рук Бориса и, скрестив ноги, уселась на кровать, чтобы проверить содержимое.

Круассан и кофе. Как она и думала.

Борис пребывал в некотором замешательстве не столько от резкого жеста, сколько от вида забинтованных рук девушки, но промолчал.

— Ты голодна? — робко спросил он.

Девушка, набив рот, ответила:

— Я уже два дня не притрагивалась к еде. Если бы сегодня утром ты не пришел, очень сомневаюсь, что смогла бы найти в себе силы переступить порог этой комнаты.

Мила знала, что не должна была говорить подобных вещей, поскольку такое утверждение прозвучало как вполне очевидная похвала. Но она не смогла найти иного способа выразить благодарность, да и в самом деле ей очень хотелось есть.

Борис самодовольно улыбнулся.

— Ну и как ты сейчас себя чувствуешь? — спросил он.

— Я быстро прихожу в форму, поэтому все хорошо.

«В отличие от твоей подружки Розы Сара, которая ненавидит меня», — подумала Мила, но не решилась произнести это вслух.

— Знаешь, мне понравилась твоя догадка про кровных сестер…

— Все очень просто, достаточно порыться в детских воспоминаниях. А разве ты в двенадцать лет не совершал подобных глупостей?

Заметив замешательство коллеги, безуспешно пытавшегося найти ответ, Мила улыбнулась:

— Это шутка, Борис…

— Да, конечно, — ответил он, покраснев.

Мила отправила в рот последний кусок, облизала пальцы и запустила их в пакет за вторым круассаном. Борис не отважился сказать что-либо при виде такого аппетита.

— Борис, а объясни мне… Словом, почему вы назвали его Альбертом?

— Довольно интересная история. — Он уселся рядом с девушкой и начал рассказ: — Пять лет назад произошел странный случай. Один серийный убийца похищал женщин, насиловал, душил их, а потом подбрасывал трупы, лишенные правой ноги.

— Правой ноги?

— Именно. И никто не мог его вычислить, потому что этот тип, совершая свои преступления, был настолько педантичен и аккуратен, что не оставлял после себя никаких следов. Только эта непонятная ампутация. А попался он совершенно случайно… Словом, на его счету был уже пятый труп, а нам все никак не удавалось остановить его. Тогда у доктора Гавилы возникла идея…

Мила доела второй круассан и перешла к кофе.

— Что за идея?

— Он попросил поискать в архивах описания всех имевшихся дел, включая самые нелепые и банальные, так или иначе касавшихся ног.

На лице Милы было выражение полного недоумения.

Затем она высыпала три пакетика сахара в пластиковый стаканчик. Борис заметил это и с разочарованием посмотрел на девушку. Он хотел было что-то ей сказать, но в последний момент передумал и предпочел продолжить рассказ:

— Мне тоже сначала все это представлялось довольно абсурдным. Но, когда мы пытались разыскать его, оказалось, что в то же время в этих местах объявился какой-то вор, промышлявший похищением женских туфель с наружных витрин обувных магазинов. Обычно там выставляли только одну туфлю определенной модели и размера, для того чтобы нельзя было украсть всю пару. И как правило, это была правая туфля, для того чтобы облегчить клиенткам примерку.

Мила замерла с полупустым стаканом кофе в руках, размышляя над своеобразием интуиции следователя.

— Вы устроили слежку за обувными магазинами и поймали преступника…

— Альберт Финли. Инженер, тридцать восемь лет, женат, двое маленьких детей. Коттедж за городом и автофургон на время отпуска.

— Словом, вполне нормальный.

— В гараже его дома мы обнаружили морозильную камеру, а внутри — пять аккуратно завернутых в целлофан отрубленных правых женских ног. Этот тип развлекал себя тем, что обувал их в ворованные туфли. Что-то вроде мании фетишизма.

— Правая нога, левая рука. Значит, поэтому он и Альберт!

— Так и есть, — отозвался Борис, положив в знак согласия руку девушке на плечо.

Мила грубо отстранилась и резко вскочила с кровати. Молодой человек был разочарован.

— Извини, — произнесла девушка.

— Нет проблем.

Это была неправда, и Мила на самом деле не поверила ему. Но решила лицемерить так же, как и он. Она отвернулась от Бориса к зеркалу.

— Через минуту я буду готова, и тогда можно будет ехать.

Борис встал и направился к двери.

— Не торопись. Я жду тебя на улице.

Мила видела в зеркале, как он вышел из комнаты.

«О господи, когда же это кончится? — спросила она себя. — Когда я смогу наконец позволить еще кому-нибудь дотронуться до себя?»

По дороге к дому Бермана они не обмолвились ни словом. Более того, едва только сев в машину, Мила услышала работавшее радио. Она сразу поняла, что таким образом он демонстративно выражал свой настрой относительно их совместной поездки. Борис остался недоволен, и, вполне вероятно, Мила в его лице приобрела еще одного врага среди членов оперативной группы.

На место они прибыли меньше чем через полчаса. Берман жил в тихом районе, в огромном коттедже, окруженном садом.

Улица перед домом была перекрыта. У ограждения собрались зеваки, соседи и журналисты. Мила, увидев этих людей, подумала: «Вот все и началось». Еще на подъезде к дому по радио они услышали сообщение об обнаружении трупа маленькой Дебби, и в этой же связи всплыло и имя Бермана.

Причина эйфории СМИ была до банального простой. Кладбище рук стало суровым ударом по общественному мнению, но теперь наконец-то было найдено имя, на которое можно списать весь этот кошмар.

Девушка уже трижды столкнулась с подобным поведением прессы. Журналисты настойчиво влезали в эту историю, без разбору муссируя каждый аспект жизни Бермана. Его самоубийство рассматривалось как признание вины. Поэтому СМИ упорно настаивали на своей версии. Они тут же назначили его на роль монстра, не замечая никаких противоречий и полагаясь только на силу своего единодушия. Они жестоко разодрали бы его на куски, так же как, по всеобщему мнению, он поступил со своими маленькими жертвами, совершенно не осознавая всей иронии этой аналогии. Они готовы были пролить литры крови в этом деле, лишь бы пообильнее приправить и сделать более аппетитными первые страницы своих газет. Безосновательно, несправедливо. А когда кто-нибудь позволит себе сделать замечание, то они прячутся под очень удобным и всегда актуальным «правом хроники», чтобы скрыть свое противоестественное и непристойное поведение.

Выйдя из машины, Мила пробилась сквозь небольшую группу хроникеров и общественности и зашла за оцепленный силами правопорядка предел. Не сумев уклониться от вспышек фотокамер, она быстрым шагом направилась по дорожке, ведущей прямо к входной двери. В этот момент она поймала на себе взгляд Горана, устремленный сквозь оконное стекло. Девушка почувствовала вину в том, что ее заметили шедшей рядом с Борисом, но вскоре поняла всю глупость подобных мыслей.

Горан снова перевел взгляд на комнату, в которой находился. А мгновение спустя и Мила переступила порог дома.

Стерн и Роза вместе с другими следователями уже давно были на рабочем месте, кружась, словно трудолюбивые насекомые. Полицейские обыскивали мебель, обследовали стены и все, что могло бы указать на приметы, касавшиеся этого дела.

В который уже раз Мила не смогла присоединиться к обыску. Однако, сделай она это, Роза Сара не преминула бы бросить ей в лицо, что за ней сохраняется всего лишь право наблюдателя. Тогда Мила, не вынимая рук из карманов, дабы не оправдываться по поводу намотанных на них бинтов, принялась осматривать все вокруг.

Первыми ее внимание привлекли фотографии.

Десятки фотографий в элегантных деревянных и серебряных рамках, расставленных на полках. На них Берман и его жена в самые счастливые моменты их жизни. Жизни, которая теперь казалась такой далекой, почти нереальной. Девушка заметила, что семья Берман много путешествовала. Здесь находились изображения всех уголков мира. Но постепенно, по мере того как фотографии молодели, а изображенные на них люди становились более зрелыми, выражение их лиц тускнело. Мила не сомневалась в том, что за этим что-то скрывалось. Но она не могла выразить, что именно. При входе в дом ею овладело странное чувство. Теперь ей казалось, что она лучше почувствовала это.

Присутствие.

Среди сновавших туда-сюда полицейских находился еще один зритель. Мила узнала ее по фотографиям: Вероника Берман, жена предполагаемого убийцы. Она поняла, что женщина отличается гордым характером. Она вела себя с отрешенностью, полной достоинства, в то время как все эти незнакомые люди без спроса касались ее вещей и своим бесцеремонным присутствием нарушали интимность этих предметов, этих воспоминаний. Она не выглядела покорной, скорее смирившейся с обстоятельствами. Она предложила сотрудничество инспектору Роке, утверждая с уверенностью, что эти ужасные обвинения никоим образом не могут относиться к ее мужу.

Мила, не переставая наблюдать за женой Бермана, случайно обернулась и обнаружила прямо перед собой неожиданное зрелище.

Вся стена была покрыта препарированными бабочками. Они размещались в стеклянных рамках. Странные и прекрасные. У некоторых из них были экзотические названия, а рядом на медных табличках приводились наименования мест их происхождения. Самые очаровательные были родом из Африки и Японии.

— Они прекрасны, потому что мертвы.

Это были слова Горана. На криминологе были черный свитер и шерстяные брюки. Ворот рубашки выглядывал в вырезе джемпера. Он встал рядом с девушкой, чтобы лучше рассмотреть бабочек.

— Перед лицом такого зрелища мы забываем самую важную и очевидную истину… Эти бабочки больше никогда не смогут летать.

— Это противоестественно, — согласилась Мила. — И при этом так соблазнительно…

— Тот самый эффект, который смерть оказывает на некоторых индивидов. Именно поэтому и существуют серийные убийцы.

В этот момент Горан сделал едва уловимый жест. Но этого оказалось вполне достаточно, чтобы все члены группы немедленно собрались вокруг него. Явный признак того, что даже если и создавалось впечатление, что все были заняты своим делом, то в действительности не упускали его из виду, ожидая от него каких-нибудь замечаний либо действий.

Мила убедилась в том, насколько сильно они доверяли его интуиции. Горан руководил ими. Это казалось довольно странным, потому что он был штатским, а полицейские, по крайней мере из числа тех, кого она знала, не были расположены доверяться гражданским лицам. Правильнее было бы называть их «группой Горана», вместо «группы Роке», который, как всегда, отсутствовал. Он появится только в том случае, если обнаружится классическое и неопровержимое доказательство, окончательно подтверждающее вину Бермана.

Стерн, Борис и Роза окружили доктора. В соответствии с их привычной схемой, согласно которой у каждого имелось свое место. Мила сделала шаг назад, опасаясь быть не допущенной в этот круг, ибо сама исключила себя из него.

Горан говорил тихо, сразу же обращая внимание членов группы на тон, в котором намеревался вести разговор. Вероятно, он не хотел смущать Веронику Берман.

— Итак, что мы имеем?

Первым, тряхнув головой, ответил Стерн:

— В доме нет ничего сколько-нибудь значимого, что могло бы увязать воедино Бермана со всеми шестью девочками.

— Похоже, что жена ни о чем не подозревала. Я задал ей несколько вопросов, и у меня не возникло ощущения, что она лжет, — добавил Борис.

— Наши люди с собаками обыскивают сад в поисках трупов, — сказала Роза. — Но до сих пор ничего.

— Нам нужно восстановить всю картину передвижений Бермана за последние шесть недель, — заметил Горан, и все согласно закивали, зная, что это работа почти невыполнима.

— Стерн, есть что-нибудь еще?

— В банке не замечено никаких подозрительных денежных переводов. Самая большая трата денег у Бермана за последний год была связана с искусственным оплодотворением его жены, и эта операция стоила довольно дорого.

Слушая слова Стерна, Мила вдруг поняла, что за ощущение преследовало ее перед тем, как она вошла в дом, и затем, при осмотре фотографий. Отнюдь не присутствие, как она подумала вначале. Она ошиблась.

Это, напротив, было отсутствие.

В этом доме, наполненном дорогой и бездушной мебелью, обустроенном для двух обреченных на одиночество индивидов, чувствовалось отсутствие ребенка. Поэтому искусственное оплодотворение, о котором говорил агент Стерн, казалось абсурдным, учитывая тот факт, что в этом месте не ощущалось ни малейшего волнения людей, ожидавших такого подарка судьбы, как ребенок.

Стерн завершил свой отчет краткой характеристикой личности Бермана:

— Он не употреблял наркотиков, не пил, не курил. Имел абонемент в спортзал и в видеотеку, в прокате брал только документальные фильмы про насекомых. Посещал местную лютеранскую церковь и дважды в месяц работал волонтером в доме престарелых.

— Святой, — сыронизировал Борис.

Горан обернулся в сторону Вероники Берман, чтобы удостовериться в том, что она не слышала этот последний комментарий. Потом он обратился к Розе:

— Что еще?

— Я скопировала жесткие диски его домашнего и рабочего компьютеров. И даже запустила процедуру восстановления всех удаленных файлов. Но ничего интересного. Только работа, работа, работа. Этот тип был зациклен на своей работе.

Мила заметила, что Горан неожиданно погрузился в свои мысли.

Это длилось совсем недолго, а потом он вновь включился в разговор:

— А как обстоят дела с Интернетом?

— Я позвонила в фирму, которая обслуживает сервер, и мне предоставили список веб-сайтов, посещенных им за последние шесть месяцев. И там ничего… По-моему, ему нравились сайты про природу, путешествия и животных. А через Интернет он приобретал антиквариат и, прежде всего, коллекционных бабочек.

Когда Роза закончила свой доклад, Горан снова скрестил на груди руки и стал по очереди разглядывать своих коллег. Не обошел он вниманием и Милу, которая наконец почувствовала себя соучастницей событий.

— Ну и что вы об этом думаете? — спросил доктор.

— Я в растерянности, — тут же отозвался Борис, сопровождая эту фразу нарочито высокопарным жестом руки, закрывающей глаза. — Все слишком «чисто».

Остальные согласно закивали.

Мила не знала, что это могло значить, но не захотела спрашивать об этом. Горан провел рукой по лбу и потер уставшие глаза. На его лице снова отразилась отрешенность… Какая-то мысль отвлекла его на одну, может, на две секунды, затем криминолог по непонятной причине отодвинул ее в сторону.

— Какое первое правило в расследовании вины подозреваемого?

— У всех есть свои секреты, — тотчас прилежно ответил Борис.

— Именно, — согласился Горан. — Все мы, по крайней мере, хоть раз в жизни проявляли слабость. У каждого из нас есть своя большая или маленькая тайна, которую мы стараемся скрыть… Между тем оглянемся назад: этот человек — прототип добропорядочного мужа, верующий и очень трудолюбивый человек, — продолжал он, отчетливо проговаривая каждый звук. — Филантроп, сторонник здорового образа жизни, берущий напрокат только документальные фильмы, без вредных привычек, коллекционер бабочек… Такой ли он на самом деле?

На этот раз ответ был однозначным. Нет, он не был таким.

— Тогда что здесь делал человек с трупом девочки в багажнике?

— Наводил порядок… — высказался Стерн.

Горан согласился с ним:

— Он заворожил нас всем этим совершенством, чтобы не позволить взглянуть на него с другой стороны… В данный момент что-то еще находится вне поля нашего зрения.

— Тогда что же нам нужно делать? — спросила Роза.

— Начать все сначала. Ответ находится там, среди вещей, которые вы уже просмотрели. Перетрясите все заново. Вам нужно лишить его сверкающего ореола. Не позволяйте обмануть себя мнимым блеском совершенства его жизни: он служит для того, чтобы сбить вас с толку и спутать ваши мысли. И затем вам следует…

Горан снова погрузился в размышления, снова замер. Его внимание что-то отвлекло… И теперь это заметили все. В его голове созревала и разрасталась какая-то мысль.

Мила решила проследить за взглядом ходившего по комнате криминолога. Он отнюдь не растворился в пустоте. Девушка заметила, что он на что-то пристально смотрел…

Маленькая красная лампочка моргала, всем своим видом стремясь привлечь к себе внимание.

Гавила громко спросил:

— Кто-нибудь слушал сообщения его автоответчика?

В мгновение ока вся комната замерла. Все присутствующие уставились на телефон, подмигивавший им своим красным глазом. Они почувствовали себя виноватыми, пойманными с поличным в этой шумной забывчивости. Горан, не обратив на это никакого внимания, просто нажал на кнопку миниатюрного цифрового магнитофона.

Спустя секунду из небытия полились слова покойника.

Александр Берман в последний раз вошел в свой дом.

«Э-э… Это я… Э-э… У меня мало времени… Но я все равно хочу сказать, что сожалею… Я сожалею обо всем… Я должен был сказать тебе раньше, но не сделал этого… Попытайся простить меня. Это — только моя вина…»

Сообщение оборвалось, и в комнате воцарилась гробовая тишина. Взгляды всех присутствующих устремились на невозмутимую, словно статуя, Веронику Берман.

Горан Гавила был единственным человеком, кто не остался стоять на своем месте. Он подошел к жене Бермана и, обняв ее за плечи, попросил женщину-полицейского отвести ее в другую комнату.

Тогда именно агент Стерн обратился к присутствующим со следующими словами:

— Итак, господа, похоже, что это — признание вины.

8

Она назовет ее Присциллой.

Мила воспользуется методом Горана Гавилы, наделявшего определенными личностными качествами разыскиваемых им преступников. Чтобы из ускользающих теней сделать вполне осязаемых людей, придать им в своих глазах более достоверный вид. Она именно так назвала бы жертву под номером шесть, окрестив ее именем девочки, которой повезло гораздо больше и которая продолжает оставаться такой же, как и остальные ее сверстницы, в полном неведении того, чего ей удалось избежать.

Мила приняла это решение по дороге в свой мотель. Одному из полицейских было поручено сопровождать ее до места. На этот раз, после того как утром она резко оттолкнула от себя Бориса, молодой человек уже не предлагал свои услуги, впрочем, девушка не осуждала его за это.

Ее выбор в пользу имени Присцилла для шестой девочки был связан не только с необходимостью придания ей человеческого облика. Имелась и еще одна причина: Мила больше не хотела называть ее под номером. Теперь она чувствовала, что осталась единственной, кто больше всех переживал об опознании девочки еще и потому, что после звонка Бермана установление ее личности не являлось уже главным приоритетом.

Теперь у них в руках был труп, найденный в машине, и запись на ленте автоответчика, по всем признакам смахивавшая на признание. Беспокоиться больше не о чем. Теперь речь шла только о том, чтобы найти связь между торговым агентом и другими жертвами и сформулировать основной мотив преступления. Но возможно, он уже есть…

Жертвами стали не девочки, а их семьи.

Именно Горан растолковал его, наблюдая за поведением родителей убитых детей за стеклом морга Института судебной медицины. Родителей, которые, так или иначе, имели только по одному ребенку. Мать, которой перевалило далеко за сорок и которая по этой причине с биологической точки зрения больше не надеялась на новую беременность…

«Именно они — его настоящие жертвы. Прежде чем выбрать, он тщательно изучил их». И потом: «Единственный ребенок. Он захотел отнять у них всякую надежду пережить это горе, попытаться забыть тяжесть утраты. Они весь остаток жизни будут вынуждены помнить его преступление. Он умножил горе этих людей, оставив их без будущего. Он лишил их возможности передать следующим потомкам память о себе, пережить собственную смерть… Он этим жил. Это — вознаграждение за его садизм и источник его удовольствия».

У Александра Бермана не было детей. Он пытался завести их, отправив жену на операцию по искусственному оплодотворению. Не помогло. Возможно, именно поэтому он захотел выместить всю свою досаду на этих несчастных семьях. Возможно, именно поэтому мужчина мстил им за уготованную ему судьбой бездетность.

«Нет, это не месть, — подумала Мила. — Здесь кроется что-то другое…» Девушка не могла смириться с этой мыслью. Но она не знала, откуда взялось такое предчувствие.

Машина подъехала к мотелю, и Мила вышла из автомобиля, попрощавшись с сидящим за рулем полицейским. Тот кивнул в ответ, развернулся, отправился прочь, оставив Милу одну посреди широкой площади, посыпанной гравием. За спиной у девушки простирался пригородный лесной массив с выглядывавшими из него несколькими бунгало. Было холодно, и единственным источником света во всей округе оказалась неоновая рекламная вывеска, указывавшая на наличие свободных комнат и платного телеканала. Мила направилась в свой номер. Ни одного светящегося окна.

Она была единственным постояльцем.

Мила прошла мимо будки вахтера, погруженной в голубоватый полумрак от включенного телевизора. Звук был отключен, и ни единой души внутри. «Наверняка он отправился в туалет», — подумала Мила и пошла дальше. По счастью, у нее были ключи от комнаты, в противном случае ей пришлось бы дожидаться возвращения служащего мотеля.

Девушка несла с собой бумажный пакет с газированной водой и парой тостов с сыром — ее ужин на сегодняшний вечер, а также баночку с мазью, которой она позже смажет небольшие ожоги на пальцах. В ледяном воздухе изо рта и ноздрей шел пар. Мила, дрожа от холода, ускорила шаг. Шуршание шагов по гальке было единственным звуком, наполнявшим эту ночь. Ее бунгало было самым последним в ряду.

«Присцилла», — думала Мила дорогой. И тут ей пришли на память слова судмедэксперта Чанга: «Я бы сказал, что он не колеблясь убивал их сразу же: у него не было интереса сохранять им жизнь больше необходимого. Способ умерщвления одинаков для всех жертв. Кроме одной…» Доктор Гавила спросил: «Что это значит?» И Чанг, глядя ему в глаза, ответил, что для шестой все было гораздо хуже…

Именно эта фраза не давала Миле покоя.

И не только потому, что шестой девочке пришлось заплатить цену гораздо более высокую, чем остальным («Он приостановил кровотечение, чтобы заставить ее умирать медленнее… Он хотел насладиться зрелищем…»), нет, было еще что-то. Почему же убийца изменил своему modus operandi? И почему на совещании с участием Чанга Мила вновь почувствовала странную щекотку в основании шеи?

До бунгало оставалось всего несколько метров. Девушка сосредоточилась на этом ощущении, уверенная в том, что наконец ей удастся разгадать причину его возникновения. И едва не угодила в небольшую яму в земле.

Только тогда она его заметила.

Едва уловимый шорох за спиной вмиг развеял размышления Милы. Звук шагов по гальке. Кто-то копировал ее движения. Он в точности следовал в такт шагам девушки, чтобы незаметно приблизиться к ней сзади. Когда она споткнулась, преследователь сбился с ритма, тем самым обнаружив свое присутствие.

Мила не растерялась и не замедлила темпа. Шаги преследователя снова затерялись за шорохом ее собственных шагов. Мила прикинула, что между ними не более десяти метров. Тогда девушка стала соображать, как ей выйти из этой ситуации. Смысла вытаскивать из-за пояса пистолет не было: если тот, кто преследовал ее сзади, вооружен, то у него наверняка хватит времени выстрелить первым. «Охранник, — подумала девушка. Включенный телевизор в пустой комнате. — Он уже разделался с ним, теперь очередь за мной». До порога бунгало оставалось совсем немного. Нужно было решаться. И она решилась. Другого выхода у нее не было.

Мила, нашарив в кармане ключ, стремительно перескочила сразу через три ступеньки крыльца. С замиранием сердца дважды повернула ключ в замке, открыла дверь и прошмыгнула в комнату. Одной рукой достала пистолет, а другой потянулась к выключателю. Стоявшая рядом с кроватью лампа погасла. Мила, прижавшись спиной к стене, напряженно прислушивалась.

«Он не напал на меня», — промелькнуло в голове. В тот момент ей послышались шаги незнакомца на деревянном настиле крыльца.

Борис рассказал ей, что все ключи мотеля стали универсальными с тех пор, как его хозяину надоело менять замки после покидавших гостиницу, не оплатив свое проживание, постояльцев. «А знает ли об этом тот, кто крадется за мной? По-видимому, его ключ такой же, как и мой», — подумала она. А еще решила, что, если чужак попытается войти, она накинется на него сзади.

Мила опустилась на пол и поползла по грязному ковру к окну. Прижавшись к стене, она подняла руку, чтобы его открыть. От холода застопорило оконные петли. Девушке с большим трудом удалось открыть одну из створок. Она поднялась по весь рост и, перепрыгнув через подоконник, вновь погрузилась в кромешную тьму улицы.

Прямо перед ней простирался лес. Верхушки огромных деревьев ритмично покачивались. За мотелем пролегала бетонная дорожка, соединявшая между собой все бунгало. Мила, пригнувшись, кралась по краю тротуара, одновременно прислушиваясь к каждому шороху и движению вокруг себя. Она быстро миновала домик, находившийся по соседству, затем остановилась и припала к межкомнатному простенку.

Теперь ей нужно было высунуться из укрытия, чтобы иметь возможность наблюдать за крыльцом бунгало. Однако это было довольно рискованно. Девушка, забыв про ожоги, обхватила пистолет пальцами обеих рук, чтобы крепче его удерживать. Она быстро сосчитала до трех и, трижды глубоко вдохнув, выскочила из-за угла с оружием на изготовку. Никого. Но преследователь не мог быть плодом ее воображения. Мила не сомневалась, что за ней кто-то шел. Кто-то, кто мог ловко двигаться за спиной мишени, искусно маскируя отголоски своих шагов.

Вор.

Мила пошарила взглядом по площади в поисках своего преследователя. Он будто испарился на ветру, сопровождаемый дружным монотонным хором деревьев, окружавших мотель.

— Извините, пожалуйста…

Мила, парализованная незамысловатой фразой, отскочила назад и, не опуская пистолета, посмотрела на незнакомца. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это охранник. До человека дошло, что он напугал ее своим присутствием, и он снова повторил:

— Извините меня.

— Что случилось? — спросила Мила; ей никак не удавалось успокоить неистово бившееся в груди сердце.

— Вас просят к телефону…

Вахтер указал на свою будку, и Мила направилась туда, не дожидаясь, что ее проводят.

— Мила Васкес, — произнесла она в трубку.

— Приветствую вас. Это Стерн… Доктор Гавила хочет вас видеть.

— Меня? — удивленно, но и с некоторой долей гордости в голосе спросила девушка.

— Да. Мы уже направили к вам своего сотрудника. Он скоро за вами заедет.

— Хорошо. — Мила была в недоумении. Стерн больше ничего не добавил. Тогда девушка осмелилась спросить: — Есть какие-нибудь новости?

— Александр Берман кое-что утаил от нас.

Борис пытался настроить навигатор, не сводя с дороги глаз. Мила молча смотрела прямо перед собой. Гавила сидел на заднем сиденье с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в помятое пальто. Все трое направлялись в дом сестры Вероники Берман, где женщина скрывалась от журналистов.

Горан пришел к убеждению, что Берман попытался от них что-то скрыть. Основанием к этому послужило оставленное на телефонном автоответчике сообщение:

«Э-э… Это я… Э-э… У меня мало времени… Но я все равно хочу сказать, что сожалею… Я сожалею обо всем… Я должен был сказать тебе раньше, но не сделал этого… Попытайся простить меня. Это — только моя вина…»

Было установлено, что этот звонок Берман сделал, находясь в камере предварительного заключения поста транспортной полиции, приблизительно в тот самый момент, когда был обнаружен труп маленькой Дебби Гордон.

Горан неожиданно задумался над тем, почему человек, оказавшийся в ситуации Александра Бермана — с трупом в багажнике и с намерением покончить с собой любым подходящим способом, — сделал подобный звонок жене.

Серийные убийцы не просят прощения. Если они делают это, то только потому, что хотят оставить о себе иное впечатление; именно в этом и заключается их искаженная сущность. Их цель — спутать все карты, усилить дымовую завесу таинственности, их окружающую. Но с Берманом, кажется, все совсем по-другому. В его голосе чувствуется какая-то торопливость. Ему нужно довести до конца какое-то дело, пока еще не слишком поздно.

За что просил прощения Александр Берман?

Горан был убежден, что это касалось только его жены и их внутрисемейных отношений.

— Доктор Гавила, пожалуйста, повторите еще раз…

Горан открыл глаза и увидел повернувшуюся к нему Милу.

Она пристально смотрела на него в ожидании ответа.

— Похоже, Вероника Берман что-то скрыла. Это, вероятнее всего, и было причиной разногласий между ней и мужем. По-моему, он хотел попросить прощения за это.

— Но почему эта информация так важна для нас?

— Я не знаю, так ли это на самом деле… Но человек в его ситуации не стал бы тратить время на разрешение обычной семейной ссоры, если за этим не стоит иная цель.

— И какой, по-вашему, она должна быть?

— Возможно, его жена не осознает всего, что ей известно.

— И он этим звонком захотел скрыть эту ситуацию, чтобы не позволить нам вникнуть в ее суть. Либо, наоборот, сообщить нам об этой подробности…

— Да, именно об этом я и думаю… Вероника Берман вплоть до сегодняшнего дня активно сотрудничала с нами, и наверняка у нее нет никакого повода скрывать что-либо, если только, по ее мнению, эта информация не имела бы ничего общего с обвинениями, выдвинутыми в адрес ее мужа, и касалась бы только их двоих.

Теперь Миле все было предельно ясно. Интуиция криминолога не могла примириться со всеми обстоятельствами, всплывавшими в ходе расследования. И сначала он отрабатывал все версии. Именно поэтому Горан еще не высказал своего мнения Роке.

Они надеялись извлечь из встречи наиболее существенные подробности. Эту неформальную беседу, как эксперт по проведению допросов свидетелей и информированных лиц, должен был вести Борис. Но Горан решил, что только он и Мила пойдут на встречу с женой Бермана. Борис согласился с такой постановкой вопроса, словно это был приказ вышестоящего лица, а не гражданского советника. Но вместе с тем он чувствовал враждебность по отношению к Миле, не понимая причин ее присутствия на допросе.

Мила почувствовала возникшую напряженность, хотя и сама, по правде сказать, не понимала оснований, подвигших Горана выбрать для этой цели именно ее. Борису не оставалось ничего иного, как проинструктировать девушку относительно правил ведения беседы. Как раз этим он и занимался до того момента, как связался с навигатором, пытаясь разыскать требуемый адрес.

Мила размышляла над замечанием Бориса, сделанным им во время обыска, в тот самый момент, когда Стерн и Роза давали характеристику Александру Берману.

«Я в растерянности. Все слишком „чисто“».

Не очень-то верится в такую безупречность. Она словно нарочно кем-то придумана.

«У всех есть свои секреты, — повторила она про себя. — Даже у меня».

Всегда есть что скрывать. Отец девушки говорил ей, когда она была совсем маленькой: «Мы все ковыряемся в носу. И пусть мы делаем это втайне от других, но все равно делаем».

Тогда в чем же заключался секрет Александра Бермана?

Что было известно его жене?

Как звали девочку под номером шесть?

Они приехали почти на рассвете. Это была деревушка, расположенная позади небольшого собора, стоящего в непосредственной близости от места, где перегороженное плотиной русло реки делало изгиб, с домами, отражавшимися в речной глади.

Сестра Вероники Берман жила в квартире над пивным баром. Роза Сара по телефону предупредила ее о предстоящем визите. Как и предполагалось, женщина была совсем не против: в ее поведении не чувствовалось никакой недосказанности. Предварительный звонок был нужен прежде всего для того, чтобы отринуть саму мысль о том, что ей предстоит присутствовать при допросе. Но Вероника Берман не была заинтересована в мерах предосторожности спецагента Розы Сара и, вероятно, согласилась бы даже на третью стадию.

Женщина встретила Милу и Горана около семи часов утра, в домашних тапочках и халате. Она проводила их в гостиную с балками под потолком и инкрустированной мебелью и предложила им только что сваренный ею кофе. Мила и Горан уселись на диване, а жена Бермана, с потухшим взглядом человека, который не в состоянии ни спать, ни плакать, села на краешек кресла. Она сжала руки под грудью, и по этому жесту Горан понял, что женщина явно напряжена.

Комната была освещена теплым желтым светом, падавшим от лампы под старым шелковым абажуром, а аромат декоративных цветов на подоконнике добавлял уюта этому интерьеру.

Сестра Вероники Берман подала им кофе, а затем унесла обратно пустые чашки. Оставшись наедине, Горан попросил Милу начать разговор. Вопросы, обращенные к женщине, требовали большого такта. Мила все это время неторопливо пила кофе, наслаждаясь его вкусом. Она хотела, чтобы Вероника полностью расслабилась, и только потом собиралась приступить к разговору. Борис предупредил девушку: в некоторых случаях достаточно одной неудачной реплики для того, чтобы собеседник замкнулся и перестал сотрудничать со следствием.

— Госпожа Берман, должно быть, все это очень утомительно. Мы сожалеем, что пришли к вам в такой ранний час.

— Не беспокойтесь, я уже привыкла рано вставать.

— Нам необходимо подробнее изучить вашего мужа еще и потому, что, узнав его поближе, мы сможем установить, насколько он в действительности виновен. Ведь в этом деле, как я полагаю, остается еще много темных пятен. Расскажите нам о нем…

Ни один мускул не дрогнул на лице Вероники, только взгляд стал несколько напряженнее.

— Мы познакомились с Александром во время учебы в лицее. Он был старше меня на два года и играл в школьной хоккейной команде. Нельзя сказать, что он был великим игроком, но все его очень любили. Одна моя подруга посещала все игры с его участием, вот так мы и познакомились. У нас сложились обычные дружеские отношения, правда, мы общались только в рамках компании: тогда между нами еще ничего не было, да мы даже не думали о том, что нас сможет объединить что-то еще. На самом деле, полагаю, что он даже не представлял себе меня в таком качестве… Ну, я имею в виду, в роли своей вероятной невесты. Да и я тоже.

— Это произошло позже…

— Да, что тут удивительного? После окончания лицея его следы затерялись, и долгие годы мы не виделись. От наших общих знакомых я узнала, что он учился в университете. Затем в один прекрасный день он вновь объявился в моей жизни: он позвонил мне, сказав, что случайно нашел мой номер телефона в записной книжке. Позже от наших общих знакомых я узнала, что, едва Александр вернулся домой после окончания учебы, он стал наводить справки обо мне и о том, как сложилась моя жизнь…

Слушая рассказ женщины, Горан испытывал ощущение, что Вероника Берман не просто ностальгирует по прошлому: ее повествование имеет определенную цель. Она словно намеренно ведет их к тому месту, удаленному во времени, где они должны отыскать то, за чем пришли.

— С тех пор вы и стали встречаться… — подытожила Мила.

И Горан с удовлетворением заметил, что его спутница, следуя указаниям Бориса, решила не обращаться к Веронике с вопросами, а предлагать фразы, которыми та и завершала свои ответы, таким образом их общение становилось больше похожим на беседу, чем на допрос.

— С тех пор мы и начали встречаться, — повторила за девушкой Вероника. — Александр стал настойчиво за мной ухаживать, уговаривал меня выйти за него замуж. И я наконец сдалась.

Горан сосредоточился на этой последней фразе. Она прозвучала вскользь, словно надменная ложь, наспех вставленная в речь, в надежде на то, что пройдет незамеченной. И ему на память снова пришла деталь, на которую он обратил внимание, впервые увидев эту женщину: Вероника далеко не красавица и, вероятно, никогда ею не была. Посредственная внешность, лишенная всякой напыщенности. В то время как Александр Берман был очень интересным мужчиной. Голубоглазый, с улыбкой человека, уверенного в неотразимости своего обаяния. Криминолог с трудом мог поверить в то, что такому красавцу потребовалось столько усилий, чтобы убедить Веронику вступить в брак.

В этот момент Мила решила перейти к сути их беседы:

— Но с недавних пор ваши взаимоотношения стали портиться…

Вероника умолкла. Горану это молчание показалось настолько долгим, что он подумал даже, что Мила чересчур рано закинула удочку.

— У нас были проблемы, — призналась наконец женщина.

— В прошлом вы уже пытались завести детей…

— Некоторое время назад я проходила гормональную терапию. Потом мы испробовали даже искусственное оплодотворение.

— Представляю, как вам хотелось иметь ребенка…

— На этом больше настаивал Александр.

Вероника произнесла эту фразу словно обороняясь — верный признак того, что это явилось главной причиной большинства разногласий между супругами.

Вот они и приблизились к цели разговора. Горан был доволен. Он выбрал Милу для разговора с женой Бермана, потому что считал, что именно присутствие женщины будет идеальным образом способствовать установлению уз солидарности и воспрепятствует возможному сопротивлению со стороны Вероники. Безусловно, он мог выбрать для этого Розу, а также не задевать профессиональных чувств Бориса. Но Мила показалась ему более подходящей для этой роли, и криминолог не ошибся.

Девушка-полицейский потянулась к столику, стоявшему между диваном и креслом, на котором сидела Вероника Берман, чтобы поставить свою чашку с кофе.

Это был способ незаметно для женщины обменяться взглядом с Гораном. Тот слегка кивнул: это означало, что надо переходить к самому главному.

— Госпожа Берман, почему ваш муж в сообщении автоответчика просил у вас прощения?

Вероника отвела взгляд, пытаясь скрыть набежавшую слезу, прорывавшую преграду, выстроенную на пути ее эмоций.

— Госпожа Берман, вы можете нам доверять. Я буду предельно откровенна с вами: никакой полицейский, прокурор либо судья никогда не сможет заставить вас ответить на этот вопрос, потому что этот факт напрямую не касается расследования. Но для нас очень важно это знать, потому что ваш муж может быть также и невиновен…

Услышав последнее сказанное ею слово, Вероника Берман обернулась к Миле:

— Невиновен? Александр никого не убивал… Но это не значит, что на нем нет вины.

Женщина произнесла эти слова с такой неистовой яростью, что изменился даже ее голос. Горан был убежден, что она ждала этого вопроса. Это стало ясно и Миле: Вероника Берман ждала, что ее об этом спросят. Она ждала их прихода, их вопросов, замаскированных под безобидные, вставляемые то тут, то там в разговор реплики. Следователи полагали, что именно они направляют беседу в нужное русло, но женщина заранее приготовила свою речь, чтобы заставить их точно пристать к этому причалу. Ей нужно было перед кем-то высказаться.

— Я подозревала, что у Александра была любовница. Каждая жена всегда принимает в расчет подобную вероятность и в этот самый момент решает, сможет ли простить мужа. Но рано или поздно жене хочется знать обо всем с абсолютной уверенностью. И именно поэтому в один прекрасный день она начинает рыться в его вещах. Я не знала точно, что нужно искать, и даже не могла предвидеть собственную реакцию на случай, если мои опасения подтвердятся.

— И что вы обнаружили?

— Подтверждение: Александр скрывал от меня электронную записную книжку, похожую на ту, которую обычно использовал в работе. Для чего нужно иметь две одинаковые книжки, как не для того, чтобы пользоваться одной, скрывая при этом другую? Так я узнала имя его любовницы: он указал все свидания с ней! Я потребовала объяснений; он все отрицал, при этом вторая электронная книжка тут же исчезла. Но я не отступилась — проследовала за ним до самого дома этой женщины, этого жалкого пристанища разврата. Однако я не отважилась пойти дальше. Остановилась перед дверью. На самом деле мне не хотелось даже видеть ее.

«В этом ли заключался постыдный секрет Александра Бермана? — задавался вопросом Горан. — Любовница? И мы мучились из-за такого пустяка?»

К счастью, он не поставил Роке в известность о своих намерениях, в противном случае ему пришлось бы столкнуться с насмешками старшего инспектора, который счел это дело окончательно решенным. А между тем переполненная эмоциями Вероника Берман не собиралась позволить им уйти, пока она изольет свою обиду на мужа. Поведение стойкой защиты супруга после обнаружения трупа девочки в багажнике было, очевидно, спланированным актом. Способ спастись от тяжести обвинения, избежать обливания грязью. Теперь, когда Вероника нашла в себе силы освободиться от договора супружеской солидарности, она под стать остальным принялась копать яму своему мужу, откуда ему ни за что уже не выкарабкаться.

Горан отыскал взгляд Милы с тем, чтобы она поскорее поставила точку в этом разговоре. И именно тогда криминолог заметил неожиданное изменение в лице девушки-полицейского, выражение которого на сей раз приобрело черты растерянности и рассеянности одновременно.

За долгие годы службы Горан научился распознавать по лицам людей охватывавшее их чувство страха. Он мгновенно понял, что Мила чем-то явно обеспокоена.

Это касалось имени.

Криминолог слышал, как Мила задала вопрос Веронике Берман:

— Вы можете повторить имя любовницы вашего мужа?

— Я же уже сказала: имя этой шлюхи — Присцилла.

9

Ни о каком совпадении не могло быть и речи. Мила вспомнила для присутствовавших наиболее значимые аспекты последнего расследования, в котором она приняла участие. Дело учителя музыки. В то время как девушка цитировала слова сержанта Морексу относительно обнаруженного в записях «монстра» имени Присцилла, Роза Сара сидела с поднятыми к потолку глазами, а Стерн, вторя жесту своей коллеги, недовольно тряс головой.

Они ей не верили. Да это и понятно. Однако Мила не могла смириться с мыслью, что между двумя этими происшествиями не было никакой связи. И только Горан не прерывал ее. Кто знает, что он хотел этим сказать. Мила любой ценой стремилась постичь хитросплетения этой ситуации. Но из разговора с Вероникой Берман она поняла только одно: по словам женщины, она проследила за мужем до дома его любовницы. Вероятно, что это место таило в себе и другие ужасные вещи. Может, даже и тела пропавших девочек.

И ответ на вопрос относительно шестого ребенка.

Миле очень хотелось сказать: «Он назвал ее Присциллой…» Но она не стала этого делать. Теперь ей это казалось почти абсурдным. Словно имя выбрал лично Берман, ее палач.

Расположение домов было вполне типичным для городского пригорода. Классический, обнесенный оградой квартал, построенный где-то в шестидесятых, как естественное следствие возникшей не так давно в этих местах промышленной зоны. Квартал состоял из серых домов, покрывавшихся со временем розоватой пылью от соседнего сталеплавильного завода. Дешевая мебель, настоятельно требовавшая ремонта. Здесь обитал временный люд, в большинстве своем иммигранты, безработные и семьи, жившие за счет государственных субсидий.

Горан обратил внимание на то, что остальные члены следственной группы стали избегать Милу. Они держались от нее на расстоянии, словно девушка своей неожиданной идеей перешагнула дозволенную грань.

— Почему этот некто должен жить именно в подобном месте? — спрашивал Борис, брезгливо поглядывая вокруг.

Дом, который они искали, находился на самом краю квартала. Квартира занимала полуподвальный этаж, попасть в который можно было только по наружной лестнице. Железная дверь. Все три имевшиеся в ней окна выходили на улицу, будучи почти вровень с ней. На них стояли защитные решетки и щитки, изнутри скрепленные деревянными рейками. Стерн смешно изогнулся, оттопырив зад, чтобы не испачкать брюки, и, приставив обе руки к глазам, попытался заглянуть внутрь.

— Отсюда ничего не видно.

Борис, Стерн и Роза, подав знак кивком, стали по обе стороны двери. Стерн попросил Милу и Горана отойти назад.

Первым начал действовать Борис. Звонка на двери не было, и он энергично постучал ладонью в дверь. Сильный стук в дверь требовался для того, чтобы насторожить, при этом тон голоса Бориса оставался абсолютно спокойным.

— Мэм, это полиция. Откройте дверь, пожалуйста…

Такова была тактика психологического давления, цель которой — заставить собеседника растеряться: обращаться к нему с мнимым спокойствием и одновременно поторапливать его. Но на этот раз эта уловка не подействовала, потому что в доме, казалось, никого не было.

— Хорошо, войдем внутрь, — предложила Роза, которой не терпелось во всем удостовериться.

— Нам нужно дождаться звонка Роке, когда он скажет, что получил ордер на обыск, — ответил Борис и посмотрел на часы: — Это не должно занять много времени…

— К черту Роке и к черту ордер, — возразила Роза. — Там может произойти все, что угодно!

Горан поддержал коллегу:

— Она права, пойдем!

Судя по тому, как все единодушно согласились с этим решением, Мила убедилась в том, что Горан на этом маленьком совете имел значительно больший, чем Роке, вес.

Они расположились перед дверью. Борис вынул набор отверток и принялся возиться с замком. Через несколько секунд размыкающий механизм блокирующего устройства сработал. Держа в одной руке пистолет, другой он толкнул от себя железную дверь.

На первый взгляд это помещение казалось нежилым.

Узкий и грязный коридор. Дневного света явно не хватало для его освещения. Роза направила внутрь свой фонарь, и из темноты появились три двери. Две справа и одна в конце коридора.

Третья была закрыта. Члены опергруппы стали обследовать комнаты. Впереди Борис, позади него Роза, затем Стерн и Горан. Мила замыкала шествие. Все, за исключением криминолога, держали в руках оружие. Мила была всего лишь «внештатным членом группы» и не имела права им пользоваться. Пистолет лежал у нее в заднем кармане джинсов. Девушка пальцами сжимала рукоятку, в любую секунду готовая его выхватить. Именно по этой причине она и шла последней.

Борис пощелкал выключателем, находившимся на одной из стен.

— Света нет.

Молодой человек посветил фонарем, чтобы осмотреть первую комнату. Она была пуста. На стене виднелось сырое пятно, начинавшееся у самого ее основания и поражавшее, словно опухоль, всю штукатурку. Трубы отопления и канализации пересекались под самым потолком. В пол был встроен канализационный колодец.

— Какая вонь! — произнес Стерн.

Вряд ли кому-то захотелось бы жить в таких условиях.

— Теперь вполне очевидно, что здесь нет никакой любовницы, — сказала Роза.

— Тогда что это за место такое? — спросил Борис.

Они приблизились ко второй комнате. Ее дверь едва держалась на ржавых петлях, слегка отставая от стены; этот угол мог служить легким укрытием для вероятного злоумышленника. Борис ударом ноги вышиб дверь, но за ней никого не было. Это помещение в точности повторяло предыдущее. В некоторых местах на полу была выбита плитка, а из образовавшихся дыр выглядывала бетонная стяжка, покрывавшая фундамент. Мебели не было, только железный остов дивана. Группа двинулась дальше.

Оставалась последняя комната. Та самая, с запертой дверью, что находилась в конце коридора.

Борис поднес к глазам первые два пальца левой руки. Это был условный знак для Стерна и Розы занять позиции по обе стороны от входа. Затем полицейский сделал шаг назад и ударил ногой в то место, где была ручка. Дверь распахнулась, и все трое полицейских быстро выстроились в оборонительную линию, одновременно освещая фонарями все углы помещения. И здесь никого не было.

Горан протиснулся сквозь них, шаря по стене рукой в латексной перчатке. После двух неудачных попыток нажать на выключатель ему удалось наконец зажечь неоновое освещение, ронявшее в комнату пыльный свет. Это помещение в корне отличалось от двух предыдущих. Во-первых, кругом царил порядок. На стенах — ни намека на сырость, так как они были отделаны водонепроницаемым пластиковым покрытием. На полу вся плитка была в целости и сохранности. Окна отсутствовали, но через несколько секунд включился кондиционер. По стенам тянулись кабели электропроводки — верный признак того, что ее проложили гораздо позже. Провода в пластиковых лотках подходили к выключателю, обнаруженному Гораном, а также к розетке, находившейся с правой стороны от входа, где у стены стоял столик с офисным креслом. Над столиком возвышался отключенный компьютер. Эти предметы представляли собой единственную мебель комнаты, если не считать старого кожаного кресла, стоявшего у противоположной стены.

— Похоже, что Александра Бермана интересовала только эта комната, — заключил Стерн, оборачиваясь к Горану.

Роза вошла в комнату и сразу направилась к компьютеру:

— Я не сомневаюсь в том, что там мы найдем интересующие нас ответы.

Но Горан остановил женщину, схватив ее за руку:

— Нет, лучше действовать в соответствии с установленным порядком. Сейчас мы все покинем это помещение, чтобы не изменять влажности воздуха. — Затем криминолог обратился к Стерну: — Позвоните Креппу. Пусть приедет сюда со своей группой для снятия отпечатков пальцев. А я предупрежу Роке.

Мила внимательно следила за огоньками, сверкавшими в глазах криминолога. Она нисколько не сомневалась, что теперь он твердо укрепился во мнении, что смог вплотную приблизиться к чему-то очень значимому.

Мужчина провел пальцами по голове, словно расчесывая волосы, которых у него на самом деле не было, если не считать пучка на затылке, из которого тянулся лошадиный хвост, спускавшийся по спине. Зелено-красная змея с открытой пастью вытянулась вдоль всего правого предплечья до самой ладони. На левом предплечье красовалась похожая татуировка, такая же, впрочем, как и та, что виднелась из-под рубашки на его груди. Человек с лицом, украшенным всевозможным пирсингом, был не кто иной, как Крепп, эксперт криминальной полиции.

Милу полностью захватил вид этого человека, такой далекий от общего представления о шестидесятилетнем мужчине. Она подумала: «Вот какими, оказывается, становятся панки, когда наступает старость». А между тем несколькими годами ранее Крепп был вполне нормальным господином среднего возраста, достаточно суровым, но при этом с довольно заурядной внешностью. Со временем все изменилось. Но после того как все удостоверились, что этот человек отнюдь не свихнулся, никто более не высказал ни слова упрека в адрес его нового имиджа, так как Крепп был настоящим асом своего дела.

Поблагодарив Горана за сохраненную в нетронутом виде комнату, эксперт сразу же принялся за работу. Он вместе со своей группой провел в помещении около часа. На них были надеты особые балахоны и маски для защиты от воздействия веществ, применяемых для обнаружения отпечатков пальцев. Затем Крепп вышел из подвала и направился к криминологу и Роке, присоединившимся к группе криминалистов немного позднее.

— Как дела, Крепп? — приветствовал его старший инспектор.

— Вся эта история с кладбищем рук крепко засела у меня в голове, — ответил эксперт. — В тот момент, когда вы позвонили нам, мы все еще исследовали фрагменты рук на предмет обнаружения еще сколько-нибудь значимых отпечатков.

Горан прекрасно знал, что обнаружение отпечатков пальцев на коже человека является сверхсложной задачей по причине возможного заражения либо из-за потоотделения рук преступника, а если речь идет об одежде трупа, как в случае с отрезанными конечностями, из-за разложения тканей.

— Я использовал и пары йода, и даже электронографию.

— А что это за штуковина такая? — спросил криминолог.

— На данный момент новейший способ снятия отпечатков пальцев, оставленных на коже: рентгеновский снимок, получаемый при помощи электронной эмиссии… Этому чертову Альберту нет равных в умении не оставлять после себя следов, — заключил Крепп.

Мила заметила, что он был единственным человеком, называвшим убийцу этим именем, в отличие от остальных, считавших отныне, что убийца детей принял свой окончательный облик в лице Александра Бермана.

— Ну а что мы имеем здесь? — спросил Роке, порядком утомленный от потока ненужной ему информации.

Эксперт снял перчатки и, не поднимая глаз, принялся описывать проделанную его группой работу:

— Мы использовали нинидрин. Лазерное сканирование также не внесло ясности. Тогда я попытался уточнить картину с помощью хлорида цинка. Мы обнаружили несколько следов отпечатков пальцев на обоях возле розетки и на пористом покрытии стола. Что касается компьютера, то здесь все намного сложнее: отпечатки наслоились одни на другие, и для их идентификации нам потребуется цианоакрилат. А клавиатуру следует отправить на исследование в барокамеру и…

— Все потом. У нас нет времени искать другую клавиатуру, взамен старой. Нам нужно проверить содержимое компьютера сейчас, — перебил Креппа Роке, которому не терпелось узнать результат. — Итак, отпечатки принадлежат только одному человеку…

— Да, и все они оставлены Александром Берманом.

Эта фраза поразила всех, за исключением одного: того, кто уже знал ответ. И он знал его с того самого времени, как только они спустились в этот подвал.

— Похоже, что Присциллы никогда и не было, — произнес Гавила.

Он заявил это, не глядя на Милу, которая неожиданно почувствовала, как больно задето ее самолюбие тем, что он обошел ее своим взглядом.

— Здесь дело в другом… — снова заговорил Крепп. — Кожаное кресло.

— Что? — спросила Мила, выплывая из молчания.

Крепп поглядел на девушку так, как смотрят на человека, на которого впервые обратили внимание. Затем с выражением растерянности на лице он перевел взгляд на ее забинтованные руки. Мила не могла думать ни о чем другом, кроме как об абсурдности ситуации, когда такой бывалый криминалист, как Крепп, смотрел на нее подобным образом. Но Мила не смутилась.

— На кресле нет никаких отпечатков.

— И это вызывает подозрения? — спросила Мила.

— Как знать, — прозвучал ответ криминалиста. — Скажу только одно: они повсюду и только на кресле их нет.

— Но отпечатки пальцев есть на остальных предметах, не так ли? — В разговор снова вступил Роке. — А этого нам будет достаточно, чтобы как следует припереть его к стене. Мне, если хотите, этот тип с каждым разом нравится все меньше.

В этот момент Мила подумала, что все как раз наоборот и он должен был слишком нравиться Роке, учитывая то, что неприятности Бермана были для всех уже делом решенным.

— Тогда что мне делать с креслом, стоит ли продолжать его обследовать?

— Да плюньте вы на это проклятое кресло и дайте наконец моим людям взглянуть на компьютер.

Услышав, как старший инспектор отзывался об этом деле, члены его группы едва удержались от смеха. Иногда грубый тон Роке казался еще более парадоксальным, чем внешность Креппа.

Старший инспектор направился к своей машине, поджидавшей его на окраине квартала, не забыв перед этим подбодрить своих подчиненных:

— Вперед, ребята. Я рассчитываю на вас!

Когда он был уже далеко, Горан обратился к присутствующим:

— Хорошо! А теперь посмотрим, что же есть в компьютере.

Они снова вошли в комнату. Отделанная пластиком, она скорее походила на гигантский эмбрион — гнездо Александра Бермана раскрывало свои секреты исключительно для них. По крайней мере, они на это рассчитывали. Все члены опергруппы были в латексных перчатках. Роза Сара уселась за стол: теперь пришла ее очередь.

Прежде чем включить компьютер, она подсоединила к одному из портов USB маленькое устройство. Стерн включил магнитофон, установив его рядом с клавиатурой. Роза начала комментировать свои действия:

— Я соединила компьютер Бермана с устройством внешней памяти: в случае сбоя в работе компьютера оно мгновенно сохраняет всю полученную информацию.

Остальные члены группы молча стояли у нее за спиной.

Агент Сара включила компьютер.

Первый прозвучавший сигнал был вполне типичен для операции запуска в работу дисковода. Казалось, что все было в полном порядке. Компьютер неохотно пробуждался от спячки. Это была устаревшая модель, наверняка уже давно снятая с производства. Ничего особенного, всего лишь голубой экран с ярлыками наиболее распространенных программ.

— Компьютер прямо как у меня дома, — сыронизировал Борис. Но над его шуткой никто не посмеялся.

— Хорошо… А теперь посмотрим, что в папке «Документы мистера Бермана»…

Роза щелкнула кнопкой мыши. Пусто. То же самое оказалось и в папке «Фотографии» и «Последняя информация».

— Здесь нет текстовых файлов… Очень странно, — заметил Горан.

— А может, он удалял их всякий раз, когда заканчивал работу, — подсказал Стерн.

— Если это так, то я могу попытаться восстановить их, — с уверенностью заявила Роза. Она установила компакт-диск в считывающее устройство и быстро скачала программу, способную восстановить любой удаленный файл.

Память компьютера никогда не опустошается полностью, а некоторую информацию, которая, по сути своей, и не может быть стерта, почти невозможно удалить. Мила вспомнила, как кто-то говорил, что кремнийсодержащее соединение, имеющееся в каждом компьютере, действует подобно мозгу человека. Даже когда кажется, что мы напрочь о чем-то забыли, в действительности в отдельных участках нашего мозга находится группа клеток, сохраняющих эту информацию, которые при возникновении особой надобности выдают ее нам заново как в виде образов, так и инстинктов. Не важно, когда именно мы, будучи еще детьми, впервые столкнулись с огнем. Суть как раз и заключается в полученном знании, лишенном биографических подробностей. Эти знания остаются впечатанными в мозг, чтобы вновь всплыть при каждом нашем столкновении с чем-то горячим. Именно об этом думала Мила, очередной раз разглядывая свои забинтованные руки… Похоже, что в каком-то участке ее мозга сохранилась ошибочная информация.

— Здесь ничего нет.

Эта печальная констатация Розы вернула Милу в реальный мир. Компьютер был совершенно пуст. Но Горана это не убедило.

— Есть программа — интернет-навигатор.

— Но компьютер не подключен к Интернету, — заметил Борис.

Между тем Роза Сара поняла, куда клонил криминолог. Она схватила сотовый телефон и проверила по имевшимся на его дисплее символам доступ к Сети.

— Роуминг есть… Он мог подключаться через телефон.

И тут же Роза открыла интернет-навигатор и проверила перечень адресов в хронологическом порядке. Был всего один.

— Вот, оказывается, чем Берман тут занимался!

Этот адрес представлял собой последовательность чисел. Адрес был кодом.

http://4589278497.89474525.com

— По всей вероятности, это адрес секретного сервера, — высказала предположение Роза.

— А что это значит? — спросил ее Борис.

— Это значит, что туда не попасть через обычную поисковую программу. Для этого нужен особый ключ. Существует вероятность того, что он есть в этом компьютере. Но если его нет, мы рискуем навсегда потерять туда доступ.

— В таком случае нам нужно быть очень осторожными и делать все так, как это делал сам Берман… — подытожил Горан и обратился к Стерну: — У нас есть его мобильный телефон?

— Да, он лежит вместе с его домашним компьютером в нашей машине.

— Тогда сходите за ним.

Вернувшись, он нашел всю группу в полном молчании. Его ожидали с явным нетерпением. Полицейский передал Розе телефон Бермана, и она подключила его к компьютеру. Спустя мгновение связь была установлена. Сервер начал операцию по идентификации звонка. Затем он обработал данные. И только потом начал их быстро загружать.

— Похоже, что с доступом у нас проблем не будет…

Вся группа, устремив глаза на монитор, с минуты на минуту ждала появления изображения. «Оно может быть каким угодно», — подумала Мила. В воздухе комнаты ощущалось сильнейшее напряжение, объединявшее в эту минуту всех членов группы, сравнимое по силе с мощным энергетическим зарядом, проскакивавшим между телами.

Постепенно из отдельных пикселей, складывавшихся по порядку на поверхности экрана, подобно мельчайшим пазлам, стало вырисовываться изображение. Но увиденное совершенно не соответствовало ожиданиям сыщиков. Энергия, чуть раньше заполнившая собой все это помещение, в мгновение ока потеряла свой накал, а прежний энтузиазм тут же рассеялся.

Экран был полностью черным.

— Должно быть, сработала система защиты, — предположила Роза. — Она расценила нашу попытку как несанкционированное вторжение.

— Ты скрыла символ? — с тревогой в голосе спросил Борис.

— Ну конечно, я его скрыла! — рассердилась женщина. — Ты что, за дуру меня принимаешь? Наверняка это был код или еще что-нибудь…

— Что-то вроде логина либо пароля? — спросил Горан, хотевший получше во всем разобраться.

— Что-то в этом роде, — рассеянно ответила ему Роза. Но затем добавила: — То, что у нас есть, — это адрес ссылки для прямого подключения. Логин и пароль являются устаревшими механизмами безопасности: они оставляют после себя следы и всегда могут привести к его обладателю. Тот, кто заходит сюда, хочет остаться безымянным.

Милу, не проронившую до сих пор ни слова, эти разговоры сильно раздражали. Она глубоко дышала и сжимала кулаки так, что хрустели пальцы. Девушку что-то явно тревожило, но она не понимала пока, что именно. Горан обернулся к ней на мгновение, словно почувствовал укол от ее взгляда. Мила сделала вид, что не заметила его.

А между тем окружающая атмосфера снова стала накаляться. Борис решил выплеснуть на Розу свое разочарование за эту неудавшуюся попытку:

— Если ты предполагала о существовании возможной преграды для доступа, почему не задействовала процедуру параллельного подключения?

— А почему ты мне этого не подсказал?

— А что из этого следует? — спросил Горан.

— А то, что, когда такая система имеет защиту, доступ к ней невозможен!

— Попробуем подобрать новый код и повторим попытку, — предложила Роза Сара.

— Ты серьезно? Да таких комбинаций может быть миллионы! — с издевкой возразил Борис.

— Иди ты к черту! Хочешь повесить всю вину на меня?

Мила молча наблюдала за этой странной сценой сведения счетов.

— Если у кого-то были какие-либо замечания или советы, то он вполне мог сказать об этом и раньше.

— Едва мы хотим что-то сказать, как ты сразу затыкаешь нам рот!

— Послушай, Борис, отстань от меня! Хотелось бы также обратить твое внимание на то, что…

— Что это?

Вопрос Горана прозвучал как гром с ясного неба. Вопреки ожиданиям Милы в тоне его голоса не слышалось ни тревоги, ни беспокойства. Но вместе с тем он оказывал одинаковое отрезвляющее воздействие на обоих, вынуждая их наконец умолкнуть. Криминолог указывал пальцем на что-то впереди себя. Проследив глазами за его вытянутой рукой, все присутствующие вновь уставились на экран монитора.

Он больше уже не был черным.

В его верхней части, у левой границы, возникла надпись:

«ты здесь?»

— Черт подери! — воскликнул Борис.

— Ну, так что это такое? Кто-нибудь из вас может объяснить? — снова спросил Горан.

Роза снова уселась перед компьютером, протянув руки к клавиатуре.

— Мы вошли, — объявила она.

Остальные придвинулись к ней поближе, чтобы следить за происходящим.

Находившийся под вопросом светящийся индикатор продолжал мигать, словно ожидая ответа. Который еще не поступал.

«это ты?»

— Кто-нибудь может, наконец, объяснить мне, что происходит? — Горан, похоже, терял терпение.

Роза быстро нашла объяснение:

— Это вход.

— Что это?

— Входной порт. Похоже, что мы внутри комплексной системы. А это — диалоговое окно: нечто вроде чата… А на том конце сидит кто-то другой, доктор.

— И он хочет поговорить с нами… — добавил Борис.

— Или с Александром Берманом, — поправила его Мила.

— Тогда чего мы ждем? Давайте отвечать! — отозвался Стерн с явным нетерпением в голосе.

Гавила посмотрел на Бориса: он был специалистом по установлению контакта. Молодой человек кивнул и встал за спиной у Розы, чтобы подсказывать ей реплики.

— Скажи ему, что ты здесь.

Женщина написала:

«да, я здесь».

Через несколько секунд на экране возникла другая фраза:

«ты долго не давал о себе знать я беспокоился».

— Ok, «беспокоился», значит, он мужского пола, — с удовлетворением констатировал Борис. Затем он продиктовал Розе следующий ответ. Но при этом попросил женщину использовать только строчные буквы, так, как это делал ее собеседник. Борис объяснил, что некоторые люди робеют перед заглавными буквами. Поэтому им хочется, чтобы тот, кто находится на другом конце, чувствовал бы себя легко и непринужденно.

«я был очень занят, а как у тебя дела?»

«мне задвали кучу вопросов, но я не скзал ни слова».

Кто-то задавал вопросы? И по какому поводу?

Всем, и в первую очередь Горану, сразу же показалось, что человек, с которым они установили связь, замешан в какой-то темной истории.

— Возможно, его допрашивали в полиции, но не сочли нужным задерживать, — высказала свое предположение Роза.

— А может, у них не было достаточно улик против него, — поддержал свою коллегу Стерн.

В голове полицейских стали вырисовываться очертания фигуры сообщника Бермана. Мила снова подумала о ночном происшествии в мотеле, когда ей показалось, будто кто-то шел за ней по пятам по усыпанной гравием дорожке. Она никому не сказала об этом ни слова, опасаясь, что речь могла идти всего лишь о самовнушении.

Борис решился задать вопрос таинственному собеседнику:

«кто задавал тебе вопросы?»

Молчание.

«они».

«кто они?»

Ответа не было. Борис решил не обращать внимания на это молчание и попытался обойти возникшее затруднение, задав вопрос иного рода:

«что ты им сказал?»

«я расказал им историю о которой ты мне говрил, и это сработало».

Горана заинтересовала не столько неясность этих слов, сколько наличие большого числа грамматических ошибок.

— Вероятно, это некое подобие опознавательного кода, — пояснил он. — Либо он ждет, что и мы будет писать с ошибками. А если мы этого не сделаем, то общение может быть прервано.

— Вы правы. В таком случае начни подражать его языку и продолжи писать с теми же, что и он, ошибками, — подсказал Борис Розе.

Так на экране появилась фраза:

«я преготовил как ты хотел не вижу времени скажи ты когда?»

Это общение вело их в никуда. Тогда Борис попросил Розу ответить, что скоро он узнает «когда», но сейчас лучше снова уточнить план, чтобы удостовериться в его действенности.

Миле эта идея показалась наиболее удачной для того, чтобы восстановить пробел в плане личного знакомства с таинственным собеседником. Чуть позже незнакомец ответил:

«план такой: выйти ночью так чтобы нихто меня не увидел, когда будет 2 часа идти по дороге, мне спрятаться в кустах, ждать, фары машины заграютца 3 раза, тгда могу выйти».

Никто ничего не понял. Борис покрутил головой в надежде услышать какую-нибудь подсказку. Его взгляд пересекся со взглядом Гавилы.

— А вы, доктор, что об этом думаете?

Криминолог размышлял.

— Не знаю… Никак не могу уловить смысл. Мне не удается найти этому объяснение.

— Вот и у меня такое же ощущение, — согласился с ним Борис. — Этот некто, с кем мы общаемся, похож… похож на умственно отсталого или того, у которого большие проблемы с психикой.

Горан подошел к Борису поближе:

— Ты должен заставить его выйти из тени.

— Но как?

— Не знаю… Скажи ему, что ты больше в нем не уверен и что подумываешь о том, чтобы все прекратить. Скажи ему, что «они» следят за тобой, а затем попроси его проверить тебя… Вот что: попроси его позвонить тебе по надежному номеру!

Борис поспешил напечатать этот вопрос. Но в отведенном для ответа месте, кроме мигающего индикатора, долго ничего не появлялось.

Наконец на экране стали возникать слова.

«не могу говорить по телефону, они подслушивают меня».

Все стало ясно: либо этот некто был очень хитер, либо действительно боялся, что за ним следят.

— Настаивай. Пробуй и так и эдак. Я хочу знать, кто такие «они», — сказал Горан. — Спроси его, где они находятся в данный момент…

Ответ не заставил себя долго ждать.

«они близко».

— Спроси его, насколько близко? — не унимался Горан.

«они здесь рядом со мной».

— Ну и что это может значить? — недовольно фыркнул Борис, раздраженно хватаясь руками за голову.

Роза откинулась на спинку кресла и разочарованно покачала головой:

— Если «они» находятся так близко и следят за ним, почему они не могут видеть того, что он делает?

— Потому что он не видит того, что видим мы.

Эта фраза исходила от Милы. Она не без удовольствия заметила, что остальные даже не удосужились взглянуть на нее, словно с ними только что говорило привидение. А между тем ее утверждение вызвало у всех интерес.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы сочли само собой разумеющимся тот факт, что он, так же как и мы, сидит перед черным экраном. Но по-моему, его диалоговое окно находится на виртуальном сайте, на котором могут присутствовать и другие элементы: графическая анимация, разные надписи и изображения… Вот почему «они», будучи совсем близко, не могут видеть того, что он общается с нами.

— А она права! — произнес Стерн.

Комната вновь наполнилась странной эйфорией. Горан обратился к Розе Сара:

— А мы можем увидеть то, что видит он?

— Безусловно, — ответила женщина. — Я пошлю туда опознавательный сигнал, и когда он доберется до его компьютера, то мы узнаем его адрес в Интернете. — Не прерывая объяснений, Роза открыла свой ноутбук, чтобы вторично подключиться к Сети.

Спустя некоторое время на компьютере Александра Бермана возник вопрос:

«ты еще здесь?»

Борис посмотрел на Горана:

— Что мы ответим?

— Тяни время. Но так, чтобы он ничего не заподозрил.

Борис попросил своего неизвестного собеседника подождать еще немного, потому что позвонили в дверь и ему нужно отлучиться ненадолго, чтобы ее открыть.

Тем временем Розе Сара удалось на своем ноутбуке скопировать адрес незнакомца в Интернете.

— Вот все и готово.

Затем она загрузила полученные данные.

Мгновение спустя на мониторе возник виртуальный сайт.

То ли от изумления, то ли от ужаса, но все вдруг разом лишились дара речи.

На экране медведи танцевали в обнимку с жирафами, бегемоты били в такт бонга, а одна шимпанзе исполняла укулеле. Звуки музыки заполнили все пространство комнаты. И на фоне этого тотального оживления лесных обитателей парила разноцветная бабочка, приветствовавшая посетителей сайта.

Ее звали Присцилла.

Остолбеневшие от удивления сыщики с трудом верили своим глазам. Борис перевел взгляд на компьютер Бермана, где все еще маячил вопрос:

«ты еще здесь?»

Только тогда молодой человек смог наконец произнести эти четыре невероятно тяжелых для всех слова:

— Черт подери… Это — ребенок.

10

На первом месте среди наиболее часто вводимых в поисковую систему слов является слово sex. Вторым в этом ряду значится God. Всякий раз задумываясь над этой проблемой, Горан задавался вопросом: а почему, собственно, кому-то хочется отыскать свое божество именно в Интернете? Ведь на самом деле третье месте в этом списке принадлежит словам Britney Spears. Наряду с death, смертью.

Секс, Бог, смерть и Бритни Спирс.

А между тем Горан впервые ввел в поисковую систему имя своей жены три месяца назад. Он сам не знал, зачем это сделал. Это произошло как-то неосознанно. Он совершенно определенно не надеялся ее разыскать, как, впрочем, и случилось. Но Интернет был последним официальным местом, где криминолог надеялся найти информацию о ней. Но почему он так мало знал о своей жене? С того момента внутри него работал какой-то механизм.

Он понял, почему так упорно стремился ее разыскать.

В действительности он не хотел ничего знать о ее местонахождении. Она была совершенно ему безразлична. Но Горану необходимо было знать, счастлива ли она в данный момент. Ведь как раз именно это в большей мере и вызывало его негодование: она отделалась от него и Томми для того, чтобы быть счастливой на стороне. Возможно ли, преследуя свое эгоистическое желание обрести счастье, быть способным нанести глубокую рану близким? Очевидно, да. Она пошла на этот шаг и, что самое страшное, так и не вернулась, чтобы все исправить, чтобы помочь затянуться этой ране, этой бреши в теле человека, вместе с которым она добровольно решила подарить миру существо, ставшее частью ее собственной плоти. Можно и даже нужно вернуться. Всегда наступает момент, когда, шагая вперед и глядя только перед собой, ощущаешь внутренний зов оглянуться, чтобы понять, осталось ли все по-прежнему, либо поменялось то, что у тебя за спиной и в тебе самом. Такое случается со всеми. Но почему не с ней? По какой такой причине она даже не попыталась этого сделать? Ни одного безмолвного звонка среди ночи. Ни одной неподписанной открытки. Сколько раз Горан украдкой выжидал у школы Томми в надежде застать ее тайно подкарауливающей сына. Все тщетно. Она не пришла даже для того, чтобы убедиться в том, что у ребенка все в порядке. И тогда Горан стал задумываться над вопросом: а какого, по его мнению, человека он смог бы вытерпеть рядом с собой в течение всей жизни?

И в чем тогда его отличие от Вероники Берман?

Эта женщина тоже стала жертвой обмана. Муж воспользовался ею как ширмой с целью создать видимость благопристойности, с тем чтобы она взяла на себя заботу обо всем, что ему принадлежало: о его имени, доме, его имуществе, абсолютно обо всем. А между тем он хотел совсем другого. Но в отличие от Горана эта женщина предчувствовала пропасть, таившуюся под их мнимым благополучием, и распознала исходивший из нее гнилостный дух. Но она хранила молчание. Она поддалась обману, даже не будучи вовлеченной в него. Она стала безмолвным соучастником, его неизменной спутницей в этом фарсе, храня верность супругу и в хорошем, и в плохом.

В отличие от Вероники Берман Горан даже не подозревал, что жена может его бросить. Ни единого намека, маломальского звоночка, за который можно было бы зацепиться и сказать: «Да вот же оно, подтверждение, а я, дурак, его и не заметил». Почему в один прекрасный день он предпочел оказаться никудышным мужем, чтобы затем начать обвинять себя за свою невнимательность и нерадивость. Ему очень хотелось отыскать в себе причины произошедшего: тогда, по крайней мере, ему было бы все понятно. Но нет, абсолютная тишина. И сомнения. Другие на его месте оскорбились бы нелицеприятностью версии их разрыва: она ушла — и точка. Потому что Горану было известно, что зачастую каждый человек видит только то, что ему хочется видеть. Кто-то другой должен силой заставить несчастного мужа забыть о своей жене. И он тут же, примерив к себе обе роли, непринужденно сменит одну ипостась на другую. Ибо всякое страдание неизбежно, и с этим нужно считаться.

А она? Как долго она притворялась? Вероятно, ровно столько, сколько зрело это ее намерение. Столько, сколько потребовалось ей, чтобы взлелеять его в своих постыдных мечтах, мыслях, скрываемых под подушкой каждый вечер, когда она ложилась с ним в постель. Она плела свой замысел под привычной маской матери и жены. До тех пор, пока эти фантазии не обрели очертания явного плана. Замысел. Как знать, когда она окончательно поняла, что настало время для воплощения в жизнь ее задумки. Эта куколка, скрывая в себе секрет своего перевоплощения, продолжала жить рядом с ними, с ним и Томми. И молча готовилась к превращению.

Где она сейчас? Почему продолжает жить в ином параллельном мире, состоящем из мужчин и женщин, подобно тем, которых Горан встречает ежедневно, из домов, которых нужно содержать, из супругов, которых нужно терпеть, из детей, за которыми нужно присматривать. В мире, похожем на этот и таком обыденном, но таком далеком от него и Томми, полном новых красок, новых друзей, новых лиц и имен. Но что она искала в том мире? В чем она так нуждалась и чего больше не находила здесь? Горан полагал, что на самом деле все, включая и тех, что ищут в Интернете информацию о сексе, Боге, смерти и Бритни Спирс, пытаются найти ответы в параллельном мире.

А между тем Александр Берман в Интернете охотился за детьми.

Мысли Горана быстро перескочили на другую тему. С момента обнаружения на компьютере Бермана сайта «Бабочки Присциллы» и до выявления международного сервера все начало обретать свои черты.

Это была целая сеть педофилов, получившая широкое распространение во многих штатах.

Мила была права: в ней фигурировал и ее учитель музыки.

Особое подразделение по раскрытию преступлений во Всемирной паутине установило имена почти сотни его абонентов. Прокатилась первая волна арестов, остальных эта участь ожидала в ближайшее время. Довольно немногочисленная, но весьма представительная группа посетителей. Все сплошь профессионалы вне всяких подозрений, люди весьма состоятельные и поэтому готовые тратить огромные деньги для сохранения своей анонимности.

И среди них был Александр Берман.

Возвращаясь домой в тот вечер, Горан подумал об этом добродушном мужчине, бывшем, по свидетельству друзей и знакомых Бермана, всегда веселым и высокоморальным человеком. Великолепная маска. Вероятно, именно поэтому мысль о Бермане была тут же вытеснена мыслью о его собственной жене. А может, и он сам все знал, но не хотел в этом признаться? Так или иначе, но, едва переступив порог дома, Горану нужно было отбросить эти размышления и полностью посвятить себя Томми, как он обещал сыну по телефону, сообщив ему, что вернется домой пораньше. Мальчик с воодушевлением воспринял эту новость и поинтересовался у отца, может ли тот заказать пиццу. Отец без колебаний согласился, прекрасно сознавая, что этой незначительной уступки будет вполне достаточно, чтобы доставить ребенку удовольствие. Дети могут получать счастье из любой ситуации.

Горану предстояло заказать пиццу с перцем для себя и с двойным сыром для Томми. Они вместе позвонят по телефону, поскольку этот ритуал они всегда выполняли только вдвоем. Томми набирал номер, а Горан заказывал. Затем они поставят на стол большие тарелки, купленные для таких случаев. Томми выпьет стакан сока, а Горан позволит себе пива. Но прежде они поместят пустые стаканы в морозилку, чтобы наливать затем в заиндевевшие от холода и ставшие матовыми от инея емкости свои напитки.

Но на душе Горана было неспокойно. Он снова думал об этой совершенной во всех отношениях организации. Агенты из особого подразделения по раскрытию преступлений во Всемирной сети добыли базу данных с именами трех тысяч детей с их адресами и фотографиями. Эта Сеть пользовалась несуществующими доменами, предназначенными для детского просмотра, и заманивала свои жертвы в ловушки. «Бабочки Присциллы». Там вовсю использовались изображения животных, цветные видеоигры, вполне безобидные музыкальные мотивчики… Очень похожие на мультики, которые Горан и Томми вместе смотрели по спутниковому каналу после ужина. Голубая тигрица и белый лев. Горан наблюдал за сыном, прижавшимся к нему и внимательно следившим за похождениями лесных друзей.

«Мне нужно защитить его», — решил для себя криминолог.

Он думал об этом с чувством необъяснимого страха в груди, похожим на темный липкий сгусток. Боязнь того, что его трудов будет недостаточно. Ибо усилий одного родителя может не хватить. Даже если им пока и удавалось как-то выкручиваться. Но что может произойти, если по ту сторону черного экрана компьютера Бермана, вместо незнакомого ребенка, окажется Томми? Будет ли он в состоянии заметить, что кто-то пытается проникнуть в мозг и в жизнь его сына?

Томми уже заканчивал делать уроки, а Горан тем временем заперся в своем кабинете. Не было еще и семи часов, и криминолог решил снова пролистать досье Бермана, отыскивая дополнительный повод для размышлений, способных оказаться весьма полезными в расследовании.

Во-первых, это кожаное кресло, находившееся в полуподвальной комнате и на котором Крепп не нашел никаких отпечатков пальцев.

«На других предметах опечатки сохранились, а на нем — нет… Почему?»

Криминолог нисколько не сомневался в том, что у этого было свое объяснение. Всякий раз, когда ему казалось, что он уже уловил суть замысла, нить его рассуждений ускользала в сторону. К вероятным опасностям, окружавшим его сына.

Горан прекрасно знал, из чего состояло зло. Но он наблюдал за ним на расстоянии, как ученый. Раньше он даже не мог вообразить себе, что это же самое зло способно протянуть свои костлявые руки и дотронуться до него. Теперь же Горан задумался над этим.

Когда становятся «монстрами»?

Официально объявлено, что секрет этого феномена кроется в голове преступника. Поэтому хочется знать, как это происходит. Когда приходит осознание, что эта грань преодолена?

Берман был членом великолепно отлаженной организации, со своей иерархией и соответствующими законами. Торговый агент вошел туда, будучи еще студентом университета. До появления Интернета не было достаточного пространства для охоты и требовались особые усилия, чтобы, не вызывая подозрений, всегда оставаться в тени. По этой причине членам организации настоятельно рекомендовалось вести примерный с точки зрения общественной морали образ жизни, за которым можно скрыть свою истинную сущность и завуалировать истинные влечения. Замаскироваться, спрятаться и раствориться — ключевые слова этой стратегии.

Берман вернулся после учебы домой с вполне четкими планами относительно того, чем ему заниматься дальше. Во-первых, он восстановил общение со своей старой подругой, которую не видел долгие годы. Эта Вероника, по его мнению, никогда не была достаточно привлекательной для того, чтобы ею интересовались молодые люди. Он внушил девушке, что она была его давней и тайной любовью. И она, как и ожидалось, сразу же вышла за него замуж. Первые годы семейной жизни прошли так же, как и у всех супружеских пар, — по-разному. Очень часто он отлучался из дому по делам службы. На самом деле он пользовался этими поездками для встреч с такими же, как и он, либо для охоты за своими маленькими жертвами.

С приходом Интернета все стало значительно проще. Педофилы сразу же освоили этот невероятный по своим возможностям инструмент, позволявший действовать не только анонимно, но и манипулировать сознанием своих жертв посредством искусно расставленных ими ловушек.

Но Александру Берману не удалось до конца завершить свой план идеальной маскировки, поскольку Вероника не смогла родить ему наследника. В этом заключалось недостающее звено, деталь, которая способствовала бы созданию его образа человека вне подозрений: отец семейства не интересуется чужими детьми.

Криминолог, отогнав прочь подкатившее к самому горлу ощущение негодования, закрыл досье, разраставшееся день ото дня. Ему больше не хотелось читать. У Горана было только одно желание — лечь поскорее в кровать и забыться сном.

Но кто, если не Берман, мог быть настоящим Альбертом? Даже если сопоставить его действия с обнаруженным кладбищем рук и с исчезновением всех шести девочек, с одной стороны, и необходимостью обнаружения недостающих трупов — с другой, никто, кроме него, не заслуживал бы в такой степени звания палача.

Но чем больше он об этом думал, тем быстрее таяла его убежденность в причастности Бермана к данным злодеяниям. В восемь часов вечера Роке на пресс-конференции при значительном скоплении представителей прессы официально объявит о поимке преступника. Горан понял, что мучившая его в последнее время мысль на самом деле возникла в его голове вскоре после раскрытия главного секрета Бермана. Запоздалая, смутная, как дымка, она весь день томилась где-то на задворках его сознания. Но, несмотря на пребывание в столь сумрачном месте, она не переставала посылать ему свои сигналы, доказывая этим, что она отнюдь не исчезла и продолжает жить. Только теперь в тиши дома Горан решился придать ей законченный вид.

«Что-то здесь не так… Думаешь, что Берман невиновен? Да, конечно, я именно так и думаю: этот человек однозначно педофил. Но он не был убийцей шести девочек. Он здесь ни при чем… Но откуда такая уверенность?..

Если бы Александр Берман был в действительности нашим Альбертом, мы бы наверняка обнаружили в его багажнике последнюю девочку под номером шесть, а не Дебби, первую по счету. Он уже давно разделался бы с трупами предыдущих жертв…»

И едва криминолог окончательно сформулировал для себя этот вывод, он посмотрел на часы: до начала пресс-конференции оставались считаные минуты.

Нужно остановить Роке.

Как только в прессе стала распространяться информация о поворотном моменте в деле Бермана, старший инспектор созвал на брифинг представителей таблоидов. Официально было объявлено, что поводом для этого послужило его отрицательное отношение к ситуации, когда газетчики прибегали к устаревшей и зачастую даже непроверенной информации из самых разных конфиденциальных источников. На самом же деле Роке очень беспокоил тот факт, что вся эта история может просочиться по другим каналам, сместив его самого с авансцены.

Роке очень ловко управлял подобными событиями, умело манипулируя ожиданиями публики, и испытывал некоторое удовольствие, удерживая в напряжении СМИ. По этой причине он появлялся на таких встречах с некоторым опозданием, тем самым давая понять, что он, будучи руководителем особого полицейского подразделения, всегда в курсе последних результатов о ходе расследования.

Инспектор с наслаждением прислушивался к гулу, что доносился из соседнего зала для брифингов, находящегося по соседству с его кабинетом, — это была энергия, питавшая его эго. Сам он преспокойно сидел в своем кабинете, положив ноги на стол, — эту привычку он унаследовал от своего предшественника. Роке долгое время был его заместителем, по его собственному мнению, даже слишком долго, а затем без особого стеснения поспособствовал его смещению со своего поста.

Линии прямой телефонной связи беспрестанно сигналили. Но инспектор не испытывал особого желания отвечать: он хотел еще больше усилить нараставшее напряжение.

Постучали в дверь.

— Войдите, — произнес Роке.

Едва переступив порог комнаты, Мила заметила на лице старшего инспектора довольную усмешку. «За каким чертом он меня вызвал?» — промелькнула мысль в голове девушки.

— Агент Васкес, хочу лично поблагодарить вас за ценный вклад в это расследование.

Мила наверняка покраснела бы от этих хвалебных слов, если бы не понимала, что это всего лишь повод для того, чтобы отделаться от нее.

— Но я не думаю, что мой вклад был настолько велик, сэр.

Роке взял в руки нож для бумаги и принялся его кончиком прочищать ногти. Затем он продолжил с некоторой рассеянностью в голосе:

— Тем не менее вы нам очень пригодились.

— Но мы еще не установили личность шестой девочки.

— Это выяснится потом, как и все остальное.

— Сэр, прошу вашего разрешения полностью завершить свою работу и остаться здесь по крайней мере еще дня на два. Я уверена, что смогу достичь конкретного результата…

Роке отложил в сторону нож, снял ноги со стола и, встав, направился прямо к Миле. С сияющей улыбкой на лице он взял Милу за правую руку, которая все еще была забинтована, и крепко сжал ее, не обращая внимания на то, что этим жестом причинял ей боль.

— Я переговорил с вашим начальником: сержант Морексу заверил меня, что принимает мою благодарность за ваше участие в этой истории.

Затем Роке проводил девушку до двери.

— Доброго пути, агент. Вспоминайте о нас иногда.

Мила кивнула, поскольку ей нечего было возразить.

Оказавшись через несколько секунд за порогом комнаты, она проследила за закрывавшейся перед ее носом дверью.

Ей очень хотелось обсудить это событие с Гораном Гавилой, потому что он был явно не в курсе ее неожиданной отставки. Но тот уже ушел домой. Она слышала, как несколькими часами ранее он договаривался по телефону насчет ужина. Судя по голосу в трубке, его собеседнику, находившемуся по ту сторону провода, было лет восемь-девять. Похоже, они собирались заказать пиццу.

Мила поняла, что у Горана был сын. Возможно, в его жизни есть еще и женщина, которая наверняка с удовольствием примет участие в вечернем торжестве, приготовленном для нее отцом и сыном. Мила, сама не понимая почему, почувствовала к ней странную зависть.

Девушка вернула на входе свой нагрудный знак, а взамен ей вручили конверт с обратным билетом домой. На этот раз на вокзал ее уже никто не проводит. Ей следовало бы отправиться в мотель, чтобы собрать свои вещи и заказать такси в надежде на то, что по возвращении руководство возместит ей все расходы.

Но, оказавшись на улице, Мила поняла, что ей некуда спешить. Она огляделась и вдохнула полной грудью воздух, неожиданно показавшийся ей необыкновенно чистым. Город представлялся ей погруженным в неестественный сосуд с холодом, балансирующим на грани неминуемых метеорологических явлений. Плюс-минус один градус — и все мгновенно изменится. В этом разреженном воздухе чувствовалось приближение раннего снегопада. Тем не менее все останется таким же неподвижным, как и теперь.

Мила вынула из конверта билет на поезд. До его отправления оставалось еще три часа. Как знать, хватит ли этого отрезка времени, чтобы до конца разобраться со всем, что не давало ей покоя? Нет лучшего способа узнать об этом, чем удостовериться лично. Ведь даже если Мила и возьмется за это гиблое дело, то оно так и останется в тайне. А она не может покинуть этот город, не разрешив все свои сомнения.

Три часа. Их должно хватить.

Мила уже почти час ехала в машине, взятой напрокат. Впереди нее горные вершины разрезали на части купол неба. Деревянные дома с покатыми крышами. Из каминных труб поднимался серый с запахом смолы дым. Во дворах — аккуратно сложенные поленницы дров. И мягкий желтоватый свет в окнах.

Миновав участок федеральной трассы 115, Мила подъехала к дому, на двери которого виднелся номер 25. Девушка направлялась в колледж, в котором училась Дебби Гордон. Ей непременно хотелось увидеть комнату девочки. Мила нисколько не сомневалась, что там она найдет нечто такое, что непременно приведет ее к шестой жертве и укажет на ее имя. И даже если, по мнению старшего инспектора Роке, эта затея была практически бесполезной, Мила не могла не довести до конца свою работу по идентификации шестого трупа. Это был жест сострадания. Весть о том, что пропавших девочек было не пять, как считалось раньше, еще не получила широкой огласки, поэтому никому пока не представилась возможность оплакивать шестую жертву. Мила знала наверняка, что без имени не будет похорон. Шестой ребенок навсегда останется белым пятном на могильной плите, безмолвной паузой в конце краткого списка имен, только порядковый номер для бездушной отчетности смерти. Она никак не могла этого допустить.

