Современный детектив ГДР

Вернер Штайнберг

ШЛЯПА КОМИССАРА

Глава первая

1

Влажный гравий громко заскрежетал под ногами. Убийца отметил это и шагнул в сторону, на газон. Он постоял, огляделся и с удовлетворением определил, что следы его скоро размоет упорно моросящим дождем.

Зашагав снова, он потянулся правой рукой к револьверу в кармане куртки. Холод металла его не встревожил. Он без заминки приблизился к даче, широкое окно которой было открыто. Наскоро убедившись, что за ним не следят, он чуть-чуть наклонился вперед.

Человек в комнате был виден лишь смутно. Он явно искал что-то на письменном столе. Чтобы открыть окно пошире, убийца толкнул левой рукой полузатворенную створку. Почти бесшумно. Но и это насторожило человека в комнате. Он выпрямился и повернул голову к окну.

Убийца не стал медлить. Он вынул револьвер из кармана и выстрелил.

Звук был короткий и резкий, и убийца тут же подумал, что дождь его заглушит.

Он подумал это за какую-то долю секунды до того, как человек в комнате молча упал.

2

Лишь в тот миг, когда на каштановой аллее по ветровому стеклу шлепнула бурыми листьями мокрая ветка, до сознания доктора Вальтера Марана дошло, какая ему грозила опасность: сквозь прозрачный сектор стекла, с которого паучья лапка «дворника», дергаясь, счищала мутную морось, он увидел, что дорога, и так-то грязная, усыпана гнилыми листьями, пустыми скорлупками и блестяще-коричневыми плодами.

Он осторожно выключил скорость и постепенно сбросил газ, внимательно поглядывая на спидометр, красная полоска которого спокойно соскользнула со ста десяти, тревожно задрожала на девяноста, потому что машину понесло юзом, а потом плавно пошла к нулю.

Когда Маран снова осторожно включил передачу и медленно нажал на педаль газа, ему стало вдруг ясно, что он вел себя как убегающий преступник, который теряет голову от гнетущего страха, что его обнаружат.

Да, верно, он хотел убить. Но он представлял себе это не как убийство, а как исполнение приговора, что ли, как казнь осужденного, и осужденного по заслугам.

Хотя мотор спокойно гудел, Маран не чувствовал обычной уверенности опытного водителя. Он вспоминал — и понял, что и до выстрела он вел себя как убийца.

Все шло поначалу так, как он продумал заранее — и когда он оставил машину в нескольких сотнях метров от дома за поворотом, и когда направлялся к даче осужденного неторопливым шагом, словно прогуливаясь, и даже когда остановился как бы в задумчивости, чтобы стереть кончиком указательного пальца скопившуюся влагу с медной скобы калитки. И эту сцену он тоже продумал заранее, она обеспечила бы впечатление безобидной случайности, если бы его жертва следила за ним.

Но в ту минуту, когда он толкнул калитку и убедился, что она вопреки его опасениям не заперта, его словно бы вдруг подменили: он торопливо озирался, высматривая, не заметил ли его кто-нибудь, сердце у него колотилось, шаги его сделались вдруг короткими и неверными, а когда влажный гравий заскрежетал у него под ногами, он и вовсе перепугался до смерти.

Он перешел на мокрый и мягкий газон, но тихое чавканье травы вызвало у него новый приступ ужаса. Он непроизвольно пригнулся, ища беспокойными глазами куст, чтобы укрыться. Он почувствовал, как под мышками у него выступил и каплями потек по коже холодный пот.

Холодный металл лежавшего в кармане куртки револьвера, который он схватил теперь правой рукой, прямо-таки подгонял его; он поразительно быстро очутился у открытой створки окна и еще шире приотворил ее левой рукой, прежде чем выстрелил в темноватую комнату.

Лишь легкий дождь, который не переставал накрапывать, дал ему силу уйти, заставив его подумать, что в этом упорном шуршании быстро утонет короткий и резкий звук выстрела.

Но он побежал, побежал длинными перебежками, пригнувшись, сторожко озираясь по сторонам. Перед садовой калиткой он испугался собственного бегства, содрогнулся при мысли, что привлечет к себе внимание странным своим поведением, и дальше пошел медленно. При этом он сам заметил, какой неестественной и скованной сделалась его походка.

Едва сев в машину, он отчаянно рванул с места и как безумный все повышал и повышал скорость, пока наконец эта бурая ветка каштана не привела его в чувство.

Марану стало стыдно: он собирался исполнить приговор, а на поверку вышло простое, омерзительное убийство.

Он мысленно видел лицо своей жены Маргит, видел, как оно исказится от ненависти и отвращения, когда он через несколько минут скажет ей это.

3

Маргит Маран стояла у окна маленькой виллы, спрятавшейся за городком в расселине между двумя цепями гор. Наметанный глаз архитектора хорошо выбрал место: уединенное, вид на долину, по которой извивалось шоссе. Со стороны шоссе участок был защищен от непрошеных гостей решеткой из кованого железа, а те, кому разрешалось войти, оказывались перед уютным и просторным английским газоном, который сейчас, правда, походил на взъерошенную шерсть мокрой дворняги.

Женщина стояла неподвижно, глядя на дымовую завесу дождя; но она была полна нетерпения и злости.

Он прекрасно знал, что она собиралась уйти в это время, и он знал куда; она сказала ему это сегодня утром, и он кивнул головой, как кивал уже три года, когда она говорила это, кивал с непроницаемым лицом, которое иногда казалось ей серым.

Зная, что она несправедлива до наглости, она злилась на него за то, что он помешал ей уйти вовремя, хотя ему было известно, как это для нее важно.

Что ж, он был врач, он обязан был помогать пациентам, когда они его звали, обязан был являться даже тогда, когда они утруждали его беспричинными жалобами; ему было сорок, он должен был создать себе прочный круг пациентов. Это было нелегко: дачники, приезжавшие на курорт Бернек летом, редко появлялись здесь снова, а местные жители блюли свои традиции: по традиции они и обращались к старому доктору Рюбеланду.

Маргит Маран взглянула на часы, она почувствовала, как растет ее злость. Кто бы мог подумать пять лет назад, что это случится. Ее муж отказался тогда от ординатуры в байрейтской клинике, решив купить эту маленькую, очаровавшую ее виллу, и даже теперь она признавалась себе, что он пожертвовал большим, чем служба, чтобы исполнить желание жены, которую он любил и которой в то время исполнился двадцать один год. Оба верили, что жизнь у них здесь будет как в сказке — когда они осматривали виллу, начиналась весна и газон пестрел веселыми крокусами.

А три года назад…

Она облегченно вздохнула: по шоссе поднимался изящный «опель-рекорд».

Когда муж вышел из машины, чтобы открыть ворота, Маргит Маран быстро направилась в переднюю, надела пальто и посмотрела на себя в зеркало: юное лицо, волнистые прядки черных как смоль волос, которые она причесала так, чтобы они свободно падали на щеки, отчего карие глаза казались еще больше.

Услыхав за дверью легкие шаги мужа, она отвернулась от зеркала и застегнула пальто. И вот он появился в дверном проеме, худой, с ввалившимися щеками и влажными волосами, он стоял неподвижно и глядел на нее серыми глазами, лишь губы его шевелились, не произнося ни звука.

Она сказала:

— Ну наконец-то. Мне надо идти.

Он обрел голос; он произнес: «Брумерус мертв» — и не тронулся с места, худой, с впалыми щеками, совершенно серый. Она вдруг почувствовала, что бледнеет. Голос у нее сорвался.

— Что? — спросила она. — Что?

— Да, — ответил он, — Брумерус мертв. Я застрелил его.

Он все еще стоял как вкопанный.

4

С Брумерусом они познакомились почти три года назад в Байрейте. Они ездили туда погулять по городу и поглядеть на витрины — страсть, которой молодая женщина предавалась с воодушевлением подростка, — и ужинали затем в «Золотой келье». Еще до брака трапезы в укромных ресторанчиках были у них любимой игрой, во время которой она исполняла роль избалованной молодой дамы, а он — внимательного кавалера. Возвращаясь поздно ночью на свою маленькую виллу, они держались как новобрачные.

Этим они безотчетно заполняли какую-то брешь, какую-то пропасть, какую-то пустоту. По вечерам он бывал порой так измотан работой, непрестанной борьбой за расширение своей клиентуры, что его едва хватало на то, чтобы просмотреть газету, бездумно посидеть у телевизора, полистать детективный роман; на чтение специальной медицинской литературы, а тем более на живопись, которой он как дилетант увлекался в юности, сил уже не хватало. Жена его была молода и красива, но именно лишь молода и красива, и смотрела на обязанности супруги и домашней хозяйки как на некое хобби, выполняя их, впрочем, с изяществом и обаянием. Настоящего дела у нее не было; за газоном ухаживал инвалид-садовник, хозяйство вела экономка, которую она в кругу своих подруг величала домоправительницей, не вкладывая в этот титул шутливого смысла.

Детей у них не было.

Хотя они никогда не ссорились, оба чувствовали пустоту, в которой проходили их дни и недели, оба опасались, что придет час и окажется, что вся их жизнь уже растрачена. Чтобы избавиться от этого ощущения, доктор Маран еще больше погружался в работу, еще чаще и дольше, чем прежде, совещался со своим консультантом по налоговым делам. Словно предприниматель, он усматривал рост своего собственного значения в росте доходов от своей практики. А жену его охватила мания приобретательства: она покупала всяческие модные вещи для себя и для дома и без раздумья выбрасывала их, как только находила еще более модные. Впрочем, в какой-то степени бесполезная эта деятельность оправдывалась: гостями дома бывали влиятельнейшие пациенты и авторитетнейшие коллеги с женами и успех, представленный столь наглядно, сказывался на новых успехах Марана, чья — не вполне заслуженная — слава доставляла ему платежеспособных пациентов.

Так продолжалось бы, возможно, до бесконечности, ибо Маран уже подумывал о частной клинике в импозантном Бернеке, вернее, где-нибудь в его окрестностях. Сообщение с ними благодаря автостраде было удобное, и он мог рассчитывать на хорошую практику. Так, пожалуй, и вышло бы, не появись в этих краях Брумерус.

Он сидел тогда за столиком, который Маран заказал для себя и жены. Когда официант провел их туда, у Марана испортилось настроение, но Брумерус выразил готовность ретироваться с такой светской любезностью, что врачу ничего не оставалось, как настоять на участии Брумеруса в их маленьком пиршестве.

И вскоре испорченного настроения как не бывало: Брумерус оказался блестящим собеседником с неистощимым запасом веселых анекдотов.

Он был примерно одного возраста с доктором Мараном; но врач отличался худобой, сутулился при ходьбе, и у него было узкое лицо интеллигента, тогда как Брумерус, несмотря на высокий рост, производил впечатление мужчины грузного. У него были прилизанные, зачесанные назад волосы, серые острые глаза, слегка нависающие, почти лохматые брови, одутловатые щеки, прямой тупой нос и рот, по нижней губе которого можно было определить, что этот человек умеет наслаждаться. Руки его никак нельзя было назвать изящными, но даже в них молодая женщина нашла что-то привлекательное, они казались ей на редкость ухоженными.

В тот вечер Брумерус был так обаятелен, что Маран забыл о своем неудовольствии. К тому же Брумерус оказывал молодой женщине столько рыцарских любезностей, что вскоре между ним и Мараном началось молчаливое соревнование, которым Маргит Маран была очень довольна. Такое двойное поклонение превращало их игру вдвоем в игру втроем, на первых порах, во всяком случае, только в игру, в светскую игру, из которой можно в любую минуту выйти, как только она утомит или надоест.

Когда выяснилось, что Брумерус снял в Бернеке дачу, где сейчас и живет, когда Мараны нашли в нем, так сказать, соседа, неравнодушного, как и они, к суровой красоте здешней природы, а беседа приняла более личный, почти дружеский тон, и само собой получилось, что они поднялись вместе, чтобы поехать по шоссе в Бернек.

Перед ресторанчиком произошел тогда еще один маленький эпизод. У Брумеруса была «боргвард изабелла». С тех пор как этот автомобиль появился в продаже, Маргит Маран страстно мечтала его иметь. Это была новейшая модель машины — как раз подстать ей, молодой. И даже мотор, раскритикованный в технической периодике, ее привлекал: чувствительный мотор для чувствительной молодой женщины, такое стоило испытать. Но ее желание вызывало у мужа только улыбку; он ей не уступал. Он любил свой желтый «опель», приятный цвет которого он выбрал одним из первых, и, даже перемени он модель, он остался бы верен и цвету, и своему смирному «опелю».

Само собой вышло, что Брумерус пригласил молодую женщину как бы на пробную поездку, и Маран добродушно примирился с тем, что она немножко подразнила его этим приглашением.

Лишь на автостраде, когда «изабелла», медленно приблизившись к его «опелю» сзади, перегнала его и он увидел, как жена весело машет ему рукой, Маран стал злиться. Это была легкая злость, которая сразу прошла, когда жена встретила его смехом в их маленькой вилле.

Может быть, в тот вечер она и сама не знала, что началось это тогда; но началось это тогда. А сейчас ее муж, неподвижно стоя в дверях, сказал:

— Да, Брумерус мертв. Я застрелил его.

5

Маргит Маран не только почувствовала, что побледнела, она почувствовала озноб. И через силу выговорила:

— Это неправда!

Маран пристально посмотрел на нее, лицо у него было серое; он ответил:

— Я в самом деле застрелил его, Маргит!

При этом он не тронулся с места.

Ее глаза неестественно расширились. Она направилась к мужу, передвигая ноги с таким трудом, словно шла вброд перед самым ледоставом: она замерзала, она дрожала от холода.

Маран не мог ни о чем думать; он видел, как она приближается к нему, словно заведенный манекен — чужая, мертвая.

Она остановилась перед ним и изо всей силы ударила его по лицу.

Его очки упали на пол; он нагнулся и стал их искать ощупью.

Жена смотрела на него. Она не могла ничего сказать, не могла шевельнуться, он казался ей серым, страшным жуком.

Когда он выпрямился и надел очки, жена громко вскрикнула, побежала в комнату, бросилась на кушетку, продолжая кричать, потом зарыдала в отчаянии.

Все это доктор Маран представлял себе совсем по-другому; он был отвратителен самому себе. Когда он услышал рыдания жены, лицо его исказилось: это было невыносимо. Он глубоко вздохнул и сделал несколько шагов по коридору в сторону комнаты. При этом он непроизвольно взглянул в зеркало, в которое всего несколько минут назад смотрела его молодая жена, и испугался своего погасшего лица. Подойдя к двери, он хотел окликнуть ее, по при виде ее отчаяния потерял голос. Он и думать не думал, что его добрая, немного кокетливая молодая жена способна на такое отчаяние.

Совсем недавно он был убежден, что должен взять на себя обязанности судьи. Теперь он во всем усомнился.

Он знал, что его жена любила этого Брумеруса так страстно и самозабвенно, как, вероятно, никогда не любила его, Марана. После той поездки она приняла приглашение и побывала у Брумеруса на даче. Маран не поехал с ней, потому что был занят работой. Впоследствии она тоже встречалась с Брумерусом, когда тот — не так уж часто — отдыхал в Бернеке от своих дел. Устраивали они и автомобильные прогулки вдвоем. Поначалу Маран был благодарен ему за то, что он как-то скрасил молодой женщине однообразную жизнь на окраине такого маленького городка.

Вскоре, однако, он заметил странную перемену в поведении жены: она держалась с ним неспокойно и неуверенно, она уклонялась от его ласк. Только когда она предложила завести отдельные спальни, он спросил ее напрямик. Она призналась в своей страсти, призналась, что не в силах расстаться с Брумерусом. Несмотря на боль, какой он никогда в жизни не испытывал, ее беспомощность и беззащитность вызвали у него жалость.

Немного позже она спросила его, хочет ли он разойтись. При этом она не глядела на него. Конечно, он думал о разводе, но уже понял, что не может представить себе жизни в доме, где нет ее, и не может представить себе жизни с другой женщиной. И он ответил ей отрицательно. В ответ на его вопрос, не собирается ли она уйти навсегда к Брумерусу, она только пожала плечами и промолчала. Он не стал допытываться.

И внешне все осталось, как было. Гости, которых они любезно принимали, не подозревали, что перед их глазами разрушенный, в сущности, брак.

Он пытался навести справки о своем сопернике. Но кроме того, что Брумерус постоянно живет в Мюнхене, что он явно располагает большими средствами и связан со строительным делом, ничего не смог выяснить. Этими скудными сведениями и пришлось удовлетвориться.

Постепенно отношения между доктором Мараном и его женой стали походить на спокойную дружбу. Возможно, что так бы и тянулось годами, если бы за несколько месяцев до выстрела Маран не обратил внимания на странные нервные вспышки жены, после которых она подолгу оцепенело глядит в пустоту.

Сначала Маран не мог разрешить этой загадки. Но как-то летом, в необыкновенно ясный день, он вернулся домой неожиданно рано; дом был пуст. Он удивился, хотя ничего неладного не заподозрил. Комнаты, по которым он слонялся без дела, казались ему берлогами и нервировали его; он вышел на воздух и зажмурился от ослепительного солнца. Впервые он снова окунулся в лето, которого давно уже не замечал из-за работы, услыхал деловитое жужжание пчел, увидел бесшумное снование мотылька, вдохнул опьяняющий запах сена. Он побродил по газону, распахнув воротник рубашки и держа руки в карманах брюк, потом поднялся на косогор позади дома и направился в лес.

И вдруг остановился: в лощинке, в зарослях ежевики лежала его жена. Казалось, что она укрылась в норе: она лежала, свернувшись калачиком, сомкнув глаза и прикрыв ладонью правое ухо, — только бы ничего не видеть и ничего не слышать.

Он насторожился, глядя на нее: все это было очень странно. Чтобы не испугать ее, он подошел к ней довольно шумно, так, что она услыхала его шаги, и сел рядом с ней. Он отщипнул клочок мха и, вертя его, принялся рассказывать. При этом он старался, чтобы голос его звучал успокоительно-ровно. Он сделал вид, будто это обычное дело — сидеть именно здесь, именно так и говорить. Он рассказал о своей работе, о маленьких успехах, о маленьких неприятностях, попросил у нее совета, но сам же и ответил себе и — незаметно, как ему казалось, — перешел к ее собственным проблемам. Она вдруг приподнялась.

— Перестань! Перестань же наконец!

Он промолчал.

— Мне все безразлично, — сказала она.

Он с огорчением увидел, что лицо у нее заплаканное.

— Ах, Маргит! Посмотри вокруг! Лето…

И осекся. Она вскочила, она стояла перед ним, кипя злостью.

— Больше ничего от тебя не дождешься! — сказала она. — А я чувствую себя так, словно меня схватили за горло!

Она резко повернулась и побежала к дому. А он все сидел, и левая рука его машинально теребила клочок мха. Он видел, как бежит Маргит, его жена. В эти минуты она ненавидела его, он это почувствовал. Он медленно встал. Ему не хотелось уже возвращаться в дом, не хотелось видеть ее. В нерешительности он бродил по участку.

Потом он услыхал шум внизу на шоссе — это ехала «боргвард изабелла». За рулем он разглядел Брумеруса. Рядом с ним сидела какая-то женщина. Она была молода и беззаботна, она смеялась, и в тот миг, когда машина мчалась мимо ворот, Маран увидел, как женщина положила руку на плечо Брумеруса и тыльной стороной кисти ласково провела по его щеке.

Он отвернулся. Поднимаясь к дому по душистому газону, на который он не взглянул, Маран принял решение убить Брумеруса.

6

И вот он стоял у двери и видел горе жены. Дождь усилился.

Маран сказал в пустоту:

— Теперь ничего не изменишь, Маргит, он мертв. У тебя не нашлось бы силы расстаться с ним. Ты это знаешь. И знаешь, что расстаться с ним ты должна была. Я не хотел, чтобы ты унижалась.

Всхлипывания жены стали тише.

— Пусть другие, — продолжал он, — смотрят на это, как им угодно, пусть осуждают меня… Можешь ударить меня, я, видит бог, не обижусь… Только постарайся понять, что я не хотел, чтобы унижали человека, которого я очень люблю. — Он пожал плечами, повернулся к окну, поглядел в окно. — Что мне было делать? Говорить с тобой? Ты бы отвечала одно и то же: «Знаю, но я люблю его, я не могу иначе!» Говорить с Брумерусом? Ты и сама понимаешь, что это ничего не дало бы. Чем он владел, то держал крепко, на других людей ему было наплевать.

Он не знал, перестала ли она всхлипывать, или шум дождя так усилился, что заглушал все прочие звуки. Он не обернулся, потому что хотел сказать еще это: «Я оттого так хорошо понимаю тебя, что люблю тебя по-прежнему». Он вздохнул и сказал:

— Ты не могла с ним расстаться, поэтому я взял все на себя.

Теперь он обернулся. Жена уже не лежала, она сидела в углу кушетки, подобрав ноги, и глядела на него молча.

Маран тоже умолк.

Какой смысл был говорить еще? В сущности, он сказал все, что надо было, он объяснился, принимала ли она его объяснение или нет, а главное — где-то лежал мертвец, где-то лежал убитый, и это определило теперь их судьбы, какие бы еще слова ни были сказаны.

Впервые он почувствовал себя немного спокойнее, свободнее. Он смотрел на жену с участием. Он понимал ее любовь, понял ее муки, знал ее боль. Но если бы он мог теперь спокойно спросить себя, он и сейчас ответил бы, что единственным спасением для Маргит была чужая рука, его рука, которая порвала эти оковы. Когда-нибудь ее боль пройдет, как прошла бы и ее любовь к Брумерусу, после того как она узнала о его измене и поняла, что была для него только красивой и занятной игрушкой.

Маран вздохнул. Он все еще глядел на молодую женщину и видел ее такой, как пять лет назад, когда они только поженились. Тогда она была для него исполнением всех его надежд; он думал, что нашел спутницу на всю жизнь, и готов был сделать для нее все, пожертвовать всем, так он любил ее.

И вот он все сделал и всем пожертвовал, но не такой представлялась ему эта жертва.

Он опять пожал плечами.

— Я доведу дело до конца.

Он заметил, как расширились ее глаза, словно она опять испугалась.

Она сказала хриплым голосом:

— Боже… что ты хочешь сделать еще?

— Я позвоню в полицию. В конце концов, — он запнулся, но после паузы произнес: — там лежит труп.

Она едва заметно вздрогнула. Нахмурившись, отвела взгляд. Медленно, не глядя на мужа, сказала:

— Вальтер, ты сделал что-то ужасное. Я никогда не представляла себе… — На мгновение она сжала губы, чтобы не дать выхода нахлынувшему вновь чувству, и продолжала, глядя в пол: — Нет, я не представляла себе… Такого — нет… И я не могу думать о том, что ты любил меня, что ты меня…

Ее взгляд бегло скользнул по нему. Он почувствовал, что она опять полна ужаса, даже, может быть, отвращения.

Но это был и правда лишь беглый взгляд, это было бегство. По ее голосу он слышал, что она сдерживала себя, чтобы он ничего не заметил, когда она говорила:

— Но теперь, теперь, когда это случилось… и ничего не изменить, ничего не поправить… лучше не станет, если ты явишься с повинной. А хуже вполне может стать.

Это звучало невразумительно. Марану почудился проблеск чувства.

Он сказал твердо:

— Я не могу оставить его лежать там.

Об этом она не думала; это вряд ли могло прийти ей на ум. Он понял это по выражению ее глаз. Она молчала; она пыталась увидеть комнату, где так часто бывала, пыталась увидеть мертвого, застреленного. То, что она увидела, было, вероятно, ужасно. Она вскочила и метнулась к окну и там принялась судорожными движениями растопыренных пальцев растирать себе виски.

Маран попытался изобразить хладнокровие. Он сказал:

— Кроме того, я не хочу, как какой-то убийца…

Она резко повернулась к нему и крикнула:

— А ты и есть убийца!

Он не подал виду, будто слышал ее слова, и продолжал:

— …как убийца, мучиться страхом, манией преследования, мало ли чем. Нет. Не будем тянуть! — И, направляясь к книжной полке, где стоял телефон, прибавил: — Да и зачем? Я тебе сказал тогда, что в тебе… — Он хотел сказать: смысл моей жизни, но сейчас эти слова показались ему мелодраматичными, и он не произнес их. Он пробормотал: —…что ты для меня — все.

Окно у нее за спиной было серым от дождя; ее силуэт вырисовывался на фоне окна; выражения ее глаз не было видно.

Сейчас он чувствовал в себе деловитую собранность. он остановился у телефона.

— В здешнюю полицию?.. — Он повернул голову к ней. — Будут лишние неприятности, лишние волнения. Этот Биферли. Сплетни в таком городке… — Он вздохнул, взял телефонную книжку и подошел к другому окну — зажигать свет ему не хотелось (только не видеть ее глаз!), — чтобы в сером сумраке погасшего дня разобрать помер. — Я позвоню в комиссию по убийствам. В Байрейт. Или в Нюрнберг. — И как бы самому себе: — Что разумнее, в Байрейт или в Нюрнберг?..

Нерешительно листая справочник, он услышал ее голос. Сначала он не понял, что́ она говорит, так поглощен он был предстоявшим ему делом. Но его насторожил ее тон: голос звучал совсем не как обычно, не тихо и мягко и не вкрадчиво, а нарочито четко, словно она училась отдавать приказания. Все еще держа тяжелый справочник, он поднял голову, но взглянул не на жену, а в окно.

— …уже много лет ты твердишь, что любишь меня как безумный. Это правда, ты исполнял любую мою просьбу, ты был… — она запнулась, потом ее голос заторопился: — так великодушен, что я и ждать-то не смела… — Она снова умолкла. — Но будь что будет! В первый раз я серьезно прошу тебя, не звони! Никто не видел тебя! Никто не узнает! Пройдут годы! Постепенно мы сможем это забыть. — Она замолчала.

Он испытующе смотрел на нее. Она все еще стояла у другого окна; тем временем стало так темно, что уже нельзя было разглядеть, подтверждает ли выражение ее лица мелькнувшую у него мысль. Он почувствовал в руке тяжесть телефонного справочника. Положил его на полку между двумя книгами, но не захлопнул.

Дождь шумел по-прежнему. Он невольно подумал, что нечеткие следы на гравии, на газоне скоро и вовсе станут неразличимы.

— Боюсь, — сказал Маран, — что это твое желание я не смогу выполнить.

Она ответила, не отходя от серого окна:

— Кому будет от этого польза, если тебя навсегда или на десять лет посадят в тюрьму? Ведь я, Вальтер, я осталась бы здесь совсем одна.

Стемнело настолько, что Маран уже не мог найти нужный номер. Для этого пришлось бы зажечь свет. Зажечь свет ему было страшно.

7

Желтый «опель-рекорд» стоял возле гаража. Маран против обыкновения не поставил машину в гараж.

Дождь пошел сильнее. Машина застыла. Он попробовал погудеть, но это ему не удалось. Тогда он попытался привести в движение «дворники». Они походили на щупальца жука, и казалось, будто он хочет постучаться ими куда-то, чтобы его впустили. Но и с «дворниками» ничего не вышло. Получился лишь унылый, скребущий звук. Так он стоял и мерз, а дождь лил не переставая, лил на газон, и газон набухал, как губка.

В доме, в маленькой вилле, были освещены два окна. Их свет тускнел в густой пелене проливного дождя, которая обволокла здание.

Глава вторая

1

— Скоро полночь, — вздохнул, подавляя зевоту, ассистент Грисбюль. — Хотел бы я знать, почему люди доставляют нам столько хлопот, стреляя друг в друга, вешаясь, отравляясь. Они думают, что с чем-то покончили, но ни с чем не покончено. Расхлебывать приходится нам.

Комиссар уголовной полиции Гроль взглянул на молодого человека с неудовольствием. Такие речи ему не нравились. Ему вообще не нравился этот молодой человек. Он не одобрял его прически под Брехта, не одобрял его нездоровой бледности, не одобрял костюма, болтавшегося на его слишком узкой фигуре. Разве такой вид должен быть у ассистента уголовной полиции?

Он хотел что-то сказать, однако промолчал. Он вдруг почувствовал, что постарел: с чего бы он к полночи так устал? Он поглядел на фаянсовую кофейную чашку: на ней были некрасивые потеки от гущи. Он потер ладонью свою могучую лысину, даже помассировал ее. Часто это помогало, сейчас не помогло; он просто до смерти устал. Он подавил вздох и вытащил свое массивное тело из деревянного кресла. Никаких бумаг на письменном столе больше не было. Он удовлетворенно хмыкнул.

Грисбюль помог ему надеть пальто, старое, потертое драповое пальто, зеленовато-выцветшее. Гроль никак не мог расстаться с этим пальто. Надевая его, он всегда чувствовал себя этаким лихим охотником, хоть и знал, что он уже почти старик и горбится при ходьбе. Он оправил воротник и угрюмо спросил:

— А вы что? Не идете?

При этом он взглянул через полуоткрытую дверь на стол Грисбюля, далеко еще не прибранный, и подумал, кто же будет его, Гроля, преемником — слава богу, наверно, не этот Грисбюль, при всем его прилежании, а какой-нибудь опытный сотрудник, которого переведут сюда из другого места, хотя оклад, признавал Гроль, едва ли стоит перемещения.

— Иду, — ответил Грисбюль, пошел в соседнюю комнату и поглядел на свои бумаги с таким видом, словно ему было жаль расставаться с ними даже на одну ночь. Тем не менее он быстро собрал их в ящик и запер.

Гроль все еще ждал у двери и, когда Грисбюль надевал пальто, брюзгливо буркнул:

— Сотрудник уголовной полиции должен как можно меньше бросаться в глаза! Зачем вам понадобился такой модный фрак?

Грисбюль снисходительно улыбнулся и любовно погладил оливковое замшевое пальто.

— Подарок, ничего не поделаешь, — сказал он. — Я же не охочусь в глухом лесу!

Гроль понял, куда он метит, и чуть было не съязвил: «Где уж вам», но, сдержав себя — ведь Грисбюль был как-никак хороший работник, — удовлетворился ехидным замечанием.

— Надо же, чтобы именно у вас была такая щедрая возлюбленная, дорогой Грисбюль!

Но «дорогой Грисбюль» нисколько не смутился, он взял под мышку портфель и сказал:

— Пошли!

В эту минуту зазвонил телефон.

Грисбюль вопросительно посмотрел на Гроля.

— А ну их! — проворчал тот. — Я сплю! Кто-нибудь застрелился веревкой? Дудки! Я сплю, и пусть меня не будят из-за такой ерунды!

К телефону подошел Грисбюль. Он склонился над столом, оперся на него локтями и в этой удобной позе — за нее Гроль опять на него рассердился — стал слушать срывающийся голос. Теперь Гроль пожалел, что сам не снял трубку: ему ничего не оставалось, как праздно стоять у двери и в полном неведении дожидаться, что скажет «мальчишка» — так он тоже часто его называл. Недостойное положение.

— Ну что там? — проворчал он.

Но Грисбюль не обратил на него внимания. Он сказал в трубку:

— Минутку, минутку! Я должен это записать. Подождите! — Он положил трубку на стол, поглядел по сторонам в поисках карандаша и бумаги, к явному своему отчаянию, убедился, что все убрано, в конце концов открыл ящик и достал оттуда то и другое. Затем вернулся к телефону, прижал трубку к уху плечом и сказал: — Еще раз! Весь фильм сначала!

Гроль заворчал: что за выражения употребляют эти молодые люди! Он послушал еще немного, но, ничего не поняв, сделал вид, что и не хочет ничего понимать, снял свою шляпу с крючка и стал ее надевать.

Уже много лет он носил эту фетровую шляпу с низкой, вдавленной тульей и волнистыми полями — это модное когда-то «сомбреро», которое, однако, повидало виды, пообтрепалось и под лентой потемнело от пота, и, надевая шляпу, Гроль каждый раз испытывал затруднения, потому что только после нескольких попыток, повертев ее так и этак, удавалось установить, где перед, да и тогда он не бывал вполне уверен, что не ошибся. Расстаться с ней у него не хватало духу: он был самым настоящим образом помешан на шляпах. Прежде он оставлял изношенные шляпы в железнодорожных вагонах, отрывая их от своего сердца столь грубым способом, но теперь он ездил только на машине и проклинал добросовестность шоферов, чьи напоминания: «Ваша шляпа, господин комиссар!» — словно приклеивали эту старую крышку к его голому черепу.

Из раздумья его вывело лишь выражение «Дерьмо липучее!», которое Грисбюль употреблял, когда возникала какая-нибудь неприятность. Гроль посмотрел на него.

Грисбюль стоял у стола, но трубку он уже положил. В его руке был клочок бумаги, испещренный заметками. Грисбюль глядел на него так, словно это не его собственный, а чужой почерк, который надо разобрать.

— Что бы это ни было, господин Грисбюль, — осторожно и сдержанно сказал Гроль, — я устал и пойду сейчас спать. Пусть воняет сколько угодно, завтра тоже будет день, и вонь не пройдет, поверьте старику!

— Возможно, — возразил Грисбюль и с подозрительным интересом уставился в свои записи, — но боюсь, что нам все-таки нужно взглянуть на него сегодня.

— На кого? — недоверчиво спросил Гроль.

— На убийцу, — ответил Грисбюль и дружелюбно посмотрел на комиссара.

— На убийцу? — удивленно спросил Гроль. — А что, разве мы его поймали? Ведь, собственно, наша обязанность — найти убийцу, — добавил он почти возмущенно.

— Я только что с ним беседовал, — объяснил Грисбюль, — он сам позвонил и заявил, что застрелил человека, сообщил, где и кого, и сказал, что ждет нас!

— К черту, — прорычал Гроль, но все же сделал несколько шагов от двери к столу. — Такого не бывает! Это же редкость! — Он подумал, покачал головой и решительно сказал: — Нет! Нас кто-то разыгрывает!

Грисбюль не обращал внимания на брюзжание Гроля; он знал эту привычку комиссара, помешавшую тому сделать карьеру, которой он, по сути, заслуживал. Молодой человек заглянул в свои записи и сказал без видимой связи:

— Но как нам сейчас добраться туда?

— Куда? — возмущенно спросил Гроль.

— В Бернек, — ответил Грисбюль. — Служебная машина в полночь — одна канитель. Придется уж вам довериться мне, господин комиссар!

Гроль посмотрел на молодого человека с притворным ужасом: он знал, конечно, что служебная машина в его распоряжении, но знал также, что Грисбюлю доставило бы искреннее удовольствие отвезти его туда на своем собственном, крикливо размалеванном драндулете, на котором тот ездил как самый настоящий лихач. И, будучи при своей мрачной профессии в глубине души озорным человеком, Гроль не испортил игры.

— Что ж, поедем, — сказал он и снова поправил свое сомбреро. — Впрочем, — заметил он, когда Грисбюль уже открыл было перед ним дверь, — нам надо уведомить местную полицию. Пусть направят группу и оцепят место преступления. А то ведь, бывало, и убитые исчезали, — сказал он устало.

Несколько минут спустя Грисбюль с прижатой к уху телефонной трубкой озадаченно поглядел на комиссара, прикрыл микрофон рукой и удивленно сказал:

— Они уже об этом распорядились, господин комиссар. Им тоже только что позвонили!

— Ишь ты, — ответил Гроль, — какой деловой убийца. Давайте-ка, взглянем на него, Грисбюль!

2

Во время этой поездки Гроль понял, как он постарел. Устал он страшно, не раз ловил себя на том, что задремывал. Однако чувствовал он себя хорошо; этот участок автострады, которая вела на север к Хофу, не был еще сплошной вереницей предупредительных огней и световых сигналов, здесь еще как-то ощущалась приятная уединенность среди лесов и холмов, и, хотя из-за продолжавшегося ливня видимость была скверная, Гроль хорошо ориентировался в этих суровых горных местах, изъезженных им за десятки лет службы вдоль и поперек.

У графенверского поворота автострада была перекрыта; Грисбюль с недовольным видом спустился по восемьдесят пятой, а потом стал снова подниматься на вторую.

— Молодым людям неймется, — сказал с тоской Гроль, — они готовы прямо-таки проглотить автостраду! Ночью во весь дух по второй, через Байрейт до самого Бернека… Только вот этот отрезок вдоль Пегница… — Он покосился на спидометр, широко улыбнулся и добавил: — Нет, быстрее шестидесяти тут никак не получится!

В этот момент Грисбюль снова достиг автострады, взял так, что только покрышки завизжали, крутой подъем с жутковато блеснувшими предупредительными огнями, обошел три громыхавших друг за другом грузовика и, с явным удовольствием увидев, что стрелка спидометра перемахнула за сотню, сказал испуганному комиссару:

— А на другой дороге потеряли бы час!

Гроль ничего не сказал, пытаясь успокоиться, и, только когда к нему вернулась невозмутимость, а фары грузовиков, как скромно потупленные глаза, потонули в пелене дождя, возразил:

— Ну а что вы выиграли, не потеряв этот час?

Но Грисбюль и не подумал пускаться в философские объяснения: он никак не хотел, чтобы их обогнал черный «мерседес», бесшумно приближавшийся сзади к его яркой тарахтелке. На спуске Грисбюлю действительно удалось выжать из нее невероятную скорость, но на подъеме он проиграл состязание и задние колеса «мерседеса» презрительно обдали его ветровое стекло мутной грязью.

Тихо, но яростно выругавшись, Грисбюль включил «дворники».

Гроль ухмыльнулся и сказал:

— Престиж! Партия, пожалуй, проиграна!

Это было за десять километров до поворота на Бад Бернек.

На повороте Грисбюль снова улыбнулся: когда он плавно подрулил к бензоколонке, там стоял этот «мерседес». Мотор его был выключен, дверца водителя открыта.

Заправщик в синем комбинезоне выжидательно, с любопытством и чуть насмешливо глядел на автомобилиста; видны были только его ноги, потому что тот судорожно искал что-то в машине.

Грисбюль погудел.

Незнакомец выбрался из машины и, пристально взглянув на подъехавших, скрылся в ней снова. Гроль запомнил жидкие рыжие волосы, растрепавшиеся на ветру, узкое лицо и тонкие губы.

Грисбюль вылез и, разминая затекшие ноги, подошел к «мерседесу».

— В чем дело? — спросил он.

— Господин ищет деньги, — насмешливо ответил заправщик. — Веселенькая машинка, — заметил он, кивнув на пестрый драндулет Грисбюля.

Грисбюль улыбнулся и прищурился.

— Держу пари, — сказал он, — что вы чуть ли не всех автомобилистов считаете немножко сумасшедшими! — Он многозначительно кивнул на рыжеволосого, который все еще, как утка, рылся в своей машине, и прибавил: — Не только меня!

Заправщик потянул себя за мочку уха и ответил дипломатично:

— Как сказать… — Скучное ночное дежурство делало его разговорчивым. — Да, иной раз только головой покачаешь. Вот сегодня явился один из моих клиентов, он всегда ездит в Бернек, и устроил целую сцену только из-за того, что он где-то посеял пробку от бака, а я обратил на это его внимание. Делов-то всего на десять пфеннигов. — он потер руки: было прохладно. — Ну правда, никто не станет требовать сдачу с полтинника, и многие на этом наживаются. Свистнуть такую пробку недолго, но ее действительно не было.

Грисбюлю наскучило столь обстоятельное объяснение. Но он кивнул в знак согласия. В этот момент Гроль нажал на сигнал. Рыжеволосый снова испуганно вылез из своего «мерседеса».

Грисбюль сказал:

— Подайте в сторону, ради бога, и не загораживайте колонку! Нам надо как можно скорее в Бернек!

Рыжие волосы вздыбились на ветру.

— В Бернек? Мне тоже туда! — сказал незнакомец.

3

К удивлению Грисбюля, оказалось, что Гроль знает Бернек как свои пять пальцев. Промолчав весь остаток дороги, он перед самым въездом в городок сказал:

— Повернете налево, там должен быть дом этого доктора Марана. Сначала я сам с ним поговорю. Вы вернетесь, пересечете весь Бернек, упретесь в запрещающий знак. От него — направо, довольно далеко, по каштановой аллее. Там найдете дачу. Избавьте от хлопот нашу бедную местную полицию и составьте точный протокол.

Потом Грисбюль смотрел, как старик идет к забору, дождь все еще лил, и за несколько секунд сомбреро Гроля потемнело от влаги.

Облокотившись на соседнее сиденье, Грисбюль чуть приотворил дверцу; он услышал, как Гроль позвонил и как вскоре протяжно загудел зуммер. Он захлопнул дверцу и поехал дальше.

Когда комиссар, сгорбившись из-за ливня, поднимался по газону, он думал, что это один из редких ясных случаев: восстановить цепь событий будет нетрудно, если имеешь дело с человеком, готовым признаться и дать показания, да и мотивы преступления тоже, вероятно, не составят загадки.

Входная дверь отворилась прежде, чем он дошел до нее; он увидел застывшую в ожидании женскую фигуру. Из-за этой, стало быть, все случилось, подумал он и бесшумно вздохнул. Он не торопился.

Гроль поздоровался, снял шляпу и тщательно ее отряхнул. Затем вошел. Снимая пальто, он заметил на вешалке мокрый плащ. Косясь в зеркало, он рассмотрел женщину, которая молча ждала сбоку; она была ему приятна, хотя лицо ее казалось бледным и заплаканным. Он подумал, что партнерша она, конечно, очаровательная. Но идти из-за нее на убийство, подумал он, видит бог, не стоит!

Она провела Гроля в гостиную, где несколько часов назад ее муж рассказал ей о совершенном убийстве. За эти часы мир для него и для нее стал иным: она поняла, что муж, хоть и странно, но по-настоящему любит ее, а он, когда она попыталась помешать ему сообщить о случившемся в полицию, увидел, что она снова переметнулась к нему.

И все-таки он настоял на своем: он не мог смириться с мыслью, что его будут годами искать и в конце концов выследят. Так, во всяком случае, он сказал жене, и она согласилась с ним. Но истинной причиной, по которой он позвонил в полицию, было его желание ответить за свой поступок.

Гроль остановился в дверях. В большой комнате в левом углу горел только торшер; его свет скрадывался в остром конусе металлического абажура. В гостиной было к тому же сильно накурено, и очертания всех предметов казались призрачными; призрачными казались и контуры двух мужчин — незнакомого, в котором Гроль угадал убийцу, и другого, чей жидкий рыжий вихор позволил Гролю узнать в нем автомобилиста, шарившего у бензоколонки в своем «мерседесе».

Комиссару Гролю это не понравилось; он прищурился. Чтобы сразу приступить к делу, он быстро подошел к обоим мужчинам, которые поднялись с кресел, и сказал:

— Честь имею! Один из вас, господа, по-видимому, убийца!

Рыжеволосый ответил тягучим, брюзгливым голосом:

— Очень скверная шутка! В этом доме убийц нет!

4

Грисбюль точно следовал указаниям старика; выехав и правда на каштановую аллею, он сейчас восхищался зрительной памятью Гроля. Вскоре и дача, где произошло убийство, выдала себя ярко освещенными окнами. Поставив машину у калитки, Грисбюль предъявил свое удостоверение служащему полиции, который преградил было ему путь.

— На этот раз для разнообразия не репортер! — пошутил ассистент и, к своему неудовольствию, услышал в ответ:

— Здесь уже был один! Назойливый малый! Кто знает, как эта публика обо всем пронюхивает!

Съежившись под дождем, Грисбюль быстро зашагал к даче. Еще бы не насторожиться прессе при таком шуме, подумал он, вот кто-то и погнался за гонораром, хоть небольшим, но верным.

Перед дверью он остановился и, не ступая на газон, заглянул в окно, которое все еще было открыто. Увидев двух служащих за работой, фотографа, делавшего снимки при вспышках «блица», и двух оживленно беседовавших мужчин — один был явно врач, другой прокурор, — Грисбюль подумал: жаль всех этих издержек, раз убийца признался. Он осмотрел размокший газон, на который падал пучок света, поворошил ногой мокрый, скрежещущий гравий и подумал, как трудно было бы обнаружить здесь, во дворе, какие-либо следы, если бы преступник не был известен.

Ассистент быстро прошел в дом. Сейчас он почти раскаивался в том, что настоял на этой ночной поездке, хотя и надеялся получить от нее удовольствие; ибо сейчас, снимая и отряхивая свое замшевое пальто, он знал, что впереди у него несколько скучных часов.

Он вошел в просторную комнату, мельком взглянул на труп, который, скрюченный, лежал на правом боку у письменного стола, и увидел низенького, круглого, грузного полицейского, державшегося подчеркнуто молодцевато; у Грисбюля создалось было впечатление, что этот человек привык возиться с бродягами и браконьерами, которых и держит в страхе своей отеческой строгостью, но недовольное выражение, с каким посмотрели на него, Грисбюля, круглые голубые глаза толстяка, ясно показало, что тот — местная шишка. Поэтому Грисбюль решил держаться с ним не просто как с равным, а как с начальством — во избежание ненужных неприятностей.

Он представился, сказал, что Гроль находится в доме преступника, и попросил сообщить ему результаты осмотра.

Дав наскоро фотографу еще одно, явно лишнее указание, инспектор Биферли грузно остановился возле Грисбюля у двери и принялся информировать его так подробно, что тот чуть было не заснул стоя. Чтобы предотвратить такую опасность, ассистент предложил Биферли сигарету, от которой тот, как страстный противник курения, возмущенно отказался, но этим простым способом Грисбюль как бы испросил разрешения курить самому.

Первый, поверхностный пока врачебный осмотр показал, что смерть от выстрела в висок наступила мгновенно. Убийство произошло, по-видимому, между 19 и 20 часами; окончательное заключение по этому поводу врач даст после более подробного осмотра. Врач и прокурор, члены группы, которую до сих пор возглавлял Биферли, были явно рады, что это дело возьмет на себя Гроль, и они, стало быть, могут покинуть место преступления, где им, но их мнению, нечего было больше выяснять. Их заключения, сказали они, будут приложены к делу. Грисбюль почувствовал облегчение, когда врач с прокурором ушли, но Биферли был разочарован, считая, что это преуменьшает важность дела и его собственное значение.

Трава под окном притоптана — значит, верно, что убийца, как он и показал, стрелял оттуда, сказал Биферли. О том же свидетельствует положение трупа и место входного отверстия пули. Оружие пока не найдено.

Затем он попросил Грисбюля, который как раз закуривал вторую сигарету, пройти в переднюю.

Он хоть и выполнил указание Гроля — не заходить к доктору Марану, — заявил Биферли, и в его голубых круглых глазах появился стеклянный блеск, но должен заметить, что считает подобное распоряжение до некоторой степени опрометчивым. Он только не хотел говорить это в присутствии сотрудников, которые продолжали обследовать комнату. Ведь при таких экстраординарных обстоятельствах все-таки не исключено, что преступник обратится в бегство, хотя он прежде и намеревался явиться с повинной.

Грисбюль стряхнул пепел на пол и отвел взгляд. У него было впечатление, что Биферли очень хотелось узнать какие-нибудь сенсационные интимные подробности путем дотошных расспросов. Поэтому он пожал плечами и сказал, что ведь Гроль находится сейчас в доме преступника и наверняка охотно проинформирует о своем решении господина инспектора.

Он, Грисбюль, и сам хотел бы знать — теперь он снова поглядел в голубые, круглые, как у сурка, глаза Биферли, — что́ известно о привычках убитого Брумеруса.

— Ничего, — ответил Биферли чуть ли не с яростью, — ровным счетом ничего! Дача далеко от Бернека, кто станет сюда заглядывать! Насколько мне известно, этот Брумерус снял ее у одного швейцарского архитектора, который тут везде строит дачи, потому что Баварский лес еще, слава богу, не наводнили туристы, так что земля здесь сравнительно дешева. Да и рабочую силу для таких строек найти относительно легко. В полиции Брумерус не прописывался, ведь он бывал на даче только наездами, причем в самое неопределенное время. Возможно, что иной раз его вообще никто не видел; покупок, насколько я знаю, он в Бернеке никогда не делал, сегодня мы нашли в его кухоньке, там, в глубине дома, целые горы консервов и всякие вина и водки, очень неплохие, он был, так сказать, на собственном довольствии. Н-да, а что касается… — Биферли поднял плечи, сделал многозначительную паузу и рывком опустил их, — а навешали ли его женщины, привозил ли он дамочек, зачем вообще нужна была эта дача, если не… — Биферли попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая, — этого мы не знаем.

— А эта фрау Маран, она здесь часто бывала? — осведомился Грисбюль.

Биферли снова пожал плечами и сказал:

— Этого мы не знаем!

Но Грисбюлю показалось, что если бы тот и знал что-нибудь, то и тогда промолчал бы, предпочитая, чтобы обвиняли во всем чужого здесь Брумеруса, а не уважаемого местного врача.

Биферли, видимо, заметил испытующий взгляд Грисбюля, потому что прибавил:

— Насколько мне известно, он приезжал и уезжал на машине, часто ночью. Кто убирал ему комнаты… во всяком случае, из бернекских жителей никто не убирал!

— А фрау Маран? — сразу спросил Грисбюль.

— Возможно, конечно, — ответил Биферли, как бы в задумчивости скользя своими стеклянными голубыми глазами по маленькой передней, — но, откровенно говоря, я думаю, что она приезжала сюда не для этого.

Стоило Грисбюлю саркастически пожевать губами, как Биферли протестующе поднял короткопалую руку и прибавил:

— Она привлекательная женщина, но она образованна, требовательна, в роли Золушки я ее никак не могу представить себе. Кстати, за домом доктора Марана она тоже не следит в этом смысле, она, как бы сказать, возглавляет дом.

Грисбюль промолчал. Он счел излишним объяснять этому Биферли, что многим женщинам доставляет, наверно, особое удовольствие потчевать любимого человека лакомыми блюдами, даже убирать за ним, красиво накрывать ему стол и тому подобное, то есть создавать ему какой-то домашний уют. Во всяком случае, в этих комнатах такая мысль вполне могла возникнуть.

Грисбюль бродил по даче, а Биферли следовал за ним, как внимательная, злая собачка. Красиво, современно, признавал Грисбюль. У Брумеруса был, надо полагать, хороший художник по интерьеру, некоторые сочетания красок поражали. Бар был прекрасно укомплектован; коллекция пластинок содержала все, что требовалось для любого настроения, — от Бетховена до джаза; ванная так и приглашала ею воспользоваться. В этой обстановке нельзя было не чувствовать себя превосходно. Тем не менее дача служила Брумерусу, по-видимому, не только гнездышком для любви. Во всяком случае, непомерно громоздкий письменный стол свидетельствовал о серьезных деловых совещаниях, все прочее было, скорее, приятным добавлением.

Грисбюль отворил дверцы письменного стола, выдвинул ящики, порылся в бумагах. На столе стоял перекидной календарь. Грисбюль схватил его и быстро перелистал несколько месяцев. Рядом с каракулями, которые не показались ему достойными внимания, время от времени, через довольно большие промежутки, появлялась запись «ММ», но день убийства не был ничем помечен. Ассистент задумчиво поставил календарь на место.

— Ничего существенного, — обиженно сказал Биферли, и через несколько минут Грисбюль с ним согласился, сказав: «Действительно, ничего существенного!» — и досадуя на то, что так и не удалось узнать ничего мало-мальски важного об убитом, который по-прежнему безмолвно лежал на правом боку у письменного стола. Лицо его было сейчас прикрыто платком.

Сотрудники стояли теперь без дела, явно скучая, хоть и изображали служебное рвение; они ждали указаний, но какие еще указания можно было им дать?

Подумав, Грисбюль сказал Биферли:

— Завтра надо будет посмотреть тщательнее. Но я хотел бы еще пройтись вокруг дома.

— Как вам угодно, — ответил Биферли, которому, несомненно, не хотелось мокнуть под дождем.

Грисбюль вышел в одиночестве. Он зажег карманный фонарик. Осветил газон, гравийную дорожку. Дождь образовал большие лужи и, не переставая, хлестал по ним. Следы если и были, то давно залиты водой. Грисбюль ступил на газон, мягкий, как мокрая губка, и всплескивавший под ногами, как озеро, когда в него прыгают лягушки. Сбоку от дачи он увидел гараж. Следы машины были размыты дождем. Грисбюль подергал ворота гаража — они оказались заперты. Так он и предполагал; мелко шагая — здесь почва немного опускалась и была еще мокрее, чем в прочих местах, — он обошел гараж, осветил фонариком задний фасад дома, сладко зевнул и пошел обратно.

— Вот и все, — сказал он Биферли, который ждал его с важным видом. — Оставим здесь сотрудника и на сегодня закончим. Мы ведь все, конечно, устали. Я заеду за комиссаром. Наверно, и он сделал уже свое дело. Где нам переночевать?

— Советую в «Черном орле», у рынка. Это заведение давно зарекомендовало себя, — сказал Биферли. — Сезон кончился, и вы наверняка устроитесь.

— Ну так пошли! — ответил Грисбюль и, когда инспектор отдал необходимые распоряжения, зашагал рядом с ним.

— Позволите подвезти вас? — учтиво осведомился он, открывая дверцу машины.

Биферли поблагодарил. Грисбюль медленно поехал в сторону городка.

— Вам не придется делать крюк, — сказал Биферли, — я живу на главной улице, а вам все равно по ней ехать. — И прибавил обиженным тоном: — Не заехать ли мне все же к доктору Марану? Я думаю, что внушаю ему доверие, ведь я его пациент, он лечил мою селезенку. Хороший, очень хороший врач, ничего не скажешь.

— И хороший стрелок, — не удержался от замечания Грисбюль и быстро отклонил предложение Биферли: — Успеется, завтра тоже день будет! Думаю, что комиссар вас пригласит.

— Как угодно! — только и ответил Биферли, но прозвучало это так, словно он сказал: «Я умываю руки» или «После меня хоть потоп!»

Чтобы его задобрить, Грисбюль сказал:

— Доктор Маран обратился не только к нам, но и к вам, причем к вам даже, наверно, раньше, и это одно уже говорит о том, каким доверием вы у него пользуетесь!

— Доктор Маран? — растягивая слоги, переспросил Биферли. — Ко мне?

— Ну да, — отвечал Грисбюль, — ведь когда я говорил с вами по телефону, он уже успел вам позвонить!