В действительности Милу преследовала иная мысль, из-за которой она и отправилась в этот многокилометровый путь. Именно от нее эта сильная щекотка в основании шеи…

Девушка-полицейский прибыла на место в начале десятого. Колледж находился на окраине очень живописного городка, на высоте двух тысяч двухсот метров над уровнем моря. Улицы в этот час были совершенно пусты. Здание учебного заведения, построенное на вершине холма, стояло в окружении прекрасного парка с конным выездом, теннисным кортом и баскетбольной площадкой. Чтобы добраться туда, нужно было проехать по длинной аллее, по которой в этот час торопились студенты, возвращавшиеся в колледж после спортивных соревнований. Звонкий смех молодых людей нарушал царившее в городке безмолвие.

Проехав аллею, Мила припарковалась на площади перед колледжем. Спустя некоторое время она обратилась к секретарю с просьбой разрешить ей посетить комнату Дебби Гордон в надежде, что на этот раз обойдется без лишней шумихи. После совещания с начальством женщина объявила, что Миле позволено пройти в колледж. К счастью, мать Дебби после их встречи в морге уведомила руководство учебного заведения о ее предстоящем визите. Секретарша вручила девушке карточку с надписью «Посетитель» и указала дорогу.

Мила направилась в то крыло здания, где находились комнаты школьниц. Отыскать спальню Дебби было делом нетрудным. Одноклассницы украсили дверь девочки разноцветными ленточками и записками. В них говорилось, что им очень ее не хватает и они никогда ее не забудут. И еще непременное «Ты навсегда останешься в наших сердцах».

Мила подумала про Дебби, про звонки родителям с просьбой вернуть ее обратно домой, про одиночество, которое девочке ее возраста, робкой и застенчивой, приходилось испытывать по прихоти учеников подобного заведения. Поэтому все эти записочки показались Миле пошлой и ханжеской демонстрацией запоздалой любви.

«А ведь вы могли заметить ее, когда она была еще здесь, — подумала она. — Или тогда, когда некто прямо у вас на глазах увозил ее прочь».

Из коридора доносились крики и веселый гомон. Перешагнув через потухшие огарки свечей, поставленных в память об однокласснице кем-то из учеников колледжа прямо у порога комнаты, Мила вошла в последнее пристанище Дебби.

После того как она закрыла за собой дверь, в помещении воцарилась тишина. Она протянула руку к лампе и включила свет. Комната оказалась совсем маленькой. Прямо напротив двери окно, выходившее в парк. У стены — аккуратный письменный стол, выделявшийся на фоне переполненных книгами шкафов. Дебби очень любила читать. Справа — ванная комната. Дверь туда была закрыта, и Мила решила осмотреть ее в последнюю очередь. На кровати лежало несколько плюшевых медведей, следивших за ее движениями холодными и пустыми глазами, отчего Мила сразу же почувствовала себя здесь непрошеным гостем. Стены спальни Дебби были сплошь оклеены плакатами и фотографиями одноклассников из ее старой школы, друзей девочки и ее собаки Стинга — словом, всем, что напоминало хозяйке комнаты о ее прежней жизни дома. Все ее привязанности, которых она была лишена ради учебы в этом престижном колледже.

«Дебби была девочкой, скрывавшей в себе черты прекрасной женщины, — подумала Мила. — Ее ровесники слишком поздно заметили это, не желая разглядеть в этом растерянном утенке прекрасного лебедя. Но в стенах этой школы девочка сама благоразумно старалась избегать их».

Потом девушка-полицейский вспомнила про то, как она присутствовала при вскрытии тела. Когда доктор Чанг удалил с лица Дебби пластиковый пакет, в волосах девочки была заколка с белой лилией. Убийца причесал свою жертву, и Мила подумала тогда, что он сделал это для них.

«Нет, ее красота была предназначена Александру Берману…»

Взгляд девушки привлекла та часть стены, которая странным образом оказалась совсем пустой. Она подошла ближе и обнаружила облупившуюся штукатурку. Будто прежде здесь что-то висело, а теперь и след простыл. А может, это были другие фотографии? У Милы возникло ощущение, что эта комната кем-то осквернена. Другие руки, другие глаза касались мира Дебби, ее предметов, ее воспоминаний. Возможно, мать девочки сняла со стены фотографии, и Миле следовало бы проверить эту версию.

Размышляя над увиденным, Мила вдруг услышала необычный звук, доносившийся снаружи. Но не из коридора, а из ванной комнаты.

Рука ее машинально потянулась за пистолетом. Выхватив оружие, Мила рискнула подняться во весь рост из своего прежнего положения и вплотную приблизилась к двери ванной. Снова шорох. Но на этот раз более отчетливый. Без всякого сомнения, там кто-то был. Кто-то, кто не обратил внимания на ее появление в спальне Дебби. Кто-то, кто так же, как и она, счел это время наиболее подходящим для того, чтобы незаметно проникнуть внутрь и унести что-нибудь с собой… Доказательства? Сердце в груди девушки неистово колотилось. Она не пойдет, а будет выжидать.

Дверь резко открылась. Мила перекинула палец с предохранителя на спусковой крючок. Но к счастью, вовремя остановилась. Находившаяся в ванной девочка вскинула от страха руки вверх, выронив все, что у нее было.

— Кто ты? — спросила ее Мила.

Девочка пробормотала:

— Я подруга Дебби.

Ложь. Мила прекрасно это понимала. Она засунула пистолет обратно за пояс и посмотрела на пол, разглядывая выпавшие из рук девочки предметы. Там была склянка с духами, несколько флаконов шампуня, красная шляпа с широкими полями.

— Я пришла за вещами, которые прежде ей одалживала. — Слова девочки звучали как извинение. — Передо мной здесь были еще трое…

Мила вспомнила красную шляпу, виденную ею на одной из висевших на стене фотографий. Она была на голове Дебби. Девушка поняла, что стала свидетелем мародерства, которое, вероятно, продолжалось на протяжении уже нескольких дней и было делом рук одноклассниц покойной. Не удивительно, если кто-то из них присвоил себе фотографии со стены.

— Ладно, — сухо ответила девушка-полицейский. — А теперь ступай.

Девочка, простояв в нерешительности какое-то время, собрала с пола все вещи и вышла из комнаты. Мила ей не препятствовала. И Дебби наверняка это бы понравилось. Эти предметы больше не нужны ее матери, которая теперь весь остаток своей жизни будет винить себя за то, что отправила дочь в этот колледж. Как бы то ни было, Мила считала, что миссис Гордон в некоторой степени даже «повезло», если, конечно, в таких случаях уместно говорить о везении: по крайней мере, у нее было тело дочери, чтобы оплакивать.

Мила принялась обыскивать тетради и книги. Ей очень хотелось найти имя, и она непременно его найдет. Труд ее был бы значительно облегчен, если бы удалось разыскать дневник Дебби. Мила не сомневалась, что девочка писала в нем обо всех своих горестях. И как все двенадцатилетние подростки, непременно хранила его в очень укромном месте. Где-то совсем недалеко от сердца. Словом, там, откуда она беспрепятственно могла бы его брать в нужный момент.

«А когда нам нужно скрывать что-то очень ценное от посторонних глаз? — спрашивала Мила себя. — Конечно, ночью».

Мила, согнувшись над кроватью, принялась шарить под матрасом, пока не наткнулась на какой-то предмет.

Это была закрытая на миниатюрный замочек жестяная шкатулка с изображенными на ней серебристыми кроликами. Усевшись на кровать, Мила огляделась в поисках ключа. И вдруг вспомнила, где его видела. Во время вскрытия она обратила внимание на ключик, прикрепленный к браслету на правой руке девочки.

Мила отдала его матери Дебби. Теперь совсем не оставалось времени, чтобы вернуть его обратно. И девушка решила взломать шкатулку. Поддев шариковой ручкой крышку, сорвала кольца, на которых держался замок. Затем открыла шкатулку. Внутри находился набор специй, засушенные цветы и ароматизированные деревянные палочки. А еще английская булавка с красным кончиком, которая, вероятно, и использовалась в ритуале установления кровных уз. Вышитый шелковый платочек. Резиновый медвежонок с надгрызанными ушами. Свечи для торта. Словом, бесценные для подростка вещи, хранимые им как память.

И никакого дневника.

«Странно, — подумала Мила. — Размер шкатулки и скудость ее содержимого наводили на мысль, что прежде здесь еще что-то хранилось. Иначе для чего Дебби потребовалось держать это все под замком? А может, и не было никакого дневника».

Разочарованная отсутствием желаемого результата, она посмотрела на часы: на поезд уже опоздала. Тем более стоило остаться здесь, чтобы попытаться отыскать некую примету, способную навести Милу на загадочную подругу Дебби. Когда девушка еще только приступила к осмотру вещей убитой девочки, она с новой силой почувствовала прежде неоднократно возникавшее странное и неуловимое до сих пор ощущение.

Все та же щекотка в основании шеи.

Она не покинет эту комнату до тех пор, пока не поймет, в чем же тут дело. Однако ей требовалась помощь или подсказка, от которой можно было бы оттолкнуться в своих разрозненных мыслях и направить их в нужное русло. И, несмотря на поздний час, Мила приняла довольно не простое, но такое необходимое решение.

Она набрала номер телефона Горана Гавилы.

— Доктор Гавила, это Мила.

Криминолог, оторопев от неожиданности, на мгновение потерял дар речи.

— Мила, чем я могу тебе помочь?

Он раздражен? Нет, это ей только показалось. И девушка поведала Горану о том, что вместо того, чтобы ехать сейчас в поезде, она находится в комнате Дебби Гордон в ее колледже. Мила предпочла не скрывать от него всей правды, и криминолог внимательно выслушал девушку. Она закончила свой рассказ, и на той стороне провода повисло долгое молчание.

Мила не могла знать о том, что Горан, стоя в этот момент с чашкой дымящегося кофе в руках, рассматривал настенные шкафы на своей кухне. А перед этим он несколько раз безуспешно пытался связаться с Роке, чтобы приостановить его выступление на брифинге.

— Похоже, что мы несколько поторопились с Александром Берманом.

Мила обратила внимание на то, что Гавила говорил с ней настолько тихо, что казалось, будто эта фраза с трудом пробивала себе дорогу из его груди.

— Я тоже так думаю, — согласилась она. — А как вам пришла в голову эта мысль?

— Ведь в его багажнике находилась Дебби Гордон, а не последняя пропавшая девочка, не так ли?

Мила напомнила ему объяснение Стерна относительно этого конкретного обстоятельства:

— Вероятно, Берман, допустив целый ряд оплошностей, не смог как следует спрятать трупы, а это, в свою очередь, могло бы способствовать его разоблачению. Тогда он решил перевезти тело Дебби в другое место, с тем чтобы скрыть его получше.

Горан в недоумении слушал Милу. Его дыхание становилось все более размеренным.

— Я сказала что-то не так?

— Нет. Но мне показалось, что ты и сама в это не слишком веришь.

— Да, это правда, — согласилась Мила, немного поразмыслив. — Чего-то здесь не хватает. А лучше сказать, что-то явно идет вразрез со всем остальным.

Мила знала, что настоящий полицейский живет своими ощущениями. Об этом нет ни слова в официальных рапортах: для них значимы только голые факты. Но поскольку Горан первым заговорил на эту тему, она осмелилась поведать ему о своих предчувствиях:

— Впервые это случилось со мной во время прочтения официальных результатов медицинской экспертизы. Понимаете, это как фальшивая нота. Мне не удалось удержать ее, и она тут же улетучилась.

Щекотка в основании шеи.

В трубке было слышно, как Горан пододвинул к себе стул. Мила тоже села. Затем послышался голос криминолога:

— Попробуем, к примеру, исключить Бермана из этой истории…

— Хорошо, давайте.

— Предположим, что все развивалось по иному сценарию. Скажем, что этот тип появился из ниоткуда и подбросил девочку с отрубленной рукой в багажник Бермана…

— Тогда, чтобы отвести от себя подозрения, Берман обо всем бы нам рассказал, — высказала свое предположение Мила.

— Я так не думаю, — решительно возразил Горан. — Безусловно, Берман был педофилом: этого бы он не смог утаить. Он прекрасно понимал, что ему крышка. Чтобы выйти из этой ситуации и воспрепятствовать раскрытию организации, членом которой он был, Берман решился на самоубийство.

Мила вспомнила про учителя музыки, который поступил точно так же.

— Тогда что же нам делать?

— Снова вернуться к Альберту, этому безликому, расплывчатому образу, который мы придумали изначально.

Мила впервые почувствовала себя полноправной участницей следствия.

Работа в команде была для нее в новинку. И девушку вовсе не смущал тот факт, что в этом деле участвовал доктор Гавила. Несмотря на то что Мила еще плохо его знала, она уже научилась доверять этому человеку.

— Я предполагаю, что и похищение детей, и кладбище рук имеют под собой основание. Абсурдное, но все же основание. А чтобы дать ему объяснение, нам нужно узнать этого человека. Сумев как можно лучше понять его мотивацию, мы сможем вплотную к нему подобраться. Это понятно?

— Да… А если быть точнее, какой в этом деле будет моя роль? — спросила девушка.

Горан заговорил чуть тише, вкладывая в свои слова максимум энергии:

— Он ведь вор, не так ли? Напомни мне обстоятельства всех его преступлений…

Мила открыла блокнот, который прихватила с собой. Горан слышал в трубке шуршание перелистываемых страниц. Девушка стала зачитывать свои записи применительно к каждой жертве:

— Дебби, десять лет. Пропала из школы. Ее исчезновение было замечено только после вечерней переклички.

Горан сделал большой глоток кофе и произнес:

— А теперь давай про вторую…

— Аннеке, десять лет. Поначалу все думали, что она заблудилась в лесу… Третью звали Сабина, она была младше всех — всего семь лет. Похищение произошло в субботу вечером, во время посещения луна-парка.

— Та самая, которую он похитил прямо с карусели, на глазах у родителей. Тогда по тревоге был поднят весь город. На место прибыла наша оперативная группа, и как раз в это время исчезла другая девочка.

— Мелисса, самая старшая изо всех, тринадцать лет. Родители девочки ввели для нее комендантский час, но в свой день рождения она, нарушив запрет, отправилась отмечать свой праздник в боулинг-клуб.

— Туда явились все, кроме Мелиссы, — вспомнил криминолог.

— Каролина была похищена прямо из своей постели… А затем шестая девочка.

— О ней потом. Остановимся пока на остальных.

Горан чувствовал, что у них обоих была невероятно схожая манера рассуждения.

— Теперь, Мила, мне необходимо, чтобы ты начала рассуждать вместе со мной. Скажи мне, как ведет себя наш Альберт?

— Поначалу он похищает девочку, которая находится вдали от дома и с трудом ладит с остальными учениками. Таким образом, все проходит незаметно для окружающих, и к тому же у него еще остается время…

— Время для чего?

— Чтобы испытать себя: он хочет убедиться в том, что достиг желаемого результата. А потом, воспользовавшись имеющимся в его распоряжении временем, он всегда сможет отделаться от трупа и исчезнуть.

— В случае с Аннеке он позволяет себе еще большее послабление, поскольку решает похитить ее в лесу, подальше от свидетелей… Но как он ведет себя с Сабиной?

— Он хватает ее в луна-парке на глазах у всех.

— А почему? — не унимался Горан.

— По той же самой причине, по которой похитил Мелиссу, когда все жители города уже были начеку, или когда выкрал Каролину прямо из ее дома.

— А что это за причина?

— Он почувствовал себя сильным, уверенным в себе.

— Хорошо, — продолжил Горан. — Пойдем дальше… А теперь расскажи-ка мне с самого начала историю про кровных сестер…

— Мы проделывали этот ритуал в детстве. Английской булавкой прокалывали кончик указательного пальца, а затем, приложив друг к другу подушечки пальцев, торжественно зачитывали клятву верности.

— И кто были эти девочки?

— Дебби и та, что под номером шесть.

— А почему Альберт выбрал именно их? — задался вопросом Горан. — Полный абсурд. Власти в панике, все ищут Дебби, а он возвращается как раз затем, чтобы похитить ее лучшую подругу! Но для чего так рисковать? Какой в этом смысл?

Мила знала, куда клонил Горан, но даже если она и скажет об этом первой, все равно окажется, что именно он натолкнул ее на мысль.

— Полагаю, что это был вызов…

Это последнее произнесенное Милой слово приоткрыло завесу в голове криминолога, который тут же вскочил со своего стула и принялся ходить по кухне.

— Продолжай…

— Он что-то хотел этим доказать. Например, что он хитрее всех.

— Лучше всех. Очевидно, речь идет об эгоцентристе, человеке, пораженном расстройством психики, именуемым нарциссизмом… А теперь расскажи мне о шестой девочке.

Мила была явно сконфужена.

— Нам ничего о ней не известно.

— И все-таки продолжай. Начни с того, что мы…

Девушка закрыла блокнот: теперь ей предстояло импровизировать.

— Хорошо, итак… Она ровесница Дебби, поскольку они были подругами. Следовательно, ей двенадцать лет. Это подтверждает и анализ костной ткани.

— Хорошо… А что еще?

— Согласно данным судебно-медицинской экспертизы, причина ее смерти была абсолютно другой. Он отрезал ей руку, как и остальным. В ее крови и тканях обнаружены следы целого коктейля из медикаментов.

Горан повторил названия лекарств, перечисленных Чангом. Эту информацию криминолог тогда счел неубедительной.

— Но мне это ни о чем не говорит, — сказала Мила.

На мгновение у Горана Гавилы возникло подозрение, что эта девушка умеет читать мысли на расстоянии.

— На совещании вы сказали, что, понизив таким образом давление, Альберт замедлил ее сердцебиение, — заметила Мила. — И его целью, как сказал доктор Чанг, была приостановка потери крови для того, чтобы подвергнуть девочку медленной смерти.

Приостановить потерю крови. Чтобы подвергнуть девочку медленной смерти.

— Ладно, все это так, а теперь поговорим о ее родителях…

— Чьих родителях? — не поняла Мила.

— Мне нет никакого дела до того, что в твоем блокноте о них ничего не написано! Рассуждай, черт возьми!

«Но как он узнал про записи?» — вздрогнув от резкого тона собеседника, подумала девушка, затем снова принялась рассуждать:

— Нам неизвестно, кто родители шестой девочки, поскольку заявления об исчезновении дочери от них еще не поступало.

— А почему они не заявляли? Может, просто еще ни о чем не подозревают?

— Вполне вероятно.

Приостановить потерю крови.

— А может, она сирота! Может, никому до нее нет дела! — еще больше распалялся Горан.

— Нет, у нее есть семья, как и у всех остальных девочек. Вы разве не помните? Единственная дочь, матери уже далеко за сорок. Словом, это супружеская чета, решившая завести только одного ребенка. Преступник не изменяет себе, поскольку именно родители — его настоящие жертвы. Он выбирал взрослых, а не детей.

— Верно, — похвалил Горан Милу. — Тогда что же?

Девушка немного поразмыслила.

— А ему нравится бросать вызов. И в этом его загадка… Он испытывает нас.

— Если родители существуют на самом деле и знают обо всем, почему они молчат и не заявляют об исчезновении? — не унимался Горан. У него было предчувствие, что они, как никогда, близки к ответу.

— Потому что боятся.

Эта фраза Милы озарила все самые мрачные углы комнаты. От этих слов девушка почувствовала странный зуд в основании шеи, некое подобие щекотки.

— Боятся чего?

Ответ стал прямым следствием утверждения, произнесенного Милой чуть раньше. В действительности в нем не было особой надобности, но им захотелось только одного: чтобы эта мысль обрела наконец словесную форму, и тогда они ухватятся за нее и больше не дадут ей бесследно исчезнуть.

— Ее родители боятся, что Альберт может снова заставить ее страдать…

— Но как такое возможно, если она мертва?

Приостановить потерю крови. Чтобы подвергнуть девочку медленной смерти.

Горан от волнения остановился. А Мила, наоборот, вскочила с кровати.

— Он не замедлил потерю крови… Он остановил ее полностью.

Они сказали это одновременно.

— О боже… — пробормотала Мила.

— Да… Она все еще жива.

11

Девочка открывает глаза.

Она глубоко вздыхает, словно пытаясь вынырнуть из текучей бездны, а невидимые руки снова тянут ее на дно. Но девочка изо всех сил старается сохранять равновесие этого полузабытья.

Неожиданно острая боль в правом плече привела ее в чувство. Боль была невыносимой, но она попыталась хотя бы частично сохранить ясность ума и вспомнить, где находится. Девочка потеряла ориентацию в пространстве. Она знает только, что лежит на спине. Голова поворачивается, но вокруг пелена мрака. У нее явная лихорадка, и она не может шевельнуться: она чувствует себя придавленной к земле. Только двум ощущениям дано проникнуть сквозь пелену этого полусонного состояния. Запах влаги и камней так похож на запах пещеры. Это беспрерывное и расслабляющее эхо от капели.

Что же произошло?

Воспоминания постепенно всплывают в ее сознании. Тогда девочка начинает плакать. Горячие слезы стекают по щекам, смачивая сухие губы. Только теперь она понимает, как сильно ей хочется пить.

В те выходные они должны были отправиться на озеро. Папа, мама и она. Уже на протяжении нескольких дней девочка ни о чем другом даже и не думала. Все мысли были о предстоящей прогулке, во время которой отец научит ее ловить рыбу. Она уже накопала в саду червей и поместила их в банку. Они еще живы и шевелятся. Но ее это не сильно волнует. А вернее сказать, она не считает эту деталь достойной внимания. Поскольку то, что у червей нет чувств, — факт для нее само собой разумеющийся. Поэтому она и не задумывается о том, что они испытывают, находясь там, внутри. Однако теперь этот вопрос возникает перед ней с новой силой. Ведь сейчас она чувствует себя так же. Ей жаль червей и себя. А еще ей стыдно за то, что она такая плохая. Она надеется всем сердцем, что похититель, лишая ее жизни, будет гораздо великодушнее, чем она сама.

Девочка смутно помнит все произошедшее.

Утром она проснулась довольно рано, даже раньше обычного, чтобы затем отправиться в школу. Это был четверг, и, как всегда по четвергам, ее отец не мог провожать ее до остановки, поскольку объезжал своих клиентов. Он занимался продажей товаров для парикмахерских и, предвидя наплыв клиентов в конце недели, поставлял дамским мастерам, помимо косметической продукции, еще лак для волос и шампуни. Поэтому ей приходилось идти одной. Она делала так с девяти лет. В памяти все еще свежо воспоминание, когда отец впервые проводил ее до автобусной остановки. Она держала его за руку, внимательно прислушиваясь к его указаниям: к примеру, прежде чем переходить дорогу, следует посмотреть по сторонам и не опаздывать, потому что водитель автобуса ждать ее не станет. Не разговаривать с незнакомыми людьми, поскольку это может быть опасно. Со временем эти советы настолько закрепились в ее сознании, что девочке уже больше не казалось, что когда-то они принадлежали ее отцу. Она полностью освоилась.

В тот четверг она проснулась с ликованием в сердце. Но кроме предстоящей поездки к озеру, был еще один повод для того, чтобы почувствовать себя счастливой. Пластырь на ее пальце. В ванной от горячей воды отклеился его краешек, и она с гордостью вперемешку с чувством боли принялась рассматривать подушечку указательного пальца.

Теперь у нее была кровная сестра. Ей не терпелось ее увидеть. Но они встретятся только вечером, поскольку ходят в разные школы. В условленном месте они поделятся друг с другом последними новостями, ведь они не виделись уже несколько дней. Затем поиграют и наметят планы на будущее и, прежде чем расстаться, вновь произнесут свою торжественную клятву о вечной дружбе.

Да, это будет особый день.

Она положила в рюкзак учебник по алгебре. Этот предмет ее самый любимый. И ее оценки — тому подтверждение. В одиннадцать часов у нее будет физкультура, поэтому она достанет из ящика шкафа гимнастический купальник и возьмет с собой картонную коробку со спортивными туфлями и махровыми носками.

Едва она заправила постель, как мама позвала ее завтракать. За столом все, как обычно, очень торопятся. Это утро не отличается от остальных. Ее отец пьет на завтрак только кофе. Он стоя читает газету, удерживая ее прямо перед глазами одной рукой, а другой то и дело поднося к губам чашку с кофе. Ее мать уже прилипла к телефону, болтая со своей коллегой, и, не прерывая разговора, выложила яичницу на тарелку дочери. Гудини свернулся калачиком в своей корзинке, даже не удостоив девочку вниманием с того самого момента, как она спустилась вниз. Дедушка говорил, что этот кот, так же как и он сам, страдал от пониженного давления, и поэтому, чтобы окончательно проснуться, ему требовалось еще некоторое время. Девочка уже перестала страдать от этого безразличия Гудини: было вполне достаточно того, что между ними существовал негласный договор о разделе территории.

Закончив завтракать, она убрала грязную тарелку в мойку. Родители по очереди напутственно поцеловали ее, и девочка вышла из дому.

Подул ветер, и она почувствовала, как на ее щеке все еще оставался влажный след от отцовского поцелуя. День был ясный. Немногочисленные облака на небе не представляли серьезной угрозы. По прогнозам такая погода сохранится на все выходные.

«Прекрасная погода для рыбной ловли», — подтвердил отец.

И с этой надеждой в сердце девочка зашагала по тротуару прямо к автобусной остановке. Всего триста двадцать девять шагов. Она сосчитала их все. С годами число шагов постепенно уменьшалось. Верный признак того, что она росла. Время от времени девочка снова их пересчитывала. Как и в то самое утро. На триста одиннадцатом шаге ее кто-то окликнул.

Ей никогда не забыть этого числа. Как раз в этот самый момент ее жизнь оказалась поделенной на две части.

Она обернулась и увидела его. Улыбающийся человек, шедший следом, был ей не знаком. Но она слышала, как он назвал ее по имени, и тут же в голове промелькнула мысль: «Если он меня знает, значит, это не опасно». Пока мужчина приближался к ней, девочка попыталась получше разглядеть его, чтобы понять, кто это был. Человек прибавил шагу, чтобы догнать девочку, и она остановилась. Его волосы… были какие-то странные. Похожие на волосы куклы, которая была у нее в детстве. Они казались какими-то чересчур неправдоподобными. Когда она поняла, что это парик, было уже слишком поздно. Девочка не успела даже заметить припаркованного рядом белого фургона. Мужчина схватил ее и, открыв дверцу автомобиля, втащил в салон. Она попыталась закричать, но он зажал ее рот рукой. Парик сполз с его головы. Он долго прижимал к ее лицу влажный платок. Затем неожиданно слезы ручьем полились у нее из глаз, черные точки и красные разводы затмили собой весь свет. И наконец, мрак.

Кто был этот человек? Чего он хотел от нее? Зачем привез ее сюда? И где он сейчас?

Эти вопросы быстро возникают у нее в мозгу и так же быстро уходят без ответа. Воспоминания последнего утра ее детства улетучиваются, и она снова оказывается в этой пещере — сыром брюхе монстра, ее поглотившего. На смену им вновь возвращается сладостное ощущение бесчувственности. «Все, что угодно, только бы не думать обо всем этом».

Девочка закрывает глаза, погружаясь в пучину призраков, ее окружавших.

Она не замечает, что один из них внимательно следит за ней.

12

Всю ночь шел обильный снегопад, накрывая собой, подобно безмолвию, весь белый свет.

Немного потеплело, и на дорогах закружил слабый ветерок. В то время как столь ожидаемое погодное явление затормозило привычный ритм жизни города, следственная группа оказалась во власти новой мании.

Наконец появилась цель. Способ устранения, пусть даже и частичного, всего этого зла. Найти и спасти шестую девочку. И тем самым спасти собственную репутацию.

— И все же она жива, — твердил Горан, подогревая энтузиазм остальных членов группы.

После этого открытия Роке обрушился с гневной критикой на Чанга из-за того, что тот первым не пришел к такому заключению. Газетчикам еще ничего не было известно о существовании шестой похищенной девочки, но старший инспектор, предвосхищая их интерес, отрабатывал свое алиби для печатных изданий, а для этого ему требовался козел отпущения.

Роке вызвал к себе группу медиков, с тем чтобы они ответили на главный вопрос: «Могла ли девочка выжить в таких условиях?»

Единодушного ответа не прозвучало. Самые оптимистически настроенные считали, что при надлежащем медицинском уходе, предотвращающем проникновение инфекций, она могла бы побороться за свою жизнь еще дней десять-двадцать. Пессимисты утверждали, что, несмотря на юный возраст, наличие подобной ампутации с каждым часом неумолимо снижало шансы на выживание, и более того, девочка наверняка уже мертва.

Ответы специалистов не удовлетворили Роке, и он решил, что будет публично настаивать на том, что Александр Берман — главный подозреваемый в этом преступлении. Горан не опровергал официальной версии старшего инспектора, понимая, что Роке не мог ударить в грязь лицом, отрекшись от прежних обвинений в адрес Бермана. Этим он не только нанес бы вред своей репутации, но и подорвал веру в методы их работы.

Более того, Горан был убежден в том, что этот человек был нарочно «выбран» настоящим преступником.

Альберт снова оказался в центре их внимания.

— Ему было известно, что Берман — педофил, — объяснял Горан всем собравшимся в зале. — Мы его явно недооценили.

К портрету Альберта добавились новые штрихи. Сыщики впервые интуитивно почувствовали их, когда Чанг описывал раны на поверхности обнаруженных рук, охарактеризовав «хирургически точным» смертельный удар, который убийца наносил своим жертвам. Использование медикаментов для снижения кровяного давления шестой девочки еще больше подтверждало медицинские способности Преступника. Наконец, сам факт того, что, вероятно, он сохранил ей жизнь, наводил на мысль, что этот человек прекрасно осведомлен о новейших технологиях в сфере реанимационных мероприятий и интенсивной терапии.

— Должно быть, он медицинский работник либо был им в прошлом, — продолжал размышлять вслух Горан.

— Я займусь поиском информации в реестрах бывших медработников: как знать, быть может, он был уволен, — неожиданно вызвался Стерн.

Хорошее начало.

— А где можно достать лекарства для поддержания жизни?

— Великолепный вопрос, Борис. Мы установим личности всех, кто заказывал подобные препараты в частных аптеках или в больницах.

— Наверняка это случилось несколько месяцев назад, — заметила Роза.

— И в первую очередь антибиотики: они нужны были ему, чтобы избежать заражения… Что еще?

По всей видимости, больше ничего. Теперь речь шла только о том, чтобы разыскать шестую девочку, живую или мертвую.

Все сидевшие в зале заседаний посмотрели на Милу. Именно она была тем самым специалистом, к которому следовало бы обращаться за консультациями относительно способов достижения цели, способному задавать направление всей их работе.

— Нам нужно как-то связаться с ее семьей.

Присутствующие недоуменно переглянулись, и Стерн спросил:

— Но для чего? Сейчас у нас есть явное преимущество перед Альбертом: он еще не знает, что нам о нем известно.

— Вы всерьез полагаете, что такой ум, будучи способным заварить всю эту кашу, еще задолго не предвидел наши шаги? — Доктор Гавила пришел на помощь Миле, подкинув им в придачу свою новую версию. — Именно он задает тон в игре, и девочка — награда победителю. Это — состязание для тех, кто окажется проворнее остальных.

— Тогда почему он не убивает девочку? — спросил Борис.

— Не он ее убьет, а мы.

Это утверждение тяжело поддавалось восприятию, но оно определяло саму сущность этого вызова.

— Если мы слишком долго будем искать девочку, то она погибнет. Если мы разозлим его в той или иной степени, она тоже умрет. Если мы не станем придерживаться правил, ей также придет конец.

— Правила? Какие еще правила? — с тревогой в голосе спросила Роза.

— Те самые, что он установил и которые, к сожалению, нам пока неизвестны. Маршруты, по которым движется его сознание, нам не ясны, но они понятны ему. В свете такого положения вещей всякое наше действие будет расценено им как нарушение правил игры.

Стерн задумчиво закивал:

— Выходит, что обратиться напрямую к родным шестой девочки — это все равно что согласиться с его условиями.

— Да, — произнесла Мила. — Именно этого в данный момент ожидает от нас Альберт. Он учел это обстоятельство. Но он убежден также, что мы потерпим фиаско, потому что родители слишком боятся выйти из тени, иначе непременно бы это сделали. Он хочет показать нам, что сила его убеждения превосходит любые наши поползновения. Это парадокс, но он стремится представить себя «героем» в их глазах. Он словно говорит: «Мне одному под силу спасти жизнь вашей дочери, вы можете довериться только мне…» Вы понимаете, какое психологическое давление он оказывает на них? Однако если нам удастся убедить этих родителей пойти на контакт с нами, то мы получим одно очко в свою пользу.

— Но есть серьезная опасность ранить их чувства, — запротестовала Роза Сара.

— Нам нужно рисковать. Но я не думаю, что за это он нанесет малышке вред. Он, возможно, и накажет нас за это, лишив времени. Но сейчас он не настроен убивать: для начала он должен продемонстрировать нам свой замысел целиком.

Горан подумал о том, как на удивление быстро Мила усваивает следственные приемы. Ей удавалось с необыкновенной точностью определять линии поведения. Однако даже если ее и слушали другие члены следственной группы, было далеко не так просто получить окончательное признание с их стороны. Они с первых минут восприняли ее как чуждый элемент, в присутствии которого они абсолютно не нуждались.

В этот момент Роке определил для себя, что услышал уже достаточно разных суждений, и решил вступить в полемику:

— Сделаем так, как подсказывает нам агент Васкес: распространим известие о существовании шестой похищенной девочки и одновременно публично обратимся к ее родителям. Боже праведный! Покажем, что мы в отличной форме!

Некоторые из присутствующих были изумлены таким резким поворотом в поведении старшего инспектора. Но только не Горан. Сам того не замечая, Роке воспользовался приемами разыскиваемого его группой серийного убийцы, целью которого была смена ролей и, как следствие, ответственности: если они не найдут девочку, то только потому, что ее родители не доверились следователям, решив остаться в тени.

Но как бы то ни было, в его словах была доля истины: пришло время опережать события.

— Вы слышали, что пишут эти шарлатаны? Шестой девочке осталось жить самое большее дней десять! — Роке посмотрел поочередно на всех членов следственной группы и вполне серьезно заявил: — Я принял решение: мы создадим Бюро.

Во время вечерних теленовостей на экранах появился известный актер. Следователи решили возложить именно на него миссию обращения к родителям шестой девочки. Он был личностью очень известной и наверняка смог бы привнести в это дело необходимую долю эмоционального участия. Очевидно, что это была идея Роке. Мила сочла ее вполне своевременной: тем самым удастся сдержать намерения множества злоумышленников и мифоманов позвонить по номерам телефонов, приводимых под изображением на экране.

Приблизительно в то время, когда телезрители с надеждой и с ужасом внимали сообщению о существовании еще живой шестой девочки, члены следственной группы обживали Бюро.

Речь шла о помещении, находившемся на четвертом этаже безымянной высотки, недалеко от центра города. В этом здании размещались принадлежавшие федеральной полиции второстепенные офисы, в большинстве своем административные и бухгалтерские, а также архивы с документами на бумажных носителях, которые еще не были внесены в электронные базы данных.

Одно время эта квартира относилась к числу помещений безопасного проживания по программе защиты свидетелей. Бюро было оснащено прекрасным оборудованием по сравнению с другими подобными помещениями. Во-первых, в нем отсутствовали окна и попасть в квартиру можно было только через входную дверь. Довольно толстые стены были снабжены различными приспособлениями для обеспечения безопасности его обитателей. Но поскольку эта квартира больше не использовалась по прямому назначению, все оборудование было изъято. Осталась только массивная бронированная дверь.

Горан положил глаз на это помещение еще с тех пор, когда была образована оперативная группа по расследованию особо тяжких преступлений. Роке почти ничего не стоило заполучить его в свое распоряжение: он просто напомнил о существовании этого надежного укрытия, которое уже на протяжении многих лет простаивало без надобности. Криминолог настаивал на необходимости совместного проживания на весь период расследования. Таким образом, все новые версии могли беспрепятственно и без посредников дополняться, обрабатываться и передаваться друг другу по ходу следствия. Вынужденное совместное существование приводило к согласованности в действиях, и это качество великолепно подпитывало единый пульсирующий мозг. В Бюро, наоборот, все должностные различия устранялись, решения принимались коллегиально, мнение каждого внимательно выслушивалось и учитывалось.

Когда Мила переступила порог этой квартиры, ей тут же пришла на ум мысль о том, что это как раз то самое место, где ловят серийных убийц. Это происходило не в реальном мире, а за этими стенами.

Их целью была не просто поимка человека, но стремление постичь особый замысел, скрывавшийся за внешне непостижимой чередой зверских преступлений. Искаженное видение больного сознания.

В тот самый момент Мила осознала, что этот шаг станет началом новой фазы в расследовании.

Впереди всех шел Стерн с коричневой дорожной сумкой в руках, заботливо собранной его женой, затем Борис с рюкзаком за спиной и Роза. Мила замыкала шествие. За бронированной дверью находилось помещение с пуленепробиваемым стеклом, где одно время сидели охранники. Внутри — отключенный экран системы видеонаблюдения, пара вращающихся кресел и пустой стеллаж для оружия. Вторая ступень безопасности — электрические двери, отделявшие проход от остальной квартиры. Когда-то их открывали только охранники, теперь же они были просто распахнуты настежь.

Мила обратила внимание на стоявший в комнатах тяжелый запах сырости и затхлости, характерный для непроветриваемого помещения. А еще непрекращающееся жужжание вентиляционных установок системы кондиционирования. Уснуть здесь будет непросто, а следовательно, нужно обзавестись затычками для ушей.

Длинный коридор делил квартиру пополам. На стенах фотографии и листы, оставшиеся от прежних дел.

Фотография молодой и красивой девушки.

Мила прочла по глазам присутствующих, что такое решение проблемы было, по их мнению, далеко не самым лучшим и что, вероятнее всего, они никогда по доброй воле не переступили бы порог этого места.

Все молчали, никто ничего не объяснял. И только Борис обронил пару слов:

— Черт подери, могли бы снять ее лицо со стены.

В комнатах стояла старая офисная мебель, на фоне которой особо вычурно выглядели шкафы и буфеты. На кухне письменный стол исполнял роль стола обеденного. Холодильник был устаревшей модели. Кто-то из их предшественников решил разморозить его, для чего оставил дверцу открытой, но внутри так и остались лежать почерневшие остатки китайской лапши. В квартире имелась гостиная с парой диванов, телевизором и местом для подключения ноутбука и периферийного оборудования. В углу стояла кофеварка. Повсюду пепельницы с окурками и разный мусор. Единственная душевая была тесной и дурно пахла. Рядом с душем красовался старый картотечный ящик, на верхушке которого стояли полупустые флаконы с жидким мылом и шампунем, а также упаковка с пятью рулонами туалетной бумаги. Две комнаты предназначались для ведения допросов. В самом конце квартиры находилась гостевая. Вдоль стен комнаты стояли три двухъярусные кровати и две раскладушки. Возле каждой — стул, чтобы поставить багаж и повесить личные вещи. Спать придется всем в одной комнате. Мила подождала, пока ее коллеги займут кровати. Поскольку девушка была последней, то выбор ей оставался небогатый. В конце концов она остановилась на одной из раскладушек. Подальше от Розы.

На второй раскладушке гостевой комнаты уже лежали вещи Горана. Он ожидал всех в гостиной. Той самой, которую с легкой руки Бориса окрестили Мыслительной.

Четверо сыщиков тихо вошли в зал и увидели стоявшего к ним спиной криминолога. Он писал на доске фразу: «Разбирается в технологиях реанимационных мероприятий и знаком с интенсивной терапией: возможно, имеет отношение к медицине».

На стенах висели снимки пяти похищенных девочек, моментальные фото с изображением кладбища рук и машины Бермана, не считая копий всех документов по этому делу. В стоящей в углу коробке Мила узнала фотографию молодой и симпатичной девушки: доктор снял со стены прежние снимки, заменив их на новые.

В центре комнаты были расставлены по кругу пять кресел.

Мыслительная.

Горан перехватил взгляд Милы, брошенный девушкой на скудное убранство помещения, и поспешил уточнить:

— Это нужно для внутренней концентрации. Нам необходимо сосредоточить внимание на том, что находится в нашем распоряжении. Я расставил всю мебель в соответствии с методом, который, как мне казалось, больше всего соответствует настоящему моменту. Но я не перестаю повторять: если вас что-то не устраивает, можете это изменить. Переставляйте все, как считаете нужным. В этой комнате мы вольны делать все, что заблагорассудится. Конечно, одних кресел явно недостаточно, но в качестве бонуса у нас есть кофе и уборная, но их следует еще заслужить.

— Великолепно, — сказала Мила. — Что нам нужно делать?

Горан хлопнул в ладоши и указал рукой на доску, на которой уже начал записывать основные характеристики разыскиваемого ими преступника.

— Нам нужно постичь основные качества личности Альберта. По мере обнаружения новых деталей мы будем вносить их в этот список. Ты сможешь представить себе, что приходит в голову серийным убийцам, и попытаться думать как они?

— Да, конечно.

— Ладно, забудь, это ерунда. Этого нельзя сделать. Наш Альберт внутренне оправдывает собственные поступки, которые, в свою очередь, великолепно вписываются в структуру его психики. Это многолетний процесс накопления жизненного опыта, психических травм или фантазий. Поэтому нам не следует пытаться вообразить, что он сделает в очередной раз, но нужно постараться понять, как он дошел до этого, в надежде, что когда-нибудь мы разгадаем его.

Однако Мила подумала о том, что череда улик, оставленных убийцей, прервалась после появления Бермана.

— Он наведет нас на другой труп.

— Я тоже так думаю, Стерн. Но сейчас чего-то явно не хватает, тебе не кажется?

— Чего? — спросил Борис, который, как и остальные, еще не понимал, куда клонил криминолог. Но Горан Гавила не любил легких и прямых ответов. Он предпочитал доводить подопечных до определенного места в своих умозаключениях, предоставляя им возможность остальное домысливать самостоятельно.

— Серийный убийца живет в мире символов. Он идет по своему эзотерическому пути, начало которого было проложено много лет назад глубоко в его сердце, и теперь этот путь пролегает по миру реальному. Похищенные девочки только средство достижения цели, конечного рубежа.

— Это — поиск счастья, — добавила Мила.

Горан посмотрел на девушку:

— Точно. Альберт ищет форму оплаты, вознаграждения не только за то, что он делает, но прежде всего за то, что есть. Его природа посылает ему импульс, а он всего лишь потакает ему. В его поступках кроется некий посыл…

Вот чего недоставало. Не хватало символа. Того, что могло завести в неизведанные пласты внутреннего мира Альберта.

В разговор вступила Роза Сара:

— На теле первой девочки нет никаких отпечатков.

— Это вполне разумное замечание, — согласился Горан. — В литературе, описывающей серийных убийц, включая кинематографическую обработку образа, давно подмечено, что они склонны «прокладывать» свой маршрут, оставляя после себя следы… Но Альберт этого не сделал.

— Либо мы не обратили на них внимание.

— Вероятно, потому, что мы пока не в состоянии прочесть эти знаки, — согласился Горан. — Или еще недостаточно хорошо его знаем. Вот поэтому и пришло время воссоздать этапы…

Их всего пять. Они относились к способу действия. Серийный убийца не рождается таковым, но пассивно накапливает свой опыт и стимулы в некоем инкубаторе преступной личности и впоследствии выплескивает все это наружу в виде насилия.

Первая стадия этого процесса — фантазия.

— Прежде чем объект вожделений находится в реальной жизни, он очень долго зреет в воображении преступника, — продолжал Горан. — Нам известно, что внутренний мир убийцы — это сплетение импульсов и нервного напряжения, но, когда этот мир не способен больше удерживать их в себе, переход к активным действиям становится неизбежным. Все заканчивается тем, что воображаемая внутренняя жизнь вытесняется настоящей. Тогда убийца начинает моделировать окружающую его реальность в зависимости от его фантазий.

— А каковы фантазии Альберта? — спросил Стерн, засовывая в рот очередной мятный леденец. — Что привлекает его?

— Его привлекает вызов, — ответила Мила. — Возможно, долгое время он был или ощущал себя недооцененным. Теперь хочет доказать, что он лучше других… и лучше нас.

— Но ведь это же он просто так не выдумал, верно? — спросил у присутствующих Горан не столько для того, чтобы получить их согласие, сколько потому, что считал этот этап пройденным. — Альберт пошел дальше: он, предвидя нашу реакцию, обдумал каждый свой шаг. Он держит все под контролем. Именно об этом он и говорит нам: он хорошо знает не только себя, но и нас.

Вторая стадия — организация, или замысел. Когда фантазия созревает, переход к фазе реализации непременно начинается с выбора жертвы.

— Нам уже известно, что он выбирал не детей, а их семьи. Именно родители, захотевшие иметь всего одного ребенка, стали его настоящей целью. Он решил наказать их за эгоизм… Здесь речь не идет о каких-либо особых признаках жертв. Все девочки совершенно не похожи друг на друга, разного возраста, пусть эта разница и невелика. С физической точки зрения не существует одной особой приметы, такой, к примеру, как светлые волосы или веснушки на носу, которая бы их объединяла.

— Но почему девочки, а не мальчики? — спросила Мила.

Никто не смог ответить на этот вопрос. Горан кивнул, размышляя над этим замечанием:

— Я тоже об этом думал. Но проблема в том, что нам неизвестно, откуда берутся эти его фантазии. Как знать, быть может, еще в школе он стал объектом насмешек со стороны какой-нибудь своей одноклассницы. Было бы интересно узнать ответ. Но к сожалению, мы не располагаем всеми подробностями, поэтому должны исходить только из того, что есть в наличии.

Способ, которым Горан заклеймил вмешательство Милы, рассердил девушку, а ведь она все еще была убеждена в том, что криминолог на нее не в обиде.

Третья стадия — обман.

— Как Альберт заманивал в ловушку свои жертвы? На какие ухищрения он должен был пойти, чтобы суметь похитить их?

— Дебби пропала за пределами школы. Аннеке — в лесу, где каталась на своем горном велосипеде.

— Сабина исчезла прямо с карусели, на глазах у всех, — заметил Стерн.

— Но каждый смотрел только за своим ребенком, — добавила Роза с некоторой долей язвительности в голосе. — Ведь на самом деле на чужих детей людям наплевать.

— Как бы то ни было, он делал это на глазах у множества людей. Этот сукин сын ужасно проворен!

Горан жестом успокоил присутствующих: ему не хотелось, чтобы недовольство, вызванное нежеланием быть одураченными таким банальным образом, взяло верх в их разговоре.

— Первых двух девочек он похитил в безлюдных местах. Что-то вроде генеральной репетиции. Затем, обретя большую уверенность, выкрал Сабину.

— Этим похищением он поднял планку вызова еще выше.

— Не стоит забывать, что тогда еще никто не бросился на его поиски: только после исчезновения Сабины оказалось, что между случаями пропажи детей существует некая взаимосвязь, и людей обуял страх…

— Да. Но ведь факт остается фактом: Альберту удалось выкрасть девочку прямо на глазах родителей. Словно это был фокус. И я не уверен, что ему было, как говорит Роза, начхать на тех, кто там находился… Нет, он обманул также и тех людей.

— Браво, Стерн! Вот как раз над этим нам и нужно поработать, — обратился к сыщикам Горан. — А как Альберту удалось это сделать?

— Он невидим, вот что.

Реплика Бориса вызвала смех у присутствующих, но для Гавилы в этом заключалась сама истина.

— Это говорит о том, что он такой же, как и все, и к тому же обладает прекрасными способностями к перевоплощению: он выдал себя за отца семейства, когда снимал Сабину с качелей, чтобы потом увести ее прочь. И все это он проделал, имея в своем распоряжении секунды четыре, не более.

— И тут же исчез, смешавшись с толпой.

— А девочка даже не заплакала? Не стала сопротивляться? — с недоверием фыркнул Борис.

— А ты много знаешь семилетних детей, которые не закатывают сцен на каруселях? — заметила Мила.

— Даже если она и заплакала, это выглядело вполне естественно в глазах окружающих, — продолжил разговор Горан. — Затем пришел черед Мелиссы…

— Народ был уже очень встревожен. Девочке запретили выходить из дому, но она самовольно ушла, чтобы тайно встретиться с подружками в боулинг-клубе.

Стерн встал со стула и подошел к стене, на которой висела фотография улыбающейся Мелиссы. Этот снимок был взят из годового отчета школы. И хотя по возрасту она была самой старшей, в ее не до конца сформировавшемся девичьем теле еще угадывалась детская угловатость. Да и роста она была не большого. Совсем немного — и она достигла бы половой зрелости, ее тело обрело бы округлые очертания, и юноши наконец стали бы обращать на нее внимание. Теперь же осталась только подпись под снимком в школьном отчете с хвалебным отзывом об атлетических способностях Мелиссы, а также упоминание о ее участии в издании школьной газеты в качестве главного редактора. Мечте девочки стать журналистом никогда не суждено сбыться.

— Альберт, этот ублюдок, ее поджидал…

Мила посмотрела на Стерна: спецагент, казалось, был потрясен собственными словами.

— А между тем Каролину он похитил из кровати, прямо из дома.

— Все просчитал…

Горан подошел к доске, взял фломастер и стал быстро чертить линии.

— Первые две девочки просто исчезли. Тот факт, что десятки несовершеннолетних убегают из дому, потому что получили плохую отметку или поссорились с родителями, был ему на руку. Поэтому никому не пришло в голову связать между собой эти происшествия… Третья стала жертвой очевидного похищения, так что все сразу всполошились… В случае с Мелиссой преступнику было заранее известно, что девочка не устоит от соблазна повеселиться с подругами… И наконец, он долго наблюдал за расположением дома четвертой жертвы и привычками всей семьи, чтобы затем беспрепятственно проникнуть внутрь… А что отсюда следует?

— Что этот его обман фальшивый. И направлен он был не на жертвы, а скорее на тех, кто должен был их охранять: родителей, органы правопорядка, — закончила Мила мысль криминолога. — Ему вовсе не требовалось разыгрывать представление, чтобы расположить к себе девочек, он похищал их силой и только.

Но при этом Миле вспомнился эпизод с Тедом Банди, который, заманивая в ловушку студенток, носил фальшивый гипс и тем самым внушал доверие своим потенциальным жертвам. Это был способ продемонстрировать перед ними свою уязвимость. Девушки помогали ему донести до машины тяжелые вещи, и таким образом преступнику удавалось убедить их сесть в его «фольксваген». А те слишком поздно замечали, что в дверце с их стороны не было ручки…

Закончив писать, Горан назвал четвертую стадию — убийство.

— Существует ритуал умерщвления, который серийный убийца повторяет из раза в раз. Со временем он может совершенствоваться, но в целом остается неизменным. Это — его товарный знак. И каждый ритуал сопровождается особым символизмом.

— Поэтому у нас есть шесть рук и только одно тело. Он убил их, полностью отрубив конечность. Убил всех, за исключением последней, насколько нам известно, — добавила Роза Сара.

Борис обратился к заключению патологоанатома и зачитал его вслух:

— По словам Чанга, Альберт убивал свои жертвы почти сразу после похищения.

— Но почему такая спешка? — спросил Стерн.

— Да потому, что девочки как таковые его не интересовали.

— Альберт не видит в них живых существ, — снова вступила в разговор Мила. — Для него они только объекты.

«И шестая девочка тоже», — подумали все присутствующие. Но никто не отважился произнести это вслух. Было очевидно, что убийцу абсолютно не волновали ее страдания. Ему необходимо было сохранять ей жизнь только до достижения собственной цели.

Последняя стадия — размещение трупов.

— Сначала кладбище рук, затем Альберт подбрасывает труп в багажник педофила. Это что, его зашифрованное послание? — С этим вопросом Горан обратился ко всем присутствующим.

— Он говорит нам, что он не такой, как Александр Берман, — заявила Роза Сара. — Более того, он, вероятно, хочет дать нам понять, что еще в детстве стал жертвой произвола. Он словно хочет сказать: «Я такой, какой есть, потому что кому-то потребовалось сделать из меня монстра».

Стерн покачал головой:

— Ему нравится провоцировать, разыгрывать спектакль. А между тем сегодня все первые страницы журналов пестрят сообщениями о Бермане. Я сильно сомневаюсь в том, чтобы ему захотелось делиться своей славой с кем-нибудь другим. Он выбрал педофила не из мести, должно быть, у него были иные мотивы…

— Мне кажутся странными эти другие мотивы… — заметил Горан, вспоминая процедуру вскрытия, на которой лично присутствовал. — Он обмыл и привел в порядок тело Дебби Гордон, снова надев на нее ее же собственные вещи.

«Он приукрасил ее для Бермана», — подумала Мила.

— Нам неизвестно, поступил ли он так же в отношении других жертв и является ли частью его ритуала такое поведение. Однако очень странно…

Эта странность, о которой говорили и доктор Гавила, и Мила, не являвшаяся экспертом в этом вопросе, но знавшая совершенно точно, что зачастую серийные убийцы оставляют себе на память что-нибудь из вещей жертвы: какой-нибудь фетиш, сувенир — для того чтобы потом наедине заново насладиться пережитыми ощущениями. Для таких людей обладание этим предметом равносильно обладанием ее хозяином.

— Он ничего не оставил себе от Дебби Гордон.

Едва Горан произнес эти слова, как в голове Милы, непонятно почему, всплыл ключик, висевший на браслете Дебби. Этим ключом открывалась жестяная шкатулка, в которой, как она полагала, хранился тайный дневник девочки.

— Сукин сын… — непроизвольно воскликнула девушка и снова мгновенно оказалась в центре внимания.

— Может, ты расскажешь и нам?..

Мила подняла глаза на Горана.

— В комнате Дебби в колледже я обнаружила спрятанную под матрасом жестяную шкатулку. Думала, что там хранится дневник, но его не оказалось.

— И что? — надменно спросила ее Роза.

— Шкатулка была закрыта на замочек. Ключ от него висел на руке Дебби, и поэтому было вполне естественно предположить, что, если ее могла открыть только девочка, тогда, возможно, дневника вовсе не существовало… Но я ошибалась: дневник должен был быть там!

Борис резко вскочил на ноги:

— Он был там! Этот ублюдок проник в комнату девочки!

— Но зачем ему потребовалось так рисковать? — возразила Роза Сара, которая никак не хотела соглашаться с Милой.

— Да потому, что он всегда рискует. Это возбуждает его, — объяснил Горан.

— Но тут есть еще другая причина, — добавила Мила, которая все больше убеждалась в правоте этой теории. — Я обратила внимание на то, что со стен исчезли некоторые фотографии: вероятно, на них Дебби была изображена вместе с шестой девочкой. Убийца любой ценой хочет помешать нам узнать, кто же она такая!

— Поэтому он выкрал и дневник… И закрыл на замок шкатулку… Но для чего?! — Стерн никак не мог успокоиться.

А Борису все была предельно ясно.

— Никак до тебя не дойдет? Дневник исчез, но при этом шкатулка осталась закрытой, и ключ все время висел на руке Дебби. Он говорит нам: «Только я мог его взять».

— Я для чего ему нужно, чтобы мы об этом знали?

— Потому что там он что-то оставил… И это что-то — для нас!

Тот самый «знак», который они искали.

И снова Мыслительная приносила свои плоды, в очередной раз доказывая Горану действенность этого индуктивного метода.

Тогда криминолог обратился к Миле:

— Ты там была и видела все, что находилось в комнате…

Девушка попыталась сосредоточиться, но ей не удалось вспомнить ничего такого, за что можно было бы зацепиться.

— И все-таки оно должно быть там! — не отступал Горан. — Мы не ошибаемся.

— Я обшарила все углы, но ничто не привлекло моего внимания.

— Должно быть, речь идет о чем-то вполне очевидном, и ты никак не можешь упустить этого из виду!

Но Мила ничего не помнила. Тогда Стерн решил, что им всем следует приехать в колледж и подвергнуть комнату еще более тщательному осмотру. Борис рванул к телефону, чтобы сообщить руководству колледжа об их прибытии, а Роза Сара в это время поставила в известность Креппа о необходимости как можно скорее присоединиться к оперативной группе, с тем чтобы снять отпечатки пальцев.

Именно в этот момент на Милу снизошло маленькое откровение.

— Это бесполезно, — заявила она, снова обретя прежнюю уверенность, которую, как ей показалось, потеряла. — Что бы там ни было, этого нет больше в комнате.

Когда следственная группа прибыла в колледж, одноклассники Дебби выстроились в ряд в актовом зале учебного заведения, в котором обычно проводились собрания и официальные церемонии вручения дипломов. Стены помещения были покрыты инкрустациями из красного дерева. Преисполненные серьезности преподаватели, сидящие на богато украшенной сцене, всматривались в неподвижное лицо на портрете, из-за которого все и находились в этом зале.

Мила взяла слово. Она постаралась говорить как можно вежливее, поскольку школьницы были уже и так сильно напуганы. Директор колледжа заверила детей, что никакого наказания не последует. Однако, судя по страху, отпечатанному на лицах, было вполне очевидно, что дети не очень-то верили этим обещаниям.

— Нам известно, что некоторые из вас заходили в комнату Дебби уже после ее смерти. Я убеждена, что такие поступки прежде всего были продиктованы намерением оставить себе на память что-нибудь из личных вещей вашей трагически ушедшей подруги.

Произнося эту речь, Мила пересеклась взглядом с ученицей, которую застала в ванной Дебби Гордон. Не случись этого, девушке никогда бы даже не пришло в голову сделать то, чем она сейчас занималась.

Роза Сара наблюдала за происходящим из угла зала. Она нисколько не сомневалась в том, что у ее коллеги ничего не выйдет. Однако Борис и Стерн верили в Милу. Горан ограничился лишь ожиданием результата.

— Мне так не хотелось бы просить вас об этом, ведь я знаю, как вы любили Дебби. Но очень нужно, чтобы вы сейчас вернули назад эти вещи.

Мила попыталась вложить в эту просьбу максимум твердости.

— Прошу вас ничего не забыть, даже самые, на ваш взгляд, незначительные предметы могут оказаться очень важными. Мы убеждены, что среди этих вещей есть некая деталь, которая выпала из поля зрения следователей. Я твердо знаю, что каждая из вас хотела, чтобы убийца Дебби был пойман. Ввиду того что никто не рискнул бы оказаться в роли обвиняемого в краже улик, рассчитываю на то, что вы исполните свой долг.

Принимая во внимание юный возраст девочек, эта угроза едва ли могла быть применима на деле, но она помогла Миле объяснить им всю серьезность их поступка. А еще отомстить за Дебби, которую так мало ценили при жизни и которая после смерти неожиданно стала объектом внимания только для хищнического мародерства.

Мила ждала, выверив продолжительность этой паузы, с тем чтобы каждая из девочек могла подумать. Молчание могло стать ее самым действенным орудием убеждения. Девушка знала, что с каждой секундой им становилось все тяжелее. Она заметила, как некоторые дети переглядываются. Никто не хотел быть первым. Наконец две девочки практически одновременно вышли из шеренги. За ними последовали еще пятеро. Остальные остались неподвижно стоять на своих местах.

Мила еще минуту всматривалась в их лица, пытаясь отыскать следы участия в былом мародерстве. Она от всей души желала, чтобы виновных было только семеро.

— Хорошо, остальные могут идти.

Девочки, не мешкая, распрощались и торопливо вышли из зала. Мила повернулась к коллегам, встретилась глазами с невозмутимым Гораном. Неожиданно криминолог подмигнул Миле, отчего девушка пришла в полное замешательство. Ей захотелось улыбнуться ему в ответ, но она сдержалась, поскольку находилась под пристальным вниманием и других членов следственной группы.

Прошло около четверти часа, когда в зал снова вошли все семь девочек. У каждой в руках были вещи Дебби. Они сложили все добро на стол, за которым во время официальных церемоний обычно сидели облаченные в тогу преподаватели.

В первую очередь это была одежда и аксессуары, а также девичьи игрушки: куклы и плюшевые медведи. Среди всего прочего были МР3-плеер розового цвета, пара солнечных очков, духи, соль для ванной, маникюрный набор в виде божьей коровки, красная шляпа и видеоигра.

— Это не я ее сломала…

Мила подняла глаза на пухлую девчушку, стоявшую перед ней. Она была самой маленькой изо всех — от силы лет восьми. Ее длинные светлые волосы были заплетены в косичку, а в голубых глазах стояли слезы. Девушка-полицейский улыбнулась, чтобы подбодрить девочку, и внимательно посмотрела на прибор. Затем взяла его в руки и передала Борису.

— Что это за штуковина?

Молодой человек покрутил прибор в руках.

— На видеоигру не похоже…

Он включил прибор.

На экране заморгала красная лампочка, посылая краткий звуковой сигнал через равные промежутки времени.

— Я же вам сказала, что он сломан, — поспешила уточнить пухлая девчушка.

Мила заметила, как Борис неожиданно побледнел.

— Я знаю, что это… черт возьми. Это прибор для получения сигналов от GPS. Некто откуда-то посылает нам сигнал…

13

Телевизионное обращение к семье шестой девочки не дало никаких результатов.

Больше всего звонков поступало от людей, выражавших свою солидарность, которые на самом деле только перегружали линии. Встревоженная бабушка пяти внуков звонила раз семь, чтобы «узнать последние известия о судьбе бедной девочки». Когда ее голос в очередной раз послышался в телефонной трубке, один из служащих, отвечавших на звонки, вежливо попросил ее больше не звонить, на что, вместо ответа, его послали к дьяволу.

— Если ты пытаешься указать на неуместность поведения людей, то тебе сразу говорят, что ты бесчувственный. — Таков был комментарий Горана, когда Стерн рассказал ему об этом эпизоде.

Следственная группа в это время находилась в передвижном полицейском фургоне, следовавшем по сигналу, полученному от GPS.

Впереди них шла бронированная машина группы особого назначения, которой, как незадолго до этого выразительно высказался Роке, на этот раз отводилась в операции главенствующая роль.

Такие меры предосторожности были продиктованы тем обстоятельством, что никому из полицейских не было в точности известно, куда мог завести их Альберт. Речь вполне могла идти о ловушке. Но у Горана на этот счет было иное мнение.

— Нет, он хочет что-то нам показать. Что-то, чем определенно очень гордится.

Сигнал GPS был перехвачен на участке в несколько квадратных километров. Определить координаты передатчика на таком расстоянии не представлялось возможным. Поэтому необходимо было отправиться на его поиски. Чувствовалось, как росло напряжение внутри фургона. Горан перекинулся со Стерном парой слов. Борис щелкнул затвором имевшегося у него оружия, чтобы проверить его боеготовность, затем убедился в том, что его пуленепробиваемый жилет плотно прилегает к груди. Мила из окна автомобиля наблюдала за территорией вблизи дорожной развязки.

Приемное устройство для сигналов GPS было отдано капитану спецподразделения, но Роза Сара на экране компьютера могла следить за тем, что видели перед собой их коллеги.

Голос по рации объявил:

— Мы приближаемся. Похоже, что сигнал послан из пункта в километре от нас, осталось немного…

Все вскочили, чтобы посмотреть.

— Что это за место? — спросила Роза.

Мила еще издали увидела величественное здание из красного кирпича, состоящее из нескольких павильонов, соединенных между собой в виде креста. Строение тридцатых годов прошлого века, стилизованное под готику, выглядело строго и угрюмо, полностью в духе архитектурных традиций церковных сооружений той эпохи. В контурах одного из павильонов вырисовывалась колокольня. А рядом с ней — церковь.

Бронированные автомобили выстроились в колонну вдоль длинной немощеной улицы, что вела к главному строению. Заехав на площадь, полицейские приготовились к штурму здания.

Мила вместе с остальными вылезла из фургона и посмотрела на почерневший от времени внушительный фасад. Над воротами висел барельеф с надписью:

«Visitare Pupillos In Tribulazione Eorum Et Immaculatum Se Custodire Ab Hoc Saeculo».

— «Помогать сиротам в их страданиях и оставаться чистыми от скверны этого мира», — перевел Горан для Милы изречение.

Одно время здесь находился сиротский приют. Теперь он был закрыт.

Капитан подразделения подал сигнал, и оперативные группы по отдельности проникли в здание через боковые входы. В связи с отсутствием плана строения полицейские были вынуждены действовать по обстановке.

Подождав минуту, Мила вместе с остальными членами следственной группы и капитаном спецподразделения вошла в здание через центральный вход.

Первый зал был невероятных размеров. Прямо перед ними находились две сходящиеся лестницы, которые вели на верхние этажи. Через высокий витраж проникал сумрачный свет. Несколько голубей, бывших теперь единственными хозяевами этого места, испугавшись такого внезапного вторжения, неистово захлопали крыльями под самым потолком, отбрасывая на пол мимолетные тени. Повсюду слышалось шарканье ботинок сотрудников спецподразделения, комнату за комнатой осматривавших все здание.

— Чисто! — раздавалось всякий раз, когда помещение оказывалось безопасным.

Под впечатлением этой нереальной атмосферы Мила огляделась. В замысле Альберта снова появилось учебное заведение. Но оно разительно отличалось от того, в котором училась Дебби Гордон.

— Сиротский приют. Здесь по меньшей мере у них была крыша над головой и гарантированное образование, — заметил Стерн.

Но Борис счел нужным уточнить:

— Сюда отправляли тех, кого, как правило, не усыновляют: детей осужденных преступников и самоубийц.

Все ждали результатов поисков. Любая вещь, которая могла нарушить эти ужасные чары, устроила бы всех. Только бы отыскать наконец причину, по которой они здесь оказались. Неожиданно смолкло эхо шагов. Через несколько секунд тишину взорвал голос из рации:

— Сэр, здесь что-то есть…

Передатчик GPS находился в полуподвальном помещении. Мила со всех ног бросилась вместе со всеми в том направлении мимо школьной кухни с внушительными металлическими котлами, мимо огромной столовой со стульями и столами, покрытыми голубым пластиком. Она спустилась по узкой винтовой лестнице и оказалась в просторной комнате с низким потолком, свет в которую проникал через выстроенные в ряд маленькие оконные проемы. Мраморный пол со сливными отверстиями имел уклон в сторону главного коридора. Из мрамора были сделаны и емкости, стоявшие вдоль стен.

— Должно быть, это прачечная, — произнес Стерн.

Люди из спецподразделения по всему периметру окружили одну из ванн, держась от нее на расстоянии. Одного из полицейских, стянувшего с головы шлем и согнувшегося в коленях, стошнило прямо на месте. Больше никто не изъявлял желания видеть это зрелище.

Борис первым прошел через оцепление, словно сквозь грань неописуемого, и тотчас замер на месте, поднеся руку ко рту. Роза Сара отвела в сторону взгляд. Стерн успел только воскликнуть:

— Да простит нас Господь…

Доктор Гавила был невозмутим. Затем настал черед Милы.

Аннеке.

Тело девочки было сантиметра на два погружено в мутную жидкость. На ее восковом лице уже появились первые признаки посмертного разложения. И еще девочка была совсем голой. В правой руке она сжимала передатчик GPS, который продолжал посылать свои сигналы, — абсурдный проблеск искусственной жизни в этой картине смерти.

Левая рука Аннеке также была отрублена: ее отсутствие нарушало структуру грудной клетки. Но не эта деталь смутила присутствующих, и не степень сохранности тела, и не факт выставленной напоказ невинной непристойности. Причина такой реакции была совершенно иной.

На лице трупа была улыбка.

14

Его звали отец Тимоти. На вид ему было лет тридцать пять. Редкие светлые волосы зачесаны набок. Мелкая дрожь сотрясает тело.

Этот человек был единственным обитателем здешних мест.

Он жил в доме для священнослужителей, примыкавшем к церквушке. Весь остальной огромный комплекс зданий был уже давно заброшен.

— Я здесь потому, что церковь все еще освящена, — пояснил молодой пастор. — Сюда никто не приходит. Город далеко, а автострада полностью отрезала нас от внешнего мира.

Он жил здесь почти шесть месяцев, сменив на этом поприще некоего отца Рольфа, когда тот вышел на пенсию, и, по всей видимости, находился в полном неведении того, что произошло в стенах этого бывшего учебного заведения.

— Да я и не заходил туда никогда, — признался священник. — Что мне там делать?

Роза Сара и Мила сообщили ему о причинах вторжения полиции. И о находке. Когда Горан узнал о существовании отца Тимоти, он предпочел отправить к нему для беседы двух женщин. Роза делала вид, что записывает показания священника в блокнот, но было очевидно, что ее не интересовали слова пастора. Мила пыталась заверить его в том, что от него ничего не ждут и что он вовсе не виновен в произошедшем.

— Бедная девочка! — воскликнул отец Тимоти, прежде чем заплакать. Он был потрясен.

— Мы бы очень хотели, чтобы вы, когда придете в себя, спустились к нам в прачечную, — обратилась к нему Роза, чем вновь привела его в смятение.

— Но зачем?

— Затем, что у нас может возникнуть необходимость задать вам несколько вопросов по поводу расположения помещений: это место напоминает лабиринт.

— Но я же сказал, что внутри был всего пару раз, и не думаю…

Мила его перебила:

— Речь идет всего о нескольких минутах, после того как мы вынесем труп.

Девушка очень удачно упомянула об этом обстоятельстве. Она поняла, что отец Тимоти не хотел, чтобы образ истерзанного тела девочки навсегда остался в его памяти. Ведь ему предстояло и дальше жить в этом мрачном месте. А после увиденного это было бы довольно сложно.

— Извольте, — согласился наконец священник, кивнув.

Он проводил женщин до двери, подтвердив свое обещание оставаться в полном их распоряжении.

На обратном пути Роза намеренно обогнала Милу на несколько шагов, подчеркивая тем самым разницу между ними. В другой ситуации Мила не преминула бы отреагировать на подобный выпад. Но сейчас она работала в команде, и ей следовало уважать иные правила, если она собиралась довести до конца свою работу.

«Мы потом с тобой сочтемся», — пообещала себе девушка.

Но, подумав об этом, Мила восприняла как само собой разумеющийся тот факт, что когда-нибудь всему этому наступит конец. Так или иначе, но они переживут и этот ужас.

Это заложено в человеческой природе. Мертвые будут погребены, и со временем все уйдет в небытие. Останется только смутное напоминание в их душах, результат неизбежного отбора процесса самосохранения.

Он один для всех. Но не для нее, ведь именно в этот вечер она сделает все, чтобы навсегда сохранить в памяти это воспоминание.

Из картины преступления можно извлечь много разной информации. Если эпизод с машиной Бермана не относился напрямую к факту убийства, то случай со вторым трупом мог бы многое объяснить в поведении Альберта.

Для этого требовался подробный анализ местности и более точная характеристика личности разыскиваемого преступника, достигавшаяся групповым тренингом, который являл собой истинную силу команды.

Несмотря на попытки Розы Сара отстранить Милу от участия в коллективном обсуждении, та в конце концов отвоевала себе место в энергетической цепи — именно так она окрестила этот совет после того, как оказалась там по случаю обнаружения первого трупа в машине Бермана, — и теперь даже Борис и Стерн стали с ней считаться.

Когда люди из спецподразделения сил особого реагирования покинули здание, Горан вместе с остальными членами следственной группы расположились в помещении прачечной.

Картина преступления застыла под светом галогеновых светильников, установленных на четырех подставках и подключенных к генератору: в здании бывшего приюта не было электричества.

Все оставалось в первозданном виде. Однако доктор Чанг уже приступил к осмотру трупа. С собой он привез чемоданчик со странным оборудованием, состоящим из пробирок, химических реагентов и микроскопа. В этот момент он брал образец мутной жидкости, в которую было частично погружено тело девочки. Вскоре должен был прибыть и Крепп.

В распоряжении следственной группы было около получаса, прежде чем придется уступить этот участок работы представителям криминальной полиции.

— Очевидно, что перед нами далеко не первоначальная картина преступления, — начал Горан, имея в виду то, что убийство произошло значительно раньше, поскольку смерть девочки, без сомнения, наступила в другом месте. Для серийных убийц место нахождения их жертв имеет куда большее значение, чем место, где они были убиты на самом деле. Потому что убийство — это акт, который убийца оставлял для себя самого, а все, что за ним следовало, становилось способом поделиться с другими своими личными ощущениями. Через труп жертвы убийца устанавливал некое подобие контакта с сыщиками.

С этой точки зрения Альберт не был исключением.

— Нам нужно прочесть эту картину. Понять, что за послание в нем зашифровано и кому оно предназначено. Кто хочет начать? Напоминаю вам, что априори в расчет будет приниматься любое мнение, поэтому вы вольны говорить все, что придет в голову.

Желающих первым начать обсуждение не нашлось. В головах роились сомнения.

— А может, наш Альберт провел детство в стенах этого заведения? И отсюда его ненависть и злоба. Нам нужно порыться в архивах.

— Откровенно говоря, Мила, я не думаю, что он хочет рассказать что-то о себе.

— Но почему?

— Потому что вряд ли он хочет, чтобы его поймали… По крайней мере, сейчас. Ведь мы обнаружили только второй труп.

— Если я не ошибаюсь, иногда серийные убийцы намеренно идут на то, чтобы полиция их арестовала, поскольку они не в состоянии сами покончить со злодейским промыслом?

— Это чушь собачья! — выпалила Роза Сара с присущей ей надменностью.

Горан добавил:

— Действительно, зачастую последним стремлением серийного убийцы является желание быть остановленным. Но вовсе не из-за того, что ему не удается контролировать свои поступки, а потому, что таким образом он наконец может выйти из подполья. Особенно если он страдает нарциссизмом и ему очень хочется получить общественное признание за масштабность содеянного. Оставаясь загадкой для окружающих, он не может достичь желаемой цели.

Мила согласно кивнула, но утверждение криминолога не убедило ее окончательно. Горан понял это и обратился к остальным:

— Нам, наверное, следует повторить основные этапы воссоздания связи, существующей между картиной убийства и организационным поведением серийного убийцы.

Этот урок был специально предназначен для Милы. Но он не вызвал у девушки неприязни. Это был способ помочь ей идти в ногу с остальными.

Первым слово взял самый старший агент. Он, чтобы не смущать девушку, говорил, стараясь не смотреть ей прямо в глаза:

— В зависимости от места преступления мы делим серийных убийц на две категории: дезорганизованные и организованные.

Борис продолжил начатую Стерном мысль:

— Тип, принадлежащий к первой группе, дезорганизован во всех аспектах своей жизни. Это — индивид, который потерпел неудачу при установлении контактов с окружающими. Он — одиночка. Интеллект ниже среднего, культурный уровень скромный, занимается работой, которая не требует особых умений. Сексуально некомпетентен. С этой точки зрения его действия характеризуются как неумелые и небрежные.

В разговор снова вступил Горан:

— Это человек, который, как правило, в детстве вынужден был подчиняться суровым дисциплинарным требованиям. По этой самой причине многие криминологи полагают, что такой тип склонен подвергать собственные жертвы страданиям в том же самом объеме, в котором, будучи ребенком, подвергался сам. Поэтому он скрывает чувства злобы и неприязни, не обнаруживая их без надобности в отношении людей, с которыми общается чаще всего.

— Дезорганизованные заранее не планируют свои действия, они действуют спонтанно, — заметила Роза, которой было очень важно не оказаться за бортом происходящего.

Горан уточнил:

— Недостаток организации в преступлении приводит к тому, что во время его совершения убийцу обуревает беспокойство. Поэтому он старается действовать вблизи знакомых ему мест, где чувствует себя максимально комфортно. Тревога по поводу чрезмерной удаленности от места обитания приводит к тому, что он начинает совершать ошибки, оставляя, к примеру, следы, которые зачастую и выдают его.

— Его жертвами, как правило, становятся только те люди, которые оказались в неподходящее время в неподходящем месте. И он убивает их, поскольку это — единственный известный ему способ установить контакт с другими, — подытожил Стерн.

— А как ведет себя организованный убийца? — спросила Мила.

— Ну, во-первых, он очень хитер, — ответил Горан. — Такого типа невероятно сложно распознать из-за его непревзойденного умения маскироваться: внешне он похож на нормального законопослушного гражданина. Коэффициент интеллекта у такого преступника очень высокий. Он прекрасно знает свою работу. Нередко такой тип занимает высокое положение в том сообществе, где живет. В детстве он не получал особых психологических травм. У него любящая семья. Он сведущ в вопросах секса и не имеет проблем в общении с противоположным полом. Такой убивает только ради удовольствия.

Последнее утверждение заставило Милу вздрогнуть. И она была не единственным человеком в комнате, которую поразила прямота такого суждения: впервые за все время своего пребывания в этом помещении доктор Чанг оторвался от своего микроскопа, чтобы посмотреть на следователей. Возможно, он также задавался вопросом относительно того, как может человек получать удовольствие от зла, которому подвергает себе подобных.

— Это — хищник. Он тщательно выбирает жертвы, отыскивая их, как правило, вдали от своего дома. Он коварен и осторожен. Он способен предвидеть ход расследования собственных преступлений, предваряя, таким образом, действия сыщиков. Поэтому, как свидетельствует опыт, поймать такого преступника очень сложно. Убийца-организатор выслеживает, ждет и убивает. Его поведение может быть запрограммировано на дни или даже на недели вперед. Он выбирает свою жертву с максимальной тщательностью. Он наблюдает за ней. Вторгается в ее жизнь, собирает информацию, фиксируя все ее привычки. Он всегда ищет контакта с ней, симулируя определенные стили поведения либо идя на некое сходство со своей будущей жертвой для того, чтобы вызвать к себе доверие с ее стороны. Его козырь — обман.

Мила повернулась, чтобы увидеть зрелище смерти, представленное в этой комнате. Затем она произнесла:

— Его картина преступления всегда будет чистой. Потому как его ключевое слово — «контроль».

Горан кивнул:

— Похоже, что ты дала Альберту характеристику.

Борис и Стерн заулыбались. Роза Сара, старательно избегая взгляда девушки, сделала вид, что смотрит на часы, чтобы узнать, который час, при этом недовольно фыркая по поводу бесполезной траты времени.

— Господа, здесь есть кое-что новое…

Молчаливый участник этого совета встал, держа в руках покровное стекло, которое только что вынул из микроскопа.

— Ну что там, Чанг? — нетерпеливо спросил его Гавила.

Но судмедэксперт собрался сполна насладиться моментом. В его глазах горел огонек маленького триумфа.

— Когда я увидел тело, спросил себя, как такое возможно, чтобы тело было погружено в воду на глубину двух пальцев…

— Мы же в прачечной, — заявил Борис таким тоном, словно очевиднее этого факта в мире ничего не было.

— Но как такое возможно, если в здании на протяжении многих лет не функционировали ни электрическая, ни гидроустановки?

Открытие Чанга застало присутствующих врасплох. И в первую очередь Горана.

— Тогда что это за жидкость?

— Держитесь, доктор… Это — слезы.

15

Человек — единственное живое существо в природе, способное смеяться или плакать.

Этот факт Миле был известен. Но она не знала, что человеческий глаз вырабатывает три типа слез. Первый тип — основной — способствует увлажнению и непрерывному питанию глазного яблока. Второй — рефлекторный — вырабатывается в случае попадания в глаз инородного тела. И третий — эмоциональный — возникает при болевых ощущениях. Слезы этого последнего типа отличаются от остальных по своему химическому составу: в них высокий процент содержания марганца и гормона пролактина.

В мире природных явлений каждый взятый в отдельности элемент может быть сведен к обычной формуле, но объяснить, почему слезы страданий физиологически отличаются от остальных, практически невозможно.

В слезах Милы отсутствовал пролактин. В этом заключался ее постыдный секрет.

Она была не в состоянии страдать, испытывать сочувствие, что совершенно необходимо для понимания других людей, дабы не ощущать себя одиноким в человеческой среде.

Была ли она такой всегда? А может, что-то или кто-то лишил ее этой способности?

Девушка обратила внимание на эту особенность после смерти отца. Миле тогда было четырнадцать лет. В тот день именно она обнаружила бездыханное тело своего отца, сидевшего в зале в своем кресле. Со стороны казалось, что он спит. По крайней мере, так Мила отвечала на вопрос, отчего сразу не обратилась за помощью, а сидела возле него еще около часа. А правда в том, что она быстро поняла: помочь отцу уже нечем. Но недоумение девушки вызывал не тот факт, что она оказалась вовлеченной в это печальное событие, а скорее ее неспособность постичь эмоционально суть произошедшей на ее глазах трагедии: отца Милы, такого значимого в ее жизни человека, научившего свою дочь всему, ее образца для подражания, больше не будет. Никогда. А у нее даже не екнуло сердце.

На похоронах она плакала. Но не потому, что мысль о неотвратимости смерти породила отчаяние в ее душе, а только потому, что этого ждали от нее, как от дочери. Соленые слезы девушки стали результатом ее невероятных усилий.

«Это — ступор, — твердила она себе. — Всего лишь ступор. Стресс. Я в шоке. Такое случается и с другими». Девушка испробовала все. Она истязала себя воспоминаниями, чтобы, по крайней мере, почувствовать себя виноватой. Ничто не помогло.

Миле никак не удавалось найти этому хоть какое-нибудь объяснение. Тогда она замкнулась в непреодолимом молчании, не позволяя другим вторгаться в ее внутренний мир. Закрывшись в своей комнате, Мила часто задумывалась над тем, отчего ей так сильно хотелось вернуть свою жизнь в прежнее русло, навсегда похоронив этого человека и в своем сердце.

Положение вещей со временем нисколько не изменилось. Боль утрат была ей все так же незнакома. А между тем поводов для скорби было предостаточно: поочередно умерли ее бабушка, школьная подруга, другие родственники. И тогда Миле также не удалось почувствовать ничего, кроме вполне осознанного импульса как можно скорее покончить с этой чередой смертей.

А кому можно рассказать об этом? На нее наверняка посмотрели бы как на бесчувственное чудовище, не достойное быть частью рода человеческого. Только ее мать, лежа на смертном одре, разглядела в какой-то момент безразличие во взгляде Милы и выдернула свою руку из ее руки, словно почувствовала вдруг холод.

Когда с трауром в семье Милы было покончено, ей стало значительно легче скрывать от посторонних эмоциональную брешь в своей душе.

В возрасте, в котором появляется необходимость в установлении межличностных контактов, в особенности с противоположным полом, у Милы вновь возникли проблемы. «Я не могу завести роман с молодым человеком, если не в состоянии сопереживать ему», — повторяла она себе всякий раз.

Как раз в это время Мила и обратилась за консультациями к психоаналитикам. Одни просто не знали ответа. Другие говорили, что терапия будет долгой и утомительной и пройдет немало времени, прежде чем найдутся ее «эмоциональные корни» и станет ясно, где был прерван поток ощущений.

Но все сходились в одном: ей необходимо снять эту блокаду.

Годы ушли только на анализ ее состояния, однако никаких конкретных результатов получено не было. Она меняла врачей, и так продолжалось бы до бесконечности, пока один из них — самый циничный, благодарность к которому она никогда не смогла бы выразить в полной мере, — не сказал ей прямо: «Боли как таковой не существует, равно как и всей гаммы человеческих ощущений. Все дело в химии. Любовь — это эндорфины. При помощи шприца Пентоталя я могу лишить тебя всякой потребности в эмоциях. Мы только машины, сделанные из плоти».

Наконец Мила приободрилась. Не удовлетворилась, а приободрилась, именно так! Она ничего не могла с этим поделать: ее тело вошло в «предохранительную» стадию, так, как это бывает с электронной аппаратурой во время перегрузки сети, когда необходимо защитить собственную цепь. Этот же самый доктор рассказал ей о существовании таких людей, которые за непродолжительный период своего существования пережили слишком много страданий, значительно больше того, что обычный человек может испытать за всю свою жизнь. И тогда они либо умирали, либо адаптировались к такой ситуации.

Мила не знала, считать ли везением такое привыкание, но ведь благодаря ему она стала такой, какой была теперь. Она занималась розыском пропавших детей. Уменьшая страдания других, девушка тем самым возмещала отсутствие собственных эмоций, которых ей не дано было испытать. Таким образом, ее проклятие неожиданно стало ее призванием.

И Мила их спасала. Она возвращала их в свои дома. Они благодарили ее за это. Некоторые проникались к девушке искренней любовью и по мере того, как становились старше, снова разыскивали ее, чтобы услышать из ее уст свою историю.

«Если бы ты тогда не подумала обо мне», — говорили ей.

А Мила даже не могла рассказать, какими на самом деле были тогда ее мысли: всякий раз разыскивая очередного ребенка, она думала об одном и том же. Мила могла испытывать гнев по поводу того, что с ними произошло — как в случае с шестой девочкой, — но никогда — сочувствие.

Девушка смирилась со своей участью. Но вместе с тем задалась новым вопросом: а сможет ли она когда-нибудь полюбить?

Не зная ответа на этот вопрос, Мила давно опустошила свой разум и сердце от подобных мыслей. Ей не дано познать любовь, иметь мужа, жениха, детей, даже домашних животных. Ее секрет был прост: ничего не теряет тот, у кого ничего нет. Мила создавала вокруг себя вакуум, подобный тому, что был вокруг людей, которых она разыскивала.

Но однажды возникла проблема. Это случилось после освобождения из лап некоего педофила мальчика, похищенного с целью позабавиться с ним в предстоящий уикэнд. Преступник намеревался освободить его через три дня, поскольку, согласно извращенным понятиям его больного рассудка, он всего лишь «одолжил» мальчика. Злоумышленника нисколько не волновало то обстоятельство, в каком состоянии он вернет ребенка в семью, в обычную жизнь. Он оправдывал себя утверждением, будто не собирался делать мальчику ничего плохого.

А как быть со всем остальным? Как можно квалифицировать шок от похищения? Удерживание взаперти? Насилие?

Речь даже не шла об отчаянной попытке найти мало-мальское оправдание содеянному. Преступник действительно в это верил, поскольку был не способен отождествлять себя со своей жертвой. В конце концов Мила его поняла: этот человек был такой же, как и она.

С того дня девушка решила не позволять своей душе лишать себя такого критерия оценки поведения других людей и жизни в целом, как сочувствие. Даже если Мила не находила его в себе, она непременно вызывала его искусственно.

Мила лгала и доктору Гавиле, и остальным членам следственной группы. На самом деле она уже имела вполне четкое представление о серийных убийцах. По крайней мере, об одном из аспектов их поведения.

О садизме.

Почти всегда в манере поведения серийного убийцы определяются ярко выраженные садистские составляющие. Жертв они рассматривают только в качестве объектов, из страданий которых могут извлечь личную выгоду.

Серийный убийца получает удовольствие посредством садистской эксплуатации своей жертвы. Особенно очевидна его неспособность зрело и полноценно общаться с остальными людьми, вследствие чего такие преступники сами деградируют из людей в предметы. Таким образом, насилие — всего лишь еще одна из форм контакта с остальным миром.

«Поэтому мне вовсе не хочется, чтобы подобное произошло и со мной», — твердила себе Мила. Ей претила мысль иметь хоть какое-то сходство с этими безжалостными убийцами.

Покидая вместе с Розой дом отца Тимоти, Мила вновь поклялась себе в том, что никогда из ее памяти не сотрется воспоминание о несчастье, случившемся с бедной девочкой. Уже вечером, когда вся группа возвращалась в свое Бюро, чтобы подвести итоги прошедшего дня и систематизировать полученные результаты, Мила отлучилась на пару часов.

Затем, как это уже было не раз, она направилась в аптеку. Купила себе все необходимое. Дезинфицирующее средство, пластырь, гигроскопичную вату, стерильный бинт, иглы и нити для наложения швов.

А еще лезвие.

Мила вернулась в свою прежнюю комнату в мотеле с вполне определенным намерением. Она не съехала из гостиницы, продолжая оплачивать свой номер, как раз для такого случая.

Девушка зашторила окна, оставив включенным только тот светильник, что стоял у изголовья одной из кроватей. Села и вытряхнула на матрас все содержимое небольшого бумажного пакета. Сняла джинсы. Выдавив немного дезинфицирующего средства, принялась тщательно натирать им руки. Затем пропитала кусочек ваты другой жидкостью и обработала им кожу с внутренней стороны правой ноги. Чуть выше находилась уже зарубцевавшаяся рана — результат прежней неумелой попытки. На этот раз она постарается избежать прежних ошибок. Губами Мила надорвала папиросную бумагу, в которой находилось лезвие, затем крепко зажала его между пальцами. Потом зажмурила глаза и опустила руку. Сосчитала до трех. Через мгновение она почувствовала, как острие лезвия вонзилось в живую плоть, рассекая ее горячую поверхность.

Физическая боль разразилась по телу во всем своем безмолвном грохоте. Вот болевая волна докатилась до макушки головы, вымещая из сознания образы смерти.

— Это за тебя, Аннеке, — обращаясь к тишине, произнесла Мила.

А затем она наконец заплакала.

Улыбка сквозь слезы.

Это — символический образ картины преступления. Затем еще одна немаловажная деталь: обнаруженное в прачечной тело второй девочки было полностью обнажено.

— А может, суть его намерения заключалась в очищении слезами содеянного им злодейства? — спрашивал Роке.

Но Горан Гавила, как обычно, не верил в упрощенческие трактовки. До сих пор модель поведения Альберта оказывалась слишком изысканной для того, чтобы он опустился до подобных банальностей. Он держался особняком среди своих кровавых предшественников.

В Бюро уже чувствовалась усталость. Мила вернулась из мотеля часов в девять вечера, с налитыми кровью глазами и слегка прихрамывая на правую ногу. Она тут же направилась в гостевую комнату, чтобы немного отдохнуть, и завалилась на раскладушку, не разбирая ее и не раздеваясь. Около одиннадцати девушка проснулась оттого, что услышала Горана, разговаривавшего в коридоре вполголоса по мобильному телефону. Мила лежала неподвижно, притворяясь спящей. В действительности же она прислушивалась к его словам. Девушка поняла, что он разговаривал с няней или гувернанткой, которую назвал «госпожой Руной». Криминолог спрашивал у нее о том, как дела у Томми — вот как, оказывается, зовут его сына, — сыт ли он, сделал ли уроки и не капризничает ли случаем. Несколько раз он недовольно проворчал, выслушивая доклад госпожи Руны. Их разговор закончился на том, что доктор Гавила пообещал приехать домой хотя бы на несколько часов, чтобы повидаться с сыном.

Мила неподвижно лежала, прижавшись плечами к двери. Но когда Горан замолчал, ей показалось, что он остановился у порога гостевой, устремив свой взгляд прямо на нее. Девушка заметила часть его тени, мелькнувшей по стене напротив. А что бы случилось, если бы она повернулась? Их взгляды столкнулись бы в этом полумраке. И возможно, первоначальное смущение уступило бы место чему-то большему. Немой диалог глаз. Но нуждалась ли в нем Мила? Она испытывала странное притяжение к этому человеку, хотя не могла объяснить, в чем именно оно заключалось. В конце концов она решила обернуться. Но Горана уже не было.

А некоторое время спустя девушка уснула.

— Мила… Мила…

Голос Бориса, словно шелест, просочился в ее сон о черных деревьях и бесконечных улицах. Мила открыла глаза и увидела его рядом со своей раскладушкой. Чтобы разбудить Милу, молодой человек не коснулся ее рукой, а просто позвал по имени. Он улыбался.

— Который час? Я что, слишком долго спала?

— Нет, сейчас шесть утра… Я ухожу. Гавила хочет, чтобы ты побеседовала с некоторыми бывшими воспитанниками приюта. Я подумал, а не поехать ли тебе со мной…

Мила нисколько не удивилась этому предложению. По замешательству Бориса сразу поняла, что это была не его идея.

— Хорошо, я поеду.

Молодой человек кивнул, весьма довольный тем, что ему не пришлось долго ее уговаривать.

Через четверть часа они встретились в парке, что находился напротив здания. Двигатель машины уже работал, Борис с сигаретой во рту дожидался ее, облокотясь о кузов автомобиля. На нем была длинная утепленная куртка, доходившая почти до колен. Собирая вещи в дорогу, Мила даже не предполагала, что в этих местах может быть так холодно. Робкое солнце, проглядывавшее между высотками, только начинало растапливать кучи грязного снега, скопившегося по обочинам. Но появилось оно не надолго: по прогнозам в этот день ожидалась метель.

— Знаешь, а тебе нужно одеваться потеплее, — заметил Борис, бросив озабоченный взгляд на одежду девушки. — Здесь в это время года очень холодно.

В салоне автомобиля было тепло и уютно. На приборной доске стоял пластиковый стакан и рядом бумажный пакет.

— Горячие круассаны и кофе?

— Это все тебе! — ответил Борис, помнивший о ее ненасытности.

Эта фраза прозвучала как предложение о перемирии. Мила приняла его без оговорок и спросила, набив рот:

— А куда конкретно мы направляемся?

— Я же тебе сказал: нам нужно выслушать показания некоторых бывших воспитанников этого заведения. Гавила убежден, что вся эта мизансцена с трупом в прачечной была предназначена не для нас одних.

— Может, она служит напоминанием о каких-то событиях прошлого?

— Если и так, то из очень далекого прошлого. Заведений, подобных этому, по счастью, не существует уже лет двадцать. С тех пор, как были внесены поправки в закон об упразднении сиротских приютов.

В голосе Бориса чувствовалась нотка личной принадлежности к сказанному. Он тут же признался:

— Знаешь, а я ведь когда-то жил в приюте, подобном этому. Мне было лет десять. Я никогда не видел своего отца. А матери не хотелось растить меня одной. Поэтому меня туда и отправили.

Обескураженная таким глубоко личным признанием, Мила не нашлась что ответить. Борис сразу догадался о ее чувствах.

— Не нужно ничего говорить. Сам не знаю, почему я все это рассказал тебе.

— Мне жаль, но я не очень эмоциональный человек. А многим может показаться, что я бесчувственная.

— Только не мне.

Борис разговаривал с Милой, не отрывая глаз от дороги. Машины двигались медленно из-за гололеда, покрывавшего асфальт. От выхлопов в воздухе висело облако дыма. Вокруг на тротуарах спешащая толпа людей.

— Стерн — да хранит его Господь! — смог обнаружить дюжину бывших воспитанников приюта. Нам нужно опросить половину из них. Остальными займется он вместе с Розой.

— Всего лишь двенадцать человек?

— Это только те, кто проживает в этой местности. Не знаю точно, что задумал доктор, но если он считает, что мы в состоянии раскопать что-нибудь…

В действительности же других вариантов не было, и иногда снова возникала необходимость цепляться за маленькую возможность, с тем чтобы дать новый толчок расследованию.

В это утро молодым людям предстояло побеседовать с четырьмя бывшими воспитанниками приюта. Им было уже около тридцати, и у всех — почти одинаковая криминальная судьба. Приют, колония для несовершеннолетних, тюрьма, жизнь на свободе под надзором полиции, снова тюрьма, исправительные работы… Одному из них удалось исправиться благодаря своей церкви: он стал священником в одной из местных евангелических общин. Двое других перебивались случайными заработками. Четвертый занимался надомной торговлей. Но когда каждый из них вспоминал время, проведенное в стенах приюта, и Мила, и Борис замечали неожиданное замешательство своих собеседников. Люди, прошедшие настоящую тюрьму, тем не менее не забыли этот приют.

— Ты видел их лица? — спросила Мила коллегу после их визита к четвертому экс-воспитаннику приюта. — Ты тоже думаешь, что в этом заведении произошло нечто ужасное?

— Поверь мне, что это место не отличалось от остальных. Но я полагаю, некое событие действительно могло случиться, когда они были еще детьми. Когда ты взрослеешь, все, даже самое плохое, касается тебя лишь мимолетно. Но когда ты уже в таком возрасте, воспоминания о прошлом по-настоящему впечатываются в твою плоть и больше не покидают тебя.

Всякий раз, когда они, стараясь соблюдать все надлежащие меры предосторожности, рассказывали про труп, обнаруженный в прачечной, их собеседники лишь качали головой. Этот мрачный символизм не значил для них ровным счетом ничего.

В полдень Мила и Борис остановились в одной закусочной, где наскоро перекусили сандвичами с тунцом и двумя чашками капучино.

Небо нахмурилось еще больше. Метеорологи не ошиблись: с минуты на минуту должен был пойти снег.

Следователям предстояло встретиться еще с двумя экс-воспитанниками, прежде чем метель, преградив обратный путь домой, застала бы их врасплох. Поэтому полицейские решили начать с того, кто жил дальше всех.

— Его зовут Фелдер. Он живет в тридцати километрах отсюда.

Борис был в хорошем настроении. Миле захотелось воспользоваться этим обстоятельством, чтобы разузнать у него еще что-нибудь о Горане. Он вызывал у нее неподдельный интерес: с трудом верилось в то, что у такого человека могла быть личная жизнь, спутница, сын. К примеру, существование его жены было покрыто завесой полной таинственности. Особенно после телефонного разговора, услышанного Милой прошлой ночью. Где была эта женщина? Почему она не сидела дома и не присматривала за маленьким Томми? Почему вместо нее была некая «миссис Руна»? Наверняка Борис смог бы ответить на эти вопросы. Однако Мила, не зная, как начать разговор, в конце концов отказалась от своего намерения.

Следователи добрались до дома Фелдера около двух часов пополудни. Поначалу они попытались связаться с ним по мобильному телефону, чтобы уведомить о предстоящем визите, но голос автоответчика телефонной компании проинформировал их о том, что этот номер недействителен.

— Похоже, у нашего друга дела совсем плохи, — заметил Борис.

Их подозрения подтвердились, едва они увидели место его обитания. Дом Фелдера, если так можно было его назвать, находился посреди свалки, в окружении старых автомобильных остовов. Рыжий пес, который, казалось, медленно ржавел вместе со всем этим хламом, встретил полицейских сиплым лаем. Спустя некоторое время на пороге появился человек, которому на вид было лет сорок. Несмотря на холод, на нем была только грязная майка и джинсы.

— Вы мистер Фелдер?

— Да… А вы кто такие?

Борис всего лишь поднял руку с удостоверением и произнес:

— Мы можем поговорить?

Судя по всему, этот визит не был Фелдеру по душе, тем не менее он жестом пригласил полицейских войти.

У бывшего воспитанника сиротского приюта был огромный живот и пожелтевшие от никотина пальцы. Внутреннее убранство квартиры полностью соответствовало облику его хозяина: повсюду грязь и беспорядок. Он налил гостям в разномастные стаканы холодного чая, закурил и уселся в скрипучий шезлонг. Мила и Борис устроились на диване.

— Вы застали меня совершенно случайно. Обычно в это время я работаю…

— А почему сегодня не на работе? — спросила его девушка-полицейский.

Фелдер посмотрел в окно:

— Снег. В такую погоду разнорабочие никому не нужны. А я теряю уйму денег.

Мила и Борис держали в руках стаканы с чаем. Но ни один из них двоих не сделал ни глотка. Хозяина дома, похоже, это не сильно задевало.

— Тогда почему бы вам не сменить работу? — рискнула поинтересоваться Мила, с тем чтобы продемонстрировать свой интерес и установить контакт с собеседником.

Фелдер фыркнул:

— Уже пробовал! Думаете, что я не пытался? Но и здесь у меня ничего не вышло, как, впрочем, и с семейной жизнью. Эта шлюха искала место получше. Она каждый божий день твердила, что я ни на что не гожусь. Сейчас она за два гроша работает горничной и живет в одной комнате с двумя такими же, как и она, дурами. А знаете, я видел это место. Этим заведением управляет церковь, которой оно сейчас и принадлежит! Они убедили ее в том, что для таких, как она, это истинный рай! А что вы об этом думаете?

Мила вспомнила, что по дороге ей встретилась по меньшей мере дюжина таких новых церквей. На каждой из них висели неоновые вывески, на которых, помимо названия конгрегации, имелся еще и характеризовавший их деятельность слоган.

Широко распространившиеся с некоторых времен в этих местах подобные религиозные заведения вербовали своих приверженцев в основном из числа безработных, уволенных с крупных предприятий, матерей-одиночек и людей, разочаровавшихся в традиционных религиях. Несмотря на то что эти многочисленные конфессии чисто внешне якобы отличались друг от друга, тем не менее их всех объединяли такие общие черты, как безусловное согласие с креационистическими теориями, неприятие гомосексуализма, отказ от абортов, одобрение принципа, согласно которому каждый имеет право на владение оружием, а также полная поддержка смертной казни.

«Интересно, как бы среагировал Фелдер, — подумала про себя Мила, — если бы ему сказали, что один из его бывших школьных товарищей стал пастором в одной из таких церквей».

— Я сразу, как только вы появились здесь, принял вас за двух из них: они приезжают сюда проповедовать свое Евангелие! В прошлом месяце эта потаскуха, моя бывшая жена, наслала на меня пару таких проповедников! — засмеялся Фелдер, обнажая два ряда почерневших зубов.

Мила попыталась отойти от супружеской темы в разговоре и как бы между прочим спросила своего собеседника:

— Мистер Фелдер, а чем вы занимались до того, как стали разнорабочим?

Мужчина засмеялся, окинув взглядом окружавший его беспорядок:

— Я отгрохал небольшую прачечную.

Оба полицейских не стали обмениваться друг с другом удивленными взглядами, чтобы Фелдер не смог догадаться о том, насколько интересной показалась им эта последняя фраза. От внимания Милы также не ускользнула такая деталь, как скользнувшая за пояс рука Бориса, вытаскивавшая из кобуры пистолет. Девушке тут же вспомнилось, что в этом месте мобильная связь недоступна. Они почти ничего не знали о сидевшем напротив них человеке, поэтому обоим следовало быть предельно осторожными.

— Мистер Фелдер, вы никогда не сидели в тюрьме?

— Только за мелкие преступления, ничего такого, из-за чего честный человек не мог бы ночью сомкнуть глаз.

Борис сделал вид, что переваривает эту информацию. Тем временем он пристально посмотрел на Фелдера, ставя его тем самым в неловкое положение.

— Итак, чем могу служить, господа агенты? — спросил мужчина, не скрывая своей неприязни.

— Насколько нам известно, вы провели свое детство и большую часть отрочества в церковном приюте? — осторожно начал Борис.

Фелдер на него подозрительно посмотрел: так же, как и в случаях с остальными визитерами, он и не надеялся, что оба сотрудника спецслужб будут беспокоиться по такому пустяковому поводу.

— Лучшие годы моей жизни, — со злобой ответил мужчина.

Тогда Борис объяснил ему причины, приведшие их к нему. Фелдер был вполне доволен тем, что неожиданно для себя оказался в курсе событий, прежде чем эта история будет предана огласке.

— А я могу заработать кучу денег, рассказывая об этом в газетах, — прозвучал его единственный комментарий.

Борис посмотрел на него в упор:

— Попробуй — и сразу отправишься за решетку.

Ехидная улыбка тут же исчезла с лица их собеседника.

Борис придвинулся к мужчине. Такова была техника ведения допроса, даже Мила об этом знала. Собеседники, не считая тех, кто связан особыми дружескими или интимными узами, всегда стараются соблюдать между собой невидимую дистанцию. А в этом случае следователь приближается к допрашиваемому с тем, чтобы вторгнуться в его личное пространство и поставить собеседника в затруднительное положение.

— Мистер Фелдер, я нисколько не сомневаюсь в том, что вас очень забавляет ситуация, когда двое агентов приезжают на встречу с вами, а вы даете им чай, в котором наверняка вместо воды — моча. И все это для того, чтобы насладиться выражением лиц засранцев, которые сидят со стаканами в руках, не решаясь из них пить.

Фелдер не проронил ни слова. Мила посмотрела на Бориса: быть может, в такой ситуации его поступок был вполне уместен. Борис спокойно поставил чай на столик, даже не притронувшись к нему, и снова посмотрел в глаза хозяину лачуги.

— А теперь, я надеюсь, вы захотите поведать нам о своем пребывании в сиротском приюте…

Мужчина опустил глаза, его голос опустился до шепота:

— Можно сказать, что я родился в приюте. Я никогда не знал своих родителей. Меня принесли туда сразу после того, как мать родила меня на свет. Своим именем я обязан отцу Рольфу: оно, по словам пастора, принадлежало одному его знакомому, который еще в молодости погиб на войне. Как знать, почему этот полоумный священник считал, что имя, которое носил тот неудачник, мне, наоборот, должно было принести удачу!

На улице снова принялась лаять собака, и Фелдер отвлекся, чтобы успокоить ее:

— Молчать, Кох!

Затем он снова вернулся к своим гостям.

— Прежде у меня было много псов. На этом месте была свалка. Когда я покупал этот дом, меня заверили, что его приведут в божеский вид. Но всякий раз здесь снова что-то всплывает: нечистоты и всякая иная гадость, особенно когда идет дождь. Собаки пили все это дерьмо, у них раздувалось брюхо, а через несколько дней они подыхали. Остался только Кох, но мне думается, что и ему скоро конец.

Фелдер отошел от темы. Он не собирался вспоминать события, которые, вероятно, отразились на его судьбе. Историей с мертвыми собаками он попытался договориться со своими собеседниками о том, чтобы его оставили в покое. Но они не собирались выпускать его из рук.

Мила, стараясь быть как можно убедительнее, обратилась к мужчине:

— Мне бы очень хотелось, мистер Фелдер, чтобы вы приложили всего лишь единственное усилие.

— Ладно, валяйте…

— Скажите, что вам напоминает образное выражение «смех сквозь слезы»?

— Это та самая ерунда, чем занимаются психиатры? Что-то вроде игры с ассоциациями?

— Вроде того, — согласилась девушка.

Фелдер задумался. Он делал это в несколько вульгарной манере, глядя в потолок и одной рукой почесывая подбородок. Наверное, хотел продемонстрировать свое желание сотрудничать, а может, просто понял, что его не могут обвинить за «пропуск воспоминаний», и теперь морочил голову своим гостям. Однако он сказал:

— Билли Мур.

— Кто он, ваш друг?

— О, этот ребенок был совершенно необычным! Мне было лет семь, когда он появился в приюте. Он всегда улыбался и сразу стал счастливым талисманом для остальных… В то время приют был на грани закрытия: нас оставалось там только шестнадцать.

— Такое огромное здание на такое незначительное количество человек?

— Даже священники покинули это место. Остался только отец Рольф… Я был из числа самых старших воспитанников, в ту пору мне исполнилось четырнадцать… История Билли оказалась очень печальной: его родители повесились. Он первым обнаружил трупы. Он не вопил, не звал на помощь — вместо этого встал на стул и вытащил обоих из петли.

— Есть вещи, которые навсегда оставляют след в душе.

— Но только не для Билли. Он всегда был всем доволен. И умел приспосабливаться даже к самому плохому. Для него все было игрой. Мы никогда в жизни не видели ничего подобного. Для остальных это место было тюрьмой, но только не для Билли. От него исходила энергия, даже не знаю, как это выразить… У него были две навязчивые идеи: эти чертовы роликовые коньки, на которых он носился взад-вперед по уже опустевшим коридорам, и футбол! Однако он не любил играть сам. Билли предпочитал находиться на краю поля и вести репортаж с матчей! «Билли Мур ведет репортаж со стадиона Ацтека из Мехико, где проходит финал Кубка мира…» На его день рождения мы скинулись и купили ему кассетный магнитофон! Он с ума сходил от радости: часами записывал на пленку свои репортажи, а потом прослушивал их!

Фелдер слишком увлекся воспоминаниями, уводя разговор в сторону. Мила попыталась вернуть беседу в прежнее русло:

— Расскажите нам о последних месяцах, проведенных вами в этом заведении.

— Как я уже сказал, приют собирались закрыть, и у нас было только два пути: либо быть наконец усыновленными, либо оказаться в других структурах по типу семейных детских домов. Мы относились к серии Б: таких сирот никто бы не взял. Однако для Билли все было иначе: за ним выстраивались в очередь! Все сразу же влюблялись в него и хотели его усыновить!

— И чем все закончилось? Билли обрел хорошую семью?

— Билли мертв, мэм.

Фелдер произнес эти слова с таким разочарованием, что казалось, будто это приключилось с ним самим. А может, так оно и было, и судьба этого мальчика была в своем роде искуплением за жизнь его друзей.

— Как это случилось? — спросил Борис.

— Менингит.

Мужчина шмыгнул носом. В его глазах заблестели слезы. Он отвернулся к окну, потому что не хотел показывать свою слабость перед двумя чужаками. Мила ничуть не сомневалась, что, выйди они за порог, воспоминание о Билли так и осталось бы витать в этом доме, как старый призрак. Но именно благодаря своим слезам Фелдер завоевал к себе доверие: Мила видела, как Борис убрал руку с кобуры. Мужчина не представлял собой никакой опасности.

— Менингит подхватил только один Билли. Но, опасаясь эпидемии, нас в два счета эвакуировали… Что за судьба? — Фелдер попытался рассмеяться. — Ладно, они за все поплатились, не так ли? А эта клоака была закрыта на шесть месяцев раньше срока.

Уже направляясь к выходу, Борис задал еще один вопрос:

— А с тех пор вы виделись с кем-нибудь из своих прежних школьных друзей?

— Нет, но пару лет тому назад я встретил отца Рольфа.

— Сейчас он на пенсии.

— Я надеялся, что он уже давно на том свете.

— Почему? — поинтересовалась Мила, рисуя в своем воображении самые мрачные картины. — Он вас чем-то обидел?

— Конечно нет, когда проводишь детство в подобных местах, привыкаешь ненавидеть все, что хоть как-то напоминает о том, как ты там оказался.

Это высказывание почти в точности соответствовало мыслям Бориса, непроизвольно кивнувшего в знак согласия.

Фелдер не стал провожать их до дверей. Вместо этого он склонился над столиком и поднял стакан холодного чая, не выпитого Борисом. Мужчина поднес стакан к губам, залпом опрокинув в рот все его содержимое.

Затем он снова вызывающе посмотрел на своих визитеров:

— Удачного дня.

Старая фотография воспитанников приюта — эти дети стали последними обитателями заведения перед его закрытием — была обнаружена в комнате, которая в былые времена считалась кабинетом отца Рольфа.

Шестнадцать детей в торжественной позе вокруг пожилого священника. И только один из них с улыбкой смотрел в объектив.

Смех сквозь слезы.

Задорный взгляд, всклокоченные волосы: фотографии не хватало резкости, бросающееся в глаза жирное пятно на зеленом свитере было выставлено напоказ, как медаль за заслуги.

Билли Мур, чей образ навечно сохранился на этой фотографии, навсегда почил на небольшом кладбище рядом с приютской церковью. Здесь покоились останки и других детей, однако его могила была самой красивой: ее венчал каменный ангел, расправляющий крылья в покровительственном жесте.

Выслушав рассказ Милы и Бориса, Гавила попросил Стерна найти все документы, касавшиеся смерти Билли. Агент со свойственным ему прилежанием добыл все необходимое, а когда сравнили эти свидетельства, Горану в глаза сразу бросилось странное совпадение.

— Если речь идет о потенциально заразных заболеваниях, таких как менингит, то обращение в органы здравоохранения строго обязательно. Врач, принимавший заявление от отца Рольфа, подписал и свидетельство о смерти. И на обоих документах стоит одно и то же число. Ближайший к приюту госпиталь находится в тридцати километрах от него. Наверняка он даже не потрудился приехать лично, чтобы установить факт смерти.

— Он поверил священнику на слово, — добавил Борис. — Поскольку священники обычно не склонны лгать…

«Не всегда», — подумала Мила.

У доктора Гавилы сомнений не возникло.

— Тело необходимо эксгумировать, — решил он.

Снег начал сыпать в виде мелкой крупы, словно заранее подготавливая землю для хлопьев, которые должны были прийти ей на смену. Скоро наступит вечер. Поэтому нужно поторопиться.

Работа кипела вовсю: могильщики Чанга, вооружившись мини-экскаватором, вынимали на поверхность пласты затвердевшей от мороза земли.

Все молча ждали результата.

Старший инспектор Роке был информирован о ходе расследования и держал под контролем печать, пришедшую неожиданно в необыкновенное возбуждение. Возможно, Фелдер действительно попытался спекулировать секретной информацией, которой с ним поделились полицейские. Впрочем, Роке всегда говорил: «Когда журналисты чего-то не знают, они обязательно это выдумают».

Необходимо было действовать как можно быстрее, с тем чтобы опередить того, кто решит восполнить отсутствие информации каким-нибудь хорошо спланированным вздором. Потом будет довольно сложно это опровергнуть.

Послышался глухой звук. Наконец ковш экскаватора коснулся какого-то предмета.

Люди Чанга спустились в яму и продолжили копать вручную. Сверху гроб был покрыт пластиком, предотвращавшим его быструю порчу. Покрытие было повреждено. Из образовавшейся трещины проглядывала крышка небольшого по размерам белого гроба.

— Тут все сгнило, — заявил судмедэксперт после беглого осмотра. — Если мы станем вытаскивать его на поверхность, рискуем все разрушить. Да и в такой снег это большая проблема, — добавил Чанг, обращаясь к Горану, от которого ждал окончательного решения.

— Хорошо… откройте его.

Никто не ожидал, что криминолог распорядится о проведении эксгумации прямо на месте. Защищая могилу от непогоды, подчиненные Чанга натянули над ямой клеенку на манер огромного зонта, закрепив ее концы на вертикально воткнутых в землю лопатах.

На патологоанатоме был надет жилет с прикрепленным на плече фонарем. Он спустился в образовавшееся углубление под пристальным взглядом каменного ангела. Напротив него техник с газовой горелкой в руках начал вскрывать сварные швы на цинковой поверхности, и крышка гроба задвигалась.

«Как пробуждается ребенок, умерший двадцать лет назад?» — спрашивала себя Мила. Наверное, Билли Мур заслуживал хотя бы краткой приветственной церемонии или молитвы. Но ни у кого из присутствующих не было на это ни времени, ни желания.

Как только Чанг вскрыл гроб, взору присутствующих предстали останки бедного Билли, на котором частично еще сохранился костюм с первого причастия, такой элегантный, галстук с зажимом и брюки с отворотами. В углу гроба лежали проржавевшие роликовые коньки и старый магнитофон.

Миле сразу вспомнился рассказ Фелдера: «У него были две навязчивые идеи: эти чертовы роликовые коньки, на которых он носился взад-вперед по уже опустевшим коридорам, и футбол! Однако он не любил играть сам. Билли предпочитал находиться на краю поля и вести репортаж с матчей».

Это была единственная собственность Билли.

Тем временем Чанг при помощи скальпеля стал медленно разрезать части одежды, но, несмотря на неудобное положение, его движения были все такие же стремительные и точные. Он определил степень сохранности скелета. Затем повернулся к остальным членам группы и заявил:

— Здесь имеются переломы. Сейчас без подробного анализа я не в состоянии определить, к какому времени они относятся… Но по моему мнению, он однозначно умер не от менингита.

16

Роза Сара доставила отца Тимоти прямо в передвижной полицейский фургон, где его уже ждали Горан с остальными членами следственной группы. Священник выглядел все таким же озабоченным.

— Мы просим вас об одолжении, — начал Стерн. — Нам необходимо срочно поговорить с отцом Рольфом.

— Я уже сказал: он давно на пенсии. Я не знаю, где он сейчас. Когда шесть месяцев назад я прибыл на место службы, мы виделись с ним всего несколько часов. Он вкратце ввел меня в курс дела, доверил кое-какие документы, ключи и был таков.

Борис обратился к Стерну:

— А может, нам напрямую обратиться в церковную канцелярию? Как по-твоему, куда направляют священников, вышедших на пенсию?

— Я слышал, что для них существует что-то вроде дома престарелых.

— Возможно, но…

Все присутствующие в фургоне снова обернулись к отцу Тимоти.

— Что вы говорите? — поддержал его Стерн.

— Помнится, что отец Рольф собирался жить у сестры… Да, он сказал, что она приблизительно его возраста и никогда не была замужем. — Священник, казалось, был весьма доволен тем, что наконец смог внести вклад в расследование. — Если хотите, я сам пообщаюсь с курией. С поиском отца Рольфа не должно возникнуть никаких трудностей. К тому же я наверняка смогу вспомнить еще какие-нибудь подробности. — Молодой пастор, похоже, и вовсе успокоился.

В этот момент в беседу вступил Горан:

— Вы доставите нам огромное удовольствие: ведь таким образом мы сможем избежать ненужной огласки всего, что здесь происходит. Полагаю, это не вызовет недовольства у курии.

— Я думаю так же, — согласился отец Тимоти.

Как только священник покинул фургон, Роза Сара, явно недовольная таким решением, обратилась к Горану:

— Если мы все согласны с тем фактом, что смерть Билли не была вызвана болезнью, почему бы нам не получить ордер на арест отца Рольфа? Определенно он в этом замешан!

— Да, но не он виновен в убийстве мальчика.

От внимания Милы не ускользнуло слово «убийство», впервые произнесенное Гораном. Переломы Билли могут свидетельствовать о насильственном характере его смерти, но доказательства, подтверждающие участие в этом злодеянии кого бы то ни было, отсутствовали.

— А почему вы так уверены, что священник здесь ни при чем? — продолжила Роза.

— Отец Рольф только покрыл преступление. Он выдумал всю эту историю с менингитом Билли, чтобы никто не отважился вскрыть могилу из страха заразиться. А весь остальной мир довел это дело до конца: никого не интересовала судьба сирот, и вас, очевидно, тоже, не так ли?

— Кроме того, приют уже закрывался, — пришла ему на выручку Мила.

— Отец Рольф — единственный человек, кому известна вся правда, поэтому нам и нужно его допросить. Но я боюсь искать его с ордером на руках… К тому же мы можем его и не найти. Он уже стар и вполне может принять решение унести эту тайну вместе с собой в могилу.

— Тогда что нам делать? — распалился Борис. — Сидеть и ждать вестей от этого попика?

— Конечно нет, — ответил криминолог.

Затем он обратил свое внимание на план заведения, которое Стерн раздобыл в муниципальном бюро технической инвентаризации. И указал Борису и Розе на участок, куда им следовало отправиться.

— Вам нужно пойти в западное крыло здания. Видите? Там находится архив с делами всех детей, что жили в приюте до его закрытия. Само собой разумеется, нас интересуют только последние шестнадцать человек.

Горан вручил им фотографию последнего выпуска, на которой на общем фоне выделялся улыбающийся Билли Мур. Криминолог перевернул снимок: на обратной стороне стояли подписи всех изображенных на нем детей.

— Сопоставьте подписи с изображенными детьми. Нам нужно личное дело того, чья подпись отсутствует…

Борис и Роза посмотрели на него в недоумении.

— Откуда вы знаете, что здесь не хватает одной подписи?

— Потому что Билли Мура убил его школьный товарищ.

На фотографии с улыбающимся Билли Муром Рональд Дермис стоял третьим слева. Ему было восемь лет. А это значило, что перед появлением в приюте Билли именно он был талисманом этого заведения.

Зависть для ребенка может быть вполне достаточным поводом для того, чтобы желать кому-нибудь смерти.

После закрытия приюта следы Дермиса окончательно потерялись. Был ли он усыновлен? Маловероятно. Возможно, остальное время он провел в одном из семейных детских домов. Все было покрыто мраком таинственности. Однако почти не вызывало сомнений, что такой пробел в информации о ребенке был делом рук отца Рольфа.

Отыскать священника нужно было во что бы то ни стало.

Отец Тимоти заверил полицейских в том, что курия уже занималась этим вопросом: «Сестра отца Рольфа умерла, и он попросил освободить его от сана священнослужителя». На самом деле он просто сложил с себя духовный сан. Быть может, причиной тому послужило чувство вины за сокрытие преступления либо невыносимая тяжесть от осознания того, что зло может скрываться даже под видом ребенка.

Следователи выдвигали множество разных версий.

— Никак не могу взять в толк, должен ли я начать преследование преступника века, или же мне нужно ждать до тех пор, пока ты не удосужишься дать хоть какой-нибудь вразумительный ответ?!

Гипсокартонные стены кабинета Роке содрогались от его зычного голоса. Однако негодование старшего инспектора наталкивалось на упорную невозмутимость Горана.

— На меня со всех сторон наседают с историей этой шестой девочки: говорят, что мы недостаточно хорошо работаем!

— Нам не удастся отыскать ее до тех пор, пока Альберт не решит подать какой-нибудь знак. Я только что разговаривал с Креппом: он утверждает, что вторая картина преступления также абсолютно чиста.

— Скажи мне хотя бы, считаешь ли ты, что Рональд Дермис и Альберт — одно и то же лицо?

— Мы уже допустили подобную ошибку с Александром Берманом. Так что пока воздерживаюсь от скоропалительных выводов.

Эти слова прозвучали как совет, а Роке, когда дело касалось политического руководства ведением дел, не привык к ним прислушиваться. Однако на этот раз он уступил.

— Но мы не можем сидеть и ждать, пока этот психопат заведет нас туда, куда ему вздумается. Так нам никогда не спасти девочку! Если, конечно, допустить, что она еще жива.

— Есть только один человек, способный сохранить ей жизнь. Это — сам преступник.

— Ты действительно полагаешь, что он добровольно отдаст ее нам?

— Я говорю только то, что в какой-то момент он вполне смог бы захотеть совершить ошибку.

— Черт возьми! Ты что же, считаешь, что можно жить одной надеждой, в то время как там, снаружи, только и ждут, чтобы надрать мне задницу? Мне нужны результаты, доктор!

Горан уже давно привык к вспышкам гнева Роке. Они не были направлены конкретно на самого криминолога. Старший инспектор был зол на весь белый свет. Таков побочный эффект должности: когда ты слишком высоко сидишь, всегда найдется некто, кто захочет скинуть тебя оттуда.

— За это время на меня вылили столько грязи, и не всегда обвинения звучали напрямую в мой адрес.

Горан умел быть терпеливым, но также он знал, что с Роке этот номер проходил не всегда. Тогда он попытался взять инициативу в свои руки, чтобы хоть как-то привести его в чувства.

— Хочешь, я скажу тебе о том, что сводит меня с ума?

— Пожалуйста, все, что угодно, лишь бы выйти из этого тупика.

— Я никому до сих пор не говорил об этом… Слезы.

— Ну и?..

— Вокруг второй девочки их было по меньшей мере литров пять! Но настоящие слезы соленые, вследствие чего они имеют тенденцию к мгновенному высыханию… Эти же — напротив. Я спросил себя, почему…

— И почему, скажи, пожалуйста?

— А они искусственные: по химическому составу они в точности соответствуют человеческим, но это только иллюзия. Вот поэтому они и не высыхают… Тебе известно, как можно в искусственных условиях создать слезы?

— Не имею ни малейшего представления.

— В том-то и дело. А Альберт знает. Он это сделал, он потратил на это время. А знаешь, что это значит?

— Ну, говори.

— Это значит, что он все тщательно изучил. Все то, что он демонстрирует нам сейчас, — результат плана, созревшего в его мозгу за годы предварительной подготовки! А мы должны среагировать на все его действия за короткий срок. Вот что это значит.

Роке, уставившись в пустоту, откинулся на спинку кресла.

— И что же, по-твоему, нас ожидает?

— Если честно, боюсь, что самое ужасное еще впереди.

Мила спустилась в подвал Института судебной медицины. Она купила фигурки известных футболистов — во всяком случае, так утверждал тот, кто ей их продал. Этот маленький жест был частью прощального ритуала. Дело в том, что в морге доктор Чанг собрал все останки Билли для его повторного погребения под каменным ангелом.

Патологоанатом завершал вскрытие тела рентгеновским снимком сломанных костей. Светочувствительные пластинки лежали поверх сверкающей панели, прямо перед которой стоял Борис. Мила нисколько не удивилась, увидев его в этом месте.

Как только молодой человек ее заметил, тут же почувствовал необходимость оправдаться:

— Я пришел узнать, есть ли еще какие новости.

— Ну и как? — спросила Мила, решив подыграть коллеге, чтобы не смущать его. Вполне очевидно, что Борис пришел сюда из личных побуждений.

Чанг, прервав работу, сам ответил на вопрос девушки:

— Тело было сброшено с высоты. Учитывая количество и степень тяжести переломов, обнаруженных мною в скелете, можно сделать вывод, что его смерть была почти мгновенной.

За этим «почти» скрывалась надежда и одновременно тревога.

— По всей видимости, уже никто не сможет определенно сказать, сбросился ли Билли добровольно либо был кем-то сброшен.

— Очевидно, так.

Мила заметила лежащий на кресле буклет агентства ритуальных услуг, который оказался здесь явно не по инициативе полиции. Наверняка это была идея Бориса оплатить из своего кармана все расходы, дабы достойно похоронить Билли. На полке лежали начищенные до блеска роликовые коньки мальчика, а также магнитофон, подарок ко дню рождения, с которым тот никогда не расставался.

— Наверное, Чанг определил и место падения Билли, — заявил Борис.

Доктор подошел к увеличенным снимкам здания приюта.

— Сброшенные с высоты тела при падении становятся еще тяжелее: таков результат силы притяжения. В итоге складывается впечатление, будто какая-то невидимая рука придавливает их к земле. Так вот, сопоставив возрастные данные жертвы — в том, что касается кальцификации костных тканей, — с числом переломов, мы получаем предполагаемую высоту, откуда и было совершено падение. В данном случае речь идет о пятнадцати и выше метрах. Таким образом, учитывая среднюю высоту здания и угол наклона земной поверхности, можно почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что мальчик упал с башни, находящейся вот в этом месте… Видите?

Еще одно «почти» промелькнуло в словах Чанга, когда тот указывал на фотографии точное место падения. В этот момент один из ассистентов доктора показался в дверях:

— Доктор Вросс, вас вызывают…

В первую минуту Мила никак не могла увязать в своем сознании образ судмедэксперта с его настоящем именем. По-видимому, никто из его подчиненных не отваживался называть его Чангом.

— Прошу прощения. — С этими словами доктор покинул морг, оставив Милу и Бориса наедине.

— Мне тоже нужно идти, — сказала девушка, Борис одобрительно кивнул.

Направляясь к выходу, Мила прошла мимо полки с роликами и магнитофоном Билли и положила рядом с ними купленные ею фигурки. Этот поступок девушки не ускользнул от внимания Бориса.

— Там вверху — его голос…

— Что? — непонимающе спросила Мила.

Борис, кивком указав на магнитофон, повторил:

— Голос Билли. Его выдуманные телерепортажи…

Молодой человек улыбнулся. Однако это была грустная улыбка.

— Тебе удалось их послушать?

Борис кивнул:

— Да, только самое начало, дальше я слушать не стал…

— Понимаю… — сказала Мила и замолчала.

— А знаешь, лента почти полностью сохранилась. Кислоты… — Борис не смог их выговорить полностью. — То есть те, что образуются после разложения, не повредили ее. Чанг утверждает, что такое случается довольно редко. Возможно, это зависит от физических свойств почвы, в которой он находился. Не хватало только батареек, и мне пришлось туда их вставить.

Мила изобразила на лице недоумение, чтобы Борис мог немного справиться с охватившим его напряжением.

— Получается, что магнитофон работает.

— Еще бы: он же японский!

И оба разом рассмеялись.

— Ты не против прослушать его записи вместе со мной?

Мила, прежде чем ответить, поразмыслила немного. На самом деле ей не очень-то этого хотелось. «Есть вещи, которые должны покоиться с миром», — подумала она. Но если рассудить иначе, в данном случае именно Борис нуждался в этом больше всего, и девушка не смогла ему отказать.

— Валяй, включай.

Борис подошел к магнитофону, нажал на клавишу воспроизведения, и в этом холодном зале для вскрытий Билли Мур снова ожил.

«Вниманию любителей спорта — прямая трансляция с легендарного стадиона Уэмбли! Сегодня состязаются игроки, чьи имена навсегда останутся в истории этого вида спорта: команды Англии и Германии!»

У него был живой, задорный голос, с некоторой шепелявостью, которая неизбежно то тут, то там сквозила в его речи. За этими словами скрывалась улыбка, и казалось, что Мила и Борис на самом деле видят Билли, во всей беззаботности его юного возраста стремившегося внушить миру хоть каплю радости, отличавшей этого ребенка от остальных.

Они улыбались вместе с ним.

«Температура воздуха умеренная, и, несмотря на то что уже поздняя осень, дождь не предвидится. Обе команды уже выстроились в центре поля, чтобы прослушать национальные гимны… Трибуны стадиона до отказа заполнены болельщиками! Какое зрелище, дамы и господа! Через несколько минут мы станем свидетелями грандиозного футбольного матча! Но прежде назовем имена игроков, вышедших на пол… Боже, я раскаиваюсь от всего сердца во всех моих прегрешениях, потому что, совершая грех, я заслуживаю Твоего наказания, и в большей мере за то, что оскорбил Тебя, чье великодушие не знает границ, ибо Ты один достоин любви, как никто другой».

Борис и Мила непонимающе переглянулись. Голос, наложившийся на первую запись, был значительно слабее.

— Это — молитва.

— Но это не Билли…

«… Обещаю, что с Твоей святой помощью никогда более не оскорблять Тебя и избегать греховных деяний в будущем. Да простит меня Всемилостивый наш Господь.

— Вот и хорошо».

Послышался голос мужчины.

«— Что ты хочешь мне сказать?

— В последнее время я говорил много бранных слов. Еще три дня назад я украл три печенья из кладовой, а затем съел их вместе с Джонатаном… И потом… потом я списал задание по математике.

— И ничего больше?»

— Должно быть, это отец Рольф, — произнесла Мила.

«— Подумай хорошенько, Рон».

От произнесенного вслух имени в мертвой тишине зала повеяло холодом. Рональд Дермис тоже вернулся в свое детство.

«— Правда… есть еще кое-что…

— И ты хочешь мне об этом рассказать?

— …Нет.

— Если ты об этом не расскажешь, как же я смогу отпустить твои грехи?

— …Не знаю.

— Ведь тебе известно, что случилось с Билли, не так ли, Рон?

— Бог забрал его к себе.

— Это не Бог, Рон. Ты знаешь, кто это был?

— Он упал. Упал с башни.

— Но ты же был рядом с ним…

— …Да.

— Кому первому пришла в голову мысль подняться наверх?

— …Кто-то спрятал в башне его ролики.

— Это был ты?

— …Да.

— И ты его столкнул?

— …

— Рональд, прошу тебя, ответь мне.

— …

— Никто не накажет тебя, если ты расскажешь, как все случилось. Обещаю тебе.

— Он сказал мне это сделать.

— Кто „он“? Билли? Это Билли попросил тебя это сделать?

— Нет.

— Тогда кто-то из других мальчиков?

— Нет.

— Тогда кто?

— …

— Рон.

— Да.

— Отвечай мне. Этот человек, про которого ты говоришь, его не существует, ведь так? Это всего лишь плод твоего воображения…

— Нет.

— Здесь нет посторонних. Только я и твои товарищи.

— Он приходит только ко мне.

— Послушай меня, Рон: я хочу, чтобы ты сказал, что очень сожалеешь о происшедшем с Билли.

— …Я очень сожалею о том, что произошло с Билли.

— Я надеюсь, что ты был искренен… В любом случае это останется нашей с тобой тайной, нашей и Господа Бога.

— Хорошо.

— Ты не должен больше никому этого рассказывать.

— Хорошо.

— Я отпускаю тебе твои грехи. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

— Аминь».

17

— Мы разыскиваем некоего Рональда Дермиса, — заявил Роке, обращаясь к залу, до отказа переполненному фотокамерами и микрофонами. — Ему около тридцати шести лет. У него каштановые волосы, карие глаза и светлая кожа.

Он показал присутствующим графическую обработку изображения предполагаемой внешности Дермиса в зрелые годы, сделанного на основе групповой фотографии последнего выпуска приюта, на котором тот стоял в окружении своих школьных друзей. Роке держал этот портрет высоко над головой под несмолкаемое щелканье вспышек фотоаппаратов.

— У нас есть основание предполагать, что этот человек имеет отношение к похищению исчезнувших девочек. Всякого, кто его знает и владеет о нем какой-либо информацией либо общался с ним в последние тридцать лет, убедительно просим сообщить об этом в полицию. Спасибо.

Последнее слово в выступлении Роке послужило сигналом к целому шквалу вопросов и просьб со стороны журналистов:

— Господин Роке!.. Старший инспектор!.. Только один вопрос!..

Роке, проигнорировав эти обращения, покинул сцену через запасной выход.

Этот шаг был неизбежен. Пришла пора бить тревогу.

После открытия, сделанного Борисом и Милой, прошли два напряженных часа. Теперь ситуация была ясна.

Отец Рольф записал на магнитофон Билли признание Рона. Затем он захоронил его вместе с мальчиком в его могиле, словно бросил в землю семя, зная, что рано или поздно оно непременно принесет свои плоды; с надеждой, что в один прекрасный день правда искупит грехи всех. И того, кто, несмотря на невинность своего юного возраста, совершил эту мерзость. И того, против кого оно было направлено. И наконец, того, кто приложил все усилия, чтобы запрятать его на глубину двух метров под землей.

«…В любом случае это останется нашим с тобой секретом, нашим и Господа Бога…»

Горан сказал:

— Откуда Альберт узнал об этой истории? Об этой тайне знали только отец Рольф и Рон. Поэтому единственное возможное объяснение этому — Рон и Альберт — одно и то же лицо.

Возможно, что это мнение было произнесено уже с учетом неудачной попытки втянуть в это дело Александра Бермана. Криминолог не помнил точно, кто именно сказал, что их серийный убийца навел сыщиков на этого педофила, вероятно, потому, что сам в детстве оказался подвергнутым изнасилованию. Быть может, это была Роза Сара. Но Стерн тут же отверг эту гипотезу, и Гавила согласился с ним. Теперь Горан должен был признать, что, наверное, он допустил ошибку.

— Излюбленными жертвами педофилов становятся сироты и дети из неблагополучных семей.

Криминолог сердился на себя за то, что не подумал об этом раньше. Ведь с самого начала у него перед глазами были все детали этой мозаики. Но он позволил себе увлечься мыслью о том, что Альберт был очень тонким стратегом.

— Серийный убийца своими поступками рассказывает нам историю о своем внутреннем конфликте, — непрерывно повторял он своим студентам.

Так почему же он позволил сбить себя с толку иной версией?

— Он надменно надул меня. Я полагал, что он хочет всего лишь бросить нам вызов. И мне нравилось думать, что передо мной противник, который пытается обхитрить меня.

После участия в телевизионной пресс-конференции, организованной Роке, Горан снова направился вместе со следственной группой в прачечную приюта, туда, где была обнаружена Аннеке. Ему это место показалось наиболее подходящим для продолжения расследования. Это кратковременное осознание собственной вины развеяло все сомнения относительно факта, что они все еще остаются одной командой, а не лабораторией для проведения экспериментов доктора Гавилы.

Здесь уже давно не было трупа второй девочки, мраморная ванна была очищена от слез. Неизменными остались только галогеновые лампы и жужжание генератора. Вскоре уберут и их.

Горан попросил пригласить отца Тимоти. Запыхавшийся священник был явно взволнован: несмотря на то что здесь уже ничто не напоминало о прежней картине преступления, чувствовалось, что ему было ужасно неловко.

— Отца Рольфа нигде нет, — произнес молодой пастор. — Я думаю, что он в действительности…

— Отец Рольф однозначно мертв, — грубо прервал его Горан. — В противном случае после заявлений Роке он бы смог дать о себе знать.

Казалось, что отец Тимоти был очень расстроен.

— Тогда что же я могу для вас сделать?

Горан выдержал паузу, чтобы найти подходящие слова. Затем он обратился ко всем:

— Я знаю, что это покажется вам необычным. Но я хочу, чтобы мы вместе прочли молитву.

Ни Роза, ни Борис, мгновенно переглянувшись друг с другом, не смогли сдержать изумления. Мила оказалась в трудном положении, в отличие от Стерна, который был очень набожным человеком. Он первым откликнулся на предложение Горана. Встал посреди зала и вытянул в стороны руки, чтобы вместе с другими образовать круг. Мила первой подошла к нему. Роза неохотно последовала за ней. Борис сопротивлялся дольше всех, но так и не смог отказаться от предложения доктора Гавилы. Отец Тимоти, прежде чем занять место среди присутствующих, успокоился и одобрительно кивнул.

Горан не умел молиться, и, вероятнее всего, не существовало молитв, идеально подходивших к этому случаю. Тем не менее полным скорби голосом он попытался это сделать:

— В последнее время нам пришлось стать свидетелями ужасных событий. То, что произошло здесь, не поддается описанию. Я не знаю, есть ли Бог на свете. Но мне всегда этого хотелось. Я точно знаю, что зло существует на свете. Потому что зло умеет выпячивать себя. А добро — никогда. Зло оставляет после себя следы. Как, например, тела невинных девочек. Добро можно только удостоверить. Но этого недостаточно, чтобы отыскать конкретные доказательства… — Горан ненадолго замолчал. — Боже, если Ты есть на свете, то мне хотелось бы спросить Тебя… Почему Билли Мур должен был умереть? Откуда у Рональда Дермиса такая ненависть к нему? Что произошло с ним за эти годы? Как он научился убивать? Что за причина вынудила его пойти по пути зла? И почему он не положит конец этому ужасу?

Вопросы Горана повисли в тишине.

— Отец, когда вы хотите начать… — спустя некоторое время невозмутимо обратился к священнику Стерн.

Отец Тимоти взял ситуацию под контроль. Сложив руки, он начал возносить хвалы Господу. Его голос, такой уверенный и прекрасный, подстроившись к раздававшемуся в этих комнатах эху, начал витать вокруг присутствующих. Мила закрыла глаза и вникла в смысл произносимых им слов. Они звучали на латыни, но их смысл был бы понятен даже самому глухому из людей. Этой молитвой отец Тимоти привносил мир туда, где был хаос, очищая всякую вещь от скверны.

Письмо было адресовано отделению ФБР. Его наверняка расценили бы как послание некоего фантазера, если бы в его написании не обнаружилось некое сходство с почерком Рональда Дермиса на примере одной из контрольных работ, выполненных им еще в детстве.

Оно было написано на тетрадном листе самой обычной шариковой рукой. Отправитель не слишком беспокоился об оставленных им на листе отпечатках пальцев.

Казалось, что Альберт больше не нуждался в мерах предосторожности. Текст письма был написан посередине листа всего одной фразой, в котором почти напрочь отсутствовали знаки препинания.

«тем кто охотится за мной

билли был сукин сын СУКИН СЫН! и я правильно сделал что убил его я ненавидел его он причинил бы нам зло если бы у него появилась семья а у нас нет это было для меня самое плохое и НИКТО не пришел чтобы спасти меня НИКТО. Я все это время был у вас на глазах а вы меня не видели потом пришел ОН. ОН меня понимал, он меня научил это вы хотите меня так вы меня не видите теперь вы видите меня? тем хуже для вас в конце концов это только ваша вина я тот кто я есть. НИКТО не может остановить все это НИКТО.

РОНАЛЬД».

Горан взял себе копию этого письма для более детального его изучения. Эту ночь он проведет дома вместе с Томми. Криминолог на самом деле захотел побыть в тот вечер с сыном. Ведь они не виделись несколько дней.

Едва Горан переступил порог своей квартиры, как сразу же услышал приближающиеся шаги Томми.

— Как дела, папа?

Горан, схватив сына, поднял его кверху, заключил в радостных объятиях.

— Неплохо. А у тебя?

— У меня все хорошо.

Это были три магических слова. Его сын научился говорить их тогда, когда они остались жить вдвоем. Будто хотел сказать, что Горану не о чем беспокоиться, ведь у него «все хорошо». Он обходился без мамы. Он научился обходиться без нее.

Но на этом все, как правило, и заканчивалось. Этими тремя словами тема была исчерпана. Жизнь входила в нормальное русло. «Ну, вот мы и вспомнили, как нам плохо без нее. А теперь можно идти дальше».

В действительности все так и происходило.

Томми нетерпеливо исследовал сверток, принесенный отцом.

— Bay! Китайская еда!

— Я подумал, что тебе будет приятно внести некоторое разнообразие в меню госпожи Руны.

Томми сделал недовольную мину:

— Ненавижу ее котлеты! Она сует в них слишком много мяты, они как будто сделаны из зубной пасты!

Горан рассмеялся: в самом деле, в словах сына была доля истины.

— А ну иди мыть руки!

Томми побежал в ванную. Вернувшись, он принялся накрывать на стол. Горан переставил значительную часть посуды с верхних полок кухни на те, которые были в зоне досягаемости мальчика: таким образом, отец давал сыну почувствовать, что тот стал полноправным участником их нового семейного уклада. Совместный труд означал, что отныне каждый брал на себя заботу о другом, и поэтому никто из них двоих не мог позволить себе «расслабиться». Никто из них не имел права предаваться тоске.

Томми взял тарелку для второго, выложил на нее жареные китайские пельмени и кисло-сладкий соус. А в это время его отец раскладывал по пиалам рис. У них были и китайские палочки, а вместо мягкого мороженого Горан купил банку разноцветного ванильного десерта.

За столом оба делились событиями прошедшего дня. Томми поведал отцу о том, как проходила его подготовка к летнему лагерю для бойскаутов. Горан поинтересовался у сына о делах в школе и с гордостью обнаружил, что мальчик получил высший балл по физкультуре.

— А у меня почти со всеми видами спорта были трудности, — признался Горан.

— А какой тебе удавался лучше всего?

— Шахматы.

— Но шахматы — это же не вид спорта!

— Как это не вид спорта: шахматные состязания присутствуют даже в Олимпийских играх.

Но Томми, казалось, этот довод не вполне убедил. Впрочем, он твердо знал, что его отец никогда не лгал. Тот урок в действительности оказался самым тяжелым. Ведь тогда он впервые спросил у отца про мать, и Горан рассказал ему всю правду.

«Никаких фокусов», — говорил Томми, когда требовал от кого-либо полной открытости в отношениях. И отец сразу же удовлетворил это его требование. И вовсе не из мести или желания наказать мать Томми. Ложь или, того хуже, полуправда только усиливали тревоги ребенка. В этом случае он оказался бы один на один перед лицом двойной лжи: и со стороны матери, которая их бросила, и со стороны отца, не осмелившегося ему обо всем рассказать.

— Ты когда-нибудь научишь меня играть в шахматы?

— Конечно.

С этим торжественным обещанием Горан уложил сына в постель. Затем ушел в кабинет, снова взял письмо Рональда и в очередной раз перечитал его. С самого начала криминолога поразила одна деталь. Эта фраза: «затем пришел ОН. ОН понимал меня, он научил меня». Здесь слово «ОН» намеренно написано заглавными буквами. Уже второй раз подряд Горан встречал это странное упоминание. Оно содержалось в магнитофонной записи признания Рональда, сделанной отцом Рольфом.

«Он приходит только ко мне».

Это вполне очевидный пример раздвоения личности, в котором негативное «Я» выступает отдельно от реально существующего «Я». И тогда получается Он.

«Это — Я. Но именно ОН сказал мне сделать это. Это ЕГО вина в том, что случилось».

В таком контексте все другие становятся «НИКЕМ». Это слово также написано заглавными буквами.

«НИКТО не пришел, чтобы спасти меня. НИКТО не может остановить это».

Рон хотел, чтобы его спасли. Но все окружающие забыли о его существовании и о том факте, что он, по сути своей, был всего лишь ребенком.

Мила отлучилась, чтобы купить себе что-нибудь на обед. После бесполезного скитания по магазинам и закусочным, закрытым раньше времени из-за ненастья, девушка была вынуждена удовольствоваться пакетом готового супа, купленного в бакалейной лавке. Сначала Мила подумала о том, чтобы разогреть его в микроволновой печи, которую видела на кухне Бюро. Правда, девушка слишком поздно вспомнила про то, что отнюдь не была уверена в ее рабочем состоянии.

Мила вернулась в квартиру до того, как мороз успел сковать ее мышцы. Как бы ей хотелось надеть сейчас свой спортивный костюм и кроссовки: девушка уже давно не тренировалась, и скопившаяся в суставах молочная кислота серьезно затрудняла движения.

Она уже собиралась войти в дом, когда увидела стоявшую на противоположном тротуаре Розу Сара, оживленно спорившую с каким-то мужчиной. Мила подумала, что это наверняка ее муж, и девушке стало искренне его жаль. Она юркнула в подъезд здания, прежде чем гарпия успела ее заметить и еще больше возненавидеть.

На лестнице Мила столкнулась со спускавшимися вниз Борисом и Стерном.

— Вы куда?

— Идем в управление, чтобы узнать, как продвигаются поиски Дермиса, — ответил Борис, вставляя сигарету в зубы. — Хочешь с нами?

— Нет, спасибо.

Борис заметил пакет с супом.

— Тогда приятного аппетита.

Поднимаясь выше, девушка услышала, как молодой человек обратился к своему старшему коллеге:

— Тебе нужно снова начать курить.

— Лучше уж ты переходи на эти…

Мила узнала звук открывающейся банки с мятными леденцами Стерна и улыбнулась.

В Бюро она была одна. Горан проведет этот вечер дома с сыном. Ее немного это огорчило. Девушка уже привыкла к его присутствию и находила очень интересным его метод ведения расследования. Ну, взять хотя бы вчерашнюю молитву. Будь ее мать жива, она не поверила бы своим глазам, увидев дочь за этим занятием.

Микроволновка была в рабочем состоянии. И суп оказался не так уж и плох. А может, она просто была очень голодна. Мила вместе тарелкой и ложкой уединилась в гостевой, вполне довольная тем, что на некоторое время комната будет в полном ее распоряжении.

Мила села на раскладушку, скрестив ноги. Рана на левой ноге все еще болела, но дело уже шло на поправку. «Все всегда проходит», — подумала девушка. Не отрываясь от еды, она положила перед собой фотокопию письма Дермиса. Конечно, Рональд выбрал весьма странный способ неожиданного появления в этой истории. Но что-то не вязалось в его словах. Мила не осмелилась сказать об этом Горану, поскольку думала, что не вправе давать советы. Но мысль об этом не отпускала на протяжении всего дня.

Известие о письме попало и в прессу. Вещь из ряда вон выходящая. Вполне очевидно, что Горан решил угодить эго серийного убийцы. Он словно говорил: «Видишь? Ты — в центре нашего внимания!» На самом же деле доктор просто хотел отвлечь его от девочки, которую тот удерживал.

«Не знаю, сколько времени он сможет сопротивляться своему позыву к убийству», — обмолвился криминолог несколько часов назад.

Мила попыталась отогнать от себя эту мысль и вновь сосредоточилась на письме. Ее раздражала форма, которую Рональд избрал для своего послания. Именно в этом и была загвоздка. Она едва ли смогла бы объяснить, в чем это заключалось, но текст в виде единой строки без знаков препинания мешал ей понять содержание целиком.

Тогда девушка решила разделить его на части. Отодвинув тарелку в сторону, Мила взяла в руки блокнот и карандаш.

«— тем кто охотится за мной

— билли был сукин сын. СУКИН СЫН! и я правильно сделал что убил его. я ненавидел его. он причинил бы нам зло. если бы у него появилась семья а у нас нет.

— это было для меня самое плохое! и НИКТО не пришел чтобы спасти меня! НИКТО.

— я все это время был здесь, у вас на глазах, а вы меня не видели

— потом пришел ОН. ОН меня понимал, он меня научил

— это вы хотите, чтобы я был таким, вы меня не видите, теперь вы видите меня? тем хуже для вас: в конце концов это только ваша вина

— я тот кто я есть. НИКТО не может остановить все это. НИКТО.

— РОНАЛЬД».

Мила перечитала по очереди все фрагменты. Это было излияние, полное злобы и ненависти. Оно было обращено ко всем без исключения. Потому что Билли в сознании его убийцы представлял собой нечто огромное, всеобъемлющее. Нечто такое, чего Рону было не дано понять.

Счастье.

Билли был весел, несмотря на что стал свидетелем самоубийства своих родителей. И, несмотря на то что относился к числу сирот категории Б, мог быть усыновлен. Билли пользовался всеобщей любовью, вопреки тому, что ему нечего было предложить взамен.

Убив его, Рональд навсегда стер улыбку с ханжеского лица окружающего мира.

Но чем чаще Мила перечитывала эти слова, тем больше обращала внимание на то, что предложения в письме скорее походили на ответы, чем на признание или вызов. Словно кто-то допрашивал Рональда, а тот никак не мог взять в толк, когда же ему нарушить наконец обет молчания, в плену которого он был так долго, и освободиться от бремени тайны, возложенного на него отцом Рольфом.

Но что это были за вопросы? И кто их ему задавал?

Мила вспомнила про слова, произнесенные Гораном во время молитвы. А именно про то, что добро не выставляет себя напоказ, в то время как примеры злодеяний постоянно у нас перед глазами. Доказательства. Рональд полагал, что убийство сверстника — положительный и необходимый акт. Билли олицетворял в его понимании зло. А кто докажет, что он не сделал ничего хорошего? Великолепная логика. Потому что Билли Мур, став взрослым, мог превратиться в дурного человека. Кому под силу это знать?

Когда Мила в детстве изучала катехизм, она всегда задавалась подобным вопросом. Но и с годами эта мысль ее не оставляла в покое.

Отчего Бог, считающий себя добрым, допускает гибель детей?

Если подумать хорошенько, именно эта мысль противоречит идеалу любви и справедливости, пронизывающему насквозь все Евангелия.

А может, смерть в раннем возрасте и есть то самое предназначение свыше, которое Господь Бог приберег для своих самых худших чад. Но ведь получается, что и те дети, которых Мила спасала, вполне могут превратиться в убийц или в маньяков. Вероятно, то, чем она занималась, было ошибкой. Если бы кто-то убил Джефри Дамера или Чарльза Менсона, когда те были еще в младенческом возрасте, то как можно было бы расценить такой поступок: как благое дело или как злодейство? Убийцы этих людей были бы скорее осуждены и наказаны, а отнюдь не чествовались бы как спасители человечества!

Мила пришла к выводу, что добро и зло очень часто меняются местами. Одно иной раз становится инструментом в руках другого и наоборот.

«Как могут быть сходны между собой слова молитвы и бредни убийцы», — подумала девушка.

Поначалу Мила почувствовала привычную щекотку в основании шеи. Словно что-то все ближе подступало к месту, скрытому у нее за спиной. Затем она повторила последнюю мысль и в тот самый момент поняла, что прекрасно знает вопросы, на которые Рональд пытался ответить своим письмом.

Они были в молитве Горана.

Девушка постаралась их вспомнить, несмотря на то слышала всего один раз. Она набросала в блокноте несколько вариантов. Ошибившись с последовательностью, была вынуждена начать заново, но в конце концов все вопросы предстали перед ее глазами. Тогда Мила попыталась совместить их с фразами из письма. Так возник этот диалог на расстоянии.

Мила в последний раз перечитала весь текст…

И с самого начала все встало на свои места.

«Тем кто охотится за мной».

Эти слова предназначались им. А дальше — ответы на вопросы криминолога, обращенные к безмолвию…

Почему Билли Мур должен был умереть?

«билли был сукин сын. СУКИН СЫН! и я правильно сделал что убил его. я ненавидел его. он причинил бы нам зло. если бы у него появилась семья а у нас нет».

Откуда исходит ненависть Рональда?

«это было для меня самое плохое и НИКТО не пришел чтобы спасти меня НИКТО».

Что с ним стало за эти годы?

«я всегда был здесь, у вас на глазах, а вы меня не видели».

Как он научился убивать?

«потом пришел ОН. ОН меня понимал, он меня научил».

Что заставило его предпочесть зло?

«это вы хотите, чтобы я был таким, вы меня не видите. теперь вы видите меня? тем хуже для вас: в конце концов это только ваша вина».

Почему он не положит конец этому ужасу?

«я тот кто я есть. НИКТО не может остановить все это. НИКТО».

Мила не знала, что и думать. А может, ответ на ее вопрос находился в самом конце послания.

Имя.

РОНАЛЬД.

Ей нужно было во что бы то ни стало подтвердить свое предположение.

18

В нахмурившемся небе лиловые тучи медленно освобождались от снежного бремени.

Мила смогла поймать такси только после двадцатиминутного томительного ожидания на дороге. Таксист запротестовал, узнав цель их путешествия. По его словам, это было слишком далеко, а ночью, да еще и в такое ненастье, на обратном пути ему ни за что не найти другого пассажира. Только когда Мила предложила оплатить дорогу по двойному тарифу, мужчина согласился.

Асфальт уже покрылся толстым слоем снега, делая совершенно бесполезными дорожные реагенты. Ехать можно было только при помощи цепей противоскольжения, и лишь в этом случае скорость передвижения была ощутима. Воздух в машине был тяжелый: Мила заметила лежащие на соседнем с водителем сиденье остатки кебаба с луком. К запаху еды присоединился еще и аромат хвойного дезодоранта, находившегося как раз над одной из решеток вентиляции автомобиля. Явно не самый лучший способ для привлечения клиентов.

Проезжая по городу, Мила получила возможность привести в порядок свои мысли. Она не сомневалась в правильности своей теории, и по мере приближения к месту назначения уверенность девушки возрастала еще больше. Она подумала о том, чтобы позвонить Гавиле и получить его согласие, но телефон был почти разряжен. Тогда она отложила звонок на случай, когда сумеет найти то, что искала.

Они проехали зону транспортной развязки. Патруль дорожной полиции останавливал движение перед въездом на платную автомагистраль, отправляя обратно все встречные машины.

— На дорогах заносы, ехать дальше очень рискованно! — то и дело повторяли полицейские водителям.

Несколько большегрузных фур встали у обочины в надежде возобновить движение на следующее утро.

Такси преодолело полицейский кордон, свернув на второстепенную автотрассу. Попасть в сиротский приют можно было и в обход федеральной автомагистрали. Вероятно, в прошлом туда вела одна-единственная дорога, которая, по счастью, была таксисту знакома.

Машина остановилась у ворот здания. Мила даже не подумала о том, чтобы попросить таксиста дождаться ее, предложив ему денег. Она была убеждена в том, что не ошиблась и что вскоре это место в очередной раз будет оккупировано ее коллегами.

— Вы действительно не хотите, чтобы я остался и подождал вас до тех пор, пока вы не закончите со своими делами? — спросил таксист, как только понял, какими безлюдными были эти места.

— Нет, спасибо, поезжайте.

Мужчина, пожав плечами, не стал настаивать и умчался обратно, оставляя после себя легкую струю аромата кебаба с луком.

Миновав ворота, девушка направилась по размытой от непогоды аллее, утопая в месиве из снега и грязи. Ей было известно, что по приказу Роке был снят находившийся здесь полицейский патруль. Даже передвижной фургон сил быстрого реагирования был отправлен прочь. В этом месте не осталось ничего, что могло бы привлечь к себе внимание следствия.

«Только до сегодняшнего вечера», — подумала Мила.

Добравшись до главного входа, она обнаружила, что на двери, укрепленной особыми приспособлениями от нежелательных вторжений, висел новый замок. Девушка посмотрела в сторону дома священника, пытаясь понять, не спит ли еще отец Тимоти.

Коль скоро она приехала сюда, другого выхода у нее не оставалось.

Девушка решительно направилась к дому пастора. Несколько раз постучала в дверь. Вскоре в одном из окон второго этажа зажегся свет, а потом показалось лицо священника.

— Кто это?

— Святой отец, я из полиции. Мы уже виделись, вы не помните меня?

При таком густом снегопаде пастор попытался получше разглядеть лицо девушки.

— Да, конечно. Что вам нужно в такой час? Я полагал, что вы уже все сделали?

— Я знаю. Извините ради бога, но мне нужно проверить еще кое-что в прачечной. Вас не затруднило бы дать мне ключи от этого помещения?

— Хорошо, я спускаюсь.

Уже после того, как Мила услышала за дверью лязг отодвигаемого засова, она задумалась над тем, для чего, собственно, это было ему нужно. Пастор появился на пороге в растянутом и потертом на локтях старом кардигане со своим обычным выражением кротости на лице.

— Да вы вся дрожите.

— Не стоит беспокоиться, святой отец.

— Зайдите всего на одну минутку, чтобы хоть немного обсохнуть, пока я буду искать ключи. Знаете ли, после вас остался такой беспорядок.

Мила проследовала за ним в дом. В теплом воздухе девушка почувствовала себя уютно.

— Я как раз собирался лечь спать.

— Сожалею, святой отец.

— Ничего страшного. Чаю не желаете? Я всегда пью чай перед сном, это меня расслабляет.

— Нет, спасибо. Мне хотелось бы вернуться назад как можно раньше.

— Выпейте, вам станет лучше. Он уже готов, осталось только налить в чашку. А я тем временем принесу вам ключи.

Девушка вышла из комнаты и направилась в кухню, как указал ей отец Тимоти. Чайник уже стоял на столе. Аромат чая разливался по комнате вместе с паром, и Мила не смогла устоять. Она наполнила кружку, положив туда же приличную порцию сахара. Девушке вспомнился мерзкий холодный чай, которым Фелдер пытался напоить их с Борисом в своем доме на свалке. Можно только догадываться, откуда он брал для него воду.

Отец Тимоти вернулся с огромной связкой ключей. Он снова остановился, чтобы найти среди них подходящий.

— Теперь намного лучше, не правда ли? — улыбнулся пастор, довольный тем, что сумел настоять на своем.

Мила в ответ тоже улыбнулась:

— Да, лучше.

— Ну вот, должно быть, это как раз тот, который отпирает центральную дверь… Может, хотите, чтобы я проводил вас?

— Нет, спасибо. — Мила увидела, как священник сразу расслабился. — Но хотелось бы, в свою очередь, попросить сделать мне одно одолжение…

— Весь во внимании.

Девушка протянула ему записку:

— Если через час я не вернусь, позвоните вот по этому телефону и попросите о помощи.

Отец Тимоти побледнел:

— Я думал, что больше нет никакой опасности.

— Это только меры предосторожности. На самом деле я думаю, что со мной ничего не случится. Просто я совсем не ориентируюсь в этом здании: могу натолкнуться на что-нибудь… Да и света там нет.

Сказав это, Мила поняла, что совсем не учла это обстоятельство. Как она собиралась действовать? Там не было электричества, да и генератор, что служил для работы галогеновых ламп, наверняка был уже демонтирован и отправлен назад вместе с остальным оборудованием.

— Черт подери! — вырвалось у нее. — А у вас, случайно, не найдется электрического фонарика?

— Сожалею, агент… Но если у вас при себе имеется мобильный телефон, то можно воспользоваться светом от его дисплея.

Девушка не подумала об этом.

— Спасибо за подсказку.

— Не за что.

Вскоре Мила вновь окунулась в холодный мрак ночи, а в это время за ее спиной пастор один за другим запирал замки на двери.

Поднявшись вверх по склону, Мила снова подошла к главному входу в приют. Она вставила ключ в замочную скважину и услышала затухавшее в задних комнатах эхо. Девушка толкнула рукой огромную дверь, а потом закрыла ее за собой.

Теперь она находилась внутри здания.

Стая голубей, сидевших под самым окном верхнего света, приветствовала ее неистовым хлопаньем крыльев. Слабый зеленый проблеск, исходивший от дисплея телефона, позволял разглядеть только малую часть того, что было впереди. Этот светящийся пузырь вплотную обступила плотная стена мрака, готовая в любой момент нарушить разделявшую их зыбкую границу и поглотить его целиком.

Мила попыталась мысленно восстановить весь путь до прачечной и двинулась вперед.

Шум шагов девушки нарушал окружающее безмолвие. От холода ее дыхание на ходу превращалось в пар. Очень скоро Мила оказалась на кухне: она узнала большие железные котлы по смутным очертаниям. Затем она вошла в столовую, где ей нужно было очень осторожно пройти мимо столов, покрытых пластиком. И все-таки она натолкнулась на один из них, свалив стоявший сверху стул. Грохот падающей мебели, многократно усиленный эхом, был почти оглушительной силы. Когда Мила ставила стул на место, она заметила проход, заканчивавшийся узкой винтовой лестницей, что вела на нижний этаж. Девушка вошла в каменный коридор и медленно спустилась по скользким от времени ступенькам.

Вот и прачечная.

Мила посветила телефоном по сторонам, чтобы оглядеться. В мраморную ванну, где было обнаружено тело Аннеке, кто-то положил один цветок. Мила даже вспомнила молитву, которую она вместе со своими коллегами прочла в этой комнате.

А потом девушка приступила к поискам.

Для начала она внимательно осмотрела стены, затем ощупала плинтусы. Пусто. Мила старалась не думать о том, как долго еще может продержаться ее телефон, прежде чем батарейка окончательно разрядится. И не столько из-за перспективы вновь оказаться в темноте, сколько от мысли, что даже без такого слабого источника света ей придется пробыть довольно долго. Пройдет час, и отец Тимоти вызовет помощь…

Ей нужно поторопиться.

«Ну, где же ты? Я знаю, что ты где-то здесь…»

Внезапно раздавшийся в тишине громкий звуковой сигнал заставил вздрогнуть сердце в ее груди. Прошло несколько секунд, прежде чем до Милы дошло, что это звонил ее собственный телефон.

Она развернула дисплей лицом к себе и прочла: «Горан».

Девушка вставила наушник в ухо и ответила.

— А в Бюро никого нет? За последний час я звонил раз десять.

— Борис и Стерн ушли. Но Роза должна была остаться.

— А ты где?

Мила подумала о том, что теперь не время сочинять небылицы. Не будучи до конца уверенной в своем предположении, она решила обо всем рассказать криминологу.

— Думаю, что Рональд подслушивал нас в тот вечер.

— А что навело тебя на эту мысль?

— Я сравнила его письмо с вопросами, заданными вами во время нашей совместной молитвы. Они очень напоминают ответы…

— Отличный вывод.

Казалось, что криминолог нисколько не удивился. Возможно, что он тоже пришел к такому заключению. Мила была слегка обескуражена мыслью о том, что могла удивить его своим признанием.

— Но ты так и не ответила на мой вопрос: где сейчас находишься?

— Я ищу микрофон.

— Какой микрофон?

— Тот самый, что Рональд установил в прачечной.

— Ты в приюте? — В голосе Горана чувствовалась тревога.

— Да.

— Тебе срочно нужно уходить оттуда.

— Но почему?

— Мила, нет никакого микрофона!

— А я считаю, что…

— Послушай, наши люди обследовали все здание и наверняка нашли бы что-нибудь! — перебил ее криминолог.

Слова Горана сразили Милу наповал. Он был прав: как получилось, что она не учла такую очевидную вещь? О чем она думала?

— Тогда как вы… — Девушка запнулась на половине фразы. Капля неестественно холодного пота скатилась по ее спине.

— Молитва была только уловкой, чтобы выманить его наружу!

— Но почему я не додумалась до этого раньше?

— Мила, ради всего святого, уходи оттуда!

В этот момент девушка поняла, какая опасность ей угрожает. Она вынула пистолет и стремительно направилась к выходу, находившемуся от нее по меньшей мере метрах в двухстах. Огромное расстояние для того, чтобы охватить своим «присутствием» все здание приюта.

«Кто же это?» — спрашивала себя Мила, когда поднималась по винтовой лестнице в столовую.

Она нашла наконец ответ на свой вопрос, когда почувствовала, как стали слабеть ее ноги.

— Чай…

Помехи на линии. Мила слышала в наушники, как Горан спросил ее:

— Что ты говоришь?

— Отец Тимоти и Рональд — одно и то же лицо, верно?

Помехи. Посторонние шумы. Снова помехи.

— Да! После смерти Билли Мура, прежде чем приют был окончательно закрыт, отец Рольф отправил оттуда всех своих воспитанников. Всех, кроме одного. Он держал Рональда при себе, поскольку очень опасался за его психическое здоровье и надеялся, что ему удастся удержать его под своим контролем.

— Я думаю, что он подсыпал мне наркотики.

Голос Горана то и дело прерывался.

— …ты сказала? Я… понял?

— Думаю, что… — Мила попыталась повторить, но слова застревали у нее во рту.

Девушка упала лицом вниз. Наушник вывалился у нее из уха. Телефон выскользнул из рук и закатился под один из столов. От страха сердце Милы забилось еще сильнее, что только усиливало действие дурмана. Чувства девушки притупились. Тем не менее ей удалось услышать из лежащих в нескольких метрах от нее наушников тревожный голос Горана:

— Мила! Мила!.. тветь мне!.. исходит?

Мила закрыла глаза, со страхом думая о том, что уже никогда не сможет открыть их снова. Потом она решила, что не позволит себе умереть здесь.

— Адреналин… Мне нужен адреналин…

Мила знала, как получить его. Правой рукой она все еще крепко сжимала пистолет. Девушка нацелила дуло оружия на дельтовидную мышцу. Прозвучал выстрел. И в этой бездне, что со всех сторон подступила к Миле, пуля, с диким свистом разрывая кожаную куртку девушки, пронзила ее плоть. Мила вскрикнула от боли. Но тут же пришла в себя.

Горан отчетливо выкрикнул в телефон ее имя:

— Мила!

Девушка поползла в направлении светящегося телефона. Схватив трубку, она ответила доктору:

— Все в порядке.

Мила встала на ноги и попыталась идти. Нечеловеческих усилий стоил ей первый шаг. Девушке померещилось, будто она оказалась в одном из своих снов, когда кто-то гонится за ней, а она не может сдвинуться с места: ее ноги стали тяжелыми, словно по самые колени увязали в густой жиже.

Рана пульсировала, но кровотечение было не сильным. Мила умела рассчитать силу выстрела. Стиснув зубы, она медленно, шаг за шагом, двигалась к выходу, который, как ей казалось, был все ближе.

— Если вам все было известно, так почему же сразу не арестовали этого подонка? — крикнула она в телефон. — И почему вы мне ничего не сказали?

Голос криминолога снова был отчетливо слышен.

— Мне очень жаль, Мила. Но нам хотелось, чтобы вы продолжали вести себя естественно, не вызывая его подозрений. Мы следили за ним на расстоянии. Установили в его машине прослушивающее устройство. Надеялись, что он приведет нас к шестой девочке…

— Это ведь не его рук дело…

— Потому что он — не Альберт, Мила.

— Тем не менее он также опасен, это правда?

Горан надолго замолчал. Мила была права.

— Я уже подал сигнал тревоги, за тобой едут. Но потребуется еще некоторое время: патрульная машина находится в радиусе двух километров.

«Чтобы они ни сделали, все равно уже слишком поздно», — подумала Мила. Ненастье и наркотики, завладевшие всем телом девушки и съедавшие остаток ее сил, не оставляли никакой надежды. Она это знала. Нужно было все-таки послушать этого чертова таксиста, когда он попытался удержать ее от поездки! И — проклятие! — почему она не согласилась на его предложение остаться и ждать ее до тех пор, пока она не закончит со всеми делами? А все потому, что ей был противен этот запах кебаба с луком! И вот теперь она здесь, в этой западне. Она оказалась здесь одна, возможно, именно потому, что к этому неосознанно стремилась какая-то часть ее души. Ее привлекала мысль идти на риск. И даже умереть!

«Ну нет! — сказала она себе. — Я еще хочу жить».

Рональд — иными словами, отец Тимоти — еще не сделал свой ход. Но Мила не сомневалась в том, что ждать ей придется недолго.

Три кратких сигнала подряд отвлекли ее от этих мыслей.

— Проклятие, — пробормотала девушка, когда батарея телефона окончательно разрядилась.

И мрак сомкнулся над ней, как пальцы одной руки.

Сколько раз она была в переделках? Как правило, все заканчивалось вполне успешно. В доме учителя музыки, например. Но сколько раз она оказывалась в переделках, подобных этой? Ответ поставил ее в тупик.

«Никогда».

Одурманенная, израненная, обессиленная, да еще и без телефона. Это последнее обстоятельство вызвало у нее улыбку: ну что бы она стала с ним делать? Может, позвонила бы какой-нибудь старой подружке. Грачиэле, к примеру. И спросила бы у нее: «Как твои дела? А знаешь, я умираю!»

Темнота куда хуже. Но это следует расценить и как существенное преимущество: если Мила не могла видеть Рональда, то и он вряд ли заметил бы ее.

«Ждет, пока я подойду к выходу…»

В действительности ей очень хотелось покинуть это зловещее место как можно скорее. Но она понимала, что не стоит полагаться на инстинкты, в противном случае ей давно бы пришел конец.

«Мне нужно спрятаться и ждать приезда полиции».

Мила сочла это решение самым мудрым, ведь сон с минуты на минуту мог овладеть ею. При себе у девушки был пистолет, и это ее успокаивало. Наверняка и Рональд вооружен. Но он не казался ей очень умелым стрелком, впрочем, и она сама не была таковой. В конце концов Мила решила, что у него вполне могут обнаружиться еще и другие способности.

Девушка свернулась клубком под одним из столов в огромной столовой и прислушалась. Эхо не помогало: оно усиливало ненужные звуки, мрачные скрипы, обманчивые и такие далекие, которые ей не под силу было различить. Тяжелые веки неумолимо закрывались.

«Он не сможет меня увидеть. Не сможет меня увидеть, — непрерывно твердила себе Мила. — Ему известно, что я вооружена: стоит ему только пикнуть или посветить фонарем, и он мертв».

Неправдоподобно яркие разноцветные всполохи засверкали у нее перед глазами.

«Должно быть, это наркотик…» — подумала девушка.

Цвета обретали очертания и оживали. Не похоже, что они были плодом ее воображения. В действительности это были светильники, неожиданно вспыхнувшие в разных углах зала.

«Этот ублюдок пользуется вспышкой!»

Мила попыталась нацелить на Рональда оружие. Но ослепительный свет, видоизмененный под влиянием галлюциногенного действия наркотика, не позволял ей определить его местонахождение.

Девушка стала пленницей этого гигантского калейдоскопа. Она тряхнула головой, однако собой уже не владела. Спустя мгновение Мила почувствовала, как дрожь охватила мышцы ее рук и ног, словно судорога, которую она не в силах была превозмочь. Все время, что девушка отчаянно боролась с ней, мысль о смерти неотступно манила к себе обещанием заключить ее в свои объятия, едва она закроет глаза. Навсегда.

Сколько прошло времени? Полчаса? Десять минут? Сколько времени ей еще осталось?

И в этот момент она его услышала.

Он был близко. Совсем близко. В четырех-пяти метрах от нее.

Мила увидела его!

Это продлилось доли секунды. В ярком сиянии, что его окружало, девушка заметила сползавшую с его лица зловещую улыбку.

Мила понимала, что с минуты на минуту он ее обнаружит, а у нее не останется больше сил на выстрел. Поэтому ей нужно было опередить Рональда, даже если ради этого придется выдать себя.

Девушка прицелилась, направив оружие туда, где, как она полагала, с минуты на минуту он вновь должен появиться в сиянии вспышек. Это было очень рискованно, но другого выхода не было.

Мила собиралась нажать на спусковой крючок, когда Рональд запел.

Тот же самый прекрасный голос, которым отец Тимоти читал молитву перед всей группой. Это абсурд, нелепая насмешка природы, когда такое дарование хранится в бесчувственном сердце убийцы. Пение смерти, звонкое и растерянное, освобождаясь из его оков, взмывало ввысь.

Оно было сладостным и трогательным. Но Мила почувствовала страх. Ноги девушки, равно как и мышцы рук, окончательно перестали ее слушаться. Тогда Мила поползла по полу.

Свет от вспышки.

Оцепенение окутало ее холодным покрывалом. Мила отчетливо услышала шаги приближающегося к ней Рональда, собиравшегося вытащить ее из укрытия.

Еще одна вспышка.

«Все кончено. Теперь он меня увидит».

На самом деле девушку не волновало то, как ее убьют. Преисполненная невозмутимости, она всецело предалась иллюзии смерти. Последняя ее мысль была о шестой девочке.

«Я так и не узнаю, кто она…»

Яркий свет полностью накрыл Милу.

Выпавший из руки пистолет ударился об пол. Девушка почувствовала, как ее схватили и приподняли вверх. Она попыталась что-то сказать, но звуки застряли в горле.

Затем она потеряла сознание.

Мила очнулась от пружинящей походки Рональда: закинув девушку за спину, он поднимался по ступенькам.

Она вновь отключилась.

Сильный запах нашатыря извлек ее из этого неестественного забытья. Рональд тряс пузырьком у нее перед носом. Он связал девушке руки, но ему хотелось, чтобы она была в сознании.

Ледяной ветер бил ее по щекам. Они были на улице. Но где именно? Мила догадалась, что где-то очень высоко. Затем она вспомнила увеличенное фото приюта, на котором Чанг показывал ей место падения Билли Мура.

«Башня! Мы на самом верху башни!»

На какое-то время Рональд оставил девушку без внимания. Она увидела, как он подошел к парапету и посмотрел вниз.

«Он хочет сбросить меня!»

Затем Рональд вернулся, схватил Милу за ноги и потащил к карнизу. Мила из последних сил попыталась отпихнуть его от себя, но безуспешно.

Девушка вскрикнула. Попыталась вырваться. Слепое отчаяние охватило ее сердце. Рональд приподнял ее над парапетом. Запрокинув голову, Мила посмотрела в бездну, что разверзлась под ней, а затем сквозь снежную пелену смогла разглядеть мигавшие вдалеке проблесковые маячки полицейских машин, мчавшихся по автостраде в направлении приюта.

Рональд наклонился к уху девушки. Она почувствовала его холодное дыхание.

— Слишком поздно. Они не успеют, — прошептал он.

После этого он принялся сталкивать Милу вниз. Несмотря на связанные за спиной руки, она сумела ухватиться за скользкий край карниза. Она сопротивлялась изо всех сил, но надолго бы ее не хватило. Единственным союзником девушки стал лед, покрывавший поверхность башни: из-за него скользила нога Рональда, на которую он опирался всякий раз, когда пытался сбросить Милу. Она видела, как его лицо исказилось от усилий, как он постепенно терял хладнокровие, столкнувшись с ее упорным сопротивлением. Тогда Рональд сменил тактику: он решил перекинуть ноги Милы через парапет. Он встал прямо напротив девушки. И в этот самый момент, движимая отчаянным инстинктом самосохранения, Мила из последних сил ударила его коленом в пах.

Рональд попятился, согнувшись от боли и прикрыв руками место удара. Мила поняла, что вот она — та самая единственная возможность, прежде чем ему окончательно удастся прийти в себя.

Никаких усилий, единственный ее союзник — сила тяжести.

Рана в руке горела огнем, но Мила не чувствовала боли. Она встала. Теперь лед был не на ее стороне. Тем не менее она с разбегу набросилась на Рональда. От неожиданного нападения тот потерял равновесие. Он замахал руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но было поздно: его тело уже наполовину свисало с карниза.

Поняв, что ничего нельзя сделать, Рональд вытянул руку, чтобы схватить Милу и потащить ее за собой в бездну, разверзшуюся под ним. Девушка видела, как его пальцы в последний раз коснулись полы ее кожаной куртки. Она как в замедленной съемке наблюдала за его падением: казалось, что снежные хлопья смягчали его полет.

Тьма приняла его в свои объятия.

19

Непроглядная тьма.

Великолепная грань между сном и бодрствованием. Температура повысилась. Она ощущала ее по тому, как пылали ее щеки, ныли ноги, как бурлило ее нутро.

Она не знала, как начинались и заканчивались ее дни. Часы, а может, недели прошли с тех пор, как она оказалась здесь. В этом брюхе поглотившего ее монстра не существует понятия времени: оно расширяется и сжимается, как желудок, который медленно переваривает пищу. В нем нет необходимости. Здесь время ни к чему. Потому как оно не в состоянии ответить на самый главный из вопросов: «Когда это кончится?»

Потеря чувства времени — самое страшное из ее наказаний. Страшнее боли в левой руке, которая временами доходит до самой шеи и невыносимо сдавливает виски. Теперь для нее все стало ясно.

Это ее кара.