— Успел позвонить? — чуть ли не возмущенно сказал Биферли. — Кто это сказал? Нет, Маран нам не звонил!

Теперь удивляться пришла очередь Грисбюля.

— Бог ты мой, кто же еще мог звонить? — спросил он.

— Неизвестно! — отвечал Биферли. — Какой-то мужчина! Наверно, все видел. Может быть, услыхал выстрел. Откуда мне знать! Пошел в телефонную будку и сообщил нам.

— И вы не задержали его? Не сняли показания? — спросил Грисбюль.

— Как же я мог, — окончательно обидевшись, отвечал Биферли. — Мы ведь его не знаем. Он не назвал нам своей фамилии. — И после короткой паузы прибавил: — Конечно, нет! И вы бы, наверно, на его месте тоже не назвали себя. Кому охота влезать в такие неприятные истории, хотя бы даже в роли свидетеля!

5

Теперь Гроль чувствовал себя предельно усталым. Он глядел на серое, измученное лицо Марана под космами растрепавшихся жидких волос.

Комиссар попросил разрешения открыть окно, дым вышел, воздух в комнате, наполнившейся равномерным шумом дождя, стал свежим и влажным.

Гроль попытался собраться с мыслями, но голова его словно одеревенела: никакого осмысленного вопроса он уже не мог придумать. Слова рыжеволосого «В этом доме убийц нет» застряли у комиссара в голове, хотя на то не было никакой разумной причины; ведь этот доктор Маран, несомненно, был убийцей, был им и по собственной воле, и по закону, со всех точек зрения. Причем имелось и отягчающее обстоятельство: Маран — врач, он знал ценность человеческой жизни, он должен помнить, что даже за искорку ее надо бороться, несмотря ни на какие боли и муки.

Впрочем, именно это и имел в виду рыжеволосый, когда с обескураживающей горячностью заявил: «В этом доме убийц нет». Адвокат Зепп Метцендорфер — то ли друг юности, то ли школьный товарищ Марана, это Гроль не вполне уяснил — был вызван из Байрейта супругой Марана, и вызван вопреки воле доктора. он появился на вилле всего за несколько минут до Гроля; но Маргит Маран сообщила ему о случившемся по телефону, и по дороге в Бернек он успел обдумать ситуацию, заботясь, естественно, прежде всего о том, чтобы найти юридические доводы, которые могли бы снять с Марана вину.

Сперва Гроль подумал, что рассеянность Метцендорфера объяснялась спешностью его поездки. Но оказалось, что это вообще его свойство. Метцендорфер жил только своей юриспруденцией, все остальное было для него на втором плане. В этот вечер Гроль увидел, как Метцендорфер, поднеся огонь к мундштуку сигареты, курил фильтр, пока не закашлялся, как он — когда комиссар обратил на это его внимание — стал удивленно разглядывать сигарету, затем повернул ее и наверняка сунул бы в рот еще горящим концом, если бы не быстрое вмешательство комиссара, приведшее, однако, к тому, что адвокат раздавил окурок не в пепельнице, а в подставке под горшком с цветами. Все это он проделал длинными нервными пальцами, густо окрашенными никотином. Удивительно, однако, было то, что такие оплошности нисколько его не смущали; он словно бы не замечал их вообще. Ничто не могло отвлечь его от его юридических рассуждений.

Главным для него в разговоре с Гролем — а адвокат сумел сразу завладеть разговором, лишив своего друга Марана возможности отвечать, — было провести мысль, что о Маране — убийце речь не может идти. Такой человек, как Маран, врач, житейски опытный, преуспевающий, обладающий высокой культурой, совершенно не способен намеренно убить кого бы то ни было. Это могло случиться лишь в состоянии умственного помрачения, аффекта, и если кажется, что его действия подготовлены, даже, пожалуй, выполнены четко по плану, то так именно только кажется. И безумец порой действует планомерно в каких-то фазах, так же как и животное. Не его дело давать медицинское определение такому состоянию, это будет сделано в свое время.

Гроль не мешал ему говорить. Жидкие рыжие волосы падали на лоб Метцендорфера влажными прядями, время от времени он самозабвенно откидывал их назад.

— Я не хочу делать поспешных выводов, — говорил он, — я могу, естественно, составить себе лишь предварительную гипотезу. Я знаю доктора Марана десятки лет, знаю его образ мыслей, надеюсь, что знаю его чувства. Единственное, чего я сейчас хочу, господин комиссар, — это попросить вас вести следствие по крайней мере и в аспекте убийства, совершенного в состоянии аффекта, а не только в аспекте умышленного убийства, и собрать все косвенные улики, которые могут свидетельствовать и об убийстве именно неумышленном. — Его маленькие глаза неотрывно глядели на Гроля, он тщательно избегал всякой видимости тайного сговора с Мараном. — Возможно, что доктор Маран сам видит свой поступок в неверном свете. Он не юрист. Его показания могут ввести в заблуждение.

Гроль потер ладонью свой голый череп и принялся осматривать комнату, на самом деле он хотел увидеть выражения лиц супругов.

Маргит Маран сидела сбоку от камина в узком кресле. Конический пучок лучей от торшера ее не захватывал, по ее бледному лицу был разлит слабый, рассеянный свет, от которого кожа казалась блестяще-белой, по черты ее были расплывчаты, как бывает расплывчата акварель, если размазать пальцем еще не просохшую краску. Тем не менее комиссар видел, что она напряженно прислушивалась к словам Метцендорфера и время от времени едва заметно качала головой, словно бы подчеркивая его замечания.

Гроль подумал, что настоящая защитница, пожалуй, она. Эта женщина будет, вероятно, бороться. Муж — нет. Доктор Маран сидел в кресле у торшера, уперев локти в колени, и то ли не слышал, что говорил Метцендорфер, то ли не хотел слышать, то ли был слишком занят собственными размышлениями; размышлял он, возможно, о ложных путях, какими шли мысли и чувства его жены, пока вдруг не достигли той точки, к которой могли бы прийти уже несколько лет назад.

Метцендорфер, подавшись вперед, настойчиво отбивал такт своей речи узкой рукой; его лоб иногда попадал в яркий световой конус, и тогда казалось, что это говорит откуда-то снизу сама пустота или сама темнота. Гроль поглядел на него и с раздражением отметил, что бледный лоб адвоката усыпан веснушками. Перебивая чеканные фразы Метцендорфера, он сказал:

— Я был бы очень рад, если бы мог сейчас побеседовать с доктором Мараном с глазу на глаз. — Он протестующе поднял руку, ожидая возражений адвоката, и даже слегка улыбнулся: — Нет, нет, доктор Маран не будет ущемлен в своих правах, поверьте мне! Я, как положено, объясню ему, что он может отказаться давать показания. Кроме того, заверяю вас, — он повернул голову к смутно мерцавшему лицу женщины, — что не в моих правилах ставить человеку капканы. Мне и зверей-то неприятно видеть в капканах, а уж людей и подавно! Все смягчающие обстоятельства я вытащу на свет самым тщательным образом. — Это выражение ему самому не понравилось, однако лучшего он не нашел.

Метцендорфер подумал, помедлил, по потом, по-видимому, решил, что лучше не злить комиссара. Во всяком случае, он поднялся. Длинная, тощая фигура повернулась к Маргит Маран. Гроль услышал:

— Я нахожу предложение господина Гроля правильным, сударыня!

И они покинули комнату.

Маран не шевельнулся. Гроль долго его рассматривал. Он признался себе, что этот человек ему симпатичен, и одновременно подосадовал на свою эмоциональность, ведь, в конце-то концов, Маран — убийца, а он, комиссар, должен допросить его, и допросить без сочувствия. Он нарушил молчание, сказав голосом более жестким, чем первоначально хотел:

— Да, загнать зверя в капкан! И добро бы только это! Так нет, еще и пальнуть по живой мишени! А еще врач! Не диво, что в Германии было время, когда врачи убивали по заданию.

Маран выпрямился. Он поглядел на Гроля. Подумал. Сказал:

— Вы правы. Я, наверно, сошел с ума!

— Ах, вот что! — ответил комиссар. — Вы хватаетесь за этот аргумент господина адвоката? Таков ваш план защиты?

Маран только простонал.

— Ну ладно, — сказал Гроль, и голос его опять стал спокоен, — начнем! По обязанности предупреждаю вас, что вы можете отказаться давать показания. Вы заявили по телефону, что застрелили человека по фамилии Брумерус у него на даче. Это верно?

Так начался допрос, и продолжался он долго. В ходе его Гролю стали ясны мотивы, двигавшие этим человеком, и, несмотря на все свое внутреннее сопротивление, комиссар так и не отделался от чувства, что в капкан попал сам этот человек, а не тот, Брумерус, и что выстрел был лишь отчаянной попыткой выбраться из капкана.

В сущности, комиссару не пришлось и задавать вопросы. Маран, казалось, испытывал облегчение от возможности говорить о своих чувствах, мыслях, даже о своем поступке, от того, что рядом был кто-то, кто его слушал, по какой причине — неважно.

Потом он кончил и умолк.

Гролю хотелось — и для себя самого — снять впечатление, что он выслушал тягостную исповедь. Поэтому он спросил холодней, чем следовало:

— А револьвер? Куда вы дели его? — И, увидев недоуменный взгляд Марана, пояснил: — Он мне нужен. Это вещественное доказательство. Я должен его изъять.

А сам подумал: слишком легкое решение — пустить себе пулю в лоб!

Маран, казалось, проснулся.

— Да, — сказал он, — ну да!

Он полез в карман куртки. Только теперь Гроль заметил, что на куртке остались еще следы влаги. Эта же куртка, наверно, была на Маране и в момент преступления.

Маран казался удивленным. Он полез в другой карман, встал, поискал, пошарил, снова взглянул на Гроля и нервно сказал:

— У меня его нет! Я, право, не знаю… — Он не окончил фразы.

Растерянность Марана была неподдельна. Это комиссар видел.

— Что это был за револьвер? — спросил он вскользь.

— Вальтер, калибр шесть тридцать пять, — последовало сразу в ответ. — У меня он уже давно. Ведь дом наш стоит на отшибе!

— Ну хорошо, — сказал Гроль, — а в вашей машине?

— Не помню, — ответил врач.

Они вышли к мерзнувшему «опелю». Оружия там не было.

— Наверно, я потерял его или бросил, я был в панике, — сказал Маран, когда они вернулись в комнату.

— Придется так и записать, — сказал Гроль. — Это мы сделаем завтра, господин доктор. Может быть, вы внесете какие-либо поправки в свое признание.

Маран отрицательно покачал головой. В этом движении было отчаяние.

— Ладно, — продолжал Гроль, — как вам угодно. Этим займется мой ассистент Грисбюль, можете ему доверять. Он, кстати, уже обследовал дачу. Н-да, — сказал он и почувствовал сковывающую усталость. — На сегодня хватит!

В этот момент он и отворил окно. Он с невольной жадностью вдохнул свежий воздух. Пахло влажной землей и гнилыми листьями. А может быть, ему просто так показалось.

Он потер внутренние уголки глаз и спросил словно невзначай:

— Почему, собственно, вы нам позвонили?

Маран недоуменно взглянул на него.

— Вы что, — добавил комиссар, — не доверяете здешней полиции? Но ведь вы же немного позднее сообщили и туда? Это, впрочем, хорошо. Грисбюлю было, наверно, легче провести обследование на месте после того, как там поработала здешняя группа.

Маран ошарашенно посмотрел на него.

— Боже мой, — сказал он, — я ведь звонил только вам!

Гроль покачал головой.

— Ну значит, — сказал он, — позвонила ваша супруга. А результат-то один.

Маран вдруг разволновался.

— Нет, право же, нет, отсюда не было никаких звонков, кроме как вам и моему другу! О боже, — сказал он, — значит, дело, вероятно, попадет в руки этого Биферли?

Гроль удивленно взглянул на него.

— Биферли? — спросил он.

— Инспектор здешней полиции, — объяснил Маран, — неприятный человек, мой пациент, с такими большими голубыми глазами, мерзкий, мерзкий. — Он повторил: — Мерзейший человек, он разводит здесь всякие сплетни и, стоит ему только узнать…

Гроль холодно прервал его.

— С этим, — сказал он, — придется вам примириться, доктор Маран! Будь то Биферли, о котором вы, возможно, неверного мнения, или кто-то другой — в любом случае газета «Бильд» об этом узнает, и обо всех ваших интимных делах широко раструбят. Пусть у вас не будет никаких иллюзий на этот счет!

Об этом Маран до сих пор, по-видимому, не думал. Он явно был в ужасе. Но Гроль не жалел, что предупредил его: зачем умалчивать о реальных вещах! Придется уж Марану примириться с ними.

В этот момент из ночной темноты донесся жалобный крик слоненка.

Маран вздрогнул.

— Мой ассистент, — сердито сказал Гроль. — У него все еще этот проклятый сигнал! Он подошел к открытому окну и сказал в пустоту: — Попросите, пожалуйста, сюда господина Метцендорфера.

Когда он обернулся, рыжий уже стоял в середине комнаты.

Маргит Маран прислонилась к косяку двери в смежную комнату, которая была ярко освещена; лицо женщины снова было в тени.

Не обращая внимания ни на нее, ни на ее мужа, Гроль подошел вплотную к адвокату и после короткого молчания тихо сказал:

— Господин Метцендорфер, мне следовало бы сейчас арестовать доктора Марана, вы это знаете!

Рыжий зло посмотрел на Гроля.

— Вы это знаете, — подчеркнул Гроль. — Умышленное или неумышленное убийство — порядок один! Но, ознакомившись с обстоятельствами дела, — он поглядел на носки своих башмаков, — я мог бы прийти к заключению, что нет оснований, во всяком случае в данный момент, опасаться бегства преступника или попыток с его стороны помешать установлению истины, коль скоро вы, господин Метцендорфер, даете гарантию, что завтра утром доктор Маран будет в нашем распоряжении. — Он умолк.

— Такую гарантию я могу дать! — сразу ответил Метцендорфер.

— Отлично! — сказал Гроль. — Значит, ответственность вы берете на себя, — и подумал, что это такой же риск, как и его собственное решение.

Он резко повернулся и, направляясь к выходу, неожиданно сказал:

— Всего доброго!

Когда он надевал в передней свое старое грубошерстное пальто и сосредоточенно возился со своим сомбреро, снова раздался вой раненого слоненка, и Гроль рассерженно поспешил выйти. Ночь ослепила его. Газон громко чавкал под ногами, он пошел по нему напрямик. Гроль был рад, когда захлопнул наконец дверцу пестрого драндулета. Он устало сказал:

— Бог ты мой, чего только не увидишь при нашей профессии, Грисбюль…

Ассистент казался невозмутимым; спеша в город, он и по булыжнику гнал свою машину так, что только треск стоял.

— Труп, — сказал он, — выглядел, собственно, не так уж скверно. Но все-таки я не хотел бы быть на месте врача. Ему придется вскрывать!

У самой гостиницы он нажал на тормоз, машина подпрыгнула и остановилась. Комиссар клюнул носом.

6

Ночной портье встретил обоих с немой почтительностью. Он принял их заказ на два одноместных номера с приветливым спокойствием, которое как бы отметает от себя всякую мысль о чаевых.

Гроль еще корпел над регистрационным бланком, когда Грисбюль уже праздно прохаживался и осматривался, перекинув через руку свое влажное замшевое пальто. Он восхищался этой гостиницей в маленьком Бернеке, построенной наверняка с большими затратами и обещавшей на первый взгляд всяческие удобства.

Потом он взглянул на Гроля, сгорбившегося над бланком; с полей заслуженной шляпы падали капли воды.

Портье проводил их на второй этаж, показал номера и словно не заметил монеты достоинством в одну марку, оказавшейся у него в руке.

Гроль снял пальто, повесил на крючок шляпу, остановился посреди комнаты и закрыл глаза. Вдруг он услышал шорох у себя за спиной. Он быстро обернулся.

Это был Грисбюль. С веселым видом он указал на дверь, соединявшую оба номера, и, смеясь, сказал:

— Все к услугам любовников, комиссар! Тут и полиция нравов ничего не поделает!

Гроль сердито покачал головой.

— Оставьте меня в покое, Грисбюль. Мне нужно отдохнуть!

— Да я только хотел спросить вас, — сказал Грисбюль, — говорил ли вам Маран, что он не звонил Биферли.

Гроль потер лысину.

— Да, — сказал он поражение— Да… Ну и что? Значит, кто-то все видел или слышал и сообщил в полицию, но свидетелем выступать не хочет. Это ведь многим неприятно!

— Верно! — сказал Грисбюль. — Как это я не додумался. Кстати, Биферли тоже так считает.

— Что это значит? — спросил комиссар. — Вы хотите сравнить меня с этим Биферли?

— Вы же его не знаете! — сказал Грисбюль; проходя в свою комнату и тихо закрывая дверь, он прибавил: — Все-таки подумайте еще раз об этом, комиссар. Может быть, вам придет в голову что-нибудь другое? Мне ничего не приходит. Только боюсь, что завтра у нас еще будут сюрпризы! Спокойной ночи!

Глава третья

1

Грисбюль проснулся рано. Он поднял голову и посмотрел в окно. Оконные стекла напоминали мертвые лошадиные глаза — в воздухе висели клочья тумана. Грисбюль прислушался к звукам в соседней комнате — ему показалось, что он слышит ровное дыхание Гроля, и Грисбюль подумал: пускай поспит старик, он это заслужил.

Он встал и ополоснул лицо холодной водой, что сразу освежило его. Мягкие ковры под ногами доставили ему удовольствие; он почувствовал бодрость, быстро оделся и направился в буфет. Он сразу захотел есть, как только увидел через большую стеклянную дверь накрытые столики, за которыми уже сидели отдельные постояльцы, ему послышался запах поджаристых булочек, и он уже представил себе, как польет медом белое масло: Грисбюль любил поесть.

Он прошел внутрь, остановился и огляделся в поисках укромного места.

Слева, ближе к окну, сидел комиссар, который приветствовал его поднятой рукой.

Потом Гроль смотрел, как ест и пьет Грисбюль; сам он уже покончил с завтраком и курил. Грисбюлю нисколько не мешало, что старик на него смотрит. Глубоко уважая своего начальника, он был рад и горд, что работает с ним.

— Отвратительная погода, — недовольно сказал Гроль, — нашего убийцу она вконец пришибет. — Он вздохнул. — Сегодня нам придется тащить его с собой. Как вы думаете, Грисбюль, мы управимся здесь до вечера? Мне хочется домой!

Ассистент удивленно поднял глаза. С надкусанной булочки, которую он уже подносил ко рту, тяжелыми каплями потек мед.

— Да что вы? — спросил он, — Неужели не управимся? Рядовое дело, по-моему.

— Вчера вечером, — напомнил ему Гроль, — вы были другого мнения. — Комиссар смотрел не на Грисбюля, а куда-то в сторону. — Или я ошибаюсь?

— Вчера вечером? — спросил Грисбюль, снова откусил от булочки, со смаком пожевал и хлебнул крепкого кофе. — Сегодня утром, насколько мне помнится! — Он улыбнулся, повернув лицо к Гролю. — Это было давно, больше чем три, а то и целых четыре часа назад. Сейчас я снова оптимист.

У него в зубах хрустнула новая булочка.

— Глядя, как вы едите, — медленно сказал Гроль, — можно подумать, что мир в полном порядке. — Он надул щеки, выпустил воздух и спросил — А кто позвонил Биферли?

— Никто не говорил с ним, — ответил весело Грисбюль, — он вообще не подходил к телефону. Подошла какая-нибудь секретарша. Или, может быть, дежурный сотрудник.

— Это надо бы вам точнее выяснить, — сказал Гроль.

— Так! — сказал Грисбюль и положил салфетку на столик. — Ваше желание — для меня приказ.

Но ему было не по себе, он недоумевал, что еще надумал старик, ведь тот сам считал, что все в общем-то ясно.

Пестрая машина производила в тумане грустное впечатление. Стекла помутнели от сырости, Грисбюлю пришлось включить «дворники». Желтая фара с трудом нащупывала дорогу к вилле Марана. Ворота в сад были заперты; когда Грисбюль позвонил, открылась дверь дома; он в первый раз увидел преступника, которого сопровождал рыжий адвокат. Женщина не показывалась.

Комиссар тяжело поднялся с сиденья и познакомил Грисбюля с доктором и адвокатом.

Метцендорфер объявил, что его машина не заводится и поэтому он надеется на любезность сотрудников полиции.

Клочья тумана стали еще плотнее. Они обволакивали одежду, машину. Деревья вдоль дороги казались жалкими обрубками. Каждое слово глохло, не успев прозвучать; ехали молча. Доктор Маран выглядел так, словно ему только что вынесли смертный приговор. Гроль наблюдал за ним сбоку, и ему было ясно, что за эту ночь Маран наконец понял не только всю нелепость своего поступка, но и все неразумие основ, на которых строилась его жизнь последние годы: основы эти должны были рухнуть, это было неизбежно, и катастрофа так или иначе случилась бы.

Биферли уже ждал их; он так пыжился от важности, что казалось, вот-вот лопнет. Врача он встретил с изысканной, почти подобострастной вежливостью, и Грисбюль подумал: он помнит о своей печени, или о селезенке, или о повышенной кислотности — мало ли о чем…

Кабинет Биферли казался пыльным, хотя он был, конечно, тщательно убран; по неисповедимым причинам подобные кабинеты всегда кажутся пыльными — для того, может быть, чтобы преступнику сразу стало ясно, что сидеть здесь не шутка.

Из соседней комнаты доносился застенчивый стук машинки, на которой писал, несомненно, двумя неумелыми пальцами кто-то из сотрудников.

Гроль определил программу.

— Я осмотрю место преступления, — сказал он и повернулся к Метцендорферу — Может быть, вам это тоже требуется?

Метцендорфер рассеянно кивнул головой.

— Но машина… — заикнулся было Грисбюль.

— Я пойду пешком, — сказал Гроль, определив тем самым, что Метцендорфер пойдет с ним, — мне не мешает немного размяться. А вы, господин Грисбюль, составьте протокол допроса. — Он потер лысину. — Поподробнее, позволю себе попросить вас. — И спросил Биферли — Можете ли вы, коллега, предоставить нам машинистку?

Ненужный вопрос! Биферли рывком открыл дверь в соседнюю комнату и приказал молодому сотруднику, который единоборствовал там с машинкой:

— Вы будете вести протокол, Мальман.

Тот вынул листок из каретки, перенес машинку и послушно сел за маленький столик в сторонке.

Гроль оглядел комнату. Он поправил свое сомбреро, прошагал к двери и сказал Метцендорферу:

— Прошу вас, господин адвокат.

В дверях Гроль еще раз обернулся к Грисбюлю и, не задерживаясь, чтобы дождаться ответа, спросил:

— Где ваши сюрпризы, Грисбюль?

2

Грисбюль был смущен.

Молодой сотрудник сидел, ждал и смотрел на него. Биферли и доктор Маран стояли рядом и тоже ждали.

Было неясно, можно ли выпроводить Биферли или нельзя. Во всяком случае, от него будет одна докука. Грисбюль вздохнул и решил оставить его, чтобы не наживать себе врага. Черт знает, для чего он тут еще может понадобиться!

— Что ж, господа, — сказал он, — давайте сядем. Чтобы определить по крайней мере место каждого, он, как будто это разумелось само собой, занял стул позади письменного стола и молча указал Марану на стул перед этим столом. Биферли ничего не оставалось, как сесть за большой стол вблизи молодого сотрудника, и таким образом Грисбюль выдворил его из поля зрения Марана.

Ассистент поглядел на свои ухоженные ногти. Затем он поднял глаза и остановил их на докторе Маране.

— Вы вчера вечером или вчера ночью не звонили в это отделение полиции?

— Да нет же, — нервно ответил Маран, — я уже говорил это комиссару.

— Но ведь могло так быть, — сказал Грисбюль, — что вы сделали это, так сказать, безотчетно, возможно не желая того, может быть потому, что господин Биферли — ваш пациент? Попытайтесь вспомнить. Ведь, когда волнуешься, такие несущественные подробности легко забываются.

— Я ничего не забываю, — мрачно ответил Маран, — я все это вижу, как в кино.

Биферли заерзал на своем стуле.

— К тому же, — вставил он, — это было бы довольно-таки существенно!

— Господин инспектор, — отчеканил Грисбюль, не глядя на Биферли, — допрос веду я. Это уж так, с вашего разрешения. И если у меня будут к вам вопросы, я их задам.

Биферли молча проглотил это замечание, но его круглые голубые глаза загорелись злостью, а рот искривился.

Грисбюль снова посмотрел на Марана.

— А ваша супруга? — спросил он терпеливо. — Может быть, позвонила она?

— Нет, — ответил Маран, — она сообщила только Метцендорферу, и то против моей воли.

— Во всяком случае, вы бы услышали, если бы она говорила со здешней полицией? Или, скажем, с какими-нибудь знакомыми, которые потом могли позвонить сюда?

— Да, — сказал Маран, — наверняка услышал бы. Телефон стоит в комнате, а я не отлучался ни на секунду, я… — Он пожал плечами. — У меня было странное состояние, я не смог бы выйти из комнаты, если бы даже захотел.

— К тому же это был мужской голос! — снова напомнил о себе Биферли.

— Господин инспектор! — Слова Грисбюля прозвучали как предупреждение. Потом он несколько секунд помолчал и лишь затем, на этот раз прямо обращаясь к Биферли, сказал — Я хотел бы послушать того, кто подошел тогда к телефону.

— Подошел я! — неожиданно заявил молодой сотрудник.

— Вы и докладывайте! — потребовал Грисбюль.

— Я в эту ночь дежурил, — сказал сотрудник, — и никаких происшествий не было. Во время ночного дежурства происшествий почти никогда не бывает, разве что кто-нибудь напьется. Книга записей лежала передо мной, но я читал газету. Около одиннадцати зазвонил телефон. Это и был тот звонок. Говорил мужчина. Он сказал: «Внимание, приятель! На даче, что находится за Трапауштрассе, лежит труп. Бедняга застрелен». Я спросил: «Откуда вы это знаете?» Он ответил: «Неважно. Разве вам недостаточно самого факта? На вашем месте я поспешил бы удостовериться, что так оно и есть». — Молодой сотрудник сделал короткую паузу, потом продолжил — Я дословно записал этот разговор в книгу. Я еще спросил у звонившего фамилию, но он повесил трубку.

— Вы могли установить, откуда звонили? — спросил Грисбюль.

— Нет, — услыхал он в ответ, — все произошло так внезапно.

— Ну ладно, — удовлетворился Грисбюль и повернулся к Марану. — Похоже, что за вами следили?

Маран покачал головой.

— Звонили в одиннадцать, — сказал он. — В это время я давно уже был дома. И я… — он помедлил, с трудом находя слова, — и до, и после, то есть после того, как выстрелил, внимательно оглядывался. Но никого не заметил. А если бы кто-нибудь был поблизости, я никак не мог бы его не заметить.

— Если вы были так внимательны, — сказал Грисбюль, — то вы, конечно, можете нам сообщить, куда делось ваше оружие. Дома у вас его уже не было, это мне сказал комиссар. И около дачи сотрудники ни вчера ночью, ни сегодня утром ничего не нашли. Может быть, вы выбросили револьвер позже, из машины, могло так быть?

— Могло, — сказал Маран, — но я считаю это маловероятным. Я не могу вспомнить, поверьте мне!

— Ну так оставим это покамест, — сказал Грисбюль, — перейдем сейчас к отдельным подробностям ваших действий. Я попросил бы вас, доктор Маран, рассказать все как можно детальнее. — Он помедлил и прибавил: — Возможно, что именно для вас это важнее всего.

Наступила пауза. Комната была слабо освещена, за окном плыли клочья тумана. Стало вдруг очень тихо, и все показалось Марану нереальным, каким-то неправдоподобным сновидением, какой-то ложью. Никогда он не думал, что ему придется сидеть в такой комнате, словно бы покрытой пылью, что на него будут направлены любопытные глаза и его признаний будут ждать чужие уши, которым надо узнать, что да как. Он сунул пальцы под очки и протер глаза; казалось, он переутомлен донельзя.

Грисбюль терпеливо ждал.

Молодой сотрудник выпрямился на стуле, взял лист бумаги, чтобы вставить в каретку, но Грисбюль дал ему знак не делать этого. Он, Грисбюль, знал, что лучше сейчас не мучить Марана еще и застенчиво-беспомощным стуком пишущей машинки.

3

Доктор Маран был не из тех, кто любит говорить о себе; он отличался скрытностью и не привык ни с кем делиться своими заботами.

Это осложнило допрос. Грисбюлю приходилось все время задавать вопросы; делал он это неохотно, это выглядело так, словно он ставит капканы. Сейчас его интересовала не столько предыстория убийства, сколько ход событий в тот вечер. Когда молодой сотрудник быстрым движением протянул ему наконец листки машинописи, Грисбюль лишь пробежал глазами начало, но дальше стал читать очень внимательно:

«Это было между шестью и семью часами. Точно не помню. Я посетил пациента Бауэра, Тальгеймерский проезд, дом три. Потом я поехал на машине к даче Рихарда Брумеруса. Сперва я медленно проехал мимо нее. Я был почти уверен, что он там. Жена намекнула мне на это накануне. Когда я проезжал мимо, у меня сложилось впечатление, что так оно и есть: жалюзи были подняты. Я проехал довольно далеко. Я хотел еще раз все продумать. Я никого не встретил. Мое решение стало твердым.

Я повернул машину и поехал назад также медленно. С этой стороны дорога делает плавный поворот, прежде чем подходит к даче. Перед этим поворотом я остановил машину. Револьвер я положил в карман куртки еще у себя в кабинете. Позади машины я поставил предупредительный знак. Можно было подумать, что у меня случилась поломка. Это объяснило бы также, почему я иду в город пешком, если бы я с кем-либо встретился.

Так я дошел до калитки. Я удивился, что она только захлопнута. Я ожидал, что она будет заперта, и хотел в этом случае проникнуть на участок с задней стороны.

Я отворил калитку. В этот момент я вдруг разволновался. Может быть, оттого, что так громко заскрежетал гравий. Было мокро. Шел дождь. Возможно, что к этому я не был готов. Я несколько раз оглянулся, не следит ли кто-нибудь за мной. Я никого не обнаружил. Я сошел с дорожки на газон, чтобы Брумерус меня не услышал. Да, я полагал, что он находится в комнате внизу.

Наверняка я этого не знал. Если бы оказалось, что его там нет, я бы, вероятно, проник в дом. Если бы дом оказался заперт, я бы, наверно, позвонил и выстрелил в Брумеруса, как только он открыл бы мне дверь. Это я не продумал заранее.

Окно со стороны дороги не было заперто. Я осторожно подошел к нему. В комнате было уже очень темно, но я увидал Брумеруса. Точно сейчас не помню, но мне кажется, что он сидел за письменным столом. Так оно, вероятно, и было, ведь я еще удивился, что он работает, не выключив радио. Передавали не музыку, говорил мужской голос. Я не помню, что́ он говорил, я был слишком взволнован, чтобы прислушиваться, но, кажется, это был экономический бюллетень или что-то в этом роде. Так мне сейчас представляется.

Я не хотел стрелять через стекло, поэтому я приотворил створку окна. Это не произвело шума, и Брумерус, я думаю, меня не заметил. Но он повернулся и поднялся.

Тут я выстрелил и сразу же побежал прочь. Я не посмотрел, попала ли в него пуля и куда именно попала. Я очень боялся, что меня увидят. Убегая, я тоже несколько раз оглянулся — не следят ли за мной. Я ничего не заметил. Я еще подумал, что из-за шума дождя выстрел не будет далеко слышен. Не помню, что я сделал с револьвером. Наверно, я потерял его; дома у меня его уже не было.

У калитки мне вдруг пришло в голову, что идти нужно медленно, чтобы не возникло никаких подозрений, если на обратном пути к машине меня все-таки кто-нибудь увидит.

Однако я все еще и даже когда сел в машину очень волновался и чувствовал страх. Поэтому я и поехал сперва с чрезвычайно высокой скоростью. Я поехал прямо домой, к жене, и сообщил ей, что произошло».

Читая это, Грисбюль досадовал на неуклюжий, деревянный язык, едва ли способный дать представление о том, что случилось в действительности. Он спрашивал себя, что, собственно, даст следователю такой протокол.

Он решил было читать дальше, но дверь вдруг отворилась. В комнату, стараясь не производить шума, вошел какой-то сотрудник и, подойдя к Биферли, протянул ему листок бумаги.

Биферли, недовольный этим вторжением, взял листок, и сотрудник исчез.

Грисбюль снова углубился бы в протокол, если бы не раздавшийся вдруг возглас Биферли.

— Черт побери! — воскликнул Биферли, и еще раз: — Черт побери!

В устах такого службиста, как он, эти слова прозвучали прямо-таки чудовищно. Казалось, будто какой-то гадкий зверек, вроде крысы, выскользнул у него изо рта, и голубые выпученные стеклянные глаза Биферли тоже сверкнули так, как будто увидели омерзительную крысу.

— Ну знаете!.. — растерянно воскликнул Биферли, осекся и поглядел на Грисбюля с таким видом, словно только тот был способен ему помочь.

За окном клубился туман.

4

Коренастый Гроль шел сквозь туман к своей цели широкими твердыми шагами.

Тощий Метцендорфер следовал сзади вплотную. Он сомневался в том, что поступил правильно, отправившись с комиссаром, вместо того чтобы оказывать сейчас помощь клиенту. С другой стороны, он знал, что присутствовать при допросе ему не полагается, а допрос предстоял, несомненно, долгий и основательный, такова уж манера сотрудников уголовного розыска, хотя, как ему было известно по опыту, протоколы все равно часто изобиловали неточностями, которые могли быть истолкованы в суде в нежелательном смысле. Этого, возможно, удалось бы избежать, если бы он мог, так сказать, проследить за допросом. Одновременно он говорил себе, что хорошо сделал, приняв приглашение Гроля: с самого начала у Метцендорфера было такое чувство, что комиссар вопреки ожиданию способен вникнуть в известные человеческие отношения, и пренебрегать этой его способностью адвокат не хотел. Вообще-то он надеялся, что комиссар начнет говорить. Но Гроль молчал.

Жидкие рыжие волосы Метцендорфера, который никогда не носил головных уборов и терпеть их не мог, стали из-за тумана влажными. Наконец он не выдержал молчания и осторожно спросил, все еще на расстоянии полушага от комиссара:

— Вы действительно считаете, господин Гроль, что мне непременно нужно сходить с вами туда?

Гроль сразу остановился и обернулся к Метцендорферу, на которого ему пришлось теперь взглянуть снизу вверх. Он отчетливо сказал:

— Мало того, господин адвокат! Моя бы воля, я требовал бы от каждого защитника, чтобы он посмотрел, что натворил его клиент. На бумаге все выглядит часто весьма безобидно, и говорить о трупе легко. Но увидеть его, и увидеть, каково это, — тут, знаете ли, точка зрения часто меняется.

Он двинулся дальше, и Метцендорфер услышал его более спокойные объяснения:

— Я сам не знаю, что́ мы увидим, и не хочу делать никаких утверждений, неблагоприятных для доктора Марана. Но именно потому, что вы с ним дружите и так заступаетесь за него и еще будете заступаться, я пожелал, чтобы вы составили себе объективное мнение. А для этого вам и нужно побывать там.

Затем снова наступило молчание. Они почти бесшумно шагали в тумане, который, клубясь, обволакивал их, как обволакивает вода уступающие ее напору, качающиеся побеги водорослей.

Наконец они достигли цели. С улицы видны были лишь смутные очертания дачи, но гравий и сегодня скрежетал поразительно громко. Метцендорфера охватил озноб: здесь вчера вечером крался его друг с пистолетом в кармане.

Сотрудника, дежурившего здесь ночью, сменили; тот, кто прохаживался сейчас вокруг дачи, явно выспался и пребывал в веселом расположении духа. Его любопытство было удовлетворено, и теперь ему не терпелось дать самые обстоятельные ответы на все вопросы.

Но Гроль не задал ему ни одного вопроса, а приказал остаться у двери.

Покуда комиссар ходил взад и вперед, осматривая то один предмет, то другой, а потом обследовал прочие помещения, Метцендорфер стоял у двери и глядел на комнату, где перед столом все еще лежал мертвец с красным пятном на виске, лежал на боку, скрюченный, словно бы удивленный внезапным нападением.

Он видел не только мертвеца. Он видел и эту комнату с ее простым, современным убранством, словно бы приглашавшим посидеть, поболтать, отдохнуть, отключиться от изнурительной суеты буден, видел здесь жену своего друга, видел, как расхаживает и хозяйничает приветливая, раскованная Маргит Маран, видел мерцающий огонь в камине, слышал пластинку проигрывателя — и вдруг все, что причинили они его другу, превратилось в пустяк, а то, что учинил его друг, стало чем-то ужасным, выстрелом, который мог угодить и в сердце женщины, но, во всяком случае, угодил в висок мужчины, чьей любовницей она ночами, несомненно, бывала, и эта комната, наверно, дышала их счастьем, кем бы ни был, что бы ни представлял собой этот мужчина.

Вот оно, основание для закона «не убий», и, каковы бы ни были мотивы убийцы, действовал ли он без умысла или по умыслу, этот закон сохранял силу и для него, Метцендорфера, друга Марана.

— Ну, — сказал комиссар, оказавшийся вдруг у него за спиной, — вы призадумались, господин Метцендорфер?

Не дожидаясь ответа, он подошел к трупу, взял с кресла белый платок, который кто-то снял с лица убитого, и снова прикрыл им его.

Метцендорфера знобило: все выглядело еще страшнее, чем прежде, чувствовалась окончательность, необратимость случившегося. Может быть, подумал он, комиссар для того и воспользовался платком.

На самом деле такой цели у Гроля не было. Сделал он это почти машинально. Он не раз видел подобное завершение человеческой жизни, и иногда бывали причины прикрывать простыней все тело.

Не обращая внимания на Метцендорфера, он сел за письменный стол и вынул бумаги из левого верхнего ящика. Он принялся не только листать их, но и внимательно читать, и вскоре — за окном по-прежнему клубился туман — так ушел в это занятие, словно был здесь совершенно один, словно ничего, кроме него самого и этого мертвеца, не существовало на свете. Он не заметил, сколько прошло времени, когда Метцендорфер, к его, комиссара, испугу, напомнил о себе неловким движением.

— Присядьте-ка вон там, — сказал Гроль. — Придется еще немного задержаться, больше здесь ничего примечательного нет. Можете спокойно закурить.

Метцендорфер последовал этому совету. Покончив с одной сигаретой, он принялся за вторую. На курительном столике, обложкой вверх, лежала раскрытая книга, он взял ее в руки.

Комиссар заметил это и сказал:

— А, покажите-ка.

Метцендорфер подал ее Гролю, тот, полистав ее, долго глядел на обложку, потом, вернув ее адвокату, сказал только:

— Ну что ж. Таков уж вкус… — И после паузы: — Хотел бы я знать, читала ли это и фрау Маран? — Попытки ответить на этот вопрос он не сделал.

Но Метцендорфер, куря сигарету за сигаретой, покуда комиссар шелестел своими бумагами, задумался об этом и пришел к выводу, что не имеет ровно никакого значения, что́ именно читала здесь жена его друга: во всяком случае, она была счастлива, счастлива сравнительно долгое время, а это уже кое-что значит, ведь на человеческую жизнь выпадает не так уж много счастья. Он смотрел на свои длинные, желтые от никотина пальцы, вертел их перед глазами и думал, как мало он беседовал с Мараном в последние годы, а ведь эти беседы всегда были проблесками в его, Метцендорфера, однообразной жизни. Он вздохнул.

Это заметил Гроль, который добрался уже до третьего ящика.

Комиссар взглянул на Метцендорфера, улыбнулся, положил кипу бумаг на место, сказал:

— Это можно прочесть и позднее!

Он взял перекидной календарь, уже побывавший накануне в руках Грисбюля. От внимания Гроля тоже не ускользнули пометки «ММ», он показал их адвокату.

— Это означает, вероятно, «Маргит Маран»?

— Возможно, — недовольно нахмурив рыжеватые брови, ответил Метцендорфер.

— Пометки эти встречаются не так уж часто, — сказал комиссар. Он тоже установил, что на вчерашнем листке никаких записей нет. Он вздохнул, поставил календарь на место и сказал: — Давайте обойдем дом. Нам не мешает немного размяться, а вдруг я еще что-нибудь увижу.

Метцендорфер удивился, что комиссар надеется что-то увидеть. Но он поднялся. Они вышли за дверь, у которой, теперь уже с безнадежно скучающим видом, стоял и курил встретивший их сотрудник. Клубы тумана по-прежнему плавали в воздухе, как огромные рыбы, медленно перебирающие длинными перистыми плавниками.

— Через это окно! — со значением сказал Гроль и на секунду остановился.

Метцендорфер заглянул в комнату и увидел белый платок на лице мертвеца. Он отвернулся.

С деревьев лениво, но непрестанно падали тяжелые капли.

Они молча дошли до гаража. Гроль осмотрел грунт перед воротами.

— Здесь дождь все уничтожил, — сказал он.

Метцендорфер не знал, что на это ответить. Он думал о своем друге, о своем клиенте; он думал о том, как весело, наверно, ходила по этой траве жена друга, в то время как ее муж в отчаянии и тоске сидел дома, и он снова многое понял.

Комиссар постучал костяшками пальцев по воротам гаража.

— Может быть, — сказал он, — в машине лежат бумаги, которые на что-то укажут. — Он посмотрел на Метцендорфера. — Мы ведь почти ничего не знаем о Брумерусе.

— Разве это имеет какое-нибудь значение? — спросил Метцендорфер.

Гроль пожал плечами и поиграл висячим замком. Внезапно он куда-то отошел, вернулся с ломиком и поддел им пробой. Затем он снял замок и отворил правую створку ворот.

Он заглянул в гараж. Гараж был пуст. Метцендорфер заглянул туда через его плечо.

5

В глазах Биферли было такое странное выражение, что Грисбюль поднял руку.

Биферли встал и подошел к письменному столу. Он передал Грисбюлю листок и хотел что-то сказать, но Грисбюль опередил его:

— Без терпенья нет спасенья, господин инспектор! Говоря это, он весело подумал о том, что Гролю всегда действовали на нервы такие его словесные штампы. И все-таки он, Грисбюль, никак не мог отвыкнуть от них.

Бумага захрустела в его руке. Он начал читать, прочел, остановился, прочел еще раз, бросил листок на стол и в свою очередь посмотрел на Биферли, который застыл перед ним.

— Черт, — сказал он. — Этого нам еще не хватало.

Теперь он взглянул на Марана, который сидел с безучастным видом; но Грисбюль не позволил себе сообщить ему что-либо. Он встал.

— Съездим на дачу, — сказал он. — Эту бумажку я должен показать комиссару. Кроме того, — теперь он посмотрел сверху на Марана, — надо будет, пожалуй, побеседовать на месте, где было совершено преступление.

— Вы, — сказал он молодому сотруднику, который поспешил встать, — останетесь здесь!

Тот разочарованно унес свою пишущую машинку в соседнюю комнату.

— Пошли! — сказал Грисбюль.

— Я тоже? — растерянно спросил Маран.

— Разумеется, — ответил Грисбюль, — ничего не поделаешь!

— Ничего не поделаешь! — повторил Биферли и поглядел на врача своими круглыми стеклянными глазами, в которых теперь снова появилось нескрываемое любопытство.

Поразительно пестрая машина, прямо-таки ужаснувшая Биферли, была вся мокрая. Она загромыхала кузовом, когда Грисбюль запустил мотор. Казалось, она замерзла донельзя.

Ехать пришлось медленно: стало, правда, светлее, но все тонуло в тумане. Странно было так вот катить по городу: людей почти не было видно, потому что тротуары оставались вне поля зрения, а встречные машины проплывали мимо бесшумно, как бы окутанные дымчатыми покрывалами.

Маран сидел сзади, Грисбюль иногда видел его в зеркальце. Он сидел безучастно и покачивался, как тяжелобольной, совершенно ни на что не обращая внимания.

Биферли с важным видом указывал дорогу. Наконец он объявил: стоп! Перед калиткой доктор Маран замешкался. Он посмотрел на Грисбюля. Тот пожал плечами.

— Придется уж вам потерпеть, — сказал он.

Они пошли гуськом по мокрому гравию сквозь туман, который окутывал и дачу, но, прежде чем они достигли ее, раздался голос комиссара:

— Грисбюль! Хочу показать вам ваш сюрприз!

Они невольно остановились. Слева, в клубящейся пелене, они увидели смутные очертания Гроля и Метцендорфера, и Грисбюль, сказав: «Ну, если уж он зовет, повинуемся», ступил на мокрый газон; Биферли и Маран пошли за ним.

— Сюда! Сюда! — сказал комиссар и повел их дальше; они остановились у открытого гаража.

Грисбюль взглянул на комиссара с недоумением. Тот потер ладонью влажную от тумана лысину и сказал:

— Пусто! Машины нет! Может быть, вы скажете мне, как Брумерус приехал сюда?

6

Глаза Марана ничего не выражали: его это словно бы не касалось — есть машина в гараже или ее нет.

Биферли открыл было рот, порываясь ответить, но Грисбюль, дернув инспектора за рукав, заставил его промолчать. Комиссар этого не заметил.

Грисбюль осмотрел гараж, на цементном полу которого не было ничего, кроме обычных следов грязи и масла. На полке стояли и лежали губки, вата для полировки, флаконы и банки с моющими средствами; у торцовой стены, для смягчения толчков, стояла старая покрышка. Грисбюль поднял ее левой рукой и осмотрел так, словно она представляла собой что-то особенное.

Гроль остался снаружи и удовлетворенно следил за ним, держа руки в карманах брюк.

В душе Марана что-то дрогнуло, хотя по лицу его это не было заметно: здесь, значит, стояла «боргвард изабелла», машина, на которой его жена совершила первую свою роковую поездку с Брумерусом, ту самую поездку из Байрейта…

Комиссару надоело стоять молча. Он благодушно сказал:

— Ну, вот он и ваш сюрприз, Грисбюль! Вы можете его объяснить?

Грисбюль взглянул на него с кривой усмешкой.

— В конце концов, есть железная дорога! — сказал ассистент.

— И вы думаете, что Брумерус приехал в Бернек на поезде? — презрительно спросил комиссар. — Брумерус, который никогда не приезжал иначе как на своей машине? И можете ли вы вообще назвать мне автомобилиста, который согласится сесть на поезд, да еще притом, что ехать сюда, по почти пустому шоссе, сплошное удовольствие?

— Нет, — ответил Грисбюль спокойно, — нет. И то и другое я исключаю.

— Черт знает что! — воскликнул комиссар. — Не на машине и не на поезде. Может быть, на вертолете? Вы это хотите сказать, Грисбюль?

Тот вышел из гаража и стоял теперь перед Гролем.

— Тоже нет, — отвечал он, — Брумерус вообще не приезжал сюда, судя по этому!

Он вынул из кармана листок. Это была телеграмма. Он протянул ее комиссару. Тот прочел ее. Чтобы скрыть свое удивление, он стал ее перечитывать, в то время как Грисбюль с усмешкой глядел на него.

БАД БЕРНЕК УГОЛОВНЫЙ РОЗЫСК ТЧК РЕЗКО ПРОТЕСТУЮ ПРОТИВ КЛЕВЕТНИЧЕСКИХ И НАНОСЯЩИХ ДЕЛОВОЙ УЩЕРБ СООБЩЕНИЙ ПЕЧАТИ ОСНОВАННЫХ НА ИНФОРМАЦИИ ИСХОДЯЩЕЙ ОТ УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА ТЧК ЖИВ И ЗДОРОВ ТЧК НИКАКИХ ПОКУШЕНИЙ НА МОЮ ЖИЗНЬ НЕ БЫЛО ТЧК ПОСТАРАЮСЬ СЕГОДНЯ ЖЕ КАК МОЖНО СКОРЕЕ ПРИБЫТЬ БЕРНЕК ТЧК РИХАРД БРУМЕРУС

Гроль поднял глаза. Он сказал Грисбюлю:

— Это непонятно! Тот промолчал.

Гроль снова поднес телеграмму к глазам и сказал:

— Откуда отправлена? Ах, из Штутгарта! Ну так к полудню он здесь появится!

Он вздохнул и сунул телеграмму в карман. Биферли глядел на него блестящими стеклянными глазами.

7

Они стояли в клубящемся тумане, пятеро мужчин, из которых только один, Маран, не знал о том, что случилось.

Наконец Метцендорфер, который, прочитав телеграмму, казалось, собирался соскоблить у себя веснушку с левого крыла носа, сказал:

— Это может быть намеренной попыткой дезориентировать.

Грисбюль посмотрел на него как на сумасшедшего.

Метцендорфер прибавил:

— Заведомый обман, мало ли что. Кто поручится, что подпись под телеграммой подлинная? Мы это предполагаем, но уверенности у нас нет. И прибудет ли данное лицо… Это тоже могло для чего-то понадобиться.

— Не знаю, для чего, — сказал Грисбюль.

— Я тоже не знаю, — сказал адвокат, — но порой случаются самые странные вещи, такие, что и во сне не привидятся. Но если телеграмма соответствует действительности, то выходит… — Он умолк и посмотрел на Марана.

— Да, — подтвердил Гроль, — тогда выходит… — Тут он тоже умолк и посмотрел на Марана.

— Во всяком случае, никто из нас решить этого не может, — заметил Грисбюль, — стало быть, пойдем в дом!

Гроль кивнул, и все двинулись по чавкающему газону к входной двери. Возле все еще не запертого окна Грисбюль посмотрел на доктора Марана и сказал:

— Отсюда!

Тот опустил глаза и ничего не ответил. У двери Гроль сказал доктору:

— Постойте, пожалуйста, здесь!

Лицо Метцендорфера судорожно искривилось; он остался рядом с врачом.

Комиссар сделал глазами знак Грисбюлю. Тот медленно пересек комнату. Он склонился над трупом так, чтобы заслонить его от Марана. Он снял платок и, охватив обеими ладонями щеки убитого, немного повернул его голову. Лишь после этого он отошел в сторону.

Он смотрел на Марана. Метцендорфер смотрел на Марана. Гроль смотрел на Марана. Биферли смотрел на Марана.

А доктор Маран уставился на убитого. Он сделал глотательное движение. Вдруг он резко опустил голову, закрыл лицо руками и попытался подавить рыдание, в котором теперь затрясся.

Гроль кивнул. Он спокойно спросил:

— Вы знаете убитого, доктор Маран?

Тот все еще трясся в рыдании, не отрывая рук от лица. Наконец послышалось сдавленное «нет».

Комиссар опять сделал Грисбюлю знак глазами. Тот подошел к трупу и снова прикрыл его лицо.

— Пошли, — сказал Гроль, — загадку мы сейчас не разгадаем!

Он еще раз взглянул на Марана. Тот не шевелился — стоял и мучительно рыдал. Метцендорфер взял его под руку и осторожно вывел из дома, мимо сотрудника, который недоуменно глядел им вслед.

Туман пришел в движение — поднялся ветерок, и серые космы медленно потянулись вдаль. Но Грисбюль, который вел свою покашливавшую машину, нашел, что видимость лучше не стала.

Глава четвертая

1

Туман взбирался на горы. День оставался серым. Сперва они впятером поехали назад, в полицейский участок. По пути Метцендорфер попросил остановиться у авторемонтной мастерской. Он послал механика на виллу Марана — привести в порядок его, Метцендорфера, машину.

Гроль думал, как опознать труп. Никаких указаний на то, что убитый — не Брумерус, не было. Биферли только пожал плечами. Брумерус, видно, и правда, как утверждал Биферли, пользовался своей дачей весьма скрытно, если его почти никто не знал.

Сначала комиссар возлагал смутную надежду на несколько предметов, изъятых как вещественные доказательства и находившихся в участке. Но обследование их не дало никаких зацепок, и Грисбюль заметил, что Брумерус, пожалуй, единственный человек, который может что-либо прояснить.

Совершенно неожиданный поворот дела настолько увлек Грисбюля и комиссара, что они почти забыли о Маране, который сидел на жестком стуле в углу пыльной комнаты и тупо глядел в окно. Он совсем потерял голову: все, что он с трудом собрал, чтобы оправдать свой поступок, сразу рухнуло, как только он увидел незнакомое лицо.

Он хотел уверить себя, что он в некотором роде судья, мститель, а не просто убийца. Но жертвой оказался кто-то другой, — кто-то, кого он знать не знал, безмолвно лежал на полу, и несчастному уже не суждено дышать, видеть, воспринимать запахи, для него никогда уже не будет ни гроз, ни света солнца.

Что это был за человек, он понятия не имел; он не знал даже его имени. Могло ли быть что-нибудь хуже? Не было ли это гнусным нападением из-за угла на неведомую и, во всяком случае, ни в чем не повинную жертву?

Потом Маран вспомнил о своей жене. Придется ли ему сказать ей об этом, или ей скажут другие, он не знал. Так или иначе, она об этом узнает. Как изменится тогда ее представление о нем?

А Брумерус, тот, из-за кого все это случилось, был здоров и, как всегда, деятелен. Еще немного времени, и он появится в Бернеке, пройдет по комнатам своей дачи, где в нем оживут те воспоминания о Маргит, которые он, Маран, хотел навсегда погасить. И они, возможно, будут ярче, чем когда-либо, и, может быть, завтра или через два месяца Брумерус нажмет кнопку звонка на их вилле и предстанет перед Маргит, живой, самоуверенный, остроумный, очаровательный, а у двери будет тихо урчать мотор его, Брумеруса, машины, и, может быть, завтра, а может быть, через три месяца, кто знает, на этот призыв откликнутся вопреки всему, что было вчера вечером и затем ночью. А он, Маран, будет далеко и никогда ничего не узнает.

Потом мысли его снова вернулись к другому: убил незнакомого человека, выстрелил из-за угла…

— Поглядите на него! — тихо сказал Гроль Метцендорферу. — Ему сейчас скверно.

Метцендорфер посмотрел на Марана.