Но она не знает точно, за какое именно прегрешение должна нести такое наказание.

«Может, я плохо вела себя с мамой и папой, часто капризничала, не хотела пить молоко и часто украдкой, чтобы никто не видел, выливала его. Я просила купить мне котенка с условием, что всегда сама буду за ним ухаживать, но после того, как я узнала Гудини поближе, попросила купить собаку, а они очень рассердились и сказали, что мы не сможем выкинуть котенка; а я пыталась объяснить им, что Гудини ни за что не полюбит меня; а может, это из-за моих плохих отметок в школе: первый в этом учебном году табель стал полным провалом, и мне нужно подтянуться по географии и рисунку; или все это из-за трех сигарет, что я тайком выкурила вместе с моим двоюродным братом на крыше спортзала, нет, скорее из-за заколок в виде божьих коровок, что я украла из торгового центра, клянусь, что я сделала это только один раз, и еще я была очень упрямой, прежде всего с мамой, которая всегда решает, какую одежду мне следует носить, а я не поняла, что они — взрослые, и все, что она покупает, мне не нравится только потому, что у нас совсем разные вкусы…»

Когда она не спит, то продолжает размышлять над случившимся, пытаясь найти этому объяснение. Тогда ей начинают приходить в голову самые нелепые мысли. Но всякий раз, когда ей казалось, что она установила наконец первопричину, все рушилось, как карточный домик, поскольку ее наказание в значительной степени превышало степень ее вины.

А иногда она очень сердится на то, что ее мама и папа все еще не пришли за ней.

«Чего они ждут? Неужели они уже забыли о том, что у них есть дочь?»

Но затем она раскаивается. И начинает мысленно звать их к себе в надежде на то, что владеет хоть какой-то телепатической силой. Это все, что ей остается.

А временами она убеждает себя в том, что уже мертва.

«Да, я умерла, и меня здесь похоронили. Я на самом деле не могу пошевелиться, потому что лежу в гробу. И так буду лежать вечно…»

Но появляющаяся затем боль вновь напоминает ей о том, что она еще жива. Эта боль — наказание и избавление одновременно. Она выдергивает ее из сонного забытья и приводит в чувства. Как сейчас.

Жидкое тепло растекается внутри правой руки. Она чувствует это. Это приятно. Пахнет лекарством. Кто-то ухаживает за ней. Но она не знает, радоваться ли ей этому или нет. Это может значить только две вещи. Первая — что она не одна. Вторая — она не знает, что несет с собой это присутствие: добро или зло.

Она научилась прислушиваться к нему. Она знает, когда оно проявит себя. Например, поняла, что усталость, пронизывающая ее тело каждую минуту, и сон, в который она неожиданно погружается, не зависят напрямую от состояния ее организма. Это — наркотик, который притупляет ее чувства.

Он воздействует на нее только когда появляется рядом.

Оно садится рядом с ней и терпеливо кормит ее из ложечки. Вкус сладкого, но жевать совсем не нужно. Затем оно дает ей попить воды. Оно никогда не касается ее руками, ни о чем не говорит с ней. Она же, наоборот, хочет говорить, но ее губы отказываются воспроизводить слова, а горло издавать нужные звуки. Иной раз она чувствует, как оно движется вокруг нее. А иногда кажется, что оно неподвижно наблюдает за ней.

Снова боль. Сдавленный крик отражается от стен ее тюрьмы. От него она приходит в чувства.

Именно тогда она замечает его.

Сквозь мрак просачивается далекий слабый свет. Неожиданно появившаяся красная точка обозначила ей мимолетный горизонт. Что это? Она пытается разглядеть его получше, но безуспешно. Потом она что-то нащупала под своей правой рукой. Этого раньше не было. Какой-то шершавый на ощупь и неправильной формы предмет. Кажется, что он покрыт чешуей. Ей стало противно. Он твердый. Наверняка это — мертвое животное. Ей хочется бросить его, но оно слишком близко лежит к ладони ее руки. Из последних сил она пытается откинуть его от себя. Тряся рукой, начинает понимать, что к чему. Это — не мертвое животное. Оно твердое, потому что сделано из пластика. Оно не лежит рядом с рукой, а просто закреплено на ее ладони клейкой лентой.

Это — пульт дистанционного управления.

Неожиданно все стало ясно. Ей достаточно просто немного поднять руку, направить этим предметом на красную лампочку и нажать наугад на любую из кнопок. Последовательность возникающих звуков говорит ей о том, что она не ошиблась. Сначала контраст. Затем стремительно разворачивающаяся полоса. Знакомый звук механизма видеозаписывающего устройства. И в то же самое время прямо перед ней загорается экран.

Впервые в комнате зажегся свет. Ее окружают высокие стены из темного камня. Она лежит на некоем подобии больничной койки со стальными поручнями и изголовьем. Рядом с кроватью стоит штатив с капельницей, игла которой торчит из ее правой руки. Левая рука полностью скрыта под тугими бинтами, что сковали всю ее грудь. На столике рядом стоят баночки с детским питанием. И огромное количество самых разных лекарств. Напротив — телевизор, но, несмотря на это, ее все еще окружает непроглядная тьма.

Наконец лента в видеомагнитофоне перестает перематываться. Внезапная остановка. А затем начинается воспроизведение, на этот раз уже медленнее. Шуршание предваряет начало фильма. Мгновение спустя начинает играть задорная и пронзительная музыка — звук слегка искажен. Затем экран заполняется размытыми цветами. Появляется человечек в голубом комбинезоне и ковбойской шляпе. А еще лошадь с длиннющими ногами. Человечек пытается взобраться на нее, но безуспешно. Его попытки повторяются и заканчиваются всегда одним и тем же: человечек кубарем скатывается вниз, а лошадь неистово над ним хохочет. И так минут десять. Затем мультфильм заканчивается без каких-либо титров. Но видеокассета остается на своем месте. По окончании воспроизведения лента автоматически перематывается на начало. И все повторяется снова. Все тот же человечек. Та же лошадь, на которую он не может взобраться. Тем не менее она продолжает смотреть этот противный мультик, хотя знает его уже вдоль и поперек.

Она надеется.

Ведь это именно то, что ей остается. Надежда. Способность не падать духом, несмотря на весь этот ужас. Возможно, тот, кто выбрал для нее этот мультфильм, преследовал совсем иную цель. Но сам факт того, что человечек, несмотря на падение и боль, не сдается и сопротивляется, вселяет в нее храбрость.

«Держись, не вешай нос!» — всякий раз мысленно твердит она себе, прежде чем сон вновь овладеет ею.

«Прокуратура

Офис Генерального прокурора Дж. Б. Мартина.

11 декабря сего года

Тюрьма

Исправительное учреждение № 45

Директору тюрьмы Альфонсу Беренджеру

В ответ на рапорт под грифом „Совершенно секретно“

от 12 сентября.

Уважаемый доктор Беренджер!

В ответ на Ваш запрос относительно проведения дополнительного расследования в отношении задержанного лица, содержащегося в подведомственном Вам исправительном учреждении, который вплоть до сего времени проходил исключительно как заключенный под номером RK-357/9, сообщаю Вам, что все последующие попытки установить персональные данные этого человека не принесли положительного результата.

Полностью согласен с Вашим утверждением, согласно которому поведение задержанного под номером RK-357/9 небезосновательно вызывает подозрения в совершении им в прошлом тяжкого преступления, которое он усиленно пытается скрыть. С этой точки зрения анализ на ДНК является единственным инструментом в наших руках для подтверждения либо опровержения подобных подозрений.

Тем не менее, как известно, мы не можем принудить задержанного RK-357/9 пройти этот тест. В действительности это может явиться серьезным нарушением его законных прав, поскольку преступление, за которое он отбывает срок, а именно нежелание сообщать должностным лицам свои персональные данные, этого не предусматривает.

Другое дело — наличие „существенных“ и „однозначных“ улик, подтверждающих его участие в совершении тяжкого преступления, а также „серьезных оснований в опасности данного субъекта для общества“.

Но из всех имеющихся у нас на сегодняшний день фактов мы обязаны это исключить.

На основании вышеизложенного следует, что единственным доступным для нас способом получения его ДНК является прямое изъятие отходов органического происхождения его жизнедеятельности с единственным условием, при котором этот материал был утерян данным субъектом случайно либо оставлен непроизвольно в течение его обычной дневной активности.

Учитывая маниакальную чистоплотность задержанного RK-357/9, прокуратура уполномочивает тюремную охрану на доступ в его камеру без предварительного уведомления с целью осмотра помещения на предмет выявления в нем вышеуказанного органического материала.

Надеемся, что данные меры окажутся весьма целесообразными.

С уважением, заместитель прокурора

Мэтью Седрис».

20

Военный госпиталь г. Р.

16 февраля

— Брось, пусть говорят что хотят! Ты — очень хороший полицейский, тебе ясно?

Сержант Морексу для выражения полной солидарности с Милой продемонстрировал весь свой пылкий цыганский темперамент. Никогда прежде он не обращался к ней с такой печалью в голосе. В его словах ощущалась почти отеческая теплота. Однако девушка чувствовала, что не заслуживала такого покровительственного отношения. Неожиданный звонок начальника застал Милу как раз в то самое время, когда ее ночные похождения в приюте получили огласку. Несмотря на то что для спасения собственной жизни девушка применила законную самооборону, она нисколько не сомневалась в том, что именно ей вменяли в вину смерть Рональда Дермиса.

Мила была помещена в один из военных госпиталей. Выбор не случайно пал на это медицинское учреждение, а не на обычную гражданскую клинику, поскольку Роке предусмотрительно подумал о том, чтобы упрятать девушку подальше от излишнего любопытства со стороны прессы. Именно по этой причине она одна занимала целую палату. Когда Мила спрашивала персонал больницы о том, почему нет других больных, в ответ звучала лаконичная фраза, согласно которой этот медицинский комплекс был специально построен для лечения лиц, зараженных в результате возможных бактериологических атак.

Постельное белье менялось раз в неделю, чистые и проглаженные простыни. В аптечке просроченные лекарства незамедлительно заменялись на новые. И все эти расходы в расчете на дальнюю перспективу, на тот случай, если кто-нибудь вдруг решится выпустить на свободу генетически модифицированные вирус или бактерию, которые в любом случае не оставят после себя ни одной живой души.

«Полное безрассудство», — подумала Мила.

На рану руки было наложено сорок швов. Зашивавший ее вежливый хирург при обходе даже не удостоил своим вниманием другие шрамы.

Он ограничился только одной репликой:

— Для пулевого ранения могли бы найти место получше.

— А какое отношение к пулям имеют вирусы и бактерии? — Вопрос девушки прозвучал весьма провокационно. Врач только улыбнулся.

Затем уже другой доктор осматривал ее пару раз, измеряя давление и температуру тела. Воздействие мощного снотворного, подмешанного отцом Тимоти, прошло само собой по прошествии нескольких часов. Остальное довершило мочегонное средство.

У Милы в запасе было много времени на размышления.

Но она не могла думать ни о чем другом, кроме как о девочке под номером шесть. В ее распоряжении не было целого госпиталя. Мила больше всего надеялась на то, что Альберт постоянно давал ей болеутоляющие средства. Эксперты в области медицины, созванные Роке для высказывания своих версий по поводу вероятности выживания девочки при таких обстоятельствах, выражали полный пессимизм не столько в отношении тяжких физических увечий, сколько в отношении болевого шока и стресса, которому она была подвергнута.

«Может, она еще даже и не заметила отсутствия руки», — подумала Мила. Это часто случается с теми, кто только что перенес ампутацию. Она слышала истории о людях, получивших на войне страшные увечья и которые, несмотря на потерю конечностей, все еще продолжали ощущать отголоски чувствительности в этой части тела, улавливая помимо боли чувство телодвижения, а иногда даже и зуд. Медики называют его «восприятием воображаемой конечности».

Эти мысли глубоко взволновали Милу. Гнетущее безмолвие палаты, в которой лежала девушка, только усиливало ее растущее беспокойство. Вероятно, впервые за долгие годы она захотела оказаться среди людей. До звонка Морексу ее еще никто ни разу не посетил. Ни Горан, ни Борис, ни Стерн и уж тем более Роза. А это могло значить только одно: они решают, как поступить с Милой — оставить ее в команде или нет. Даже если и окончательное решение останется за Роке.

Ее раздражала собственная наивность. Возможно, Мила действительно заслуживала их недоверие. Единственное, что ее успокаивало, так это уверенность Горана в том, что Рональд Дермис не мог быть Альбертом. В противном случае шестой девочке уже нечем было помочь.

Будучи в изоляции, Мила ничего не знала о ходе следствия. Она спросила у приносившей завтрак медсестры о последних известиях, и та спустя некоторое время появилась в ее палате с газетой в руках.

Первые пять страниц издания были посвящены исключительно теме розыска детей. Просочившаяся в прессу скупая информация трактовалась на разный манер и раздувалась до невероятных размеров. Люди жаждали новостей. После того как общественности стало известно о существовании шестой девочки, в стране развернулась целая компания солидарности, подталкивавшая каждого человека на поступки вплоть до недавнего времени необъяснимые, такие, к примеру, как организация ночных молебнов или групп поддержки. Был выдвинут почин: «По одной свече в каждом окне». Эти огоньки означали ожидание «чуда» и должны были быть погашены только в случае возвращения девочки домой. Люди, привыкшие пренебрегать жизнью, благодаря этой трагедии испытывали абсолютно новые ощущения: человеческое общение. Им больше не требовалось искать повод для установления контакта с окружающими. Поскольку теперь было вполне очевидно существование одного общего дела, объединявшего всех: сострадание к этому ребенку. И оно помогало людям находить общий язык. Они делали это повсюду: в супермаркетах, барах, на рабочем месте, в метро. По всем каналам телевидения только об этом и говорилось.

Но среди всех предложений одно вызвало настоящую сенсацию, поставив в затруднительное положение даже следователей.

Вознаграждение.

Десять миллионов тому, кто предоставит информацию, способную помочь спасти девочку. Такая огромная сумма не замедлила вызвать яростные споры. Кто-то придерживался мнения, что это отравит добровольное проявление чувств солидарности. Другие находили эту идею вполне уместной: наконец что-то сдвинется с места, поскольку за внешним проявлением сочувствия скрывался чистой воды эгоизм, и что только при условии обещанного вознаграждения эта трагедия возымеет на людей действие.

Так, незаметно для себя, страна оказалась поделена надвое.

Своим возникновением инициатива была обязана фонду Рокфорда. Когда Мила спросила медсестру о том, кто же стоит за этой благотворительной организацией, женщина от удивления вытаращила на нее глаза.

— Всем известно, что это Джозеф Рокфорд.

Такая реакция навела Милу на мысль о том, насколько она, будучи целиком поглощенной поиском пропавших детей, оказалась отрезанной от реальной жизни.

— Сожалею, но я не знала, — прозвучал ответ девушки. Она подумала о том, насколько нелепой казалась ситуация, в которой судьба магната фатальным образом переплеталась с судьбой неизвестной ему девочки: два человека, которые вплоть до недавнего времени вели такой далекий и непохожий образ жизни, наверняка продолжали бы существовать в том же духе до конца своих дней, если бы Альберт не вздумал сблизить их.

Размышляя над этими превратностями судьбы, Мила заснула. Наконец, она смогла насладиться сном без сновидений, который очистил ее мозг от тягостного осадка, оставшегося в ее душе после пережитых ею ужасных дней. Проснувшись с новыми силами, девушка обнаружила, что в палате была не одна.

Рядом с кроватью сидел доктор Гавила.

Мила привстала, пытаясь понять, который час. Мужчина ее успокоил:

— Я решил не будить тебя, а дождаться, пока не проснешься сама. Твой сон казался таким безмятежным. Я потревожил тебя?

— Нет, — солгала Мила. Между тем она чувствовала, будто ее застали врасплох в тот самый момент, когда она была полностью беззащитна, и, прежде чем криминолог смог заметить ее смущение, тут же поспешила сменить тему: — Они хотели оставить меня здесь для дальнейшего наблюдения. Но я сказала им, что уйду сегодня во второй половине дня.

Горан посмотрел на часы:

— Тогда тебе нужно поторапливаться: уже почти вечер.

Мила была поражена тем, что ее сон продлился так долго.

— Есть новости?

— Я пришел сюда сразу после длительного совещания со старшим инспектором Роке.

«Вот для чего он, оказывается, пришел, — подумала Мила. — Захотел лично сообщить мне о том, что я уже не в группе». Но она ошибалась.

— Мы нашли могилу отца Рольфа.

Сердце девушки сжалось в предчувствии самого плохого.

— Он умер около года назад по вполне естественным причинам.

— И где его похоронили?

Из этого вопроса Горан понял, что Мила уже обо всем догадалась.

— За церковью. Там обнаружено еще несколько могил с останками животных.

— Отец Рольф держал его в узде.

— Похоже, что именно все так и было. Рональд находился на грани психического расстройства личности. Он был серийным убийцей на начальной стадии — священник понял это сразу.

Убийство животных вполне характерно для этой стадии. Начало всегда неизменно: подверженный этому влечению индивид, не получая удовлетворения в достаточной степени, переносит свое внимание на себе подобных. Вот так и Рональд рано или поздно начал бы убивать людей. По сути, этот опыт стал частью эмоционального багажа, полученного им еще в детстве.

— А сейчас мы его остановили.

Горан медленно покачал головой:

— Это Альберт остановил его.

Как бы парадоксально это ни звучало, но все было именно так.

— Роке скорее заработает инфаркт, чем согласится с таким утверждением.

Мила подумала, что своими рассуждениями Горан всего лишь пытался отсрочить известие об отстранении ее от дел, и решила спросить его напрямую:

— Меня ведь отстранили, правда?

Мужчина, казалось, был удивлен.

— Почему ты так решила?

— Потому что там, в приюте, я наломала дров.

— Мы все это делаем.

— Я спровоцировала смерть Рональда Дермиса: теперь нам ни за что не узнать, как Альберту стала известна его история…

— Во-первых, я полагаю, что Рональд предвидел свою смерть: он хотел положить конец неопределенности, мучившей его на протяжении стольких лет. Отец Рольф сделал из него не настоящего священника, убедив юношу в том, что тот сможет жить дальше как человек с любовью к ближнему и Богу. Но Рональд хотел не любить ближнего, а убивать его для собственного удовольствия.

— А как Альберт узнал об этом?

Горан помрачнел.

— Должно быть, в какой-то момент своей жизни он сталкивался с Рональдом. Другого объяснения я найти не могу. Он понял то, что до него понял отец Рольф. И он появился там, потому что оба, он и Рональд, оказались очень похожими. Каким-то образом они встретились и даже рассказали друг другу обо всем.

Мила глубоко вздохнула, размышляя над перипетиями судьбы. Рональд за всю свою жизнь был понят только двумя людьми. Священником, который не нашел ничего лучшего, как скрыть его от мира. И таким же, как и он, маньяком, который, вероятно, и раскрыл Рональду глаза на его истинную сущность.

— Ты могла стать второй…

Слова Горана прервали размышления девушки.

— Что вы сказали?

— Если бы ты его не остановила, Рональд убил бы тебя, так же как поступил с Билли Муром много лет назад. — Он достал из внутреннего кармана пальто конверт и передал его Миле. — Я думал, что ты имеешь право видеть это…

Мила взяла конверт и вскрыла его. Внутри лежали фотографии, которые Рональд сделал в тот самый момент, когда преследовал девушку в столовой. В углу одного из снимков была она, лежащая под столом с огромными от страха глазами.

— А я не очень фотогеничная, — попыталась разрядить обстановку Мила.

Но Горан заметил, насколько она была потрясена.

— Сегодня утром Роке постановил распустить всю группу на двадцать четыре часа… Или по крайней мере до тех пор, пока не обнаружится следующий труп.

— Я не хочу отдыхать, ведь нужно найти шестую девочку, — возразила Мила. — Она не может ждать!

— Думаю, старший инспектор знает об этом… Но боюсь, что он пытается разыграть другую карту.

— Вознаграждение… — вырвалось у Милы.

— Это могло бы дать неожиданные результаты.

— А как насчет поиска алиби медицинских работников? И относительно версии, по которой Альберт мог принадлежать к их числу?

— Слабая надежда. С самого начала никто всерьез не воспринимал эту версию. Думается мне, что нам ничего не даст и поиск лекарств, которыми Альберт, по всей вероятности, и поддерживает в девочке жизнь. Наш подопечный может добыть их самыми разными способами. Он очень хитер и хорошо подготовлен, не стоит забывать об этом.

— Похоже, подготовлен намного лучше нас, — с издевкой парировала Мила.

Горан не обиделся.

— Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться, а затем, чтобы забрать тебя отсюда.

— Забрать меня? Что вы задумали?

— Я отвезу тебя поужинать… И кстати, мне бы хотелось, чтобы ты обращалась ко мне на «ты».

Покинув госпиталь, Мила настояла на том, чтобы заехать сначала в Бюро: ей очень хотелось принять душ и сменить одежду. Девушка не переставая твердила, что, если бы пуля не продырявила свитер, а остальная одежда не была запачкана кровью, она осталась бы в том, в чем была. Но в действительности неожиданное приглашение поужинать очень взволновало Милу, и ей вовсе не хотелось, чтобы от нее разило потом и йодной настойкой.

По негласной договоренности с доктором Гавилой — даже если теперь ей и предстояло привыкать обращаться к нему по имени — это приглашение не следовало расценивать как увеселительное мероприятие, и после ужина она должна будет вернуться в Бюро, чтобы сразу же приняться за работу. Впрочем, чувство вины, испытываемое Милой по отношению к шестой девочке, не позволило ей получить истинное наслаждение от приглашения.

Из-за ранения Мила не смогла искупаться целиком. Тогда она тщательно помылась частями, полностью израсходовав весь запас горячей воды из небольшого бойлера.

Девушка надела черный свитер с высоким воротником. Единственные имевшиеся у нее на смену джинсы были вызывающе узкими, но иного выбора не оставалось. В кожаной куртке на уровне левого плеча зияла дыра — как раз в том месте, где прошла пуля, поэтому носить ее не представлялось возможным. Но к своему великому удивлению, Мила обнаружила на своей раскладушке в гостевой комнате аккуратно сложенную парку защитного цвета, а рядом записку: «Здесь холод бьет почище пули. С возвращением. Твой друг Борис».

Девушку переполняли чувства признательности и искренней благодарности. Прежде всего за то, что Борис назвался ее другом. Это снимало все сомнения относительно того, что ей в действительности хотелось ощутить. Вдобавок ко всему поверх куртки лежала коробка с мятными леденцами — символический вклад Стерна в этот жест дружеского расположения.

На протяжении многих лет Мила носила вещи исключительно черного цвета. Но зеленая парка оказалась ей к лицу. Даже размер подошел. Когда Мила вышла из Бюро, Горан, казалось, не заметил произошедшие в ее внешности перемены. Он, будучи всегда довольно неряшливо одетым, вероятно, даже не обращал внимания на то, как выглядели другие.

Они пешком прошлись до ресторана. Это была очень приятная прогулка: благодаря подарку Бориса Мила больше не страдала от холода. Рекламная вывеска над рестораном обещала сочные бифштексы из аргентинской говядины. Они сели за столик на двоих у окна. На улице валил снег, нахмурившееся красноватое небо предвещало очередное ненастье этой ночью. Сидевшие в ресторане люди беззаботно болтали и смеялись. Джазовая музыка подогревала атмосферу в заведении, служа естественным фоном для легкой беседы.

Судя по меню, все блюда казались очень аппетитными, и Мила не сразу сделала выбор. В конце концов она заказала себе хорошо прожаренный бифштекс из телятины и густо приправленный розмарином жареный картофель на гарнир. Горан взял антрекот и салат из помидоров. В качестве напитка оба заказали минеральную воду.

Мила не знала, о чем им следовало разговаривать: о работе или о своем житье-бытье. Второе, каким бы интригующим ни казалось, ставило ее в затруднительное положение. Но прежде всего девушка жаждала удовлетворить свое любопытство.

— Так что же там произошло на самом деле?

— То есть?

— Роке хотел отстранить меня от следствия, но потом изменил свое решение… Почему?

Горан не торопился с ответом, но в конце концов решился обо всем рассказать.

— Мы поставили этот вопрос на голосование.

— Голосование? — удивилась Мила. — В таком случае тех, кто был «за», оказалось больше.

— Тех, кто проголосовал «за», действительно было подавляющее большинство.

— Но… Как это?

— Даже Роза Сара проголосовала за то, чтобы ты осталась, — ответил Горан, предчувствуя реакцию девушки.

Мила была потрясена.

— Неужели даже мой заклятый враг!

— Тебе не стоит быть такой непримиримой по отношению к ней.

— Сказать по правде, я думала как раз наоборот.

— У Розы тяжелые времена: она разводится с мужем.

Мила хотела рассказать о том, что перед тем как отправиться в приют, видела их ссорившимися под окнами Бюро, но сдержалась, чтобы не показаться сплетницей.

— Сожалею.

— Когда в этом деле замешаны еще и дети, все не как-то просто.

Миле показалось, что это замечание касалось не столько Розы Сара, а наверняка напрямую затрагивало и его самого.

— В качестве ответной реакции у дочери Розы Сара возникли нарушения в пищеварении. После того как родители девочки стали делить общий дом, можешь представить себе, к чему привела совместная жизнь.

— И это дает ей право набрасываться на меня?

— Ты стала самой легкой мишенью для нее, поскольку совсем недавно попала в группу. Она конечно же не могла сорвать зло на Борисе или Стерне, которых знает уже давно…

Мила налила себе немного минеральной воды, после чего решила подробнее расспросить Горана про остальных своих коллег.

— Мне бы хотелось узнать их лучше, чтобы понять, как вести себя с ними, — оправдывала свой интерес девушка.

— Ладно. На мой взгляд, с Борисом нет особых проблем: он как раз такой, каким кажется.

— Действительно так, — согласилась Мила.

— Могу сказать также, что он служил в военном подразделении, где в высшей степени профессионально освоил технику ведения допроса. Я часто видел его в деле, но всякий раз это оставалось за пределами моего понимания. Он умеет проникнуть в сознание к каждому.

— Не думала, что он такой спец.

— И тем не менее это правда. Пару лет назад был арестован один тип, подозреваемый в убийстве и сокрытии трупов своих дяди и тети, с которыми вместе проживал. Нужно было его видеть: холодный и абсолютно невозмутимый. После восемнадцати часов допроса, в ходе которого его по очереди пытались сломить пять опытных агентов, он не сказал ни слова. Тогда в камеру вошел Борис, побыл с ним минут двадцать — и тот во всем признался.

— Вот это да! А что Стерн?

— Стерн — хороший парень. Думаю, что это выражение нарочно придумано для него. Он женат тридцать семь лет. У него сыновья-близнецы, оба служат на флоте.

— Он кажется мне очень спокойным. Я заметила, что он весьма набожный.

— Стерн ходит на все воскресные службы и даже поет в хоре.

— Да и костюмы его, по-моему, всегда безукоризненны. Он похож в них на героя одного телефильма семидесятых годов!

Горан согласно улыбнулся. Затем снова стал серьезным и добавил:

— Его жена Мэри, в ожидании донорской почки, пять лет была вынуждена подвергаться диализу. Два года назад Стерн отдал ей одну из своих почек.

Ошеломленная и восхищенная, Мила не могла вымолвить ни слова.

Горан продолжал:

— Этот человек пожертвовал доброй половиной из оставшихся ему лет жизни только ради того, чтобы у нее по крайней мере была надежда.

— Должно быть, он очень ее любит.

— Думаю, что да… — ответил Горан с некоторой горечью в голосе, не ускользнувшей от внимания Милы.

Наконец принесли заказ. Оба обедали в полном молчании, при этом отсутствие диалога ничуть не тяготило их, словно они настолько хорошо друг друга знали, что даже не нуждались в словах, чтобы смущаться этим обстоятельством.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — продолжила девушка уже ближе к концу трапезы. — Это случилось со мной на второй день моего приезда, когда я едва ступила на территорию мотеля, где жила до переселения в Бюро.

— Слушаю тебя…

— Возможно, это пустяки и все только привиделось, но… мне показалось, что кто-то следил за мной, когда я шла по площади.

— Что это значит «мне показалось»?

— Он шел по моим следам.

— А почему кому-то потребовалось следить за тобой?

— Поэтому-то я никому ничего и не сказала. Мне это тоже показалось абсурдным. Возможно, что это всего лишь плод моей фантазии…

Горан взял на заметку слова Милы, но промолчал.

Девушка посмотрела на часы.

— Мне бы хотелось обратно в Бюро, — сказала она.

— В этот час?

— Да.

— Ладно. Тогда я попрошу счет.

Мила предложила оплатить половину, но он, как приглашающая сторона, был непреклонен в отстаивании своего долга по оплате всех расходов. В характерном для него живописном беспорядке он вместе с банкнотами, монетами и листами из блокнота вытащил из кармана цветные шарики.

— Это моего сына Томми.

— О, а я и не знала, что ты… — Мила изобразила удивление.

— Нет, уже неженат, — поспешил уточнить Горан, опустив глаза. Затем добавил: — Больше не женат.

Мила никогда не принимала участие в ночных захоронениях. Погребение Рональда Дермиса стало для нее первым. Такое решение было принято из соображений общественного порядка. Для девушки сама мысль о том, что кто-то мог поквитаться с человеческими останками, казалась еще мрачнее, чем самое это событие.

Могильщики уже вовсю трудились над могилой. У них не было скрепера. Земля заледенела, и копать ее оказалось делом довольно сложным и очень утомительным. Мужчин было четверо, и они менялись каждые пять минут: двое вынимали грунт, а другие фонарями освещали могилу. Временами кто-нибудь бранил проклятый холод; для согрева они по очереди отпивали из бутылки Wild Turkey.

Горан и Мила молча наблюдали за происходящим. Гроб с телом Рональда был еще в фургоне. Поодаль стоял надгробный камень, который установят в самом конце ритуала: без имени, без даты. Только порядковый номер. А еще маленький крест.

В этот момент в голове Милы промелькнул эпизод падения Рональда с башни. Когда он летел вниз, на его лице не было ни страха, ни удивления. Словно в глубине души он не чувствовал ни малейшего сожаления о том, что умирает. Возможно, что он, так же как и Александр Берман, предпочел для себя именно такой выход — уступить желанию навсегда покончить с собой.

— Все в порядке? — спросил Горан, прерывая молчание.

Мила повернулась к нему:

— Все хорошо.

Именно в тот самый момент ей показалось, что за кладбищенским деревом кто-то стоит. Приглядевшись получше, девушка узнала Фелдера. Похоже, что тайное захоронение Дермиса уже ни для кого не было большим секретом.

На Фелдере была шерстяная куртка в шашечку, а в руках — банка пива, словно он в последний раз поднимал тост за своего старого школьного товарища, которого, быть может, не видел уже много лет. Мила подумала, что это положительный факт: даже там, где хоронят зло, всегда есть место состраданию.

Не будь Фелдера, его невольной помощи, не было бы и их здесь. Ему в равной мере принадлежала заслуга в остановке этого, как выразился Горан, начинающего серийного убийцы. Как знать, скольким потенциальным жертвам Фелдер спас жизнь.

Когда их взгляды пересеклись, Фелдер смял банку и направился в сторону своего пикапа, припаркованного неподалеку. Он снова возвращался к привычной жизни в своем доме на свалке, холодному чаю в разрозненных стаканах и псу цвета ржавчины в ожидании того, что в один прекрасный день та же безымянная смерть постучится в его дверь.

Причина, побудившая Милу принять участие в поспешных похоронах Рональда, основывалась, вероятно, на фразе криминолога, произнесенной им в госпитале: «Если бы ты его не остановила, Рональд убил бы тебя, так же как поступил с Билли Муром много лет назад». И после ее смерти продолжил бы свой кровавый промысел.

— Люди в большинстве своем не знают об этом, но, согласно нашей статистике, в настоящее время в стране орудуют от шести до восьми серийных убийц. Однако все они так и не обнаружены, — сказал Горан, когда могильщики опускали в яму деревянный гроб.

Мила была потрясена.

— Но как такое возможно?

— Они убивают по случаю, без всякой системы. А может, никому еще пока не удалось найти взаимосвязь между их убийствами, такими непохожими на первый взгляд. Или, в конце концов, сами жертвы не заслужили глубокого расследования… Ну, к примеру, нашли мертвую проститутку в канаве. В большинстве случаев это происходит в результате банального грабежа. А может, в этом виновен ее сутенер или клиент. Учитывая рискованность занятия, в среднем погибают десять проституток, смерть которых при этом не всегда подпадает под статистику серийных убийств. Я знаю, тяжело понять, тем не менее это так.

Сильный порыв ветра поднял вверх столб из снега и пыли. Мила от охватившей ее дрожи еще плотнее закуталась в куртку.

— Какой смысл во всем этом? — спросила девушка. Ее вопрос в действительности таил в себе мольбу. Она не имела ничего общего с тем делом, которым занималась, с выбранной ею профессией. Это была и мольба, вызванная неспособностью понять причины развития зла, а также грустная просьба о спасении. Мила даже не слушала ответ.

Но Горан продолжал:

— Бог молчит. А дьявол нашептывает…

Никто из них больше не промолвил ни слова.

Могильщики начали засыпать могилу комьями мерзлой земли. По кладбищу разносились только звуки от ударов лопат.

Затем зазвенел мобильный телефон Горана. Не успел тот вынуть его из кармана, как принялся звонить телефон Милы.

Не нужно было даже отвечать на звонки, чтобы понять: обнаружена третья девочка.

21

Семья Кобаши — отец, мать и двое детей: мальчик четырнадцати лет и девочка двенадцати — проживали в престижном комплексе Капо-Альто. Шестьдесят гектаров земли, утопающей в зелени, с бассейном, манежем, полем для гольфа и конным клубом, находились в распоряжении владельцев сорока вилл, входивших в его состав. Пристанище высших слоев буржуазии, в большинстве своем высококвалифицированных врачей, архитекторов и адвокатов.

Двухметровая стена, разумно замаскированная под живую изгородь, отделяла этот райский уголок для избранных от остального мира.

Комплекс охранялся круглосуточно. Семьдесят камер видеонаблюдения по всему периметру и подразделение внутренней охраны гарантировали безопасность жильцов.

Кобаши был дантистом. Высокий уровень дохода, «мазерати» и «мерседес», стоявшие в гараже второго от вершины горы дома, яхта под парусом и завидная коллекция вин в подвальном помещении.

Его жена занималась тем, что воспитывала детей и обставляла дом редкостными и дорогими предметами.

— Они отдыхали в тропиках три недели и вернулись домой только вчера вечером, — объявил Стерн, едва Горан и Мила добрались до виллы. — Причиной таких каникул как раз и стала история похищенных девочек. Их дочь примерно того же возраста, вот они, поразмыслив, и решили отправить в отпуск прислугу и немного сменить обстановку.

— А где они сейчас?

— В гостинице. Мы поселили их там по соображениям безопасности. Жене потребовалась пара пузырьков валиума. Мягко говоря, они слегка не в себе.

Последние слова Стерна были направлены на то, чтобы заранее подготовить и Горана и Милу к ожидавшему их зрелищу.

Дом больше не был домом. Теперь он назывался «новым местом расследования». Примыкающая к нему территория была полностью окружена лентой, сдерживавшей любопытство соседей, которые столпились возле нее с намерением узнать о случившемся.

— По крайней мере, журналисты сюда не доедут, — заметил Горан.

Они шли по лужайке, отделявшей усадьбу от улицы. В ухоженном саду, где летом госпожа Кобаши собственноручно выращивала сортовые розы, на клумбах красовались великолепные зимние растения.

В дверях стоял полицейский и впускал в дом только тот персонал, который имел особое разрешение. Здесь уже были и Крепп, и Чанг со своими оперативными группами. Незадолго до того, как Мила и Горан собирались переступить порог дома, старший инспектор Роке уже покинул виллу.

— Невозможно представить… — сказал он, прикрывая рот платком. — Эта история с каждым разом принимает все более ужасный оборот. Как бы хотелось, чтобы мы смогли наконец положить конец этой резне… Господи, они всего лишь дети! — Это излияние, казалось, было абсолютно искренним. — Кроме того, жители уже недовольны нашим присутствием и всячески пытаются воспользоваться своими знакомствами в высоких кругах, чтобы выставить нас отсюда как можно быстрее! Вы понимаете? Вот и сейчас я буду звонить чертову сенатору, чтобы заверить его в том, что мы поторопимся!

Мила пробежалась взглядом по небольшой толпе жителей, сгрудившейся на лужайке перед домом. Это был их частный кусочек рая, и всех остальных они воспринимали как оккупантов.

Но в углу рая неожиданно открылись ворота в ад.

Стерн передал им баночку с камфорой, чтобы смазать ноздри. Мила дополнила ритуал предъявления смерти бахилами и латексными перчатками. Полицейский у двери посторонился, чтобы впустить их.

У входа все еще стояли чемоданы с вещами и пакеты с сувенирами. Самолет, перенесший семью Кобаши из солнечных тропиков в этот леденящий февраль, приземлился около десяти часов вечера. Затем на машине они доехали до дому, чтобы вновь окунуться в старые привычки и комфорт дома, который, однако, больше не будет по-прежнему уютным.

Прислуга вернется после отпуска только послезавтра, таким образом, они в числе первых переступили этот порог.

Ужасное зловоние отравляло воздух.

— Именно это и почувствовали Кобаши, как только открыли дверь, — неожиданно произнес Горан.

«Одно-два мгновения они в недоумении спрашивали себя, что бы это могло быть, — подумала Мила. — Затем включили свет…»

В просторном зале перемещались специалисты из криминальной полиции и команда судмедэксперта, координировавшие свои движения, словно по велению невидимого и загадочного хореографа. Пол из дорогого мрамора безжалостно отражал свет галогеновых светильников. В обстановке дома мебель ультрасовременного дизайна соседствовала с антикварными предметами. Три дивана из замши цвета пыли образовывали квадрат перед огромным камином розового цвета.

На диване, что стоял посредине, сидел труп девочки.

Ее глаза были открыты — голубые в крапинку. И она смотрела.

Этот застывший взгляд был единственным, что в опустошенном лице девочки еще оставалось человеческого. Процессы разложения находились в самой поздней стадии. Отсутствие левой руки придавало трупу несколько наклонное положение. Тело словно вот-вот должно было сползти на бок.

На девочке было платье в голубых цветах. Судя по швам и покрою, оно было сшито в домашних условиях и, по всей вероятности, в соответствии с ее размером. Мила заметила выглядывавший из-под платья краешек белого чулка, а также застегнутый на талии на перламутровую пуговицу атласный пояс.

Девочка была одета как кукла. Сломанная кукла.

Мила не смогла смотреть на это дольше нескольких секунд. Она перевела взгляд на лежавший между диванами ковер с персидскими розами и разноцветными разводами. У нее возникло ощущение, будто эти фигуры шевелились. Мила пригляделась получше.

Ковер был полностью покрыт мелкими насекомыми, которые кишели, забирались друг на друга.

Мила инстинктивно поднесла руку к ране в плече и сдавила ее.

Любой стоящий поблизости наверняка подумал бы, что ей очень больно. Но все было как раз наоборот.

Как обычно, Мила искала в боли утешения.

Болевой приступ был кратковременным, тем не менее он придал девушке сил, чтобы продолжать оставаться зрителем этого кошмарного представления. Насытившись болью, Мила опустила руку. Она услышала, как доктор Чанг говорил Горану:

— Это — личинки Sarcophaga carnaria. Их биологический цикл очень скоротечен, если, конечно, они находятся в тепле. Эти существа необыкновенно прожорливы.

Мила понимала, о чем говорил врач, поскольку расследуемые ею случаи исчезновения людей зачастую заканчивались обнаружением трупа. Требовалось не только произвести милосердный ритуал опознания, но и куда более прозаичный, связанный с установлением даты смерти.

В разложении трупа, в зависимости от его фаз, принимают участие разные виды насекомых, особенно если тело остается непогребенным. Так называемая «трупная фауна» делится на четыре группы. Каждая из них выступает на определенном этапе видоизменения трупа, которую органическая ткань претерпевает после наступления смерти. В зависимости от биологического вида насекомого можно установить момент наступления смерти.

Sarcophaga carnaria — это вид живородящих мух, он относится ко второй группе насекомых, поскольку, как услышала Мила, труп находился в доме не меньше недели.

«Альберт воспользовался отсутствием хозяев дома для воплощения своего замысла».

— Но есть нечто, что я не в силах понять… — добавил Чанг. — Как этот сукин сын пронес тело мимо семидесяти камер видеонаблюдения и под носом у тридцати сотрудников внутренней охраны, круглые сутки контролирующих территорию?

22

— У нас возникли проблемы с перегрузкой в системе энергоснабжения электрооборудования, — заявил руководитель подразделения внутренней охраны Капо-Альто, когда Роза Сара попросила его объяснить причину произошедшего неделю назад неожиданного отключения электричества, на три часа заблокировавшего работу камер наружного наблюдения; именно тогда, как предполагалось, Альберт и принес труп девочки в дом Кобаши.

— И вас не насторожил этот факт?

— Нет, мадам…

— Понимаю.

Женщина ничего не добавила к сказанному, переведя взгляд на галуны капитана, красовавшиеся на его униформе. Фиктивное звание, как, впрочем, и сама его функция. Охранники, в чьи обязанности входило гарантирование безопасности жителей этого района, в действительности были всего лишь бодибилдерами в униформе. Их навыки были получены в ходе трехмесячного платного курса, проводимого полицейскими-пенсионерами неподалеку от местонахождения компании, нанявшей их на работу. Снаряжение охранников состояло из наушников портативной радиостанции и газового баллончика… Поэтому Альберту не составило особого труда обвести их вокруг пальца. Кроме того, в ограждении жилого комплекса была обнаружена брешь диаметром до полутора метров, хорошо замаскированная под толщей растений, обвивавших стену в виде живой изгороди. Этот эстетический каприз привел к тому, что сделал совершенно бесполезной единственную существовавшую в Капо-Альто настоящую меру безопасности.

Теперь речь шла о том, чтобы понять, почему Альберт выбрал именно это место и именно эту семью.

Боязнь очередной раз оказаться перед лицом нового Александра Бермана подвигла Роке дать разрешение на проведение в отношении Кобаши и его жены допроса в любой форме, включая самую пристрастную.

Функция оказания давления на дантиста была возложена на Бориса.

Хозяин дома не имел ни малейшего представления об особой системе обработки, уготованной ему в последующие часы. Допрос профессионала не имеет ничего общего с допросом, проводимым обычно в полицейских участках в доброй половине белого света, где все основывается на подавлении подозреваемого путем многочасового психологического прессинга: принудительного лишения сна в сочетании с требованием ответов на одни и те же вопросы.

Борис почти никогда не пытался запутать допрашиваемых им людей, поскольку знал, что стресс зачастую оказывает негативное воздействие на свидетельские показания, и это, в свою очередь, способствует массированной атаке на мнение судей со стороны искусного адвоката. Его не интересовали ни имеющиеся в его распоряжении средства воздействия, ни даже попытки подозреваемых, находящихся на пределе психических сил, прийти к соглашению.

Нет. Спецагент Борис Клаус старался получить только полное признание.

Мила видела его на кухне Бюро, когда он готовился к своему выходу. По сути, это означало не что иное, как настоящее представление, исполнители в котором зачастую менялись местами. Воспользовавшись заведомой ложью, Борис сможет проникнуть за барьер психологической защиты Кобаши.

В рубашке с закатанными по локоть рукавами, с бутылкой воды в руках, он прохаживался взад-вперед, разминая ноги: в отличие от Кобаши, Борис ни разу не присядет, дабы возвышаться над ним всей своей массой.

В это время Стерн знакомил его со сведениями, оперативно полученными им в отношении подозреваемого:

— Дантист избегает уплаты части налогов. У него есть счет в офшорной зоне, на который стекаются все нелегальные доходы его амбулатории, а также денежные вознаграждения, получаемые им практически каждые выходные от участия в состязаниях по гольфу в качестве полупрофессионала… Госпожа Кобаши, наоборот, предпочитает другой тип времяпрепровождения: каждую среду во второй половине дня она встречается с известным адвокатом в одном из отелей в центре города. Само собой разумеется, что адвокат играет в гольф с ее мужем каждые выходные…

Эта информация станет ключевой в ходе допроса. У Бориса в распоряжении сотни подобных сведений, которыми он воспользуется в любой подходящий для этого момент, чтобы расколоть дантиста.

Комната для проведения допросов, находящаяся по соседству с гостевой, была оборудована задолго до появления самого Бюро. Она была тесной, почти душной, без окон, с единственным выходом, который Борис всякий раз закрывал на ключ, едва они с допрашиваемым оказывались внутри. Затем он клал ключ себе в карман: простой жест, утверждающий его позицию силы.

Яркий неоновый свет, раздражающее жужжание лампы — этот звук также является инструментом давления Бориса. Для того чтобы это жужжание не мешало ему самому, он пользуется ватными затычками для ушей.

Фальшивое зеркало отделяло эту комнату от другого помещения, имеющего свой собственный вход для доступа других членов следственной группы, присутствующих при допросе. Очень важно, чтобы допрашиваемый всегда находился в профиль к зеркалу и никогда анфас: он должен чувствовать, что за ним следят, не имея возможности обмениваться взглядом со своим невидимым наблюдателем.

И стол и стены окрашены в белый цвет: однотонность не позволяет допрашиваемому сконцентрировать на чем-либо свое внимание, чтобы обдумывать вопросы следователя. Одна ножка стула короче остальных: его неустойчивое положение на протяжении всего времени безмерно раздражает подозреваемого.

Мила вошла в смежную комнату в тот момент, когда Роза Сара настраивала анализатор голоса — аппарат, позволяющий измерять уровень стресса в зависимости от изменений частоты звучания. Микроколебания вкупе с мышечными сокращениями определяют показатель вибрации в минуту при частоте от десяти до двенадцати герц. Когда человек говорит неправду, количество крови, поступающей к голосовым связкам по причине внутреннего напряжения, уменьшается и, как следствие, снижается вибрация. Компьютер анализирует мельчайшие изменения частоты колебаний голоса Кобаши, разоблачая его в случае лжи.

Но наиболее важная методика, которую использовал в своей работе Борис Клаус — и в которой он преуспел, — была та, что основывалась на наблюдении за поведением.

После того как Кобаши вежливо предложили дать разъяснения в связи со сложившейся ситуацией, он без предварительного уведомления был препровожден в комнату для ведения допросов. Агенты, получившие задание сопровождать подозреваемого из отеля, в котором он поселился вместе с семьей, усадили его одного на заднем сиденье автомобиля и поехали в Бюро самой длинной дорогой, с тем чтобы внушить ему еще больше сомнений и неуверенности в себе.

Ввиду того что речь шла только о неформальной беседе, Кобаши не потребовал присутствия адвоката. Он опасался, что такая просьба вызовет подозрения в его виновности. Это как раз и была та цель, которой Борис добивался.

Дантист, оказавшись в комнате для допросов, выглядел измотанным. Мила пристально наблюдала за ним. На мужчине были летние желтые брюки. Вероятно, они были частью костюма для гольфа, который он брал с собой в тропики и который остался теперь на нем в качестве единственного предмета его гардероба. На Кобаши был еще кашемировый свитер цвета фуксии, из выреза которого выглядывала белая рубашка поло.

Мужчине сказали, что скоро появится следователь, который задаст ему несколько вопросов. Кобаши кивнул и принял оборонительную позицию, скрестив руки на животе.

Борис между тем наблюдал за ним, находясь по ту сторону зеркала: он позволил себе задержаться, с тем чтобы получше изучить подозреваемого.

Кобаши заметил лежавшую на столе папку, на которой было написано только его имя. Это Борис оставил ее там. Дантист ни разу не дотронулся до нее и пальцем, равно как ни разу не перевел взгляд на зеркало, прекрасно понимая, что находится под наблюдением.

В действительности папка была пуста.

— Похоже на приемную кабинета дантиста, не так ли? — сыронизировала Роза Сара, уставившись на незадачливого мужчину за стеклом.

Потом Борис произнес:

— Ладно, начнем.

Он переступил порог комнаты для допросов, поприветствовал Кобаши, запер дверь на ключ и извинился за опоздание. Еще раз он пояснил, что вопросы, которые будет задавать, требуются исключительно для внесения ясности, потом взял папку со стола и, открыв ее, сделал вид, будто что-то читает.

— Доктор Кобаши, вам сорок три года, ведь так?

— Именно так.

— Сколько лет вы работаете зубным врачом?

— Я — хирург-ортодонт, — уточнил допрашиваемый. — В общем и целом пятнадцать лет.

Борис еще некоторое время изучал свои невидимые документы.

— Я могу задать вам вопрос о том, каков был ваш доход за прошлый год?

Мужчина слегка вздрогнул. Борис засчитал себе первое очко: ссылка на доход подразумевала намек на налоги.

Как и ожидалось, дантист бессовестно наврал про свое материальное положение, и Миле не могло не броситься в глаза то, с какой искренностью он это делал. Беседа затрагивала тему убийства, и, следовательно, всплывшая в этой связи информация фискального характера не будет иметь особой значимости и не будет передана в налоговые органы.

Кобаши солгал также и в отношении других деталей, полагая, что может с легкостью манипулировать своими ответами. И Борис ненадолго позволил ему вести себя подобным образом.

Девушка знала, в чем заключалась игра Бориса. Она видела, что к подобной манере ведения допроса прибегали некоторые из ее коллег старой школы, впрочем, спецагент Клаус, без сомнения, проделывал это на гораздо более высоком уровне.

Когда человек лжет, ему нужно проявлять максимум психологической активности с тем, чтобы компенсировать оказываемое на него давление. Чтобы сделать более достоверными ответы, он вынужден вспоминать правдивые сведения, уже осевшие в его памяти, и прибегать к механизмам логической обработки для смешивания этих данных с произносимой им ложью.

Все это требует огромных усилий и значительной работы воображения.

Солгав однажды, нужно помнить обо всех фактах, чтобы суметь удержаться на ногах. Когда лжи уже очень много, играть становится все труднее. Это похоже на то, как жонглер в цирке пытается на палках вращать тарелки. Всякий раз прибавляя еще по одной тарелке, он все больше усложняет себе задачу и поэтому вынужден без передышки метаться от одной палки к другой.

Именно в этот момент проявляется истинная сила или слабость человеческой психики.

Борис сразу поймет, когда Кобаши попытается прибегнуть ко лжи. Усиление беспокойства порождает аномальные микродвижения, такие как сгибание спины, потирание ладоней, массирование висков и запястий рук. Зачастую эти жесты сопровождаются физиологическими изменениями в организме — к примеру, усиленным потоотделением, повышением голоса, неконтролируемыми движениями глаз.

Но такому высококлассному специалисту, как Борис, хорошо известно, что это — признаки лжи и как следует с ними поступать. Для того чтобы получить подтверждение того, что допрашиваемый субъект говорит неправду, нужно довести его до такого состояния, когда он сам начинает в это верить.

Борис, посчитав, что Кобаши чувствует себя в достаточной степени уверенным, перешел в контрнаступление, намекая в своих вопросах на детали, имеющие отношение к Альберту и исчезновению шести девочек.

Спустя два часа массированной атаки в виде бесконечной череды вопросов, приобретавших с каждым разом все более интимный и настойчивый характер, Кобаши оказался полностью подавленным. Борис все сильнее сжимал кольцо вокруг допрашиваемого, уменьшая его пространство для самообороны. Теперь дантист уже и не думал о том, чтобы вызвать адвоката, он просто хотел как можно скорее покинуть это место. Под воздействием таких мер психологического давления он признался бы в чем угодно, лишь бы вновь обрести свободу. Возможно, допрашиваемый также согласился бы с утверждением, что он и есть тот самый Альберт.

Только это не было бы истиной.

Когда спецагент Борис Клаус понял это, он под предлогом принести допрашиваемому стакан воды покинул комнату и присоединился к сидевшим за зеркальной стеной Горану и другим членам следственной группы.

— Он не имеет к этому делу никакого отношения, — сказал он. — И ему ничего не известно.

Горан согласно кивнул.

Чуть раньше вернулась Роза Сара с результатами компьютерного анализа работы голосового анализатора и с записями телефонных разговоров семьи Кобаши по сотовой связи, в которых не было ни малейшей зацепки. Ничего интересного не было найдено и в среде их знакомых и друзей.

— Значит, дело, безусловно, касается самого дома, — сделал вывод криминолог.

Неужели жилище семейства Кобаши — так же как и в случае с приютом — стало очередным местом демонстрации чего-то ужасного, чему не суждено было явиться миру?

Но и эта версия не выдерживала критики.

— Вилла была построена последней на единственном остававшемся свободным участке жилого комплекса. Постройка дома была завершена около трех месяцев назад, и семья Кобаши стала первым и единственным ее обладателем, — заявил Стерн.

Но Горана такая констатация не убедила.

— Этот дом таит в себе какой-то секрет.

Стерн, схватив его мысль на лету, спросил:

— С чего начнем?

Горан, поразмыслив немного, отдал распоряжение:

— Начните с сада.

Сначала в сад были приведены специально обученные поискам трупов собаки, с тем чтобы оказать помощь в распознавании человеческих останков на большой глубине. Затем пришел черед георадара для зондирования почвы, но на зеленых экранах прибора так и не появилось ничего подозрительного.

Мила наблюдала за работой оперативников и за последовательностью предпринимаемых ими попыток: она ждала, когда Чанг идентифицирует найденную в доме девочку путем проведения сравнительного анализа с ДНК родителей похищенных детей.

Раскопки в саду начались в три часа пополудни. Маленькие скреперы переворачивали землю сада, разрушали утонченную наружную архитектуру постройки, которая наверняка стоила больших усилий и средств. Все бесцеремонно сносилось и погружалось на грузовик.

Работа дизельных двигателей нарушала мирную жизнь Капо-Альто. Вдобавок ко всему вибрация, производимая скреперами, вызвала непрерывное срабатывание сигнализации «мазерати» семьи Кобаши.

После сада поиски переместились внутрь дома. Для этой цели была вызвана специальная служба по демонтажу тяжелых мраморных плит зала. Все стены были обследованы на предмет нахождения в них пустот, а затем пробиты насквозь кирками. Мебель ждала та же участь: разобранную и раздробленную на части, ее оставалось только выбросить. Раскопки продолжились в столовой и в цокольной части дома.

Разрешение на этот погром было получено от самого Роке. Полицейское управление не могло позволить себе снова дать маху, даже ценой возбуждения многомиллионного иска за нанесенный ущерб. Но и Кобаши не изъявляли ни малейшего желания вернуться в этот дом. Все их имущество было неумолимо осквернено этим безобразием. Они продали бы свою собственность за цену гораздо ниже стоимости самой покупки, поскольку их роскошная жизнь после всего случившегося больше не будет такой, как прежде.

В шесть часов вечера уже чувствовалась нервозность людей, привлеченных к работам на месте предполагаемого преступления.

— Кто-нибудь может отключить эту проклятую сигнализацию? — крикнул Роке, указывая на «мазерати».

— Мы не можем найти пульт дистанционного управления автомобиля, — ответил Борис.

— Позвоните дантисту, и пусть он даст вам пульт! Нужно, чтобы я всему учил вас?

Народ впустую крутился на одном месте. Царившее напряжение сталкивало одних с другими, внушая им разочарование из-за неспособности разрешить загадку, задуманную Альбертом специально для них.

— Почему он одел девочку как куклу?

Этот вопрос сводил Горана с ума. Мила никогда еще не видела его таким. Было что-то личное в этом вызове, который он принял, нечто такое, чего даже криминолог не в силах был понять, и это наносило непоправимый урон его способности рассуждать трезво.

Измученная ожиданием девушка держалась на расстоянии. Что скрывалось за таким поведением Альберта?

За несколько дней тесного сотрудничества с командой и знакомства с методами работы доктора Гавилы Мила научилась многим вещам. К примеру, поняла, что серийный убийца — это субъект, который совершает убийства через разные промежутки времени — от нескольких часов и до нескольких месяцев, а порою и лет — и вынужден повторять свои действия, которые не в силах остановить самостоятельно. По этой причине в его подсознании отсутствуют такие побудительные причины, как гнев или месть. Серийный убийца действует только ради того, чтобы вновь обрести особую мотивацию, заключающуюся всего лишь в потребности убивать либо в получении удовольствия от самого процесса убийства.

Но Альберт начисто опроверг это определение.

Он похитил девочек и умертвил их по очереди, чтобы оставить в живых только одну. Но для чего? Он не испытывал удовольствия от убийства как такового — оно служило всего лишь средством для привлечения внимания. И отнюдь не к себе. К другим. К педофилу Александру Берману, Рональду Дермису, такому же, как и он, убийце, только начавшему свой кровавый промысел.

Благодаря ему оба были остановлены. По сути, он сослужил добрую службу обществу. Парадокс, но можно выразиться и так, что его зло совершалось во имя добра.

Но кто на самом деле был этот Альберт?

Какой-то человек — поскольку речь шла именно о человеке, а не о монстре или призраке — в этот конкретный момент времени жил так, словно ничего и не случилось. Делал покупки, гулял по улице, встречался с людьми — продавцами, прохожими, соседями по дому, которые даже и не подозревали, кто он на самом деле.

Он словно невидимка ходил среди них.

Но за этой видимостью скрывалось истинное лицо. Эта истина была построена на насилии. Именно таким образом серийные убийцы ощущают свою силу, которая пусть на время, но помогает им подавить собственную неполноценность. Насилие в рамках преступления позволяет достичь двойного результата: получить удовольствие и почувствовать собственную значимость. И нет необходимости устанавливать отношения с кем бы то ни было. Максимум результата при минимуме расходов, связанных с ожиданием.

«Эти люди словно существуют только за счет смерти остальных», — подумала Мила.

Взвывшая в полночь сигнализация машины Кобаши в очередной раз указала на пустое времяпрепровождение, беспощадно напоминая всем о том, что их прежние усилия оказались почти бесполезными.

Из недр земли ничего нового так и не было извлечено. Усадьба была почти полностью разрушена, но в стенах дома ничего тайного не обнаружили.

Борис с мобильным телефоном в руках подошел к сидевшей на тротуаре перед домом Миле:

— Пытаюсь позвонить, но нет связи…

Девушка проверила свой телефон:

— Наверное, поэтому Чанг еще не позвонил мне, чтобы сообщить о результатах анализа ДНК.

Борис обвел рукой вокруг себя:

— Приятно осознавать, что и богатым чего-то не хватает, разве не так?

Молодой человек улыбнулся, засунул телефон в карман и сел рядом с Милой. Девушка еще не успела поблагодарить его за куртку и воспользовалась случаем, чтобы сделать это сейчас же.

— Не стоит благодарности, — ответил Борис.

В этот момент оба заметили, как подразделение внутренней охраны Капо-Альто оцепило всю территорию усадьбы, образуя заградительный кордон.

— Что происходит?

— Сюда едут журналисты, — сообщил ей Борис. — Роке дал согласие на съемку дома: минутный видеоролик для теленовостей, с тем чтобы продемонстрировать, что мы делаем все возможное.

Девушка видела, как эти так называемые стражи порядка занимали свои позиции: они нелепо выглядели в оранжево-синей униформе, изготовленной строго по размерам, с тем чтобы лишний раз подчеркнуть мускулистое телосложение охранников, с этим жестким выражением лиц и наушниками портативной радиостанции, которая должна была придать им вид суперпрофессионалов.

«Альберт ловко обставил их, пробив дыру в стене и простым замыканием в сети выведя из строя всю их видеоаппаратуру», — подумала девушка.

— После стольких проведенных здесь впустую часов Роке, похоже, начинает закипать…

— Не переживай, этот всегда найдет способ выкрутиться.

Борис взял куски бумаги, коробку табака и начал молча крутить себе сигарету. У Милы возникло явное ощущение, что он о чем-то хотел спросить, но не напрямую. А ее молчание не поможет ему в этом.

Тогда девушка решила протянуть ему руку помощи.

— Как ты провел сутки предоставленной вам Роке свободы?

Ответ Бориса прозвучал уклончиво:

— Спал. А еще думал о деле. Иногда это помогает прояснить мысли… Я знаю, что вчерашний вечер ты провела с Гавилой.

«Наконец-то он проговорился!» Но Мила ошибалась, полагая, что этот намек Бориса был продиктован ревностью. У него были совсем другие намерения, и вскоре она поняла это из его слов.

— Думаю, что он очень страдал.

Борис говорил о жене Горана. И делал это с такой печалью в голосе, что возникала мысль, будто во все, что бы ни случилось в его семье, в итоге оказывалась вовлеченной и его команда.

— Сказать по правде, он не говорил со мной об этом, — призналась Мила. — Только вскользь коснулся этой темы в самом конце вечера.

— В таком случае даже к лучшему, что ты узнаешь об этом теперь… — Прежде чем продолжить, Борис зажег сигарету, глубоко затянулся и выдохнул облако дыма. Он подбирал нужные слова. — Жена доктора была необыкновенной женщиной, красивой и очень деликатной. Я не считал, сколько раз мы все вместе обедали в их доме. Она была частью нашего коллектива, словно и у нее в команде была своя функция. Когда мы распутывали очередное сложное дело, эти совместные ужины были единственным утешением после тяжелого рабочего дня среди крови и трупов. Своеобразный ритуал примирения с жизнью, не знаю, понятно ли я изъясняюсь…

— А потом что с ней случилось?

— Это произошло год и месяц тому назад. Без предупреждения, без выяснений отношений она просто ушла из дома.

— Она бросила его?

— Не только Гавилу, но и Томми, их единственного сына.

Мила чувствовала, что над криминологом довлела печаль разлуки, но она никогда не смогла бы представить, насколько глубока она была.

«Как же могло произойти, что мать бросила своего ребенка?» — спрашивала она себя.

— А почему она ушла?

— Никто ничего толком не знает. Возможно, у нее был другой, а может, она просто устала от такой жизни, кто знает… Она даже не оставила записки. Собрала вещи и была такова. И точка.

— Но я, наверное, не смогла бы выдержать, не зная истинной причины.

— Странная вещь, но он никогда не просил нас узнать, где она теперь. — Голос Бориса изменился, и, прежде чем продолжить, он огляделся, удостоверившись, нет ли поблизости Горана. — Есть еще кое-что, о чем Горан не знает, да и не должен знать…

Мила кивком дала понять молодому человеку, что ей можно доверять.

— Ну ладно… Спустя несколько месяцев мы вместе со Стерном напали на ее след. Она жила в одном маленьком городке на побережье. Мы не стали заходить к ней в дом, а остановились на улице в надежде, что она подойдет к нам сама.

— И что она?

— Она не ожидала нас увидеть. Но потом кивнула в знак приветствия, опустила глаза и прошла мимо.

Наступившее молчание Мила не в силах была объяснить. Борис небрежно отбросил прочь окурок прямо на глазах у одного из охранников, который тут же поспешил поднять его с лужайки.

— Борис, почему ты рассказал мне об этом?

— Потому что доктор Гавила мой друг. И ты тоже друг, хотя и с недавних пор.

Борис, должно быть, понял одну вещь, на которой ни она, ни Горан еще не сосредоточили своего внимания. Это касалось именно их двоих. Борис просто пытался защитить их обоих.

— После ухода жены Гавиле пришлось очень туго. Но он должен был справиться с этим, и прежде всего из-за сына. По отношению к нам он не изменился. Казался таким же, как и раньше: пунктуальным, точным, работоспособным. Он стал выглядеть заброшенным только внешне, в одежде. Но это была мелочь, которая не вызывала у нас тревоги. Но потом было дело с Вильсоном Пикеттом…

— Тезка певца?

— Да, мы так его назвали. — Было очевидно, что Борис уже жалел, что заикнулся об этом. Тогда он просто добавил: — Дело продвигалось с трудом. Было много ошибок, и кто-то сверху пригрозил распустить нашу команду, отстранив от работы доктора Гавилу. Именно Роке заступился за нас тогда и потребовал, чтобы мы оставались на своих местах.

Мила, уверенная в том, что в конце концов Борис ей обо всем расскажет, собиралось уже было спросить, что же тогда произошло, как неожиданно вновь завопила «мазерати».

— Черт подери, этот звук пронзает мозги насквозь!

В этот момент девушка чисто случайно перевела взгляд на дом, и в одно мгновение в ее голове выстроилась в ряд целая серия образов, поразивших прежде ее внимание: на лицах охранников исчезло выражение скуки, и они все как один поднесли руку к наушникам, словно возникли неожиданные и непреодолимые помехи.

Мила снова посмотрела на «мазерати». Затем вынула из кармана сотовый телефон: он опять был вне зоны досягаемости сети. И тогда ее осенило.

— Есть еще одно место, где мы не искали… — сказала она Борису.

— Какое место?

Мила указала рукой вверх:

— В эфире.

Меньше чем через полчаса холодной февральской ночью эксперты из группы электронного обеспечения приступили к зондированию местности.

На каждом из них были наушники, а в руках они держали по маленькой параболе, направленной вверх. Они ходили по кругу — медленно и беззвучно, словно призраки, — пытаясь поймать возможные радиосигналы или подозрительные частоты, на случай обнаружения в эфире какого-нибудь зашифрованного послания.

И послание действительно было.

Оно возникало вместе с воем сигнализации «мазерати» Кобаши и подавляло действие мобильной телефонной сети, подключаясь к работе дуплексной радиостанции подразделения частной охраны комплекса под видом невыносимого свиста.

Когда люди из группы электронного обеспечения его засекли, они заявили, что сигнал очень слаб.

Позднее сообщение было переадресовано на радиоприемное устройство.

Все собрались вокруг приемника, чтобы послушать голос мрака.

Но это были вовсе не слова, а звуки.

Они погрузились в море шумов, в котором временами тонули звуки, а затем появлялись вновь. А между тем в этой последовательности четких символов имелась своя гармония. За короткими следовали длинные.

— Три точки, три тире и еще три точки. — Горан расшифровал для всех присутствующих значение этих символов.

На языке самого известного в мире радиошифра эти элементарные звуки означали только одно: SOS.

— Откуда исходит сигнал? — спросил криминолог.

Техник глянул на мгновение на след сигнала, исчезнувшего с экрана, который потом появился снова. Он поднял глаза в сторону улицы и указал:

— Из дома напротив.

23

Он постоянно был у них на глазах.

Дом напротив весь день в абсолютном молчании наблюдал за ними, за их лихорадочными попытками отыскать решение этой загадки. Он находился всего в нескольких метрах и звал их, повторяя свой единственный анахронический зов о помощи.

Двухэтажная вилла принадлежала Ивонн Гресс, которая, по словам соседей, была художницей. Женщина жила там с двумя детьми — мальчиком одиннадцати и девочкой шестнадцати лет. Они переехали в Капо-Альто после развода Ивонн, и женщина вновь обратилась к былой страсти — изобразительному искусству, заброшенному ею в юности вскоре после замужества с молодым и подающим надежды адвокатом Грессом.

Поначалу абстрактные картины Ивонн не нашли одобрения со стороны публики. Галерея, в которой они были выставлены, закрыла ее персональную выставку, не продав ни одного из полотен. Но Ивонн, уверенная в своем таланте, не успокоилась. А когда одна ее знакомая заказала ей портрет всей своей семьи маслом, чтобы повесить его над камином, Ивонн неожиданно обнаружила, что ее искусство обладает признаками, характерными для стиля naif. Вскоре она стала самой желанной портретисткой в кругу тех, кто, устав от обычных фотографических изображений, хотел увековечить свой род на холсте.

После того как послание Морзе привлекло внимание к дому, находящемуся по ту сторону улицы, один из охранников заметил, что действительно ни Ивон Гресс, ни ее детей не было видно довольно давно.

Шторы на окнах были задернуты, поэтому заглянуть внутрь не представлялось возможным.

Прежде чем Роке отдал приказ о проникновении в виллу, Горан попытался дозвониться до женщины по телефону. Позже в полной тишине улицы из дома послышался телефонный звонок, довольно приглушенный, но абсолютно явственный. Никто не ответил.

Пытались установить связь с бывшим мужем хозяйки виллы в надежде на то, что, по крайней мере, дети могут быть с отцом. Когда удалось дозвониться до адвоката, он ответил, что уже давно не слышал своих детей. Ничего странного в этом не было, ведь он оставил свою семью ради двадцатилетней модели и считал, что для выполнения своего отцовского долга вполне достаточно вовремя платить алименты.

Техники установили по всему периметру усадьбы тепловые датчики для обнаружения вероятных источников тепла в помещениях.

— Если в доме есть кто-то живой, мы тут же об этом узнаем, — сказал Роке, слепо веривший в эффективность технических средств.

А тем временем были проверены показатели расходования электроэнергии, газа и воды. Подача соответствующих коммунальных услуг отрезана не была, поскольку деньги на их оплату вносились на счет в банке, однако показания счетчиков расхода потребления оставались неизменными уже на протяжении трех месяцев: верный признак того, что почти девяносто дней в доме не зажигалась ни одна лампочка.

— Приблизительно тогда же была завершена постройка дома Кобаши, и дантист переехал сюда со всей семьей, — заметил Стерн.

— Роза, я хочу, чтобы ты проверила записи камер наружного видеонаблюдения по замкнутой схеме: между этими двумя домами есть связь, и мы должны ее отыскать, — обратился Горан к Розе Сара.

— Будем надеяться, что в системе энергоснабжения больше не было сбоев, — высказала свое пожелание женщина.

— Готовимся войти в дом, — объявил криминолог.

В это время в полицейском фургоне Борис натягивал на себя бронежилет.

— Я хочу попасть вовнутрь, — заявил он, увидев Милу на пороге фургона. — Они не смогут запретить мне сделать этого, я намерен туда пойти. — Молодой человек не мог смириться с мыслью, что Роке поручит группе особого назначения проникнуть в дом первой. — Они только и умеют, что громить все подряд. А в доме нужно двигаться в условиях полной темноты.

— Думаю, они справятся, — прозвучал ответ Милы, но в ее словах не было намерения спорить.

— И сумеют сохранить улики? — с явной иронией в голосе спросил Борис.

— Тогда я тоже хочу попасть туда.

Борис остановился на мгновение и, не говоря ни слова, посмотрел на девушку.

— Думаю, что заслужила это, ведь именно я поняла, что существует некое послание…

Борис прервал ее, бросив второй бронежилет.

Вскоре они вышли из фургона и направились к Горану и Роке с решимостью добиться от них признания своих доводов.

— Этот вопрос даже не обсуждается, — сразу отказал им старший инспектор. — Такая операция только для сил специального назначения. Я не могу позволить себе подобное легкомыслие.

— Послушайте, инспектор… — Борис вплотную приблизился к Роке, и тот не смог отвести взгляд в сторону. — Пошлите меня и Милу на разведку. Другие войдут в дом, только если в этом будет реальная необходимость. Я бывший солдат и разбираюсь в этих вещах. Стерн уже двадцать лет в полиции и может это подтвердить. Если бы у него не отняли почку, он также стоял бы сейчас со мною, и вам это прекрасно известно. А что касается Милы Васкес — она одна проникла в дом маньяка, насильно удерживавшего у себя мальчика и девочку.

«Если бы Борис знал, как все было на самом деле, как я подвергала риску свою жизнь и жизнь заложников, он никогда бы не поддержал мою кандидатуру», — с горечью подумала Мила.

— Ну, рассудите сами: если где-то еще продолжает жить девочка, то уже не долго осталось. Каждая картина преступления дает нам все новые подробности о похитителе. — Борис указал на дом Ивонн Гресс: — Если там внутри есть что-то, что сможет приблизить нас к Альберту, то вполне законно наше желание быть, хотя бы временно, уверенными в том, что дом не будет разрушен. А единственный способ добиться этого — послать нас.

— Я так не думаю, — невозмутимо ответил Роке.

Борис взглянул старшему инспектору прямо в глаза:

— Вам мало проблем? И так уже довольно трудно…

«Эту фразу можно принять за скрытую угрозу», — подумала Мила. Удивительно, что Борис обращался к своему начальнику в таком тоне. Со стороны это походило на выяснение отношений только между этими двумя людьми, исключая как Милу, так и Гавилу.

Роке задержал взгляд на криминологе: ему нужен был совет или хотя бы присутствие кого бы то ни было, кто разделил бы с ним ответственность за принятие такого решения.

Но Горан всего лишь кивнул, не обращая внимания на уместность своего поведения.

— Надеюсь, что мы не пожалеем об этом. — Старший инспектор нарочно сказал «мы», дабы подчеркнуть их совместную с Гораном ответственность.

В этот момент к ним подошел один из техников с тепловым датчиком в руках.

— Господин Роке, сенсоры засекли что-то на втором этаже… Нечто живое.

И все снова посмотрели в сторону дома.

— Данный объект постоянно находится на втором этаже и никуда не перемещается, — передал по радио Стерн.

Борис, прежде чем повернуть ручку входной двери, одними губами сосчитал в обратном порядке от одного до десяти. Запасной ключ ему дал начальник внутренней охраны: у них на всякий случай хранились ключи по одному от каждой виллы.

Мила заметила сосредоточенность Бориса. За их спиной находились сотрудники группы специального назначения, в любую минуту готовые на штурм. Молодой человек вошел в дом первым, девушка проследовала за ним. В руках у них были заряженные пистолеты, а на голове — специальные береты с наушниками, микрофоном и встроенным маленьким фонариком на уровне правого виска. Стерн снаружи руководил их действиями, а помимо этого еще и следил по монитору за сенсорными датчиками. Изображение представляло собой все многообразие цветовой гаммы, указывавшей на разную температуру тела: от голубого до желто-красного. Различить очертания предмета не представлялось возможным.

Но это нечто походило на лежавшее на полу тело.

Речь вполне могла идти о раненом человеке. Но прежде чем убедиться в этом, Борису и Миле, согласно установленному порядку, следовало произвести тщательную разведку дома на предмет безопасности комнат.

Снаружи были установлены два огромных мощных прожектора, освещавшие с двух сторон фасады дома. Но сквозь плотно задернутые шторы их свет едва проникал внутрь. Мила попыталась приучить глаза к темноте.

— Все в порядке? — шепотом спросил ее Борис.

— В порядке, — ответила она.

Горан Гавила стоял там, где прежде была лужайка дома Кобаши, страстно желая закурить, словно не делал этого очень давно. Он беспокоился. В первую очередь за Милу. В передвижной установке рядом с ним сидела Роза Сара и просматривала отснятый по внутренней сети камерами видеонаблюдения материал. Действительно, между стоявшими друг напротив друга виллами была некая связь, и вскоре они узнают, какая именно.

Первое, что бросилось Миле в глаза в доме Ивонн Гресс, — это полный беспорядок.

Из прихожей открывался вид на гостиную, находившуюся по левую сторону, и кухню, что была справа. На столе громоздилась куча открытых коробок с хлопьями, полупустых бутылок апельсинового сока и пакетов с прокисшим молоком. Здесь же валялись и пустые банки из-под пива. Кладовая была открыта, и часть продуктов раскидана по полу.

У стола стояли четыре стула. Но только один из них был сдвинут с места.

В мойке было полным-полно грязных тарелок и сковородок с присохшими ко дну остатками пищи. Мила посветила фонариком на холодильник: на его дверце под магнитом в виде черепахи висела фотография улыбающейся женщины лет сорока, обнимавшей мальчика и девочку постарше.

В гостиной перед экраном огромного плазменного телевизора на журнальном столике стояли пустые бутылки из-под крепких алкогольных напитков, пивные банки и пепельница, переполненная окурками. Кресло было выдвинуто на середину комнаты, на ковре виднелись следы грязных ботинок.

Борис жестом привлек внимание Милы и глазами указал ей на вешалку, давая понять, что дальше им следует идти по отдельности, а затем вновь встретиться у лестницы, ведущей на верхний этаж. Он указал ей на комнату, находившуюся за кухней, оставляя за собой библиотеку и кабинет.

— Стерн, наверху по-прежнему все спокойно? — прошептал он по радио.

— Лежит без движения, — прозвучал ответ.

Они кивнули друг другу, и Мила направилась в указанном ей направлении.

— Ну вот, наконец, — произнесла в этот момент Роза Сара, не отрываясь от монитора. — Посмотрите-ка сюда…

Горан заглянул ей через плечо: согласно надписи на полях экрана, эти кадры появились девять месяцев назад. Тогда вилла Кобаши представляла собой всего лишь стройплощадку. При ускоренном просмотре рабочие, словно муравьи, с безумной скоростью носились вокруг незавершенного фасада здания.

— Вот посмотрите сейчас…

Роза перемотала запись немного вперед до кадров с закатом, когда все рабочие покидали стройку, с тем чтобы отправиться домой, а на следующий день вернуться обратно. Затем женщина поставила запись на нормальный режим воспроизведения.

В этот самый момент на экране у входной двери дома Кобаши что-то показалось.

Стоявшая неподвижно, словно в ожидании чего-то, тень. Она курила.

Огонек сигареты выдавал присутствие человека, который находился внутри дома дантиста и ждал, пока окончательно не наступит вечер. Когда стало довольно темно, он вышел на улицу. Огляделся, затем прошел несколько метров, отделявших его от дома напротив, и без стука вошел внутрь.

— Послушайте меня…

Мила находилась в мастерской Ивонн Гресс, среди сваленных в кучу в одном из углов комнаты холстов, мольбертов и разбросанных повсюду красок. Услышав в наушники голос Горана, девушка остановилась.

— Кажется, мы поняли, что случилось в этом доме.

Мила ждала продолжения тирады.

— Мы имеем дело с паразитом. — Мила не понимала, о чем шла речь, но Горан пояснил: — Один из рабочих, занятых на строительстве дома Кобаши, каждый вечер оставался внутри строящегося помещения до самого его закрытия, чтобы затем проникнуть в соседний дом. Полагаем, что он мог… — криминолог позволил себе сделать паузу, чтобы как можно лучше охарактеризовать леденящий душу смысл этого высказывания, — быть причастным к убийству семьи, там проживавшей.

Пришелец овладевает новым гнездышком, приобретая свойства иного рода. Воспроизводя их в гротескном подражании, он убеждает себя в том, что является их частью. Своей тлетворной любовью он охватывает все подряд. Он не желает быть отвергнутым, как чужеродное тело. Он, устав от притворства, бросает свою новую родню и ищет другое гнездо для разорения.

Рассматривая в мастерской Ивонн признаки прошлого пребывания здесь хозяйки, Мила вспомнила про личинки Sarcophaga carnaria, белевшие на ковре гостиной семейства Кобаши.

Затем девушка услышала голос Стерна:

— Как давно это было?

— Шесть месяцев назад, — прозвучал ответ Горана.

Мила почувствовала резь в животе. Почему так случилось, что Ивонн и ее дети стали пленниками психопата, который мог делать с ними все, что ему заблагорассудится? И это в окружении десятка других домов, других семей, отгородившихся в этом месте для богачей, полагая, что таким образом могут избежать мерзости окружающего мира, доверившись абсурдному идеалу безопасности.

Шесть месяцев. И никто ничего не заметил.

Каждую неделю стригли траву на лужайке, и розы на клумбах продолжали принимать любовную заботу садовников жилого комплекса. Освещение портика включалось все вечера напролет в соответствии с расписанием, утвержденным уставом кондоминиума. Дети гоняли на велосипедах или играли с мячом на аллее перед домом, женщины, прогуливаясь, болтали друг с другом о том о сем и обменивались рецептами десертов, мужчины делали воскресные утренние пробежки или мыли машины перед гаражами.

Шесть месяцев. И никто ничего не видел.

Никто не задавался вопросом, почему эти шторы были задернуты даже днем. Не заметил скопившуюся в почтовом ящике почту. Никто не обратил внимания на отсутствие Ивонн и ее детей по случаю проведения светских мероприятий, таких, как, например, осенний бал или лотерея 23 декабря. Рождественские украшения — одинаковые для всего комплекса — развешивались, как это принято у верующих, снаружи и внутри домов, а после праздников убирались. Звонил телефон, Ивонн и ее дети не открывали дверь, когда кто-нибудь стучался к ним. И все-таки никто ничего не заподозрил.

Единственные родственники Грессов жили недалеко отсюда. Но и им это молчание, длившееся так долго, не показалось странным.

И за все это время маленькая семья каждый день взывала, надеялась, молила о помощи или о внимании к себе, которого они, увы, так и не дождались.

«Наверное, речь идет о садисте. Это было его игрой, развлечением, кукольным домом», — поправила себя Мила, вспомнив о том, во что был одет труп девочки, оставленный Альбертом на диване Кобаши.

Мила подумала про насилие, бесчисленное количество раз выпавшее на долю Ивонн и ее детей за этот продолжительный отрезок времени. Шесть месяцев истязаний. Шесть месяцев мучений. Шесть месяцев агонии. Но если хорошенько подумать, то не такой уж он и подонок в сравнении со всем остальным миром, забывшем об их существовании.

И «блюстители порядка», несмотря на свое круглосуточное дежурство как раз напротив их дома в состоянии полной боевой готовности, ни о чем не догадывались! Они также, будучи в некоторой степени виновными в случившемся, стали невольными соучастниками преступления. И она тоже.

«Еще раз, — подумала Мила, — Альберт выставил напоказ ханжество той части рода человеческого, что считает себя „нормальной“ только потому, что не убивает невинных детей, отрезая им руку. Но они способны на другое, не менее тяжкое преступление — безразличие».

Борис прервал размышления Милы.

— Стерн, как дела наверху?

— Дорога свободна.

— Хорошо, тогда мы поднимаемся.

Они встретились, как и было условлено, у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, туда, где находились спальни.

Борис подал Миле знак прикрывать его. С этого момента им следовало прекратить все переговоры по рации, чтобы не позволить обнаружить свое присутствие. Стерну было разрешено нарушить это молчание только для предупреждения о перемещении живого контура.

Мила и Борис стали подниматься. Лежавшие на ступенях ковровые дорожки были запачканы пятнами, следами от обуви и остатками пищи. На стене вдоль лестницы висели снимки, сделанные во время каникул, дней рождения и семейных торжеств, а на самом верху возвышался написанный маслом портрет Ивонн с детьми. Кто-то, вероятно раздраженный этим пристальным взглядом, выколол им глаза.

Когда они добрались до лестничной площадки, Борис остановился, позволив Миле подойти ближе. Затем он первым шагнул вперед: в коридоре было несколько полураскрытых дверей. В самом конце он круто поворачивал налево.

За этим последним углом находилась единственная во всем доме живая душа.

Борис и Мила медленно двинулись в этом направлении. Проходя мимо одной из дверей, она узнала размеренные звуки азбуки Морзе, обнаруженные в эфире. Она тихо открыла дверь и оказалась в комнате одиннадцатилетнего мальчика. Здесь на стенах висели плакаты с планетами, а в шкафах стояли книги по астрономии. Напротив закрытого окна стоял телескоп.

На небольшом письменном столе развернулась целая научная диорама: масштабная репродукция телеграфной установки начала девяностых годов. Она состояла из деревянного столика с двумя батарейками, подключенными посредством электродов и медного провода к просверленному диску, делавшему обороты через равные промежутки времени, — три точки, три тире, три точки. Вся установка была соединена маленьким проводом с портативной радиостанцией в виде динозавра. На диораме виднелась медная табличка с надписью: «1-е место».

Именно отсюда и исходил сигнал.

Одиннадцатилетний мальчик переделал свою работу в передающую радиостанцию, в обход ограничений и жестокого надзора удерживавшего их в плену человека.

Мила осветила лучом фонарика неубранную постель. На ней лежало грязное пластиковое ведро. По верхнему краю изголовья кровати виднелись следы потертостей.

По другую сторону коридора, как раз напротив, находилась спальня шестнадцатилетней девочки. Над дверью висели разноцветные буквы, составлявшие имя Кейра. Мила с порога окинула комнату беглым взглядом. На полу валялась скомканная простыня. Ящик шкафа, где хранилось нижнее белье, был опрокинут. Зеркало платяного шкафа было развернуто к кровати. Нетрудно догадаться для чего. И здесь на спинке кровати имелись потертости.

«Наручники, — подумала Мила. — Днем он привязывал их к кровати».

На этот раз грязное пластиковое ведро стояло в углу. Должно быть, оно служило для естественных нужд.

Через пару метров от спальни девочки находилась комната Ивонн. На грязном матрасе была только простыня. На ковре виднелись следы рвоты и валялись использованные гигиенические прокладки. В стене торчал гвоздь, на котором, возможно, раньше висела картина, но теперь красовался кожаный ремень в качестве напоминания о том, кто был здесь главным.

«Вот она, комната твоих игрищ, сукин сын! А может быть, он наведывался еще и к девочке! А когда пресыщался ими, входил в спальню к одиннадцатилетнему подростку только для того, чтобы избить его…»

Гнев был единственным чувством, которое Мила могла позволить себе при виде такого зрелища. И девушка не преминула проникнуться им, чтобы с жадностью испить из этого мрачного колодца.

Как знать, сколько раз Ивонн Гресс была вынуждена «одаривать ласками» этого монстра только для того, чтобы удержать его в этой комнате и не позволить накидываться на детей.

— Ребята, что-то шевелится. — В голосе Стерна прозвучала тревога.

Борис и Мила одновременно посмотрели туда, где заканчивался коридор. Времени на разведку не оставалось. Они нацелили оружие и свет своих фонариков четко в том направлении, с минуты на минуту ожидая увидеть нечто особенное.

— Стой там! — приказал Борис.

— Он идет к вам.

Мила перекинула указательный палец на спусковой крючок и стала медленно нажимать на него. Она чувствовала, как в ее ушах все сильнее отдается стук сердца.

— Он за углом.

Появление этого существа предварял приглушенный лай. Затем из-за угла высунулась лохматая морда и посмотрела на них. Это был пес породы ньюфаундленд. Мила подняла вверх пистолет и увидела, как Борис сделал то же самое.

— Все в порядке, — сказал молодой человек по радио. — Это всего лишь собака.

У него была липкая и грубая шерсть, красные глаза, а еще он был ранен в лапу.

«Он не убил его», — подумала Мила, приближаясь к собаке.

— Ну, красавчик, иди сюда…

— Он находился здесь в полном одиночестве месяца три — не меньше. Как такое возможно? — удивился Борис.

По мере того как Мила приближалась к собаке, та отступала назад.

— Будь осторожна, он напуган и может покусать тебя.

Но Мила не прислушалась к советам Бориса и продолжила медленно приближаться к ньюфаундленду. Она, чтобы успокоить животное, шла, пригнув ноги в коленях, и звала его:

— Ну, красавчик, иди ко мне.

Подойдя уже довольно близко к собаке, Мила увидела висевшую у нее на ошейнике табличку. Посветив на нее фонариком, она прочла его кличку.

— Тэрри, не бойся…

Наконец Мила вплотную подошла к животному. Она сунула псу под нос свою руку, чтобы тот ее обнюхал.

Борис заторопился.

— Заканчиваем осмотр этажа и впустим остальных.

Пес поднял лапу в направлении Милы, словно что-то хотел показать.

— Подожди…

— Что еще?

Мила не ответила, встала и увидела, как ньюфаундленд снова направился к темному углу коридора.

— Он хочет, чтобы мы пошли за ним.

И они оба пошли вслед за собакой. Свернули за угол и увидели, что коридор через несколько метров заканчивался. В самом его конце с правой стороны находилась последняя комната.

Борис проверил по плану.

— Отойди назад, мы не знаем, что это за помещение.

Дверь была закрыта. Прямо перед ней валялись разные предметы: стеганое одеяло со следами укусов зубов, миска, разноцветный мячик, поводок и остатки пищи.

— Вот, оказывается, кто разграбил кладовую, — сказала Мила.

— Интересно, для чего он перетащил сюда свои вещи…

Ньюфаундленд подошел к двери, словно в подтверждение того, что отныне это было его место.

— Ты хочешь сказать, что устроился здесь один… Но почему?

Словно желая ответить на вопрос девушки, собака завыла и принялась царапать когтями деревянную дверь.

— Он хочет, чтобы мы вошли туда…

Мила взяла поводок и привязала собаку к батарее отопления.

— Тэрри, стой лучше здесь.