— Да, — сказал Гроль. — Это часы одиночества. Он уже не решается обращаться к людям, они от него сейчас далеко-далеко. Ну ладно, — сказал он подчеркнуто громко. — Оставим это покамест, Грисбюль. Так мы не продвинемся. Дождемся нашего гостя, а потом уже объявим розыск. В конце концов, нет на свете человека, который не оставлял бы каких-нибудь следов. Мы их найдем. Коллега Биферли, — приветливо обратился он к маленькому, круглому инспектору, — велите запереть эту комнату, чтобы здесь никто ничего не трогал. Мы пока поедим, а когда явится известное лицо, пожалуйста, сразу же сообщите мне.

Грисбюль довез на своей пестрой машине врача и его друга до виллы и, не дожидаясь, пока те скроются в доме, круто повернул и поехал обратно. У газетного киоска на окраине города он остановился, выскочил из машины и купил «Бильд». Возвращаясь к машине, он увидел на первой странице:

ВРАЧ — УБИЙЦА

Д-р Маран убивает соперника из ревности

Любовная драма на даче

Рядом была фотография Марана в белом халате. Садясь в машину, Грисбюль не без восхищения подумал: как эти ребята пронюхали? Отъезжая, он еще раз взглянул на газету, которую бросил на сиденье, рядом с собой. Наверно, увеличили снимок, сделанный на какой-нибудь медицинской конференции.

Об этом же подумал он, держа кончиками пальцев газету перед Гролем, который уже самозабвенно хлебал суп.

Гроль не дотронулся до газеты.

— Да, — проворчал он со злостью, — так примерно я это и представлял себе! — и снова занялся супом.

Грисбюль углубился в меню. Бесшумно подошедший официант терпеливо стоял рядом. Посетителей в это время года было немного. Грисбюль рассеянно смотрел на комиссара, который как раз покончил с супом, осторожно, не звякая, положил ложку на тарелку, еле заметно провел языком по губам и откинулся в кресле.

Гроль сказал:

— Это тяжелый удар для Марана. Теперь у него вышла полная неудача. Он и себе самому кажется мерзавцем. — Он потер левой рукой лысину и задумчиво продолжал: — Надо узнать, кто убитый. Я не так уж уверен, что этот Брумерус нам поможет. Если он был в Штутгарте…

— Нет, комиссар! — ответил Грисбюль, пока официант ставил на стол блюда. — Это неверно! На даче нет никаких признаков насильственного вторжения. Значит, этот неизвестный оказался там с ведома Брумеруса. Боже мой, — сказал он вскользь, принявшись теперь в свою очередь за суп с великим аппетитом, — может быть, он хотел устроить приятелю интимное свидание по собственному образцу.

— Да? — Гроль высоко поднял брови, оторвав взгляд от тарелки. — И при этом со своей собственной приятельницей? Ну и ну, Грисбюль! Наше время порочно, но не настолько!

— Ах, комиссар, — с сомнением сказал Грисбюль, подцепив вилкой фрикадельку, — кто знает? Видите ли, — он отправил фрикадельку в рот, — Брумерусу Маран надоела, это известно. Может быть, он хотел создать себе своего рода моральное алиби? И заодно убить еще двух зайцев? Ей предоставить замену, а приятелю, пусть всего-навсего деловому приятелю, возможность приятно провести время? A la dolce vita?[1]

— Вы не знаете женщин, — ответил Гроль и прибавил: — Рулет действительно превосходный, начинка приправлена замечательно.

— Надо было и мне заказать, — с легкой завистью сказал Грисбюль. — А что касается женщин, то боюсь, что вы заблуждаетесь насчет их способностей!

— Возможно, — равнодушно сказал комиссар, — вполне возможно, что в мое время они были другие.

Они продолжали есть молча.

Гроль вытер рот, небрежно сложил салфетку и положил ее на стол.

— Ну что ж, — сказал он задумчиво, — ваше объяснение очень убедительно. Иначе и правда непонятно. — Он посмотрел на потолок. — Так можно объяснить и отсутствие машины в гараже. Брумерус мог привезти своего приятеля, а потом уехать.

— Приехать он должен был, кажется, только вчера? — бросил Грисбюль. — Так ведь, по-моему, сказал Маран, и свидание должно было состояться в первый же день. Поэтому он сразу и уехал, чтобы избежать встречи.

Когда они приступили к компоту, заведующий рестораном тихо ходил от столика к столику и осторожно спрашивал: «Господин Гроль? К телефону! Господин Гроль? К телефону!»

Немного позднее Гроль вернулся к столику, но садиться не стал.

— В бой, Грисбюль! — сказал он. — Брумерус прибыл. Звонил Биферли!

2

Чем могла утешить своего мужа Маргит Маран? Когда Метцендорфер взволнованным шепотом сообщил ей о том, что выяснилось, она побледнела, уставилась на него и залепетала: «Это неправда! Это не может быть правдой!»

Метцендорфер понял, что через несколько секунд все изменится и для нее: сегодня, завтра или через три месяца мертвый Брумерус может появиться перед ее дверью, и что будет тогда? Маргит Маран, Метцендорфер видел по ее лицу, не знала этого. В мучительные эти часы, за время бессонной ночи и бесконечных разговоров она окончательно свыклась с мыслью, что Брумеруса уже нет в живых. И хоть и безотчетно, она наконец почувствовала какое-то облегчение, оттого что судьба решила за нее то, чего она сама, может быть, так никогда и не решила бы.

Маран, ничего не видя и ничего не слыша, сидел у камина. Она взглянула на него, на человека, которого она любила. Любила ли она его? Ответить на этот вопрос она не могла. Но жалеть его она жалела. Было ли этого достаточно? Она сейчас не могла ему помочь, она это поняла. Она должна была предоставить его себе самому. Она тихо спросила Метцендорфера:

— Будет ли от этого хуже?

Тот пожал плечами, отвел взгляд, но ответить сумел искренне:

— Лучше, во всяком случае, не будет! До сих пор я рассчитывал на сочувствие суда. — Он посмотрел на нее. — В составе преступления ничего не изменилось, вообще ничего. Но теперь, когда ни в чем не повинный… — Он умолк.

Она поняла его. Нахмурив лоб, она спросила:

— И нельзя установить, кто…

— В том-то и штука! — ответил Метцендорфер. — Ничего, решительно ничего! Словно какая-то невидимая рука убрала все приметы.

— Это невозможно! — сказала она решительно. — Какие-то указания должны быть! Так не бывает, чтобы человек, едучи куда-либо, не имел при себе никаких документов.

Он снова отвел взгляд.

— Не бывает? — спросил он тихо. Потом глубоко вздохнул. — Но Брумерус приедет! Очень надеюсь, что он привезет нам разгадку!

Он знал, что слышать это имя ей мучительно. Лучше, подумал он, больше об этом не говорить. Он сказал:

— Нам только и остается, что ждать.

Туман все еще бесшумно, словно на войлочных подошвах, взбирался на горы, поднимаясь над маленькой виллой, но день был по-прежнему серый.

Потом протяжно позвонили у калитки. Метцендорфер взглянул в окно, успокоительно кивнул головой Маргит и вышел из дому.

У ограды с растерянным видом стоял механик.

— Дело сложное, машину мы сегодня наверняка не приведем в порядок! — Он сказал это под лающие выхлопы мотоциклетки.

— А когда же? — растерянно спросил Метцендорфер. — У меня завтра утром заседание в суде!

Молодой человек посмотрел на кончики своих пальцев, словно надеясь найти там разгадку.

— Может быть, управимся к вечеру, — ответил он и посмотрел на Метцендорфера с таким выражением, словно утешил его.

— А может быть, и нет? — прошипел Метцендорфер.

— А может быть, и не успеем! — меланхолично ответил механик и прибавил: — Я, понимаете, мог бы сделать это сверхурочно, но как раз сегодня у меня свидание, а подводить ее мне не хочется.

Мотоциклетка лаяла тише.

— Вот это да! — сказал Метцендорфер. — Неужели такое бывает? — Он удивленно взглянул на молодого человека. — Значит, из-за этого вы не хотите подработать?

Механик уставился в носки своих ботинок.

— Ну тогда… — протянул Метцендорфер с таким видом, словно проник в тайну нынешней молодежи. — А есть здесь хотя бы ночной поезд?

— Безусловно, — ответил молодой человек, хотя не знал этого и сам никогда ночью не ездил, — можете быть совершенно спокойны!

Сочтя разговор законченным, он пошел к своему мотоциклу, и осанка, с какой он водрузился на сиденье, превратила его в совсем другого человека, в человека, который управляет происходящими под ним взрывами и знает об этом.

Метцендорфер смотрел, как он удаляется, с затихающим треском спускаясь по извилистой дороге. В комнате он успокоил Маргит:

— Ах, пустяки, всего-навсего механик!

Она сказала:

— И машины в гараже не было? И если бы Брумерус вообще был здесь вчера, он известил бы меня. То есть в том случае, если бы ему нужно было срочно уехать. Так ведь уже бывало!

— Бывало? — переспросил Метцендорфер.

— Конечно, — ответила она, думая уже о чем-то другом. — Иногда ему приходилось неожиданно уезжать на всякие деловые совещания, а иногда он не мог из-за них приехать. — Она вдруг взглянула на адвоката, и взгляд ее стал сосредоточенным, а лоб снова нахмурился. — Теперь я только вижу, что вообще не знала, чем Брумерус, собственно, занимался. — Она поправилась: — Какие у него были дела и тому подобное, он часто бывал измучен, только не подавал виду перед посторонними, и туда приходили огромные счета за телефонные разговоры. По-моему, — сказала она, помедлив, — он был архитектором или чем-то в этом роде. Строительным подрядчиком. Совладельцем строительной фирмы. — Она оживилась: — В строительстве он, во всяком случае, хорошо разбирался.

— Почему же тогда он не сам построил себе дачу? — спросил Метцендорфер.

— Да… — она опять немного помедлила, — он говорил, «мелочь тоже может пригодиться», да, именно так он выражался, «но я мелочами не занимаюсь, это мой принцип». — Она не хотела, чтобы ее неверно поняли: — Так Брумерус говорил о себе.

Метцендорфер заметил, с какой неловкостью произнесла она эту фамилию. Он невольно уставился на молодую женщину. «Брумерус» — нет, это не по ней. А «Рихард»? Исключено, такие губы не могут, черт возьми, сказать «Рихард», наверняка было какое-нибудь ласковое прозвище. Он посмотрел на Марана и призвал себя к порядку.

— Разве у Брумеруса не было здесь никаких знакомых? — спросил он.

Она покачала головой. Метцендорфер промолчал. Тогда она тихо сказала:

— Может быть, из-за меня… — Она наморщила лоб. — Не думаю, чтобы он знал этого… неизвестного. Наверняка грабитель… или что-нибудь подобное. Она беспомощно пожала плечами.

Вдруг тонким, совершенно не своим голосом, от которого вздрогнули Метцендорфер и Маргит, Маран воскликнул:

— Но ведь он тебе назначил встречу, как же его могло там не быть, и если бы ты пошла туда, а неизвестный оказался бы… — Он резко наклонился, закрыв лицо руками, закачал головой, словно его схватила судорога, и пробормотал сквозь зубы: — Нет, нет, этого я не могу говорить!

Жена подбежала к нему, схватила Марана за плечи, окликнула его; но тот ничего не слышал, его давила какая-то тяжесть, он только стонал.

Метцендорфер тихим, осторожным движением смахнул со лба жидкую рыжую прядь. Он посмотрел на них и подумал: убийцей, Маран хотел сказать, что неизвестный мог оказаться убийцей… Метцендорфер почувствовал в левом виске колющую боль и зажмурил глаза. «Боже! — подумал он и впервые пришел в отчаяние. — Неужели здесь нет вообще никакой связи? Или возможна любая связь?»

3

— Это будет цирк! — тоном пророка сказал Грисбюль, надевая пальто. — При желании Брумерус может нам здорово насолить!

Комиссар, тщетно поправлявший свою шляпу, ответил только нечленораздельным ворчанием. Грисбюль знал, что это плохой знак: смутить старика было нелегко, но, уж когда тот чувствовал себя не на высоте положения, он упорно молчал.

— Поехали? — спросил Грисбюль, оглядывая свою пеструю машину, у которой на этом унылом фоне осени был какой-то нелепо весенний вид.

Но Гроль опять что-то проворчал и направился в сторону участка, ясно показывая, что не хочет садиться в размалеванный драндулет.

Грисбюль огорчился: как завзятый автомобилист, он не любил передвигаться без машины даже на крошечные расстояния; молча шагая рядом с Гролем, он вдруг вспомнил о высотном гараже в Мюнхене, и это привело его в прекрасное настроение, прямо-таки в восторг: наконец-то можно и в доме не взбираться по лестницам, не подниматься на лифте, а скользить вверх вместе с машиной! Чуть ли не полминуты его занимал нелепый, утопический проект — ввиду растущей моторизации не сооружать больше в жилых домах ступеней и лифтов, а строить вместо них пандусы.

Гроль оторвал его от этих мечтаний; недоверчиво поглядывая на ассистента сбоку, комиссар успел уже заметить по его повеселевшей физиономии, что тот начисто забыл об убийстве и трупе; чтобы недвусмысленно напомнить ему о них, Гроль сказал:

— А вы будете молчать, Грисбюль!

Ассистент испуганно встрепенулся.

— Вот как! — сказал он. — Зачем же я вообще иду с вами?

Но Гроль не был расположен к дискуссиям. Он проворчал:

— Брумерус может, если захочет, поизмываться над нами; нам тут придется смириться, а вы, Грисбюль, человек несдержанный, вы это знаете!

Ассистент криво усмехнулся.

— Не очень мило с вашей стороны, — сказал он, — говорить мне такие вещи! — И прибавил с ехидством: — Но это так же старо, как ваша шляпа!

— Этой шляпе, — ядовито ответил Гроль и снял сомбреро, чтобы любовно погладить волнистые поля, — цена побольше, чем иным молодым людям! Она кое-что повидала на своем веку!

— Оно и видно, — возразил Грисбюль и без всякой паузы — они дошли до участка — сказал: — Конечно, новейшая модель!

Гроль возмущенно взглянул на Грисбюля, но тут же понял, что молодой человек не потешается над ним: последнее замечание ассистента относилось к лимузину Брумеруса, к «боргвард изабелле», сонливо остывавшей у подъезда после пробега. Грисбюль с удовольствием похлопал бы ее по боку, он питал слабость к этой чувствительной, мощной машине, купить которую не мог бы и через несколько лет. Когда они нырнули в пыльное жерло участка, он горько подумал, что за возню с трупами платят скверно — с настоящими трупами, разумеется; те, кто имеет дело с воображаемыми мертвецами, например авторы детективов, находятся в лучшем положении.

Тут он впервые увидел Брумеруса.

Гроль с силой распахнул дверь и вошел первым. Взгляды Брумеруса и Биферли устремились поэтому на комиссара, и ассистент получил возможность рассмотреть возлюбленного жены врача. Грисбюлю тот заранее представлялся субъектом весьма несимпатичным — ввиду обстоятельств, приведших Марана к убийству, а также ввиду того, что появление Брумеруса сулило им трудности, которые могли повредить его, Грисбюля, карьере. Поэтому ассистент удивился, что этот человек ему понравился.

Случилось так, может быть, лишь потому, что Биферли явно совсем сдался. Круглая его голова так побагровела от прилива крови, что впору было опасаться апоплексического удара, стеклянные голубые глаза так выкатились, что казались пришитыми, как у плюшевых зверюшек, а короткие его ручки тянулись к комиссару, ища помощи. Он что-то сказал, но так невнятно, что Грисбюль ничего не разобрал.

Твердый, должно быть, малый, если сумел так отхлестать самодовольного Биферли и теперь улыбался, сидя на неудобном деревянном стуле в самой непринужденной позе. С такими, как Биферли, он разделывался без труда! Грисбюль не сомневался, что эти серые глаза могут глядеть из-под мохнатых бровей неумолимо и жестко, а эти чувственные губы способны произносить слова упрямо и четко, но сейчас Брумерус держался иначе.

Когда Гроль представился и представил своего ассистента, Брумерус даже поднялся, прежде чем сказать:

— Мою фамилию вы, конечно, запомнили! Убитые, притязающие на место среди живых, не так уж часто попадаются уголовной полиции!

К удивлению Грисбюля, Гроль сказал совершенно не свойственным ему, заискивающим тоном:

— Господин Брумерус, я как лицо, ответственное за все расследование этого дела, должен перед вами извиниться. Не стану ссылаться в свое оправдание на необычные обстоятельства; более проницательный человек, чем я, наверно, воздержался бы от скоропалительных выводов. Я, господин Брумерус, — при этом он с простоватым видом, не переставая, теребил поля своего сомбреро, — не сделал, как видите, большой карьеры и этого не скрываю.

Он вздохнул. Таким Грисбюль еще ни разу не видел своего комиссара, он восхищался им.

Брумерус не отводил глаз от Гроля и просто выжидал. И это тоже был, понял Грисбюль, точный расчет.

— Н-да, — сказал Гроль, — это, пожалуй, все. — Он помедлил секунду и прибавил: — Разве только вот что. Мы не делали никаких сообщений для печати. Откуда они получили информацию, не знаю. Эти ребята часто оказываются коварнее, чем полиция.

Брумерус изобразил улыбку, — возможно, она должна была лишить значительности последовавший ответ:

— Проверять это — не мое дело. У меня, господин… Гроль, не так ли? У меня, господин Гроль, нет времени заниматься этим, пусть этим займется мой адвокат. — Он, видимо, подумал и прибавил: — Да и вообще я хотел бы, чтобы мой адвокат сам решил, нужно ли ему действовать и в какой форме. — Он выпятил нижнюю губу. Комиссар терпеливо ждал. Брумерус испытующе посмотрел на Гроля: — Не понимаю только одного: вы же сразу могли установить, что это не я… — он сделал поясняющее движение большим пальцем, — лежу там. Почему, скажите на милость, вы не сводили доктора Марана на место его достославного деяния? Или его жену? Они ведь очень хорошо знают Брумеруса!

В этот момент Грисбюль кашлянул и отвернулся. Он не хотел делать никаких замечаний, но человек, который до сих пор не был ему неприятен, предстал вдруг совсем в другом виде. Так говорить о женщине, которая любила его, которая годами рисковала из-за него своим браком и которой он, Брумерус, принес столько горя, — это показалось Грисбюлю непорядочным.

— Да, да, — слушал он Гроля, — это моя оплошность, господин Брумерус. Но знаете, все казалось совершенно ясным. Звонок Марана был недвусмыслен, он заявил, что убил вас. Да и своей жене он в этом признался, она сама была уверена, что стрелял он в вас, ведь в этот вечер у вас была назначена… — он чуть помедлил, — встреча, и она, по ее словам, уже собиралась отправиться на эту встречу, когда вошел муж и сказал ей…

Грисбюль снова отвернулся, успев, однако, заметить, что комиссар словно бы беспомощно пожал плечами.

Он хотел поддержать Гроля и сказал:

— Вы же действительно предупредили о своем приезде, господин Брумерус, и…

Тот резко прервал его:

— Предупредил! Предупредил! К чему такие слова! Я собирался приехать и известил об этом фрау Маран! Так у нас велось, это был уже… так сказать, заведенный порядок! Такого уж большого значения это не имело. Она прогулялась бы попусту, и дело с концом!

Гроль, казалось, поддерживал его, он сказал:

— Совершенно верно, господин Брумерус, и… — он быстро оглядел комнату, словно желая убедиться в позволительности своего замечания, — в мужском обществе можно признаться, что таким связям мы не придаем очень уж большой важности, очень уж серьезного значения. Все это со временем остывает, надоедает, и люди расходятся. Если женщина умная, то она с этим мирится. — Он немного поднял брови, как бы позволяя себе маленькое любопытство, и даже едва заметно ухмыльнулся. — Кстати, поэтому, может быть, вы и не явились? Вы хотели таким способом дать понять фрау Маран, что прекращаете ваши отношения с ней?

— Нет, — ответил Брумерус прямо, — глупости! Все не так. Она уже несколько недель знала, что я не питаю к ней особого интереса. — Он поглядел в окно. — Я никогда не порываю резко таких отношений, я постепенно свожу их на нет, это спокойнее… Да нет же, я собирался приехать сюда. Но потом меня вызвали по делам в Штутгарт, и я поехал туда. Вот и все.

— А фрау Маран вы не известили, может быть, потому, — спросил Гроль, — что это было вам даже на руку, первое разочарование, так сказать?

— Разочаровать — дело очень нехитрое, — отвечал Брумерус, — для этого мне не требовалось такой уловки. Во-первых, я очень торопился, а во-вторых, не забывайте, господин… Гроль, не так ли?.. Так вот, не забывайте, господин Гроль, что, позвонив по телефону, я мог бы, так сказать, угодить в лапы к ее мужу! Ну а лапы эти не очень-то привлекали меня!

Грисбюль тихо прошел к окну и прислонился к подоконнику; он чувствовал себя всего лишь зрителем спектакля, смысла которого еще не уловил. Он восхищался стариком в эти минуты: разве не сумел тот поставить Брумеруса в положение допрашиваемого, незаметно поменявшись ролями? Это была работа мастера, и теперь Брумерус не станет говорить об «адвокате» и об «огласке в печати». Но он, молодой человек с брехтовской прической, восхищался также и Брумерусом. Это холодное самообладание, это владение всяческими ролями, — не просто светский человек, нет, а человек, который нигде на свете не пропадет, таким и нужно быть в наше напряженное время, уверенным в себе и невозмутимым, чтобы не спасовать ни перед какими опасностями. Хорошо, что Брумерус такой!

Ассистент испытывал облегчение. Массированная атака со стороны Брумеруса доставила бы Гролю и ему большие неприятности. Достаточно было жалобы их начальству в порядке прокурорского надзора. Подобные замечания, справедливые или несправедливые, были бы клеймом. Трех таких замечаний, судя по опыту, вполне хватало, чтобы исключить всякое внеочередное повышение по службе.

Биферли ничего не понимал; он все так же беспомощно стоял в стороне, не решаясь сделать ни шагу, и с багровым лицом, с застывшими круглыми глазами ждал результата разговора, в нем не участвуя.

А Гроль, словно теперь это разумелось само собой, подвинул к себе за спинку стул и опустился на него прямо напротив Брумеруса.

— Да, — сказал он при этом, — еще бы. Нелегко вам, однако. Я торчу себе целыми днями в своем учреждении, жизнь, события проходят, так сказать, мимо меня, многого я просто не замечаю. Но как подумаешь, до чего трудно получить в Штутгарте на короткий срок приличный номер в гостинице…

Брумерус улыбнулся, выражая снисходительное сочувствие маленькому, беспомощному чиновнику.

— Во-первых, — сказал он, — я могу получить номер когда угодно, это только вопрос бакшиша. Во-вторых, в Штутгарте я всегда останавливаюсь у Петера-Пауля Брёзельтау. Известный писака. Вы его знаете?

Гроль пожал плечами.

— Что вы, где уж мне выбрать время для чтения.

— Ну конечно, — великодушно согласился Брумерус, — он занимается главным образом переводами. Сименон, например. Его-то вы знаете? Ведь это по вашей части.

Гроль кивнул головой. Брумерус продолжал:

— Брёзельтау сочиняет и статьи для меня. Я плачу ему за них. Он пишет изящно и ненавязчиво, и если получает гонорар еще и от редакции, то оставляет его себе. Это неоценимая помощь. Я архитектор, вы, наверно, знаете… — (Гроль не знал этого, но утвердительно кивнул), — и нам, так сказать, подрядчикам… — (Гроль, к удивлению Грисбюля, снова кивнул), — иногда бывает просто необходимо убедить общественность или еще кого-нибудь в нужности того или иного проекта. Брёзельтау делает это прекрасно, подкожно, если можно так выразиться, он пишет об эволюции стиля позднего барокко и вскользь упоминает где-нибудь фамилию Брумерус. Превосходно!

Он потер руки, явно очень довольный Брёзельтау и самим собой, и Грисбюль убедился, что эта тактика принесет успех.

— Значит, вы понятия не имеете, — спросил комиссар теперь напрямик, — как оказался убитый у вас на даче?

В тот же миг Брумерус изменился: если до сих пор он держался любезно, то сейчас его обуяла злость.

— Бог ты мой, но это же как раз и должна выяснить полиция! На то вы и существуете, за это вам и платят, это ваша обязанность! Я настаиваю на том, чтобы вы это узнали! А то ведь нельзя быть уверенным в собственной безопасности!

— Я хотел только спросить, не было ли какой-нибудь договоренности… — уступил Гроль.

Брумерус готов был разъяриться, но комиссар успокоил его движением руки и как бы невзначай сказал:

— Ведь могло быть какое-нибудь деловое совещание у вас на даче. Иногда хочется принять партнера в более интимной обстановке, он становится откровеннее. — Комиссар быстро добавил: — Впрочем, все это вам лучше знать.

— Во всяком случае, ничего подобного не было, — возразил Брумерус, — и дело идет, возможно, о самом обыкновенном грабителе. Одному богу известно, какие ценности он предполагал там найти. Иному достаточно и каких-нибудь старых шмоток.

Как странно звучит в этих устах слово «шмотки», подумал Грисбюль.

— Да нет, — сказал комиссар, — все было в целости и сохранности: ни разбитых стекол, ни сломанных замков — ничего. Казалось, этот человек хорошо знал вашу дачу.

На это Брумерус ничего не ответил.

— Ну что ж, — сказал комиссар таким тоном, как будто они уже об этом договорились, — тогда еще раз посмотрим, какой нанесен ущерб! — и не спеша поднялся.

Брумерус взглянул на него.

— Разве вам нужно брать меня с собой? — спросил он ошеломленно. — У меня отвращение к покойникам!

— Вполне возможно, — вскользь сказал Гроль. — Кому охота видеть собственное будущее? Но вдруг окажется, что вы знаете убитого! — Он повернулся к Грисбюлю, праздно стоявшему у окна: — А вы пошевелитесь и доставьте мне доктора Марана, понятно?

Поспешно выходя из комнаты, Грисбюль еще услышал, как комиссар спросил: «Ведь он вам не неприятен, господин Брумерус?», а тот возмущенно ответил: «Отчего же? Разве я стрелял в него?»

Потом дверь захлопнулась.

4

Грисбюль дал громкий сигнал, похожий на крик осла, и немного спустя он увидел, как Брумерус, а вслед за ним комиссар и Биферли выходят из двери участка и садятся в «боргвард изабеллу».

Доктор Маран неподвижно глядел в пустоту. Его узкое лицо интеллигента еще более осунулось: он знал, что ему предстоит встретиться с человеком, которого он хотел убить, — с человеком, который из прихоти украл у него жену. Грисбюль услышал, как Метцендорфер сказал: «Вальтер, постарайся оставаться спокойным, так надо! От этого многое зависит!»

В зеркальце он увидел, как адвокат положил руку на плечо Марана. Маран на это никак не реагировал. Ассистент дал газ, и пестрая машина, громко тарахтя, покатилась по улицам, а «боргвард изабелла», изящная, бесшумная, обузданная, укрощенная, следовала за ней. Не похоже было, что «боргвард» затеет гонки, это успокоило Грисбюля.

Потом они стояли у калитки дачи, ассистент, адвокат и доктор Маран, который опустил голову и закрыл глаза.

«Боргвард» чуть не коснулся бампером размалеванного ублюдка, и, хотя помощник с любопытством ждал предстоявшего объяснения, он все-таки улыбнулся: старая шутка автомобилистов!

Брумерус, выйдя первым, немного расправил затекшие члены. Он стал тщательно запирать дверцы, после того как из машины, сгорбившись, вылезли Биферли и комиссар — Гроль вылез неловко, со шляпой в руке, словно нес орден на бархатной подушечке.

Биферли и Гроль сразу присоединились к ожидавшим, а потом, держась очень прямо, торопливым шагом подошел Брумерус, и комиссар, чтобы смягчить ожидаемую стычку, сказал ему:

— Это господин Метцендорфер, защитник. Брумерус усмехнулся, подняв одну бровь, но подал адвокату руку и сказал:

— Трудная задача. Кстати, ваша фамилия мне знакома.

Стычка не состоялась: Брумерус, казалось, не видел врача, он толкнул калитку и сказал таким тоном, словно приглашал к себе в гости:

— Я пойду впереди, я ведь здесь дома!

Лишь когда они оказались в той комнате и Грисбюль снял платок с лица убитого, а остальные молча и чуть ли не торжественно, как на траурной церемонии, столпились у двери, Брумерус твердым голосом, внезапно, так что даже у Грисбюля мороз пошел по коже, сказал:

— Вот ваша работа, господин доктор. Неужели вы, врач, находите, что имеет смысл так поступать?

Маран не то глубоко вздохнул, не то всхлипнул. Он промолчал. он не поднял головы.

И Брумерус еще прибавил:

— Эх вы!

5

Гроль разрядил атмосферу: он подошел к убитому, посмотрел на его лицо, затем в сторону двери, где столпились остальные, и сказал:

— Будьте добры, господин Брумерус! Вы ведь должны взглянуть на труп!

— Лучше бы не смотреть, — ответил тот. — Но если это вам нужно, комиссар, я окажу вам такую услугу. Но я его не знаю. — Теперь он стоял непосредственно возле трупа. — Я увидел это, как только вошел! Ужасно, право! Не верится, что человек способен на такие поступки!

Он обращался как бы к комиссару, но тот прекрасно понимал, что эти слова предназначены для Марана.

— Между тем, — продолжал Брумерус, — случаются вещи и похуже. Убийства на сексуальной почве бывают, кажется, и вовсе зверские? — Он произнес конец этой фразы с вопросительной интонацией, взглянув на Гроля.

— Да, да, — сказал тот рассеянно, потер лысину ладонью, повернулся к Грисбюлю и приказал: — Прикройте его.

Покуда ассистент выполнял это распоряжение, комиссар спросил Брумеруса:

— Значит, не знаете?

— Нет! — сказал тот решительно, потом, помедлив, добавил: — Однако на грабителя он не похож, тут я ошибся, вы правы, — Он как бы в знак сожаления поднял руки. — Узнайте, как он проник сюда, а главное — почему! И еще одна большая просьба: прикажите убрать труп как можно скорее! Я хотел бы, чтобы дачей можно было снова пользоваться!

Жестоко, подумал Грисбюль, очень жестоко по отношению к Марану, и услышал, как комиссар отвечает: «Разумеется! Я уже распорядился отвезти тело на вскрытие. Может быть, мы найдем какие-нибудь отправные точки, хотя я не верю в это и вскрывать, собственно, незачем. Но пусть все идет своим чередом!»

Гроль подошел к столу и, взяв книгу, уже знакомую ему по первому посещению этого дома, высоко поднял ее и спросил невзначай:

— Видимо, перевод господина Брёзельтау?

Грисбюль услышал, как адвокат сказал у двери: «Подождем снаружи, Вальтер!» — и еще услышал, как Брумерус, стоявший рядом с ним, Грисбюлем, удивленно ответил: «Нет! Почему вы так решили?»

— Да так, просто подумал! — сказал комиссар, еще раз оглядел комнату и пригласил Брумеруса и Грисбюля: — Что ж, давайте еще раз посмотрим снаружи.

Лишь когда они дошли до двери, где стояли адвокат и Маран, Гроль вернулся к оставленной было теме и спросил Брумеруса:

— Видимо, знаменитый автор? Набоков. «Лолита», издано у Ровольта, я прочел выходные данные, четвертое издание! Это интересно!

— Ах, — сказал Брумерус, и Грисбюль снова почувствовал, что этот ответ предназначен не для Гроля, а для врача, — я таких вещей не читаю. Я люблю более грубую пищу. Такое предпочитают дамы. Поэтому книжка здесь и лежит.

Грисбюль поглубже засунул кулаки в карманы своего замшевого пальто. Он взглянул на Марана. Сказанное Брумерусом кольнуло того, наверно, больнее, чем любая издевка над ним самим.

Но Маран промолчал. Маран это проглотил.

6

Они шагали вокруг дома. На голых ветках деревьев все еще висели тяжелые стеклянные капли. Похолодало. Земля была сырая и мягкая. Грисбюль с удивлением заметил, что Метцендорфер отделился от Марана и словно бы случайно оказался рядом с Брумерусом.

— Занятное дело, — услышал он голос адвоката.

— Да что там, простое убийство! — отвечал Брумерус.

— Я буду настаивать на неумышленном убийстве, — сказал Метцендорфер. — Полагаю, что Маран был вне себя.

Брумерус посмотрел на него искоса.

— Вне себя? — переспросил он холодно. — Но почему же, дорогой господин Метцендорфер, он не вышел из себя ни три, ни два года назад? Ведь эта история тянулась уже тогда! Если уж выходить из себя, то зачем же именно в тот момент, когда узел начал распутываться?

— Для кого как! — уклончиво ответил адвокат.

Брумерус слегка усмехнулся и дружелюбно сказал:

— Впрочем, я вас понимаю! Хороший адвокат всегда старается выгородить своего клиента! — Он как бы задумался на мгновение. — Я лично, — прибавил он, — не буду ставить вам палки в колеса. Мне все равно, сколько лет просидит Маран за решеткой, по мне, пусть его хоть оправдают.

Теперь Метцендорфер взглянул на него, как показалось Грисбюлю, с любопытством.

— Я мог бы даже подыграть вам, — сказал Брумерус и, погладив себе подбородок, сильно понизил голос, — но при одном условии: вы сделаете все, чтобы избежать выяснения некоторых, ну, интимных подробностей! Если мы на этом сойдемся… Да, я мог бы, пожалуй, поддержать вас. Я не хочу, чтобы мое имя трепали в печати, это легко понять!

— Об этом можно будет поговорить, — так же тихо отвечал адвокат.

— Я не ребенок, — слышал Грисбюль голос Брумеруса. — И я знаю, что на суд это произведет впечатление, если вы будете говорить об обманутом муже и о молодой женщине, отдавшей свою большую, страстную любовь недостойному человеку. — Брумерус умолк, они медленно шагали по мокрому суглинку. Брумерус осторожно оглянулся и продолжал: — Но все это можно рассказать судье перед процессом, можно также по-человечески объяснить ему ситуацию с моей точки зрения — задерганный предприниматель, которому просто нужно когда-нибудь да передохнуть, и так далее. Зачем это делать coram publico[2]?

— Сегодня, — отвечал адвокат, — нам не удастся обсудить это окончательно, господин Брумерус. Я всегда готов к компромиссам. Обычно они идут на пользу обеим сторонам. Прошу вас побывать у меня. Моя машина здесь в ремонте, и — такая нелепость! — мне сказали, что починить ее быстро не смогут. Да. А без машины ты уже не вполне человек!

— Конечно, я могу вас навестить. А потом, может быть, вы приедете ко мне, — услыхал Грисбюль. И после паузы, во время которой слышно было только хлюпанье грязи под ногами: — А как вы сейчас доберетесь из Бернека в Байрейт?

Метцендорфер пожал плечами.

— Говорят, не то вечером, не то ночью есть поезд.

— Да ну! — возмутился Брумерус. — Поезжайте со мной! Я с удовольствием подвезу вас! Ведь нам обоим нечего задерживаться здесь больше, чем это безусловно необходимо!

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал адвокат. — У меня завтра утром заседание в суде, и надо еще просмотреть дело.

— Разумеется, — сказал Брумерус, и они замолчали. Немного позднее все стояли перед гаражом, головы были опущены, глаза искали следы колес. Следы эти были едва различимы. Грисбюль еще раз открыл ворота гаража, заглянул внутрь и вздохнул.

— Хотел бы я знать, — сказал Гроль, — как он оказался здесь! Ведь на машине он приехать не мог, а то бы она тут и стояла!

— Господин комиссар, — сказал Брумерус чуть ли не с жалостью, — он же не мог въехать в гараж, ведь ключ-то у меня! Если он приехал на машине, значит, он поставил ее на улице, в этом я уверен. Держу паря, если вы произведете экспертизу, вы найдете только оттиски моих собственных покрышек!

Гроль наклонился, взял щепотку земли, рассеянно растер ее, тяжело выпрямился, стряхнул грязь с пальцев. Он взглянул на Брумеруса и оказал:

— Вы правы. Никаких сомнений. Наверно, он приехал на поезде или на автобусе. Возможно также, что его кто-нибудь подвез и, высадив у калитки, уехал.

Он вздохнул. Он медленно направился к гравийной дорожке, и остальные последовали за ним.

— Надо установить личность убитого, — сказал Гроль. — Иначе мы вообще не сдвинемся с места.

7

Грисбюль глядел в окно в полицейском участке. Внизу, на улице, бесшумно отъехав, плавно увеличивала скорость «боргвард изабелла». Ассистент покивал головой вслед машине, о которой мечтал.

Метцендорфер поднялся сюда с ними всего на несколько минут.

— Сейчас я ничем не могу тебе немочь, — сказал он Марану. — Но я берусь за твое дело. И я позабочусь о Маргит. — Он сделал паузу и тихо прибавил: — Каждый день предварительного заключения вычитается из срока, так на это и смотри.

Маран не ответил, он даже не взглянул на адвоката и не поднял опущенной головы. Метцендорфер, беззвучно вздохнув', обратился к Гролю:

— Могу я получить копии показаний доктора Марана и господина Брумеруса? — и прибавил, когда комиссар помедлил с ответом: — Облегчите мне работу! Иначе ведь я смогу изучить протоколы, только когда они будут у следователя, а я хотел бы заняться этим делом уже сейчас.

Комиссар потер лысину и поморщился.

— Я знаю, — согласился адвокат, — вы не имеете права. Но даю вам слово, что я ими не воспользуюсь. Это был бы просто дружеский жест с вашей стороны!

Гроль поглядел на Метцендорфера так, словно хотел ответить: «С каких это пор мы друзья?» — и вздохнул. Тем не менее он сказал:

— Поднимитесь с нами!

В пыльно-серой комнате он просмотрел бумаги и, опустив голову, сказал Метцендорферу:

— Я понимаю ваши чувства, я понимаю вас, близкий друг — и вдруг такая история. Хочется его вытащить. А жена! Кто позаботится о ней? Ей придется отсюда уехать, ей нельзя оставаться в Бернеке, при виде ее все будут говорить или думать: ах, это та самая, что спала попеременно с двумя, ах, это та самая, из-за которой убили человека! Отвратительно. Но тут вы и самой лучшей защитой ничего не поправите. Единственное, что тут может выйти — и то если вам повезет, — это «неумышленное убийство неизвестного лица». Или скажем: покамест неизвестного.

Он пробормотал это очень тихо, чтобы Маран, сидевший у самого окна, ничего не разобрал. Но комиссар мог бы говорить и громко, ибо Маран явно не замечал происходившего вокруг него.

Метцендорфер только тихо вздохнул в ответ — это ясно показывало, что он знает, сколь скверно обстоят дела Марана.

Покуда Гроль вручал адвокату листки протоколов, Брумерус — Грисбюль видел это в окно — преспокойно сидел внизу в своей «боргвард изабелле», поигрывая рулем. Этого человека, казалось, ничто не могло задеть за живое. Он оставался невозмутим, он оставался высокомерен, он, казалось, забыл о женщине, из-за которой разыгралась эта трагедия. Он ее — так, наверно, выразился бы он, пользуясь привычным коммерческим лексиконом, — «списал». Ему уже нет дела ни до ее радостей, ни до ее горестей, ни до ее любви, ни до ее боли, он мысленно отметил ее знаком «бывшая» и причислил к ряду тех женщин, которые сыграли в его жизни свои маленькие, приятные для него роли. Теперь занавес опустился, на сцене идет перемена декораций, новая исполнительница уже загримировалась для него, а что касается ее текста, то хоть он и знает его наизусть, но слышать, как слетают эти слова с новых соблазнительных губ, все-таки каждый раз снова приятно. Он даст ей почитать «Лолиту», там, на даче, когда уберут труп — а это произойдет еще сегодня, — и постарается успокоить прессу, избежать скандальной шумихи. Ему нужно сохранить лицо перед заказчиками, а заказчиков можно подкупить — и в частном порядке, и, конечно, тем так называемым «общественным мнением», которое представляет газета «Бильд».

Грисбюль догадывался о мыслях этого могучего мужчины, к которому сейчас подсаживался адвокат. Вот они уже беседовали, и Грисбюль задумался, будет ли адвокат врачу добрым советчиком. Пусть он ему друг или был другом — мало ли какие новые выгодные связи откроет эта совместная поездка в машине.

Грисбюль услышал, как комиссар дает необходимые указания инспектору Биферли; Гроль облекал их в форму предложений, чтобы не вызывать у того чувства противоречия, он все-таки хорошо знал людей, этот Гроль!

Биферли исподволь обретал утраченную было самоуверенность. В сущности, все шло хорошо: Бернек получил свою сенсацию, доктора Марана, правда, придется забыть, это хоть и неприятно Биферли, как его пациенту, но жена доктора, ставшая теперь притчей во языцех, продаст маленькую виллу, там поселится другой врач, к нему перейдет клиентура Марана, и этот другой будет так же внимателен к Биферли. Да и все неприятности, которых можно ждать от начальства, он легко отведет от себя: Гроль за все отвечает, он, Биферли, будет упорно ссылаться на свою несамостоятельность, а вот если бы Гроль предоставил ему свободу действий, тогда бы… Так он постепенно оправился, ему стало ясно, сколь важную роль он сможет играть и в последующие дни и со сколькими трудными вопросами обрушатся на него друзья и знакомые. А он не будет отвечать на эти вопросы, он не имеет права разглашать служебную тайну, он ничего не выдаст, черт побери!

8

У окна виллы, прилепившейся к горе, стояла женщина и смотрела вдаль. Она глядела через унылый, бурый, мокрый луг вниз на дорогу, по которой ей так часто случалось ездить и которую она так хорошо знала.

Клочья тумана поднимались все выше, цеплялись за купола гор, вздувались и рвались на резком ветру, повисали, развеявшись, горизонтальными полосами, похожими на грязную марлю. Высоко над ними небо было сплошь серое. Эту часть земли словно бы прикрыл какой-то отвратительный цементный колпак, за который нельзя было заглянуть. Лишь в одном месте цемент отливал серебром, там, должно быть, стояло солнце.

Маргит Маран думала о том, что ей придется расстаться с привычным бытом. Это было ей ясно. Она знала также, что ее мужа осудят. Его разлучат с ней — на какой срок, она не знала. Когда она задала этот вопрос Метцендорферу, тот пожал плечами и отвел взгляд. Она пыталась представить себе ход мыслей судьи, который будет разбирать это дело; она понимала, что ее жалеть он не станет. Ей было ясно, что она может развестись с Мараном, но этого она не хотела. Она старалась не обманывать себя. Она молода. Мужчины будут домогаться ее, возможно, что тому или другому она уступит. Но принадлежать она хотела своему мужу. Он достаточно натерпелся и настрадался из-за нее, он совершил безумный поступок, но совершил его из-за нее; никто другой не подверг бы себя из-за нее такой опасности, не принес бы ради нее такой жертвы, и неважно, что поступок этот отвратителен и, по сути, бессмыслен.

Она увидела, как скользит по изгибам дороги «боргвард изабелла», и ее стало знобить. Ей почудилось, что это уплывают годы ее жизни, — годы, которые она проиграла, не только три последних года, но и неведомое число будущих лет. Она подалась вперед; она разглядела возле Брумеруса рыжеволосого друга ее мужа. Они не смотрели в ее сторону — они, по-видимому, беседовали. Все было совершенно нереально: она думала, что тот, кто сейчас ведет машину, убит, а он сидит за рулем, целый, невредимый и, возможно, неуязвимый, и болтает, и будет еще много лет болтать с самыми разными людьми, будет заключать сделки, нашептывать нежности любимой, развлекать общество веселыми и забавными историями. Но от нее он ускользает, через несколько секунд его машина скроется.

Она не удивилась, что Метцендорфер поехал с Брумерусом. Ее только поразило, что они даже не взглянули на этот дом, продолжая беседовать, как будто вообще ничего не случилось, как будто не было убийства, которое так или иначе касалось того и другого.

Она неподвижно стояла у окна. Кто-то открыл дверь комнаты; она услыхала робкие шаги домашней работницы, которая с утра металась по дому, как вспугнутая наседка. Маргит услыхала:

— Сударыня, как быть с ужином? На сколько человек готовить?

Ей показалось вполне естественным, что она на это не ответила, не смогла ответить и что дверь вскоре закрылась. Где-то в ее подсознании возник бледный образ этой добродушной, полной, некрасивой женщины: Маргит словно бы увидела, как та прокралась на кухню, вперилась глазами в плиту и, не зная, что делать, покачала головой. Но эта картина осталась неосознанной, не вызвала ни движения, ни слова, ни действия; Маргит чувствовала себя спрятанной в каменной коре растерянности и боли; кора эта образовалась вчера вечером и становилась все толще и тверже.

Она только и могла, что стоять у окна, глядеть на улицу и чего-то ждать. Чего — она сама не знала. Во всяком случае, она не обратила внимания ни на серую, высоко нагруженную чем-то телегу, ни на угрюмые очертания возницы на козлах, ни на тихий цокот копыт трусившей на спуске лошадки.

Когда солнце село, Маргит все еще стояла у окна. В котловинах уже скапливались и ворошились серые, прозрачные озерца тумана, и под каждым жухлым кустиком на лужайке перед домом тоже гнездилась серая муть. Но все это готовилось слиться в сплошную массу, суля одну из тех туманных ночей, в которые тоска растет, как плесень.

Она прильнула лбом к холодному стеклу, словно так ей было лучше видно: из Бернека, тарахтя, поднималась пестрая машина ассистента, который уже включил подфарники.

Она очень надеялась, что тот остановится у ее калитки! Но он прогромыхал мимо. Он даже не замедлил хода, и ее муж, сидевший на заднем сиденье, не повернул головы.

Когда беспокойная машина исчезла, Маргит наконец очнулась. Она медленно прошла к двери, что вела в сад, и отворила ее. Там она остановилась и посмотрела вдаль: туман постепенно все обволакивал. Она вышла из дому, поглядела по сторонам, как будто все здесь было ей внове, но казалось ей так, возможно, лишь потому, что она не просто предчувствовала, а знала, что со всем этим ей придется расстаться.

Она увидела желтый «опель-рекорд». Лакированные поверхности были усеяны крошечными жемчужинами влаги, стекла подернуты непроницаемой пленкой. Она подошла к машине, отперла и широко распахнула ворота гаража. Села в машину, пустила мотор и включила «дворники», которые торопливо высветили в пленке большой полукруг. Так она сидела долго, спокойно и как бы задумчиво, хотя думать она не могла. У нее были водительские права, но до сих пор она почти не пользовалась ими: у нее не хватало на это смелости. Ей было куда приятнее мчаться по дорогам, сидя рядом с умелым водителем. Наконец она включила первую скорость, и машина медленно тронулась. В гараже она зажгла фары, так всегда делал муж, и, когда отсветы на задней стене гаража стали маленькими, остановила машину. Потом раздался тот ни на что не похожий звук, с каким захлопывается дверца автомобиля. Идя мимо машины, которую так любил ее муж, она подумала, что эта машина устареет и развалится к тому времени, когда вернется хозяин.

Она скорчилась над багажником, словно от спазма в желудке, и расплакалась.

9

По виду обеих машин, изысканной «боргвард изабеллы» и Грисбюлева экстравагантного лоскутного коврика, никто бы не предположил, что их пассажиры имеют отношение к умышленному или хотя бы неумышленному убийству. Оба автомобиля мчались из Бернека к автостраде на Мюнхен; из низин уже там и сям выползали на дорогу клочья тумана, и машины хотели уйти от них, прежде чем фары упрутся в сплошную непроглядную муть.

— Мне, собственно, на руку, — небрежно бросил Брумерус, — что вы сегодня зависите от меня. — Он повернулся к адвокату с улыбкой. Метцендорфер поглядел на него вопросительно. — Видите ли, — продолжал Брумерус, глядя снова вперед, — мне было бы неприятно, если бы из-за нерасторопности этого комиссара поднялся шум вокруг моего имени! Где шум, там и люди, а люди любопытны. Частные дела становятся предметом публичного обсуждения. Никому это не приносит пользы. Удовлетворяется всего только потребность в сенсациях. — Он бросил быстрый взгляд на адвоката. — Сенсация сейчас уже не я в роли убитого и не отношения между фрау Маран и ее мужем, — от адвоката не ускользнуло, что даже в их беседе с глазу на глаз Брумерус отмежевывается от этого дела, — а тот факт, что жертвой оказался неизвестный и, во всяком случае, ни в чем не повинный. Не составляет труда, — он играючи взял левее, чтобы обогнать старый «мерседес», — сосредоточить внимание прессы на вопросе: кто убитый? — Он так же легко взял снова правее и добавил: — Если мы будем действовать заодно.

Метцендорфер хотел проверить свое наблюдение. Он сказал с вопросительной интонацией:

— Но ведь стрелял-то Маран в вас?!

— Поверьте мне, — продолжал Брумерус, — у меня нет ни малейшей охоты мстить. По мне, Марана пускай отпустят! Почему нет? В меня он больше не стал бы стрелять и ни в кого другого тоже, а что он нечаянно убил человека, которому, видит бог, нечего было делать на моей даче, — ну, на этот счет можно быть разного мнения! Как это он там оказался? Что ему вообще было нужно? Дружеских намерений у него наверняка не было! Допускаю, что и я выстрелил бы в него, окажись я на месте. — Брумерус осторожно повернул машину к выезду на автостраду.

Метцендорфер вздохнул. Он почувствовал внезапное облегчение: его речь на суде очень выиграла бы, если бы он не был вынужден изображать Брумеруса злодеем, который просто допек Марана, ведь адвокат знал, что у судей и присяжных сразу возникнет вопрос: почему же Маран не выстрелил три года назад, почему он так долго ждал? Если Брумерус даст объективные показания, а возможно, и проявит известную снисходительность к поступку Марана и наконец даже выскажет предположение, что жертвой оказался какой-то уголовник, то можно будет сыграть на сочувствии к доктору, тем более что тот производит впечатление человека сломленного. Не исключено, размышлял адвокат, что этот грабитель или кто бы он ни был даже испугал Марана каким-то своим действием, как-то перешел к нападению, может быть, Маран умолчал об этом в своем заявлении лишь потому, что сначала был твердо убежден, что убил Брумеруса. Да, об этом он еще подробно поговорит со своим другом, как только дело поступит к следователю.

Как бы то ни было, поломка в его машине пошла на пользу защите Марана. Он задумчиво улыбнулся и ответил Брумерусу:

— Я тоже нахожу, что это в наших общих интересах — не поднимать лишнего шума. Во всяком случае, я сделаю все, что в моих возможностях.

Брумерус одобрительно кивнул и сосредоточился на дороге. Он довел теперь скорость до 130.

— Чудесная машина, — сказал адвокат, — податливая машина, можно сказать!

Брумерус по-прежнему глядел вперед.

— Развивает скорость мгновенно, — сказал он. — Есть, впрочем, свои капризы. Мотор иногда барахлит. Но если вначале пройти точно в срок все осмотры, то в общем-то опасаться нечего, а я в этом отношении очень аккуратен!

Брумерус изящно вырулил на автостраду, сбросил газ и повернул к бензоколонке, где минувшей ночью Метцендорфер обшаривал свою машину в поисках денег.

— Не далее как вчера, — добавил Брумерус, — я снова прошел техосмотр. Я пользуюсь всегда одной и той же станцией автосервиса, рядом с моей квартирой. Только будучи постоянным клиентом, можно рассчитывать на более или менее сносную работу!

Он опустил боковое стекло.

Метцендорфер подумал: от моей машины толка не будет. Адвокат решил обзавестись тоже «боргвард изабеллой».

Заправщик стоял наготове, вежливо поздоровавшись, спросил:

— Уже опять здесь, господин Брумерус? Быстрота! Сколько вам?

— Полный, — ответил Брумерус, — как всегда. Рабочий удалился.

Брумерус открыл дверцу и, вылезая, сказал:

— Он меня знает! Я всегда заправляюсь здесь, когда езжу в Бернек, очень удобно. Сегодня утром я тоже был здесь.

Метцендорфер, которого все сильнее соблазняла «боргвард изабелла», наклонился влево, чтобы рассмотреть щиток с приборами. Он оперся рукой о сиденье водителя, с удовольствием проверив заодно упругость пружин, потрогал все правым указательным пальцем, нагибаясь то вправо, то влево, и наконец даже слегка нажал на рычаг скоростей. Он полюбопытствовал, сколько километров прошла эта машина, и удовлетворенно кивнул головой, увидев на счетчике цифру 13017.

Тут он встрепенулся от тихого качания кузова: обернувшись, он увидал, что Брумерус по обыкновению автомобилистов, любящих наполнять бак до краев, нажимает рывками на заднюю часть машины. Метцендорфер выпрямился на своем сиденье и увидел через левое боковое стекло, что Брумерус платит за восемнадцать литров бензина.

Потом Брумерус уселся, захлопнул дверцу. Этот звук тоже понравился Метцендорферу. В нем была какая-то приятная полнота, от него веяло благополучием. Мотор завелся бесшумно, Брумерус включил скорость. Рабочий, который предупредительно подошел к дверце, улыбнулся, довольный щедростью Брумеруса, и спросил:

— Подкачать, господин Брумерус?

— Спасибо! Все колпачки на месте! — ответил тот, отъезжая; он показал Метцендорферу, как силен его мотор, и, осторожно выруливая на автостраду, заметил: — Она меня понимает, молодчина! — И добавил: — Лучше всего, наверно, доставить вас в Байрейт по восточному шоссе?

— Очень любезно с вашей стороны! — ответил Метцендорфер и задумчиво прибавил: — Знаете, господин Брумерус, я, пожалуй, тоже куплю «изабеллу».

Брумерус широко улыбнулся и, кивнув, сказал:

— Поверьте мне, господин Метцендорфер, если уж я завожу какую-нибудь вещь, то на качество ее можно положиться. — Он нажал на педаль газа, задумчиво задрал подбородок и, вяло шевельнув веками, сказал — Как и на качества фрау Маран!

Метцендорфер сжал узкие губы и ничего не ответил на это, так что до Байрейта спутники доехали молча.