Будто поняв, собака залаяла. Отодвинув в сторону все вещи, Мила ухватилась за ручку, а Борис взял дверь под прицел: тепловые сенсоры не обнаружили в этом доме присутствия иных живых существ, но никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Оба полицейских были убеждены, что за этой тонкой преградой скрывается эпилог трагедии, длившейся в этом доме на протяжении стольких месяцев.

Мила опустила ручку, замок щелкнул, и тогда она толкнула дверь вперед. Свет фонарика разрезал тьму надвое. Лучи перемещались из одной стороны в другую.

Комната была пуста.

По размеру она была метров двадцать. Без ковра на полу, с выкрашенными в белый цвет стенами. Окно прикрывала тяжелая портьера. С потолка свисала лампочка. Комната выглядела так, словно ею никогда не пользовались.

— Почему он привел нас сюда? — спросила Мила; этот вопрос был адресован скорее к ней самой, чем к Борису. — А где Ивонн с детьми?

Хотя в этом случае правильнее было спросить: «Что стало с телами?»

— Стерн.

— Да?

— Пусть входит криминальная полиция, мы закончили.

Мила вышла в коридор и отвязала собаку, которая, вырвавшись из рук девушки, снова направилась в комнату. Мила метнулась за ней и увидела, как та уселась в углу.

— Тэрри, ты не можешь оставаться здесь!

Но пес не сдвинулся с места. Тогда девушка подошла к нему с поводком в руках. Собака снова залаяла, но в ее лае не чувствовалось угрозы. Затем она принялась нюхать пол возле плинтуса. Мила нагнулась, отодвинула в сторону собачью морду и посветила фонариком. В этом месте ничего не было. Но после она все-таки его заметила.

Темное пятнышко.

Оно было диаметром не более трех миллиметров. Девушка придвинулась еще ближе и заметила, что оно имело продолговатую форму и слегка шероховатую поверхность.

Мила не сомневалась в том, что это было за пятно.

— Это произошло здесь.

Борис не понял.

Тогда Мила повернулась к нему лицом:

— Он их убил здесь.

— Мы действительно видели, что кто-то входил в дом… Но знаете, госпожа Ивонн Гресс была женщиной одинокой и привлекательной… Поэтому вполне могло так случиться, что в поздний час к ней приходили мужчины, жившие неподалеку.

Начальник охраны согласно кивнул, и Горан даже приподнялся на носочки, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Не смейте никогда говорить подобных вещей!

Он сказал это совершенно спокойно, но в его словах чувствовалась явная угроза.

Этот ненастоящий полицейский должен был найти оправдание для себя и своих подчиненных за допущенное невыполнение служебных обязанностей. А вместо этого он разыгрывал сцену, согласованную с адвокатами, выступавшими от лица комплекса Капо-Альто. Их стратегия заключалась в том, чтобы представить Ивонн Гресс как женщину весьма доступную только на том основании, что она была одинока и независима.

Горан заметил, что это существо — назвать его по-другому не представлялось возможным — на протяжении шести месяцев абсолютно свободно проникало в этот дом под тем же самым предлогом.

Криминолог вместе с Розой просмотрел много видеозаписей, относившихся к этому продолжительному периоду. Им приходилось прокручивать ленту в ускоренном режиме, но так или иначе повторялась одна и та же сцена. Иногда этот человек не оставался до вечера, и Горану представлялось, что такие моменты были самыми лучшими для изолированной семьи. Но вместе с тем и самыми ужасными, поскольку несчастные люди не могли освободиться от своих оков, без участия этого человека не могли ни есть, ни пить.

Быть подверженным насилию означает бороться за выживание. Непрерывная борьба в поисках наименьшего зла.

В видеозаписях этот человек был запечатлен также и днем, во время работы на стройке. На его голове всегда была кепка с козырьком, препятствовавшая телекамерам зафиксировать черты его лица.

Стерн поинтересовался у хозяина строительной фирмы о том, кто нанял этого типа в качестве временного рабочего. Тот ответил, что это был некий Лебрински, но имя оказалось вымышленным. Такое случалось довольно часто, особенно когда на стройку нанимали иностранных рабочих без вида на жительство. По закону работодатель был обязан всего лишь потребовать документы, удостоверяющие личность, а не проверять их подлинность.

Некоторые рабочие, занятые на постройке дома Кобаши в тот период, говорили о том, что это был замкнутый тип, которого больше интересовали собственные дела. Полицейские попытались воспользоваться их свидетельствами для создания фоторобота преступника. Но словесное описание его внешности оказалось весьма противоречивым и не могло принести пользу следствию.

Закончив опрашивать начальника охраны, Горан присоединился к остальным членам группы, находившимся в доме Ивонн Гресс, где теперь безраздельно хозяйничал Крепп со своей командой.

Пирсинг весело позвякивал на лице эксперта по отпечаткам пальцев, когда он, словно эльф в заколдованном лесу, перемещался по комнатам. Дом в действительности казался именно таким: ковер был полностью покрыт прозрачной пластиковой пленкой; галогеновые лампы возникали то тут, то там, освещая то всю территорию целиком, то отдельные ее участки. Люди в белой спецодежде и защитных очках из плексигласа рассыпали по всей поверхности пола порошок и реагенты.

— Хорошо, наш друг оказался не таким проворным, — начал Крепп, — наряду с бардаком, устроенным собакой, он оставил после себя разного рода отходы: банки, сигаретные окурки, грязные стаканы. ДНК так много, что этого типа можно даже клонировать! — сыронизировал эксперт.

— А отпечатки пальцев? — спросила Роза Сара.

— Навалом! Но к сожалению, этот тип никогда прежде не гостил в отечественных тюрьмах: в архивах он не значится.

Горан покачал головой: столько следов — и никакой перспективы выйти на подозреваемого. Наверняка этот паразит был еще менее заметен по сравнению с Альбертом, который весьма успешно позаботился о том, чтобы вырубить все камеры видеонаблюдения, прежде чем проникнуть в дом Кобаши вместе с трупом девочки. Именно это Горану никак и не удавалось понять.

— А что ты скажешь насчет трупов? Мы просмотрели все записи, но паразит никогда ничего не выносил за пределы дома.

— Потому что они покидали дом не через дверь…

Все вопросительно переглянулись, пытаясь понять смысл этой фразы.

Тогда Крепп добавил:

— Мы проверяем канализацию. Полагаю, что именно таким образом он от них отделался.

— Он расчленил их, — пришел к заключению криминолог. — Этот маньяк играл в нежного мужа и обожаемого папочку. А потом они надоели ему, либо, быть может, закончив свою работу в доме напротив, он в последний раз пришел и сюда. Как знать, предчувствовали ли Ивонн и ее дети, что их конец уже близок.

— Но напоследок у меня припасена еще одна странность… — произнес эксперт.

— Какая странность?

— Пустая комната на верхнем этаже, та самая, где наша коллега полицейский нашла маленькое пятнышко крови.

Мила, услышав, что речь зашла о ней, посмотрела на Креппа. Горан видел, как она напряглась, готовясь отразить нападение. Эксперт-дактилоскопист у многих вызывал подобную реакцию.

— Комната на втором этаже будет моей Сикстинской капеллой, — высокопарно выразился он. — Это пятнышко натолкнуло меня на мысль, что именно здесь и произошло убийство. Затем он все привел в порядок, хотя и упустил эту маленькую деталь. Однако этот тип пошел еще дальше: он перекрасил стены!

— Но для чего? — спросил Борис.

— Очевидно, что он полный профан. После того как он оставил после себя такую кучу улик и спустил человеческие останки в канализацию, он уже приговорил себя к пожизненному заключению. Тогда для чего же утруждать себя еще и покраской?

Для Горана причина поведения преступника была также не ясна.

— И что ты будешь делать?

— Сниму слой краски и посмотрю, что под ней. Нам потребуется совсем немного времени, с помощью новейшей техники я смогу восстановить все пятна крови, которые этот идиот попытался скрыть таким наивным способом.

Горану этого было недостаточно.

— На данный момент у нас есть похищение человека и попытка утаивания трупа. Ему дадут пожизненное, но это вовсе не означает, что мы наказали виновного. Чтобы вся правда всплыла на поверхность, нужно предъявить ему еще и обвинение в убийстве, поэтому нам так нужна эта кровь.

— Она у вас будет, доктор.

К этому времени у следствия было всего лишь неполное описание преступника. Следователи сравнили его с данными, полученными Креппом.

— Я бы сказал, что речь идет о человеке лет сорока-пятидесяти, — начала перечислять Роза. — Плотного телосложения, рост около метра шестидесяти восьми сантиметров.

— Судя по следам на ковре, размер обуви сорок третий, поэтому я думаю, что все сходится.

— Он курит.

— Сигареты он делает вручную из табака и папиросной бумаги.

— Прямо как я, — сказал Борис. — Мне всегда очень нравится иметь что-нибудь общее с подобными типами.

— И я бы еще сказал, что он любит собак, — подытожил Крепп.

— Это только потому, что он не тронул ньюфаундленда? — спросила Мила.

— Нет, моя дорогая. Мы обнаружили шерсть дворняги.

— Но кто вам сказал, что именно этот человек занес шерсть в дом?

— Шерстинки присутствуют в грязи, из которой состоят оставленные им на ковре следы ботинок. Безусловно, там присутствует и строительный материал — цемент, мастика, растворители, — на который прилипло все остальное. Таким образом, там имеется все, что у этого типа возле дома.

Крепп посмотрел на Милу с видом человека, которому довольно непредусмотрительно был брошен вызов и который в конце концов одержал верх благодаря своей безусловной изворотливости. После этого минутного возвеличивания он отвел взгляд в сторону и снова стал хладнокровным профессионалом, каким его все и знали.

— Есть еще одна деталь, но я пока не знаю, стоит ли она того, чтобы о ней говорить.

— Ну, давай, колись… — не отступал Горан, демонстрируя свою полную заинтересованность, поскольку знал, что Креппу нравилось, когда его упрашивают.

— В этой грязи на подошвах его ботинок обнаружена огромная концентрация бактерий. Я спросил на этот счет мнение моего знакомого химика…

— А почему химика, а не биолога?

— Потому что, как я предчувствую, речь едет о так называемых «бактериях для переработки нечистот», которые существуют в природе, но используются для разных нужд, к примеру для уничтожения пластика или отходов нефтепереработки. — Затем он уточнил: — В действительности они ничего не съедают, а только производят энзимы. Их используют для дезинфекции мест, занятых прежде под свалками.

Горан заметил, как Мила и Борис резко переглянулись.

— Свалки? Черт побери… Мы знаем, кто это.

24

Фелдер их ждал.

Он забаррикадировался в своем коконе, стоявшем на вершине мусорной горы.

У него было самое разное оружие, которое он собирал месяцами, готовясь к этому окончательному сведению счетов. В действительности он и не прятался. Фелдер прекрасно понимал, что рано или поздно кто-нибудь придет к нему и потребует объяснений.

Мила прибыла вместе со следственной группой, вслед за силами специального назначения, занявшими позиции вокруг владений преступника.

С высоты своего положения Фелдер мог держать на прицеле все улицы, что вели к бывшей свалке. Кроме того, он спилил все деревья, преграждавшие ему обзор местности. Но он не сразу стал стрелять. Прежде чем начать стрельбу, мужчина выждал, пока полицейские начнут перемещаться.

Для начала он застрелил свою собаку, рыжую полукровку, вертевшуюся среди железного лома. Он хладнокровно убил ее одним выстрелом в голову. Таким образом, Фелдер хотел продемонстрировать тем, кто был по ту сторону его баррикад, серьезность своих намерений. «А может, он приберег для животного самый худший конец», — подумала Мила.

Спрятавшись за одним из бронированных автомобилей, девушка следила за ходом событий. Сколько времени прошло с того дня, когда она вместе с Борисом переступила порог этого дома? Они пришли туда, чтобы расспросить Фелдера о церковном приюте, в котором вырос и он сам. А он, оказывается, скрывал еще более страшный секрет, чем Рональд Дермис.

Он солгал не единожды.

Когда Борис спросил его, находился ли он в заключении, ответ прозвучал утвердительно. Хотя это было неправдой. Поэтому они не смогли найти никаких совпадений в следах, оставленных им в доме Ивонн Гресс. Но эта ложь ему потребовалась, чтобы удостовериться в том, что сидевшие перед ним два агента не знали о нем практически ничего. Борис не обратил на это внимания, потому что обычно не врут для того, чтобы выставить себя в неприглядном свете.

А Фелдер это сделал. Он очень коварен.

Так думала Мила.

Он примерился и начал свою игру с ними, в полной уверенности, что к ним в руки не попадут улики, связывающие его с домом Ивонн. Если бы он заподозрил обратное, они, вероятно, не вышли бы отсюда живыми.

Позже Мила была введена в заблуждение его присутствием на ночных похоронах Рональда. Девушка сочла это жестом сострадания, а между тем Фелдер просто держал ситуацию под контролем.

— Ну, проклятые ублюдки, возьмите меня!

Автоматная очередь взорвала воздух, некоторые из пуль глухо ударялись о бронемашины, другие прогремели по железному лому.

— Сукины дети! Живьем вам меня не взять!

Ему никто не отвечал, никто не разговаривал с ним. Мила огляделась: не нашлось ни одного переговорщика с мегафоном в руках, готового убедить его сложить оружие. Фелдер уже подписал свой смертный приговор. И никто из сидевших в засаде людей не был заинтересован в спасении его жизни.

Все ждали малейшего промаха, чтобы смести его с лица земли.

Двое снайперов уже заняли позиции, готовые выстрелить в любую минуту, едва он высунется наружу. Пока ему позволяли излить душу. Так он, скорее всего, совершит ошибку.

— Она была моя, ублюдки! Моя! Только я дал ей то, что она хотела!

Он намеренно шел на провокацию. И, судя по напряженным лицам, следившим за ним, эта попытка ему удалась.

— Нам нужно взять его живым, — в какой-то момент произнес Горан. — Только так нам удастся узнать о том, какая связь существует между ним и Альбертом.

— Доктор, не думаю, что люди из спецподразделения с вами согласны, — возразил Стерн.

— Тогда нам нужно поговорить с Роке: он должен отдать приказ о поиске переговорщика.

— Фелдер не сдастся: он уже все предусмотрел, зная, какой конец его ожидает, — заметила Роза Сара. — Ему нужно театральное представление, чтобы с размахом уйти из жизни.

И женщина не ошиблась. Прибывшие на место пиротехники установили некоторые изменения в поверхности грунта, окружавшего дом.

— Противопехотные мины, — сказал один из них Роке, когда тот присоединился к оцеплению.

— Если вся эта гадость, что зарыта под землей, сработает, может наступить конец света.

Консультировавший полицию геолог подтвердил, что свалка, образовавшая этот холм, может содержать метан, выделяющийся в результате разложения мусора.

— Вам немедленно нужно покинуть это место: пожар может все уничтожить.

Горан настойчиво убеждал старшего инспектора, чтобы тот все-таки согласился на переговоры с Фелдером. В конце концов Роке дал ему только полчаса.

Криминолог сначала хотел воспользоваться телефоном, но Мила вспомнила, что телефонная линия отрезана по причине задолженности: когда несколько дней назад она вместе с Борисом пыталась связаться с Фелдером, включился автоответчик. Телефонной компании потребовалось семь минут, чтобы восстановить связь. Оставалось двадцать три, чтобы убедить человека сдаться. Но когда в доме Фелдера зазвонил телефон, он расстрелял его в упор.

Горан не сдавался. Он вооружился мегафоном и встал за одной из бронированных машин, ближе всех находившихся к логову преступника.

— Фелдер, это доктор Горан Гавила!

— Пошел в задницу! — прозвучало в ответ, и последовал выстрел.

— Лучше выслушайте меня: я презираю вас так же, как презирают все, кто здесь со мной находится.

Мила поняла, что Горан не собирался дурить Фелдера, заставляя его поверить в ложь, поскольку все это было безрезультатно. Тот человек уже решил свою участь. Поэтому криминолог тут же раскрыл свои карты.

— Кусок дерьма, не хочу даже слушать тебя!

Снова прогремел выстрел, но на этот раз уже в нескольких сантиметрах от того места, где находился Горан. Несмотря на то что Гавила был надежно защищен, он вздрогнул от неожиданности.

— И тем не менее вы сделаете это, поскольку вам лучше выслушать то, что я вам скажу!

Что за предложение можно сделать этому человеку при такпх обстоятельствах? Мила не могла вникнуть в суть стратегии Горана.

— Вы нам нужны, Фелдер, потому что вы наверняка знакомы с человеком, удерживающим в плену шестую девочку. Мы называем его Альбертом, но я нисколько не сомневаюсь, что вам известно его настоящее имя.

— Чихать я хотел на это!

— Как раз наоборот, потому что эта информация в данный момент имеет свою цену!

Вознаграждение.

Вот, оказывается, в чем заключалась игра Горана! Десять миллионов от Фонда Рокфорда тому, кто предоставит сведения о местонахождении шестой девочки.

Наверняка у кого-нибудь мог бы возникнуть вопрос, а какую пользу принесут эти деньги человеку, уверенному в том, что ему неминуемо грозит пожизненное заключение. Мила поняла замысел криминолога. Горан хотел вызвать в мозгу Фелдера мысль о возможности выкрутиться из этой ситуации и суметь «надуть систему». Именно эта идея преследовала его на протяжении всей жизни, сделав из него того, кем он стал. Жалкий неудачник. На эти деньги он смог бы оплатить услуги известного адвоката, который непременно попросил бы для него снисхождения по причине психического расстройства — одна из тех лазеек в уголовном кодексе, которые обычно забронированы для богатых подсудимых, поскольку без соответствующих средств довольно сложно защищаться и доказывать свою невиновность в суде. Фелдер мог бы тогда надеяться на самый мягкий приговор — возможно даже, лет эдак на двадцать — да еще и провести их не в камере, а среди пациентов тюремного госпиталя. А затем, выйдя на свободу, воспользоваться оставшимся богатством. Уже как свободный человек.

Горан угадал. Фелдер всегда мечтал быть более значимым. Именно по этой причине он проник в дом Ивонн Гресс. Он хотел узнать, по крайней мере хоть раз, что такое жить как избранный, среди богатых, с красавицей женой и прекрасными детьми, среди красивых вещей.

Теперь ему представлялась возможность добиться двойного результата: заполучить эти деньги и освободить девочку.

Он вышел бы из дома живой и невредимый, с улыбкой проходя мимо доброй сотни полицейских, которые страстно желали бы видеть его мертвым. Но прежде всего он вышел бы богатым человеком. А с определенной точки зрения даже героем.

В ответ Фелдер ни разу не выругался и ни разу не выстрелил. Он думал.

Криминолог воспользовался этим молчанием, чтобы подкрепить его дальнейшие ожидания.

— Никто не сможет лишить вас того, что вы заработали. И даже если я без особого удовольствия буду вынужден принять это, многие скажут вам спасибо. Поэтому складывайте оружие, выходите из дома и сдайтесь…

«Еще раз зло во имя добра», — размышляла Мила. Горан пользовался теми же методами, что и Альберт.

Прошло несколько секунд, показавшихся ей бесконечными. Но девушка знала, что чем больше пройдет времени, тем больше надежды, что их план удастся. Стоя за бронированным автомобилем, защищавшим ее от пуль, Мила увидела, как один из агентов спецподразделения вытянул вперед шест с маленьким зеркалом, чтобы следить за засевшим в своем доме Фелдером.

Спустя какое-то время она заметила его в отражении. Были видны только затылок и плечи мужчины. На нем была камуфляжная куртка и охотничья шапка. Затем на мгновение показался его профиль с небритым подбородком.

Речь шла о долях секунды. Фелдер, то ли чтобы выстрелить, то ли чтобы сдаться, поднял вверх винтовку.

Оглушительный свист стремительно пронесся над их головами.

И прежде чем Мила смогла понять, что происходит, первая пуля попала Фелдеру в шею. Затем с другой стороны прозвучал второй выстрел.

— Нет! — закричал Горан. — Остановитесь! Не стреляйте!

Мила видела, как снайперы их спецподразделения вышли из-за укрытия, чтобы получше прицелиться.

Из двух дыр в шее Фелдера хлестала кровь в такт пульсации сонной артерии. Одной рукой он безуспешно пытался зажать раны, а другой держать оружие, чтобы отстреливаться.

Горан, не обращая внимания на опасность, вышел из укрытия в отчаянной попытке остановить время.

В этот самый момент третий меткий выстрел сразил двигавшуюся мишень в затылок.

Паразит был повержен.

25

— А вы знаете, что Сабина любит собак?

«Она сказала это в настоящем времени», — подумала Мила. Вполне нормальная ситуация: эта женщина еще не свела счеты со своей болью. Но это скоро начнется. И женщина долго не сможет найти себе покоя ни днем ни ночью.

Но только не теперь, пока еще слишком рано.

В таких случаях, как этот, иногда боль непонятно для чего оставляет определенное пространство, заслонку между собой и известием, некое подобие гибкой перегородки, которая выгибается вперед и возвращается на место, не позволяя словам «мы нашли тело вашей девочки» донести по назначению суть сообщения. Слова отскакивают от этого странного ощущения спокойствия. Короткая пауза смирения перед крахом.

За два часа до этого Чанг отдал Миле конверт с результатами сравнительного анализа ДНК. Сидевшая на диване Кобаши девочка была Сабина.

Третий похищенный и третий найденный ребенок.

Отныне эта схема была окончательно подтверждена. Modus operandi, как говорил Горан. Впрочем, никто не осмеливался выразить сомнение по поводу идентичности трупа; все ожидали, что это будет именно она.

Мила оставила своих коллег ломать себе голову над разрушенным домом Фелдера и искать в горе отбросов вероятные следы, которые могли бы навести их на Альберта. Она попросила машину в полицейском управлении и сидела теперь в гостиной дома родителей Сабины, располагавшегося в сельской местности, там, где в большинстве своем жили коневоды и люди, добровольно избравшие для себя жизнь в контакте с природой. Девушка преодолела почти сто пятьдесят километров, чтобы добраться до них. Солнце уже садилось, и Мила могла вдоволь насладиться видом леса со множеством пересекавших его речушек, впадающих в озерца цвета янтаря. Она думала о том, что на родителей Сабины ее визит, несмотря на такой непривычный для посещений час, может оказать ободряющее воздействие оттого, что кто-то взял на себя заботу об их девочке. И Мила не ошиблась.

Мать Сабины была миниатюрной женщиной сухощавого телосложения, с лицом в мелких морщинках, придававших ей вид сильного человека.

Мила рассматривала фотографии, которые женщина всунула ей в руки, и слушала рассказ о первых и последних годах жизни Сабины. А отец девочки стоял в углу комнаты, прислонясь к стене, с опущенными глазами и скрещенными за спиной руками. Он слегка пошатывался, полностью сосредоточившись на своем дыхании. Мила не сомневалась, что его жена была самой сильной личностью в доме.

— Сабина родилась недоношенной: за восемь недель до положенного срока. Тогда мы говорили, что это большая удача, потому что у нее просто сумасшедшая воля к рождению. И это почти так и есть… — Женщина улыбнулась и посмотрела на кивнувшего мужа. — Доктора тут же сказали нам, что она не выживет, поскольку у нее слабое сердце. Но вопреки всем предсказаниям Сабина держалась, как могла. Она была ростом с мою руку, но упорно боролась, лежа в инкубаторе. И неделя за неделей ее сердце становилось все сильнее… Тогда врачи были вынуждены изменить свою точку зрения и сказали, что, вероятно, она выживет, но в ее жизни будут только больницы, лекарства и операции. В общем, было бы лучше, если мы желали бы ей смерти… — Женщина замолчала. — И я так и сделала. В какой-то момент убедила себя в том, что моя девочка будет страдать до конца своих дней, и молила, чтобы ее сердце остановилось. Но Сабина оказалась сильнее моих молитв: она развивалась, как нормальный ребенок, и через восемь месяцев после рождения мы привезли ее домой.

Мать девочки запнулась. На мгновение изменилось выражение ее лица, оно стало злым.

«Этот сукин сын свел на нет все усилия!»

Сабина была самой маленькой жертвой Альберта. Ее похитили в субботний вечер, прямо с каруселей. На глазах отца, матери и других родителей.

«Каждый следит только за своим ребенком, — сказала Роза Сара на первом собрании в Мыслительной комнате. Мила вспомнила, как она еще добавила: — Чужие дети людей не волнуют, и это факт».

Однако Мила пришла в этот дом не для утешения родителей девочки, а для того, чтобы задать им несколько вопросов. Она понимала, что должна воспользоваться этим моментом, прежде чем страдание вырвется наружу из своего временного укрытия, оставляя неизгладимый след в их душах. Еще девушка знала, что супругов уже десятки раз допрашивали об обстоятельствах исчезновения малышки. Но тот, кто этим занимался, вероятнее всего, не обладал ее опытом розыска пропавших детей.

— Вы единственные, кто мог увидеть или заметить что-либо подозрительное, — начала Мила. — Во всех других случаях похититель действовал в менее людных местах или когда оставался один на один с жертвами. А в этом случае он очень рисковал.

— Вы хотите, чтобы мы рассказали все с самого начала?

— Да, пожалуйста.

Женщина собралась мыслями и начала:

— Этот вечер имел для нас особое значение. Вам следует знать, что, когда нашей девочке исполнилось три года, мы приняли решение оставить работу в городе и переехать сюда. Нас очень привлекала близость к природе и возможность растить нашего ребенка вдали от шума и городского смога.

— Вы сказали, что тот вечер, когда похитили вашу дочь, стал для вас особенным…

— На самом деле так и есть. — Мать Сабины поискала глазами мужа, а затем продолжила: — Мы выиграли в лотерею. Весьма приличную сумму. Не настолько большую, чтобы разбогатеть, но достаточную для того, чтобы гарантировать Сабине и ее детям достойное будущее… Я, по правде сказать, никогда до этого не играла. Но однажды утром купила лотерейный билет, и он оказался счастливым.

Появившаяся на лице женщины улыбка выглядела несколько неестественно.

— Могу поспорить, что вы всегда думали о том, какое должно быть выражение лица у человека, выигравшего в лотерею.

Мила согласно кивнула.

— Ну вот, теперь вы знаете.

— Тогда вы отправились в луна-парк, чтобы отметить это событие. Не так ли?

— Именно так.

— Мне бы хотелось, чтобы вы вспомнили для меня поминутно все эпизоды, связанные с нахождением Сабины на каруселях.

— Мы все вместе выбрали голубую лошадку. Первые два круга папа был рядом с ней. Затем Сабина настояла на том, чтобы третий круг прокатиться одной. Она заупрямилась, и мы согласились.

— Понимаю, детям это свойственно, — сказала Мила, чтобы заранее освободить ее от какого бы то ни было чувства вины.

Женщина подняла на девушку глаза и с уверенностью произнесла:

— На каруселях были и другие родители, каждый возле своего ребенка. Я неотрывно следила за своей девочкой. Клянусь, что в третий раз я ни на секунду не упускала ее из вида. За исключением того момента, когда Сабина оказалась на противоположной от нас стороне.

«Он заставил ее исчезнуть, словно фокусник», — заметил Стерн, когда рассказывал про появление лошадки уже без девочки.

Мила пояснила:

— Наша версия такова: похититель уже находился в тот момент на карусели под видом одного из родителей. Отсюда у нас возникла мысль, что этот человек имел вполне заурядную внешность: ему удалось пройти под видом отца семейства и, смешавшись с толпой, скрыться с места вместе с девочкой. Вероятно, Сабина плакала и сопротивлялась. Но никто не придал этому значения, поскольку в глазах окружающих она выглядела обычным капризным ребенком.

Наверняка мысль о том, что Альберт сошел за отца Сабины, произвела наиболее тяжелое впечатление из всего ранее сказанного.

— Агент Васкес, уверяю вас, что, будь на каруселях кто-то чужой, я бы непременно его заметила. У матери на такие вещи особое чутье.

Женщина сказала это настолько убедительно, что Мила даже и не подумала обвинить ее или усомниться в ее словах.

Альберту удалось превосходно замаскироваться.

Двадцать пять детективов, запершись в одной из комнат, на протяжении десяти дней внимательно изучали сотни сделанных в луна-парке в тот вечер снимков. Были просмотрены и любительские записи, снятые на семейные видеокамеры. Ничего. Ни на одной из фотографий не оказалось изображения ни Сабины, ни ее похитителя, даже во время их бегства. Их не было ни на одном из кадров, даже в виде бесцветных теней на заднем плане.

У Милы больше не осталось вопросов к родителям девочки, и она распрощалась.

Но перед ее уходом мать Сабины настояла на том, чтобы девушка взяла с собой фотографию ее дочери.

— Так вы ее не забудете, — сказала она, не зная, что Мила и так никогда не сможет этого сделать, а еще через несколько часов она воздаст долг этой смерти в виде очередного шрама на собственном теле.

— Вы его поймаете, ведь так?

Вопрос отца Сабины не удивил девушку, скорее наоборот, она его ждала. Об этом спрашивали все. «Вы отыщете мою девочку? Поймаете убийцу?»

И она ответила так же, как и всегда отвечала в подобных случаях:

— Сделаем все возможное.

Мать Сабины желала своей дочери смерти. Ее желание исполнилось с задержкой в семь лет. Мила, возвращаясь на машине в Бюро, не могла думать ни о чем другом. Деревья, так радовавшие ее глаз до встречи с родителями девочки, теперь походили на темные, раскачивавшиеся от ветра пальцы, взбиравшиеся вверх по небу.

Девушка включила спутниковый навигатор, чтобы он указал ей наиболее короткий путь домой. Затем установила на дисплее режим ночного воспроизведения. Этот голубой свет был таким расслабляющим.

Авторадио принимало только станции на волне AM, и после бесполезного блуждания по частотам ей удалось наконец настроиться на волну, передававшую старые, ставшие уже классическими произведения. На соседнем с Милой сиденье лежала фотография Сабины. После краткой беседы с ее родителями осталось ощущение неясности. Что-то не клеилось, не срабатывало и сковывало ее дальнейшие действия. Простое соображение. Женщина однажды купила лотерейный билет и выиграла. А ее дочь стала жертвой серийного убийцы.

Два невероятных события за одну жизнь.

И тем не менее ужасно, что эти два события были как-то связаны.

Если бы они не выиграли в лотерею, не отправились бы в луна-парк. И Сабина не была бы похищена и жестоко убита. Окончательным вознаграждением за этот подарок судьбы стала смерть.

«Это — неправда, — твердила себе Мила. — Он выбирал семьи, а не девочек. Он все равно бы ее похитил».

От этой мысли девушке стало не по себе, и ей ужасно захотелось поскорее вернуться в Бюро, чтобы наконец отвлечься и расслабиться.

Дорога виляла между холмами. Время от времени на пути встречались указатели коневодческих ферм. Они находились друг от друга на порядочном расстоянии, и, чтобы добраться до них, нужно было свернуть на одну из второстепенных дорог, которые зачастую пролегали по многокилометровой пустынной местности. На всем протяжении пути Миле встретилась только пара машин, ехавших в противоположном направлении, а также один комбайн со включенными проблесковыми маяками, служившими для оповещения других транспортных средств о его медленном передвижении.

Радиостанция передавала старый хит Вильсона Пикетта You Can't Stand Alone.

Мила несколько секунд пыталась сопоставить имя артиста с названием дела, на которое намекнул Борис во время их разговора о Горане и его семье.

«Дело продвигалось с трудом. Было много ошибок, и кто-то сверху уже пригрозил распустить нашу команду, отстранив от работы доктора Гавилу. Именно Роке заступился за нас тогда и потребовал, чтобы мы оставались на своих местах» — так прозвучало его объяснение.

Что тогда произошло? А может, это как-то связано с фотографией красивой девушки, что она увидела в Бюро? И неужели с тех самых пор новые коллеги Милы больше ни разу не переступали порога этой квартиры?

Мила не могла найти ответа ни на один из этих вопросов. Она отогнала эти мысли прочь. Девушка повернула тумблер кондиционера: снаружи было ниже трех градусов тепла, зато в кабине абсолютная благодать. Мила, прежде чем сесть за руль, сняла с себя парку и подождала до тех пор, пока машина полностью не прогреется. Этот переход от сильного холода к теплу в конце концов успокоил ее нервы.

Мила с удовольствием подчинилась усталости, которая все больше и больше овладевала ею. В общем, эта поездка пошла ей на пользу. В углу лобового стекла небо, которое на протяжении всех этих дней было покрыто плотной завесой туч, неожиданно прояснилось. Словно кто-то распорол его краешек, выставляя напоказ скопление рассеянных по небосклону звезд и позволяя лунному свету пролиться на землю.

В этот самый момент, проезжая в полном одиночестве мимо леса, девушка испытала чувство некой привилегированности. Будто неожиданное представление разыгрывалось специально для нее. Когда дорога повернула, светящийся луч скользнул по поверхности ветрового стекла. Она проследила за ним глазами. Но когда ее взгляд на мгновение задержался на зеркале заднего вида, она заметила отражение.

Лунный свет отражался от автомобиля, следовавшего за ней с отключенными фарами.

Небо над ее головой вновь затянулось тучами. Снова стало темно. Мила попыталась сохранять спокойствие. Опять кто-то следует за ней по пятам, так же как это было на площади у мотеля. Но если в первый раз девушка сочла это плодом своего воображения, то теперь она была абсолютно уверена в реальности происходящего.

«Я должна оставаться спокойной и хорошенько все взвесить».

Если она прибавит скорости, то тем самым выдаст свое беспокойство. Да и потом, она не имела ни малейшего представления о водительских навыках своего преследователя: на такой извилистой и малознакомой дороге бегство может привести к фатальному результату. Поблизости не было видно ни одного жилища, ближайший населенный пункт находился на расстоянии примерно тридцати километров. Кроме того, ночное приключение в сиротском приюте с Рональдом Дермисом и его чай с транквилизаторами стали проверкой ее решительности на прочность. Вплоть до сего дня она не допускала иной мысли, а, наоборот, утверждала вместе с другими, что чувствует себя прекрасно и не подвержена никакому шоку. Но сейчас девушка уже не обладала такой безоговорочной уверенностью в том, что ей удастся противостоять другой угрожающей жизни ситуации. Ее руки оцепенели, нервное напряжение возросло. Она почувствовала, что участилось сердцебиение, и не знала, как его остановить. Милой постепенно овладевала паника.

«Нужно сохранять спокойствие, спокойствие и рассудительность».

Девушка выключила радио, чтобы лучше сосредоточиться. До нее дошло, что габаритные фонари ее автомобиля служили явным ориентиром для ее преследователя, ехавшего с отключенными фарами. Тогда Мила бросила на мгновение свой взгляд на экран спутникового навигатора. Она вынула его из гнезда и положила к себе на колени.

Затем протянула руку к переключателю габаритных огней и отключила их.

Мила резко прибавила скорости. Впереди непроглядная темень. Совершенно не понимая, в каком направлении едет, она доверилась траектории движения, указанной навигатором. Поворот направо на сорок градусов. Девушка послушно последовала указанию и увидела, как курсор на экране изобразил маршрут. Прямой участок дороги. Машину немного занесло. Девушка вцепилась в руль мертвой хваткой, поскольку без хорошей ориентации достаточно будет малейшего отклонения, чтобы слететь с трассы. Поворот налево на шестьдесят градусов. На этот раз, чтобы не потерять контроль над дорогой, ей следовало резко притормозить и вывернуть руль. Снова прямой участок трассы, длиннее, чем прежний. Как долго она сможет выдержать эту гонку в потемках? Удалось ли ей обмануть своего преследователя?

Воспользовавшись прямым отрезком пути, простиравшимся перед ней, Мила на мгновение бросила взгляд на зеркало заднего вида.

Зажглись фары следовавшего за ней автомобиля.

Наконец преследователь себя обнаружил, но он отнюдь не собирался ее упускать. Свет фар его автомобиля освещал машину девушки, а также дорогу впереди. Мила вовремя повернула руль, чтобы вписаться в поворот, и одновременно включила фары. Она нажала на газ и на всей скорости промчалась метров триста. Затем резко остановилась посреди проезжей части и снова посмотрела в зеркало.

Стук двигателя и барабанная дробь в груди — это все, что она слышала в тот момент. Другая машина притормозила перед поворотом. Мила могла видеть протянувшуюся вдоль асфальта белую полосу от фар. Завывание, доносившееся из выхлопной трубы, наводило на мысль о существовании некоего свирепого зверя, готового в любой момент сделать последний бросок и вцепиться в свою добычу.

«Ну, иди, я тебя уже жду».

Мила взяла пистолет и зарядила его. Она не знала, откуда взялась такая решимость, которой, как она незадолго до этого думала, ей не хватало. Отчаяние толкнуло ее на нелепую дуэль посреди этой пустыни.

Но преследователь не принял вызова. Освещавшие поворот фары погасли, уступив место двум слабым светоотражателям красного цвета.

Машина дала задний ход.

Мила сидела не шелохнувшись. Затем она вновь задышала спокойно. На мгновение опустила глаза на соседнее сиденье, словно желая обрести поддержку в улыбке Сабины.

Только тогда она заметила, что в этой фотографии было что-то не так.

Мила приехала в Бюро уже за полночь.

Она все еще пребывала в напряжении и весь оставшийся участок пути не думала ни о чем другом, кроме фотографии Сабины. Одновременно девушка не переставала оглядываться, ожидая появления очередного преследователя, который с минуты на минуту мог вынырнуть из подворотни или устроить ей засаду на каком-нибудь перекрестке.

Мила стремительно поднялась по лестнице, что вела к квартире. Ей не терпелось переговорить с Гораном и сообщить группе о происшествии.

Вероятно, это Альберт выслеживал ее. Да, определенно это его рук дело. Но почему именно она? И потом, эта история с Сабиной… Но вполне возможно, что она просто ошиблась…

Поднявшись на нужный этаж, девушка открыла бронированную дверь ключом, который ей доверил Стерн, затем прошла мимо комнаты охраны и погрузилась в полное безмолвие. Скрип резиновых подошв ее ботинок по лежавшему на полу линолеуму был единственным звуком, раздававшимся в помещении. Мила быстро пробежалась по квартире. Сначала зал: там на краю пепельницы она заметила одну выкуренную сигарету, с длинным хвостом пепла на конце. На обеденном столе в кухне стоял оставленный кем-то ужин — вилка лежала на краю тарелки с чуть тронутым пудингом, все выглядело так, словно кто-то неожиданно был вынужден прервать еду.

Свет горел во всех комнатах, даже в Мыслительной. Мила поспешила в гостевую: несомненно, что-то случилось. Кровать Стерна была не убрана, а на подушке лежала коробка его мятных конфет.

Телефонный сигнал известил девушку о получении СМС-сообщения. Она прочла его.

«Мы направляемся к дому Гресс. Крепп хочет нам что-то показать. Догоняй. Борис».

26

Подъехав к дому Ивонн Гресс, Мила увидела, что еще не все успели войти внутрь: Роза Сара, стоя возле фургона, натягивала на себя комбинезон и пластиковые бахилы. Мила обратила внимание, что в последние дни та относилась к ней довольно спокойно. Она часто выпадала из реальности, полностью поглощенная своими мыслями, наверное из-за семейных неурядиц.

Роза подняла на Милу глаза:

— Черт! Смотри не потеряй, поняла?

«Забираю свои слова обратно…» — промелькнуло в голове Милы.

Девушка, проигнорировав вопрос Розы, попыталась подняться в фургон, чтобы взять себе робу. Но женщина встала на лестнице, преградив ее дорогу.

— Эй, я с тобой разговариваю!

— Чего тебе надо?

— Нравится разыгрывать из себя учительницу?

Роза стояла всего в нескольких сантиметрах выше ее головы. Снизу Мила чувствовала исходивший от нее запах сигарет, жевательной резинки и кофе. Девушке захотелось обойти ее или даже сказать ей пару ласковых.

Но затем она вспомнила слова Горана по поводу развода Розы и о проблемах с пищеварением ее дочери и предпочла повременить.

— Почему ты на меня злишься, Роза? Я всего лишь выполняю свою работу.

— А тебе не кажется, что в таком случае ты уже давно должна была найти шестую девочку?

— Я отыщу ее.

— А знаешь, я не думаю, что ты надолго задержишься в этой группе. Сейчас, кажется, ты их покорила, но рано или поздно они поймут, что мы прекрасно можем обойтись и без тебя.

Роза отодвинулась в сторону, но Мила осталась стоять на своем месте.

— Если ты так меня ненавидишь, почему же после того случая в приюте, когда Роке хотел выкинуть меня, проголосовала за то, чтобы я осталась?

Женщина повернулась лицом к Миле и с интересом на нее посмотрела.

— Кто тебе это сказал?

— Доктор Гавила.

Роза, тряхнув головой, рассмеялась.

— Видишь ли, милая, как раз поэтому-то ты и не продержишься долго. Ведь ты узнала об этом по секрету, а рассказав мне, ты уже его выдала. И к тому же он тебя обманул… Потому что я проголосовала против.

И, оставив остолбеневшую Милу на ступеньках фургона, Роза уверенным шагом направилась к дому. Девушка в полной растерянности посмотрела ей вслед. Затем она вошла в фургон, чтобы переодеться.

Крепп гарантировал им, что это будет его Сикстинская капелла. Подобное сравнение с комнатой на втором этаже виллы Ивонн Гресс вовсе не казалось таким уж рискованным.

В наши дни шедевр Микеланджело был подвергнут радикальной реставрации, вернувшей фреске прежнее истинное великолепие и освободившей ее от толстого слоя пыли, копоти и животного воска, скопившегося с течением веков в результате использования свечей и жаровен. Реставраторы начали работу с маленького — размером с почтовую марку — фрагмента, для того чтобы получить представление о том, что же под всем этим скрывается. Их удивлению не было предела: из-под толстого слоя сажи показались такие необыкновенные краски, вообразить красоту которых прежде даже не представлялось возможным.

Таким образом, чтобы довести до конца свой шедевр, Крепп начал с обычной капли крови, обнаруженной Милой с помощью ньюфаундленда.

— В канализации дома органический материал обнаружен не был, — заявил эксперт криминальной полиции. — Но трубопровод довольно изношен, и в нем имеются следы соляной кислоты. Предполагается, что Фелдер воспользовался ею для растворения останков, с тем чтобы как можно лучше избавиться от них. Эта кислота — очень эффективное средство даже в отношении костных тканей.

Мила, поднявшись на лестничную площадку второго этажа, успела услышать только заключительную часть фразы.

Крепп стоял в центре коридора, а напротив него — Горан, Борис и Стерн. Чуть поодаль прислонилась к стене Роза.

— Следовательно, это маленькое кровяное пятнышко стало той единственной деталью, позволившей нам утверждать, что эта резня — дело рук Фелдера.

— У вас уже готов его анализ?

— Чанг считает, что существует девяностопроцентная вероятность того, что это кровь мальчика.

Горан посмотрел в сторону Милы, а затем снова обратился к Креппу:

— Ну вот, все в сборе. Можно начинать…

Все ждали ее прихода. Это, наверное, должно было польстить ее самолюбию, но Мила никак не могла выкинуть из головы слова Розы. И кому теперь верить? Этой сумасшедшей истеричке, которая с самого начала невзлюбила ее, или Горану?

Тем временем Крепп, прежде чем впустить следственную группу в комнату, обратился ко всем с просьбой:

— В помещении мы сможем находиться самое большее четверть часа. Поэтому, если у вас есть вопросы, задайте их сейчас.

Все молчали.

— Ну хорошо, пройдемте.

Комната герметически закрывалась двойной стеклянной дверью, за которой имелся узкий проход, рассчитанный на прохождение только одного человека. Такие меры предосторожности были направлены на сохранение микроклимата внутри помещения. Прежде чем попасть вовнутрь, один из сотрудников Креппа смерил у каждого температуру тела градусником с инфракрасным излучением, очень похожим на те, которые обычно применяются для подобных процедур у детей. Затем он ввел данные в компьютер, который, в свою очередь, был подключен к находившимся в комнате увлажнителям воздуха, с тем чтобы они внесли необходимые корректировки в систему теплорегуляции помещения.

Крепп, вошедший в комнату последним, лично разъяснил причины установления таких суровых мер предосторожности:

— Главной проблемой стала краска, которой Фелдер покрасил стены. Действуя обычным растворителем, нельзя удалить ее со стены и не повредить то, что находится под ней.

— И каковы были твои действия? — спросил Горан.

— Мы проанализировали состав этой краски и обнаружили, что речь идет о красителе на водной основе, в которой в качестве коллагена выступают жиры растительного происхождения. Чтобы растворить жир, достаточно оставить на воздухе раствор очищенного алкоголя и дать ему испариться в течение нескольких часов. Нам практически удалось уменьшить слой краски. Если под ней осталась кровь, люминол в состоянии выявить ее.

3-аминофталгидразид, более известный под названием люминол.

Это вещество, на котором держится большая часть технических приспособлений современной криминальной полиции. Его действие основывается на активности катализатора группы ЕМЕ, входящего в состав гемоглобина. Люминол, вступая в реакцию с этим компонентом крови, приводит к образованию характерного голубоватого свечения, различимого только в условиях абсолютной темноты. Для большей эффективности эту субстанцию сначала смешивают с окислителем: обычно в этой роли выступает перекись водорода, впрыскиваемая в воздух в виде водяного раствора.

У люминола есть только один недостаток: длительность флуоресцирующего эффекта не превышает тридцати секунд. И после первого раза повторить этот тест практически невозможно.

По этой самой причине целая серия фотокамер с пленкой длительной выдержки фиксирует каждый результат в отдельности, прежде чем вся эта картина исчезнет навсегда.

Крепп раздал всем присутствующим маски со специальными фильтрами и защитные очки, поскольку опасался, что люминол может воздействовать как канцероген, впрочем, до сих пор этот факт официально подтвержден не был.

Затем эксперт обратился к Горану:

— Как только пожелаете…

— Давайте начинать.

Крепп по рации дал соответствующее указание своим сотрудникам, находящимся за пределами комнаты.

Сначала выключили все светильники.

Для Милы это ощущение было не из приятных. В давящем на сознание мраке она смогла различить только свое слабое дыхание, которое, проходя сквозь фильтр маски, очень походило на глухой хрип. Оно накладывалось на тяжелое механическое дыхание увлажнителей, неустанно закачивавших пар в комнату.

Девушка попыталась сохранять спокойствие, но, несмотря на это, беспокойство продолжало нарастать в ее груди, и она не чаяла дождаться конца этого эксперимента.

Спустя некоторое время шум изменился. Из отверстий в воздух начал проникать химический раствор, проявляющий кровь на стенах. Приглушенный звук впрыскиваемого вещества вскоре начал сопровождаться легким голубоватым свечением, охватившим все вокруг. Он был похож на луч солнца, пробивавшийся сквозь толщу морской воды.

Поначалу Мила подумала, что это всего лишь оптический эффект, некое подобие миража, созданного ее разумом в ответ на чрезмерную вентиляцию помещения. Но когда воздействие вещества стало повсеместным, она поняла, что видит своих коллег уже по-другому. Словно кто-то зажег все светильники, заменив при этом холодный галогеновый свет на этот новый оттенка индиго. Сначала девушке было непонятно, как такое могло случиться, но затем до нее дошло.

Стены были залиты таким количеством крови, что эффект люминола осветил всех с головы до ног.

Кровавые пятна расползались в разных направлениях, но при этом складывалось впечатление, что все они исходили точно из центра комнаты. Словно здесь, посередине, было сооружено некое подобие жертвенного алтаря. Потолок казался усыпанным звездами небосводом. Великолепие представления нарушалось страшным осознанием того, что послужило основой для появления такой оптической иллюзии.

Похоже, что для превращения тел в груду изрубленного мяса Фелдер воспользовался мотопилой: полученную мешанину можно было с легкостью сбрасывать в канализацию.

Мила обратила внимание на то, что остальные члены группы, так же как и она, окаменели от увиденного. Они, словно роботы, оглядывались по сторонам, а в это время расставленные по всему периметру помещения высокоточные автоматические фотокамеры безжалостно и неумолимо делали свою работу. Прошло не более пятнадцати секунд, а люминол выявлял все новые, незаметные прежде пятна.

Все пристально следили за этим ужасом.

Затем Борис поднял руку, указывая на одну из сторон комнаты и призывая присутствующих взглянуть на то, что постепенно проявлялось в этом месте.

— Посмотрите… — произнес он.

И они увидели.

Люминолу не удалось распространить свое действие на одну часть стены, оставшуюся абсолютно белой. Голубые пятнышки выстроились по ее контуру. Такой эффект характерен для случаев, когда после разбрызгивания краски из аэрозоля на предмет, стоящий у стены, позади него остается незакрашенный след. Словно трафарет, оставленный на штукатурке, или негатив фотографии.

Каждый из присутствующих подумал о том, что полученный отпечаток отдаленно напоминал человеческую тень.

В то время как Фелдер с леденящей душу свирепостью измывался над телами Ивонн и ее детей, некто, стоя в углу комнаты, бесстрастно наблюдал за этим кровавым зрелищем.

27

Ее назвали по имени.

Она была в этом полностью уверена. Ей это не снилось. На сей раз именно это стало причиной ее пробуждения, а не страх, не неожиданное осознание того, где она находилась вот уже бог знает сколько времени.

Воздействие снотворного, помутившего ее рассудок, прекратилось как раз в тот самый момент, когда она услышала свое имя, прогремевшее в чреве монстра. Почти как непонятно откуда взявшееся эхо, отправившееся на ее поиски и наконец нашедшее ее.

«Я здесь!» — захотелось ей крикнуть, но безуспешно; рот все еще не повиновался ей.

Затем послышались еще и другие звуки. Раньше их не было. На что они похожи, на шаги? Да, это чья-то поступь в тяжелых сапогах. А с ней еще и другие шаги. Здесь люди! Но где? Они над ней, вокруг нее. Повсюду, но при этом такие далекие, слишком далекие. Что они делают здесь? Ищут ее? Да, это так. Они здесь из-за нее. Но они не смогут увидеть ее в этом брюхе чудовища… Остается только слушать их.

«Помогите», — попыталась она сказать.

Из груди вырывается сдавленный голос, изменившийся за время вынужденной агонии, насильственного и предательского сна, безрассудно предоставленного ей в любом количестве, только для того, чтобы поддержать ее в нормальном состоянии, в то время как злобный монстр переварит ее в своем каменном желудке. Мир, тот, что снаружи, медленно забывает о ней.

«Но если они сейчас здесь, тогда обо мне еще не забыли!»

Эта мысль придает ей сил, которых, как она думала, у нее больше не оставалось. Запас, хранившийся в самых дальних уголках ее тела, был предназначен только для экстренных случаев. Она снова начинает рассуждать.

«Как я смогу дать знать им о своем присутствии?»

Левая рука все еще забинтована. Ноги отяжелели, единственная оставшаяся возможность — правая рука, ниточка, которая еще связывала ее с жизнью. Дистанционное управление все так же прикреплено к ладони. Оно включает только этот безумный мультфильм, который порядком измотал ее сознание. Она поднимает пульт и направляет его на экран телевизора. Звук в норме, но, вероятно, можно сделать его еще громче.

Она пытается, но ей не удается отыскать нужную кнопку. Наверняка это потому, что все они настроены на выполнение только одной команды. А между тем шумы не стихают. Голос, который она слышит, принадлежит женщине. Но с ней еще и мужчина. Скорее всего, их двое.

«Мне нужно позвать их! Мне нужно что-нибудь сделать, чтобы они заметили меня, иначе я здесь так и умру!»

Впервые она упоминает про возможность смерти. Вплоть до этого момента она всегда избегала этой мысли. Наверное, это было что-то вроде заклинания от сглаза. А может, она не должна думать о смерти. Однако теперь осознает, что, если никто не придет ей на помощь, такова ее судьба.

Бессмысленно, если тот, кто положит конец ее недолгому существованию, теперь заботится о ней. Он перевязал ей руку и дает лекарства через капельницу. Он очень старательно ухаживает за ней. Для чего он это делает, если в конце все равно убьет ее? От этого вопроса ей не стало легче. Есть только одна причина, достойная того, чтобы поддерживать в ней жизнь здесь, под землей. И она боится, что это доставит ей новые страдания.

Поэтому, быть может, это — единственная возможность выбраться отсюда, вернуться в свой дом и увидеть близких. Мать, отца, дедушку и даже Гудини. Она клянется, что полюбит даже этого кота, будь он проклят, только бы закончился этот кошмар.

Она поднимает руку и начинает с силой барабанить по железному краю кровати. Звук получился неприятным даже для нее, но он нес в себе свободу. С каждым разом все сильнее. До тех пор, пока она не почувствовала, что пластмассовая штуковина начала ломаться. Ей это не важно. Этот металлический звон становился все яростнее. Из горла вырывается надрывистый крик.

«Я здесь!»

Пульт отскакивает от руки, и девочка вынуждена остановиться. Но она услышала какой-то звук сверху. Это может оказаться либо хорошим, либо плохим знаком. Тишина. Наверное, они поняли, что это она, и теперь пытаются прислушаться. Они уже не смогут просто так отсюда уйти. И она вновь принимается стучать, даже несмотря на боль в правой руке, на то, что пронзившая ее боль прошлась по плечам и спине и вошла в ее левую руку. Впрочем, это не усиливает ее отчаяния. Потому что она уверена, что ни в коем случае не должна предаваться этому чувству, даже если будет еще хуже. Кто-нибудь отомстит за нее и заставит его поплатиться.

Холодные слезы скатываются по щекам. Но звуки снова придают ей решимости.

Тень отделяется от каменной стены и направляется прямо к ней.

Она ее видит, но все равно продолжает стучать. Когда тень была уже довольно близко, показываются ее тонкие руки, голубое платьице, мягко ниспадающие на плечи каштановые волосы.

Тень обращается к ней голосом девочки.

«Хватит, — говорит она. — Они услышат нас».

Затем она кладет свою ладонь поверх ее ладони. Этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы остановить ее.

«Я прошу тебя», — добавляет тень.

Ее просьба такая печальная, что она успокаивается и перестает стучать. Ей неизвестна та абсурдная причина, по которой этой девочке хотелось остаться здесь, в этой комнате. Но все равно она подчиняется. Она не знает, плакать ли ей из-за этой неудавшейся попытки или чувствовать себя счастливой, открыв для себя, что она не одна. Она настолько благодарна тому, что первое существо человеческого рода, которое она узнала, было такой же, как и она, девочкой, что ей не зателось разочаровывать ее. Она даже забывает о том, что хотела выбраться на свободу.

Со второго этажа больше не доносились ни голоса, ни звуки. На этот раз тишина была окончательной.

Девочка убирает свою руку с ее ладони.

«Останься…» — просит она ее.

«Тебе не стоит беспокоиться, мы еще увидимся…»

И девочка скрывается в темноте. Она позволяет ей уйти. Она хватается за это маленькое и ничтожное обещание, чтобы продолжать надеяться.

28

— Кресло Александра Бермана!

Собравшиеся в Мыслительной члены следственной труппы сосредоточили свое внимание на словах Горана. Они вспомнили удаленный городской квартал, где педофил устроил свое логово и компьютер, на котором он охотился на своих жертв по всему Интернету.

— Крепп не обнаружил никаких отпечатков на старом кожаном кресле, находившемся в том полуподвальном помещении!

Казалось, что для Горана это стало неожиданным открытием.

— На всех остальных предметах их сотни, но на кресле — ни одного! Спрашивается, почему? Да потому, что кто-то постарался их уничтожить!

Затем криминолог направился к стене, на которой чертежными кнопками были прикреплены все отчеты, фотографии и документы с результатами расследования, проведенного в сиротском приюте. Он снял один из них и принялся его зачитывать. Это был перепечатанный вариант магнитофонной записи исповеди Рональда Дермиса, сделанной им еще в детстве отцу Рольфу. Той самой, что была обнаружена на магнитофонной ленте в могиле Билли Мура.

«— Тебе известно, что случилось с Билли, не так ли, Рон?

— Бог забрал его к себе.

— Это не Бог, Рон. Ты знаешь, кто это был?

— Он упал. Упал с башни.

— Но ты был рядом с ним…

— Да…»

— И потом, забегая немного вперед, священник заявляет: «Тебя никто не накажет за это, если ты расскажешь, как все произошло. Обещаю тебе». И послушайте, что ответил ему Рональд: «Он сказал мне это сделать»… Понимаете? Он.

Горан по очереди посмотрел на взиравших на него в недоумении коллег.

— А теперь послушайте ответ отца Рольфа: «Кто это он? Это Билли попросил тебя столкнуть его?» — «Нет», — отвечает Рон. «Тогда кто-нибудь из других ребят?» Рональд снова: «Нет». — «Ну, давай, ответь мне. Этого человека, о котором ты говоришь, ведь не существует, не правда ли? Это только плод твоего воображения». Рональд с уверенностью все отрицает, но отец Рольф еще сильнее наседает на него: «Здесь нет чужих. Только я и твои товарищи». И Рональд наконец отвечает: «Он приходит только ко мне…»

И постепенно до всех стало доходить.

Горан, разгоряченный, как мальчишка, снова подбежал к документам, висящим на стене, и снял копию письма, оправленного Рональдом следователям.

— Из этой записки меня больше всего поразила одна фраза: «Затем пришел ОН. ОН понимал меня. ОН научил меня».

Горан продемонстрировал всем письмо, указав на этот отрывок.

— Видите? Здесь слово «ОН» намеренно написано прописными буквами… Прежде я уже думал над этим, но вывод, к которому я тогда пришел, оказался ошибочным. Я считал, что это яркий пример раздвоенности личности, в которой Я негативное появляется отдельно от Я реального. И поэтому появился ОН… «Это Я, но именно ОН сказал мне это сделать, это ЕГО вина в том, кто я теперь есть»… Я ошибался! И я совершил ту же самую ошибку, что и отец Рольф тридцать лет назад! Когда во время исповеди Рональд упоминал «ЕГО», священник полагал, что это относилось к самому Рону, который всего лишь пытался снять с себя вину. Такое поведение характерно для детей. Но Рональд, которого мы знали, уже не был ребенком…

Мила заметила, как в глазах Горана немного угас прежний запал. Это случалось всякий раз, когда он давал ошибочную оценку.

— Этот самый «ОН», на которого ссылается Рональд, не является проекцией на собственную психику, раздвоением, которому приписывается ответственность за собственные поступки! Нет, это тот самый «ОН», что сидел на кресле Александра Бермана, когда тот рыскал по Интернету в поисках детей! Фелдер оставил мириады следов в доме Ивонн Гресс, но он позаботился о том, чтобы перекрасить стены комнаты, где произошло убийство, поскольку на стене осталась единственная деталь, которую он счел нужным скрыть… или, наоборот, выделить: увековеченный в крови образ присутствовавшего при убийстве человека! Потому что «ОН» — это Альберт.

— Мне очень жаль, но здесь чего-то не вяжется. — Роза Сара заявила это с поразившим всех спокойствием и уверенностью. — Мы отсмотрели все записи системы видеонаблюдения, имевшиеся у охраны Капо-Альто, но, кроме, Фелдера, никто больше в дом не заходил.

Горан обернулся к женщине, указывая на нее пальцем:

— Точно! Потому что он всякий раз небольшим замыканием в сети обесточивал камеры. Если хорошенько подумать, тот же результат можно получить при помощи обычного картонного трафарета или манекена. А это о чем нам говорит?

— Что он великолепный фокусник, — ответила Мила.

— И это тоже верно! С самого начала этот человек намеренно предлагает нам разгадать его трюки. Возьмите, к примеру, похищение Сабины с карусели… Просто мастерское! Десятки человек, десятки пар глаз в луна-парке — и никто ничего не заметил!

Горан производил впечатление человека, по-настоящему восхищенного умениями похитителя. И вовсе не потому, что он не испытывал сострадания к жертвам. Это не было демонстрацией недостатка человечности с его стороны. Альберт был объектом его исследования. Понять механизм, управляющий его умом, — это был захватывающий дух вызов.

— Лично я, однако, считаю, что Альберт действительно присутствовал в комнате во время резни, устроенной Фелдером. И я бы исключил все манекены и трюки. А знаете, почему? — Криминолог на мгновение насладился выражением неуверенности на их лицах. — По расположению кровавых пятен на стене, выстроившихся по контуру его профиля, Крепп выделил «постоянные изменения» — именно так он их обозначил. А это означает, что Альберт, будучи препятствием между летевшими брызгами крови и стеной, не стоял на месте, а передвигался!

Роза Сара от удивления даже открыла рот. Добавить было уже нечего.

— Мы — реалисты, — заявил Стерн, — и, если Альберт лично знал Рональда Дермиса, когда тот был еще ребенком, тогда сколько лет ему должно быть сейчас? Двадцать, тридцать? Теперь ему не меньше пятидесяти или шестидесяти лет.

— Правильно, — поддержал его Борис. — И, учитывая размеры отпечатка, образовавшегося на стене комнаты убийства, я бы сказал, что он ростом в пределах метра шестидесяти.

— Один метр шестьдесят девять сантиметров, — уточнила Роза Сара, которая уже произвела замер.

— Теперь у нас на руках частичное описание внешности человека, которого следует искать, а это уже кое-что.

Горан снова взял слово:

— Берман, Рональд и Фелдер: они похожи на волков. А волки всегда действуют в стаях. В каждой стае есть вожак. Именно об этом и говорит нам Альберт: он — их лидер. В жизни трех этих типов был такой момент, когда они вместе или порознь повстречались с ним. Рональд и Фелдер знали друг друга лично, они выросли в одном приюте. Но можно предположить, что им не было известно, кто такой Александр Берман… Единственный объединяющий их элемент — Альберт. Вот поэтому он в каждом преступлении оставляет свой фирменный знак.

— И что теперь будет? — спросила Роза Сара.

— Вы это и сами можете домыслить… Две. В списке отсутствуют еще два трупа девочек и, соответственно, два члена стаи.

— Но ведь есть еще шестая девочка, — уточнила Мила.

— Да… Но Альберт оставил ее для себя.

Мила около получаса стояла на тротуаре возле дома, не осмеливаясь позвонить в дверь, — искала подходящие слова, чтобы как-то оправдать свое появление. Она почти отвыкла от межличностных взаимоотношений, и даже простейшие шаги к сближению ей казались невозможными. А между тем девушка все так же мерзла, стоя на улице, не в состоянии решиться на этот шаг.

«Обещаю, что после следующей машины синего цвета я пойду».

Уже проехало девять автомобилей, и движение заметно поубавилось. В окнах квартиры Горана, находившейся на третьем этаже, горел свет. На улице, сырой от талого снега, звучал концерт в исполнении ударявшейся о металл капели, кашляющих водосточных труб и сиплых потоков сточных вод.

«Ладно, пора».

Мила шагнула из тени, укрывавшей ее от возможных любопытных взглядов соседей, и быстро приблизилась к двери. Это был старый многоэтажный дом с широкими окнами, длинными карнизами и дымоходами, до сих пор украшавшими его крышу, в котором в середине XX века размещалось промышленное предприятие. В округе было множество подобных сооружений. Вероятно, весь этот квартал был перепланирован стараниями некоего архитектора, преобразовавшего старые производственные лаборатории в кондоминиумы.

Мила позвонила в домофон и стала дожидаться ответа.

Прошло несколько минут, прежде чем она услышала недовольный голос Горана:

— Кто это?

— Это Мила. Извини, но мне нужно поговорить с тобой. Я бы предпочла не делать этого по телефону. Там, в Бюро, ты был слишком занят, и я подумала…

— Поднимайся. Третий этаж.

Последовал короткий электрический сигнал, и щелкнул замок двери.

Роль лифта исполнял подъемник. Чтобы воспользоваться им, потребовалось вручную закрыть раздвижные дверцы и привести в действие рычаг. Мила медленно поднялась мимо других этажей на третий. Единственная находившаяся на лестничной площадке дверь была приоткрыта специально для нее.

— Заходи, садись, — донесся из глубины квартиры голос Горана.

Девушка вошла в холл. Это было просторное помещение со множеством выходящих в него комнат. Пол был сделан из грубых досок. Чугунные батареи отопления окружали колонны. Ярко-красное пламя камина придавало помещению янтарный оттенок. Мила, закрыв за собой дверь, пыталась понять, где же Горан. Вскоре она увидела, как тот молниеносно возник на пороге кухни.

— Через минуту буду.

— Делай как тебе удобно.

Мила огляделась. Квартира криминолога в противовес неизменной небрежности его внешнего вида была в абсолютном порядке. Нигде ни пылинки, и вся эта чистота, казалось, подчеркивала заботу этого человека, которой он пытался привнести немного гармонии в жизнь своего ребенка.

Немного погодя она увидела вошедшего в комнату Горана со стаканом воды в руке.

— Сожалею, что вторглась вот так внезапно…

— Ничего страшного, обычно я довольно поздно ложусь спать. — Затем, указывая на стакан с водой, он добавил: — Я укладываю Томми. Это не займет много времени. Садись или налей себе что-нибудь: как раз там дальше стоит передвижной бар.

Мила кивнула и проследила за тем, как он направился в одну из комнат. Чтобы как-то избавиться от охватившего ее смущения, девушка собралась налить себе водки со льдом. Стоя рядом с камином, она заметила, как криминолог вошел в полураскрытую дверь комнаты сына. Сидя на кровати ребенка, он что-то ему рассказывал и одновременно рукой поглаживал по плечу. В полумраке комнаты, освещаемой только светом ночника в форме клоуна, Томми был похож на некий объект, лежавший под одеялом, очертания которого возникали лишь при нежном прикосновении к нему отца.

Дома Горан казался абсолютно иным.

Неизвестно почему, но Миле вспомнилось, как она впервые еще ребенком отправилась встречать отца в его контору. Каждое утро, уходя из дома в костюме и галстуке, на работе он полностью преображался. Становился строгим и серьезным, таким не похожим на ее самого доброго в мире папу. Мила вспомнила, как тогда едва не растерялась.

С Гораном все наоборот. Девушку охватила безмерная нежность при виде его в роли заботливого отца.

Для Милы такое раздвоение было не доступно. Ей присуща только одна ипостась. В жизни девушки не было несоответствий. Она никогда не переставала быть полицейским, разыскивающим пропавших людей. Ибо она это делала всегда: и в свое свободное время, будучи в отпуске, и когда ходила в магазин за покупками. Изучать лица незнакомых людей вошло у нее в привычку.

У пропадавших детей, как и у всех остальных, была своя история. Но в какой-то момент времени она прерывалась. И Мила шла по следам их маленьких, затерянных во тьме шагов. Девушка никогда не забывала их лиц. Могли пройти годы, но она всегда была в состоянии их вспомнить.

«Ведь дети среди нас, — думала Мила. — Иногда достаточно просто поискать их среди взрослых, в которых они превратились».

Горан рассказывал сыну сказку. Миле больше не хотелось нарушать своим взглядом интимность сцены. Это зрелище было не для ее глаз. Томми был той частью жизни Горана, которую ей пока не удавалось постичь.

Некоторое время спустя криминолог вошел и с улыбкой объявил:

— Уснул.

— Не хотелось тебя беспокоить. Но я подумала, что это очень важно.

— Извинения уже приняты. А теперь давай выкладывай, что случилось…

Горан сел на один из диванов и предложил ей занять место возле него. Пламя в камине отбрасывало на стену пляшущие тени.

— Это снова повторилось: меня кто-то преследовал.

Криминолог нахмурил лоб.

— Ты уверена?

— В первый раз — нет, а теперь — абсолютно точно.

Девушка рассказала обо всем произошедшем, стараясь не упустить ни одной детали. Машина с выключенными фарами, отражение луны на кузове и тот факт, что преследователь, будучи замеченным, предпочел убраться восвояси.

— Но почему кому-то нужно преследовать именно тебя?

Он уже задавался подобным вопросом, когда, сидя в ресторане, Мила поведала ему о своем ощущении, будто некто шел за ней по пятам на площади у мотеля.

— Мне никак не удается найти этому сколько-нибудь подходящее объяснение, — после непродолжительного размышления пришел к заключению Горан.

— Я не думаю, что с этого времени потребуется направлять кого-либо вслед за мной, чтобы попытаться застать моего преследователя с поличным.

— Теперь безо всяких сомнений ты об этом знаешь, поэтому он больше этого не повторит.

Мила кивнула.

— Но я пришла не только по этому поводу.

Горан снова посмотрел на девушку.

— Ты что-то нашла?

— Более того, думаю, что я кое-что поняла. Один из фокусов Альберта.

— Какой именно?

— Тот самый, когда он выкрал девочку с каруселей так, что никто ничего не заметил.

Теперь глаза Горана засветились интересом.

— Ну, я слушаю тебя…

— Мы всегда считали само собой разумеющимся тот факт, что Альберт — похититель. Следовательно, он — мужчина. А если речь идет о женщине?

— Почему ты так думаешь?

— Именно мать Сабины натолкнула меня впервые на мысль принять во внимание эту версию. Я не спрашивала ее об этом, и тем не менее она сказала, что, будь рядом с каруселями кто-то посторонний, а не отец какого-либо ребенка, она бы это непременно заметила. Женщина добавила, что у матери на такие вещи есть что-то вроде чутья. И я ей верю.

— Почему?

— Потому что следователи отсмотрели сотни сделанных в тот вечер снимков и любительских видеосъемок, но никто не обнаружил на них никакого подозрительного человека. Из этого мы сделали вывод, что наш Альберт имеет вполне заурядную внешность… Тогда мне сказали, что женщине было бы куда легче выкрасть ребенка.

— По-твоему получается, что у него есть сообщник… — Эта мысль криминологу понравилась. — Но у нас нет доказательств, подтверждающих подобную теорию.

— Я это знаю. И в этом проблема.

Горан встал и принялся расхаживать по комнате. Он теребил бороду и размышлял.

— И это должно быть не первый раз… Такое уже было в прошлом… Например, в Глочестере, с Фредом и Розмари Вест.

И криминолог вкратце пересказал дело супругов-убийц. Он — каменщик, она — домохозяйка. Десять детей. Они вместе заманивали и убивали невинных девушек после их принудительного участия в эротических празднествах, а затем закапывали трупы во дворе своего дома под номером 25 на Кромвелл-роуд. Под крыльцом была погребена и шестнадцатилетняя дочь супружеской пары, которая, вероятно, осмелилась воспротивиться. Были обнаружены еще две жертвы, которые и навели на Фреда. Всего двенадцать трупов. Но полиция прекратила раскопки под этим зловещим домом, опасаясь, что он может рухнуть.

В свете этого весьма показательного примера Горан подумал, что теория Милы относительно существования сообщника Альберта уже не выглядела такой безосновательной.

— Возможно, именно женщина заботится сейчас о шестой девочке.

Горан, казалось, совсем запутался. Но он не хотел поддаваться эйфории.

— Пойми меня правильно, Мила: у тебя великолепная интуиция. Но нам нужны доказательства.

— Ты расскажешь об этом остальным?

— Мы обязательно учтем это. А тем временем я попрошу кого-нибудь из наших людей снова пересмотреть все фотографии и видеозаписи из луна-парка.

— Я тоже могла бы это сделать.

— Хорошо.

— И еще… Просто мое любопытство. Я самостоятельно попыталась найти ответ, но так и не смогла.

— И о чем речь?

— Во время разложения глаза трупа претерпевают изменения. Ведь так?

— Ну, обычно со временем радужная оболочка глаза мутнеет…

Горан остановился и уставился на девушку, недоумевая, куда она клонит.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Мила вытащила из кармана фотографию Сабины, которую ей дала мать девочки на прощание. Ту самую, которая на протяжении всего обратного пути лежала на соседнем сиденье. Ту самую, которая, после испытанного девушкой шока от преследования, оказалась у нее перед глазами и породила это сомнение.

В ней было что-то не так.

Горан взял снимок и внимательно на него посмотрел.

— У трупа девочки, которую мы нашли в доме Кобаши, глаза голубые, — заметила Мила. — В то время как у Сабины они были карие.

Сидя в такси, Горан не проронил ни слова. Сделав это открытие, Мила заметила, как у криминолога неожиданно сменилось настроение. И тогда он произнес фразу, очень сильно поразившую девушку:

— Мы живем рядом с людьми, о которых, как нам думается, знаем абсолютно все, а в действительности нам ничего о них не известно… — Затем он добавил: — Он обвел нас вокруг пальца.

Поначалу девушка подумала, что слова криминолога относились к Альберту. Но это было далеко не так.

Горан в присутствии Милы по очереди сделал несколько кратких телефонных звонков членам следственной группы, а также няне Томми.

— Нам нужно ехать, — чуть позже обратился он к девушке без объяснения причин.

— А твой сын?

— Госпожа Руна приедет сюда через двадцать минут, он еще будет спать.

И они вызвали такси.

В центральном офисе федеральной полиции в этот час все еще горел свет. Внутри здания было заметно оживленное движение полицейских, сменявших друг друга на дежурстве. Почти все они были задействованы в расследовании этого дела. Целыми днями продолжались обыски либо в квартирах подозреваемых, либо вблизи мест, указанных по телефону наиболее бдительными горожанами с целью обнаружения шестой девочки.

Заплатив таксисту, Горан направился к центральному входу, не обращая внимания на Милу, старавшуюся не отставать от него. На этаже отделения ФБР они встретили поджидавших их Розу, Бориса и Стерна.

— Что случилось? — спросил Стерн.

— Нужно кое-что выяснить, — ответил Горан. — Нам необходимо срочно увидеться с Роке.

Старший инспектор уже несколько часов кряду заседал вместе с руководством федеральной полиции. Главным поводом к этому послужило как раз дело Альберта.

— Нам нужно поговорить.

Роке приподнялся из кресла и указал на него присутствующим в зале:

— Господа, вы все хорошо знаете доктора Гавилу, который на протяжении многих лет вносит свой вклад в работу моего отделения…

Горан шепнул ему на ухо:

— Прямо сейчас.

Дежурная улыбка тут же исчезла с лица Роке.

— Прошу прощения, но есть некоторые известия, которые требуют моего присутствия в другом месте.

Забирая документы со стола зала собраний, Роке спиной чувствовал на себе взгляды присутствующих. Горан стоял в двух шагах позади него, а оставшиеся члены группы остались его ждать за порогом.

— Надеюсь, что это действительно очень важные сведения, — произнес старший инспектор, бросив на стол в своем кабинете папку с документами.

Горан дождался, пока все вошли в комнату, закрыл дверь и решительно набросился на Роке:

— Труп, обнаруженный в гостиной дома Кобаши, не принадлежит третьей пропавшей девочке.

Твердость тона криминолога не оставляла места для оправданий. Старший инспектор сел, скрестив руки на груди.

— Продолжай…

— Это труп не Сабины, а Мелиссы.

Мила вспомнила девочку под номером четыре. По возрасту она была самой старшей изо всех шести, но физическая незрелость ее тела могла ввести в заблуждение. И у нее были голубые глаза.

— Продолжай, я тебя внимательно слушаю, — вновь повторил Роке.

— А это может значить только две вещи. Или Альберт изменил своему modus operandi, поскольку вплоть до сегодняшнего дня он подбрасывал нам тела девочек в соответствии с порядком их похищений. Либо Чанг напутал что-то с анализом на ДНК…

— Полагаю, что обе гипотезы вполне допустимы, — с уверенностью заявил Роке.

— Я, напротив, считаю, что первая почти невозможна… А что касается второй, то полагаю, это ты приказал ему сфальсифицировать результаты анализа, прежде чем они попали в руки к Миле!

Роке побагровел.

— Знаешь ли, доктор, я здесь не для того, чтобы выслушивать твои обвинения!

— Где было обнаружено тело третьей девочки?

— Что?

Старший инспектор, услышав такой вопрос, всеми силами постарался изобразить крайнее удивление.

— Это вполне очевидно, что тело было найдено, иначе Альберт ни за что не стал бы забегать вперед, чтобы навести нас на труп под номером четыре.

— Труп находился в доме Кобаши больше недели! Может, прежде, как ты говоришь, мы и должны были отыскать тело третьей девочки. Неужели получается, что сначала мы обнаружили четвертую! И потом, откуда мне знать, что Чанг чего-нибудь не напутал!

Криминолог посмотрел Роке прямо в глаза.

— Так вот почему после происшествия в сиротском приюте ты распустил нас на сутки. Чтобы мы не мешались у тебя под ногами!

— Горан, я довольно наслушался твоих смехотворных обвинений! Ты не можешь доказать ничего из всего того, о чем говоришь сейчас!

— И все это из-за дела Вильсона Пикетта, не так ли?

— Все, что тогда произошло, к этому не имеет никакого отношения, уверяю тебя.

— И тем не менее ты больше не доверяешь мне. А может, ты вовсе и не замешан в этом… Но если ты считаешь, что и это расследование у меня не клеится, то я предпочел бы, чтобы ты сказал мне об этом прямо в лицо, без обиняков. Скажи, и мы расстанемся, чтобы не создавать тебе помех, и возьмем на себя всю полноту ответственности.

Роке ответил не сразу. Он покачивался в кресле, сложив руки под подбородком в замок. Затем, преисполненный хладнокровия, начал:

— Честно сказать, я действительно не знаю, о чем ты…

— Ну, давайте, скажите же ему, — перебил его Стерн.

Роке метнул на него гневный взгляд.

— Вас не спрашивают!

Горан посмотрел на Стерна. Затем перевел взгляд на Бориса и Розу. Он сразу же понял, что всем, за исключением его и Милы, было все известно.

Вот, оказывается, почему ответ Бориса на ее вопрос о том, как он провел этот свободный день, прозвучал так уклончиво, подумала Мила. Ей вспомнилась также некоторая угроза в голосе ее коллеги, прозвучавшая в адрес Роке у дома Ивонн Гресс, когда старший инспектор отказывался пустить их обоих внутрь прежде, чем туда должны были войти силы особого назначения. Эта угроза подразумевала шантаж.

— Да, инспектор. Расскажите ему обо всем, и дело с концом. — Роза Сара поддержала свого старшего коллегу.

— Вы не можете скрывать это от него, это несправедливо, — добавил Борис, указывая на криминолога.

Казалось, что они хотели извиниться перед Гораном за то, что держали его в неведении, и чувствовали за собой вину в том, что подчинились приказу, который считали в корне несправедливым.

Роке повременил еще немного, а затем поочередно посмотрел на Горана и на Милу.

— Ладно… Но если проболтаетесь, вам — конец.

29

Над полями занимался робкий рассвет.

Он едва касался очертаний холмов, следовавших друг за другом, словно гигантские земляные волны. Яркая зелень лугов, освободившихся от снежного покрова, выделялась на фоне серых туч. Полоска асфальта скользила по долинам, плавно пританцовывая в такт их живописному рельефу.

Прислонившись лбом к заднему стеклу автомобиля, Мила то ли от усталости, то ли от безысходности ощущала странное спокойствие. Что бы ни ожидало ее в конце этого недолгого пути, она больше уже ничему не удивится. Роке был немногословен. Потребовав от нее и Горана держать рот на замке, он заперся вместе с криминологом в своем кабинете для разговора с глазу на глаз.

Девушка осталась стоять в коридоре, где Борис объяснил ей причины, по которым старший инспектор принял решение не посвящать ее и Гавилу во все обстоятельства дела.

— Он ведь на самом деле — гражданское лицо… Ну а ты здесь в качестве консультанта, поэтому…

Добавить к сказанному было нечего. Какой бы ни была большая тайна, которую Роке пытался скрыть, ситуация должна была оставаться под контролем. Поэтому было жизненно необходимо избегать утечки информации. Единственный возможный способ — ограничить круг посвященных только теми людьми, которые находились под его непосредственным руководством и по этой причине могли быть просто запуганы.

Кроме этого, Миле больше ничего не было известно. Впрочем, она ни о чем даже и не спрашивала.

Через пару часов дверь кабинета Роке открылась, и старший инспектор распорядился о том, чтобы Борис, Роза и Стерн проводили доктора Гавилу к месту третьей находки. Несмотря на то что Роке открыто не назвал имени девушки, он дал согласие на то, чтобы и она приняла участие в этой поездке.

Вся группа покинула Управление федеральной полиции и направилась в находившийся неподалеку гараж. Они взяли два автомобиля с анонимными номерными знаками, не указывавшим на принадлежность к полиции, с тем чтобы уйти от преследования журналистами, постоянно дежурившими у здания.

Мила выехала в машине вместе со Стерном и Гавилой, намеренно избегая компании Розы Сара. После попытки этой женщины бросить тень на их с Гораном взаимоотношения девушка полагала, что не сможет больше сносить ее выходки.

Преодолев несколько километров пути, Мила попыталась вздремнуть. Она проснулась тогда, когда группа практически прибыла на место.

Дорога не была чересчур загружена. Мила заметила стоявшие у обочины автотрассы три машины, по два человека в каждой.

«Охранники, — подумала девушка. — Специально заняли эти позиции, чтобы блокировать появление возможных зевак».

Они ехали вдоль стены из красного кирпича немногим меньше километра до тех пор, пока не достигли тяжелых кованых ворот.

Здесь дорога заканчивалась.

Не было ни звонка, ни домофона. Едва полицейские остановились, как прикрепленная к столбу телекамера тут же стала наводить на них свой электронный глаз. Затем она замерла. Прошло около минуты, после чего замок стал автоматически открываться. Дорога возобновилась, чтобы тут же исчезнуть за пригорком. За этой гранью не было видно ни единого дома. Только широкий луг.

Потребовалось проехать еще минут десять, прежде чем впереди замаячили шпили старинного здания. Огромный и суровый дом вырос перед ними словно из-под земли. Его архитектура была характерна для зданий начала XX века, сооруженных нефтяными и сталелитейными магнатами, с тем чтобы прославить свое богатство.

Мила узнала каменный герб, возвышавшийся над фасадом. На нем красовалось рельефное изображение огромной литеры R.

Это был дом Джозефа Б. Рокфорда, президента одноименного фонда, установившего вознаграждение в размере десяти миллионов за обнаружение шестой девочки.

Следственная группа проехала мимо дома и припарковала обе машины возле конюшен. Для того чтобы добраться до места обнаружения третьего трупа, находившегося на западной окраине усадьбы, которая охватывала территорию в несколько гектаров, необходимо было воспользоваться электромобилями типа гольф-карт.

Мила села в тот, за рулем которого сидел Стерн. Следователь тут же принялся объяснять, кто такой был Джозеф Б. Рокфорд, рассказав историю его семьи и ее огромных богатств.

У истоков династии, возникшей более века тому назад, стоял Джозеф Б. Рокфорд, дедушка главы фонда. Легенда гласит, что он был единственным сыном в семье парикмахера-эмигранта. Не чувствуя в себе склонности к парикмахерскому ремеслу, он продал отцовское заведение и отправился искать счастья. Когда в те далекие времена все ринулись вкладывать свои деньги в зарождавшуюся тогда нефтяную промышленность, Рокфорд I, удачно воспользовавшись своей интуицией, построил на свои сбережения предприятие по бурению артезианских скважин. Исходя из предположения, что нефть почти всегда находится в самых пустынных уголках земли, Рокфорд пришел к выводу, что людям, губившим свои жизни ради быстрой наживы, вскоре потребуется еще одна жизненно необходимая ценность: вода. Та самая, которая добывалась из артезианских колодцев, пробуренных вблизи основных месторождений черного золота, и продавалась почти вдвое дороже, чем сама нефть.

Джозеф Б. Рокфорд I умер миллиардером. Скончался он после пятидесятилетнего юбилея, вследствие довольно редкой и стремительно развивающейся формы рака желудка.

Джозеф Б. Рокфорд II унаследовал от отца огромное состояние, которое сумел удвоить, спекулируя на всем, что попадалось под руку: начиная от индийской пеньки и строительного бизнеса до разведения рогатого скота и электроники. Он увенчал свое восхождение женитьбой на королеве красоты, родившей ему двоих детей.

Но незадолго до своего пятидесятилетнего рубежа у второго представителя этой династии обнаружились первые симптомы воспаления желудка, которое его свело в могилу меньше чем за два месяца.

Его старший сын, Джозеф Б. Рокфорд III, в довольно раннем возрасте унаследовал руководство огромной империей. Его первым и единственным указом в этой связи было удаление из своего имени раздражающего придатка в виде римских цифр. Не видя перед собой экономически привлекательных рубежей и обладая возможностью позволить себе любую роскошь, Джозеф Б. Рокфорд вел абсолютно бесцельный образ жизни.

Идея создания одноименного семейного фонда принадлежала его сестре Ларе. Эта организация ставила своей целью обеспечение здорового питания, крыши над головой, адекватного медицинского обслуживания и образования для тех детей, которым повезло в жизни гораздо меньше, чем им с братом. В фонд сразу же была направлена почти половина состояния семьи. Но, несмотря на такую щедрость, согласно подсчетам его советников, Рокфорды могли жить в полном достатке на протяжении по крайней мере еще одного века.

Ларе Рокфорд было тридцать семь лет, а в тридцать два года ей чудом удалось выжить после ужасной автомобильной катастрофы. Ее брату Джозефу было сорок девять. Генетическая разновидность рака желудка, оборвавшая жизнь сначала его деда, потом отца, была выявлена и у него около одиннадцати месяцев тому назад.

Уже на протяжении тридцати четырех дней Джозеф Б. Рокфорд находился в коме в ожидании смерти.

Мила внимательно выслушала сообщение Стерна, а в это время электромобиль, на котором они передвигались, прыгал по кочкам лужайки усадьбы. Полицейские ехали по тропинке, которая, вероятно, была проложена за последние два дня постоянно курсировавшими здесь средствами передвижения, подобно тому, на котором ехали и они, в самой что ни на есть произвольной манере.

Приблизительно через полчаса в поле их зрения попал огороженный по всему периметру участок. Мила еще издали узнала копошащиеся белые комбинезоны, оживлявшие каждую картину преступления. Еще не увидев собственными глазами зрелище, приготовленное для них Альбертом на этот раз, девушка уже пребывала в большом волнении.

Криминалистов было больше сотни.

С неба неумолимо лил унылый дождь. Мила, пробираясь среди людей, сосредоточенных на изъятии больших пластов грунта, чувствовала себя несколько неловко. По мере извлечения все новых костей их регистрировали и складывали в прозрачные конверты с приклеенными на каждом из них этикетками, чтобы позднее уложить в специальные ящики.

В одном из них девушка насчитала по меньшей мере тридцать бедренных костей. В другом — столько же тазовых.

Стерн повернулся к Горану:

— Девочка была обнаружена приблизительно там…

Он указал на огороженную зону, покрытую целлофановой пленкой для защиты от непогоды. На земле четко вырисовывались контуры человеческого тела, выполненные из латекса. Белая линия в точности воспроизводила все очертания. Не хватало только левой руки.

Сабина.

— Тело лежало на траве в стадии позднего разложения. В таком виде она пролежала слишком долго, поэтому животные не почувствовали ее присутствия.

— Кто ее нашел?

— Ее обнаружил один из егерей, контролировавших поместье.

— И вы тут же принялись за эксгумацию?

— Сначала мы привели собак, но они ничего не учуяли. Затем мы облетели усадьбу на вертолете, чтобы проверить местность на наличие явных несоответствий в структуре ее поверхности. Мы обратили внимание на то, что вокруг места обнаружения тела растительность заметно отличалась. Мы показали снимки ботанику, и он подтвердил, что такие отличия могут указывать на присутствие здесь захоронений.

Мила уже слышала об этом прежде: подобные технологии применялись в Боснии для обнаружения братских могил жертв этнических чисток. Присутствие тел под землей оказывает влияние на имеющуюся на поверхности растительность, поскольку происходит процесс обогащения почвы органическими веществами, образующимися вследствие разложения.

Горан огляделся.

— И сколько их?

— Трудно сказать: тридцать, сорок…

— И как давно они здесь?

— Мы находили и очень старые останки, а некоторые, кажется, были погребены совсем недавно.

— И кто эти люди?

— Лица мужского пола. В большинстве своем молодые люди от шестнадцати до двадцати двух — двадцати трех лет. Анализ челюстей подтвердил это предположение в большинстве случаев.

— Все это для того, чтобы стереть из памяти прошлые прегрешения, — прозвучал комментарий криминолога, уже задумывавшегося о последствиях содеянного, после того как эта история получит широкую огласку.

— Роке ведь не собирается тормозить это дело, не так ли? При таком количестве задействованных людей…

— Нет, старший инспектор всего лишь пытается отсрочить дату объявления об этой находке до той поры, когда все прояснится должным образом.

— А это происходит потому, что еще никто не смог дать вразумительных объяснений по поводу того, как эта братская могила оказалась посреди прекрасного поместья Рокфордов. — Горан произнес эту тираду с некоторым негодованием в голосе, не ускользнувшим от внимания ни одного из присутствующих. — А я полагаю, что у нашего старшего инспектора на этот счет есть свое мнение… А у вас?

Стерн не знал, что и ответить. Равно как Борис и Роза.

— Стерн, хотелось бы полюбопытствовать… Обнаружение останков произошло до или после объявления о вознаграждении?

— До того, — еле слышно признался следователь.

— Я так и думал.

Вернувшись к конюшне, следователи встретились с Роке, поджидавшим их рядом с машиной полицейского управления, на которой он и приехал. Горан вылез из электромобиля и решительно пошел ему навстречу.

— Ну так что, значит, я снова должен заниматься этим расследованием?

— Безусловно! Думаешь, мне легко далось отстранение тебя от дел?

— Нелегко, учитывая тот факт, что как бы то ни было, но я все раскрыл. Я бы сказал, что это было бы не лишне.

— Что ты хочешь сказать?

Старший инспектор начал нервничать.

— А то, что я уже дал руководителю его точную характеристику.

— Как ты можешь быть таким уверенным в ее истинности?

— Если бы ты также не считал, что Рокфорд — настоящий виновник всего этого, то ты не стал бы сильно беспокоиться о том, что вынужден скрывать всю эту историю.

Роке взял криминолога за руку.

— Послушай, Горан, ты думаешь, что это только из-за меня. Но это далеко не так, поверь мне. Сверху на меня оказывают такое давление, что ты себе даже представить не можешь.

— Кого ты пытаешься покрыть? Сколько людей замешано в этой мерзости?

Роке повернулся к водителю и махнул ему рукой, чтобы отошел в сторону. Затем он вновь повернулся к следователям.

— Хорошо, давай все расставим по своим местам раз и навсегда… Меня просто тошнит, стоит только подумать об этой истории. Мне даже не нужно требовать от вас хранить все в тайне, иначе, если обмолвитесь хоть словом, в мгновение ока потеряете все: карьеру, пенсию. И я вместе с вами.

— Понятно… И все же что там, под землей?

— Джозеф Б. Рокфорд никогда с самого детства не покидал ни поместье, ни сам дом.

— И как такое вообще возможно? — спросил Борис. — Что, совсем никогда?

— Никогда, — подтвердил Роке. — Похоже, что сначала это была идея фикс его матери, бывшей королевы красоты. Она питала к нему нездоровую любовь, лишив нормального детства и юношества.

— Но когда она умерла… — попыталась возразить Роза Сара.

— Когда она умерла, было слишком поздно: этот юноша не был в состоянии установить даже самый минимальный человеческий контакт с остальным миром. Вплоть до сегодняшнего дня его окружали люди все сплошь раболепные, находившиеся в услужении у семьи. К тому же над ним довлело так называемое проклятье Рокфордов, то есть все потомки мужского пола должны были умереть от рака желудка, едва достигнув пятидесятилетнего возраста.

— Возможно, его мать неосознанно пыталась уберечь его от такой участи, — предположил Горан.

— А что его сестра? — спросила Мила.

— Бунтовщица, — охарактеризовал ее Роке. — Будучи младше брата, она оказалась способной вовремя освободиться от маниакальной привязанности своей матери. И она делала со своей жизнью все, что считала нужным: ездила по миру, растранжиривая свое состояние, растрачивала себя в сомнительных связях, испробовав все виды наркотиков и иных острых ощущений. И все это только для того, чтобы казаться не похожей на своего брата, ставшего узником этих мест… Так продолжалось вплоть до автокатастрофы, произошедшей пять лет назад, из-за которой она оказалась практически изолированной от мира в этом доме вместе с братом.

— Джозеф Б. Рокфорд был гомосексуалист, — заключил Горан.

— Да, это так… Об этом также говорят и трупы, найденные в общей могиле. И все погибли в расцвете сил, — подтвердил старший инспектор.

— Тогда для чего же нужно было их убивать? — спросила Роза Сара.

На этот раз ответил криминолог. Он уже сталкивался прежде с подобными проявлениями.

— Старший инспектор поправит меня, если я ошибаюсь, но, по моему мнению, Рокфорд не смог смириться с тем, каким был на самом деле. Либо в юности кто-то узнал истинную природу его сексуальных предпочтений и никогда не простил ему этого.

Все подумали о матери Рокфорда-младшего, но никто не назвал вслух ее имени.

— Таким образом, всякий раз, когда подобное повторялось, он испытывал чувство вины. Но вместо того, чтобы наказывать себя самого, он карал за это своих любовников… приговаривая их к смерти, — заключила Мила.

— Трупы здесь, и он никогда не уезжал отсюда, — сказал Горан. — Следовательно, тот, кто их убивал, — здесь. Возможно ли, чтобы никто — ни слуги, ни садовники, ни егеря — никогда ничего не замечал?

У Роке уже был готов ответ, но он позволил следователям самим обо всем догадаться.

— Не могу в это поверить, — выступил Борис. — Он им платил!

— Да, он покупал их молчание все эти годы, — с отвращением добавил Стерн.

«Сколько же стоит душа человека?» — подумала Мила. Ведь, в сущности, именно об этом и шла речь. Получается, что человек обнаруживает в себе социально опасные наклонности, из чего следует, что ему доставляет удовольствие убийство себе подобных. Для такого человека есть определение — убийца или маньяк. Но все остальные, те самые, что его окружали и не воспрепятствовали этим злодеяниям и которые, наоборот, извлекали еще и собственную выгоду, как можно их назвать?

— А каким образом к нему попадали юноши? — спросил Горан.

— Пока неизвестно. Мы издали приказ об аресте его личного секретаря, который вскоре после обнаружения тела девочки практически растворился в воздухе.

— А как вы поступите с остальным персоналом?

— Они все задержаны до тех пор, пока мы не выясним, получали они или нет деньги и что им обо всем этом известно.

— Но ведь Рокфорд не ограничивался только тем, что подкупал людей из своего окружения, не правда ли?

Горан словно прочел мысли Роке.

— Несколько лет тому назад один полицейский заподозрил что-то неладное: он занимался расследованием исчезновения одного подростка, который сбежал из дома и ограбил магазин. Его следы привели прямо сюда. В то время Рокфорд обратился к своим могущественным друзьям, и полицейский был переведен в другое место… В другой раз одна ехавшая в машине парочка свернула на дорогу, пролегавшую вдоль окруженного высокой стеной поместья. Они увидели, как некто перелезал через ограду: это был раненный в ногу полуголый юноша, находившийся к тому же в шоковом состоянии. Они посадили его в машину и отвезли в больницу. Там он пробыл всего около часа. Кто-то, представившись стражем порядка, пришел и забрал его. С тех пор о юноше ничего не известно. Врачи и медсестры за свое молчание получили щедрое вознаграждение. Та парочка оказалась любовниками, таким образом, достаточно было просто пригрозить им о том, что об этих взаимоотношениях могут узнать их законные супруги.

— Это ужасно, — сказала Мила.

— Я знаю.

— А что можно сказать о его сестре?

— Думаю, что у Лары Рокфорд не все в порядке с головой. После автокатастрофы ей действительно стало хуже. Это произошло недалеко отсюда. В этом была только ее вина: она съехала с трассы и врезалась в дерево.

— И тем не менее нам нужно с ней поговорить. И даже с Рокфордом, — заявил Горан. — Вероятно, этот человек знает, кто такой Альберт.

— Черт возьми, как ты собираешься разговаривать с ним? Он в коме!

— Получается, что он провел нас со своей болезнью! — Борис был вне себя от ярости. — Он не только ничем не поможет нам, но и за все, что натворил, даже дня не отсидит в тюрьме!

— О, ты не прав! — возразил Роке. — Если ад существует, то его уже давно там дожидаются. Но он идет туда слишком медленно и мучительно: у этого сукина сына аллергия на морфин, поэтому нельзя уменьшить его боль.

— Тогда почему он все еще жив?

Роке улыбнулся, иронично выгнув брови:

— Такова воля его сестры.

Внутреннее убранство жилища Рокфорда наводило на мысль о его схожести с замком. Черный мрамор доминировал в интерьере комнат; его прожилки поглощали весь солнечный свет. Тяжелые бархатные портьеры закрывали окна. Картины и гобелены воспроизводили в большинстве своем изображения природы и сцены охоты. С потолка свисала огромная хрустальная люстра.

Едва переступив порог зала, Мила испытала ощущение жуткого холода. Каким бы роскошным он ни был, все равно этот дом был насквозь проникнут духом вымирания. Прислушавшись, можно было уловить эхо былой тишины, осевшей со временем и образовавшей это несокрушимое и грозное спокойствие.

Дара Рокфорд «дала свое согласие принять их». Она прекрасно знала, что не могла избежать этой встречи, но переданная следователям фраза как нельзя точно характеризовала тип человека, с которым они собирались встретиться.

Она принимала их в библиотеке. Мила, Борис и Горан собирались задать ей вопросы.

Мила увидела эту женщину в профиль, когда та, сидя на кожаном диване, элегантным жестом поднесла сигарету к губам. Она была невероятно красива. Еще издали все трое были поражены легким изгибом ее лба, следовавшего за ним тонкого носа и пухлыми губами. Пронзительно зеленый магнетический глаз в обрамлении необыкновенно длинных ресниц.

Но едва они приблизились и встали напротив нее, как оказались в крайнем смущении от увиденной ими второй половины лица.

Она была изуродована огромным шрамом, который начинался под волосами, врезался в лоб, чтобы затем погрузиться в пустоту глазной орбиты и устремиться вниз, как след от слезы, заканчиваясь под подбородком.

Мила обратила внимание и на несгибавшуюся ногу: даже закинутая поверх другая нога не смогла скрыть этого увечья. Рядом с Ларой лежала книга. Она была перевернута таким образом, что не было видно ни ее названия, ни имени автора.

— Добрый день, — поприветствовала следователей женщина. — Чем обязана вашему визиту?

Дара не предложила гостям сесть. Они остались стоять посреди огромного ковра, покрывавшего почти половину комнаты.

— Нам бы хотелось задать вам несколько вопросов, — произнес Горан, — само собой разумеется, если это возможно…

— Пожалуйста. Я вас слушаю.

Дара Рокфорд потушила в пепельнице из алебастра то, что осталось от ее сигареты. Затем она достала еще одну из пачки, что лежала внутри кожаного футляра вместе с золотой зажигалкой. Ее щелкавшие зажигалкой тонкие пальцы едва заметно дрожали.

— Ведь это была ваша идея о вознаграждении в десять миллионов тому, кто обнаружит шестую девочку, — начал Горан.

— Мне казалось, что это тот самый минимум, который я могла бы для нее сделать.

Она бросала им вызов, решаясь заговорить начистоту. Быть может, она хотела смутить их, а может, все — следствие ее необычайного антиконформизма, отчетливо контрастировавшего со строгостью дома, который она избрала в качестве своего убежища.

Горан решил принять вызов.

— Вы знали о том, что делал ваш брат?

— Все знали. И все молчали.

— А почему на этот раз не стали молчать?

— Что вы хотите сказать?

— Егерь, нашедший тело девочки: предполагаю, что и он имел свою мзду…

Как догадалась Мила, Горан понял, что Ларе не составило бы труда затормозить все дело. Но она не хотела.

— Вы верите в существование души? — поглаживая лежавшую рядом книгу, спросила женщина.

— А вы?

— Вот уже некоторое время я размышляю над этим…

— И именно поэтому вы не позволяете врачам отключить вашего брата от приборов, которые еще поддерживают в нем жизнь?

Женщина ответила не сразу. Вместо этого она посмотрела вверх. Джозеф Б. Рокфорд находился на верхнем этаже, в кровати, на которой спал с самого детства. Его комната была преобразована в палату интенсивной терапии, достойную самого современного госпиталя. Он был подключен к оборудованию, которое обеспечивало его кислородом, питало лекарствами и жидкостями, очищало кровь и освобождало кишечник.

— Не следует истолковывать меня превратно: я хочу, чтобы мой брат умер.

Казалось, женщина говорила абсолютно искренне.

— По-видимому, ваш брат знал человека, который похитил и убил пять девочек, а теперь удерживает и шестую. Как вам кажется, кто бы это мог быть?

Лара посмотрела на Горана единственным глазом: наконец она позволила выставить себя на его обозрение.

— Как знать, быть может, это кто-нибудь из обслуживающего персонала. Кто-либо из находящихся сейчас в этом доме или бывших здесь в прошлом. Вам следует проверить это.

— Мы уже занимаемся этим, но боюсь, что человек, которого мы ищем, слишком хитер, чтобы позволить нам себя обнаружить.

— Как вы уже поняли, в дом имели доступ только те люди, услуги которых Джозеф оплачивал. Наемные работники и прислуга, все под его строгим контролем. Чужих я здесь никогда не видела.

— А молодых людей вы видели? — решительно спросила Мила.

Женщина, прежде чем дать ответ, выдержала длинную паузу.

— Он и им платил. Всякий раз, особенно в последнее время, развлекал себя тем, что предлагал им нечто вроде договора, по которому они продавали ему свою душу. Они думали, что это такая игра, шутка — лишний повод выманить немного денег у сумасбродного миллиардера. Вот они и подписывали его. Подписывали все. Я обнаружила несколько таких бумаг в сейфе его кабинета. Подписи достаточно разборчивы, хотя то, чем они подписывались, собственно, чернилами и не является…

Сделав этот жуткий намек, Лара рассмеялась, но этот смех был довольно необычным, что очень встревожило Милу. Он лился изнутри, словно после долгого томления в легких был, наконец, выплеснут наружу. Это был хрип, вызванный никотином, но вместе с тем и болью. Затем женщина взяла в руки книгу, что держала рядом с собой.

Это был «Фауст».

Мила сделала один шаг ей навстречу.

— Вы ничего не имеете против, если мы попытаемся допросить вашего брата?

Горан и Борис посмотрели на девушку, словно та потеряла рассудок.

Лара все еще смеялась.

— И как вы намерены это сделать? Он скорее мертв, чем жив. — Затем, сделавшись серьезной, она произнесла: — Слишком поздно.

Но Мила не отступала:

— Позвольте нам попробовать.

30

На первый взгляд, Никла Папакидис казалась хрупкой женщиной.

Может, оттого, что была мала ростом и имела непомерно большие бедра. Может, из-за своих глаз, таивших в себе печальное веселье и делавших ее похожей то ли на песни одного из мюзиклов Фреда Астера, то ли на фотографию одного давнего новогоднего маскарада или же на последний летний день.

А между тем она была очень сильной женщиной.

Свою силу она копила постепенно, за годы больших и малых испытаний. Она родилась в отдаленной деревушке и была самой старшей среди остальных семи детей, к тому же единственной девочкой. Никле было всего одиннадцать, когда умерла ее мать. Тогда пришел ее черед вести хозяйство, взвалить на себя заботы об отце и растить братьев. Ей удалось всех их выучить, поскольку только с дипломом в руках они могли найти достойную работу. Благодаря деньгам, сэкономленным путем упорного самопожертвования и умелого ведения домашнего хозяйства, братья никогда и ни в чем не испытывали недостатка. На ее глазах они взяли себе в жены хороших девушек, построили дома и родили на свет двадцать племянников, ставших ее радостью и гордостью. Когда даже самый младший из братьев покинул отчий дом, женщина осталась присматривать за своим состарившимся родителем, не соглашаясь отдавать его в дом престарелых. Дабы не отягощать этой обузой своих братьев и невесток, она всегда твердила: «Не беспокойтесь обо мне. У вас семьи, а я одна. Для меня это не жертва».

Она жила с отцом, ухаживая за ним, словно за младенцем, до тех пор, пока ему не перевалило за девяносто. После его смерти она собрала своих братьев.

«Мне сорок семь лет, и теперь, полагаю, я никогда уже не выйду замуж. У меня никогда не будет собственных детей, но племянники мне как родные, и этого мне достаточно. Благодарю вас всех за то, что вы зовете меня жить вместе с вами, но я уже сделала свой выбор много лет назад, хотя и говорю вам об этом только сейчас. Мы больше никогда не увидимся с вами, дорогие братья… Я решила посвятить свою жизнь Иисусу и с завтрашнего дня буду жить затворницей в монастыре до самых последних моих дней».

— Получается, что она монахиня, — заключил сидевший за рулем автомобиля Борис, молча выслушав только что рассказанную Милой историю.

— Никла не просто монахиня. Она гораздо больше.

— Я все еще никак не могу поверить в то, что тебе удалось убедить Гавилу. Но удивительнее всего то, что затем и он сумел уговорить Роке!

— Это всего лишь один шанс из тысячи, но почему мы должны его упускать? И потом, я считаю, что Никла очень подходит для того, чтобы хранить эту историю в секрете.

— Это уж это точно!

На заднем сиденье лежала коробка с большим розовым бантом.

— Конфеты — единственная слабость Никлы, — сказала Мила, когда спросила у Бориса, можно ли им остановиться около кондитерской.

— Да, но, если она монахиня-затворница, тогда она не сможет поехать с нами.

— Ну, тут все немного сложнее…

— Что ты хочешь сказать?

— Никла провела в монастыре всего несколько лет. Если они узнают о том, что она воспользовалась своим даром, ее снова отправят в мир.

Они приехали, когда был уже полдень. В этой части города царил хаос. Шум автомашин смешивался со стереомузыкой и руганью, доносившимися из убогих домишек, а также звуками, напрямую связанными с развернувшейся на улицах разного рода деятельностью, более или менее допустимой. Жившие здесь люди никогда не покидали этих мест. Центр — находившийся всего в нескольких остановках от станции метро — со своими роскошными ресторанами, модными магазинами и чайными залами был так же далек от них, как и планета Марс.

В кварталах, подобных этому, люди рождались и умирали, никогда не покидая их.

Спутниковый навигатор автомобиля, на котором они ехали, прекратил давать указания вскоре после того, как они пересекли транспортную развязку. Информацию о расположении улиц они получали только из настенных надписей, указывавших границы зон влияния бандитских группировок.

Борис свернул на одну из боковых улочек, оказавшуюся тупиковой.

Уже через несколько минут он заметил у себя на хвосте машину, которой было поручено следить за их передвижениями. Тот факт, что по улицам кружит автомобиль с двумя полицейскими, не ускользнул от внимания наблюдателей, контролировавших каждый уголок квартала.

— Достаточно просто передвигаться обычным шагом и держать руки на виду, — сказала ему Мила, которая уже не раз бывала в таких местах.

Здание, куда они направлялись, находилось в самом конце переулка.

Они припарковались между обгорелыми остовами двух машин. Затем вышли из автомобиля, и Борис принялся оглядываться. При помощи пульта дистанционного управления он попытался закрыть центральный замок, но Мила его остановила.

— Не делай этого. И пожалуйста, оставь ключи в замке зажигания. Эти типы способны взломать дверцы автомобиля, только чтобы досадить тебе.

— Тогда, я извиняюсь, что же им помешает угнать мою машину?

Мила подошла к водительскому месту, порылась в кармане и вытащила четки из красного пластика. Она закрепила их вокруг зеркала.

— Здесь это — лучшее противоугонное средство.

Борис посмотрел на девушку в полном недоумении, а затем проследовал за ней в сторону дома.

Картонная вывеска гласила: «В очередь за едой становиться в одиннадцать часов». А поскольку не все, кому это сообщение предназначалось, умели читать, рядом был прикреплен рисунок с изображением часовых стрелок над тарелкой с дымящейся пищей.

Пахло кухней и дезинфицирующими средствами. В коридоре вокруг столика со старыми журналами стояло несколько разрозненных пластиковых кресел. Здесь также имелись информационные брошюрки на любую тему, от предупреждения кариеса у детей и до советов по предохранению от заражения венерическими заболеваниями. Целью было придание этому месту сходства с приемной. На стенах висели разные объявления и афиши, выступавшие за края стендов. Голоса раздавались то в одном, то в другом углах помещений, не позволяя с достоверностью определить место, откуда они доносились.

Мила потянула Бориса за рукав.

— Пошли, это там, наверху.

На лестнице полицейским бросилось в глаза, что на ней не осталось ни одной целой ступени, а перила подозрительно пошатывались.

— Но что это за место такое? — Борис старался ничего не касаться, опасаясь подцепить какую-нибудь заразу.

Молодой человек сокрушался до тех пор, пока они не поднялись на лестничную площадку.

Перед стеклянной дверью стояла миловидная девушка лет двадцати. Она передавала флакон с лекарством старику в лохмотьях, от которого разило перегаром и потом.

— Ты должен принимать его ежедневно, понял?

Казалось, что девушке эта вонь не доставляла никакого беспокойства. Она говорила мягко и довольно громко, отчетливо произнося каждое слово, будто обращалась к ребенку. Старик согласно кивал, но похоже, что он не очень-то верил ее словам.

Девушка настаивала:

— Это очень важно: ты не должен забывать об этом ни в коем случае. Иначе все закончится как и в прошлый раз, когда тебя чуть живого принесли сюда.

Она достала из кармана платочек и повязала ему на руку.

— Так ты не забудешь об этом.

Мужчина, вполне довольный, заулыбался. Он взял склянку и пошел прочь, продолжая любоваться своей рукой с новым подарком.

— Вам что-то нужно? — обратилась девушка с вопросом к полицейским.

— Мы разыскиваем Никлу Папакидис, — ответила Мила.

Борис, словно зачарованный, уставился на девушку, неожиданно забыв про свое недовольство, высказанное им на лестнице.

— Думаю, что она сейчас там, в предпоследней комнате, — ответила девушка, указывая на коридор за своей спиной.

Когда полицейские прошли совсем близко от нее, взгляд Бориса скользнул вниз, на грудь девушки, но натолкнулся на позолоченный крест, висевший у нее на шее.

— Но это…

— Вот именно, — ответила ему Мила, еле сдерживаясь от смеха.

— Жаль.

Проходя по коридору, полицейские имели возможность видеть то, что было в комнатах, встречавшихся им на пути. Металлические кровати, раскладушки или даже просто инвалидные коляски. Все места были заняты человеческими отбросами, молодыми, старыми и без половых различий. Здесь находились больные СПИДом, наркоманы и алкоголики с месивом вместо печени либо просто тяжелобольные старики.

Их всех объединяли две вещи: усталость в глазах и осознание того, что они прожили неправильную жизнь. Никакая больница не приняла бы их в таком состоянии. Вероятно, у этих людей не было семей, способных взять на себя заботу о них. А если таковые и имелись, то они давно уже были оттуда изгнаны.

Сюда попадали, чтобы умирать. Такова была основная характеристика этого места. Никла Папакидис звала его Гаванью.

Монахиня осторожно расчесывала длинные седые волосы старушки, лежавшей на кровати лицом к окну, и приговаривала успокаивающие слова:

— Сегодня утром, проходя по парку, я оставила немного хлеба птицам. При таком снегопаде они все время сидят в гнездах, согреваясь по очереди.

Мила постучала в приоткрытую дверь. Никла обернулась и, увидев девушку, засияла от радости.

— Девочка моя! — произнесла она, собираясь обнять Милу. — Как здорово снова увидеть тебя!

На монахине был светлый свитер с рукавами, закатанными по локоть, оттого что ей всегда было очень жарко, черная юбка чуть ниже колен и обычные кроссовки на ногах. Ее седые волосы были коротко подстрижены. Необыкновенно белый цвет кожи подчеркивал насыщенную голубизну ее глаз. Все это вместе производило впечатление искренности и чистоты. Борис обратил внимание на то, что у нее на шее висели четки, точно такие же, какие Мила прикрепила к зеркалу его машины.

— Разреши представить тебе Бориса, моего коллегу.

Оробевший немного Борис вышел вперед:

— Очень приятно.

— Вы только что встретили сестру Мэри, не так ли? — спросила Никла, пожав ему руку.

Молодой человек покраснел.

— Да, это так.

— Не беспокойтесь, она на многих производит такое впечатление… — Затем женщина снова обратилась к Миле: — Для чего ты приехала сюда, девочка моя?

Лицо девушки стало серьезным.

— Наверняка ты слышала о похищенных девочках.

— Мы здесь молимся о них каждый вечер. Но в сводках новостей о них почти нет никаких известий.

— Я также не могу рассказать тебе ничего нового.

Никла внимательно посмотрела на девушку:

— Ты пришла по поводу шестой девочки, не так ли?

— Что ты мне можешь сказать по этому поводу?

Никла тяжело вздохнула:

— Я пытаюсь установить контакт. Но это не так-то просто. Мой дар уже не такой, как прежде: он стал значительно слабее. Наверное, я должна этому радоваться, ведь, если я полностью потеряю его, мне позволят вернуться в монастырь к моим любимым сестрам.

Никле Папакидис не нравилось, когда ее называли медиумом.

Она говорила, что это слово не подходило для определения Божьего дара. Она не чувствовала себя какой-то особенной. Особым был ее талант. Никла была просто посредницей, избранной Богом для того, чтобы привести ее к Себе и использовать ее талант во благо других.

Среди всего прочего, рассказанного Милой Борису по пути в Гавань, девушка поведала ему еще и о том, как Никла впервые обнаружила в себе экстрасенсорные способности.

— В шесть лет она уже была известна в своей деревне из-за умения находить пропавшие предметы: обручальные кольца, ключи от дома, завещания, запрятанные усопшими… Однажды вечером к ней пришел начальник местной полиции: он потерял своего пятилетнего ребенка, и его мать была в отчаянии. Девочку привели к женщине, которая слезно умоляла отыскать ребенка. Никла глянула на женщину, а потом сказала: «Эта женщина лжет. Она закопала его в огороде за домом». И ребенка нашли как раз в этом месте.

Бориса потрясла эта история. Вероятно, поэтому он уселся в сторонке, оставив Милу разговаривать с монахиней.

— Я должна попросить тебя об одном очень необычном деле, — обратилась девушка к Никле. — Мне очень нужно, чтобы ты пришла в один дом и попыталась установить контакт с умирающим человеком.

В прошлом Мила не раз обращалась за помощью к монахине.

Иногда положительный исход ее расследований наступал благодаря вмешательству женщины.

— Девочка моя, тебе же известно, что я не могу уехать: они постоянно нуждаются во мне.

— Знаю, но я настаиваю. Это — единственная надежда, которая у нас осталась, чтобы спасти шестую девочку.

— Я уже сказала, что больше не уверена в своем даре.

— Я подумала о тебе еще и по другой причине… Тому, кто предоставит информацию о местонахождении девочки, дадут приличное вознаграждение.

— Да, я уже слышала. Но что я должна делать с этими десятью миллионами?

Мила огляделась, словно это было так естественно воспользоваться такими деньгами для ремонта здания.

— Поверь мне: когда ты узнаешь обо всех обстоятельствах этой истории, ты поймешь, как лучше распорядиться этими средствами. Ну, так что ты мне скажешь?

— Вера сегодня должна прийти ко мне.

Это заговорила лежавшая в кровати старушка. Вплоть до последнего момента она молча и абсолютно неподвижно смотрела в окно.

Никла подошла к ней поближе:

— Да, Нора, Вера придет чуть позже.

— Она обещала.

— Да, я знаю. Она обещала и сдержит свое обещание, вот увидишь.

— Но этот юноша сел на твое место, — сказала старушка, указывая на Бориса, который тут же вскочил.

Но Никла остановила его:

— Сидите, пожалуйста, — потом, понизив голос, женщина добавила: — Вера — это ее сестра-близняшка. Она умерла семьдесят лет тому назад, еще в детстве.

Монахиня увидела побледневшего Бориса и рассмеялась:

— Нет, агент, я не общаюсь с потусторонним миром! Но Норе временами очень приятно слышать о том, что к ней придет ее сестра.

Наслушавшись рассказанных Милой историй, Борис чувствовал себя полным идиотом.

— Ну, так ты поедешь? — не отступала девушка. — Обещаю, что еще до наступления вечера кто-нибудь проводит тебя обратно.

Никла Папакидис подумала еще немного.

— А ты привезла чего-нибудь для меня?

На лице Милы появилась улыбка.

— Конфеты уже дожидаются тебя в машине.

Довольная Никла кивнула, но потом снова стала серьезной.

— То, что я почувствую в этом человеке, мне явно не понравится, ведь так?

— Думаю, что на самом деле нет.

Никла сжала рукой четки, висевшие у нее на шее.

— Хорошо, пойдемте.

Инстинктивное стремление отыскивать в беспорядочных явлениях знакомые формы называется «парейдолия». В облаках, созвездиях и даже в овсяных хлопьях, плавающих в пиале с молоком.

Никла Папакидис видела проявление подобных вещей внутри себя точно таким же образом.

Она не давала характеристик своим видениям. Да и потом, ей очень нравилось это слово парейдолия, поскольку у него, как и у самой женщины, были греческие корни.

Сидя на заднем сиденье машины и поглощая конфеты одну за одной, она так объясняла Борису свои способности. Полицейского больше всего поразил не столько рассказ монахини, сколько тот факт, что посреди этого пользовавшегося дурной славой района он нашел свою машину на прежнем месте и без единой царапины.

— А почему вы называете его Гаванью?

— Это зависит от того, кто во что верит, агент Борис. Некоторые видят в нем только место прибытия. А другие, наоборот, отправления.

— А вы?

— И то и другое.

Они подъехали к поместью Рокфорда где-то во второй половине дня.

Перед домом их ждали Горан и Стерн. Роза Сара поднялась на второй этаж, чтобы договориться с медперсоналом, ухаживавшим за умирающим Рокфордом.

— Вы приехали вовремя, — сказал Стерн. — Сегодня утром ситуация стала стремительно ухудшаться. Врачи не сомневаются, что это вопрос всего нескольких часов.

По пути доктор Гавила представился Никле и объяснил женщине все, что ей нужно было делать, не скрывая при этом скептицизма. Прежде ему уже доводилось видеть разного рода медиумов, оказывавших содействие работе полиции. Зачастую их присутствие ровным счетом ничего не значило либо способствовало торможению расследования, уводя его в сторону и вселяя тщетные надежды.

Монахиня не удивилась замешательству криминолога: она уже много раз видела на лицах людей подобное выражение недоверия.

Стерн, будучи очень набожным, не смог поверить в способности Никлы. Для него все они были шарлатаны. Но его сбивал с толку тот факт, что этим занималась монахиня.

«По крайней мере, она это делает не для наживы», — сказал он еще более скептически настроенной Розе незадолго до появления Никлы.

— Мне нравится криминолог, — шепнула женщина Миле, когда они поднимались наверх. — Он недоверчив и не скрывает этого.

Это замечание не являлось следствием ее дара. Девушка понимала, что оно шло у Никлы из сердца. Услышав такие слова из уст дорогой ее сердцу подруги, Мила испытала истинную благодарность. Это утверждение отметало прочь все сомнения насчет Горана, которые Роза Сара попыталась заронить ей в душу.

Комната Джозефа Б. Рокфорда находилась в самом конце длинного коридора, отделанного гобеленами.

Огромные окна смотрели на восток, в сторону восходящего солнца. С балкона можно было наслаждаться видом простиравшейся ниже долины.

В центре стояла кровать с балдахином. Вокруг нее все было сплошь уставлено медицинской аппаратурой, находившейся рядом с миллиардером в последние часы его жизни. Она отсчитывала для него механическое время, состоявшее из звука «бип», выдаваемого кардиомонитором, из шипения и фырканья респиратора, непрерывного капанья и низкого рокота электричества.

Умирающий лежал на возвышении из нескольких подушек, руки вытянулись вдоль тела поверх расшитого покрывала, глаза были закрыты. На нем была шелковая пижама бледно-розового цвета, расстегнутая у шеи, из которой торчала трубка для проведения эндотрахиальной интубации. На голове топорщились редкие седые волосы. Орлиный нос в обрамлении ввалившихся щек. Тело едва вырисовывалось под покрывалом. Он походил на столетнего старика, а между тем ему было всего пятьдесят.

В этот самый момент медсестра перевязывала рану на его шее, меняя марлю вокруг насадки, помогавшей ему дышать. Из всего персонала, дежурившего в комнате в течение суток, только одному врачу и его помощнице было дано право лично присутствовать у кровати больного.

Когда члены следственной группы переступили порог комнаты, они натолкнулись на взгляд Лары Рокфорд, которая ни за что на свете не пропустила бы это зрелище. Она сидела в кресле чуть поодаль и курила, пренебрегая всеми правилами гигиены. На замечание медсестры о том, что, учитывая критическое состояние ее брата, сейчас этого не следовало бы делать, та ответила просто:

— Настолько критическое, что определенно ему уже ничем нельзя навредить.

Никла уверенно подошла к кровати, наблюдая за картиной особо привилегированной агонии. Этот конец очень сильно отличался от жалких и отвратительных смертей, ежедневно случавшихся в Гавани у нее на глазах. Оказавшись в непосредственной близости от Джозефа Б. Рокфорда, монахиня перекрестилась. Затем она обернулась к Горану со словами:

— Можно начинать.

Они не имели возможности записывать все, что происходило. Никакой суд никогда не принял бы во внимание подобные улики. Да и о доведении до сведения прессы информации о проведении подобного эксперимента не могло быть и речи. Все должно остаться за этими стенами.

Борис и Стерн заняли позиции возле закрытой двери. Роза Сара направилась в угол и, опершись о стену, встала, скрестив руки на груди. Никла устроилась на стуле около балдахина. Рядом с ней села Мила. Горан встал с противоположной стороны, поскольку хотел видеть и монахиню и Рокфорда как можно лучше.

Медиум начала входить в транс.

Врачи для оценки состояния комы пациента пользуются шкалой Глазго. Путем трех простейших проб — вербальная реакция, открывание глаз и двигательная реакция — можно установить степень компрометации неврологических функций.

Обращение к образу шкалы в определении статуса комы не случайно. Потому что это действительно похоже на спуск с лестницы, когда состояние сознания постепенно слабеет до полного истощения.

Если не считать свидетельств тех, кому удалось пробудиться от этого состояния — в плане сознательного восприятия окружающего мира и в условиях полного умиротворения, лишенного страданий, при которых тело находится в неустойчивом положении, — пока ничего не известно о том, что на самом деле происходит с человеком в этом промежутке между жизнью и смертью. К этому можно добавить, что тот, кто приходит в себя после комы, спускается по этой лестнице всего на две-три ступени. Некоторые неврологи считают, что таких ступеней никак не меньше ста.

Миле было неизвестно, на какой в действительности ступени находился Джозеф Б. Рокфорд в этот момент. Быть может, он был в комнате вместе с ними и мог их слышать. Либо он уже опустился достаточно низко, чтобы суметь освободиться от собственных призраков.

Ясно было одно: Никле, чтобы отыскать его, предстояло спуститься в глубокую и небезопасную пропасть.

— Вот, я начинаю что-то слышать…

Руки монахини лежали на коленях. Мила заметила, как ее пальцы стали сжиматься от напряжения.

— Джозеф еще здесь, — объявила медиум. — Но находится очень… далеко. Однако сверху он еще может что-то воспринимать…

Роза Сара и Борис растерянно переглянулись. С лица молодого человека слетела смущенная полуулыбка, но он сумел сдержать ее.

— Он очень обеспокоен. Он раздражен… Ему не хочется больше оставаться здесь… Ему хотелось бы умчаться прочь, но он не может: что-то сдерживает его… Его раздражает этот запах.

— Какой запах? — спросила женщину Мила.

— Запах гниющих цветов. Он говорит, что это невыносимо.

Все понюхали воздух, пытаясь найти подтверждение этим словам, но почувствовали всего лишь приятный аромат: на подоконнике у окна стояла большая ваза со свежими цветами.

— Попробуй разговорить его, Никла.

— Не думаю, чтобы он хотел этого… Нет, он не хочет разговаривать со мной.

— Ты должна убедить его.

— Я сожалею…

— Что?

Но медиум не закончила фразу. Вместо этого она произнесла:

— Думаю, что он хочет что-то показать мне… Да, так и есть… Он показывает мне сейчас одну комнату… Эту комнату. Но нас в ней нет. Нет и всего этого оборудования, которое сейчас поддерживает в нем жизнь…

Никла оцепенела:

— Рядом с ним кто-то есть.

— Кто это?

— Женщина, она очень красива… Думаю, что это его мать.

Мила краем глаза увидела, как, закуривая очередную сигарету, Лара Рокфорд нервно заерзала.

— Что он делает?

— Джозеф совсем маленький… Она держит его на коленях и что-то объясняет… Она делает ему замечание и предостерегает от чего-то… Она говорит ему, что окружающий мир несет ему только зло. А если он останется здесь, то будет в полной безопасности… Она обещает защищать его, заботиться о нем и никогда не оставлять его…

Мила и Горан переглянулись. Золотое затворничество Джозефа начиналось именно так: его мать изолировала его от мира.

— Она говорит, что среди все опасностей, таящихся в мире, женщины — самое большое зло… Там, за стенами дома, полно женщин, которые хотят лишить его всего… Они будут любить его только за то, что у него есть… Они обманут его и будут им пользоваться…

Потом монахиня еще раз повторила:

— Я сожалею.

Мила вновь посмотрела на Горана. В то утро в беседе с Роке криминолог с уверенностью заявил, что неистовство Рокфорда — то самое, что со временем превратило его в серийного убийцу, — исходило из того, что он не принимал себя таким, каким он был. Поскольку некто, вероятно его мать, однажды узнал про его сексуальные предпочтения и никогда не простил ему этого. Убить партнера значит смыть свою вину.

Но очевидно, Гавила ошибался.

Рассказ медиума отчасти опровергал его теорию.

Гомосексуальность Джозефа была связана с фобиями его матери.

Наверняка она знала о наклонностях сына, но при этом хранила молчание.

Тогда почему он убивал своих партнеров?

— Мне не разрешали даже приглашать подруг…

Все повернулись в сторону Лары Рокфорд. Молодая женщина, дрожавшими руками сжимая сигарету, говорила, опустив глаза.

— Ведь это ваша мать приглашала сюда этих юношей, — заметил Горан.

— Да, и платила им, — подтвердила женщина. Слезы катились из единственного целого глаза, превращая лицо в еще более гротескную маску. — Мать ненавидела меня.

— Почему? — не унимался Горан.

— Потому что я — женщина.

— Мне жаль… — снова повторила Никла.

— Молчи! — крикнула Лара в адрес брата.

— Мне очень жаль, сестренка…

— Молчи! — вскочив на ноги, яростно выкрикнула женщина. Ее подбородок трясся от волнения. — Вы не можете себе представить. Вы не знаете, что значит оглядываться и наталкиваться на эти глаза за спиной. Взгляд, который преследует тебя повсюду, и тебе известно, что он означает. Хотя ты вовсе не хочешь мириться с этим, поскольку тебе претит сама мысль. Думаю, что он пытался понять… потому что его тянуло ко мне.

Мила держала за руку Никлу, продолжавшую пребывать в состоянии транса: монахиню колотила сильнейшая дрожь.

— Именно по этой причине вы покинули дом, не так ли? — Горан пристально посмотрел на Лару Рокфорд с твердым намерением любой ценой получить от нее ответ. — А он как раз в то время начал убивать…

— Да, думаю, что все так и было.

— Затем, пять лет назад, вы вернулись…

Лара рассмеялась:

— Я ничего не знала. Он обманул меня, сказав, что чувствует себя одиноким и покинутым всеми. Что я его сестра и он любит меня, поэтому мы должны помириться. Что все остальное было просто моими навязчивыми идеями. Я поверила ему. Когда я приехала сюда, первые дни он вел себя вполне нормально: был нежен и ласков, уделял мне много внимания. Он был совсем не похож на того Джозефа, которого я знала с детства. До тех пор…

Женщина снова рассмеялась. И этот смех лучше всяких слов передал всю ее внезапную ярость.

— Значит, это не автокатастрофа довела вас до такого состояния… — высказал свое предположение Горан.

Лара покачала головой:

— Так он наконец обрел уверенность в том, что я больше никогда не покину его.

Все присутствующие почувствовали безмерную жалость к этой молодой женщине, бывшей пленницей не столько этого дома, сколько собственной изуродованной внешности.

— Прошу прощения, — сказала затем Лара и заковыляла к двери, подволакивая поврежденную ногу.

Борис и Стерн расступились, давая ей дорогу. Затем они вновь посмотрели на Горана, ожидая его решения.

Криминолог обратился к Никле:

— Вы можете продолжать?

— Да, — ответила монахиня, несмотря на то что это занятие стоило ей огромных усилий и внутреннего напряжения.

Последовавшая за этим просьба была значительно важнее всех остальных. Другой такой возможности им не представилось бы. От ответа зависела не только жизнь шестой девочки, но и их собственная. Поскольку, если они не смогут понять сути того, что происходило в те дни, на них самих, словно проклятие, ляжет отпечаток этой истории.

— Никла, попросите Джозефа рассказать, когда он встретил человека, похожего на него…

31

Ночью он слышал ее истошные вопли.

Это мигрень не давала ей спокойно уснуть. Теперь даже морфин был не в состоянии успокоить внезапные приступы острой боли.

Она металась по кровати и кричала до потери голоса. Прежняя красота, которую она так упорно пыталась сберечь от неумолимого разрушения временем, полностью пропала. И стала вульгарной. Она, всегда такая разборчивая в выборе слов, сделалась необыкновенно грубой и изобретательной в ругательствах. У нее их хватало на всех. На мужа, так рано ушедшего из жизни. На дочь, сбежавшую от нее. На этого Бога, что довел ее до такого состояния.

И только ему удавалось успокоить ее.

Он приходил в ее комнату и связывал ей руки шелковой косынкой, чтобы ей не было больно. Она уже вырвала у себя почти все волосы, на лице зияли полосы запекшейся крови, появляющиеся всякий раз, когда она впивалась ногтями себе в щеки.

«Джозеф, — спрашивала она, когда он гладил ей лоб, — скажи мне, что я — хорошая мать. Скажи мне, прошу тебя».

И он, глядя в ее наполняющиеся слезами глаза, отвечал ей согласием.

Джозефу Б. Рокфорду было тридцать два года. До смерти ему оставалось еще восемнадцать. Незадолго до этого они уже обращались к одному известному генетику за разъяснениями по поводу того, придется ли и ему разделить участь своих предков. Исходя из еще недостаточных на тот период познаний в области генетически наследуемых болезней ответ прозвучал весьма туманно: вероятность того, что этот редчайший синдром может активизироваться в нем с самого рождения, составляла приблизительно сорок-шестьдесят процентов.

С той поры Джозеф жил, имея перед собой только этот предельный показатель. Все оставшиеся годы были всего лишь «этапами приближения». Точно так же, как болезнь его матери. По ночам этот огромный дом сотрясали нечеловеческие вопли, передаваемые эхом больших комнат. Скрыться от них было невозможно. После многомесячной вынужденной бессонницы Джозеф стал ложиться спать с затычками в ушах, только бы не слышать этого крика.

Но и это не помогало.

Однажды он проснулся часа в четыре утра. Ему снился сон, но он не смог его вспомнить. Но не это было причиной его пробуждения. Он уселся на кровати, пытаясь понять, что это было.

В доме стояла непривычная тишина.

И Джозеф все понял. Он встал, надел брюки, свитер с высоким горлом и свою зеленую куртку Barbour. Затем он вышел из спальни и прошел мимо закрытой двери комнаты матери. Спустился по внушительным мраморным ступеням и через несколько минут оказался на улице.

Пройдя по длинной аллее поместья, он подошел к воротам его восточного крыла, которыми обычно пользовались поставщики и прислуга. Для него это была граница мира. В детстве во время своих вылазок они вместе с Ларой много раз пробирались сюда. Несмотря на то что сестра была намного моложе, она, демонстрируя завидную храбрость, выражала неизменное желание выйти наружу. Но Джозеф всегда отступал. Почти год назад Лара покинула дом. После того как девушка нашла в себе силы переступить эту границу, о ней больше не было никаких вестей. Ему очень не хватало ее.

В то холодное ноябрьское утро Джозеф несколько минут простоял неподвижно перед воротами. Затем он стал карабкаться наверх, чтобы перелезть через них. Когда его ноги коснулись земли, его охватило новое чувство: грудь Джозефа распирало от щекотки, распространявшейся по всему телу. Он впервые ощутил, что такое восторг.

И он пустился в путь по асфальтированной дороге.

Утренняя заря заявила о себе слабыми проблесками на горизонте. Окружавшая молодого человека природа была настолько похожа на природу его поместья, что на мгновение Джозефу показалось, что он на самом деле и не покидал тех мест и что ворота были всего лишь иллюзией, потому что целое мироздание начиналось и заканчивалось здесь, и всякий раз, когда он переступал эту грань, все начиналось снова, оставаясь всегда похожим на самое себя, и так — бесконечно.

Нескончаемая цепь абсолютно идентичных параллельных миров. Рано или поздно прямо перед ним на тропе возникнет его дом, и он снова убедится в том, что все это только обман.

Но этого не произошло. И постепенно, уходя все дальше и дальше, Джозеф осознавал, что смог преодолеть этот барьер.

Кругом — ни души. На горизонте не видно ни машин, ни домов. Звук его шагов по асфальту был единственным человеческим следом среди пения птиц, возвещавших о начале нового дня. Ни единого дуновения ветра, что колышет деревья. Казалось, они пристально следили за его передвижением, словно он был чужаком. Джозефу так хотелось поприветствовать их. Леденящий воздух имел привкус. Привкус инея, сухой листвы и зеленой травы.

Солнце теперь уже больше чем обещание. Оно скользило над лугами, разрастаясь вширь и в длину, словно масляное пятно. Джозеф не смог бы сказать с точностью, сколько километров он прошел. У него не было конкретной цели. Но именно в этом и была вся прелесть: для него это не имело никакого значения. Ноющие мышцы ног пульсировали. Он даже и не подозревал о том, что боль может быть такой сладостной. Его тело переполняли силы, а легкие — воздух. Должно быть, именно эти две переменных величины имели решающее значение для всего остального. Но на этот раз он не захотел задумываться о сути вещей. Вплоть до этого дня сознание имело для Джозефа решающее значение, всякий раз преграждая ему путь под видом разных страхов. И сколько бы еще неизведанного ни поджидало его вокруг, за эти недолгие мгновения он уже понял, что кроме опасности в нем может таиться и нечто очень ценное. Такое, как удивление и восхищение.

Это и было именно то, что испытал Джозеф, услышав новый звук. Он был далеким и приглушенным, но с каждой минутой становился все ближе. Вскоре он узнал его: это был шум автомобиля. Он обернулся и увидел сначала только крышу остававшейся все еще скрытой за подъемом дороги машины. Затем автомобиль нырнул в спуск, а затем снова появился на поверхности. Это был старый универсал бежевого цвета. Он ехал прямо к нему. Грязное ветровое стекло не позволяло разглядеть пассажиров. Джозеф решил не обращать на него внимания, отвернулся и продолжил свой путь. Когда машина была уже совсем близко, молодому человеку показалось, что она затормозила.

— Эй!

Джозеф колебался. Наверное, этот кто-то приехал, чтобы положить конец его приключениям. Да, так и есть. Его мать проснулась и стала звать сына. Не найдя его в постели, она отправила слуг прочесать поместье, а также примыкающую территорию. Возможно, человек, что его окликнул, был одним из садовников, отправившимся на его поиски на своем личном автомобиле, и уже предвкушал хорошее вознаграждение.

— Эй ты, куда держишь путь? Хочешь прогуляться?

Прозвучавший вопрос немного успокоил Джозефа. Этот тип был явно не из его дома. Машина поравнялась с ним. Молодой человек не мог разглядеть лица водителя. Он остановился, машина тоже.

— Я еду на север, — сказал сидевший за рулем человек. — Могу немного облегчить тебе путь. Конечно, этого недостаточно, но здесь поблизости тебе больше никого не найти.

Определить возраст этого человека не представлялось возможным: лет сорок, а может, и того меньше. И все из-за его рыжей бороды, длинной и неухоженной. У мужчины были к тому же еще и длинные, зачесанные назад с пробором посередине волосы. И серые глаза.

— Ну, так что? Садишься?

Джозеф подумал немного, а потом сказал:

— Да, спасибо.

Он сел рядом с этим незнакомцем, и машина тронулась. Коричневая вельветовая обивка сидений была настолько старой и истертой, что местами из-под нее даже выглядывала находившаяся ниже ткань. В салоне стоял запах смешавшихся между собой ароматов автомобильных дезодорантов, свисавших с зеркала один поверх другого. Заднее сиденье было опущено для того, чтобы получить как можно больше свободного пространства, которое, в свою очередь, было заполнено множеством картонных коробок и пластиковых пакетов, а также инструментами и канистрами разной величины. Все лежало в абсолютном порядке. На приборной доске из темного пластика остались липкие следы от старого скотча. Из автомагнитолы устаревшей модели доносились мелодии в стиле кантри. Водитель сначала уменьшил звук, чтобы поговорить с Джозефом, а затем снова сделал его погромче.

— И давно ты идешь?

Молодой человек старался не смотреть незнакомцу в глаза, опасаясь, как бы тот не понял, что Джозеф собирается солгать ему.

— Да, со вчерашнего дня.

— Ты ехал автостопом?

— Да, именно так. Меня посадил к себе водитель грузовика, но потом ему нужно было ехать совсем в другую сторону.

— А куда ты направляешься?

Неожиданно для самого себя Джозеф сказал правду:

— Не знаю.

Мужчина рассмеялся:

— Если ты не знаешь, куда идешь, тогда зачем остановил грузовик?

Джозеф с серьезным видом посмотрел на него:

— Потому что он задавал слишком много вопросов.

Мужчина рассмеялся еще сильнее:

— Ничего себе, мне нравится твоя прямота, парень!

На нем были красная ветровка с закатанными рукавами, светло-коричневые брюки и шерстяной вязаный свитер с узорами в виде ромбов. На ногах — рабочие ботинки с подошвой из рифленой резины. Обе его руки лежали на руле. На левом запястье виднелись дешевые кварцевые часы из пластика.

— Послушай, я не знаю, что ты собираешься делать, и не настаиваю на том, чтобы ты рассказал мне об этом, но если ты не против, то можешь заехать ко мне позавтракать. Я живу здесь недалеко. Что ты об этом скажешь?

Джозеф собирался было ответить ему вежливым отказом. Он и так достаточно рисковал, согласившись поехать с ним; не хватало еще ехать с этим типом неизвестно куда, чтобы позволить ему обворовать себя или того хуже. Но потом он понял, что еще один страх довлеет над ним. Будущее заключает в себе тайну, но не угрозу — открыл он для себя в это утро. А чтобы вкусить его плодов, нужно рисковать.

— Согласен.

— Яйца, грудинка и кофе, — пообещал ему незнакомец.

Спустя двадцать минут они свернули с главной трассы и поехали по грунтовой дороге. Они медленно ползли по ней между ям и ухабов до тех пор, пока не оказались вблизи деревянного домика с покатой крышей. Белая краска, в которую он был выкрашен, местами облупилась. Крыльцо почти развалилось, а между досок то тут, то там торчали кустики травы. Машина остановилась прямо у входа.

«И кто этот тип?» — спросил себя Джозеф, когда увидел место его обитания. При этом он чувствовал, что ответ на этот вопрос не столь ему интересен, как возможность познать мир.

— Добро пожаловать, — сказал незнакомец, едва они переступили порог дома.

Первая комната была средних размеров. Из мебели в ней был стол с тремя стульями, сервант, в котором недоставало нескольких ящиков, и старый диван с подранной во многих местах обивкой. На одной из стен висела картина без рамы с изображением анонимного пейзажа.

Рядом с единственным окном находился камин из покрытого сажей камня с давно остывшими черными головешками внутри. На скамейке, выдолбленной из ствола дерева, лежала груда закопченных кастрюль. В глубине комнаты виднелись две закрытые двери.

— Я сожалею, туалета здесь нет. Но там, на улице, полно деревьев, — с усмешкой добавил незнакомец.

Еще в этом доме не было электричества и водопровода, однако немного погодя мужчина достал из багажника канистры, которые Джозеф успел заметить раньше.

Он разжег огонь в камине старыми журналами и собранными на улице поленьями. Старательно помыв одну из сковородок, мужчина налил в нее масло, а затем бросил туда яйца вместе с грудинкой. При всей своей непритязательности эта еда источала аромат, способный пробудить зверский аппетит.

Джозеф с любопытством следил за действиями хозяина дома, доставая его вопросами, подобно ребенку, который с наступлением определенного возраста начинает открывать для себя мир. Но его собеседнику это было вовсе не в тягость, наоборот, он оказался очень словоохотлив.

— И давно ты живешь здесь?

— Уже месяц, но этот дом вовсе не мой.

— Что это значит?

— Там, на улице, — мой настоящий дом, — сказал он, указывая кивком на припаркованную машину. — Я путешествую по миру.

— Тогда почему ты остановился?

— Потому что это место мне нравится. Однажды я ехал по трассе и заметил эту дорожку. Я свернул на нее и приехал вот сюда. Дом брошен бог знает с какой поры. По всей видимости, он принадлежал фермерам: там сзади имеется сарай с инвентарем.

— И что с ними стало?

— А не знаю. Наверное, они сделали то же, что и другие: когда на селе был кризис, отправились в города искать лучшей жизни. В этих местах много таких заброшенных хозяйств.

— Но почему они не попытались продать свое имущество?

Незнакомец рассмеялся:

— А кто купит такую землю? Она, мой друг, не приносит не цента.

Закончив с приготовлением пищи, мужчина выложил содержимое сковороды в расставленные на столе тарелки. Джозеф без промедления сунул свою вилку в это желтое месиво. Он обнаружил, что очень голоден. Запах был отменный.

— Что, нравится? Ешь себе спокойно, там столько, сколько хочешь.

Молодой человек продолжил с жадностью глотать куски. Затем, набив рот, спросил незнакомца:

— Ты здесь еще долго пробудешь?

— Я думал уехать в конце этой недели: в этих местах зима суровая. Сейчас запасаюсь провизией и объезжаю другие заброшенные фермы, в надежде найти там чего-нибудь, что могло бы еще сгодиться. Сегодня утром я нашел тостер. Полагаю, что он сломан, но я могу его починить.

Джозеф фиксировал в голове все увиденное, словно вносил в некое учебное пособие всякого рода сведения: и то, как готовить отличный завтрак из яиц, масла и грудинки, и как запасаться питьевой водой. Он думал, наверное, что они потребуются ему в его новой жизни. Существование этого незнакомца вызывало у него зависть. При всей своей суровости и сложности оно казалось ему бесконечно лучше, чем его собственное.

— А ты знаешь, что мы даже не познакомились?

Джозеф замер, не успев поднести вилку ко рту.

— Если не хочешь говорить мне, как тебя зовут, — пожалуйста. Ты мне все равно нравишься.

Джозеф продолжил завтрак. Его собеседник ни на чем не настаивал, но молодой человек почувствовал, что должен был так или иначе вознаградить его за гостеприимство. Тогда он решил рассказать кое-что о себе.

— Я умру в пятьдесят лет.

И он поведал о проклятье, висевшем над всеми мужчинами его семьи. Мужчина внимательно выслушал его рассказ. Не называя имен, Джозеф дал понять незнакомцу, что богат, а также описал историю происхождения этих богатств. Он рассказал о своем отважном деде, обладавшем невероятной интуицией и заложившем основу их огромного состояния. Потом о своем отце, сумевшем умножить наследство благодаря предпринимательскому таланту. И наконец, о себе самом, о том, что ему не к чему было больше стремиться, поскольку все и так уже достигнуто. Он пришел в этот мир затем, чтобы передать своим потомкам только две вещи: огромное состояние и беспощадный смертельный ген.

— Полагаю, что болезнь, убившая твоих отца и деда, неизбежна, но с деньгами всегда можно найти выход: почему бы тебе не отказаться от твоего богатства, если ты не чувствуешь себя достаточно свободным?

— Да потому, что я вырос среди денег и без них не сумею прожить ни одного дня. Как видишь, что бы я ни выбрал, мне все равно суждено умереть.

— Вранье! — сказал незнакомец и встал, чтобы сполоснуть сковороду.

Джозеф попытался объяснить подробнее:

— Я могу иметь все, что захочу. Но именно поэтому я не знаю, что такое иметь желание.

— Чушь! За деньги всего не купишь.

— Поверь мне, я могу купить. Если мне захочется твоей смерти, я могу заплатить людям, они убьют тебя, и никто даже не узнает об этом.

— И ты когда-нибудь делал это? — спросил мужчина, став неожиданно очень серьезным.

— Что?

— Ты когда-нибудь заказывал убийство?

— Я — нет, но мой отец и мой дед — да, я это точно знаю.

Повисло молчание.

— Но здоровье, ведь его нельзя купить.

— Да, верно. Но если ты знаешь заранее, когда наступит твоя смерть, проблема решена. Смотри: богатые несчастны оттого, что рано или поздно им придется оставить все, чем они обладают. С собой в могилу деньги не возьмешь. В то время как мне вовсе не нужно мучить себя мыслями о собственной смерти, ведь уже есть кому заняться этим вместо меня.

Мужчина остановился в раздумьях.

— Ты прав, — сказал он. — Но это так грустно — ничего не желать. Но ведь есть же то, что тебе действительно нравится? Начни с этого.

— Ладно, мне нравится путешествовать. Потом, начиная с сегодняшнего утра, еще и яйца с грудинкой. А также парни.

— Хочешь сказать, что ты…

— Сказать по правде, не знаю. Я провожу с ними время, но не могу сказать, что в действительности их хочу.

— Тогда почему тебе не попробовать с женщиной?

— Наверное, мне нужно это сделать. Но прежде мне нужно захотеть этого, понимаешь? Не знаю даже, как лучше объяснить тебе.

— Нет, не нужно. Думаю, что с тобой все предельно ясно.

Мужчина положил сковороду поверх груды посуды, лежавшей на скамье. Затем посмотрел на кварцевые часы, что были у него на запястье.

— Уже десять. Я должен поехать в город: мне нужны запчасти для ремонта тостера.

— Ну, тогда и я пойду.

— Ну зачем же? Оставайся здесь и отдохни немного, если хочешь. Я скоро вернусь, и мы, пожалуй, сможем снова пообедать вместе и еще поболтать. А знаешь, ты хороший малый.

Джозеф посмотрел на старый диван с порванной обивкой. Он показался ему таким привлекательным.

— Хорошо, — согласился молодой человек. — Я вздремну немного, если ты не против.

Мужчина улыбнулся:

— Вот и славно!

Уже в дверях незнакомец снова обернулся:

— Кстати, что бы тебе хотелось на ужин?

Джозеф пристально посмотрел на него:

— Не знаю. Ты меня поражаешь.

Чья-то рука нежно толкнула Джозефа. Молодой человек открыл глаза и понял, что уже настал вечер.

— Это из-за усталости! — сказал с улыбкой его новый знакомый. — Ты проспал девять часов кряду!

Джозеф, потягиваясь, встал с дивана. Он уже давно так хорошо не отдыхал. И тут же почувствовал голод.

— Уже пора ужинать? — спросил он.

— Разведем огонь, и я мигом все приготовлю: я привез цыпленка, чтобы пожарить его на углях, и картофель. Как тебе такое меню?

— Великолепно, я как раз проголодался.

— А ты тем временем открой пиво. Оно стоит на подоконнике.

Джозеф никогда не пил пива, не считая того, которое его мать добавляла в рождественский пунш. Он достал одну банку из упаковки, где помимо нее было еще пять штук, и щелкнул язычком. Припав губами к алюминиевому краю, Джозеф медленно отхлебнул и почувствовал, как холодная жидкость быстро спустилась вниз по пищеводу. Приятное ощущение утоления жажды. После второго глотка он рыгнул.

— Ничего себе! — воскликнул незнакомец.

На улице было холодно, но в доме от огня, пылавшего в камине, исходило приятное тепло. Комната освещалась тусклым светом газовой лампы, стоявшей посередине стола.

— Хозяин скобяной лавки сказал, что тостер можно восстановить. Еще он мне дал несколько советов по поводу того, как его починить. Совсем не плохо, думаю, что смогу продать его на какой-нибудь ярмарке.

— Получается, за счет этого ты и живешь?

— Ну да, и это тоже. Люди выбрасывают много вещей, которые еще вполне пригодны. Я их ремонтирую, привожу в порядок, вот так и зарабатываю себе немного денег. Некоторые вещи оставляю себе, как, например, эту картину…

И он указал на висевшую на стене картину без рамки.

— А почему именно ее? — спросил Джозеф.

— Не знаю, просто она мне нравится. Думаю, что напоминает место, где я родился, а может, я вовсе никогда там и не был, как знать; я так много путешествовал…

— Ты на самом деле бывал в разных местах?

— Да, их было великое множество. — Казалось, что на мгновение он погрузился в свои мысли, но потом сразу же пришел в себя. — Мой цыпленок — особый, вот увидишь. Да, кстати, у меня для тебя есть сюрприз.

— Какой сюрприз?

— Нет, не сейчас, после ужина.

Они сели за стол. Цыпленок с гарниром из картофеля был приправлен специями. Молодой человек несколько раз накладывал себе добавки. Тип — отныне именно так Джозеф называл про себя этого человека — ел, не закрывая рта, и успел выпить уже три банки пива. После ужина он вынул трубку с выгравированным на ней вручную рисунком и табак. Прежде чем закурить, сказал Джозефу:

— А ты знаешь, я много думал над тем, что ты сказал мне сегодня утром.

— Над чем именно?

— Над тем, как ты говорил о «желаниях». Это произвело на меня впечатление.

— Да? И почему?

— Видишь ли, я не думаю, что плохо знать, когда именно наступит конец жизни. С моей точки зрения, это, наоборот, привилегия.

— Как ты можешь говорить подобные вещи?

— Ну, конечно, все зависит от того, как смотришь на мир. Склонен ли ты видеть стакан наполовину полным либо наполовину пустым. В общем, можешь уже начинать отсчет, сколько тебе еще осталось. Или провести остаток своей жизни, ориентируясь на этот срок.

— Не понимаю тебя.

— Полагаю, что, зная о том, что ты в пятьдесят лет должен умереть, ты вынужден поверить в то, что жизнь тебе неподвластна. А между тем именно в этом и есть твоя ошибка, друг мой.

— Что ты понимаешь под словом «власть»?

Тип взял из огня тлеющую лучину и ее концом зажег трубку. Он глубоко затянулся, прежде чем дать ответ.

— Власть и желание идут рука об руку. Все это — стороны одной и той же проклятой сущности. Второе зависит от первого, и наоборот. И это — не слова какого-то там хренова философа, так заведено самой природой. Ты хорошо сказал сегодня утром: мы можем желать только того, чего у нас нет. Ты думаешь, что тебе подвластно иметь все, и поэтому ты ничего не желаешь. Но это происходит потому, что твоя власть определяется деньгами.

— А что, разве есть какая-нибудь другая?

— Конечно, сила воли, например. Ты, чтобы понять, можешь попробовать. Но я подозреваю, что ты не захочешь этого…

— Почему ты так говоришь? Наоборот, я могу это сделать.

Тип пристально посмотрел на Джозефа:

— Ты уверен?

— Конечно.

— Хорошо. Перед ужином я сказал тебе, что у меня есть для тебя сюрприз. Теперь пришло время его показать. Пошли.

Он встал и направился к одной из закрытых дверей в глубине комнаты. Джозеф в нерешительности перешагнул вслед за ним за порог.

— Смотри.

Он ступил в темноту. В комнате находилось нечто учащенно дышавшее. Молодой человек тут же подумал, что это животное, и отпрянул назад.

— Ну, смелее, — подбодрил его тип. — Смотри внимательнее.

Чтобы привыкнуть к темноте, Джозефу потребовалось несколько секунд. Слабого света, исходившего от стоявшей на столе газовой лампы, едва хватало, чтобы слегка осветить лицо юноши.

Тот лежал на кровати с привязанными толстой веревкой к стойкам кровати руками и ногами. На нем была клетчатая рубашка и джинсы, но при этом он был босой. Стянутый вокруг рта платок мешал ему говорить, поэтому он издавал лишь несвязные звуки, похожие на стихи. Волосы на лбу стали сырыми от пота. Он извивался, как плененное животное.

— Кто это? — спросил Джозеф.

— Подарок для тебя.

— И что я должен с ним делать?

— Все, что захочешь.

— Но я не знаю, кто он.

— И я тоже. Он ехал автостопом. Я посадил его в машину на обратном пути сюда.

— Может, нам следует развязать его и отпустить?

— Это все, что ты хочешь?

— А почему нет?

— Да потому, что это и есть доказательство того, что представляет собой власть и как она связана с желанием. Если ты пожелаешь освободить его, пожалуйста. Но если тебе захочется от него чего-нибудь еще, то сейчас ты волен сделать выбор по своему усмотрению.

— А ты, случаем, говоришь не о сексе?

Тип разочарованно мотнул головой.

— Твой кругозор очень ограничен, друг мой. В твоем распоряжении человеческая жизнь — самое большое и поразительное творение Бога, — и единственное, что тебе приходит в голову, — это просто отодрать его.

— А на что мне человеческая жизнь?

— Ты же сам сказал об этом сегодня утром: если бы тебе захотелось убить кого-то, то достаточно было заплатить кому-нибудь, чтобы это сделали для тебя. Но ты действительно считаешь, что это дало бы тебе право лишать человека жизни? Твои деньги обладают этой властью, а не ты. До тех пор пока ты не сделаешь это собственными руками, ты никогда не почувствуешь, что это значит.

Джозеф снова посмотрел на юношу, на лице которого застыл ужас.

— Но я не хочу этого знать, — возразил он.

— Потому что боишься. Боишься последствий, того, что можешь быть наказан, либо просто чувства вины.

— Это вполне нормально — бояться таких вещей.

— Нет, Джозеф, это не так.

Молодой человек даже не обратил внимания на то, что этот тип назвал его по имени: в тот момент он был слишком занят тем, что то и дело переводил свой взгляд с незнакомца на юношу и наоборот.

— А не ты ли сам говорил, что можешь сделать это, можешь лишить кого-либо жизни, и никто никогда не узнает об этом?

— Никто? А как же ты?

— Вспомни, это я похитил и привез его сюда. И потом, именно я закопаю его труп…

Джозеф опустил голову.

— И никто не узнает об этом?

— Ты же сам говорил, что это останется безнаказанным, стоит только возбудить твое желание попробовать.

Джозеф долго смотрел на свои руки; его дыхание учащалось по мере того, как его охватывала странная эйфория, незнакомая ему прежде.

— Я хочу нож, — сказал он.

Тип отправился за ним на кухню. Джозеф тем временем пристально посмотрел на юношу, который, рыдая, направил на него свой полный немой мольбы взгляд. Но молодой человек открыл для себя, что оставался совершенно равнодушным при виде этих беззвучных стенаний. Когда ему исполнится пятьдесят и болезнь его отца и деда завладеет им, некому будет оплакивать его смерть. Для окружающего мира он навсегда останется богатым повесой, не заслуживающим никакого сострадания.

Тип возвратился с длинным острым ножом и вложил его Джозефу прямо в руки.

— Нет ничего более приятного на свете, чем лишать кого-либо жизни, — заметил он. — Не какого-нибудь конкретного человека, как, например, врага или того, кто причинил тебе зло. Но человека вообще. Это делает тебя таким же могущественным, как сам Господь.

И, оставив Джозефа одного, он вышел прочь и закрыл за собой дверь.

Нож сверкал, освещаемый скользившим между разбитыми ставнями лунным светом. Юноша извивался, и Джозеф по звукам и даже запахам мог ощущать его смертельную тревогу. Кислое дыхание, вспотевшие подмышки. Он медленно приблизился к кровати, намеренно скрипя полом при ходьбе, чтобы юноша смог понять весь ужас происходящего. Затем приставил плоское лезвие ножа к груди жертвы. Должен ли он сказать ему что-либо? Ничего не шло на ум. Дрожь пробежала по всему телу Джозефа, и произошло то, чего он, собственно, никак не ожидал: у него случилась эрекция.

Джозеф слегка приподнял нож и медленно провел им по телу юноши, остановив его напротив желудка. Он перевел дух и стал медленно нажимать на кончик лезвия до тех пор, пока нож, прорезав ткань, не коснулся кожи. Юноша попытался кричать, но сумел издать всего лишь слезливую имитацию горестного вопля. Джозеф вонзил нож еще на несколько сантиметров вглубь, и края кожи разошлись в стороны, словно лопаясь от натуги. Показался слой белого жира. Однако рана еще не кровоточила. Тогда он стал еще сильнее вдавливать нож в тело, до тех пор, пока рукой не ощутил тепло крови и резкие выделения из брюшины. Юноша выгнул спину, невольно помогая Джозефу. Тот нажал еще и уперся кончиком ножа в позвоночник. Его жертва представляла собой связку натянутых мускулов и груду мяса. Тело юноши несколько секунд продолжало оставаться в изогнутом виде. Затем, обессилев, оно, словно бездушный предмет, грузно повалилось на кровать. И как раз в этот самый момент…

…Сигналы тревоги зазвенели все как один. Врач и медсестра метались вокруг больного с реанимационной каталкой. Никла, склонившись над полом, пыталась прийти в себя: шок от увиденного резко вывел ее из состояния транса. Мила держала ее руки за спиной, стараясь заставить женщину дышать. Врач уверенным жестом дернул пижаму на груди Джозефа Б. Рокфорда: оторванные пуговицы вмиг раскатились по всей комнате. Борис, не мешкая ни секунды, поспешил на помощь Миле. Врач, приложив к груди пациента переданные медсестрой пластины дефибриллятора, выкрикнул «Давай!», а затем последовал первый разряд. Горан подошел к Миле.

— Давай уведем ее отсюда, — сказал он, помогая девушке поднять монахиню. Покидая комнату вместе с Розой и Стерном, Мила в последний раз посмотрела на Джозефа Б. Рокфорда. Его тело подбрасывало вверх от разрядов тока, но, несмотря на лежавшее поверх него покрывало, можно было увидеть то, что отдаленно напоминало эрекцию.

«Проклятый ублюдок», — промелькнуло в ее голове.

Сигнал на кардиомониторе остановился на конечной отметке. Но именно в этот момент Джозеф Б. Рокфорд открыл глаза.

Его губы начали шевелиться, не издавая ни звука. Его голосовые связки были повреждены после проведенной трахеотомии, позволившей ему дышать.

Этот человек, должно быть, был уже мертв. Все оборудование вокруг свидетельствовало о том, что отныне это — всего лишь кусок безжизненного мяса. Однако он все еще пытался что-то сказать. Хрипы умирающего делали его похожим на тонущего человека, который, отчаянно барахтаясь, пытается поймать ртом хотя бы еще один глоток воздуха.

Так продолжалось недолго.

В конце концов невидимая рука вновь потащила его за собой; душа Джозефа Б. Рокфорда, казалось, была поглощена его смертным ложем, оставившим пустое тело, как бесполезный мусор.

32

Едва придя в себя, Никла Папакидис сразу же оказалась в распоряжении специалиста по составлению фотороботов федеральной полиции, чтобы помочь в создании словесного портрета человека, виденного ею вместе с Джозефом.

Того самого его знакомого, которого он окрестил «типом» и который, как подразумевалось, был Альбертом.

Длинная борода и густая шевелюра мешали монахине обрисовать с точностью все наиболее значимые черты его лица. Она не знала, как выглядела его челюсть, нос представлял собой лишь расплывчатую тень. От ее внимания ускользнул и разрез глаз этого типа.

Она с достоверностью могла утверждать только, что они были серые.

Тем не менее полученный результат наверняка был бы разослан по всем полицейским машинам, портам, аэропортам и пунктам пограничного контроля. Роке оценивал возможности рассылки копий портрета также и в СМИ, что, в свою очередь, могло повлечь за собой запрос о даче официальных разъяснений о способе получения подобного фоторобота. Если бы пресса узнала, что в этом деле фигурирует медиум, в СМИ тут же сделали бы вывод о том, что у полиции на руках нет никаких доказательств, что они бродят в потемках, поэтому от отчаяния и были вынуждены обратиться к экстрасенсу.

— Ты должен рискнуть, — советовал ему Горан.

Старший инспектор вновь наведался к следственной группе, находившейся в доме Рокфордов. Он не хотел встречаться с монахиней, поскольку с самого начала дал понять, что не хочет ничего знать о проведении этого эксперимента: как обычно, вся ответственность в таких случаях ложилась бы на плечи Горана. Криминолог с охотой принял это условие, поскольку отныне он полагался на интуицию Милы.

— Послушай, девочка, я подумала вот о чем, — сказала Никла, обращаясь к своей любимице, когда обе наблюдали из окна фургона за оживленной дискуссией стоявших на лужайке возле дома Горана и Роке.

— О чем?

— Я не хочу денег из обещанного вознаграждения.

— Но если это тот самый человек, которого мы ищем, то они принадлежат тебе по праву.

— Я не хочу их.

— Ты только подумай о том, что ты можешь сделать для людей, за которыми ухаживаешь каждый день.

— А что им, собственно, требуется, кроме того, что у них уже есть? У них есть наша любовь, наша забота, и поверь мне, когда Божье создание приходит к концу своего жизненного пути, другого ему и не нужно.

— Если эти деньги получишь именно ты, тогда я смогу надеяться на то, что из всей этой истории может еще получиться что-то хорошее…

— Но зло порождает другое зло. И это его главное свойство.

— Однажды я слышала, как кто-то говорил, что зло всегда находит способ выставить себя напоказ. А добро — никогда. Поскольку зло само оставляет после себя следы. В то время как добро можно только удостоверить.

Наконец Никла улыбнулась.

— Это — глупость, — тут же возразила она. — Смотри, Мила, это факт, что добро слишком быстротечно, чтобы можно было его как-то заметить. Оно не оставляет после себя мерзости. Оно — чистое, а зло, наоборот, гадкое… Но я могу ощутить добро, потому что вижу его все дни напролет. Когда кто-нибудь из моих бедняг оказывается при смерти, я пытаюсь по возможности быть с ним как можно дольше. Я держу его за руку, выслушиваю все, что он хочет сказать, а если он рассказывает мне о своих прегрешениях, то не осуждаю его за это. Коль скоро они понимают, что с ними происходило, вели ли они праведную жизнь, не причиняли зла или делали все наоборот, но потом раскаялись… они всегда улыбаются. Не знаю, отчего это происходит, но это так, уверяю тебя. Ведь доказательство добра — это улыбка, с которой они не боятся смерти.

Мила воодушевленно кивнула. Она не настаивала на том, чтобы Никла приняла вознаграждение. Наверное, та была права.

Было уже почти пять часов вечера, и монахиня порядком устала. Но им предстояла еще одна работа.

— Ты уверена в том, что сможешь узнать заброшенный дом? — спросила ее девушка.

— Да, я знаю, где он.

Эта стандартная проверка предваряла их возвращение в Бюро и служила для окончательного подтверждения информации, полученной от медиума.

Тем не менее и на этот раз в путь отправилась вся группа в полном составе.

Сидя за рулем автомобиля, Роза Сара строго следовала указаниям Никлы и поворачивала туда, куда ей указывала монахиня. Метеопрогноз вновь предупреждал о наступлении снегопада. С одной стороны небо было чистым и солнце стремительно садилось. С другой стороны на горизонте уже сгущались тучи и виднелись проблески первых молний.

Они находились как раз посередине.

— Нам нужно торопиться, — сказал Стерн. — Скоро стемнеет.

Машина подъехала к грунтовой дороге и свернула на нее. Под колесами захрустели камни. По прошествии стольких лет деревянный дом все еще стоял на своем месте. Белая краска совсем облупилась, уцелев в виде пятен лишь в отдельных местах. Бревна вследствие влажного климата стали разрушаться, делая этот дом похожим на гнилой зуб.

Все вышли из машины и направились к крыльцу.

— Будьте осторожны, он может рухнуть, — посоветовал им Борис.

Горан поднялся на первую ступеньку. Это место полностью совпадало с описаниями монахини. Дверь была открыта: криминологу достаточно было просто слегка толкнуть ее. Внутри на полу лежал слой земли, и было слышно, как под столами копошились кроты, потревоженные появлением здесь людей. Гавила узнал диван, который теперь представлял собой остов с проржавевшими пружинами. И сервант все еще стоял здесь. Кирпичный камин частично обвалился. Горан достал из кармана маленький фонарик, чтобы осмотреть две другие комнаты. Борис и Стерн также вошли в дом и стали оглядываться.

Горан открыл первую дверь.

— Это — спальня.

Но кровати больше в ней не было. На том месте, где она стояла, осталась лишь более светлая тень. Именно здесь Джозеф Б. Рокфорд получил свое первое крещение кровью. Как знать, кто был тот юноша, убитый в этой комнате почти двадцать лет назад.

— Нам нужно произвести раскопки вокруг дома, чтобы разыскать человеческие останки, — сказал Гавила.

— Я позвоню в службу ритуальных услуг и людям Чанга, как только мы завершим осмотр, — предложил Стерн.

А в это время, засунув от холода руки в карманы, Роза Сара нервно прохаживалась возле дома. Мила и Никла следили за ней из салона автомобиля.

— Эта женщина тебе не нравится, — произнесла монахиня.

— На самом деле это я ей не нравлюсь.

— Ты пыталась понять, отчего так происходит?

Девушка покосилась на Никлу.

— Хочешь сказать, что в этом моя вина?

— Нет, я просто говорю, что, прежде чем обвинять других, нам нужно быть в этом абсолютно уверенными.

— Заметь, она наскакивает на меня с тех самых пор, как я появилась здесь.

Никла подняла руки в знак капитуляции.

— Тогда не принимай близко к сердцу. Все пройдет, как только ты отсюда уедешь.

Мила покачала головой. Иногда благоразумие монахини было невыносимо.

Тем временем Горан вышел из спальни и автоматически направился ко второй закрытой двери.

Про другую комнату медиум не упоминала.

Он направил луч фонарика на ручку двери и открыл ее. По размеру она была такой же, как и соседняя комната. В ней было совсем пусто. Сырость решительно атаковала стены, и в углах уже завелась плесень. Горан бегло осветил помещение фонариком. Скользнув лучом по стене, он заметил нечто, что отразило свет.

Он более детально осветил это место и увидел на нем пять сверкающих квадратов, каждый не более десяти сантиметров в ширину. Это были моментальные фотографии, прикрепленные к стене обычными чертежными кнопками.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

На этих снимках они были еще живыми. Альберт привозил их сюда перед тем, как убить. Он запечатлел девочек как раз в этой самой комнате, напротив этой самой стены. Они были растрепаны и неопрятны. Безжалостная вспышка фотокамеры застала врасплох их покрасневшие от долгого плача глаза, их взгляд, полный ужаса.

Они улыбались и махали рукой.

Альберт вынуждал их принять перед объективом эту гротескную позу. Это насильственное веселье заставляло содрогнуться.

Губы Дебби были искривлены в неестественной улыбке, и казалось, что она вот-вот расплачется.

У Аннеке одна рука была приподнята, а другая опущена вдоль тела: девочка стояла со смиренным и потухшим взором.

Сабина была сфотографирована в тот момент, когда, глядя по сторонам, она пыталась понять то, что ее детское сердце было не в состоянии уяснить.

Мелисса была напряжена и держалась воинственно. Но вполне очевидно, что вскоре и она сдастся.

Неподвижная Каролина с улыбкой и с вытаращенными от непонимания глазами.

Только после полного осмотра всех снимков Горан позвал остальных.

Абсурдно. Непонятно. Напрасная жестокость.

Иных определений не существовало. Возвращаясь в Бюро, все покорно хранили молчание.

Предстояла длинная ночь. Никто не верил в то, что после увиденного в этот день можно уснуть. Мила провела двадцать восемь часов без сна: за это время произошло слишком много разных событий.

Сначала были обнаружены очертания Альберта на стене дома Ивонн Гресс. Ее ночная беседа с Гораном, когда она рассказала ему о своем преследователе, а также ее теория о существовании возможной сообщницы убийцы. Затем — вопрос о цвете глаз Сабины, приведший к раскрытию обмана Роке. Посещение дома-призрака семьи Рокфорд. Братская могила. Лара Рокфорд. Появление Никлы Папакидис. Считывание мыслей серийного убийцы.

И напоследок эти фотографии.

Мила в своей работе видела множество разных фотографий. Изображения детей на фоне моря или во время школьных представлений, показанные их родственниками или родителями, когда девушка наведывалась к ним. Эти дети исчезали, чтобы затем возникнуть вновь уже на других снимках — зачастую в голом виде или в одежде взрослых — в коллекциях педофилов или в картотеках моргов.

Но на пяти обнаруженных в заброшенном доме фотографиях было кое-что еще.

Альберт знал, что следователи окажутся там. И он поджидал их.

Неужели он предвидел даже то, что они дойдут до погружения во внутренний мир его ученика Джозефа посредством медиума?

— Он следит за нами с самого начала. — Таков был лаконичный комментарий Гавилы. — Он всегда на шаг впереди нас.

Мила поняла, что он обманет их, обойдет стороной и нейтрализует любое их действие. А им остается всего лишь смотреть ему вслед. И именно тяжесть этого бремени довлела над сидевшими в машине ее коллегами, возвращавшимися в свою штаб-квартиру.

Осталось разыскать еще два тела.

Первое, бесспорно, было уже трупом. Второе со временем также могло им стать. Никто не отваживался сознаться в этом, но отныне вера в то, что они сумеют предотвратить убийство шестой девочки, была утрачена.

В отношении маленькой Каролины никто не знал, какой ужас их ожидает на этот раз. Будет ли это значительно хуже всего того, что они раскрыли до сего момента? Если дело обстоит именно так, то с шестой девочкой Альберт готовил им грандиозный финал.

Уже пробило одиннадцать, когда Борис припарковал автомобиль под окнами Бюро. Он дождался, пока все выйдут, закрыл машину и увидел, что вся группа дожидалась его у входа, чтобы зайти всем вместе.

Они не хотели оставлять его одного позади.

Увиденный ими кошмар сплотил всю команду. Потому что все, что у них оставалось, — это их товарищи. И даже Мила стала частью этой общности. И Горан. В какой-то период времени они оба были исключены из группы, но это продлилось недолго и произошло только по вине мании Роке держать все под контролем. Прежняя дистанция стала такой, как прежде, а ошибка была прощена.

Они медленно поднялись по ступеням. Стерн обнял Розу за плечи.

— Сегодня иди домой, — посоветовал он ей.

Но женщина лишь энергично помотала головой. Мила все поняла. Роза не могла разорвать эту цепь. Иначе целый мир не смог бы выдержать, и ворота, защищавшие его, распахнулись бы для зла, и оно заполнило бы собой все кругом. Они оставались последним бастионом в этом сражении.

Все вместе переступили порог Бюро. Борис, закрывая дверь, немного отстал от остальных коллег, но вскоре догнал их, стоявших в коридоре неподвижно, словно под гипнозом. Он не понимал сути происходящего до тех пор, пока не увидел в просвете между их спинами распростертое на полу тело. Роза вскрикнула. Мила отвернулась, не в силах больше этого видеть. Стерн перекрестился. Гавила не смог вымолвить ни слова.

Каролина, пятая девочка.

На этот раз труп девочки был предназначен для них.

«Тюрьма

Исправительное учреждение № 45

Рапорт № 2

директора тюрьмы, доктора Альфонса Беренджера, от 16 ноября сего года

Вниманию руководства прокуратуры

Генеральному прокурору Дж. Б. Мартину

Лично

заместителю генерального прокурора Метью Седрису

Тема:

РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕДЕНИЯ ИНСПЕКЦИИ.

Совершенно секретно

Уважаемый господин Седрис!

Настоящим письмом уведомляю вас о проведенной вчера ночью внеочередной инспекции одиночной камеры-изолятора, куда был помещен заключенный RK-357/9. Тюремная охрана, с целью обнаружения органического материала, „утерянного случайно либо оставленного непроизвольно в течение обычной дневной активности подозреваемого“, для получения его ДНК, проникла в камеру без предупреждения, в точности следуя всем рекомендациям Вашего ведомства.

Особо хочу отметить, что, к огромному удивлению моих подчиненных, они оказались в абсолютно „незапятнанной“ камере. Из всего увиденного сложилось впечатление, что задержанный RK-357/9 ждал нашего прихода. Предполагаю, что он всегда начеку, предвидит и просчитывает любой наш шаг.

Опасаюсь, что до тех пор, пока задержанный не допустит какую-либо оплошность либо не изменятся условия его содержания, будет весьма затруднительно достичь конкретных результатов.

По всей вероятности, нам остается последняя возможность довести до конца эту загадочную историю. Мы обратили внимание на то, что заключенный RK-357/9, возможно вследствие одиночного пребывания в условиях изоляции, иногда разговаривает сам с собой. Это похоже на бред, произносимый, однако, исключительно шепотом. Считаем уместным, с Вашего согласия, тайно, на всякий случай, установить в камере подслушивающее устройство для записи его слов.

Само собой разумеется, мы не отказываемся от проведения повторных внезапных инспекций для получения его ДНК.

Представляю Вашему вниманию свое последнее наблюдение: задержанный всегда спокоен и контактен. Никогда не жалуется, и похоже, что этого субъекта совсем не раздражают наши попытки сбить его с толку.

В нашем распоряжении остается немного времени. Через 86 дней нам не останется ничего иного, как выпустить его на свободу.

С уважением, директор тюрьмы

д-р Альфонс Беренджер».

33

Жилое помещение под названием. «Бюро», теперь переименовано в «местонахождение пятого трупа»

22 февраля

Ничто никогда больше не будет таким, как прежде. С такими мыслями, витавшими в воздухе, вся следственная группа удалилась в гостевую, дожидаясь завершения работы команд Креппа и Чанга по сбору необходимого материала. Своевременно проинформированный Роке уже больше часа совещался с Гораном.

Стерн растянулся на раскладушке, подложив под голову правую руку, и смотрел в потолок. Он походил на ковбоя. Великолепная складка на его брюках не выдавала стрессового состояния последних часов, полицейский не испытывал даже необходимости ослабить галстук. Борис ворочался, было видно, что он не спал. Его левая нога нервно била по покрывалу. Роза пыталась связаться с кем-то по мобильному телефону, но его сигнал был слишком слаб.

Мила время от времени поглядывала на притихших коллег, а затем снова возвращалась к своему ноутбуку, находившемуся у нее на коленях. Она запросила файл с любительскими фотографиями, отснятыми в луна-парке вечером того дня, когда была похищена Сабина. Работа по анализу изображений на снимках была проведена, но без особого успеха, однако девушке захотелось просмотреть их в свете своей новой версии, высказанной ранее Горану, по поводу того, что виновной в похищении ребенка могла оказаться женщина.

— Хотелось бы мне знать, какого дьявола он притащил сюда труп Каролины… — размышлял Стерн, произнося вслух вопрос, который мучил всех остальных.

— Да, мне бы тоже хотелось это знать… — вторила ему Роза.

Офисное здание, в котором располагалось Бюро, больше не охранялось как прежде, когда в него привозили свидетелей в рамках программы по их защите. Практически все помещения в нем пустовали, и системы безопасности были отключены, но проникнуть в квартиру можно было только через входную дверь, да и то бронированную.

— Он прошел через центральный вход, — лаконично заметил Борис.

Но было и нечто еще, в большей мере заставляющее всех нервничать.

Каково на этот раз было послание Альберта? Почему он решил бросить такую тяжелую тень на своих преследователей?

— По моему мнению, он просто пытается нас остановить, — предположила Роза. — Мы слишком близко подобрались к нему, и таким образом он путает карты.

— Нет, Альберт ничего не делает наугад, — вмешалась Мила. — Он показал нам, что любой его шаг подготовлен заранее.