10

Молчание царило и в расписном драндулете Грисбюля. Ассистенту, правда, хотелось многое обсудить с Гролем, но он помнил, что сзади сидит Маран, все в той же позе, уперев локти в колени и закрыв руками лицо — лицо обреченного. Может быть, Маран вообще не слышал их разговора, может быть, мысли его были так далеко, что он вообще не замечал ничего вокруг себя. Тем не менее, считал Грисбюль, одно неосторожное слово могло его насторожить и заставить прислушаться, а этого он, Грисбюль, хотел избежать. Поэтому он молча склонился над рулем и смотрел, как бежит навстречу машине дорога — серая, серая, серая, прерываемая лишь полыньями тумана, который постепенно сгущался, выползая из низин тонкими ручейками.

Знак объезда убрали, Грисбюль отметил это с удовлетворением: можно не снижать скорости. Он украдкой поглядывал на комиссара: Гроль, казалось, дремал. Голова его была опущена, на большие глазные яблоки легли морщинистые веки. Грисбюль невольно подумал: если бы у него случился разрыв сердца и у врача тоже… Катафалк! И тут же подосадовал на себя за такие неуместные мысли.

До самого Нюрнберга они не проронили ни слова. Уже наступила ночь. При свете, проникшем в машину сбоку, Грисбюль увидел, что Гроль поднял голову и приосанился. Но и после этого заговорил тот не сразу и заговорил не с ассистентом, а с доктором Мараном, правда не оборачиваясь. Под уличный шум, оглушавший их, он сказал очень ясно и громко:

— Сейчас мы доставим вас в следственную тюрьму, господин доктор. Вскоре вы будете выслушаны следователем. Теперь у вас есть возможность держать связь со своим адвокатом. Вы можете попросить его приехать к вам. Наша задача теперь только написать рапорт.

Чу́дная задача, подумал с неудовольствием Грисбюль и услышал, к своему изумлению, отчетливый ответ Марана.

— Понятно, господин комиссар. Хорошо.

Так и поступили; формальности были исполнены, Марана оставили в тюрьме, а Гроль и его помощник поехали к себе в учреждение, оба усталые, Грисбюль к тому же зверски голодный, что делало его обычно раздражительным и заставляло втайне проклинать свою профессию.

Он ехал теперь медленно, внимательно глядя по сторонам, но вдруг оживился: в веренице оставленных у тротуара автомобилей открылся просвет и он, торжествуя, вписался в него.

Гроль насмешливо спросил:

— Это, видно, тоже имеет отношение к общественному престижу — находить место для стоянки?

Грисбюль не удостоил его ответом. Он удалился, шагая, как на ходулях. Когда он вернулся, у него под мышкой был огромный пакет, который он бережно положил на заднее сиденье.

Комиссар молча смотрел, как выводил Грисбюль свою машину на проезжую часть улицы — задним ходом, держа одну руку на руле, повернув голову назад, почти акробатически. Видно, эти способности свойственны молодому поколению, следующее поколение с ними родится, а внукам этой молодежи будет в костюме космонавта так же уютно, как в старом драповом пальто; Гроль почувствовал себя безнадежно старым. Он закашлялся.

Как только Грисбюль завладел пакетом, у него сразу появились задор и энергия; с преувеличенной вежливостью распахнув перед комиссаром дверь их учреждения, он понесся вперед по лестницам, так что полы его расстегнутого замшевого пальто развевались; он перескакивал не меньше чем через две ступеньки и останавливался на площадках, чтобы подождать старика, который медленно переносил со ступени на ступень свое массивное тело.

В кабинете комиссар, хоть и ворча, позволил ассистенту помочь ему снять пальто, но мятое свое сомбреро он любовно повесил на крючок сам, думая при этом, что такой преданности всем этим юным грисбюлям все равно не понять: их привязанности хватает самое большее на то, чтобы взять в новую машину коврик из старой, а это то же самое, что срезать локон с головы умершей возлюбленной и прикрепить его к волосам новой очередной подруги. Он не знал, что его ассистент, который сейчас аккуратно выкладывал содержимое белого пакета на свой письменный стол, на самом деле относился к нему, Гролю, с трезвым и насмешливым уважением. Белый пакет выдал наконец свою тайну: на столе, приглашая полакомиться, громоздилась гора бутербродов — с копченой и вареной ветчиной, с яйцами и сардельками, с салями, швейцарским сыром, камамбером, паштетом, тунцом, лососиной и икрой, украшенных кружочками редиски, помидора, петрушки, соленого огурца, красного перца. Указывая на них комиссару гостеприимным жестом, Грисбюль уже сам что-то жевал — с волчьим аппетитом и явно довольный.

Тут Гролю и самому захотелось есть. Против собственного желания он улыбнулся ассистенту. Он сел в свое деревянное кресло, сгреб в сторону скопившиеся за день бумаги, прихлебнул противно холодного кофе из принесенной Грисбюлем фаянсовой чашки и сказал:

— Вы напишете рапорт, Грисбюль!

От хорошего настроения молодого человека не осталось и следа. Он ответил:

— Труп не опознан. Мы же не можем так прямо и сказать это следователю!

— Розыск, — возразил комиссар, — установит, кто это. Тут я спокоен. Кто-нибудь да знает его и не преминет объявиться, люди слишком падки на сенсации, чтобы молчать, они в таких случаях очень тщеславны, а это нам на руку. — Он подумал, откусил от бутерброда с ветчиной и заметил: — Не похоже, чтобы это был бандит и убийца или хотя бы просто грабитель!

— Нет! — решительно сказал ассистент. — Даю голову на отсечение, я этот тип людей знаю!

Гроль неодобрительно взглянул на него, доел бутерброд и воздержался от порицания.

— Остается еще один вопрос, — сказал Грисбюль, — как он попал на дачу?

— Через открытое окно, — небрежно ответил Гроль. — Ни подобранного ключа, ни отмычки мы не нашли, замок не был взломан, так что выскажите в своем рапорте предположение, что неизвестный влез в окно, которое нечаянно оставили открытым. — Он потянулся за следующим бутербродом. — И правда ведь, — сказал он, лукаво взглянув на Грисбюля, — трава под тем окном была порядком истоптана. Отдельных следов нельзя было различить.

— Но там же стоял Маран, когда выстрелил! — ответил помощник. — Вот он и истоптал траву!

— Верно, — согласился Гроль, — но почему вообще было открыто окно? При такой скверной погоде — зачем? Никакой нормальный человек не станет открывать окно в такое ненастье! И вдобавок еще этот, предположим, грабитель! Да, икра выше всяких похвал, и украшена мило! — Повертев бутерброд перед глазами, он снова взглянул на Грисбюля. — Нет, неизвестный забрался через окно, он оставил его открытым, чтобы через него же и вылезти, и Маран выстрелил туда! Это будет ясно любому следователю!

Грисбюль скептически посмотрел на него.

— Кроме того, — сказал комиссар, проглатывая последний кусок, — мы ничего больше не знаем.

Грисбюль снова указал на бутерброды приглашающим жестом, но Гроль помотал головой. Ассистент же продолжал жевать с прежней энергией, и Гроль молча дивился тому, какое количество пищи способен поглотить этот молодой человек, на худом теле которого болтался костюм и чей цвет лица казался таким нездоровым.

Грисбюль задумался, на лбу его появились глубокие поперечные складки, в сочетании с брехтовской прической они придавали его лицу особенно напряженное выражение.

— Но почему этому Биферли, — сказал он наконец, — позвонили так поздно? Через несколько часов после убийства! Это ведь надо объяснить в рапорте!

— Во-первых, — ответил Гроль, — мы этого не знаем, а во-вторых, положитесь хоть раз на старика! — Он наклонился вперед. — Верно, Грисбюль, здесь есть темные места: кто убитый? Как он попал в Бернек? Что ему нужно было на даче? Все это, спору нет, вопросы открытые.

Пожав плечами, он снова отвалился к спинке стула, даже закинул непринужденно ногу на ногу и стал смотреть, как молодой человек продолжает начинять себя бутербродами.

— Для дела как такового, — сказал Гроль, — все это несущественно. И следователь, и прокурор — люди опытные, а удовлетворить мы должны только их, и своим рапортом вы это сделаете. Ведь открытые вопросы существа дела не меняют. Речь идет вот о чем: Маран стрелял, Маран хотел убить, он в этом признается. Он признает, что владел и воспользовался автоматическим пистолетом «вальтер», калибр шесть тридцать пять. Завтра у нас будут данные вскрытия, я уверен, что выстрел был произведен из такого пистолета. Верно, он исчез, Маран ничего не смог сказать нам на этот счет, и сотрудники не нашли оружия. Объяснение: в панике Маран потерял его или бросил, а не все потерянное или брошенное отыскивается. Может быть, какой-нибудь прохожий, какой-нибудь хулиганистый мальчишка нашел его и спрятал. Раз есть признание Марана, то все это вещи второстепенные. И хотя Маран по неблагоприятному или счастливому — как вам угодно — стечению обстоятельств убил не того, юридический вопрос тут один: умышленное убийство или неумышленное? Все остальное выяснено, и за юридические тонкости пусть борется адвокат, а он, кажется, уже нашел общий язык с Брумерусом. Вот так! — Он положил обе руки на стол, наклонился вперед, приблизив к Грисбюлю свою могучую лысую голову, и посмотрел на него: — Что нам еще нужно? — спросил он. — Ведь прошли времена, когда служащие уголовной полиции не давали себе поблажек! Мы тоже чиновники, мы планомерно продвигаемся по службе, виды у нас небольшие, и бюрократизм торжествует. Нет, Грисбюль, если розыск доставит нам еще и фамилию убитого, а он ее доставит, все будут довольны: и следователь, и прокурор! — Он широко зевнул, прямо-таки разрывая челюсти, и лишь слегка прикрыл рот рукой; другой рукой он потер свою могучую голову. Проделав эти ритуальные действия, он покосился на свое сомбреро, решил подняться и, медленно двигаясь в сторону пальто и шляпы, сказал успокаивающе: — Не бойтесь, Грисбюль! Пишите наш рапорт. Дело выяснено!

Он влез в драповое пальто и со смесью отчаяния и нежности поправил сомбреро на голове.

Грисбюль съел все бутерброды. Он скомкал бумагу и со вздохом облегчения бросил ее в корзину.

Глава пятая

1

При первом знакомстве с Зеппом Метцендорфером, рыжеволосым адвокатом, любой принял бы его за рассеянного чудака, поручать которому юридическое представительство крайне рискованно. Как мог такой нескладный во всех житейских делах, такой забывчивый, такой подчас нервный и несобранный человек успешно построить защиту, где надо тщательно и точно предусмотреть каждый ход?

Думая о нем так, случайные знакомые ошибались. Коллеги Метцендорфера, а также судьи и прокуроры знали его с другой стороны. Они ценили его как блестящего оратора, чья защита всегда основывалась на глубоком знании дела, они неизменно восхищались его поразительной памятью, молча копившей второстепенные, казалось бы, события и замечания и лишь тогда ухватывавшейся за них, когда эти второстепенные подробности оказывались важными доказательствами, они никогда не посмеивались над его порой странными манерами, прекрасно понимая, что его несобранность, его забывчивость в быту — всего лишь следствие его чрезвычайной сосредоточенности на главном.

В тот вечер, когда Метцендорфер, обремененный этим каверзным делом, вернулся из Бад Бернека, он просмотрел у себя в конторе список заседаний, назначенных на следующий день. Перечень их оказался длинным, но дела были сплошь, как он, к своему удовольствию, установил, самые заурядные. Он стряхнул со лба редкие рыжие волосы, нажал кнопку зуммера и положил список на середину стола.

Появилась его секретарша, унылая пожилая особа, которую он прямо-таки любил, потому что работу свою она выполняла с величайшей добросовестностью.

Она остановилась и внимательно поглядела на него.

— Фрейлейн Гроссе, — сказал он, — завтра я не приду в контору. Мне надо поломать себе голову над делом Марана. Я должен найти какую-то линию. Сперва я думал, что это будет просто. Я убедился, что это не так просто. — Она ничего не ответила. Он ласково продолжал: — Мне пришлось, как вы знаете, оставить свою машину в Бернеке. Возможно, что я решу поехать за ней завтра. Будьте так любезны, соберите все документы по этому списку и передайте их моему заместителю. Это простые дела, все сводятся к отсрочке. Он разберется. — Метцендорфер помедлил: то, что теперь предстояло сказать, было ему неприятно. — И если бы вы согласились его известить… Вы же знаете, он не очень-то обрадуется.

Фрейлейн Гроссе это знала: чтобы ознакомиться с делами, заместителю придется пожертвовать вечерними, а то и ночными часами; первая его реакция бывала обычно бурной. Она сказала:

— Все сделаю, господин Метцендорфер.

Он посмотрел на нее с благодарностью.

— На вас я могу положиться, это прекрасно! — заметил он, и его слова обрадовали ее больше, чем если бы он преподнес ей букет красных или хотя бы желтых роз.

Немного позднее Метцендорфер сидел в своей квартире. Он остался холостяком. С женщинами, считал он, слишком хлопотно, они бы его отвлекали. Сейчас он мельком подумал о Маргит Маран и утвердился в своем мнении о них.

Он поднялся, достал из холодильника бутерброды, приготовленные, как обычно, его приходящей домашней работницей, вынул из буфета термос с черным кофе. Так ему было уютнее. Он сел за круглый курительный столик и стал читать бернекские протоколы, совмещая это занятие с ужином.

Протокол показаний Марана он изучал, вчитываясь в каждую строчку; на одном месте он вдруг остановился: машинально отпив кофе, он потер себе висок и уставился глазами в пространство, как будто увидел что-то диковинное в этой темной комнате, освещенной только настольной лампой. Он снова заглянул в протокол и закусил сбоку нижнюю губу.

Затем он поднялся, подошел к стенному шкафу, достал бумагу и карандаш и начал что-то чертить. Он пытался восстановить в памяти расположение дачи, калитки, окна, деревьев, кустов; он что-то поправил, явно недовольный своей работой, вздохнул, взял другой листок, набросал план комнаты, где произошло убийство. Этот план он заполнил предметами, которые помнил. Он искал что-то такое, что должно было там быть, но никак не мог восстановить это в своем воображении. Он снова взял протокол, снова остановился на том же месте, потом подумал: и это тоже возможно, и это тоже возможно — и снова покачал головой. Он вел себя, как рыба, которая клюнула на наживку и пытается освободиться; от каждой такой попытки крючок только вонзается глубже и причиняет ей боль.

В эту ночь Метцендорфер не спал; ему все мерещились невероятно громко скрежещущая гравийная дорожка и тело убитого.

2

Придя на следующее утро в свой кабинет, сняв драповое пальто и любовно повесив сомбреро, Гроль увидел у себя на письменном столе телеграмму со свеженаклеенной лентой. Он прочел ее, потер свою лысину, взял телеграмму, отворил дверь в кабинет Грисбюля и остановился в дверном проеме.

Помощник удивленно посмотрел на него, поднялся и почувствовал смущение, потому что комиссар только улыбнулся и даже не поздоровался с ним. Спрашивая себя, какую ошибку он, Грисбюль, мог допустить, молодой человек вдруг успокоился: наверняка ничего страшного нет, если Гроль так улыбается.

Наконец Гроль протянул ему телеграмму.

Грисбюль пробежал ее глазами и посмотрел на комиссара.

Лишь тогда тот сказал:

— Теперь вы можете писать ваш рапорт, Грисбюль. Мы знаем, кто убитый, а даму надо будет допросить дополнительно.

3

Чуть позднее перед дачей остановился черный «мерседес». Окно уже закрыли, это было хорошо видно через калитку.

Серая струйка сигаретного дыма задумчиво потянулась вверх из-за опущенного бокового стекла и над крышей машины сразу развеялась; дул сильный ветер, разогнавший туман и тучи.

Но все было по-прежнему мокро, стволы и ветки казались от влажности темными, а газон походил на гниющую губку.

Метцендорфер попытался определить, где должен был стоять убийца; он сверился с обоими своими набросками; на плане комнаты было обозначено положение трупа. Особенно широко, заключил он, окно открывать не требовалось, створки отворялись внутрь, пуля, следовательно, пролетела по комнате наискось.

Он мог только представить себе, что все произошло быстро. Когда Маран стрелял — а тот ведь сам сказал, что вел себя как убийца, — он должен был опасаться, что через полуоткрытое окно его преждевременно увидят на фоне сада. Никаких укрытий поблизости не было.

Метцендорфер вздохнул, стряхнул со лба жидкие рыжие волосы, спрятал эскизы в нагрудный карман и медленно поехал в сторону города. Ехал он медленно потому, что обдумывал следующий свой шаг. Было две возможности. Он откладывал решение. Он опять вздохнул, прибавил скорость и решил не отказываться даже от безнадежной попытки.

Инспектор Биферли принял его с чванной самоуверенностью. Он уже давно забыл о своих промахах и старался произвести впечатление удачливого криминалиста.

Сев на неудобный деревянный стул перед письменным столом, Метцендорфер вытянул свои длинные ноги, потер бедра руками, поросшими рыжими волосами, и сказал:

— Я пришел не вовремя, господин инспектор, я знаю! Работы у вас по горло! Это мне знакомо. Если я все-таки осмеливаюсь вам докучать, — теперь он бросил хитрый взгляд через стол, — то лишь потому, что ваши коллеги, возможно, упустили кое-что из виду в этом трагическом деле! Вообще-то, — добавил он подчеркнуто, — расследованием руководит комиссар Гроль, и отвечает, стало быть, он.

Биферли был хитрее, чем полагал Метцендорфер, и осторожнее; он сморщил лоб и поглядел на адвоката ничего не выражавшими глазами. Он явно хорошенько подумал, прежде чем ответил:

— Если вы можете сообщить нам какие-либо важные сведения, мы будем вам очень благодарны, господин Метцендорфер. Погодите, я велю все это сразу запротоколировать, так мы сэкономим время.

Он поднялся было, чтобы направиться к двери.

Метцендорфер поспешил унять его:

— Нет, нет! Я не то имел в виду. Сперва я хотел бы узнать… — Он решился выразиться яснее: — Я хотел бы попросить вас показать мне дачу еще раз.

Биферли ответил сразу:

— Нет!

Объяснять свой отказ он не стал.

Метцендорфер признал, что это ловкий ход: Биферли хотел заставить его выложить свои соображения. Но именно этого Метцендорфер не хотел делать, не убедившись, а убедиться опять-таки можно было, только если… Он криво усмехнулся.

— Жаль, очень жаль, господин инспектор! — пробормотал он и, словно бы уйдя в свои мысли, умолк, чем подсунул Биферли карту, с которой тот пошел.

Инспектор, выжидательно пяливший на него свои голубые глаза, постепенно пришел в беспокойство. Наконец он решился хоть как-то извиниться.

— Поймите, что без очень уважительных причин, без причин прямо-таки первостепенной важности я не могу удовлетворить вашего ходатайства. — Фраза вышла такая же напыщенная, как сам Биферли. Тот почувствовал, что она ему удалась, и напыжился еще больше. — Вы, господин адвокат, — продолжал он важно, — берете на себя защиту доктора Марана. На данной стадии еще не законченного расследования я, стало быть, обязан не допускать никаких действий, которые могли бы нанести ущерб разбору дела.

Адвокат, конечно, понимал: Биферли нарочно умалчивал о том, что дело давно ушло из Бернека. Инспектор, следовательно, уже ни за что не отвечал. Но Метцендорфер как раз на то и рассчитывал, что Биферли из тщеславия превысит свои полномочия.

Однако Биферли этого не сделал.

Опять возникла пауза.

Чтобы сохранить свой престиж, Биферли должен был заговорить снова.

— Но если бы вы, господин адвокат, могли указать мне… то есть совершенно неясно, например, зачем этот убитый явился на дачу!

— Послушать музыку! — мгновенно ответил Метцендорфер.

Биферли посмотрел на него как на сумасшедшего. Голубые глаза инспектора выкатились из орбит.

— Да, — сказал Метцендорфер вроде бы лениво, — есть такие маниакальные любители. Они охотятся за определенными пластинками. Мне рассказывали о подобных случаях! Любопытнейший феномен! Кстати, господин инспектор, вы не помните, какой марки радио на этой даче?

Тут у Биферли и вовсе голова пошла кругом.

— Радио? — спросил он. — Послушать музыку? Любитель пластинок? Неужели вы в самом деле думаете, что… «Грундиг»! Или, кажется, «Менде»? — Он покачал головой, досадуя на себя.

— Ах! — быстро сказал Метцендорфер и схватился за лоб, словно что-то забыл. — А где оно стояло?

Биферли растерянно поглядел на него и с усилием над собой сказал:

— Я не помню!

— Большое спасибо, господин инспектор! — любезно ответил Метцендорфер и, собрав свои длинные конечности, поднялся. — Вы очень мне помогли!

Он пошел к двери. У двери он обернулся.

Биферли, как побитый, повис в своем круглом кресле.

— Всего доброго! — сказал Метцендорфер и закрыл за собою дверь.

4

За дверью участка Метцендорфер остановился. Такой уверенности в своей победе, какую он изобразил, у него не было. Он пребывал в нерешительности, больше того, он признался себе, что боится следующего визита.

У него хватало воображения, чтобы представить себе теперешние чувства Маргит Маран. Говорить с ней сейчас было неприятно.

Направляясь к машине, он мельком взглянул вверх, на окна, но Биферли не было видно: того, видимо, сильно пришибло.

Он плелся на машине в противоположную городу сторону, медленно петлял по дороге, проходившей мимо виллы Марана, глядел по сторонам, но голые поля под бесцветным небом были безотрадны. Метцендорфер поставил машину вплотную к забору. Он отворил незапертую калитку и побрел вверх к дому, у которого был такой вид, словно его обитатели надолго уехали. Метцендорфер, не отдавая себе в том отчета, хотел выиграть время: он дольше чем нужно скоблил подошвы о ребра железной решетки для вытирания ног, опустив при этом голову и глядя в землю, как вдруг, к его удивлению и даже испугу, дверь бесшумно отворилась.

— Чего вы ждете? — спросила Маргит Маран голосом, который показался ему изменившимся, уже не способным задавать участливые вопросы, и такими же изменившимися показались ему ее глаза, которые глядели на него так, словно он какой-то неодушевленный предмет или, во всяком случае, не человек.

Он покачал головой, прошел мимо Маргит и молча снял пальто.

Потом они сели в те же кресла, где он и его друг сидели в ту ночь, и он подождал; но вопроса, как чувствует себя Маран и предпринял ли он, Метцендорфер, что-либо, — этого вопроса так и не последовало.

Маргит Маран просто молчала, словно ничего не могла изменить вопросами, словно вообще ничего не могла изменить.

Метцендорфер беззвучно вздохнул, улыбка ему не удалась: она получилась кривая, когда он, ничего лучшего так и не придумав, сказал:

— С Вальтером я больше не говорил. Но полагаю, что он в хороших условиях. — И так как она не взглянула на него даже мельком, а продолжала глядеть в пустоту, прибавил: — С Брумерусом мне удалось заключить, так сказать, военный союз, я… — и умолк, почувствовав, что упоминать это имя в такой связи бестактно. Он решился говорить без обиняков. Если то, что он скажет, прозвучит жестоко, ничего не поделаешь. В свое время Маргит Маран тоже не думала, какую боль причиняет своему мужу! — Я буду защитником. Поэтому я должен знать многое, во всяком случае больше, чем судья, и больше, чем прокурор. На каждый аргумент у меня должен быть контраргумент, а если их будет два, то тем лучше.

Женщина кивнула.

— Может быть, я покажусь вам грубым, — продолжал он, — может быть, мои слова вас ранят. Но нанесено столько ран, что нам уже не стоит считаться с такими вещами. Вы должны понять, фрау Маран, что для Вальтера вопрос стоит так: приговор или убьет его нравственно, или оставит ему проблеск надежды на будущее. Говоря проще, вопрос состоит в том, сколько лет придется ему провести в тюрьме — не думаю, что это будет исправительная колония.

Наконец она повернула к нему лицо. Оно было бледно, и губы были плотно сжаты.

— Вы, — спросил он отчетливо, — примерно сразу же после знакомства стали смотреть на Брумеруса как на, ну скажем, как на свою большую любовь?

Она молча кивнула.

— Вы не скрывали этого от Вальтера? Она помедлила. Потом сказала:

— Нет, какое-то время скрывала, я страшно боялась.

— Мужа или признания? — спросил он, отводя взгляд.

— Признания, — сказала она и прибавила: — Он был добр ко мне, всегда. — Она беспомощно подняла плечи. — У меня часто бывало такое чувство, что он хочет защитить меня. Он был старше, чем я.

— Так, — сказал Метцендорфер, — значит, признания. Это уже важно. А когда вы об этом сказали, вы думали о разводе?

— Когда сказала, не думала, — ответила она.

— А до того? — спросил он. — Или после того?

— Нет, до того, — сказала она.

— А почему потом — нет? — осведомился он.

— Брумерус сказал, что он не может на мне жениться.

Метцендорфер опять закусил губы. Он смахнул со лба рыжие волосы.

— А почему — нет?

— Я об этом не спрашивала, — отвечала она, — я не хотела спрашивать. Мне казалось это унизительным. Я принимала его таким, каким он был.

— Может быть, он женат?

— Я не знаю, — сказала она, и Метцендорфер почувствовал, что она сказала правду. — Об этом я его тоже не спрашивала.

— А Вальтер, — спросил он, — Вальтер никогда не говорил о разводе?

Теперь она помедлила, прежде чем ответила:

— Говорил. Несколько раз. Вначале. Точно не помню. Во всяком случае, он предоставил решать это мне.

Зная, что последует еще одно пояснение, Метцендорфер выжидательно промолчал.

— Понимаете, — прибавила она и снова уставилась в пустоту, — у нас были по-прежнему хорошие отношения. Мы могли обо всем говорить друг с другом. Эта сторона была как бы за скобками. Это словно бы не входило в нашу жизнь.

— Но ведь вы состояли в браке, — сказал адвокат.

— Да, — отвечала она, — мы были друзьями. — Она пожала плечами, — Больше я ничего не могу сказать. Мне и самой сейчас непонятно.

Метцендорфер задумался. Он провел рукой по лицу и сказал:

— Что именно, по-вашему, заставило Вальтера выстрелить?

Казалось, эти мысли были ей внове, казалось, они никак не давались ей. Она встала и подошла к окну. Не оборачиваясь, она сказала:

— Не ревность. Уже нет. Ведь прошло почти три года. Три года он со всем мирился. Да. Если сейчас задуматься… — Она запнулась. Вдруг она обернулась и очень быстро сказала: — Он узнал, что Брумерус не любил меня. Не знаю, как он это узнал, но узнал, и этого он не вынес. Он стал думать, что Брумерус… — Она снова запнулась на секунду, лицо ее дрогнуло, она сказала: —…что Брумерус использовал меня как вещь, как предмет. Тут он, наверно, и решился!

Метцендорфер не глядел на нее: он хотел облегчить ей этот разговор. Он слышал, как она вернулась, села, слышал, как она, теперь спокойнее, сказала:

— Когда именно это случилось, я не знаю. Не знаю также, долго ли он вынашивал это решение или оно пришло внезапно… Я этого не знаю. В других случаях он всегда все долго и тщательно обдумывал. Как было тут, я не знаю.