Роза Сара пригвоздила ее взглядом:

— И что теперь получается? Какого хрена он хочет нам сказать? Что этот проклятый монстр среди нас?

— Она имела в виду другое, — начал Стерн. — Она просто говорит, что должен быть некий повод, определенным образом связанный с замыслом Альберта: это часть его игры, которую он ведет с нами с самого начала… Суть кроется в этом самом месте, в том, как и для чего оно было использовано в прошлом.

— Нужно пересмотреть старое дело, — добавила Мила, обратив внимание, что эта версия не нашла отклика у ее коллег.

Прежде чем диалог смог вновь продолжиться, в комнату вошел Горан и прикрыл за собой дверь.

— Прошу вашего внимания.

Он явно торопился. Мила отложила в сторону ноутбук. Все очень внимательно его слушали.

— Формально мы все еще продолжаем заниматься расследованием, но ситуация усложняется.

— Что это значит? — огрызнулся Борис.

— Через несколько минут вы все поймете сами, но прошу вас до этой поры сохранять спокойствие. Я все объясню после…

— После чего?

Горан не успел ответить на вопрос, когда дверь распахнулась и старший инспектор вошел в комнату. Вместе с ним показался довольно крепкий мужчина лет пятидесяти, в пиджаке и галстуке, слишком узком для его бычьей шеи, и с потухшей сигарой в зубах.

— Вольно, вольно… — сказал Роке, впрочем, никто из присутствующих даже не кивнул в знак приветствия. На лице старшего инспектора была скуповатая улыбка, из разряда тех, что пытаются вселять спокойствие, а вместо этого порождают тревогу.

— Господа, ситуация еще больше усложнилась, но мы выйдем из нее: я не позволю, чтобы какой-то психопат бросал тень на работу моих сотрудников.

И как всегда, его заключительная фраза изобиловала высокопарными выражениями.

— Отныне я принял некоторые меры безопасности исключительно в ваших же интересах, подключив к расследованию еще одного человека. — Старший инспектор объявил об этом, даже не упоминая имени того, кто стоял с ним рядом. — Вы меня поймете, соображения целесообразности вынуждают меня отстранить вас от исполнения обязанностей. Это очень щекотливый вопрос: нам не удалось обнаружить этого Альберта, а он вышел прямо на нас! Таким образом, договорившись с доктором Гавилой, я поручил присутствующему здесь капитану Моске помогать вам вести дело до полного его закрытия.

Никто не проронил ни слова, впрочем, все уже и так прекрасно понимали, в чем заключалась «помощь» того, кем они будут облагодетельствованы. Моска возьмет все под свой контроль, оставив им единственный выбор: либо оставаться с ним и попытаться заработать хоть немного его доверия, либо выйти из игры.

Теренс Моска был очень известной личностью в полицейских кругах.

Своей известностью он был обязан операции по внедрению агентов в организацию по торговле наркотиками, продолжавшейся больше шести лет. За его спиной — сотни произведенных арестов и множество других операций под прикрытием. Однако он никогда не имел дела с поимкой серийных убийц или преступлениями криминального характера.

Роке пригласил его с одной только целью: несколькими годами ранее Моска соперничал с ним в борьбе за кресло старшего инспектора. Принимая во внимание развитие ситуации, ему показалось вполне уместным привлечь к работе своего самого опасного соперника для того, чтобы свалить на него часть ответственности за провал операции, что, по его мнению, было более чем вероятно. Весьма рискованный шаг, демонстрирующий, насколько он в состоянии удержаться на своем месте: если Теренс Моска раскрутит дело Альберта, Роке будет вынужден уступить ему на иерархической лестнице.

Прежде чем выступить, капитан сделал шаг вперед, с тем чтобы еще раз подтвердить свое независимое положение.

— Патологоанатом и эксперт-криминалист не обнаружили ничего существенного. Нам известно только то, что, чтобы попасть в квартиру, этот субъект взломал бронированную дверь.

Борис, по возвращении группы открывавший дверь, не заметил никаких признаков взлома.

— Он был предельно внимателен и не оставил следов: он не хотел, чтобы эта неожиданность тут же обрушилась на вас.

Моска продолжал жевать сигару и, засунув руки в карманы, рассматривал всех присутствующих. Он не выглядел человеком, собиравшимся сразу же закручивать гайки, тем не менее это ему все равно удавалось.

— Мы поручили нескольким агентам обойти дома по соседству, в надежде отыскать какого-нибудь свидетеля. Надеюсь, что нам удастся узнать хотя бы номер машины… Что касается мотива, побудившего этого типа оставить труп именно здесь, мы будем вынуждены импровизировать. Если вам придет что-либо в голову, не делайте из этого особых проблем. Пока это все.

Теренс Моска повернулся спиной и, не дав никому возможности ни возразить, ни добавить что-либо к сказанному, убрался восвояси.

Роке, наоборот, остался.

— У вас остается мало времени. Нужна новая версия, и как можно скорее.

Затем и старший инспектор покинул комнату. Горан закрыл дверь, и тут же его обступили следователи.

— Что это еще за новости? — раздраженно спросил Борис.

— Для чего нам сейчас этот сторожевой пес? — эхом вторила ему Роза.

— Не волнуйтесь, вы не поняли, — успокаивал присутствующих Горан. — Капитан Моска — самая подходящая кандидатура на данный момент. Это я попросил его вмешательства.

Вся группа была в недоумении.

— Я знаю, о чем вы думаете, но таким образом у Роке появилась отговорка, а я спас наше участие в расследовании.

— Официально мы все еще в игре, но всем известно, что Теренс Моска — волк-одиночка, — заметил Стерн.

— Поэтому я и посоветовал именно его: он не захочет, чтобы мы путались у него под ногами, следовательно, ему будет все равно, чем мы занимаемся. Нам просто нужно будет ставить его в известность о своих действиях, только и всего.

Это решение казалось наилучшим в возникшей ситуации, но оно не умаляло тяжести подозрений, нависших над каждым из них.

— Они будут следить за каждым нашим шагом, — раздраженно тряхнул головой Стерн.

— Пусть Моска продолжит поиски Альберта, а мы тем временем займемся шестой девочкой…

Эта мысль выглядела совсем неплохо: если она окажется еще живой, то будет полностью развеяна атмосфера подозрительности, возникшая вокруг них.

— Думаю, что Альберт оставил здесь тело Каролины для того, чтобы столкнуть нас друг с другом. Ведь даже если в отношении нас ничего не всплывет, сомнения все равно останутся.

И хотя Горан любой ценой пытался казаться невозмутимым, он прекрасно понимал, что его утверждений все-таки недостаточно для того, чтобы разрядить обстановку. Поскольку с тех пор, как в Бюро был обнаружен труп, каждый из членов следственной группы стал по-иному смотреть на своих коллег. Они знали друг друга всю жизнь, но никто не мог исключить тот факт, что у кого-то есть свой секрет. В этом и заключалась истинная цель Альберта: разобщить их. Криминолог спрашивал себя, а сколько потребуется времени на то, чтобы семя недоверия начало давать свои всходы.

— Последней девочке жить осталось недолго, — с уверенностью заявил он. — Альберт практически завершил свой план. Теперь он готовится к развязке. Но ему нужно абсолютно чистое поле деятельности, и он вывел нас из игры. Поэтому, чтобы отыскать девочку, у нас осталась единственная возможность в лице той, которая одна вне подозрений, поскольку примкнула к группе уже после того, как Альберт все задумал.

Неожиданно оказавшись в центре внимания, Мила почувствовала себя несколько неловко.

— Ты можешь перемещаться значительно свободнее, чем мы, — подбодрил ее Стерн. — Если тебе придется действовать по собственному усмотрению, как ты поступишь?

В действительности у Милы уже была одна идея. Но она держала ее при себе вплоть до сего момента.

— Я знаю, почему он выбирал только девочек.

Этот вопрос они поставили перед собой еще в самом начале расследования. Почему Альберт не похищал мальчиков? Его поведение не таило в себе сексуальной направленности, учитывая тот факт, что он не насиловал девочек.

Нет, он их просто убивал. Тогда с чем связан его выбор?

Мила полагала, что приблизилась к разгадке.

— Они все должны были быть женского пола из-за шестой девочки. Я почти уверена, что он похитил ее первой, а не последней, как хотел заставить нас в это поверить. Остальные дети были выбраны женского пола только для того, чтобы скрыть эту деталь. Но именно она была первым объектом его фантазий. А почему — нам неизвестно. Возможно, потому, что она обладает каким-то особым качеством, отличающим ее от остальных. Вот почему он должен держать от нас в секрете ее имя до самого конца. Ему недостаточно было дать нам понять, что одна из девочек еще жива. Нет, ему нужно было, чтобы мы совсем не знали, кто она такая.

— Потому что это могло бы привести нас прямо к нему, — заключил Горан.

Однако речь шла всего лишь о захватывающих дух и совсем бесполезных догадках.

— Разве что… — предвидя мысли остальных, произнесла Мила и повторила: — Разве что связь между нами и Альбертом была все это время.

Теперь им нечего было терять, а у Милы больше не было препятствий для того, чтобы рассказать всем о своем преследователе.

— Это имело место дважды. Впрочем, я с уверенностью могу утверждать об этом только в отношении второго случая. В то время как происшествие на площади возле мотеля было не более чем впечатление…

— И что тогда? — спросил Стерн. — При чем здесь это?

— Кто-то меня преследовал. Пожалуй, подобное могло повторяться не единожды, клясться не буду, я больше этого не замечала… Но почему? Чтобы контролировать меня? Ради чего? Я никогда не владела жизненно важной информацией и была последним звеном в вашей цепи.

— Может, чтобы пустить тебя по ложному следу, — рискнул предположить Борис.

— И такое возможно: настоящего следа никогда и не было: разве что я действительно была очень близка к чему-то и тогда, сама не ведая того, обретала значимость.

— Но что касается мотеля, тогда ты только приехала. Следовательно, это опровергает гипотезу о введении тебя в заблуждение, — сказал Горан.

— Тогда остается только одно объяснение… Мой преследователь хотел запугать меня.

— Но для чего? — спросила Роза Сара.

Мила проигнорировала ее вопрос.

— В обоих случаях мой преследователь вовсе не случайно выдал свое присутствие. Думаю, что он, наоборот, умышленно обнаружил себя.

— Хорошо, мы все поняли. Но для чего ему это понадобилось? — настаивала на своем Роза. — В этом не было никакого смысла!

Мила резко повернулась к ней, подчеркивая их разницу в росте.

— Да потому, что я, единственная среди вас, с самого начала была в состоянии отыскать шестую девочку.

Затем девушка снова обратилась к остальным:

— Не сочтите за обиду, но полученные до сегодняшнего дня результаты дают мне основание утверждать это. Вам нет равных в поисках серийных убийц. А я разыскиваю пропавших людей: я всегда этим занималась и умею это делать.

Никто не возразил ей. С этой точки зрения Мила представляла для Альберта вполне определенную угрозу. Поскольку она единственная была способна расстроить все его планы.

— Итак, подведем итог: убийца похитил шестую девочку самой первой. Если бы я сразу догадалась, кто она, весь его план рухнул бы.

— Но ты не догадалась, — парировала Роза. — Может быть, ты не такая уж и способная.

Мила не поддалась на провокацию.

— Приблизившись ко мне на площади возле мотеля, Альберт мог допустить какой-нибудь промах. Нам нужно вернуться назад в то время.

— И как же? Только не говори, пожалуйста, что в твоем распоряжении есть еще и машина времени!

Мила улыбнулась: сама того не осознавая, Роза была совсем недалека от истины. Потому что был способ вернуться назад. В очередной раз проигнорировав колкости Розы, девушка обратилась к Борису:

— Как ты ведешь допрос под гипнозом?

— А сейчас расслабься…

Борис говорил почти шепотом. Мила легла на раскладушку, вытянув руки вдоль тела и закрыв глаза. Молодой человек сел рядом.

— Теперь я хочу, чтобы ты сосчитала до ста…

Стерн накрыл светильник полотенцем, отчего вся комната погрузилась в приятный полумрак. Роза ушла к себе на кровать. Горан сидел в углу, внимательно наблюдая за происходящим.

Мила медленно считала вслух. Ее дыхание постепенно приобретало размеренный ритм. Закончив счет, она полностью расслабилась.

— А теперь я хочу, чтобы ты увидела все, что скрыто в твоем мозгу. Ты готова?

Девушка кивнула.

— Сейчас ты стоишь на большом лугу. Прекрасное солнечное утро. Ласковые лучи пригревают лицо, пахнет цветами и травой. Ты, босая, идешь по лугу: ногами ты ощущаешь прохладу земли. Тебя влечет к себе голос ручья. Ты подходишь ближе и наклоняешься к запруде. Опускаешь в воду руки, а затем подносишь их ко рту и пьешь воду. Она необыкновенно вкусна.

Выбор таких образов не случаен: Борис вызывает эти ощущения, чтобы взять под свой контроль все пять чувств Милы. Потом будет гораздо легче погрузить девушку в воспоминания того конкретного эпизода во время происшествия на площади возле мотеля.

— Теперь, когда ты утолила жажду, мне бы хотелось, чтобы ты сделала для меня еще кое-что. Вернись на несколько вечеров назад…

— Хорошо, — ответила девушка.

— На улице — ночь, ты только что подъехала на машине к мотелю…

— Холодно, — сразу же отозвалась Мила. Горану показалось, что он увидел, как дрожь пробежала по ее телу.

— А что потом?

— Полицейский, что привез меня, кивнул на прощание, а затем развернулся и поехал прочь. Я осталась одна посреди площади.

— Как она выглядит? Опиши ее.

— Она почти не освещена. Только неоновая вывеска скрипит на ветру. Впереди меня несколько бунгало. В окнах темно. В эту ночь я единственный их клиент. Позади бунгало — полоса леса с высокими раскачивающимися деревьями. Земля покрыта галькой.

— Иди дальше.

— Я слышу только свои шаги.

Казалось, будто галька шуршала под ногами.

— Где ты сейчас?

— Я направляюсь к своему бунгало и прохожу мимо будки сторожа. Внутри нее никого нет, но телевизор включен. С собой у меня два бумажных пакета с сырными тостами — это мой ужин. От холода пар валит у меня изо рта, поэтому я прибавляю шагу. Шуршание гравия под моими ногами — единственный на всю округу звук. Мое бунгало в последнем ряду.

— Пока все идет нормально.

— До домика остаются последние метры, и я о чем-то задумалась. В земле небольшая ямка, я ее не замечаю, спотыкаюсь… и чувствую это.

Горан не понял сказанного Милой, но инстинктивно подался вперед, туда, где стояла кровать девушки, словно мог догнать ее на той площади и защитить от нависшей над ней опасности.

— Что ты почувствовала?

— Шуршание чьих-то шагов по гальке за моей спиной. Кто-то повторял след в след мои движения. Он хотел незаметно приблизиться ко мне. Но сбился с ритма моих шагов.

— И что ты теперь делаешь?

— Стараюсь сохранять спокойствие, но мне страшно. С той же самой скоростью я следую до своего бунгало, хотя мне очень хочется побежать. В голове роятся всякие мысли.

— Какие мысли?

— Бесполезно доставать пистолет, поскольку если он вооружен, то успеет выстрелить первым. Я думаю также и о включенном в будке охранника телевизоре и говорю себе, что его он уже грохнул… Теперь очередь за мной… Паника нарастает.

— Да, но тебе удается сохранять над собой контроль.

— Я роюсь в кармане в поисках ключа, поскольку единственная возможность спасения — это попасть в свой номер… Лишь бы его найти.

— Ты полностью сосредоточилась на этой двери: теперь осталось совсем немного, ведь так?

— Да. В поле моего зрения только она одна, все остальное полностью растворилось.

— А теперь тебе нужно вернуться…

— Попробую…

— Кровь усиленно пульсирует в твоих венах, адреналин бьет через край, твои чувства обострены. Я хочу, чтобы ты описала свои вкусовые ощущения…

— Во рту пересохло, но чувствуется кислый привкус слюны.

— Тактильные…

— Холод ключа в моих вспотевших руках.

— Обонятельные…

— Ветер доносит странный запах разложившихся отходов. Справа от меня баки с мусором. Пахнет сосновыми иголками и смолой.

— Зрительные…

— Вижу на площади свою длинную тень.

— А дальше?

— Вижу желтую облупленную дверь бунгало. Три ступеньки, ведущие на крыльцо.

Борис намеренно оставил напоследок самое важное из ощущений, поскольку Мила воспринимала присутствие своего преследователя исключительно на слух.

— Слуховые…

— Ничего не слышу, кроме собственных шагов.

— Прислушайся получше.

Горан видел, как на лбу, на переносице Милы пролегла глубокая морщина — результат отчаянных усилий что-нибудь вспомнить.

— Я слышу! И даже различаю его шаги!

— Превосходно. Но я хочу, чтобы ты еще немного сосредоточилась.

Мила повиновалась. Затем она произнесла:

— Что это?

— Не знаю, — ответил ей Борис. — Там только ты одна, я ничего не слышал.

— И все же это было!

— Что?

— Этот звук…

— Какой звук?

— Что-то… металлическое. Да! Упало что-то металлическое! Оно упало на землю, на гальку!

— Постарайся быть точнее.

— Не знаю…

— Ну же, давай…

— Это… монета!

— Монета, ты уверена?

— Да! Монета в несколько центов! Она выпала, а он ее не заметил!

Неожиданный след. Найти монету посреди площади. Найти и снять с нее отпечатки. Таким образом можно выйти на преследователя. Надежда на то, что в данном случае речь идет о самом Альберте.

Мила продолжала лежать с закрытыми глазами и не переставая повторяла:

— Монета! Одна монета!

Борис снова взял ситуацию под контроль:

— Хорошо, Мила. Теперь тебе нужно просыпаться. Я сосчитаю до пяти, хлопну в ладоши, и ты откроешь глаза.

И молодой человек начал медленно считать:

— Один, два, три, четыре… и пять!

Мила открыла глаза. Она казалась смущенной и растерянной. Попыталась самостоятельно подняться, но Борис, нежно придерживая ее рукой за плечи, снова уложил на кровать.

— Не сейчас, — сказал он. — Можешь покрутить головой.

— Получилось? — глядя на него в упор, спросила девушка.

Борис заулыбался:

— Похоже, что у нас появилась улика.

«Мне непременно нужно отыскать ее, — думала женщина, рукой разгребая гравий. — На карту поставлено доверие ко мне. Моя жизнь».

Поэтому она была предельно внимательна. Но ей следовало поторопиться — времени мало.

Впереди оставалось еще несколько метров, которые нужно обследовать. Именно они отделяли ее от бунгало, как и в тот вечер. Она ползала на четвереньках, нисколько не заботясь о том, что может испачкать джинсы. Она запускала руки между белых камней; на костяшках ее пальцев уже виднелись кровоточащие следы от мелких ссадин, выделявшиеся на фоне покрывавшей их пыли. Но боль не мешала ей, наоборот, помогала лучше сосредоточиться.

«Монета, — продолжала она твердить про себя. — Как я могла ее не заметить?»

Нет ничего проще, ее уже кто-то нашел. Кто-нибудь из постояльцев или охранник.

Она приехала в мотель раньше остальных, потому что ей не на кого было больше положиться. У нее сложилось впечатление, что даже коллеги больше не доверяют ей.

«Нужно поторопиться!»

Она, кусая губы, разгребала камни и отшвыривала их за спину. Женщина очень нервничала. Она ненавидела себя и весь белый свет. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь подавить волнение.

Вспомнился эпизод, произошедший с ней, новоиспеченной выпускницей академии, в самом начале ее карьеры полицейского. Уже тогда бросался в глаза ее скрытный характер и неумение ладить с людьми. Ее послали патрулировать участок в паре с более опытной коллегой, которая ее на дух не выносила. Они преследовали одного подозрительного типа в китайском квартале. Он оказался очень проворным, и им не удалось задержать его, но ее напарнице показалось, что, пробегая мимо ресторана, он успел что-то бросить в емкость с устрицами. Тогда она заставила свою молодую коллегу влезть по колени в мутную воду и шарить руками среди протухших моллюсков. Конечно, там ничего не было. Скорее всего, та просто захотела преподать урок новичку. С той поры она больше никогда не ела устриц. Но на всю жизнь выучила этот важный урок.

Эти шершавые камни, что она разгребала с таким пылом, тоже были проверкой.

Проверкой, чтобы доказать себе самой, что она еще способна получить максимум выгоды из происходящего. Таков был ее давний талант. Льстя самолюбию, ей вдруг пришла в голову одна мысль. Как и в прошлый раз, кто-то пытается подшутить над нею.

В действительности никакой монеты не было. Это просто обман.

В тот самый момент, когда Роза Сара осознала это, она подняла голову и увидела приближавшуюся к ней Милу. Разоблаченная и беспомощная, она в присутствии своей молодой коллеги уже не испытывала прежней злобы; ее глаза наполнились слезами.

— Ведь у него твоя дочь? Она та самая шестая девочка.

34

Ей снится мама.

Мама разговаривает с ней со своей «чарующей» улыбкой на лице — так она называет эту улыбку, потому что мама прекрасна, когда не злится, и тогда становится самым любимым человеком на свете, хотя такое случается все реже и реже.

Во сне ее мама рассказывает о себе, а еще о ее отце. Сейчас ее родители снова ладят и больше не ругаются между собой. Мама рассказывает о том, чем они занимаются, как дела на работе и дома в ее отсутствие, и даже пересказывает фильмы, которые смотрела по видео. Но они не очень-то ей и понравились. Они ждут, чтобы и она посмотрела их. Ей приятно это слышать. Ей так хотелось спросить маму, когда та придет за ней. Но во сне она не может ее слышать. Это все равно что разговаривать через экран. И как бы она ни старалась, все остается без изменений. Теперь улыбка на лице ее мамы кажется почти безжалостной.

Кто-то нежно гладит ее по волосам, и она просыпается.

Маленькая ручка двигается вверх-вниз, от ее лба до подушки, и нежный голосок напевает песенку.

— Это — ты!

Ее радость настолько велика, что она забывает, где находится.

Она с трудом верит в то, что эта девочка говорит с ней сейчас.

— Я так тебя ждала, — обращается она к девочке.

— Я знаю, но я не могла прийти раньше.

— Тебе не разрешали?

Девочка смотрит на нее серьезными глазами.

— У меня были дела.

Она не знает, в чем могут заключаться дела, которыми девочка была настолько занята, что не смогла навестить ее. Но теперь это не важно. У нее накопилась куча вопросов к ней. И она начинает с того, что ей важнее всего.

— Что мы здесь делаем?

Она считает, что и эта девочка — пленница. И хотя она только одна привязана к кровати, а другая, похоже, вольна бродить в брюхе монстра, сколько ей влезет.

— Это — мой дом.

Ответ ставит ее в тупик.

— А я? А почему я здесь?

Девочка не произносит ни слова и снова сосредотачивается на ее волосах. Она понимает, что та уклоняется от ответа, и больше не настаивает: всему свое время.

— Как тебя зовут?

Девочка улыбается:

— Глория.

Но она приглядывается повнимательнее.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Я тебя знаю… Но тебя зовут не Глория…

— Совсем нет.

Она пытается вспомнить. Она уже видела ее, видела, абсолютно в этом уверена.

— Я тебя видела на пакете из-под молока!

Девочка недоуменно смотрит на нее.

— Да: твое лицо было и на листовках. Ими весь город был обклеен. Моя школа, супермаркет. Это случилось…

Сколько времени с тех пор прошло… Она сейчас в четвертом классе.

— Это случилось три года назад.

Девочка снова ничего не может понять.

— Я пришла сюда совсем недавно. Самое большее — месяц назад.

— А я тебе говорю, что нет! Прошло по меньшей мере года три.

— Это не так.

— Да, и твои родители даже по телевидению выступали с обращением.

— Мои родители мертвы.

— Нет, они живы! И тебя зовут… Линда! Твое имя — Линда Браун!

Девочка не уступает:

— Меня зовут Глория! А та Линда, про которую ты говоришь, совсем другой человек. Ты все путаешь.

Почувствовав изменения в голосе девочки, она решает больше не спорить: она совсем не хочет, чтобы та ушла и снова оставила ее одну.

— Хорошо, Глория. Как хочешь. То есть это значит, что я ошиблась. Извини.

Девочка улыбается. Затем как ни в чем не бывало вновь принимается расчесывать пальцами ее волосы и напевать.

Тогда она пытается подойти к ней с другой стороны:

— Мне очень плохо, Глория. Я не могу пошевелить рукой. Меня все время лихорадит. И я очень часто теряю сознание…

— Скоро тебе будет лучше.

— Мне нужен врач.

— От врачей только один бардак.

Эта фраза в ее устах звучит совсем нелепо. Похоже на то, что она услышала ее от кого-то другого, а затем, со временем, ввела в свой лексикон. И вот теперь повторяет для нее.

— Я умру, я чувствую это.

У нее из глаз покатились две огромные слезинки. Глория остановилась и вытерла их с ее щеки. А затем, не обращая на нее никакого внимания, принялась рассматривать свои пальцы.

— Глория, ты поняла, что я сказала? Я умру, если ты не поможешь мне.

— Стив сказал, что ты поправишься.

— Кто это — Стив?

Девочка растерянна, но все равно отвечает ей:

— Стив — это тот самый, что привез тебя сюда.

— Тот, кто меня похитил, ты хочешь сказать!

Девочка снова уставилась на нее:

— Стив тебя не похищал.

Поскольку она боится снова разозлить девочку, решает уступить ей: дело касается ее выживания.

— Да, и он сделал то же самое с тобой. Я уверена.

— Ошибаешься. Он нас спас.

Как бы ей этого ни хотелось, но такой ответ рассердил ее.

«Что она такое говорит? Спас от него?»

Глория в нерешительности. Можно видеть, как пустеют ее глаза, уступая место непонятному страху. Девочка делает шаг назад, но она успевает схватить ее за руку. Глория хочет убежать, пытается освободиться, но она не позволит ей уйти без ответа.

— От кого?

— От Фрэнки.

Глория кусает губы. Она не хотела этого говорить. Но уже сказала.

— Кто это — Фрэнки?

Девочке удается высвободить руку, она ведь очень слаба, чтобы помешать ей.

— Увидимся в другой раз, хорошо?

Глория все дальше и дальше от нее.

— Нет, постой. Не уходи!

— Сейчас тебе нужно отдыхать.

— Нет, прошу тебя! Ты же больше не вернешься!

— Как раз наоборот: я вернусь.

Девочка уходит. Она начинает плакать. Горький комок отчаяния подкатывает к горлу. А затем спускается в грудь. Ее подбрасывает от икоты, с надрывом в голосе она кричит в пустоту:

— Прошу тебя! Кто это — Фрэнки?

А в ответ — тишина.

35

— Ее зовут Сандра.

Теренс Моска написал это имя на самом верху одной из страниц блокнота. Затем он вновь посмотрел на Розу Сара.

— Когда она была похищена?

Прежде чем ответить, женщина, пытаясь привести в порядок свои мысли, уселась в кресле поудобнее.

— Прошло уже сорок семь дней.

Мила была права: Сандра была похищена самой первой из остальных пяти девочек. А затем Альберт воспользовался ею, чтобы выйти на Дебби Гордон, ее сестру по крови.

Девочки познакомились в парке, когда наблюдали за выгулом лошадей. Перекинулись парой слов и тут же почувствовали взаимную симпатию. Дебби очень переживала из-за разлуки с домом. Сандра — из-за развода родителей. Сблизившись, каждая со своей печалью, они сразу же подружились.

Обеих очень высоко оценили за умение ездить верхом. Это произошло не случайно. Именно Альберт свел их друг с другом.

— Как произошло похищение Сандры?

— По пути в школу, — продолжила Роза.

Мила и Горан увидели, как Моска кивнул. В просторном зале архива, находившегося на первом этаже здания федеральной полиции, были все, даже Стерн и Борис. Капитан выбрал это необычное место во избежание утечки информации, а также для того, чтобы беседа не походила на допрос.

В этот час архив был пуст. От того места, где они сидели, тянулись длинные коридоры стеллажей, заполненных папками с делами. Единственным источником света была лампа, висевшая над столом для консультаций, вокруг которого все и расположились. Звуки и шумы дальним эхом тонули в темноте.

— И что ты можешь нам сказать об Альберте?

— Я никогда его и не видела и не слышала. Я не знаю, кто он такой.

— Понятно… — отозвался Теренс Моска, и это слово прозвучало так, словно было отягчающим ее вину обстоятельством.

Формально к Розе Сара еще не были применены никакие меры пресечения. Но очень скоро против нее будут выдвинуты обвинения за соучастие в преступлении, связанном с похищением и убийством несовершеннолетних.

Это именно Мила узнала Розу, когда расследовала случай похищения Сабины с карусели в луна-парке. После беседы с матерью девочки она предположила, что Альберт вполне мог воспользоваться услугами какой-нибудь женщины. Но в таком случае это была бы не обычная сообщница, а та, которую можно шантажировать. Мать шестой девочки, например.

Мила обнаружила подтверждение этой невероятной версии во время просмотра на своем ноутбуке фотографий, сделанных в луна-парке. На моментальном снимке, отснятом отцом одного семейства, девушка увидела знакомую густую шевелюру и профиль, отчего вновь почувствовала приступ сильнейшей щекотки в основании шеи: никаких сомнений по поводу имени этой женщины не оставалось — Роза Сара!

— А почему Сабина? — спросил Моска.

— Не знаю, — ответила Роза. — Он передал мне фотографию и указал место, где ее найти, вот и все.

— И никто ничего не заметил.

В Мыслительной Бюро Роза когда-то сказала: «Каждый смотрит только за своим ребенком. И людям наплевать на чужих детей, такова жизнь». Мила вспомнила тот эпизод. Женщина прекрасно об этом знала из личного опыта.

Моска продолжал:

— Получается, что он знал о передвижениях семей.

— Думаю, что да. Его инструкции были всегда очень подробными.

— Как он передавал тебе свои указания?

— Исключительно по электронной почте.

— И ты не пыталась установить их происхождение?

На вопрос капитана ответ уже имелся: Роза Сара была экспертом в информационных технологиях. Если она не сумела, значит, это было невозможно.

— Однако я сохранила все сообщения. — Женщина посмотрела на своих коллег. — Знаете, он очень хитер. — Роза произнесла эти слова, словно желая оправдаться. — И у него моя дочь, — добавила она.

Взгляд женщины не коснулся Милы.

Роза с самого начала всячески выражала свою враждебность, поскольку девушка действительно была единственным человеком, способным установить личность шестой девочки, тем самым подвергнув опасности ее жизнь.

— Значит, это он приказал тебе сразу же избавиться от агента Васкес?

— Нет, это была моя инициатива. Она могла все испортить.

Роза еще раз захотела выразить свое презрение. Но Мила ее простила. Мысли девушки теперь занимала Сандра, девочка, страдавшая расстройством органов пищеварения и находившаяся в руках психопата, ампутировавшего ей руку и подвергшего ее невыразимым мучениям. Дни напролет Мила изматывала себя размышлениями о том, кто был этот ребенок. Теперь наконец у него появилось имя.

— Таким образом, ты по меньшей мере два раза преследовала агента Васкес для ее устрашения и для того, чтобы вынудить ее отказаться от расследования.

— Да.

Мила припоминала, что после ночной погони она приехала в Бюро, но никого там не нашла. Борис предупредил ее CMC-посланием, что вся группа находится на вилле Ивон Гресс. Девушка присоединилась к своим коллегам. Там же, рядом с полицейским фургоном, переодевалась и Роза Сара. Тогда Мила не задалась вопросом о том, почему женщина не была вместе с остальными в доме. Ее опоздание не вызвало у девушки никаких подозрений. А может, она просто оказалась более проворной и накинулась на девушку первой, не давая ей одуматься и сея сомнения по поводу их взаимоотношений с Гораном.

«И кстати, он тебя обманул… потому что я голосовала против тебя».

Однако в действительности Роза этого не сделала. Потому что опасалась вызвать подозрения.

Теренс Моска не торопился: он записывал ответы Розы в блокнот и обдумывал их, прежде чем перейти к следующему вопросу.

— И что еще ты сделала для него?

— Я тайком проникла в комнату Дебби Гордон в ее колледже. Я выкрала дневник из жестяной шкатулки, сделав это так, чтобы никто не догадался. Затем сняла со стены фотографии, на которых была и моя дочь. А еще оставила передатчик GPS, который впоследствии и привел вас ко второму трупу в сиротском приюте…

— А ты никогда не задумывалась над тем, что рано или поздно кто-то сможет тебя раскрыть? — заметил Моска.

— А у меня был выбор?

— Значит, именно ты принесла в Бюро труп пятой девочки…

— Да.

— Ты вошла туда со своим ключом, а затем имитировала взлом бронированной двери.

— Чтобы не вызвать ничьих подозрений.

— Да… — Моска долго не сводил с Розы глаз. — Почему он заставил тебя принести этот труп в Бюро?

Этого вопроса ждали все.

— Не знаю.

Капитан глубоко вдохнул через нос. Этот жест означал, что их беседа подошла к концу. Затем он обратился к Горану:

— Полагаю, что этого достаточно. Если только у вас нет никаких вопросов…

— У меня нет, — ответил криминолог.

Моска вновь повернулся к Розе:

— Агент Сара, через десять минут я позвоню прокурору, который выдвинет в отношении тебя официальное обвинение. Как и было условлено, этот разговор останется между нами, но я настоятельно советую тебе открывать рот только в присутствии хорошего адвоката. И последний вопрос: кто еще кроме тебя был вовлечен в эту историю?

— Если вы имеете в виду моего мужа, то ему ничего не известно. Мы собираемся разводиться. Как только Сандра исчезла, я выгнала его из дома с тем, чтобы он не смог ни о чем догадаться. Последнее время у нас были частые стычки из-за того, что он хотел видеться с дочерью и считал, что я ему в этом препятствую.

Мила видела их оживленный спор под окнами Бюро.

— Хорошо, — подытожил Моска, вставая с места.

Затем, указывая в сторону Розы, он обратился к Борису и Стерну:

— Я сейчас же пришлю кого-нибудь, чтобы оформить арест.

Оба агента закивали. Капитан нагнулся, чтобы забрать кожаный портфель. Мила видела, как он положил свой блокнот рядом с желтой папкой, на обложке которой виднелось несколько напечатанных букв: «В…», «он» и «П».

«Вильсон Пикетт», — подумала она про себя.

Теренс Моска в сопровождении Горана медленно направился к выходу. Все четверо: Мила, Стерн, Борис и Роза — остались в архиве. Оба мужчины сидели молча, стараясь не глядеть на свою коллегу, которой больше не доверяли.

— Я сожалею, — произнесла женщина со слезами на глазах. — У меня не было выбора…

Борис ничего не ответил, с трудом сдерживая гнев.

Стерн сказал только одно:

— Хорошо, а теперь возьми себя в руки.

Но эти слова были для нее слабым утешением.

Тогда Роза Сара обратилась к ним с мольбой в глазах:

— Прошу вас, разыщите мою дочь…

Многие считают, и совсем напрасно, что в основе действий серийных убийц лежат исключительно сексуальные побуждения. Мила думала так же до тех пор, пока не оказалась вовлеченной в историю с Альбертом.

На самом деле в зависимости от преследуемых ими целей таких преступников делят на несколько групп.

«Фантазеры» совершают убийства, подчиняясь своему alter ego, с которым у них постоянная связь и от которого они получают инструкции в форме видений или обычных «голосов». Их поведение зачастую выливается в психоз.

«Миссионеры» цель ставят бессознательно; они находятся во власти ими же самими установленной ответственности за улучшение окружающего мира путем неизбежного уничтожения некоторых категорий лиц: гомосексуалистов, проституток, неверных супругов, адвокатов, служащих налоговых органов и так далее.

«Претенденты на власть» обладают заниженной самооценкой. Такая категория убийц получает удовлетворение только при условии обладания полной властью над жизнью и смертью своих жертв. Убийство сопровождается половым актом, используемым ими только в качестве инструмента для унижения.

И наконец, «гедонисты». Они убивают потому, что им этот процесс доставляет удовольствие. К ним же, в качестве подгруппы, относятся и сексуальные маньяки.

Бенджамин Горка относился ко всем четырем категориям.

Этого преступника терзали видения, побуждавшие его к убийству исключительно проституток после совершения над ними акта насилия, поскольку нормальные взаимоотношения с противоположным полом у него не ладились. И это доставляло ему огромное удовольствие.

Официально установленное число его жертв — тридцать шесть человек, хотя доказать его полную виновность удалось только в восьми случаях. Впрочем, были подозрения, что он убил гораздо больше, сумев удачно избавиться от трупов. Он орудовал в течение двадцати лет до тех пор, пока не был схвачен полицией.

Трудности с обнаружением убийцы зависели по большей части от многообразия и удаленности мест, где он совершал свои преступления.

Его обнаружила следственная группа во главе с Гораном Гавилой после трех лет непрерывных поисков. На основе введенных в компьютер данных тех или иных убийств была получена кольцевая схема. Сравнив ее с картой дорог, следователи обратили внимание на то, что линии схемы в точности соответствовали кругообороту грузов.

Отсюда следовало, что Бенджамин Горка — водитель грузовика.

Его задержали в рождественскую ночь на стоянке перед станцией техобслуживания федеральной автотрассы. Но из-за ошибки обвинения, имевшей место в ходе процесса, он добился признания себя психически невменяемым и был помещен в тюремную психиатрическую клинику. Впрочем, выйти на свободу из этого места ему уже не удалось.

И только в момент его ареста вся страна узнала, наконец, имя одного из самых кровавых убийц в своей истории. Но, как бы то ни было, для Горана и его людей он навсегда остался Вильсоном Пикеттом.

После того как Роза была арестована двумя прибывшими на место полицейскими, Мила дождалась, пока и Борис и Стерн покинут помещение: ей захотелось побыть в архиве одной. Затем, изучив картотеку, она обнаружила копию уголовного дела Горки.

Пролистав папку, она не нашла ни единого намека на причину, побудившую криминолога окрестить убийцу именем известного певца. Вместо этого она наткнулась на фотографию красивой девушки, которую прежде уже успела заметить на стене бюро, в тот самый день, когда впервые переступила порог этого места.

Ее звали Ребекка Спрингер. Она стала последней жертвой Горки.

В действительности в этой папке не было ничего нового. Мила, задаваясь вопросом о том, почему этот случай все еще продолжал оставаться больной темой для членов группы, вспомнила слова Бориса, когда пыталась добиться от него объяснений.

«Дело продвигалось с трудом. Было допущено много ошибок, и кто-то сверху уже пригрозил распустить нашу команду, отстранив от работы доктора Гавилу. Именно Роке заступился за нас тогда и потребовал, чтобы мы оставались на своих местах».

Что-то тут было не так. Но в той папке, что девушка держала в руках, об этом ничего не говорилось, наоборот, операция представлялась как «образцовая» и «мастерски выполненная».

Неспроста у Теренса Моски появилась причина ею заинтересоваться.

Мила нашла протокол выступления Горана на суде, который должен был вынести вердикт убийце. Тогда криминолог охарактеризовал Бенджамина Горку как «абсолютного психопата, встречающегося в природе почти так же редко, как и тигры-альбиносы».

Затем он продолжал: «Этих индивидуумов очень сложно распознать. Со стороны они абсолютно похожи на нормальных, обычных людей. Но если отбросить эту поверхностную нормальность, вот тогда-то и проявится их внутреннее „я“. То самое, что многие из вас называют словом зверь. Горка взрастил его в своих мечтах, подпитывая своими желаниями. Иногда он вынужден был считаться с ним. Возможно, какой-то период времени он пытался ему противостоять. Но в конце концов примирился с ним. Он понял, что существует единственный способ заставить его молчать — угождать ему. В противном случае он уничтожит самого индивида изнутри».

Изучая эти страницы, Мила как будто даже слышала голос Горана, зачитывавшего эти строки.

«Затем в один прекрасный день произошел раскол между реальностью и сновидениями. Именно тогда Бенджамин Горка и начал проецировать на реальную жизнь то, о чем до этого только мечтал. Инстинкт убивать заложен в каждом из нас. Но, слава богу, мы обладаем механизмом, позволяющим нам держать его под контролем, подавлять его. И тем не менее всегда есть точка пробоя».

«Точка пробоя». Мила ненадолго задумалась. Продолжив читать дальше, она задержала свое внимание на другом отрывке.

«…Но быстротечный акт должен быть повторен. Поскольку результат исчезает, воспоминаний становится недостаточно, и им на смену приходит неудовлетворенность и отвращение. Фантазий больше не хватает, и нужно повторить ритуал. Потребность должна быть утолена. И так — бесконечно».

Бесконечно.

Она встретила его сидящим на одной из металлических ступеней пожарной лестницы. Он подносил зажженную сигарету к губам, зажав ее между пальцами.

— Не рассказывай об этом моей жене, — обратился к девушке Стерн, увидев ее выходящей из двери запасного выхода.

— Не беспокойся, все останется в тайне, — успокоила его Мила, садясь рядом.

— В таком случае что я могу для тебя сделать?

— Откуда ты знаешь, что я пришла расспросить тебя кое о чем?

Стерн в ответ выгнув бровь.

— Альберт ни за что не позволит себя поймать, и тебе это тоже известно, — продолжила Мила. — Думаю, что он спланировал уже и свою смерть: она тоже — часть его плана.

— Туда ему и дорога. Я знаю, что не по-христиански говорить такие вещи, но это так.

Мила внимательно посмотрела на Стерна и сделалась серьезной.

— Вы его знаете, Стерн. Вам известно о нем очень много, иначе он никогда не подбросил бы пятый труп в Бюро. Должно быть, он идет по следам ваших прошлых расследований. Он знает о ваших перемещениях, поэтому ему и удается всегда опережать нас. И думаю, что прежде всего он знает Гавилу…

— Что натолкнуло тебя на такую мысль?

— Я прочла выступление Горана на суде, относящееся к одному старому делу, и Альберт ведет себя так, словно хочет опровергнуть его теории. Это — серийный убийца sui generic (вновь созданный). Он не производит впечатления человека, подверженного расстройству личности по типу нарциссизма, поскольку предпочитает привлекать внимание к другим преступлениям, а не к себе самому. Не похоже, чтобы он находился во власти необузданных инстинктов, ему превосходно удается контролировать себя. Ему не доставляет удовольствия то, что он делает, кажется, что его больше привлекает вызов, который он сам и бросает. Как ты можешь это объяснить?

— Очень просто: я никак это не объясняю. Меня это не интересует.

— Как ты можешь наплевательски ко всему относиться?

— Я не сказал, что мне на все наплевать, я сказал, что это меня не интересует. Это — разные вещи. Что касается нас, то мы никогда не принимали его «вызов». Ему удается держать нас в напряжении только потому, что нужно еще спасти девочку. Неправда, что он не страдает нарциссизмом: он хочет, чтобы только мы обратили на нее внимание, и никто другой, понятно? Журналисты радовались бы как сумасшедшие, подай он им хоть один знак. Но Альберту это не нужно. По крайней мере, сейчас.

— Поэтому мы не знаем, что он задумал напоследок.

— Точно.

— Но я убеждена в том, что Альберт пытается сейчас привлечь внимание к вам. И говорит о Бенджамине Горке.

— А, Вильсон Пикетт.

— Я бы хотела, чтобы ты рассказал мне о той истории…

— Читай дело.

— Борис признался мне, что тогда у вас были некоторые трудности…

Стерн отбросил в сторону то, что осталось от его сигареты.

— Борис иногда и сам не знает, что говорит.

— Ну, давай, Стерн, расскажи мне, как все было! Я не единственная, кто заинтересовался этим делом…

И Мила поведала ему об увиденной в портфеле Теренса Моски папке.

Стерн задумался.

— Хорошо. Но поверь мне, тебе это не придется по вкусу.

— Я готова ко всему.

— Когда мы поймали Горку, стали детально изучать его жизнь. Этот тип практически и жил в своем грузовике, но нам удалось обнаружить чек на покупку некоторого количества продуктов питания. Мы подумали, что он, почувствовав, как кольцо вокруг него сужается, стал готовиться залечь в каком-нибудь надежном месте, дожидаясь, пока все страсти не улягутся.

— Но это было не так…

— Спустя месяц после его поимки стало известно об исчезновении одной проститутки.

— Ребекка Спрингер.

— Точно. Время ее исчезновения приходилось приблизительно на Рождество…

— То есть когда Горка был арестован.

— Так и есть. И место нападения на женщину находилось как раз на пути следования его грузовика.

Мила сама сделала заключение:

— Горка удерживал ее насильно, и эти продукты были для нее.

— Нам не было известно ни ее местонахождение, ни то, как долго она могла еще продержаться. Тогда мы допросили самого убийцу.

— И конечно, он все отрицал.

Стерн покачал головой:

— Нет, совсем не так. Он со всем согласился. Но прежде, чем выдать место ее пленения, он поставил одно маленькое условие: он расскажет об этом только в присутствии доктора Гавилы.

Мила недоумевала:

— Ну, тогда в чем же, собственно, была проблема?

— А проблема в том, что доктора Гавилы в тот период с нами не было.

— А как Горка об этом узнал?

— А этот садист-ублюдок и не знал об этом! Мы разыскивали криминолога, а для той бедняги оставались считаные дни. И как только Борис не допрашивал Горку.

— И он заставил его говорить?

— Нет, но, прослушивая записи предыдущих допросов, Борис обратил внимание на упомянутую Горкой вскользь старую лавчонку, под которой была вырыта шахта. Именно Борис в одиночку и нашел Ребекку Спрингер.

— Но она уже умерла от истощения.

— Нет, она вскрыла себе вены одним из консервных ножей, оставленных убийцей вместе с запасом провизии. Но большее недовольство вызывало совсем другое… Согласно заключению судмедэксперта, она покончила с собой приблизительно за два часа до появления там Бориса.

Мила почувствовала, как мороз пробежал по коже. И все-таки она спросила:

— А что все это время делал Гавила?

Стерн улыбнулся, скрывая истинные чувства.

— Его обнаружили спустя неделю в туалете на одной из станций техобслуживания. Водители вызвали скорую помощь: он находился в коме от переизбытка спиртного в организме. Горан оставил сына на няню и уехал из дома, чтобы как-то переварить уход своей жены. Когда мы приехали к нему в больницу, он изменился до неузнаваемости.

В этом рассказе, возможно, и заключалась та единственная нить, что связывала полицейских из следственной группы и гражданское лицо Гавилу. Поскольку именно человеческие трагедии в большей степени, чем успехи, связывают между собой людей. Так думала Мила. И ей вспомнилось высказывание Горана, услышанное ею в его доме, после того как он понял, что оказался обманутым Роке относительно Джозефа Б. Рокфорда.

«Мы живем рядом с людьми, о которых, как нам думается, знаем абсолютно все, а между тем о них нам совсем ничего не известно…»

«Как это точно подмечено», — подумала девушка. Но сколько бы она ни старалась, так и не смогла вообразить себе Горана в том виде, в котором он предстал перед ее коллегами. Мертвецки пьяный. И только от одной мысли ей стало противно. Мила сменила тему:

— А почему вы прозвали ту историю делом Вильсона Пикетта?

— Хорошее имечко, не правда ли?

— Как я поняла, Горан обычно предпочитал давать разыскиваемым преступникам реальные имена, чтобы они казались менее абстрактными?

— Обычно да, — подтвердил Стерн. — Но на этот раз он сделал исключение.

— Почему?

Спецагент внимательно посмотрел на девушку:

— Уверяю тебя, это вовсе не тот случай, над которым следует ломать себе голову. Я мог бы рассказать тебе об этом. Но если ты действительно хочешь узнать, как все было, тогда тебе нужно сделать кое-что самой…

— Я готова.

— Смотри, в истории с Бенджамином Горкой имел место один редчайший случай… Ты когда-нибудь встречала людей, оставшихся в живых после встречи с серийным убийцей?

36

После нападений серийных убийц шансов на выживание не остается.

Плакать, предаваться отчаянию, умолять — бесполезно. Это, наоборот, только усиливает садистское удовольствие убийцы. Для жертвы единственной возможностью спастись остается бегство. Но страх, паника и неспособность оценить происходящее играют в пользу преступника.

И все-таки в очень редких случаях маньяки не доводят до конца задуманное убийство. Это происходит оттого, что в момент завершения акта насилия какой-либо жест или фраза, оброненная жертвой, неожиданно становятся неким сдерживающим фактором, останавливающим преступника.

Вот почему Синтия Перл осталась в живых.

Мила встретилась с ней в маленькой квартирке, которую девушка снимала в одном из кондоминиумов рядом с аэропортом.

Ее жилище было весьма скромным, но оно являло собой доказательство очень важного успеха в новой жизни Синтии. В старой остались прежний негативный опыт, череда ошибок и неверно сделанный выбор.

— Я занималась проституцией, чтобы покупать себе вещи.

Она сказала об этом без колебаний, словно говорила о ком-то другом. Мила не могла поверить в то, что у сидевшей перед ней молодой девушки за плечами была такая тяжелая жизнь.

Синтия выглядела на свои двадцать четыре года. Она все еще была одета в рабочую униформу: вот уже несколько месяцев девушка работала кассиром в супермаркете. Скромный внешний вид, рыжие, собранные в хвост волосы и ни тени притворства на лице — все это подчеркивало ее первозданную красоту вкупе с абсолютно естественным обаянием.

— Эту квартиру мне помогли найти агент Стерн и его жена, — сказала девушка.

Отдавая ей должное, Мила огляделась. Мебель была разномастная, собранная воедино в этой квартире скорее для заполнения пространства и гарантии проживания в ней, нежели для обустройства помещения как такового. И было видно, что для Синтии это крайне важно. Она следила за своим домом. Вокруг — чистота и порядок. Тут и там стояли разные безделушки, в большинстве своем маленькие фарфоровые зверюшки.

— Это — моя страсть. Знаете, я их коллекционирую.

На стенах висели фотографии ребенка. Синтия была матерью-одиночкой. Ее сына забрали работники социальной службы и отдали на воспитание в другую семью. Чтобы вернуть его обратно, девушка начала проходить курс по дезинтоксикации. К счастью, она приобщилась к церкви, прихожанами которой были Стерн со своей супругой. После стольких жизненных испытаний она, наконец, пришла к Богу. И в качестве демонстрации своей веры Синтия носила медальон с изображением святого Себастьяна. Это было ее единственным украшением, наряду с узеньким колечком с выгравированной на нем молитвой, видневшимся на безымянном пальце.

— Послушайте, Синтия, мне вовсе не хочется вынуждать вас рассказывать о том, как все произошло у вас с Бенджамином Горкой…

— О нет, теперь я говорю об этом открыто. Сначала было очень тяжело вспоминать, но теперь все позади. А вы знаете, я даже написала ему письмо.

Мила определенно не могла знать реакцию Горки на это послание, но, представляя себе этого типа, нисколько не сомневалась, что он воспользовался им для своих ночных мастурбаций.

— И он ответил?

— Нет. Но я не отступлю: этот человек отчаянно нуждается в добром слове.

Девушка сидела напротив Милы, постоянно одергивая правый рукав блузки. Мила догадалась, что она пыталась скрыть татуировку, оставшуюся у нее с прежних пор. Вероятно, она еще не скопила необходимой суммы, чтобы избавиться от нее.

— Как все случилось?

Синтия помрачнела.

— Встреча стала результатом целой серии случайных совпадений. Я не выходила на дорогу в поисках клиентов, а предпочитала сидеть в баре. Так намного надежнее, да еще и в тепле. Мы всегда оставляли бармену чаевые.

Девушка ненадолго замолкла.

— Я родилась в городке, где красота может стать твоим проклятьем. Ты быстро понимаешь, что можешь воспользоваться ею, чтобы уехать, в то время как твои друзья никогда не смогут покинуть это место и, переженившись, останутся там и будут всю жизнь несчастны. Тогда на тебя начинают смотреть как на нечто особенное, связывая с тобой определенные ожидания. Ты становишься их надеждой.

Мила очень хорошо понимала девушку и догадывалась обо всех последующих этапах этой истории. Синтия уехала сразу после лицея и оказалась в большом городе, однако не нашла там того, что искала. Вместо этого познакомилась со множеством девушек, на лице которых была такая же, как и у нее, растерянность и страх в сердце. Ремесло проститутки не стало для них непредвиденной неудачей в жизни, а было естественным следствием каждого их поступка в прошлом.

Больше всего огорчала Милу, когда она слушала подобные истории, мысль о том, что в какие-то двадцать четыре года такая девушка, как Синтия Перл, уже израсходовала всю энергию своей молодости.

Она очень быстро покатилась вниз по наклонной дорожке, а Бенджамин Горка всего лишь поджидал ее в самом конце падения.

— В тот вечер меня снял один тип. У него на пальце было обручальное кольцо, и он казался вполне нормальным. Мы устроились в его машине за городом. В конце концов он отказался платить, избил меня и высадил прямо на дороге. — Девушка тяжело вздохнула. — Автостопом я ехать не могла: никто не повезет проститутку. Тогда у меня появилась надежда, что следующий клиент привезет меня назад.

— И тут подъехал Горка…

— Помню только, как остановился его огромный грузовик. Прежде чем я села в машину, мы договорились о цене. Этот тип показался мне вежливым. Он сказал: «Что ты тут на холоде стоишь? Полезай в кабину, не то замерзнешь!» — Синтия опустила глаза. Она без смущения говорила о том, чем занималась для того, чтобы выжить. Ей было стыдно только оттого, что оказалась тогда такой наивной. — И мы устроились в задней части кабины, где он обычно спал. Знаете, это был настоящий дом. Там было все, даже некое подобие плаката… Это не было для меня новостью, у всех дальнобойщиков такие есть. Но в этих лицах было что-то совсем непонятное…

Мила вспомнила одну деталь, прочитанную ею в деле: Горка фотографировал свои жертвы в непристойных позах, а затем сделал из снимков постер.

Особенность этих снимков заключалась в том, что на них были изображены трупы, но этого Синтия знать не могла.

— Он взобрался на меня, и дело пошло. От него порядком воняло, и я надеялась, что он скоро кончит. Головой он уткнулся мне прямо в шею, так что я могла немного расслабиться. Достаточно было обычных для такого дела стонов. Я лежала с открытыми глазами. — И снова пауза, чуть длиннее, чем первая, чтобы успеть перевести дыхание. — Не знаю, сколько потребовалось времени для моих зрачков, чтобы привыкли к темноте, но, когда я уже могла что-то различать, на потолке кабины передо мной предстала эта надпись…

Она была написана флуоресцентной краской. Мила видела ее изображение в деле.

Она гласила: «Я тебя убью».

— Я начала кричать… А он, наоборот, рассмеялся. Я попыталась бить ногами, чтобы скинуть его, но он был намного больше меня. Он вынул нож и стал колоть меня. Сначала всадил мне нож в предплечье, потом — в бок, третий удар пришелся на брюшную полость. Я почувствовала, как кровь вытекает наружу, и подумала: «Ну вот, я уже мертва».

— Однако он остановился… Почему?

— Потому что в какой-то момент я сказала ему одну вещь… Это пришло мне на ум совершенно спонтанно, быть может, я тогда была просто в панике, не знаю. Я сказала ему: «Прошу тебя, после моей смерти позаботься о моем сыне. Его зовут Рик, и ему пять лет»… — Синтия горько улыбнулась и покачала головой. — Что вы думаете? Я просила убийцу присмотреть за моим малышом… Не знаю, что на меня нашло, но тогда, должно быть, я думала, что это совершенно нормально. Потому что он лишает меня жизни, и я готова отдать ее, но потом он обязан заплатить мне за это. Это абсурд: я думала, что он будет моим должником!

— Странно и то, что это помогло остановить его ярость.

— Я все равно не смогу простить себе этого. — Синтия Перл проглотила выступившие слезы.

— Вильсон Пикетт, — сказала в этот момент Мила.

— Ах да, я припоминаю его… Я полумертвая лежала в той кабине, а тот тип снова сел за руль. Немного погодя он высадил меня на какой-то парковке. Я не знала, что он собирался делать. Я была слаба и ничего не соображала от потери крови. Еще когда мы ехали, по радио предавали эту проклятую песню… In the Midnight Hour… Потом я потеряла сознание и очнулась уже в больнице: я совсем ничего не помнила. Полицейские допрашивали меня о том, кто нанес мне такие раны, а я не знала, что и ответить. Меня выписали, и я на некоторое время поселилась у подруги. Однажды вечером в теленовостях я услышала известие об аресте Горки. Но даже его изображение ни о чем мне не говорило… Это случилось во вторник после полудня: дома я была одна и слушала радио. И только тогда ко мне вернулась память.

Мила поняла, что агенты из следственной группы прозвали Горку этим именем только после его поимки. Оно было выбрано как напоминание и предупреждение обо всех совершенных им ошибках.

— Он был ужасен, — продолжала Синтия. — Это все равно что увидеть все произошедшее во второй раз. И знаете, что я подумала? Если бы я вспомнила его раньше, быть может, смогла бы помочь еще какой-нибудь девушке спастись от него…

Эти слова были высказаны лишь по случаю. Мила догадалась об этом из ее тона. И вовсе не потому, что Синтии была безразлична судьба этих девушек, а потому, что она установила некое подобие барьера между тем, что произошло с ней самой, и участью, коснувшейся всех остальных. Это был один из способов психологической защиты, чтобы жить дальше: его постигают после обретения жизненного опыта, подобного этому.

И в подтверждение мыслей Милы Синтия добавила:

— Месяц назад я встречалась с родителями Ребекки Спрингер, последней убитой им девушки.

«Но она не была убита, — промелькнуло в голове Милы. — Все было намного хуже: он вынудил ее покончить жизнь самоубийством».

— Мы вместе приняли участие в поминальном молебне в память о жертвах Бенджамина Горки. Вы знаете, они принадлежат к той же самой конгрегации, что и я. Они следили за мной на протяжении всей службы, и я чувствовала себя виноватой.

— В чем? — спросила ее Мила, хотя и сама прекрасно знала ответ.

— Думаю, в том, что осталась в живых.

Мила поблагодарила девушку и направилась к выходу. Она заметила странную молчаливость Синтии, когда та провожала ее до двери. Казалось, она хотела о чем-то спросить, но не знала, с чего начать. Тогда Мила, решив дать ей немного времени на раздумья, попросила разрешения воспользоваться туалетом. Синтия показала дорогу.

Комнатка была очень тесной.

Пара колготок сушилась на душевой. И даже там стояли фарфоровые фигурки, и все было в розовом цвете. Мила склонилась над умывальником, чтобы сполоснуть лицо. Она была слишком усталой и измотанной. Девушка заблаговременно купила дезинфицирующее средство и все необходимое для нанесения очередной раны. Ей нужно было почтить память пятой девочки. Мила откладывала эту процедуру, но все же решилась на нее в этот вечер.

Эта боль была ей необходима.

Вытирая руки и лицо салфеткой, она заметила на полочке бутылку с жидкостью для полоскания рта. Цвет жидкости был слишком темный. Мила понюхала ее: это оказалось виски. Значит, у Синтии Перл тоже был свой секрет. Плохая привычка, оставшаяся от прошлой жизни. Девушка-полицейский, запершись в этой крохотной ванной, задумчиво сидела на крышке унитаза и, позволив себе отхлебнуть из бутылки пару глотков, рассеянно смотрела на кафельную плитку. И даже если Синтия Перл сильно изменилась в лучшую сторону, она не могла обойтись без того, чтобы не побаловать темную сторону своей души.

«Такова человеческая природа, — подумала Мила. — А мой секрет еще более давний…»

Когда она была готова уйти окончательно, Синтия, стоя на пороге квартиры, отважилась спросить, не могут ли они встретиться, чтобы сходить вместе в кино или по магазинам. Мила поняла, что у той была отчаянная потребность в дружеском общении, и не смогла отказать ей в этой маленькой иллюзии.

Из желания угодить девушке Мила записала номер ее телефона на свой мобильный, хотя знала, что им никогда больше не встретиться.

Через двадцать минут Мила подъехала к центральному зданию федеральной полиции.

У входа она увидела большое количество офицеров в гражданском с визитками на груди. Одновременно в здание входили несколько полицейских патрулей: похоже, что их кто-то вызвал.

Должно быть, произошло какое-то событие.

Мила поднялась по лестнице, чтобы не терять времени, стоя в очереди перед лифтом. Она быстро добралась до третьего этажа, где после обнаружения в Бюро пятого трупа теперь размещалась их штаб-квартира.

— Моска всех собирает, — услышала девушка слова детектива, разговаривавшего по телефону.

Мила направилась прямо в зал, где должно было состояться совещание. Перед входом скопилась толпа полицейских, пытавшихся занять места. Кто-то великодушно пропустил ее вперед.

В одном из последних рядов Мила отыскала свободное местечко. Впереди нее, чуть в стороне, уже сидели Борис и Стерн. Последний заметил появление девушки и кивнул. Мила издали попыталась рассказать ему о том, как прошла ее встреча с Синтией, но он дал ей понять, что они обо всем поговорят позднее.

Резкий звук, вырвавшийся из динамика, прервал на мгновение шум в зале: один из техников готовил микрофон на сцене и постучал по нему, чтобы удостовериться в его работе.

Для того чтобы поставить дополнительные стулья, были сдвинуты в сторону и блестящая доска, и автомат по продаже кофе. Тем не менее этого оказалось недостаточно, и некоторые полицейские уже выстраивались вдоль стен.

«Это неспроста», — сразу же сообразила Мила, представляя себе нечто грандиозное. А между тем она не видела еще ни Горана, ни Роке. Девушка предположила, что они вместе с Моской, закрывшись в каком-нибудь кабинете, согласовывают версию, выставляемую на суд публики.

Ожидание было очень томительным. Наконец в дверях появился старший инспектор: он вошел в зал, но на сцену подниматься не стал. Роке уселся в первом ряду, в кресле, оставленном для него одним услужливым детективом. Его лицо ничего не выражало. Со стороны он казался совершенно спокойным: закинув ногу на ногу, он, как и все, стал ждать.

Горан и Моска пришли вместе. Стоявшие в дверях полицейские расступились, и оба стремительным шагом направились к сцене. Криминолог прислонился к письменному столу, стоявшему у стены, а капитан снял микрофон со стойки и, высвободив провод, объявил:

— Господа, прошу минуту внимания…

Настала тишина.

— Хорошо… Итак… Мы собрали вас для того, чтобы сделать одно важное сообщение. — Моска говорил во множественном числе, но именно к нему одному было приковано все внимание. — Это касается обнаруженного в Бюро трупа девочки. К сожалению, как мы и предполагали, картина преступления абсолютно чиста. Но от этого типа ничего иного мы и не ожидали. Никаких отпечатков пальцев, никаких телесных жидкостей, никаких посторонних следов…

Было очевидно, что Моска затягивал время. Это заметила не только Мила, поскольку народ вокруг нее тоже начал терять терпение. Единственным человеком, казавшимся абсолютно спокойным, был Горан, который, скрестив на груди руки, безмолвно взирал на аудиторию. Его присутствие было показным. Именно капитан целиком взял ситуацию под свой контроль.

— Но теперь, возможно, нам стала понятна причина, по которой убийца оставил там это тело, — продолжил Моска. — Это связано с историей, которую вы все, безусловно, хорошо помните: дело Бенджамина Горки…

По залу, словно внезапно нахлынувшая волна, пронесся гул недоумения. Моска поднял обе руки, призывая всех к молчанию, для того чтобы ему позволили закончить мысль. Затем он сунул руку в карман, и тон его голоса внезапно переменился.

— Похоже, тогда, несколько месяцев назад, мы совершили оплошность. Была допущена грубейшая ошибка.

Капитан воспользовался общими фразами, без указания фамилий тех, кто допустил эту ошибку, но при этом намеренно сделал упор на последние два слова.

— К счастью, теперь мы в состоянии ее исправить…

В этот момент Мила краем глаза заметила нечто странное. Стерн, не отводя глаз от сцены, медленно завел руку за правый бок и, щелкнув замком кобуры, стал медленно вынимать пистолет.

На мгновение девушке показалось, что она обо всем догадалась, и тогда она испугалась.

Моска продолжал:

— Ребекка Спрингер, последняя жертва Горки, была убита не им, а одним из наших сотрудников.

Гул в зале перерос в невообразимую сумятицу. Мила обратила внимание, что капитан направил взгляд на кого-то, кто сидел в самом центре партера. Это был Стерн. Она отчетливо видела, как спецагент вскочил и выставил вперед свое табельное оружие. Находясь во власти неопределенности, Мила стала делать то же самое. Но вскоре Стерн, повернувшись налево, направил дуло пистолета на Бориса.

— Что тебе взбрело в голову? — спросил ничего не понимающий Борис.

— Я хочу, чтобы ты показал свои руки, парень. И пожалуйста, не заставляй меня повторять дважды.

37

— Будет лучше, если ты сам расскажешь о том, как все обстояло на самом деле.

Для допроса были приглашены трое кадровых военных экспертов в этой области, которые с целью давления на Бориса непрерывно сменяли друг друга в течение всего времени. Он прекрасно знал все имеющиеся техники выбивания признаний, но их расчет основывался на тактике физического изнурения. Они полагали, что лишение сна повлияет на него лучше любой другой стратегии.

— Я сказал, что ничего не знаю.

Мила наблюдала за коллегой, сидя по другую сторону фальшивого зеркала. Она находилась одна в этой маленькой комнатке. Рядом с ней была установлена цифровая камера видеонаблюдения, подключенная к внутренней замкнутой системе таким образом, чтобы начальство отделения — включая Роке — могло напрямую следить за избиением одного из самых лучших своих сотрудников. Они могли делать это напрямую из собственных кабинетов, устроившись с комфортом в своих креслах.

Но Мила изъявила волю лично присутствовать на допросах, поскольку еще была не в состоянии смириться с таким тягчайшим обвинением.

«Именно Борис в одиночку нашел Ребекку Спрингер».

Стерн рассказал ей, что, сидя в одной из комнат для проведения допросов, такой же, как и та, что была у нее перед глазами, Горка невольно указал Борису на старый магазинчик, под которым была вырыта шахта.

Согласно официальной версии, существовавшей до сей поры, спецагент прибыл на место один и обнаружил девушку уже мертвой.

«Она вскрыла себе вены одним из консервных ножей, оставленных убийцей вместе с запасом провизии. Но большее недовольство вызывало совсем другое… Согласно заключению судмедэксперта, она покончила с собой приблизительно за два часа до появления там Бориса».

Два часа.

Но Мила изучила все дело. Уже тогда судмедэксперт, проанализировав остатки пищи в желудке девушки и прерывание процессов переваривания ее вследствие наступившей смерти, установил, что невозможно с абсолютной точностью определить время ее кончины. И что в действительности это событие могло произойти и после этих двух роковых часов.

Теперь эта неопределенность была окончательно аннулирована.

Обвинение заключалось в том, что Борис оказался в месте заточения Ребекки, когда та была еще жива. И что перед лицом сложившейся ситуации у него появился выбор: или спасти девушку и стать героем, или реализовать самую большую утопию каждого убийцы.

Великолепное убийство. То самое, которое навсегда останется безнаказанным, поскольку лишено мотива. Один раз испытать упоение от ощущения власти над жизнью и смертью себе подобного. И одновременная уверенность в свободе действий, поскольку вся вина будет приписана другому. Согласно нынешним утверждениям его обвинителей, Борис подпал под искушение подобных соображений.

Выступая перед судом, выносившим приговор Бенджамину Горке, доктор Гавила заявил, что «инстинкт убивать заложен в каждом из нас. Но, слава богу, мы обладаем механизмом, позволяющим нам держать его под контролем, подавлять его. И тем не менее всегда есть точка пробоя».

Борис дошел до этой точки, когда оказался один на один с этой несчастной беззащитной девушкой. Всего лишь какая-то проститутка. Но Милу это не убеждало.

Однако версия, бывшая первоначально всего лишь одной из гипотез в ходе следствия, впоследствии подтвердилась находкой, сделанной в ходе обыска квартиры Бориса. Это был фетиш, сувенир, который напоминал бы спецагенту о былом «подвиге»: кружевные трусики девушки, выкраденные им из судебных фондов после закрытия дела.

— У тебя нет выбора, Борис. Если потребуется, мы пробудем здесь всю ночь. А еще завтра и послезавтра. — Во время своей тирады дознаватель пренебрежительно сплевывал. Этот жест также служил для морального подавления допрашиваемого.

Дверь открылась, и Мила увидела, как в комнатку вошел Теренс Моска. На вороте его пиджака красовалось яркое жирное пятно, оставшееся от съеденной им на обед какой-то гадости из фастфуда.

— Как проходит допрос? — спросил капитан, как обычно не вынимая рук из карманов.

Мила ответила, не глядя на него:

— Пока ничего.

— Сдастся, — самоуверенно сказал Моска.

— Что вы имеете в виду?

— Все сдаются рано или поздно. И он тоже об этом знает. Вероятно, для этого нам потребуется чуть больше времени, но в итоге из двух зол он выберет меньшее.

— Почему вы арестовали его на глазах у всех?

— Чтобы не дать возможности среагировать.

Мила никогда не смогла бы так просто забыть сверкающие глаза Стерна, надевавшего наручники на того, кого считал своим третьим сыном. Когда ему стало известно об итогах обыска в квартире Бориса, самый старший из всех членов следственной группы изъявил полную готовность лично участвовать в аресте своего коллеги. И он не захотел слышать никаких доводов, когда Роке пытался отговорить его.

— А если Борис действительно ни при чем?

Моска заполнил всей своей массой имевшееся между девушкой и зеркалом пространство и вынул руки из карманов.

— За двадцать пять лет своей карьеры я ни разу не арестовал ни одного невиновного.

Мила иронично усмехнулась:

— Мой бог, да вы самый лучший полицейский в мире.

— В судах мои дела всегда заканчивались вынесением приговора. И не только потому, что я очень хорошо справляюсь со своей работой. Хотите знать настоящую причину?

— Не терпится узнать.

— Мир — это такая мерзость, агент Васкес.

— Это утверждение основывается на каком-то конкретном опыте? Хотелось бы полюбопытствовать…

Моска нисколько не обиделся на слова девушки, ему даже нравился такого рода сарказм.

— Все, что произошло за эти дни, и все, что делается для того, чтобы поймать вашего… Как вы там его назвали?

— Альберт.

— Да, все, что этот маньяк совершил с таким мастерством, очень сильно смахивает на маленький Апокалипсис… Вы ведь знаете, агент Васкес, что такое Апокалипсис. Согласно Библии, это время конца света, в котором оказываются грешники, чтобы предстать перед судом. Этот сукин сын Альберт таким образом делает нас свидетелями всех этих ужасов, и в данный момент весь мир — не только этот народ — должен остановиться и хотя бы задуматься… А вы знаете, что происходит?

Моска замолчал, тогда Мила его спросила:

— И что происходит?

— Ничего. Совсем ничего. Люди продолжают убивать, грабить, угнетать своих ближних как ни в чем не бывало! Думаете, убийцы остановились, а грабителей замучила совесть? Хочу привести вам один конкретный пример: сегодня утром два офицера надзора постучали в дверь одного бывшего заключенного, не так давно выпущенного на свободу за хорошее поведение. Они оказались там потому, что этот господин забыл явиться в полицейский участок по месту жительства для прохождения обычной процедуры постановки на учет. И знаете, что он сделал? Начал стрелять. Просто так, без всякой на то причины. Тяжело ранил одного из агентов, а теперь забаррикадировался в этом проклятом доме и открывает огонь по любому, кто пытается к нему приблизиться. А почему, как по-вашему?

— Я не знаю, — вынуждена была признаться Мила.

— И я тоже. Но один из наших сотрудников находится сейчас между жизнью и смертью в одной из больниц, мне в течение завтрашнего утра нужно придумать какое-нибудь оправдание для бедной вдовы, которая спросит меня, почему ее муж погиб таким глупейшим образом! — Затем он спокойно добавил: — Мир — это мерзость, агент Васкес. А Борис Клаус — виновен. И точка. Будь я на вашем месте, смирился бы с этим.

Теренс Моска повернулся к девушке спиной, сунул руку в карман и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

— Я ничего не знаю, это какой-то бред, — упорствовал Борис. Но теперь он говорил спокойно. После первой бурной вспышки негодования он начал экономно расходовать силы перед ожидавшими его тяжелыми часами.

Мила устала смотреть на эту сцену. Устала оттого, что ей вновь приходилось менять свое мнение о людях. Это был тот самый Борис, который ухаживал за ней, когда она только появилась в группе. Тот самый, что приносил ей круассаны и кофе, а также подарил куртку, когда она мерзла от холода. По другую сторону зеркала сидел человек, который все еще оставался ее коллегой, с которым она раскрыла большую часть загадок Альберта. Симпатичный парень, немного нескладный, но способный на сочувствие, когда речь заходила о его коллегах.

Команда Горана распадалась на части. А вместе с этим под угрозой развала оказалось следствие. Разбивалась вдребезги и надежда на спасение маленькой Сандры, которая теперь, будучи неизвестно где, тратила последние силы на то, чтобы остаться в живых. В конце концов она погибнет не от рук серийного убийцы с вымышленным именем, а от эгоизма и прегрешений совсем иных мужчин и женщин.

Это самый лучший финал, который Альберт только мог себе представить.

Погруженная в эти мысли, Мила заметила в стекле лицо Горана. Он был у нее за спиной. Но его взгляд был направлен не в сторону комнаты для допросов. В отражении он искал ее глаза.

Мила обернулась. Они долго молча смотрели друг на друга. Их объединяло одинаковое чувство скорби и уныния. Это было так естественно — шагнуть ему навстречу, закрыть глаза и коснуться его губ. Почувствовать его готовый для поцелуя рот и ответить тем же.

Потоки грязной воды обрушились на город. Она заполнила собой улицы и скапливалась у ливневых отводов; водосточные трубы без устали заглатывали и выплевывали ее наружу. Такси высадило их у маленького отеля, неподалеку от вокзала. Фасад здания почернел от смога, ставни на окнах были постоянно закрыты, поскольку у останавливавшихся здесь постояльцев не хватало времени их открывать.

В отеле было очень оживленно. Постельное белье менялось непрерывно. В коридорах неутомимые горничные толкали скрипучие каталки с бельем и туалетным мылом. Подносы с завтраком доставлялись каждый час. Здесь были такие, кто останавливался только для того, чтобы слегка освежиться и переодеться. А кто-то приходил сюда, чтобы заняться любовью.

Портье вручил им ключи с номером двадцать три.

Они, держась за руки, без единого слова поднялись на лифте. Но не как любовники. Как два человека, боявшиеся потерять друг друга.

В комнате стояла разрозненная мебель, дезодорант-спрей и застоявшийся запах никотина. Они снова поцеловались. Но на этот раз их поцелуй был более страстным. Словно им не терпелось избавиться от одолевавших их мыслей прежде, чем они успеют раздеться.

Он положил свою ладонь на ее маленькую грудь. Девушка закрыла глаза.

Проникавший с улицы свет от рекламной вывески китайского ресторана, сверкая от дождя, очертил в темноте их тени.

Горан начал снимать с нее одежду.

Мила, не сопротивляясь, ждала его реакции.

Сначала он обнажил ее плоский живот. Затем, покрывая тело девушки поцелуями, дошел до груди.

Первый шрам показался на уровне бока.

Горан с бесконечной любовью снял с нее свитер. И увидел все остальные шрамы.

Но его взгляд не задержался на них. Это была работа для губ.

К большому удивлению Милы, он стал покрывать эти застарелые порезы на ее коже долгими поцелуями, словно хотел излечить их.

Когда Горан снял с Милы джинсы, он повторил ласки уже на ее ногах. Там, где кровь в ране была еще свежа либо едва подсохла. Там, где еще совсем недавно, врезаясь в живую плоть, медленно скользило острие лезвия.

Мила вновь смогла ощутить страдания, испытываемые ею всякий раз, когда через собственное тело она подвергала наказанию свою душу. Но наряду со старой болью она почувствовала что-то невыразимо сладостное.

Нечто похожее на щекотку в зарубцовывавшейся ране, такое резкое и одновременно приятное.

Затем настал черед Милы. Она снимала с него одежду, словно обрывала лепестки с цветка. Его тело также несло на себе признаки страданий. Его слишком тощая и впалая от отчаяния грудь. Выступающие ребра с высохшей от тоски плотью.

Они слились друг с другом в любовном экстазе с неизъяснимым порывом, полным ярости, раздражения и спешки. Словно каждый из них хотел заполнить собою тело другого. И на мгновение им удалось забыть обо всем.

Когда все было кончено, они, лежа друг возле друга — врозь и одновременно все еще как единое целое — считали ритм собственного дыхания. Тогда под маской тишины снова возник вопрос. Но Мила не могла спокойно взирать на то, как он парил над ними черной птицей.

Это касалось первопричины боли, ее боли.

Той самой, что сначала отпечатывалась на ее плоти, а потом пыталась скрыться под одеждой.

И этот вопрос фатальным образом пересекся с участью девочки Сандры. В то время как они оба обменивались этим чувством, она — где-то совсем близко или далеко — расставалась с жизнью.

Предвосхищая слова Горана, Мила сама все объяснила:

— Моя работа заключается в поиске пропавших людей. В первую очередь детей. Некоторые из них пропадают годами, потом ничего не помнят. Не знаю, хорошо это или нет. А может, именно это ожидание доставляет мне больше всего хлопот в профессии…

— Почему? — сочувственно спросил Горан.

— Потому что, когда я спускаюсь во мрак, чтобы вытащить кого-либо наружу, мне всегда очень важно найти причину, очень серьезное основание для того, чтобы вернуться обратно в мир. Это что-то вроде страховочной веревки для пути назад. Есть одна вещь, которую я твердо уяснила и которая заключается в том, что мрак притягивает к себе, соблазняет своим головокружением. И очень сложно противиться соблазну… Когда я возвращаюсь назад со спасенным мной человеком, то замечаю, что мы далеко не одни. И всегда что-то тянется за нами из этой тьмы, оставаясь приклеенным на ботинках. Очень сложно от него избавиться.

Горан посмотрел девушке прямо в глаза.

— Почему ты рассказываешь мне об этом?

— Потому что я вышла из тьмы. И именно во тьму мне иногда нужно возвращаться.

38

Прислонясь к стене, она стоит в тени и прячет руки за спиной. Сколько же времени она оттуда смотрит на нее?

Тогда она решает позвать девочку:

— Глория…

Девочка подходит.

Все то же привычное любопытство в глазах, но на этот раз есть небольшое отличие. Сомнение.

— Я вспомнила… У меня был кот.

— И у меня тоже есть кот по кличке Гудини.

— Он красивый?

— Ужасный.

Но тут она понимает, что это вовсе не тот ответ, который девочка хочет от нее услышать, и поправляет себя:

— Да. У него белая с бурыми подпалинами шерсть, он вечно спит и вечно голоден.

Глория задумывается на мгновение, а потом снова спрашивает:

— Как по-твоему, почему я забыла про своего кота?

— Я не знаю.

— Я думаю… если я забыла про него, тогда, быть может, я не вспомню и все остальное. Может, даже свое настоящее имя.

— А мне имя Глория даже нравится. — Она пытается подбодрить девочку и вспоминает ее реакцию, когда та узнала, что ее в действительности зовут Линда Браун.

— Глория…

— Да?

— Может, ты хочешь рассказать мне о Стиве?

— Стив нам желает добра. И скоро ты сама ему того же пожелаешь.

— Почему ты говоришь, что он нас спас?

— Потому что это — правда. Он это сделал.

— Но мне не нужно, чтобы он меня спасал.

— Ты этого не знала, но ты в опасности.

— Опасность — это Фрэнки?

Глория боится этого имени. Она в нерешительности. Не знает, рассказывать ей или нет. Хорошенько взвесив ситуацию, она еще ближе подходит к кровати и шепотом говорит:

— Фрэнки хочет причинить нам зло. Он разыскивает нас. Поэтому нам нужно от него здесь прятаться.

— Я не знаю, кто такой Фрэнки и почему он должен иметь что-то против меня.

— Мы здесь ни при чем, это все из-за наших родителей.

— Моих родителей? А по какой причине?

Она никак не может в это поверить, ей эта история кажется полным бредом. Однако Глория в этом твердо убеждена.

— Наши родители его надули, дело касается денег.

Снова она произносит фразу, которую, похоже, позаимствовала у кого-то и ненароком выучила наизусть.

— Мои родители никому ничего не должны.

— А мои отец и мать умерли. Фрэнки их уже убил. Теперь он разыскивает меня, чтобы довершить дело. Но Стив уверен, что он никогда меня не найдет, если я здесь останусь.

— Глория, послушай меня…

Время от времени Глория погружается в себя, и нужно снова тормошить ее, чтобы закончить свою мысль.

— Глория, я с тобой говорю…

— Да, что такое?

— Твои родители живы. Я вспомнила, как видела их по телевизору совсем недавно: они участвовали в ток-шоу и рассказывали о тебе. Они поздравляли тебя с днем рождения.

Но девочку, кажется, не сильно трогает это открытие. Однако теперь она начинает задумываться над вероятностью того, что все эти слова — правда.

— Я не могу смотреть телевизор. Только кассеты Стива.

— Стив. Глория, именно Стив и есть тот самый плохой человек. Фрэнки не существует. Это всего лишь его выдумки, чтобы держать тебя здесь как пленницу.

— Он существует.

— Ну, подумай сама: ты когда-нибудь видела его?

Девочка задумалась.

— Нет.

— Тогда почему ты в это веришь?

И хотя Глория ее ровесница, выглядит она явно моложе своих двенадцати лет. Как будто ее мозг перестал расти и остался на уровне девятилетнего ребенка. Тогда Стив и похитил Линду Браун. По этой причине ей требуется чуть больше времени на раздумья.

— Стив желает мне добра, — повторяет девочка, но теперь уже для того, чтобы убедить в этом саму себя.

— Нет, Глория. Он тебе этого совсем не желает.

— Значит, ты говоришь, что если я попробую уйти отсюда, то Фрэнки не убьет меня?

— Никогда. Мы уйдем вместе, ты не останешься здесь одна.

— Ты будешь со мной?

— Да. Но нам нужно найти способ сбежать от Стива.

— Но ведь тебе плохо.

— Я знаю. Я не могу даже пошевелить рукой.

— Она сломана.

— Как это случилось? Я ничего не помню…

— Вы оба упали на лестнице, когда Стив привез тебя сюда. Он очень рассердился из-за этого: он не хочет, чтобы ты умерла. В таком случае он не сможет объяснить тебе, насколько ты должна быть ему благодарна. Знаешь, это очень важно.

— Я никогда не буду ему благодарна.

Глория немного замешкалась.

— Мне нравится имя Линда.

— Я рада, что тебе нравится, потому что это твое настоящее имя.

— Тогда ты можешь называть меня так…

— Хорошо, Линда. — Она отчетливо произнесла это имя, и девочка улыбнулась. — Теперь мы подружились.

— Правда?

— Когда называют друг другу свои имена, то становятся друзьями, разве тебе никто об этом не говорил?

— А я уже знаю, как тебя зовут… Ты — Мария Елена.

— Да, но все мои друзья зовут меня Мила.

39

— Этого сукиного сына звали Стив, Стив Смитти.

Мила с презрением произнесла это имя, а в это время Горан, лежа рядом с девушкой на полуторной кровати отеля, держал ее за руку.

— Это был всего лишь неудачник, который ничего путного не сделал в жизни. Он менял одну дурацкую работу на другую, не в состоянии продержаться там и одного месяца. Большую часть времени он был безработным. После смерти родителей унаследовал дом, в котором и удерживал нас, а также деньги за страхование жизни. Не слишком много, но достаточно для того, чтобы позволить себе, наконец, претворить в жизнь свой «великий план».

Мила рассказывала об этом с чрезмерной высокопарностью. Затем она опустила голову на подушку, размышляя над абсурдностью этой истории.

— Стиву нравились девушки, но он не осмеливался подойти к ним, потому что у него был очень маленький член, не больше мизинца, и он опасался, что над ним будут насмехаться. — Черты ее лица на мгновение озарились насмешливой и мстительной улыбкой. — Тогда он начал интересоваться девочками, уверенный в том, что среди них будет пользоваться гораздо большим успехом.

— Я припоминаю дело Линды Браун, — отозвался Горан. — Я тогда только получил свою первую кафедру в университете. Мне думается, что в то время полиция допустила много ошибок.

— Ошибки? Да они такого натворили! Стив был дилетантом и оставил после себя кучу следов и свидетелей! Но они оказались не в состоянии найти его по горячим следам, а затем заявили, что он очень хитер. А он на самом деле был просто идиот! Идиот, которому очень повезло…

— Но он сумел убедить Линду…

— Он удерживал Линду, воспользовавшись ее же страхами. Он выдумал этого злобного типа Фрэнки, наделив его ролью негодяя, только для того, чтобы самому прослыть добрым «спасителем». У этого придурка не было никакой фантазии: он дал тому типу имя черепахи, которая была у него в детстве!

— Но это сработало.

Мила немного успокоилась.

— Да, с запуганной и растерянной девочкой. Очень просто потерять чувство реальности в таких условиях. Если вспомнить о том, каково мне было находиться в том проклятом подвале, то даже я называла его «брюхом монстра». Надо мной был дом, и этот самый дом находился в квартале на окраине города в окружении множества других, совершенно одинаковых и вполне нормальных домов. Люди проходили мимо и не знали, что я нахожусь в подвале. Но самое ужасное было то, что Линда — или Глория, названная им так по имени девушки, которая его отвергла, — могла вполне свободно передвигаться. Но она даже и не думала выходить на улицу, несмотря на то что входная дверь практически всегда была открыта! Этот тип не запирал ее на ключ, даже тогда, когда отправлялся по своим делам, — настолько он был уверен в убедительности истории про Фрэнки!

— Тебе повезло, что ты выбралась оттуда живой.

— Я чуть было не лишилась руки. Долгое время врачи и не надеялись спасти ее. А еще я была очень истощена. Этот ублюдок кормил меня детским питанием и лечил просроченными медикаментами, которые находил в мусорных баках возле аптек. У него не было особой нужды забивать мне мозги всякой дурью: моя кровь была настолько пропитана всей этой гадостью, что это просто чудо, что я оставалась в сознании!

На улице дождь смывал с дорог остатки снега. Неожиданные сильные порывы ветра били по ставням.

— Однажды я пришла в себя от этой своего рода комы, потому что услышала, как кто-то зовет меня по имени. Я тоже попыталась привлечь внимание, но в этот момент появилась Линда и убедила меня остановиться. Так я променяла свое спасение на маленькую радость не быть в одиночестве. Но я не ошиблась: там наверху действительно находились двое полицейских, обследовавших участок. Меня все еще разыскивали! Если бы я закричала еще сильнее, может быть, и была бы услышана. Ведь нас разделяло всего лишь тонкое деревянное перекрытие. С ними была одна женщина, и это именно она звала меня по имени. Но она обращалась ко мне не голосом, а в мыслях.

— Это была Никла Папакидис, верно? Вот так вы и познакомились…

— Да, это случилось в то время. И хотя я не ответила, она все равно что-то смогла почувствовать. Через несколько дней она вернулась, походила немного вокруг дома, в надежде снова меня услышать…

— Получается, что тебя спасла не Линда…

Мила усмехнулась:

— Эта? Да она всегда обо всем докладывала Стиву. С тех пор она стала его невольной маленькой сообщницей. Три года подряд он заменял ей собою целый мир. Насколько Линде было известно, Стив был последним из взрослых, оставшихся на земле. А дети всегда верят взрослым. Но в отличие от Линды Стив уже надумал отделаться от меня: он был убежден, что скоро я умру, и даже выкопал для меня яму в сарае для садового инструмента, находившегося за домом.

Газетные фотографии этой ямы больше всего запомнились девушке.

— Когда меня обнаружили, я была скорее мертва, чем жива. Санитары, выносившие меня на носилках по той же самой лестнице, спускаясь по которой этот неуклюжий Стив обронил меня, почти не ощущали моего веса. Тогда я не могла видеть ни десятков полицейских, оцепивших дом, ни собравшейся толпы, радостными аплодисментами встречавшей мое освобождение. Но меня сопровождал голос Никлы, которая мысленно продолжала описывать все происходящее и просила меня не идти к свету…

— Какому свету? — удивленно спросил Горан.

Мила улыбнулась.

— Она убеждена в том, что он есть. Наверное, это из-за своей веры в Бога. Думаю, что она где-то прочла о том, что когда мы умираем, то наша душа отделяется от тела и после быстрого прохождения через темный туннель предстает перед невероятной красоты светом… Однако я никогда не рассказывала ей о том, что ничего тогда не видела. Был только мрак. Мне не хотелось ее разочаровывать.

Горан наклонился к ней и поцеловал в плечо.

— Должно быть, это было очень страшно.

— Мне повезло, — сказала девушка. И ее мысли быстро обратились к Сандре, девочке под номером шесть. — Я должна была ее спасти. Но не сделала этого. Сколько у нее еще шансов, чтобы выжить?

— Это — не твоя вина.

— Как раз наоборот, именно моя.

Мила, продолжая сидеть на краю кровати, немного пришла в себя. Горан снова протянул к ней руку. Но теперь его рука замерла на полпути, так и не приблизившись к ее коже, потому что Мила снова стала чужой.

Мужчина, заметив это, опустил руку.

— Я в душ, — сказал он. — Мне нужно возвращаться домой. Меня ждет Томми.

Мила, все еще голая, неподвижно сидела на кровати до тех пор, пока не услышала шуршание воды в ванной. Ей очень хотелось, чтобы ее память, освободившись от этих жутких воспоминаний, вновь стала чистым листом и наполнилась бы легкими мыслями, какие бывают у детей, — привилегия, которой она силой была лишена.

Яма в сарае для инвентаря, бывшего позади дома Стива, не осталась пустой. Там на дне прекратила свое существование ее способность к сопереживанию.

Девушка протянула руку к прикроватной тумбочке и взяла пульт дистанционного управления. Она включила телевизор в надежде, что, как и вода в душе, его болтовня и бессмысленное изображение смоют с ее головы всю оставшуюся боль.

Показавшаяся на экране женщина крепко сжимала в руках микрофон, а в это время сильный ветер и дождь пытались его вырвать. Справа от нее находился логотип журнала теленовостей. Под ней на бегущей строке передавалось сообщение о специальном выпуске. За ее спиной, вдалеке виднелся дом в окружении десятка полицейских машин с рассекавшими ночную тьму включенными проблесковыми маяками.

«…Через час старший инспектор Роке сделает официальное заявление. А тем временем мы можем заверить вас в том, что эта новость из первых рук: личность маньяка, терроризировавшего и потрясшего всю страну похищением и убийством невинных девочек, установлена…»

Мила смотрела, не отрывая глаз от экрана.

«…Речь идет о бывшем заключенном, выпущенном на свободу под надзор полиции, который сегодня утром открыл огонь по двум тюремным надзирателям, прибывшим к нему в рамках обычного контроля».

Это была та самая история, рассказанная ей Теренсом Моской в крошечном помещении, находившемся по соседству с комнатой, где проходил допрос Бориса. Девушка не верила своим ушам.

«…Вследствие смерти одного из тяжелораненых надзирателей группа из специального подразделения, посланная на место преступления, приняла решение о штурме дома. После того как бывший заключенный был убит и полицейские проникли внутрь, ими было сделано неожиданное и ошеломляющее открытие…»

«Девочка, ну скажи — девочка!»

«…Напоминаем для тех, кто только что начал смотреть новости: имя бывшего заключенного — Винсент Клариссо…»

«Альберт», — мысленно поправила Мила.

«…Источников в отделении ФБР сообщаем, что шестая девочка найдена в доме за моей спиной: она все еще находится под наблюдением бригады медиков из службы экстренной поддержки, продолжающих оказывать ей необходимую помощь. У нас нет пока официального подтверждения, но похоже, что маленькая Сандра все еще жива».

Запись, полученная с прослушивающего устройства камеры № 7

От 23 декабря сего года

3 часа 25 минут

Продолжительность: 1 минута и 35 секунд

Задержанный RK-357/9:

«…знать, быть готовыми, готовиться (далее следует слово, непонятное для переписчика)… заслуживающее нашего гнева… сделать что-нибудь… вера прежде всего… (далее неразборчиво) слишком хорошо, снисходительно… не следует позволять себя дурачить… знать, быть готовыми, готовиться

(неразборчиво), всегда есть некто, кто пользуется нами… должное наказание… отбыть наказание… недостаточно просто понять суть вещей, иногда необходимо действовать исходя… знать, быть готовыми, готовиться

(неразборчиво)… даже убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать».

40

Отделение Федерального бюро расследований

25 февраля

Винсент Клариссо был Альбертом.

Этот человек вышел из тюрьмы меньше двух месяцев тому назад, после отбывания срока за вооруженное ограбление.

Оказавшись на свободе, он начал претворять в жизнь свой план.

Отсутствие подобного прецедента среди особо тяжких преступлений. Отсутствие симптомов психического расстройства. Ничто не указывает на него как на потенциального серийного убийцу.

Совершенное Винсентом вооруженное ограбление, по словам адвокатов, защищавших его на процессе, было «случайным происшествием». Глупость, совершенная молодым человеком, страдающим тяжелой кодеиновой зависимостью. Клариссо родом из благополучной семьи, его отец — адвокат, мать — преподаватель. Он получил медицинское образование и диплом медбрата. Некоторое время работал в клинике как ассистент хирурга в операционной. Там, по всей вероятности, приобрел необходимые знания и навыки по поддержанию жизни Сандры после проведенной у нее ампутации руки.

Версия команды Гавилы о том, что Альберт мог быть медиком, оказалась недалека от истины.

Винсент Клариссо позволил всему этому опыту осесть в некий эмбриональный пласт своего сознания, чтобы затем превратиться в монстра.

Но Мила в это не верила.

«Это — не он», — непрестанно повторяла девушка, направляясь в такси в Управление федеральной полиции.

После телевизионного сообщения Горан в течение двадцати минут разговаривал по телефону со Стерном, который и рассказал ему о ходе последних событий. Он взад-вперед ходил по комнате под пристальным взглядом встревоженной Милы. Затем они расстались. Криминолог вызвал госпожу Руну посидеть с Томми этой ночью и сразу же поторопился на место обнаружения Сандры. Мила хотела поехать вместе с ним, но теперь ее присутствие больше не имело под собой оснований. Тогда они условились встретиться позднее в отделении ФБР.

На улице было уже за полночь, однако весь город бурлил.

Народ, не обращая внимания на дождь, высыпал на улицы, чтобы отпраздновать конец этого кошмара. Это было похоже на разгар новогодних празднеств: повсюду гудели клаксоны автомобилей и люди приветствовали друг друга, сжимая в крепких объятьях. На дорогах были установлены усложнявшие движение блокпосты с целью пресечения бегства вероятных сообщников Клариссо, а также для сдерживания потока всех любопытных от проникновения в район, где развернулись заключительные события этой истории.

Такси еле-еле двигалось вперед, и Мила смогла услышать новое сообщение по радио. Теренс Моска был человеком дня. Развязка этой истории стала делом удачного стечения обстоятельств. И как часто бывает в таких случаях, непосредственную выгоду получает тот, кто возглавляет проведение операции.

Устав ждать, когда рассеется вереница машин, Мила решила выйти из такси навстречу хлеставшему в лицо дождю. Здание управления находилось всего в двух кварталах: девушка накинула на голову капюшон куртки и пошла пешком, погрузившись в свои раздумья.

Образ Винсента Клариссо совершенно не совпадал с фигурой Альберта, очерченной Гавилой.

Согласно позиции криминолога, их человек использовал трупы девочек в качестве указателей. Он оставлял их в особых местах с целью разоблачения нераскрытых злодеяний, свидетелем которых он был лично. Гавила предположил, что этот тип стал тайным сообщником этих преступников, однажды оказавшись на жизненном пути у каждого из них.

«Они — волки. А волки зачастую действуют стаей. В каждой стае есть вожак. И Альберт как раз и указывает нам на это: именно он — их вожак», — утверждал Горан.

Убежденность Милы в том, что Винсент не мог быть Альбертом, созрела уже тогда, когда ей стал известен возраст серийного убийцы: тридцать лет. Он слишком молод, чтобы знать Рональда Дермиса, когда тот был еще малолетним воспитанником в сиротском приюте, а также Джозефа Б. Рокфорда — следственная группа действительно пришла к выводу, что ему должно быть от пятидесяти до шестидесяти лет. Кроме того, он не подпадал под описание, составленное Никлой, после того как она увидела Альберта, погрузившись в память покойного миллионера.

Шагая под проливным дождем, Мила нашла еще один довод, усиливавший ее скептицизм: Клариссо еще находился в тюрьме, когда Фелдер зверски расправлялся с Ивонн Гресс и ее детьми на вилле в Капо-Альто, поэтому не мог лично присутствовать во время этой резни и оставить свой очерченный кровью силуэт на стене дома!

«Это — не Альберт. Они совершают ошибку. Но Горан догадается об этом и все им объяснит».

Оказавшись в здании федеральной полиции, Мила заметила некоторое возбуждение в коридорах. Полицейские хлопали друг друга по плечу, многие только что прибыли с места преступления, все еще расхаживали в форме подразделения по проведению спецопераций и делились последними новостями. Это сообщение передавалось из уст в уста и дополнялось новыми подробностями.

Милу остановила девушка в полицейской форме и сообщила ей о том, что ее срочно вызывает к себе старший инспектор.

— Меня? — удивленно переспросила она.

— Да, он ждет вас в своем кабинете.

Поднимаясь по лестнице, Мила думала, что Роке вызвал ее к себе, потому что обратил внимание на некоторую нестыковку при проверке имеющихся фактов. Быть может, все это волнение, которое она видела вокруг себя, вскоре затихнет или вовсе сойдет на нет.

В отделении ФБР девушка заметила всего нескольких агентов в штатском, у которых было далеко не праздничное настроение. Царившая здесь атмосфера была такой же, как и в рабочие дни, с тем только отличием, что, несмотря на ночь, весь персонал был на своих местах.

Миле пришлось довольно долго прождать в приемной, прежде чем секретарша Роке предложила ей войти в кабинет. Еще за дверью Мила услышала несколько слов, произнесенных Роке, разговаривавшим, по всей вероятности, с кем-то по телефону. Но, едва переступив порог, к своему большому удивлению, она обнаружила, что старший инспектор был не один. Помимо него в кабинете находился еще и Горан Гавила.

— Агент Васкес, входите, пожалуйста.

Роке жестом пригласил ее войти. Оба, и хозяин кабинета, и Горан, стояли друг напротив друга по обе стороны от письменного стола.

Мила сделала шаг вперед и подошла к Гавиле. Криминолог кивнул девушке, слегка развернувшись в ее сторону. И ни намека на физическую близость, что была между ними чуть больше часа назад.

— Я только что сказал Горану, что мне бы очень хотелось видеть вас обоих на пресс-конференции, которая состоится завтра утром. Капитан Моска в курсе и полностью разделяет мое мнение. Нам ни за что не удалось бы поймать его без вашей помощи. Мы обязательно должны выразить вам свою благодарность.

Мила не смогла сдержать недоумения. Она увидела, что Роке также находился в некотором замешательстве от ее реакции.

— Господа, при всем моем уважении… Я думаю, что мы совершаем ошибку.

Роке обратился к Горану:

— Что за глупости несет эта девица?

— Мила, все в порядке, — спокойно обратился к ней Горан.

— Нет, это далеко не так. Этот тип — не Альберт, здесь слишком много неувязок, я…

— Вы, случайно, не собираетесь заявить об этом на пресс-конференции? — возмутился старший инспектор. — Если это так, то ваше участие исключено.

— Стерн тоже с этим согласен.

Роке схватил со стола документ.

— Агент Стерн подал рапорт об отставке, причем в самое ближайшее время.

— Что такое? Что происходит? — Мила непонимающе смотрела на Роке. — Да этот Винсент вовсе не совпадает с имеющимся контуром тела.

Горан попытался объяснить ей, и Мила увидела, как в его глазах промелькнула та же нежность, с которой он целовал шрамы на ее теле.

— Обнаружены десятки совпадений, свидетельствующих о том, что это тот самый тип, которого мы искали. Тетради, в которых полным-полно записей о том, как он похищал девочек и как подбрасывал один за другим их трупы, копии схем систем безопасности Капо-Альто, план колледжа Дебби Гордон, учебники по электронике и информатике, которые Клариссо начал изучать еще в тюрьме…

— И вы установили его связь с Александром Берманом, Рональдом Дермисом, Фелдером, Рокфордом и Борисом? — вне себя от недовольства, спросила Мила.

— В этом доме работает целая бригада следователей, и они продолжают находить все новые доказательства. Вот увидишь, что и в отношении этих связей что-нибудь прояснится.

— Этого недостаточно, я полагаю, что…

— Сандра его опознала, — перебил ее Горан. — Она подтвердила, что это именно он ее похитил.

Мила, казалось, успокоилась на мгновение.

— Как она?

— Медики дают оптимистичные прогнозы.

— Ну что, довольны? — вмешался Роке. — Если вы намерены устроить мне скандал, тогда вам будет лучше сразу же отправиться домой.

В это время секретарша по внутренней связи проинформировала Роке о том, что мэр срочно вызывал его к себе и было бы лучше поскорее закончить этот разговор. Роке снял пиджак со спинки кресла и направился к выходу, но прежде он обратился к Горану с предостережением:

— Объясни ей, что такова официальная версия: и либо она ее подписывает, либо скатертью дорожка.

Затем он вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Мила надеялась, что, оставшись наедине, Горан скажет ей нечто совсем противоположное. Но вместо этого он продолжал:

— К сожалению, мы ошибались.

— Как ты можешь так говорить?

— Мила, это полный провал. Мы выбрали ложный путь и слепо шли по нему. И я — первый, кто за это в ответе: это были всего лишь мои догадки.

— Почему ты не задумаешься над тем, как Винсент Клариссо смог узнать обо всех этих преступлениях? Ведь это именно он указал нам на них!

— Не в этом заключается вопрос… А в том, почему мы так долго не замечали их.

— Я не думаю, что сейчас ты до конца объективен, и догадываюсь почему. В истории с Вильсоном Пикеттом Роке спас твою репутацию и помог сохранить команду, когда его начальство вздумало ее распустить. Теперь ты возвращаешь ему долг чести: принимая эту версию, ты лишаешь Теренса Моску части его заслуг в этом деле и сохраняешь за Роке кресло старшего инспектора!

— Это не обсуждается! — обрушился на девушку Горан.

В течение нескольких секунд оба не проронили ни слова. Затем криминолог направился к двери.

— Скажи… Борис уже признался? — едва успел спросить он.

— Еще нет, — ответила девушка не оборачиваясь.

И Мила одна осталась в кабинете. Сжав кулаки, она в этот момент проклинала себя саму. Ее взгляд случайно упал на прошение Стерна об отставке. Девушка взяла его в руки. В этих немногочисленных формальных строчках ни единого намека на истинные мотивы его решения. Но для нее был вполне очевиден тот факт, что спецагент чувствовал себя до некоторой степени обманутым сначала Борисом, а теперь еще и Гораном.

Когда она собиралась положить бумагу обратно, заметила лежавшую на столе распечатку телефонных звонков, а вверху над списком — имя Винсент Клариссо. Вероятно, Роке сделал соответствующий запрос с целью убедиться в том, не входила ли в круг интересов маньяка какая-нибудь очень большая шишка. Учитывая, что в этой истории уже было замешано такое видное лицо, как Джозеф Б. Рокфорд, ни в чем нельзя быть заранее уверенным.

Но, должно быть, серийный убийца не вел столь активный образ жизни, поэтому в списке значился всего один звонок, сделанный им днем раньше.

Мила прочла номер, и он показался ей удивительно знакомым.

Девушка достала из кармана свой мобильный, нажала на клавиши, и на дисплее ее телефона появился тот же самый номер вместе с именем и фамилией его хозяина.

41

Гудки шли, но никто не брал трубку.

— Ну, давай же, проснись, черт тебя подери!

Брызги скопившейся на асфальте воды летели из-под колес такси в разные стороны, но, к счастью, дождь уже успел кончиться. Улицы сверкали, словно сцена какого-нибудь мюзикла, и казалось, что вот-вот появятся танцовщицы в смокингах, с приглаженными бриолином волосами.

Связь прекратилась, и Мила снова набрала номер. Это была уже третья ее попытка. После пятнадцатого по счету гудка наконец кто-то ответил.

— Какого черта в такую рань? — пробормотала Синтия Перл спросонок.

— Это Мила Васкес, вы помните меня? Я приезжала к вам позавчера…

— Да, я вас помню… Но мы не можем поговорить завтра? Знаете, я выпила снотворное.

Ничего удивительного в том, что человек, переживший нападение серийного убийцы, кроме алкоголя прибегал еще и к помощи лекарств, чтобы суметь заснуть. Но Мила не могла ждать: ей срочно нужно было переговорить с девушкой.

— Сожалею, но нет, Синтия, вы нужны мне прямо сейчас. Это совсем недолго…

— Ладно, хорошо.

— Вчера в восемь утра вам позвонили…

— Да, я как раз собиралась на работу. Из-за этого типа я получила нагоняй от своего начальника, потому что пришла с опозданием.

— Кто вам звонил?

— Он представился сотрудником страховой компании. Знаете, я подала иск о предоставлении мне компенсации за все, что со мной случилось…

— Он назвал вам свое имя?

— Полагаю, его звали Спенсер. Я должна была себе это пометить.

Это бесполезно: Винсент Клариссо представился вымышленным именем и воспользовался подходящим предлогом, чтобы не вызвать подозрений девушки. Мила продолжала:

— Ладно, оставим. Чего хотел от вас этот человек?

— Чтобы я рассказала ему по телефону о том, что со мной произошло. А еще про Бенджамина Горку.

Мила недоумевала: для чего Винсент Клариссо интересовался делом Вильсона Пикетта. Ведь он уже и так оставил пятый труп в Бюро, чтобы показать всем, что именно Борис, а не Бенджамин Горка был настоящим убийцей Ребекки Спрингер…

— А для чего ему нужна была ваша история?

— Он сказал, для составления рапорта. Эти работники страховых компаний такие щепетильные.

— А больше он ни о чем не спрашивал?

Синтия ответила не сразу. Мила боялась, что она снова уснула. Но девушка всего лишь пыталась вспомнить:

— Нет, больше ничего. Но он был очень вежлив. В конце он сказал по секрету, что мое дело продвигается. А знаете, может, они и в самом деле выплатят мне эти деньги?

— Я очень рада за вас, и извините, что потревожила в столь ранний час.

— Если то, о чем я рассказала, поможет разыскать девочку, которую вы ищете, тогда это вовсе никакое не беспокойство для меня.

— По правде сказать, ее уже нашли.

— Что? Это — правда?

— Вы не смотрели телевизор?

— Вечером я в девять часов легла спать.

Синтия хотела расспросить поподробнее, но у Милы не было времени. Она сделала вид, будто ей еще кто-то позвонил, и отключила телефон.

Еще до разговора с Синтией в ее голове начала пробивать себе дорогу новая мысль.

А может, Бориса уже успели припереть к стенке?

— Смотрите, отсюда дальше не проехать, — сказал таксист, обращаясь к Миле.

— Ничего, я уже приехала.

Она заплатила и вышла из машины.

Впереди нее — кордон из полицейских и десятков машин со включенными проблесковыми маяками. Фургоны разных телестанций выстроились вдоль дороги. Операторы установили аппаратуру таким образом, чтобы на заднем плане в кадре всегда был виден дом.

Мила добралась до места, откуда все и началось. Картина преступления шла под названием место зеро.

Дом Винсента Клариссо.

Мила все еще не знала, как ей миновать оцепление и проникнуть внутрь дома. Она ограничилась только тем, что вытащила из кармана удостоверение личности и повесила его на шею в надежде, что никто не заметит, что она не относится к данному юридическому округу.

Проходя постепенно вперед, она узнавала лица коллег, встречавшихся ей в коридорах отделения ФБР. Некоторые из них устраивали импровизированные собрания вокруг капота какого-нибудь автомобиля. Другие делали перерыв, перекусывая сандвичами и запивая кофе. Мила узнала стоявший неподалеку фургон судебно-медицинской экспертизы: Чанг, сидя на подножке, писал рапорт и даже не поднял головы, когда девушка прошла мимо.

— Эй, а вы куда направляетесь?

Мила повернулась и увидела грузного полицейского, который, тяжело дыша, бежал вслед за нею. Она не сразу нашлась что ответить; девушке следовало бы подумать об этом загодя, но она этого не сделала, и теперь, вероятно, ей за это здорово влетит.

— Это со мной.

Прямо к ним направлялся Крепп. На шее у эксперта-криминалиста был пластырь, из-под которого торчала голова и шипы крылатого дракона: можно было с полной уверенностью утверждать, что эта татуировка была из числа его последних.

Крепп обратился к полицейскому:

— Пропустите ее, у нее есть разрешение.

Полицейскому оказалось достаточно заверений криминалиста, и он, повернувшись к ним спиной, ушел туда, откуда явился.

Мила посмотрела на Креппа, не зная, что и сказать. Мужчина подмигнул ей, а потом пошел своей дорогой. Впрочем, то, что он пришел Миле на выручку, не выглядело так уж и странно. Они оба — хотя и каждый на свой лад — несли на собственной коже и плоти часть собственной истории.

К дому вела покатая дорожка. На ней все еще валялись стреляные гильзы, стоившие жизни Винсенту Клариссо. Дверь была снята с петель, чтобы не затруднять движение.

Едва Мила переступила порог, как в нос ей ударил сильнейший запах дезинфицирующего средства.

В гостиной стояла мебель, облицованная пластиком в стиле шестидесятых годов. Диван с узорчатой обивкой, покрытый к тому же еще и защитной пленкой. Маленький камин с нарисованным пламенем. Передвижной мини-бар, сочетавшийся по цвету с желтым ковровым покрытием. Обои в огромных стилизованных коричневых цветах, чем-то напоминающих львиный зев.

Во всех комнатах вместо галогеновых ламп горели светильники с абажурами. Даже эти детали несли на себе признаки нового курса, проводимого Теренсом Моской. Для капитана не существовало никаких «картин». Все должно было быть предельно просто. Та еще старая добрая ментовская школа. Мила заметила и самого Моску, устроившего на кухне маленький саммит со своими особо приближенными сотрудниками. Девушка туда не пошла: ей следовало оставаться незамеченной как можно дольше.

Мила оделась так же, как и весь остальной народ, — бахилы и латексные перчатки — и стала озираться по сторонам, смешиваясь с толпой.

Какой-то детектив вытаскивал из библиотеки книжные тома. Он по очереди брал их в руки, быстро перелистывал и складывал на пол. Другой шарил между кассетами в серванте. Третий сортировал безделушки, стоявшие на мебели. В той части комнаты, где предметы еще не были переставлены и проверены, все находилось, как казалось, в идеальном порядке.

Нигде ни пылинки, и одним только взглядом можно было перечесть все имевшиеся предметы, словно предназначенное для каждой вещи место в «точности» соответствовало именно ей. Складывалось впечатление, будто находишься внутри собранного пазла.

Мила не знала, что ей следовало искать. Она пришла в этот дом только потому, что он был естественной отправной точкой в ее поисках. Девушкой двигало сомнение, связанное с единственным телефонным звонком, сделанным Винсентом Клариссо Синтии Перл.

Если он захотел услышать эту историю из уст единственной выжившей жертвы, тогда Клариссо наверняка не знал, кто такой Бенджамин Горка. А если он не знал этого, тогда пятый, найденный в Бюро, труп оказался там вовсе не из-за Бориса.

Этого логического умозаключения оказалось бы явно не достаточно для того, чтобы оправдать коллегу, кроме того, имелась еще и тяжкая улика, указывающая на то, что Борис убил Ребекку Спрингер: трусики жертвы, выкраденные из судебного хранилища и обнаруженные при обыске в его квартире.

И тем не менее что-то здесь не клеилось.

Мила поняла причину такого сильного запаха дезинфицирующего средства, когда увидела комнату в конце маленького коридора.

Это было стерильное помещение, с больничной койкой посредине и с натянутой поверх нее кислородной палаткой. Здесь же находились разные медикаменты в огромных количествах, стерильные рубашки и медицинское оборудование. Поначалу эта комната служила в качестве операционной, в которой Винсент проводил ампутации своим маленьким пациенткам, а затем она превратилась в больничную палату для Сандры.

Проходя мимо следующей комнаты, девушка заметила полицейского, стоявшего возле плазменного телевизора, к которому была подключена цифровая видеокамера. Прямо перед экраном стояло кресло, по обе стороны от которого стояли динамики стереосистемы. Вся стена вокруг телевизора была заставлена мини-дисками с проставленными на них датами. Детектив вставлял их по очереди в видеокамеру для воспроизведения записей.

В этот момент на экране показался парк развлечений. Радостные детские улыбки заполнили собой солнечный зимний день. Мила узнала Каролину, последнюю похищенную и убитую Альбертом девочку.

Винсент Клариссо очень скрупулезно изучал своих будущих жертв.

— Эй, вы не поможете мне разобраться с этой штуковиной? С электроникой у меня проблемы! — обратился к Миле агент, пытаясь остановить запись. Когда он заметил ее, стоявшую на пороге, на мгновение его охватило радостное ощущение, но позднее пришло осознание того, что он никогда раньше не видел этой девушки. И прежде, чем он успел хорошо ее разглядеть, Мила пошла дальше.

Третья комната была самой важной.

В центре стоял металлический стол, а на стенах висели стенды с записями и разноцветными самоклеящимися листочками. Миле показалось, будто она вновь очутилась в Мыслительной. Повсюду сделанные рукой Винсента подробные планы. Схемы, карты дорог, расписания. План колледжа Дебби Гордон и сиротского приюта. Номерной знак машины Александра Бермана и места назначения его служебных командировок. Снимки Ивонн Гресс с детьми, свалки Фелдера. Здесь же находились вырезки из газет и глянцевых журналов с рассказами о богатствах Джозефа Б. Рокфорда. И, само собой разумеется, мгновенные фото похищенных девочек.

На столе лежали диаграммы с непонятными пометками на полях. Складывалось впечатление, что вся эта работа была неожиданно прервана. Наверняка где-то посреди этих бумаг был скрыт — быть может, уже навсегда — эпилог, задуманный киллером в рамках завершающего этапа его плана.

Мила обернулась и застыла от удивления. Стена за ее спиной была полностью обклеена фотографиями сотрудников группы по расследованию особо тяжких преступлений в процессе работы. И ее снимок тоже был там.

«Вот это настоящее брюхо монстра…»

Винсент очень внимательно следил за всеми их передвижениями. Но в этом месте не было ни единого намека на дело Вильсона Пикетта или Бориса.

— Черт подери! Кто-нибудь соизволит мне помочь? — послышался возмущенный голос из соседней комнаты.

— Что такое, Фред?

Наконец кто-то направился помогать своему коллеге.

— Откуда мне знать, что я сейчас смотрю? Но самое главное, как мне отсортировать все увиденное, если я не знаю, что это такое?

— Дай-ка посмотреть…

Мила отскочила от стены с фотографиями и поспешила покинуть этот дом. Она осталась вполне довольна не столько тем, что сумела там обнаружить, сколько тем, чего там не было.

А не было там ни Бенджамина Горки, ни Бориса. Этого ей оказалось вполне достаточно. С пятой девочкой они допустили серьезный промах. А может, речь шла о полномасштабном обмане. И доказательство этому поведение Винсента Клариссо, понявшего, что расследование принимает отличное от задуманного направление, и позвонившего Синтии Перл для получения более подробной информации.

Мила думала сообщить о своих открытиях Роке и нисколько не сомневалась в том, что старший инспектор найдет способ воспользоваться полученными сведениями, чтобы оправдать Бориса и несколько поубавить величия Теренса Моски.

Проходя мимо комнаты с телевизором, девушка заметила на экране нечто подозрительно знакомое. То самое место, которое ни агент по имени Фред, ни его коллега не сумели опознать.

— Это — квартира, что еще я могу тебе сказать?

— Да, но что мне написать в рапорте?

— Так и напиши — «местонахождение неизвестно».

— Ты думаешь?

— Ну да. Пусть кто-нибудь другой поломает себе голову над тем, где же оно находится.

Но Миле это место было очень знакомо.

И только тогда оба полицейских заметили присутствие девушки и разом посмотрели в ее сторону. А она в это время была не в состоянии оторвать глаз от увиденного ею на экране телевизора.

— Вам что-то нужно?

Мила ничего не ответила и спешно удалилась. Проходя мимо гостиной, она достала из кармана мобильник. В адресной книге нашла номер телефона Горана и позвонила ему.

Криминолог ответил Миле, когда она выходила из дому.

— Что случилось?

— Где ты сейчас? — Голос девушки звучал встревоженно.

Но Горан не обратил на это внимания.

— Я все еще в отделении ФБР и пытаюсь организовать свидание Розы Сара с ее дочерью в больнице.

— Кто сейчас у тебя дома?

Горан забеспокоился.

— Госпожа Руна и Томми, а что?

— Тебе нужно срочно туда поехать!

— Но почему? — снова с волнением спросил он.

Мила прошла мимо группы полицейских.

— Винсент отснял на видео твою квартиру!

— Что это значит — отснял на видео?

— Он видел твою квартиру… А если у него есть сообщник?

Горан замолчал на мгновение.

— Ты все еще на месте преступления?

— Да.

— Тогда ты гораздо ближе, чем я. Попроси у Теренса Моски пару человек, и поезжайте ко мне. А я позвоню госпоже Руне и скажу, чтобы она закрылась изнутри.

— Хорошо.

Мила отключила телефон, затем повернула и снова направилась в сторону дома Винсента Клариссо, чтобы переговорить с капитаном.

«Надеюсь, что он не будет задавать слишком много вопросов».

42

— Мила, госпожа Руна не берет трубку!

Светало.

— Не беспокойся, мы почти приехали, осталось совсем немного.

— Я уже к вам еду. Буду через несколько минут.

Полицейская машина со скрипом притормозила на спокойной улице этого милого квартала. Жильцы близлежащих домов еще спали. И только птицы принялись приветствовать наступающий день, усевшись на ветках деревьев и карнизах.

Мила подбежала к подъезду. Несколько раз позвонила по домофону. Никто не отвечал. Позвонила в другую квартиру.

— Да, кто это?

— Мы из полиции, откройте нам, пожалуйста.

Блокирующее устройство открылось автоматически.

Мила толкнула дверь и поспешила на третий этаж в сопровождении двух детективов, сопровождавших ее. Они не стали дожидаться грузоподъемника, служившего в качестве лифта, а поднялись по лестнице, чтобы не терять времени.

«Сделай так, чтобы ничего не случилось… Так, чтобы с ребенком все было хорошо…»

Мила молила Бога, в Которого уже так давно не верила. Впрочем, благодаря дарованию Никлы Папакидис, именно Бог помог ей освободиться из лап своего мучителя. Но слишком часто к ней в руки попадали дети, которым повезло гораздо меньше, чем ей самой, чтобы потом вновь не разувериться в высших силах.

«Сделай так, чтобы это не повторилось снова…»

Оказавшись на лестничной площадке, Мила забарабанила в закрытую дверь.

«Дай бог, чтобы госпожа Руна просто очень крепко спала, — думала Мила. — Сейчас она подойдет, откроет дверь, и все окажется в порядке».

Однако все оставалось без изменений.

Один из детективов подошел к девушке:

— Хотите, мы выбьем дверь?

У Милы перехватило дыхание, и, вместо ответа, она просто кивнула. Девушка видела, как оба мужчины, немного разбежавшись, разом ударили по двери. И та распахнулась.

Тишина. Но это было не простая тишина. Гнетущая тишина пустоты. Безжизненная тишина.

Мила выхватила пистолет и первой вошла в квартиру.

— Госпожа Руна!

Голос девушки разлетелся по комнатам, но ответа не последовало. Мила подала офицерам знак разойтись по квартире. Она сама направилась в спальню.

Медленно проходя по коридору, Мила чувствовала дрожь в правой руке, сжимавшей пистолет. Ее ноги онемели, мышцы лица сжались от напряжения, в глазах защипало.

Мила приблизилась к комнате Томми. Дверь была прикрыта. Девушка толкнула ее свободной рукой, и та отворилась. Ставни были закрыты, а на прикроватной тумбочке стоял вращавшийся ночник в форме клоуна, отбрасывавший на стены фигурки цирковых животных.

На стоявшей у стены кровати сквозь покрывало угадывались очертания детского тельца, сжавшегося в позе эмбриона. Мила на цыпочках подошла ближе.

— Томми… — позвала она шепотом. — Томми, проснись…

Но тельце не шелохнулось.

Приблизившись к кровати, Мила положила пистолет рядом со светильником. Ей было плохо. Она не хотела снимать покрывало, не хотела лицезреть то, о чем и так уже догадывалась. Наоборот, ей хотелось бросить все как есть и поскорее выйти из комнаты. Только бы снова не видеть своими глазами это, будь оно все проклято! И так слишком часто она становилась свидетелем и теперь боялась, что так будет продолжаться вечно.

И все же Мила заставила себя поднять руку и потянуться к кровати. Она схватила край покрывала и одним рывком сдернула с места.

Несколько секунд она стояла с поднятым вверх покрывалом и смотрела в глаза старого плюшевого медвежонка, улыбавшегося ей с выражением неизменного блаженства на мордочке.

— Мы извиняемся…

Мила вздрогнула. Оба детектива стояли в дверях и смотрели на нее.

— Там дальше — запертая на ключ дверь.

Мила собралась было отдать приказ выломать ее, когда услышала голос Горана, входившего в дом и звавшего сына:

— Томми! Томми!

Мила пошла ему навстречу.

— В спальне его нет.

Горан был в отчаянии.

— Как это нет? А где же он?

— Есть еще одна комната, дверь которой заперта изнутри, ты знаешь об этом?

Растерянный и встревоженный Горан ничего не понимал.

— Что?

— Комната, которая закрыта на ключ…

Криминолог застыл на месте.

— Ты слышала?

— Что?

— Это — он…

Мила непонимающе на него посмотрела. Горан отстранил ее и поспешил в кабинет.

Когда Горан увидел своего сына, сидевшего под письменным столом из красного дерева, он не смог сдержать слез. Опустился на колени, обнял сына и крепко прижал его к себе.

— Папа, я испугался…

— Да, я знаю, душа моя. Но теперь все кончено.

— Госпожа Руна ушла. Я проснулся, а ее не было…

— Но ведь я уже здесь, разве не так?

Мила осталась стоять на пороге комнаты. Успокоенная словами Горана, забравшегося под стол, она убрала пистолет в кобуру.

— Сейчас я принесу тебе завтрак. Чего бы тебе хотелось съесть? Как насчет блинчиков?

Мила улыбнулась. Ее испуг прошел.

Горан продолжал:

— Ну, иди, я возьму тебя на руки…

Мила видела, как мужчина вылезал из-под стола, с трудом вставал на ноги.

Но у него на руках никакого ребенка не было.

— Хочу познакомить тебя с моей подругой. Ее зовут Мила…

Горан надеялся, что она понравится его сыну. Обычно с незнакомыми людьми ребенок вел себя не очень дружелюбно. Томми ничего не ответил, просто указал ему на лицо девушки. Тогда Горан пригляделся к Миле получше: у нее в глазах стояли слезы.

Слезы появились совсем неожиданно, непонятно откуда. На этот раз вызывавшая их появление боль возникла не вследствие механического воздействия. Открывшаяся рана была отнюдь не телесная.

— Что? Что такое? — спросил Горан. Он двигался так, словно действительно держал на руках человека.

Девушка не знала, что ответить. Не похоже, чтобы он притворялся. Горан на самом деле верил в то, что держит на руках сына.

Лица двух детективов, неожиданно появившихся возле них, выражали полное недоумение. Они в любую минуту были готовы вмешаться. Но Мила подала им знак оставаться на своих местах.

— Подождите меня внизу.

— Но мы не…

— Спуститесь вниз и позвоните в управление. Скажите, чтобы сюда направили агента Стерна. Если услышите выстрел, можете не беспокоиться: это я.

Оба офицера с неохотой повиновались.

— Мила, что происходит? — В голосе Горана уже не звучало прежней уверенности. Он казался настолько напуганным реальностью происходящего, что не мог никак среагировать. — Зачем тебе нужен Стерн?

Мила приложила палец к губам, подавая ему знак хранить молчание. Затем она повернулась спиной и вышла в коридор. Девушка направилась к закрытой комнате. Она выстрелила в замок, разбив его вдребезги, а затем толкнула дверь рукой. В комнате было темно, но в воздухе чувствовался запах разложившихся тел. На большой супружеской кровати лежали два трупа.

Один побольше, другой совсем маленький.

Два почерневших скелета, покрытые еще остатками кожи, сползавшей, словно куски ткани, лежали, обняв друг друга.

Горан вошел в комнату. Он почувствовал запах и увидел тела.

— О господи… — произнес он, еще не понимая, кому могут принадлежать эти два трупа, лежавшие в его спальне. Он повернулся к двери, чтобы не позволить Томми войти в комнату… но не увидел его.

Мужчина снова посмотрел на кровать. Это маленькое тельце. Суровая реальность обрушилась на него с безжалостной силой. И тогда он все вспомнил.

Мила нашла его стоящим у окна. Он смотрел на улицу. После многодневного снегопада с дождем вновь засияло солнце.

— Именно об этом хотел рассказать нам Альберт, подбросив тело пятой девочки.

Горан ничего не ответил.

— Это ты развернул следствие в сторону Бориса. Тебе достаточно было просто намекнуть Теренсу Моске, в каком направлении копать: папку с делом Вильсона Пикетта, что я увидела в портфеле капитана, дал ему именно ты… И только у тебя был свободный доступ к уликам по делу Горки: ты выкрал трусики Ребекки Спрингер из судебного хранилища и подбросил их в квартиру Бориса во время обыска.

Горан кивнул.

Ее вздохи, хрупкие как стекло, разбивались всякий раз, когда она пыталась извлечь их из легких.

— Но почему? — спросила Мила с надрывом в голосе.

— Да потому, что она, после того как покинула нас, снова вернулась в этот дом. Но не для того, чтобы остаться. Она хотела забрать у меня то единственное, что еще было. А он хотел уйти вместе с ней…

— Почему? — снова спросила Мила, не в силах больше сдерживать слезы, катившиеся из ее глаз.

— Однажды утром я проснулся и услышал голос Томми, доносившийся из кухни. Пошел туда и увидел его сидящим на своем привычном месте. Он просил приготовить ему завтрак. И я был так счастлив, что забыл, что на самом деле его не было…

— Почему? — взмолилась девушка.

На этот раз он хорошо подумал, прежде чем ответить.

— Потому что я любил их.

И, не давая девушке опомниться, открыл окно и выбросился в пустоту.

43

Ей всегда хотелось иметь пони.

Мила помнила, как изводила своих родителей настойчивыми просьбами купить ей пони. Совершенно не задумываясь над тем, что там, где они жили, для этого животного совсем не было подходящего места. Задний двор был слишком тесен, а рядом с гаражом имелась всего одна полоска земли, на которой ее дед разбил огород.

Тем не менее она не отступала. Близкие девочки полагали, что рано или поздно ей надоест этот абсурдный каприз, но, как бы то ни было, ежегодно в день рождения и в каждом письме Деду Морозу звучала одна и та же просьба.

Когда Мила после двадцати одного дня заключения, проведенного ею в брюхе монстра, и трех месяцев больницы вернулась домой, она увидела ожидавшего ее во дворе прекрасного пони, белого с коричневыми подпалинами.

Просьба Милы была удовлетворена. Но девочка так и не смогла в полной мере насладиться этим.

Ее отец, воспользовавшись своими скромными знакомствами, просил об одолжении максимально снизить цену этого приобретения. Семья девочки не купалась в золоте, ее домочадцы ограничивали себя во всем: она оставалась единственным ребенком в семье прежде всего исходя из материальных соображений.

Ее родители не могли позволить себе подарить ей еще брата или сестру, а вместо этого купили пони. Но девочка не стала от этого счастливее.

Сколько раз Мила мечтала о том, что у нее, наконец, появится этот подарок. Она твердила о нем не переставая. Представляла себе, как будет о нем заботиться, вплетать разноцветные бантики в его гриву, тщательно чистить его щеткой. Она часто подвергала подобной экзекуции своего кота. Может, именно поэтому Гудини ненавидел ее всей душой и держался от нее на расстоянии.

Есть одна причина, по которой пони так нравятся детям. Они больше не вырастают, навечно оставаясь в этом волшебном мире детства. Завидное качество.

Но после освобождения из плена Мила хотела скорее повзрослеть, чтобы оказаться как можно дальше от того, что с ней произошло. А если еще и повезет, даже забыть об этом.

А этот пони, при всей своей абсолютной невозможности роста, олицетворял для нее невыносимую сделку со временем.

После того как девочку чуть живую извлекли из зловонного подвала дома Стива, для нее началась новая жизнь. Вслед за трехмесячным пребыванием в больнице, связанным с восстановлением функций левой руки, ей предстояло заново освоить для себя окружающий мир, не только в смысле ежедневных домашних дел, но также и в отношении своих привязанностей.

Грачиела, ее самая близкая подруга, бывшая до похищения Милы ее сестрой по крови, теперь вела себя как-то непонятно. Она уже больше не была такой, как прежде, когда делилась с ней последней жвачкой из пачки, без смущения писала в ее присутствии, обменивалась «французским» поцелуем, чтобы потренироваться перед тем, как наступит пора встречаться с мальчиками. Нет, Грачиела совершенно изменилась.

Она разговаривала с неизменной улыбкой на лице, и Мила опасалась, что если так пойдет и дальше, то в скором времени у той просто заболят щеки. Она изо всех сил пыталась быть приятной и вежливой и даже перестала сквернословить в ее присутствии, хотя совсем недавно даже не называла Милу по имени: «вонючая корова» и «конопатая хрюшка» — с такими прозвищами они чаще всего обращались друг к другу.

А еще были точки на подушечках указательных пальцев, следы от маленьких ранок, проделанных ржавым гвоздем для того, чтобы навсегда остаться подругами и чтобы ни за что ни свете ни один парень не смог бы их разлучить. Но всего через несколько недель между ними выросла непреодолимая стена.

Если подумать хорошенько, то это пятнышко на пальце стало, по существу, первой раной на теле Милы. Однако ее заживление принесло девочке гораздо больше боли.

«Да прекратите же обращаться со мной, словно я с луны свалилась!» — так хотелось Миле крикнуть всем, кто ее окружал. А это выражение на лицах людей! Девочка просто не выносила его. Склоненная набок голова и сморщенные губы. Даже в школе, где она никогда не была в числе самых первых, теперь на ее ошибки великодушно закрывали глаза.

Мила устала от снисходительного отношения к ней окружающих. Ей казалось, что она попала в черно-белый фильм из числа тех, что показывают по телевизору поздно ночью, в котором люди были уничтожены марсианскими клонами, в то время как она спаслась только потому, что оказалась в горячем чреве этого логова.

У Милы оставался только один выбор. Либо мир и в самом деле изменился, либо после трехнедельной беременности монстр породил иного человека.

Никто вокруг Милы больше не заикался о том, что с нею случилось. Она жила словно в стеклянном пузыре, который не сегодня завтра мог лопнуть и разлететься вдребезги. И никому не приходило в голову, что ей, наоборот, хотелось всего лишь немного правды после того обмана, который ей пришлось вынести.

Через одиннадцать месяцев начался суд над Стивом. Она очень долго ждала этого момента. Об этом твердили во всех газетах и выпусках теленовостей. Но родственники Милы запрещали ей смотреть репортажи: они говорили, что делали это, чтобы не травмировать свою дочь. Но Мила смотрела их втайне от родителей.

Обе девочки, и она, и Линда, должны были выступать на процессе в качестве свидетелей. Государственный обвинитель больше рассчитывал на Милу, поскольку ее подруга по несчастью продолжала отчаянно заступаться за своего мучителя. Она снова настаивала на том, чтобы ее называли Глорией. Врачи утверждали, что Линда страдала целым комплексом психических расстройств. Следовательно, именно на Милу возлагалась задача давать свидетельские показания против Стива.

В течение всего последующего после ареста времени Стив изо всех сил старался показать, что у него не все в порядке с головой. Он выдумывал нелепые истории про воображаемых сообщников и говорил, что выполнял всего лишь их волю. Он пытался запудрить мозги историей про того самого злобного кредитора Фрэнки, которой одурманил Линду. Но его ложь была тут же опровергнута, едва стало известно, что это — всего-навсего кличка черепахи, жившей у него, когда он был еще ребенком.

Тем не менее люди жаждали сполна насладиться этим зрелищем. Стив был слишком «нормален» для того, чтобы быть монстром. Слишком похож на них самих.

Это парадоксально, но мысль о том, что за его спиной скрывается еще более таинственное существо, настоящее чудовище, действовала на них успокаивающе.

Мила приехала на процесс преисполненная решимости обвинить Стива во всех совершенных им прегрешениях, не утаивая ни малейшей подробности из принесенных ей этим преступником страданий. Она сгноила бы его в тюрьме, а посему была готова сыграть даже роль несчастной жертвы, от которой до последнего момента так упорно отказывалась.

Мила заняла место на скамье свидетелей, напротив клетки, в которой сидел закованный в наручники Стив. Девочка имела твердое намерение рассказать о том, как все обстояло, ни на мгновение не отрывая глаз от его затылка.

Но когда Мила увидела Стива, сильно исхудавшего, в не по размеру большой, наглухо застегнутой зеленой рубашке, с волосами, подстриженными им же самим, отчего они казались длиннее с одного бока, пытавшегося дрожащими руками записать что-то в своем блокноте, она испытала к этому бедолаге неожиданное чувство жалости, но вместе с тем и злости оттого, что именно он вызвал у нее это чувство.

В тот день Мила Васкес в последний раз сопереживала другому человеку.

Когда Мила узнала про секрет Горана, она заплакала.

Почему?

Затерявшиеся в глубинах сознания девушки воспоминания говорили ей, что это были слезы сопереживания.

Вдруг рухнула невидимая преграда, высвобождая целую гамму изумительных по своему разнообразию эмоций. В эту минуту Миле показалось, что она сможет ощутить даже то, что скрыто в душах других людей.

Когда Роке прибыл на квартиру Горана, девушка почувствовала весь ужас старшего инспектора, осознавшего, что отныне его часы сочтены, поскольку лучший специалист, его «алмазный резец», стал самой ядовитой приманкой.

Теренс Моска, напротив, был раздираем, с одной стороны, ликованием по поводу гарантированного повышения по службе, а с другой — чувством некоторой неловкости от осознания причин, повлекших за собой такие изменения.

Как только все трое появились на пороге, Мила отчетливо увидела на лице Стерна замешательство и тоску. И сразу поняла, что ей следует быстро засучить рукава и наводить порядок в этих скверных делах.

Сопереживание.

Единственный человек, к которому она ничего не испытывала, был Горан.

Мила, в отличие от Линды, не попалась на крючок Стива: она никогда не верила в существование Фрэнки. Тем не менее она поддалась на обман, поверив в то, что в этом доме живет ребенок по имени Томми. Она много слышала о нем. Была свидетелем того, как его отец звонил его няне, чтобы убедиться в том, что с ним все в порядке, и попросить приглядывать за ним получше. Девушка поверила даже в то, что видела Томми, когда Горан укладывал его спать. Мила никогда не смогла бы простить ему всю эту ложь, потому что по его милости она чувствовала себя полной дурой.

После падения с высоты двенадцати метров Горан Гавила остался жив, но находился в крайне тяжелом состоянии, балансируя между жизнью и смертью в палате интенсивной терапии.

Его квартира была взята под охрану, но только снаружи. Внутри бродили всего два человека: спецагент Стерн, на время приостановивший свою отставку, и Мила.

Они ничего не искали, а просто пытались восстановить хронологический порядок событий, чтобы суметь найти ответы на единственные возможные в такой ситуации вопросы. В какой момент у такого уравновешенного и спокойного человека, как Горан Гавила, созрел этот смертоносный замысел? Когда в нем сработала пружина мести? Когда его ярость начала обретать черты продуманного плана?

Мила находилась в кабинете и слышала, как Стерн обследовал соседнюю комнату. За свою карьеру он провел множество обысков. Просто невероятно, насколько разоблачительными могут оказаться подробности чьей-нибудь жизни. Девушка, изучая прибежище Горана, в котором обретали свою окончательную форму его умозаключения, старалась абстрагироваться от них и обращать внимание только на детали и маленькие привычки, которые могли случайно навести на нечто более значимое.

Горан хранил скрепки в стеклянной пепельнице. А карандаши точил прямо в корзину для бумаг. На его письменном столе стояла пустая рамка для фотографий.

Эта пустота была окном в мрачную бездну души человека, которого, как Мила считала, она смогла бы полюбить.

Девушка отвела в сторону взгляд из страха угодить в ее сети. Она открыла ящик стола. Внутри него лежала папка. Мила взяла ее в руки и положила поверх документов, ранее уже просмотренных ею. Эта папка отличалась от остальных, поскольку, судя по дате, была одним из последних дел Гавилы перед тем, как стало известно об исчезновении пропавших девочек.

Помимо документов в ней имелось несколько аудиокассет.

Мила погрузилась в чтение; она непременно прослушает еще и кассеты, если возникнет необходимость.

В папке содержалась переписка между директором одного исправительного учреждения, неким Альфонсом Веренджером, и прокуратурой. Речь шла о необычном поведении одного задержанного, вместо персональных данных которого имелся всего лишь его регистрационный номер.

RK-357/9.

Данный субъект в голом виде расхаживал ночью один по проселочной дороге, вследствие чего и был задержан полицейским патрулем. Этот тип сразу же отказался предоставлять правоохранительным органам свои анкетные данные. Дактилоскопический анализ отпечатков его пальцев результатов не дал. Но судья приговорил его к лишению свободы сроком на несколько месяцев за учинение препятствий правосудию.

В данное время задержанный отбывал наказание.

Мила взяла в руки одну из кассет и внимательно на нее посмотрела, стараясь представить, о чем же могла идти в них речь. На ярлычке проставлены только время и дата. Затем девушка позвала Стерна и вкратце пересказала ему содержание прочитанных документов.

— Послушай, что пишет начальник тюрьмы…

«С момента появления в стенах исправительного учреждения заключенный ни разу не был уличен в недисциплинированности, проявляя свою полную лояльность по отношению к тюремным правилам. Между тем этот человек очень замкнут, нелюдим и плохо идет на контакт.

Возможно, благодаря этому обстоятельству никто никогда ранее не замечал никаких странностей в его поведении, за исключением одного из наших вновь прибывших сотрудников охраны.

Заключенный при помощи куска фетровой ткани полностью обрабатывает поверхность каждого предмета, с которым контактирует, тщательно собирает все щетинки и волосы, ежедневно выпадающие с его головы, после каждого использования до блеска чистит столовые приборы и унитаз»… Ну как тебе это?

— Даже не знаю. Моя жена тоже повернута на чистоте.

— Послушай, что он говорит дальше: «Отсюда следует, что перед нами либо человек с маниакальной чистоплотностью, либо, что более правдоподобно, субъект, который любой ценой стремится избежать оставленного после себя „органического материала“.

Вследствие этого у нас возникли серьезные подозрения по поводу того, что заключенный под номером RK-357/9 совершил какое-либо особо тяжкое преступление и хочет воспрепятствовать нам в получении своего ДНК для его идентификации…» Ну что теперь скажешь?

Стерн взял в руки документ и прочел его.

— Это было в ноябре… Но здесь не написано, удалось ли им в конце концов что-либо выяснить.

— Насколько мне известно, мы не в состоянии заставить его ни пройти этот тест, ни даже силой взять у него необходимый материал, поскольку это ущемляет его конституционные свободы…

— Ну и как они поступили?

— Они попытались добыть его волосы или щетину, устраивая внеочередные осмотры камеры.

— Он сидел в одиночке?

Мила пробежалась глазами по документу, чтобы разыскать то место, где прочла имеющуюся в этой связи информацию.

— Вот здесь начальник тюрьмы пишет:

«Вплоть до сегодняшнего дна арестованный имел возможность находиться в камере вместе с другим заключенным, который совершенно определенно способствовал его намерениям скрыть свои биологические следы. Ставлю вас в известность о том, что с сегодняшнего дня мы, в качестве первоочередной меры, лишили этого человека условий совместного пребывания, поместив его в одиночную камеру».

— Ну так что, им удалось взять его ДНК или нет?

— Похоже, заключенный оказался хитрее их и всегда содержал свою камеру в идеальной чистоте. Затем надзиратели обратили внимание на то, что этот тип разговаривал сам собой, и установили записывающее устройство с тем, чтобы понять смысл его слов…

— А при чем тут доктор Гавила?

— Похоже, что они интересовались его мнением как эксперта, точно сказать не могу…

Стерн на мгновение задумался.

— Наверное, нам следует прослушать эти кассеты.

На одном из шкафов кабинета стоял старый магнитофон: вероятно, именно его Горан использовал для записи своих устных замечаний. Мила передала кассету Стерну, и мужчина, подойдя к магнитофону и вставив в него кассету, приготовился нажать на кнопку пуска.

— Постой!

Стерн с удивлением посмотрел на побледневшую в одно мгновение девушку.

— Черт возьми!

— Что такое?

— Имя.

— Какое имя?

— Имя того заключенного, с которым этот тип сидел в одной камере до тех пор, пока его не поместили в одиночку…

— Ну и?..

— Его звали Винсент… Это был Винсент Клариссо.

44

Альфонс Беренджер — шестидесятилетний мужчиной с лицом ребенка.

Его красное лицо было все сплошь покрыто густой сетью капилляров. Улыбаясь, он щурил глаза так, что они становились похожими на две узкие щелки. Он на протяжении двадцати пяти лет возглавлял это исправительное учреждение, и до выхода на пенсию ему оставалось всего несколько месяцев. Еще он был страстным почитателем рыбной ловли, о чем свидетельствовали стоявшие в углу его кабинета удочка и коробка с рыболовными крючками и блеснами. В скором времени это станет его главным повседневным занятием.

Беренджер считался порядочным человеком. За годы его руководства тюрьмой не было зафиксировано ни единого факта грубого нарушения правопорядка. Он гуманно обращался с заключенными, а его подчиненные лишь изредка применяли физическую силу.

Альфонс Беренджер читал Библию и был атеистом. Но он свято верил в иные возможности и постоянно говорил о том, что любой человек, если он того захочет, имеет право заслужить прощение. Независимо от совершенного им проступка.

Начальник тюрьмы был известен своей неподкупностью и ладил со всем миром. Но с некоторых пор он больше не мог спать по ночам. Его жена считала, что это связано с предстоящим выходом на пенсию, однако все было далеко не так. Причиной его бессонницы стала мысль о необходимости скорого освобождения заключенного RK-357/9, установить личность которого, а также какое ужасное преступление он совершил — не удалось.

— Этот тип… полный абсурд, — говорил он, обращаясь к Миле, когда они, минуя очередную дверь тюремной системы безопасности, направлялись в крыло с камерами-одиночками.

— В каком смысле?

— Он совершенно невозмутим. Мы лишили его проточной воды, надеясь, что он перестанет за собой убирать. Но он принялся чистить все тряпьем. Мы лишили его и этого. А он стал пользоваться тюремной робой. Мы вынуждали его пользоваться тюремными приборами. Тогда он перестал есть.

— А что вы?

— Но не можем же мы морить его голодом! На любую нашу попытку он отвечает обезоруживающим упорством… либо решимостью, преисполненной кротости, как вам будет угодно.

— А что дал анализ его ДНК?

— Мои люди провели три дня в этой камере, но так и не обнаружили достаточного органического материала, чтобы получить его ДНК. И я спрашиваю себя: как вообще такое возможно? Мы все ежедневно теряем миллионы клеток, будь то под видом крошечных ресничек либо отмерших чешуек кожи…

Беренджер прилагал все усилия, проявляя недюжинное терпение опытного рыбака, в надежде, что этого хватит. Но этого было явно недостаточно. Он получил последний шанс в лице девушки — офицера полиции, нежданно появившейся на пороге его кабинета в то самое утро и поведавшей ему об истории слишком нелепой, чтобы в нее поверить.

Миновав длинный коридор, они подошли к выкрашенной в белый цвет двери. Это была одиночная камера под номером пятнадцать.

Начальник тюрьмы посмотрел на Милу.

— Вы действительно в этом уверены?

— Через три дня этот человек выйдет на свободу, и у меня есть предчувствие, что мы никогда его больше не увидим. Поэтому я нисколько не сомневаюсь.

Тяжелая дверь открылась и тут же захлопнулась за ее спиной. Мила сделала первый шаг в маленькую вселенную заключенного RK-357/9.

Этот тип сильно отличался от того, каким она себе его представляла. Равно как и от составленного Никлой Папакидис словесного портрета после увиденного ею в воспоминаниях Джозефа Б. Рокфорда. Он отличался во всем, кроме одной-единственной детали. Серые глаза. Мужчина был невысокого роста, узкоплечий, с выступающими ключицами. Оранжевая тюремная роба была ему велика, и он был вынужден подворачивать рукава и штанины брюк. Немногие имевшиеся у него волосы сохранились лишь по бокам головы.

Заключенный сидел на тюремной койке с миской из нержавейки на коленях и чистил ее куском желтого войлока. Рядом с ним на кровати лежали разложенные по порядку его столовые принадлежности, зубная щетка и пластиковая расческа. Похоже, что он уже успел их отполировать.

Заключенный, ни на секунду не отрываясь от своего занятия, едва поднял голову при виде Милы.

Девушка была убеждена в том, что этот тип знал, с какой целью она пришла.

— Здравствуйте, не возражаете, если я присяду? — обратилась к нему Мила.

Заключенный вежливо кивнул, указывая на стоявший у стены табурет. Девушка взяла его и села.

Непрестанное мерное трение ветоши по металлу было единственным звуком, раздававшимся в этом убогом помещении. Для того чтобы сделать пребывание в камере более тягостным, даже характерные тюремные шумы благодаря особой изоляции не проникали внутрь. Но похоже, заключенному RK-357/9 это не доставляло особого беспокойства.

— Здесь всех интересует, кто же вы такой, — начала Мила. — Полагаю, что это стало своего рода наваждением. По крайней мере для начальника этой тюрьмы. А также для работников прокуратуры. Другие заключенные на этот счет выдумывают самые разные небылицы.

Мужчина продолжал смотреть на девушку совершенно невозмутимо.

— А для меня все предельно ясно. Ибо я знаю ответ. Вы — тот самый человек, которого мы прозвали Альбертом и которого до сих пор разыскиваем.

Мужчина никак не отреагировал на слова девушки.

— Ведь это вы сидели в кресле педофила Александра Бермана в его тайном логове. И вы встречались с Рональдом Дермисом в сиротском приюте, когда тот был еще ребенком. Вы находились на вилле Ивон Гресс, когда Фелдер жестоко расправлялся с телами несчастной женщины и ее детей: контуры вашего тела остались запечатленными на стене под краской. Это вы были рядом с Джозефом Б. Рокфордом, когда он совершил свое первое убийство в том самом заброшенном доме… Все они — ваши ученики. Вы, будучи всегда в тени, подпитывали их ненависть и вдохновляли их на преступления…

Заключенный, ни на мгновение не снижая темпа, продолжал тереть свою миску.

— Затем, чуть более четырех месяцев назад, вы решили сдаться властям. Я нисколько не сомневаюсь, что это было сделано с особым умыслом. В тюрьме вашим сокамерником оказался Винсент Клариссо. В вашем распоряжении был почти месяц на то, чтобы перед его выходом на свободу дать ему наставления. После чего, едва оказавшись за пределами тюрьмы, Клариссо начал претворять в жизнь ваш план… А именно похищать девочек, отрезать им левую руку, подбрасывать трупы, тем самым указывая на все те злодеяния, которые никто никогда не был бы в состоянии раскрыть… В то время как Винсент доводил дело до конца, вы находились здесь, чтобы никто не мог вас ни в чем обвинить. Эти четыре стены — ваше великолепное алиби… Но кульминацией вашего плана остается Горан Гавила.

Мила достала из кармана одну из аудиокассет, обнаруженных ею в кабинете криминолога, и бросила ее на кровать. Мужчина проследил взглядом траекторию падения кассеты, прежде чем она успела приземлиться в нескольких сантиметрах от его левой ноги. Он не шелохнулся, даже не уклонился от нее.

— Доктор Гавила никогда вас не видел и не был с вами знаком. Зато вы его знали.

Мила почувствовала, как учащенно забилось ее сердце. Это был гнев, возмущение и что-то еще.

— Вы нашли способ связаться с ним, оставаясь все это время в камере. Просто гениально: когда вас поместили в одиночку, вы стали разговаривать с самим собой, словно какой-то умалишенный, при этом вы знали, что вас будут прослушивать, а затем полученные записи отдут эксперту. И не какому-нибудь заурядному. А самому лучшему в своем деле…

Мила указала на кассету.

— А вы знаете, я их все прослушала, многочасовые записи ваших слов. Но эти послания не остались без адресата. Они предназначались для Горана… Убивать, убивать, убивать… Он послушал вас и убил жену и сына. Вы воздействовали на его психику. А скажите: как вы умудрились? Как вам это удалось? Вы просто молодчина.

Мужчина не понял сарказма Милы, а может, просто не обратил на него внимание. По тому, как он, не отводя глаз, смотрел на Милу, складывалось впечатление, что ему был небезынтересен конец этой истории.

— Но вы далеко не единственный человек, кто умеет проникать в подсознание людей… В последнее время я многое узнала про серийных убийц. Теперь мне известно, что они делятся на четыре категории: фантазеры, миссионеры, гедонисты и претенденты на власть… Но есть еще и пятый тип: убийцы, действующие через подсознание.

Мила пошарила в кармане, достала сложенный лист бумаги и развернула его.

— Самый знаменитый из них — Чарльз Менсон, тот самый, что подтолкнул членов своей знаменитой «Семьи» к совершению массовой бойни в Сьело-Драйв. Однако я полагаю, что еще более символичными в этой связи выступают два других случая. — Мила зачитала вслух: — «В 2005 году японец по фамилии Фуджимацу сумел убедить восемнадцать человек, с которыми познакомился на одном интернет-чате, совершить самоубийство в День святого Валентина. Разные по возрасту, полу, материальному положению и социальному происхождению, эти люди были обычными мужчинами и женщинами, без видимых проблем».

Мила подняла глаза на заключенного:

— До сих пор остается загадкой, как ему удалось заставить их пойти на такой шаг… А вот, послушайте, это — мое самое любимое. «В 1999 году Роджер Блеет из города Акрон, штат Огайо, убил шесть женщин. Когда его поймали, он заявил следователям, что ему „посоветовал“ это сделать некий Рудольф Мигби. Суд и присяжные заседатели решили, что он пытается выдать себя за душевнобольного, и приговорили его к смертельной инъекции. В 2002 году в Новой Зеландии неграмотный рабочий по имени Джерри Хувер убил четырех женщин, а потом заявил полиции, что ему это „подсказал“ некий Рудольф Мигби. Психиатр обвинения, припоминая обстоятельства дела 1999 года — маловероятно, что Хуверу была известна эта история, — обнаружил, что одного из напарников обвиняемого действительно звали Рудольфом Мигби и что в 1999 году он проживал в Акроне, штат Огайо».

Мила снова посмотрела на мужчину:

— Ну, что вы на это скажете? Не находите ничего общего?

Тот не произнес ни слова. Его миска сверкала, но он все еще не был доволен результатом.

— Убийца, действующий через подсознание, не совершает преступлений в прямом смысле этого слова. Его нельзя ни обвинить, ни наказать. Чтобы возбудить дело против Чарльза Менсона, пришлось прибегнуть к юридическим уловкам, и все равно смертный приговор был заменен на несколько пожизненных сроков… Некоторые психиатры называют вас шептунами, за вашу способность влиять на психически более слабых людей. А я предпочитаю называть вас волками… Волки охотятся стаей. В каждой стае есть вожак. А зачастую бывает, что остальные волки вынуждены охотиться из-за него.

Заключенный RK-357/9 закончил тереть миску и положил ее рядом с собой. Затем он опустил руки на колени и приготовился слушать дальше.

— Но вы превзошли всех… — Мила рассмеялась. — Нет абсолютно ничего, что напрямую указывало бы на ваше участие в преступлениях, совершенных вашими же учениками. За отсутствием обличающих вас доказательств, вас в скором времени отпустят на свободу… И ничего нельзя с этим поделать.

Мила глубоко вздохнула. Они внимательно посмотрели друг на друга.

— Как жаль: если бы мы только могли установить вашу личность, то вы стали бы знаменитым и вошли бы в историю, это я вам говорю.

Девушка немного подалась вперед, тихо, с угрозой в голосе, произнесла:

— Все равно я узнаю, кто ты.

Встав на ноги, она стерла с рук несуществующую пыль и собралась покинуть камеру. Но прежде позволила себе задержаться на несколько секунд возле своего молчаливого собеседника.

— Твой последний ученик допустил промах: Винсент Клариссо не смог довести до конца твой план, поскольку девочка под номером шесть все еще жива… А это значит, что и ты потерпел крах.

Мила проследила за его реакцией, и на мгновение ей показалось, как что-то промелькнуло в его лице, остававшемся все это время совершенно безразличным.

— Увидимся на свободе.

Девушка протянула мужчине руку. Он застыл от удивления, словно это было для него полной неожиданностью. Заключенный RK-357/9 сначала долго смотрел на Милу, потом вяло протянул свою руку и пожал ее. Касаясь этих мягких на ощупь ладоней, она почувствовала отвращение.

Рука мужчины выскользнула из руки Милы.

Она повернулась к нему спиной и направилась к железной двери. Девушка стукнула три раза и стала ждать, ощущая на себе его долгий взгляд, остановившийся где-то на уровне ее лопаток. Кто-то снаружи начал поворачивать ключ в замке. Но прежде, чем дверь успела открыться, заключенный RK-357/9 впервые за все время произнес:

— Сука.

Мила в недоумении посмотрела на него. Заключенный принялся скрупулезно натирать тряпкой следующую тарелку.

Как только Мила вышла из камеры, железная дверь захлопнулась за ее спиной, и ей навстречу вышел начальник тюрьмы. Рядом с ним был Крепп.

— Ну что… получилось?

Мила кивнула. Она протянула ему руку, которой сжимала ладонь заключенного. Эксперт-криминалист, вооружившись пинцетом, осторожно снял с ее поверхности тонкий прозрачный налет, в котором содержались клетки эпидермиса заключенного. Чтобы сохранить их, Крепп тут же поместил их в емкость со щелочным раствором.

— А теперь мы посмотрим, кто из нас сука.

5 сентября

По небу плыли одинокие облака, своей белизной только подчеркивавшие его необыкновенную синеву. Все вместе они непременно затмили бы солнце, однако ветер уносил их прочь.

Это время года слишком затянулось: на смену зиме сразу пришло лето. Было нестерпимо жарко.

Мила ехала в своей машине, открыв настежь оба окна, и наслаждалась легким ветерком, ласкавшим ее волосы. Они заметно подросли, но это были далеко не все изменения, произошедшие с девушкой за последнее время. Прежде всего они коснулись одежды Милы. Она распрощалась с джинсами и теперь носила цветастую юбку.

На соседнем сиденье лежала коробка с большим красным бантом. Мила недолго думая выбрала именно этот подарок: отныне она все делала, полагаясь исключительно на собственную интуицию.

Она открыла для себя, насколько насыщенной, оказывается, может быть непредсказуемость существования.

Этот новый порядок вещей пришелся Миле по вкусу. Проблема теперь заключалась в неуравновешенности ее эмоционального состояния. Иногда она неожиданно замолкала в самый разгар беседы или, не успев закончить какое-нибудь дело, безо всякой на то причины вдруг начинала плакать. В этот момент ею овладевала странная и приятная ностальгия.

Очень долго она задавалась вопросом, откуда берутся эти эмоции, регулярно, то в виде волн, то в виде спазмов, переполнявшие ее.

Теперь она знала ответ. Но как бы то ни было, она все равно не желала знать пол будущего ребенка.

Девочка.

Отныне Мила старалась не вспоминать про ту историю и даже забыть о ней. У нее появились иные приоритеты. Именно чувство голода, часто и довольно неожиданно настигавшее ее, подарило немного женственности ее формам. Затем внезапная и срочная необходимость мочиться. И наконец, эти маленькие толчки в животе, которые она начала ощущать совсем недавно.

Благодаря им Мила училась смотреть только вперед.

И все же изредка ее сознание неумолимо погружалось в воспоминания о прошедших событиях.

Заключенный RK-357/9 покинул тюрьму в один из мартовских дней, так и оставшись безымянным.

Однако фокус Милы удался.

Крепп выделил ДНК из эпителиальных клеток и тут же разместил полученные результаты во всех банках данных. Их сравнивали с уже имевшимся, но не опознанным до сих пор органическим материалом, из-за которого расследование некоторых преступлений продолжало оставаться в подвешенном состоянии.

Однако это не прояснило ситуацию.

«Возможно, что мы не до конца раскрыли его замысел», — думала Мила. Она очень боялась, что это предположение может подтвердиться.

После того как человек без имени вышел на свободу, полицейские поначалу еще держали его в поле зрения. Он проживал в квартире, предоставленной ему органами социальной опеки, и по иронии судьбы работал уборщиком в одном универмаге. Никакой иной информации, за исключением уже известных фактов о нем, так и не появилось. Со временем полицейский надзор за ним стал ослабевать. Полицейское начальство больше не собиралось оплачивать сверхурочные своим подчиненным, а патрулирование добровольцами продлилось всего несколько недель. В конце концов все тихо сошло на нет.

Мила некоторое время еще присматривала за ним, но потом и для нее это занятие стало утомительным. Узнав о своей беременности, она почти совсем перестала к нему наведываться.

А в один из майских дней этот человек и вовсе пропал.

Он бесследно исчез, и невозможно было даже предположить, куда он направился на этот раз. Мила поначалу очень разозлилась, а потом и она почувствовала необычайное облегчение.

Офицер полиции, которая по роду своей деятельности занималась розыском пропавших людей, по сути дела, и сама хотела, чтобы этот человек исчез.

Согласно дорожному указателю, промелькнувшему с правой стороны, далее следовал поворот в сторону жилого квартала. Девушка повернула в том направлении.

Это было милое местечко. Обсаженные деревьями аллеи, где все растения отбрасывали одинаковую тень, словно не желая никого обижать. Дома стояли один возле другого, и возле каждого из них имелись совершенно одинаковые и довольно приличные участки земли.

На листочке, что дал ей Стерн, составленная им схема проезда заканчивалась как раз на том перекрестке, что был у нее перед глазами. Мила притормозила и огляделась.

— Стерн, черт побери, где вы? — спросила она в телефон.

И прежде, чем тот успел ответить, Мила увидела его, издали размахивавшего ей поднятой рукой.

Девушка припарковалась, где указал Стерн, и вылезла из машины.

— Как дела?

— Если не считать тошноты, отекших ног и непрерывной беготни в туалет, я бы сказала, что все хорошо.

Мужчина обнял ее за плечи.

— Ну, пойдем, все собрались на заднем дворе.

Было как-то непривычно видеть его без пиджака и галстука, в голубых шортах и цветастой рубашке с расстегнутым до самой груди воротом. Если бы не мятные леденцы, то она бы его и не узнала.

Стерн отвел Милу в сад, где жена бывшего спецагента полиции уже накрывала на стол. Женщина выбежала навстречу девушке и обняла ее.

— Привет, Мари, ты прекрасно выглядишь.

— Еще бы! Сегодня она весь день не выпускает меня из дома! — воскликнул, рассмеявшись, Стерн.

Мария шлепнула мужа по плечу:

— Лучше шел бы готовить!

Пока Стерн направлялся к барбекю, чтобы пожарить на нем сосиски и початки кукурузы, к Миле подошел Борис с полупустой бутылкой пива в руке. Он сжал девушку в могучих объятиях и поднял ее вверх.

— Как ты растолстела!

— Поговори мне!

— А сколько времени у тебя ушло на дорогу?

— Ты переживал за меня?

— Нет, просто очень хотелось есть.

Оба расхохотались. Борис всегда был очень внимателен к ней, и не только потому, что она спасла его от тюрьмы. В последнее время из-за сидячего образа жизни и присвоения очередного звания, полученного из рук Теренса Моски, он сильно прибавил в весе. Новый старший инспектор сразу же изъявил желание исправить тот маленький «промах» на его счет и сделал ему предложение, от которого нельзя было отказаться. Роке подал в отставку вскоре после закрытия дела, но прежде согласовал с отделением ФБР процедуру этого мероприятия, предусматривающую особую церемонию с вручением медали за заслуги в труде и торжественную благодарность. Поговаривали, что он рассматривал вероятность своего ухода в политику.

— Какая я дура: забыла коробку в машине! — неожиданно вспомнила Мила. — Сходи за ней, пожалуйста.

— Конечно, уже иду.

Как только Борис сдвинул с места свое массивное тело, Мила увидела перед собой остальных собравшихся в саду гостей.

Под вишневым деревом в инвалидной коляске сидела Сандра. Она не могла ходить. Это случилось спустя месяц после ее выписки из больницы. Врачи говорили, что неврологический стопор ее двигательной активности наступил вследствие перенесенного девочкой шока. Теперь она проходила серьезную программу реабилитации.

На месте отсутствующей левой руки появился протез.

Рядом с девочкой находился ее отец, Майк. Мила познакомилась с ним во время посещений Сандры в больнице, и он показался ей очень симпатичным человеком. Несмотря на разлуку с женой, он продолжал с любовью и самозабвением заботиться об обеих. Роза Сара тоже была вместе с ними. Она очень изменилась. В тюрьме женщина сбросила несколько килограммов и за довольно короткий срок полностью поседела. Приговор был очень суров: семь лет заключения, а еще позорное увольнение, с лишением права на получение пенсии по выслуге. В доме Стернов она оказалась по специальному разрешению. Стоявшая поодаль Дорис, офицер надзора, сопровождавшая Розу, приветствовала Милу кивком.

Роза, улыбаясь сквозь силу, поднялась Миле навстречу:

— Как твои дела? Беременность протекает нормально?

— Больше всего неудобств доставляет одежда: талия то и дело меняется, а доходы не позволяют мне так часто менять свой гардероб. Дойдет до того, что в ближайшее время я выйду на улицу прямо в халате!

— Послушай меня: наслаждайся моментом, потому что худшее у тебя впереди. Первые три года Сандра не давала нам сомкнуть глаз, правда, Майк?

Майк согласно кивнул.

Прежде они уже не раз встречались в таком составе. Но никто никогда не задавал Миле вопросов об отце будущего ребенка. Как знать, какова была бы их реакция, если они узнали, что она вынашивала в себе дитя Горана.

А криминолог все еще лежал в коме.

Мила только однажды пришла к нему в больницу. Она увидела его сквозь стеклянную стену, но не смогла долго вынести это зрелище и уже через несколько секунд поспешила уйти.

Последнее, что он сказал ей перед тем, как выброситься в пустоту, — то, что он убил своих жену и сына, потому что любил их. Железная логика тех, кто любовью оправдывает насилие. А Мила не могла этого принять.

Когда-то Горан заявил:

«Мы живем рядом с людьми, о которых, как нам думается, знаем абсолютно все, а в действительности нам ничего о них не известно…»

Мила думала, что он говорил о своей жене и приводил это высказывание просто как банальную констатацию фактов, а не для того, чтобы продемонстрировать остроту ума. До тех пор, пока она не оказалась вовлечена в ту ситуацию, о которой он говорил. Именно она должна была его понять. Она, которая обращалась к Горану со словами: «Я выхожу из тьмы. И во тьму всякий раз я должна возвращаться…»

Горан также неоднократно погружался в этот мрак. Но однажды, когда он вышел оттуда, должно быть, что-то еще шло за ним по пятам. Что-то, от чего он так и не смог избавиться.

Борис догнал ее с подарком в руках.

— Почему так долго?

— Не смог закрыть эту рухлядь. Тебе нужна новая машина.

Мила взяла у него коробку и отнесла ее Сандре.

— Эй, с днем рождения тебя!

И наклонилась к девочке, чтобы поцеловать ее. Сандра всегда радовалась их встречам.

— Мама и папа подарили мне МР3-плеер, — похвасталась девчушка.

И показала его Миле.

— Фантастика. А теперь нам нужно наполнить его здоровым и приличным роком.

Майк возразил:

— А я предпочитаю Моцарта.

— Лучше Coldplay, — заявила Сандра.

Они вместе развернули подарок Милы. Это была вельветовая куртка, украшенная разной мишурой и металлическими заклепками.

— Bay! — воскликнула именинница, когда увидела марку знаменитого дизайнера.

— Это «вау!» значит, что тебе нравится?

Сандра, не отрывая глаз от куртки, с улыбкой кивнула.

— К столу! — объявил Стерн.

Все уселись за стол в тени беседки. Мила обратила внимание на то, что Стерн и его жена довольно часто прикасались друг к другу и ворковали, словно парочка влюбленных. Она отчасти позавидовала им. Роза Сара и Майк исполняли роль примерных родителей для своей дочери. При этом Майк был очень внимателен и к своей жене. Борис рассказывал множество анекдотов, и вся компания так много смеялась, что агент Дорис даже подавилась. Это был прекрасный денек, не омраченный никакими мыслями. Вероятно, и Сандра смогла ненадолго забыть про свое состояние. Она получила много подарков и задула тринадцать свечей на своем шоколадно-кокосовом торте.

Застолье продлилось до трех часов. От налетевшего ветерка захотелось растянуться на травке и уснуть. Женщины принялись убирать со стола, но жена Стерна избавила беременную Милу от необходимости помогать им. Девушка воспользовалась этим обстоятельством, чтобы посидеть вместе с Сандрой в тени вишневого дерева. Немного попотев, она смогла усесться на землю рядом с коляской девочки.

— Как здесь хорошо, — заметила Сандра. Затем она посмотрела в сторону своей матери, относившей в дом грязную посуду и улыбавшейся ей. — Хотелось бы, чтобы этот день никогда не кончался. Мне очень не хватало мамы…

Использование глагольной формы прошедшего времени было весьма показательно: девочка воскрешала в памяти тоску, никак не связанную с возвращением ее матери в тюрьму. Она говорила о том, что с ней произошло.

Мила прекрасно понимала, что эти упомянутые вскользь детали были частью усилий девочки, прилагаемых для того, чтобы суметь разобраться в своем прошлом. Ей нужно было успокоиться и свести счеты со своими страхами, ведь, несмотря на то что все уже осталось позади, они еще очень долго будут расставлять ей свои ловушки.

Когда-нибудь они обе снова вспомнят о том, что тогда произошло. Мила собиралась рассказать девочке свою историю. Быть может, ей чем-нибудь это поможет. У них ведь так много общего.

«Сначала найди подходящие слова, дитя мое, у нас все еще впереди…»

Мила относилась к Сандре с безграничной нежностью. Через час Роза Сара будет вынуждена вернуться в тюрьму. И с каждым разом эта разлука и для матери, и для дочери становилась все более мучительной.

— Я решила раскрыть тебе один секрет, — сказала Мила, чтобы отвлечь Сандру от этих печальных мыслей. — Но я говорю это только тебе одной… Хочу открыть тебе, кто отец моего ребенка.

Девочка дерзко улыбнулась:

— Подумать только, да об этом все и так уже знают.

Мила сначала застыла от удивления, а потом они обе громко расхохотались.

Борис посмотрел на них издали в полном недоумении.

— Женщины! — воскликнул он, обращаясь к Стерну.

Когда Мила и Сандра наконец отсмеялись, девушке стало гораздо легче. В очередной раз, создавая ненужные проблемы, она недооценила усилия того, кто относился к ней с любовью. В действительности все зачастую оказывалось значительно проще.

— Он кого-то ждал… — уже серьезно сказала Сандра. И Мила поняла, что она говорила о Винсенте Клариссо.

— Я знаю, — ответила девушка.

— Он должен был присоединиться к нам.

— Этот человек тогда сидел в тюрьме, но об этом нам не было известно. А знаешь, мы придумали ему имя. Мы назвали его Альбертом.

— Нет, Винсент называл его по-другому…

От порыва горячего ветра зашелестела листва дерева, тем не менее это не помешало Миле почувствовать внезапный холод, пробежавший по ее спине. Она медленно повернулась к Сандре и заглянула в ее огромные глаза, в которых сквозило абсолютное непонимание сути сказанных слов.

— Нет… — спокойно повторила девочка. — Он называл его Фрэнки.

В этот прекрасный день светило солнце. На деревьях пели птицы, а воздух был наполнен пыльцой и цветочными ароматами. Мила никогда не забудет тот день и час, когда она неожиданно узнала, что между ней и Сандрой значительно больше общего, чем она могла себе представить. Эти соответствия всегда были у нее перед глазами.

Он похищал только девочек, а не мальчиков.

И Стиву нравились девочки.

Он выбирал семьи.

Она, так же как и Сандра, была единственным ребенком в семье.

Он лишал своих жертв левой руки.

Она сломала левую руку, упав вместе со Стивом с лестницы.

Первые две девочки были сестрами по крови.

Сандра и Дебби, так же как она и Грачиела много лет тому назад.

«Серийные убийцы своим поведением пытаются рассказать нам какую-то историю», — сказал однажды Горан.

Но ведь эта история о ней самой.

Каждая деталь толкала Милу в ее прошлое, вынуждая смотреть в глаза ужасающей правде.

«Твой последний ученик допустил промах: Винсент Клариссо не смог довести до конца твой план, поскольку девочка под номером шесть все еще жива… А это значит, что и ты потерпел крах».

Ничто не происходит просто так. Это — настоящий конец Фрэнки.

Все это было только для нее.

Шевеление плода вернуло ее в реальный мир. Мила посмотрела на свой огромный живот. Она с трудом сдерживалась, чтобы не спросить себя, а не является ли и это частью плана Фрэнки.

«Бог хранит молчание, — подумала Мила. — Лишь дьявол нашептывает…»

И действительно, в этот прекрасный день продолжало светить солнце. На деревьях без устали щебетали птицы, а воздух все так же был полон пыльцы и цветочных ароматов. И трава на лугу снова манила к себе.

Неизменным оставалось послание, которое нес в себе окружавший ее мир.

Все осталось точно таким, как прежде.

Все.

И Фрэнки, который вернулся, чтобы вновь раствориться в бескрайних просторах тьмы.

Послесловие автора

Криминологическая литература обратила внимание на подсказчиков в связи с развитием феномена сектантства. Довольно неприятная тема, вскрывающая множество проблем. Самая большая сложность заключается в том, какое определение дать подсказчику, чтобы оно было приемлемо с процессуальной точки зрения и вмещало напрямую категории ненаказуемости и наказуемости.

В действительности там, где не существует никакой причинной связи между деятельностью обвиняемого и подсказчика, невозможно предусмотреть тип преступления, под который подпадали бы действия последнего. Обращение к преступным действиям подстрекателя во многих ситуациях оказывается недостаточным для того, чтобы вынести приговор. Поскольку деятельность подсказчиков касается подсознательного уровня акта коммуникации и заключается не в прибавлении к психике действующего лица преступных намерений, а в выявлении ее темной стороны — в той или иной мере подспудно присутствующей в каждом из нас, — которая позднее и приводит субъекта к совершению одного или более преступления.

В этой связи очень показательно дело Оффенбека от 1986 года: домохозяйка, прежде получавшая звонки от анонима, вдруг ни с того ни с сего отправила на тот свет всю свою семью, добавив в первое блюдо яд для кротов.

К этому следует добавить, что тот, кто совершает жестокие убийства, очень часто стремится свалить моральную ответственность за содеянное на голоса, видения или вымышленных лиц. Поэтому особенно сложно разобраться, когда подобные проявления бывают результатом психотического поведения, а когда, наоборот, указывают на скрытую деятельность подсказчика.

Среди использованных для написания романа источников, помимо учебников по криминологии, судебной психиатрии и тестов по судебной медицине, были упомянуты исследовательские работы сотрудников ФБР, к числу заслуг которых относится и создание наиболее ценного банка данных на основе материалов расследований о серийных убийцах и других особо тяжких преступлений.

Многие из упомянутых на этих страницах преступлений совершены в реальной жизни. Имена людей и названия населенных пунктов надлежащим образом изменены, поскольку проводимые в этой связи судебные и следственные разбирательства еще не могут считаться завершенными в полной мере.

Описанные в романе следственные технологии и принципы работы криминальной полиции имеют под собой вполне реальную основу. Впрочем, ввиду некоторых обстоятельств автор оставил за собой право видоизменять их в целях повествования.

Благодарственное слово

Многие считают, что написание книги — это приключение для одиночек. Однако в создании романа принимает участие, пусть порой и совершенно неосознанно, огромное количество людей. Среди них те, кто подпитывал меня своей любовью, поддерживал и воодушевлял на протяжении всех месяцев моей работы над романом и кто так или иначе является частью моей жизни.

В надежде на то, что они останутся со мной еще очень долго, хочу от всей души поблагодарить:

Луиджи и Даниелу Бернабо, за их преданность и время, потраченное на эту книгу и ее автора. За их ценные советы, позволившие созреть мне как писателю, за их помощь в выработке стиля и за убедительность содержания этих страниц. А также за их сердечное тепло. То, что эти страницы у вас перед глазами, — целиком ваша заслуга. Трижды огромное вам спасибо.

Стефано и Кристину Маури, за все вложенное в меня и безграничную веру.

Фабрицио, моего «подсказчика», за его беспощадные советы, за вежливую твердость, за его сильную любовь к каждой странице, к каждому слову.

Оттавио, моего друга, который, как я надеюсь, всегда будет рядом. Валентину, за то, что она на самом деле необыкновенная. Отдельная благодарность малышкам Кларе и Гайе за любовь, которой они наполняют меня.

Массимо и Роберту за поддержку, помощь и искреннюю дружбу.

Микеле, моего самого лучшего друга. Это так здорово осознавать, что он, если потребуется, всегда окажется рядом. А еще здорово то, что ради него и я готов сделать то же самое.

Луизу, за ее заразительный смех и за песни, распеваемые ею по ночам в машине по дороге в Рим.

Дарию и судьбу за то, что она подарила мне встречу с ней. За ее видение мира и за то, что она научила меня смотреть на него своими глазами.

Марию Де Беллис, которая хранила мои детские мечты. В том, что я стал писателем, есть и ее заслуга.

Уски, мою несравненную «компаньонку».

Альфредо, моего неутомимого спутника, пережившего вместе со мной тысячу приключений.

Ахилла, которого уже нет… но тем не менее он всегда с нами.

Пьетро Валсекки и Камиллу Несбит, а также весь Таодуе.

Отдельное спасибо всем сотрудникам литературного агентства Бернабо, которые помогали роману делать первые шаги. А также всем друзьям, предварительно прочитавшим эту книгу и своими ценными советами еще больше обогатившим ее.

Спешу высказать слова благодарности всей моей большой семье. Тому, кто есть, кто был… и кто будет.

Моему брату Вито. Он всегда был первым читателем как этого романа, так и многих других. И хотя вы не можете слышать музыку, которой проникнуты все эти страницы, все равно она принадлежит только ему. А еще Барбаре, которая делает его жизнь счастливой.

Моим родителям, за то, чему научили меня, а также за то, чему они позволили мне научиться самостоятельно. За то, кто я есть и кем я стану в будущем.

Мою сестру Кьяру, за то, что она верила в свои и мои мечты. Без нее моя жизнь была бы ужасно пустой.

И тем, кто прочел до конца эти строки. Надеюсь, что мой роман не оставил вас равнодушными.

С уважением, Донато Карризи

Примечания

1

Способ действия (лат.).

Content

Донато Карризи
Подсказчик

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Послесловие автора

Благодарственное слово

Примечания