— Оставим это, — успокоил ее адвокат. — Пусть это скажет нам он сам, и его словам мы сможем поверить. Он человек искренний. Но вот что, — продолжил он, — хотелось бы мне узнать: каково было ваше действительное отношение к Брумерусу. — Он поспешно прибавил: — Ведь есть же самые разные виды любви — от духовного союза до всепоглощающей, почти безумной страсти.

Маргит Маран не ответила.

Разглядывая рыжеватые волоски на своей кисти, он сказал:

— Например, мне хотелось бы знать, о чем вы беседовали.

Теперь ответ последовал быстро:

— О пустяках. Иногда о газетных заметках. Иногда я рассказывала о работе мужа. Мы говорили… — она храбро подчеркнула: — да, мы говорили и о погоде. И о себе. Естественно.

— Рассказывал ли вам Брумерус и о своей работе? — спросил Метцендорфер.

— Нет, — ответила она, — он хотел выкинуть из головы все свои будничные дела.

Адвокат что-то пробормотал. Он спросил:

— А об искусстве? О литературе, может быть? Я видел там книжку…

Она перебила его:

— Да нет! Брумерус, по-моему, почти не читает. А книжка эта… я полистала ее, но она скучная. Иногда я читала еще детективы. Там. Легкое чтение. Только чтобы убить время. — Она пожала плечами и попыталась объяснить: — Брумерус был прав: он хотел там отдохнуть от дел. И это было, — она поискала точное определение, — это было как отпуск, как туристский поход, так… так мы вели себя, весело, беззаботно… — Она не нашла больше слов.

— Понимаю, — сказал Метцендорфер, — мне кажется, я вполне понимаю вас, сударыня! В кухоньке вы готовили какую-нибудь легкую закуску и красиво накрывали на стол, иной раз выпивали по стакану вина, танцевали, наверно…

Она удивленно посмотрела на него.

— Да, так оно и было!

— Да, — сказал он, — могу себе представить. — Казалось, его самого очаровала картина этой дачи. — И пластинки! — сказал он. — Вы танцевали под пластинки! Там был довольно большой выбор…

Она утвердительно кивнула и промолчала. Она явно вспоминала такие часы. Адвокат это почувствовал.

Но ему нужны были другие воспоминания, — воспоминания, о которых нельзя спросить напрямик, которые должны всплыть постепенно…

— Вы хорошо знали его пластинки? — спросил он.

— Да, — отвечала она, — все до единой! Каждую новую пластинку мы не раз проигрывали!

— Не помните, были ли там пластинки с чтением? — спросил он. — Кажется, я что-то такое видел?

Она удивленно вскинула глаза.

— Нет! Пластинок разговорного жанра у нас не было.

Она все еще говорит «у нас», отметил адвокат. Он махнул рукой и небрежно сказал:

— Ну так, значит, это была пластинка Армстронга или что-то подобное, там ведь и говорят.

— Да нет же! — возразила она почти резко. — Откуда вы это взяли?

Он вдруг вскочил с кресла, подошел к ней вплотную, наклонился и бросил ей в лицо:

— Или радио! Вы часто слушали радио? Может быть, танцевальную музыку? Или последние известия?

Она отстранилась, она подумала: подальше бы от него, он ведь сумасшедший, о боже!

— Там ведь вообще не было приемника! — крикнула она. — Что все это значит?

Она увидела, как он закрыл глаза, медленно выпрямился, услышала, как он сказал: «Ну вот!» — увидела, как он повернулся, прошел к окну и уставился в него. Она призналась себе, что ей страшно; ей стало вдруг холодно, как если бы она сидела в кресле нагишом, а всю комнату заполнил холодный осенний воздух. Она попыталась взять себя в руки, дышать спокойнее, совсем спокойно…

Тут она услыхала, как Метцендорфер, все еще глядя в окно, сказал: «Это мне надо было знать точно!»

Она увидела, как он, медленно повернувшись, спокойно подошел к ней, вытащил из нагрудного кармана листок бумаги, услышала, как он сказал: «Боюсь, что комиссару Гролю придется еще покорпеть над этим делом!» Он протянул ей листок.

— Прочтите! — сказал он. — Нет, — сказал он, — вот это место, обратите внимание на него!

Она прочла фразу, которую он отметил, перечла ее, покачала головой, недоуменно отвела глаза от бумаги…

На лице Метцендорфера было чуть ли не торжество. Он спросил:

— А как объяснит это комиссар Гроль, если в комнате не было приемника? И как вы объясните это, сударыня?

5

В это время Грисбюль писал черновик рапорта. Такой работы он не любил. Это ведь было простое перечисление фактов, давно установленных, вытекавших, в сущности, из приложений — вещественных доказательств и протоколов; никаких Америк открывать тут не нужно было, нужно было только вычертить, так сказать, карту страны, изъезженной уже вдоль и поперек. Что вскрытие не прибавило новых данных — в этом тоже после признания Марана не было ничего неожиданного. Входное отверстие подтвердило его показания. Грисбюль зевнул, глядя на пулю, аккуратно приложенную к акту. Как вещественное доказательство, она вместе с его рапортом отправится к следователю, и тот, точно так же, как он, Грисбюль, отметит: выстрел был произведен из автоматического пистолета «вальтер», калибр 6,35, каковой и принадлежал Марану.

Ассистент отодвинул от себя акт вскрытия и пулю и попытался найти тот казенно-сухой тон, который только и считает уместным суд. Помощнику было скучно.

Рядом лежала телеграмма.

Грисбюль дошел до того места, где надо было вставить данные о личности убитого. Он задумался. Потом пошел в комнату Гроля. Тот взглянул на него неприветливо.

— Господин комиссар, — Грисбюль старался быть особенно вежливым, чтобы не раздражать старика, чем-то, видимо, раздосадованного, — не подождать ли нам допроса горничной? Ведь она обратила внимание на наш розыск и узнала в убитом Альтбауэра. — Он посмотрел на телеграмму. — Если мы ограничимся этим, мы сможем дать лишь самые скудные сведения: Йозеф Альтбауэр, прибыл из Франции, уже не раз останавливался во франкфуртской гостинице «Майнау», безусловно, немец, совершающий деловые поездки, постоянного местожительства не имеет, предположительно баварец. Больше ничего отсюда не выжмешь. — Он помахал телеграммой.

— Достаточно! Вполне достаточно, Грисбюль! — проворчал комиссар. — Это все, что удалось узнать нашим франкфуртским коллегам. Больше никаких документов нет. Регистрационный листок опять не заполнен, это бедствие распространяется и портит нам жизнь! Но что еще, по-вашему, может сообщить нам такая девица? Она убирала номер, в лучшем случае приносила кофе или пиво, получала на чай…

Он пожал плечами. Он махнул рукой.

— Ах, это не наша забота! Для нашего рапорта достаточно того, что мы знаем! Если господин следователь увидит хотя бы фамилию, он уже будет доволен.

Грисбюль снова бросил мрачный взгляд на телеграмму. Что-то было не так, но что́, он не знал. Возможно, его просто сердило полнейшее равнодушие старика. Тому было достаточно, что убийца найден, остальное не интересовало его. А уж умышленное тут убийство или неумышленное — это как суд решит.

Грисбюль кивнул.

— Ну что ж… — сказал он и удалился, чтобы снова приступить к своей неинтересной работе.

6

Маргит Маран, стоя в дверях, смотрела вслед Метцендорферу, который, как ей показалось, более легкой, чем обычно, походкой шагал через газон к калитке.

Она еще не оправилась от удивления и, хотя Метцендорфер объяснил ей смысл своего открытия, все еще никак не могла понять, в чем тут дело. Она знала одно: был какой-то голос. Адвокат дал ей копию протокола, и место, на которое он указал, гласило: «Так оно, вероятно, и было, ведь я еще удивился, что он работает, не выключив радио. Передавали не музыку, говорил мужской голос. Я не помню, что он говорил…» Значит, муж услышал какой-то голос, прежде чем выстрелил. Но чей это был голос? Убитого? В таком случае в комнате должен был находиться кто-то другой, кому тот говорил. А если голос принадлежал этому другому? Значит убитому говорил что-то этот другой. Во всяком случае, в момент выстрела на даче должны были находиться два человека. Муж ошибся, решив, что включено радио, и Метцендорфер выявил эту ошибку с кошачьей ловкостью.

Теперь она по крайней мере поняла, почему он так странно вел себя, почему словно бы подкрадывался к ней, прежде чем сделал прыжок этим вопросом: он хотел быть уверен, что она не ошибется, не скажет наобум, не толкнет его на ложный, может быть, путь подозрения.

Результат был блестящий. Он получил доказательство, которого искал, и теперь он садился в свой черный «мерседес». Захлопывая дверцу, он высунулся и еще раз кивнул ей, но кивнуть ему в ответ у нее не было сил. Она чувствовала какую-то странную подавленность, у нее было такое ощущение, что теперь-то только и начинается решающий разговор.

Метцендорфер не делал ей никаких намеков, не вселял в нее никаких надежд; он заявил, что судьба ее мужа не зависит от того, сколько человек находилось на даче — один или два. Маран стрелял, и на поле боя остался мертвый. Но одно адвокат все-таки дал ей понять: если бы удалось найти этого второго, который словно бы растаял в воздухе, этого второго, к которому пока никакие следы не вели, то приоткрылись бы как-то причины, заставившие убитого оказаться на даче Брумеруса. Возможно, что стечение стольких роковых обстоятельств смягчило бы суд. Метцендорфер — на вираже горной дороги он еще раз увидел в зеркальце уменьшенную виллу и крошечную фигурку женщины в дверях, — Метцендорфер и сам-то воздерживался от далеко идущих выводов. Он любил ясность и поэтому испытывал теперь только известное удовлетворение. В протоколе фигурировал голос, происхождение которого до сих пор было ему неясно; теперь он знал, что, кроме Марана, на месте преступления находилось два человека и что голос этот принадлежал одному из них. Узнав, кто был второй, он, Метцендорфер, устранил бы следующую неясность. Такова и была его ближайшая цель.

Он собирался вернуться из Бернека в Байрейт. Но, выехав на автостраду, принял другое решение. Взглянув на часы на щитке приборов, он прибавил газу.

7

Комиссар Гроль внимательно читал рапорт Грисбюля, чтобы подписать его с чистой совестью. Грисбюль, напряженно сидевший возле стола Гроля, испытывал, как всегда в таких случаях, легкое смущение. Он и сам понимал, что смущаться глупо: Гроль отвечал за это дело, значит, ему и расписываться. Наверно, думал ассистент, виною тут его собственное честолюбие: ведь этак его, Грисбюля, не скоро заметят наверху.

Комиссар хмыкнул и поставил запятую. Это тоже рассердило Грисбюля: как будто он не умеет расставлять запятые. Но Гроль всегда что-нибудь да найдет!

Он не подозревал, что Гроль знает его мысли и нарочно придирается к мелочам, чтобы Грисбюль не заважничал и не разбаловался. Такие склонности у этого малого были, находил Гроль. Но он находил также, что читать его, Грисбюля, рапорты — сущее удовольствие. Они были ясные, четкие и излагали обстоятельства дела так, словно тот все видел своими глазами.

Выводя неподражаемо-витиеватое «Г», с которого начиналась его подпись, Гроль думал, что в следующем своем отчете отметит Грисбюля по заслугам; тут зазвонил телефон. Он недовольно поднял глаза и кивнул Грисбюлю на трубку.

Тот сразу прикрыл ладонью микрофон и шепнул комиссару:

— Метцендорфер! — Гроль не мог вспомнить, кто это, и Грисбюль добавил: — Адвокат Марана!

Комиссар надул щеки, выпустил воздух.

— Пусть приходит!

Вскоре в дверь постучали и вошел Метцендорфер; рыжие его волосы были растрепаны.

— Я хочу только… — сказал он, осекся, с опозданием произнес: — Здравствуйте! — не стал дожидаться ответа и продолжил, стоя теперь у самого стола Гроля: — Я хочу только обратить ваше внимание на то, что в момент преступления на даче было минимум два человека!

— Что! — воскликнул комиссар и откинулся в кресле. — Маран выстрелил, находясь внутри дома? А почему же газон…

— Чепуха! — прервал его Метцендорфер и тут же поправился: — Прошу прощения! Нет, Маран стрелял снаружи. Но в доме было два человека, мужчина и женщина или двое мужчин, это неизвестно. Говорил либо убитый, либо тот другой, если это был мужчина. Во всяком случае, радио там нет, а среди пластинок нет ни одной с чтением!

Критически разглядывая адвоката сбоку, Грисбюль вспомнил ту ночную сцену на автостраде, когда Метцендорфер судорожно шарил в своей машине: вполне возможно, решил ассистент, что этот на вид такой рассеянный человек просто не в своем уме или по меньшей мере бывает в состоянии невменяемости.

Грисбюль пытался угадать, что думает Гроль, но тот сидел с непроницаемой физиономией.

Затем, после паузы, показавшейся ассистенту бесконечной, комиссар спокойно сказал:

— Я этого не понял, господин Метцендорфер, вы уж простите. Придется вам объяснить мне это подробнее.

Он повернулся к ассистенту:

— Грисбюль, будьте добры, принесите стул.

Затем Метцендорфер сел и, держа протокол в руке, указал на известное место. Он дал прочесть его Гролю, дал прочесть Грисбюлю и после этого объяснил все самым подробным образом.

— Что вы теперь скажете, господа? — спросил он наконец.

Грисбюль благоразумно промолчал. А Гроль ответил:

— Боюсь, что вы придаете этому слишком большое значение, господин адвокат. Я вам скажу — почему, и я мог бы сказать вам это и по телефону.

Он взглянул на пыльные окна, подосадовал на такую неопрятность, постучал по столу пальцами, посмотрел на Метцендорфера и сказал:

— Понимаете, Маран все равно виновен! Для нас не имеет значения, кого он убил! И подглядывал кто-нибудь или не подглядывал — бог ты мой, разве это меняет суть дела? — Гроль заметил, что Метцендорфер готов возмущенно протестовать. Опережая его, комиссар сказал: — Само собой разумеется, мы пойдем по этому следу. Но боюсь, что мы только повредим вашему клиенту, если не закроем дело в части, касающейся его. Следствие может затянуться на несколько месяцев. Что мы знаем об этом втором человеке? Ничего. Какие у нас данные для официального розыска, какое вообще основание для розыска, что может он дать?

— Все равно надо что-то делать! — возмутился адвокат.

— Пожалуй, — медленно сказал Гроль, — мы попросим через печать, чтобы неизвестный явился в качестве свидетеля. — Он пожал плечами: — Согласен, шансы на успех тут невелики…

— Равны нулю! — перебил его Метцендорфер.

— Возможно, — сказал Гроль. — Но у вас есть идея получше?

Адвокат промолчал.

— Значит, так и действуйте, — обратился Гроль к ассистенту. — А в рапорте надо высказать предположение… — он выпятил нижнюю губу и заключил фразу: —…что этим вторым мог быть тот, кто позвонил Биферли, помните, кто сообщил ему об убийстве. Понятно, что он не пожелал называть себя! Я считаю, что дело становится еще яснее, чем до сих пор! Теперь мы знаем даже, почему позвонивший остался неизвестен, знаем, что он был сообщником убитого. — Гроль был, казалось, доволен. Подумав долю секунды, он прибавил: — Кроме того, вот и ответ на загадку — как приехал убитый на дачу! На машине неизвестного, само собой разумеется. — Он улыбнулся и придал своему лицу печальное выражение. — Жаль, — сказал он, — очень жаль, Грисбюль. Но эту часть рапорта придется вам написать заново!

8

Мчась по шоссе к дому, Метцендорфер признался себе, что его усилия не имели того успеха, на какой он надеялся. Что он выиграл? Почти ничего. В момент преступления на даче находилось второе лицо. Это лицо не опознано. Фамилия убитого установлена. Но что им обоим нужно было на даче, так и неясно.

Комиссар Гроль отказался вникать в эти вопросы. Метцендорфер, всецело сосредоточившийся на них, сначала разозлился на Гроля. Вопреки своему обыкновению он перед уходом наговорил комиссару много нелестных слов. Но по дороге он еще раз обдумал эту сцену и против собственной воли пришел к заключению, что доводы комиссара были убедительнее, чем ему, Метцендорферу, хотелось признать.

Ведь в самом деле, что он выиграл бы, если бы удалось узнать, зачем пожаловал на дачу этот Йозеф Альтбауэр? Что он выиграл бы, если бы удалось опознать это второе лицо? Пожалуй, ничего. Ведь факт оставался фактом: Маран выстрелил, и человек погиб. Тут ничего не изменилось бы, даже если бы на даче находилась многолюдная компания!

Напротив, размышлял Метцендорфер, при нынешней ситуации он может дать себе больше воли в своем выступлении перед судом! Разве нельзя изобразить Альтбауэра этаким взломщиком, вором, преступником, который вкупе со своим трусливо сбежавшим сообщником собирался ограбить дачу Брумеруса, а может быть, совершить и другие кражи? Более того, разве нельзя вообразить, что дача должна была стать базой для дальнейших налетов? Кто помешает ему — коль скоро этот второй так и не будет опознан — утверждать, что один из них угрожал Марану? Или хотя бы что Маран почувствовал угрозу? Это прозвучало бы вполне правдоподобно.

Впрочем, он сразу же усомнился в том, что Маран поддержит подобные утверждения; того охватило какое-то «бешенство незапирательства», как это называл Метцендорфер. Но тут адвокат полагался на свое мастерство: он сумеет представить дело в нужном свете и объяснить, почему Маран упорно стоит на том, что действовал не в порядке защиты. Маран, скажет он, не хочет никаких поблажек, он хочет полностью, без уверток, ответить за свой поступок, взять всю вину на себя; такие случаи хорошо известны специалистам-психологам. Аномалия, что и говорить. Но она-то как раз и свидетельствует о том, что в момент преступления его подзащитный был не совсем в здравом уме и твердой памяти, что налицо, стало быть, смягчающие обстоятельства.

Он увлекся, он видел свое выступление перед судом, с его губ беззвучно слетали слова. Он сейчас целиком ушел в роль, играть которую было еще не время. И этим он подкрепил мнение Гроля — оставить без внимания все, что может лишь осложнить дело, отвлечь от его достаточно ясной сути.

А в эти же минуты — адвокат, разумеется, о том не подозревал — Грисбюль перешел к открытому неповиновению. Он, насупившись, встал перед Гролем и сказал:

— Господин комиссар! Я еще раз тщательно просмотрел всю свою писанину. Я, конечно, мог бы дополнить ее несколькими новыми фактами и покончить с рапортом. Но совесть моя была бы нечиста. Это я должен вам заявить!

Гроль откинулся в кресле и посмотрел на своего ассистента. Сначала он вообще не понял, что тот имеет в виду; уразумев, в чем дело, он решил приписать все строптивости «нынешней молодежи». Он попытался мягко улыбнуться.

— От вас не требуют чистой или нечистой совести, Грисбюль, — ответил он, — от вас требуют криминалистических фактов.

Он склонился над своими бумагами, считая, что с этим делом покончено, но опять услыхал голос Грисбюля:

— Как раз в отношении фактов у меня и нечиста совесть.

Терпение Гроля иссякло. Он хотел избавиться от этого дела, у него не было желания взваливать на себя напрасный труд: служба научила его, что он только прогадывает, если выходит в своих расследованиях за пределы безусловно необходимого. Гроль помнил, какой он получил нагоняй, когда, занимаясь делом об изнасиловании Изольды Райзингер, обнаружил в комнате девушки отпечатки пальцев, обнаруживать которые вовсе не следовало: его шефу дано было на этот счет конфиденциальное указание. Огромных усилий стоило тогда скрыть некое имя, уже привлекшее к себе внимание прессы. И его, Гроля, очередное повышение не состоялось. Он поклялся в тот раз, что будет сдерживать свой профессиональный азарт.

Возможно, конечно, что убитый был просто мелкий воришка, из тех, что не погнушаются и белье с веревки стянуть; тогда никому до него не будет дела, но тогда нет и смысла продолжать расследование. Его сообщник — или сообщница, все едино, — который также находился на даче, в этом случае тоже не стоит того, чтобы тратить на него время.

Гроль считал эту версию убедительной, хотя и признавался себе, что для проникновения на дачу могли быть и другие мотивы — какие, он не знал. Но при любых других мотивах он тем более должен вести себя осторожно. Один раз ему уже заткнули рот!

Так или иначе, Маран — убийца. Симпатичный он человек или нет — это на него, Гроля, влиять не должно. Его задача — накрыть преступника. Это сделано. О чем тут еще размышлять? Он посмотрел на кипу бумаг, что лежала перед ним слева: все дела, еще не расследованные, но требующие расследования, — требующие, чтобы он, Гроль, во имя справедливости, расследовал их. Резче, чем сам того хотел, он сказал:

— Вы напишете рапорт, Грисбюль, и дело с концом! — И добавил, поскольку молодой человек молча и с вызовом во взгляде все еще стоял перед его столом: — Это приказ!

Грисбюль нерешительно посмотрел на его бумаги, потом повернулся и побрел к двери. Отворил ее.

Комиссар, демонстративно уткнувшийся было в документы, невольно поднял глаза.

Грисбюль, не глядя на него, сказал:

— Принудительную работу я, к сожалению, делаю плохо. — И добавил: — Держу пари, что с этим делом вы еще намучаетесь!

9

Когда бесшумный лифт поднимал Метцендорфера к его маленькой квартире на девятом этаже, адвокат мысленно все еще держал речь перед судом. Свои доводы он находил резонными, и если сначала отказ Гроля его рассердил, то теперь он его даже радовал. Но в тот миг, когда лифт, слегка щелкнув, остановился, какое-то звено в цепи его, Метцендорфера, умозаключений сломалось. Адвокат, к своему ужасу, вспомнил: Маран все равно останется убийцей — независимо от того, сколько лет просидит в тюрьме. Его другу теперь никогда не смыть с себя этого пятна.

Ничего не видя вокруг себя, он повесил в крошечной своей передней пальто и шляпу. Ничего вокруг себя не замечая, он прошел в комнату и посмотрел в окно. Ничего не воспринимая, он глядел с девятого этажа на букашек-пешеходов и на гонку игрушечных автомобилей.

Он слышал голос — довольно громкий, как значилось в протоколе, радиоголос, который читал, вероятно, экономический бюллетень. Но принадлежать этот радиоголос мог только живому человеку, и этот живой человек был свидетелем, когда грянул выстрел, приглушенный серым колышущимся занавесом проливного дождя.

Но какая польза ему от свидетеля, если он и найдет его? Там лежал труп, там лежал убитый, а стрелял-то ведь его, Метцендорфера, друг.

Победительно-яркие гирлянды его воображаемой печи перед судом запылились и потускнели; ее фразы больше не радовали его и уж подавно не опьяняли; в стакане, который он поднес к губам, вина не было. Такова уж была ого особенность — упираться во что-то одно и за этим забывать все другое; он прислушался к радиоголосу, а голос-то, оказалось, принадлежал живому человеку. Никто этого не предполагал. Теперь он уставился в этого человека, но не видел его, не знал, стар он или молод, мужчина он или женщина. Этот человек мог бы по меньшей мере сказать, как и почему оказался убитый на даче, чего он там искал и нашел ли то, чего искал.

Метцендорфер покачал головой, глядя на игрушечные автомобили в ущелье улицы: видимо, не нашел, поскольку Брумерус при осмотре дачи ничего не хватился. Во всяком случае, он не сказал, что чего-то недостает, а зачем бы ему об этом умалчивать?

Мне надо бы знать, думал Метцендорфер, кто убитый, чего он хотел; я мог бы и утаить от суда эти сведения, окажись они неблагоприятны для Марана; Гролю на все это решительно наплевать!

Он почувствовал тупую боль в висках, всегда предвещавшую мучительную мигрень; по опыту он знал, что таблетки тут не помогут, да и не любил он лекарств. Он отошел от окна к середине комнаты, разделся, прошел в закуток с душем и окатил себя самой горячей водой, какую только мог вытерпеть. Кожа его покраснела. Он долго стоял под струями, от которых шел пар, с поднятыми руками и не думал вообще ни о чем. Потом вдруг рывком повернул рычажок: обдавший его холод, как он и надеялся, дал ему нужную встряску. Тупая боль в висках сразу прошла.

Метцендорфер вытерся, оделся; теперь он знал, что ему делать, принесет ли это успех или нет. Он сделает это хотя бы для того, чтобы вернуть себе спокойствие.

Он сжал тонкие губы и стал думать, поехать ли ему на машине или поездом. Машина даст ему большую свободу передвижения, но, если он попадет в затор, ждать надо будет, чего доброго, битый час, поезд, в сущности, удобнее. Можно развалиться в кресле и думать, глядя на пролетающие телеграфные столбы и на бесконечное мельтешение проводов. Все же он решил отправиться на машине. Он сможет податься туда, куда потребует обстановка. А выедет он поздно вечером, когда движение на шоссейных дорогах утихнет. Правда, грузовики, грохот которых он слышал уже сейчас, будут ему сильно досаждать, но времени они у него не украдут.

Он позвонил к себе в контору и, как только услышал ровный, спокойный голос своей секретарши, сразу, несмотря на предстоявшую экскурсию, окунулся в привычную атмосферу буден. Этот голос звучал так терпеливо, он звучал так, словно ничего не изменит его и через пятьдесят, и через сто лет. Он попросил ее передать его заместителю, что он заболел. Он почувствовал удовлетворение, услыхав в ее тоне тревогу. Он не отказался от своих слов. Ему предписан покой, объяснил он, ничего страшного, но ему необходим покой, необходимо передохнуть хотя бы неделю. Пусть она распоряжается всеми делами, имея это в виду. Его доверие радовало ее, как собаку ласка хозяина, он это знал. И он знал, что может на нее положиться.

Свои вещи он собрал в чемоданы очень умело и аккуратно.

В восемь вечера он выехал навстречу событиям, о которых ничего не знал и которым удивился бы.

Глава шестая

1

Когда Метцендорфер при сером свете раннего утра подъезжал к Франкфурту, в ушах его стоял грохот грузовиков, непрерывно проносившихся мимо него слева. Его глаза устали от непрестанного мелькания двойной цепи притушенных фар и от стаккато дорожных знаков на правой обочине.

Он все время держал 70, хотя это и было опасно: машины сзади ехали с предельной скоростью и то и дело врывались слева в гремящую цепь; красные огни сзади и спереди прорезали мрак лихорадочным пунктиром. Метцендорфер не заражался этой судорожной торопливостью. Он видел однажды машину, которая шла на скорости 100 и смяла опору электропередачи, как клочок фольги; с тех пор он пребывал в каком-то противном и нелепом страхе перед быстрой ездой, хотя знал, что такая же участь может постигнуть его и при умеренной скорости. Во всяком случае, он облегченно вздохнул, увидав в серой утренней мути плоский, широко раскинувшийся силуэт города. Не зная, где находится гостиница «Майнау», он съехал на какое-то ответвление к Франкфурту и свернул к ближайшей бензоколонке. Там было еще пусто, заправлялся только один автопоезд.

Он вылез из машины, все тело его болело. Он сделал небольшую пробежку, потянулся, глубоко вдохнул влажный воздух и с силой выдохнул серое облачко.

На плане города гостиницы были обозначены; он нажал нужную кнопку, и одновременно с надписью «Майнау» загорелся знак, что мест в этой гостинице нет. Он запомнил дорогу и поехал туда. Гостиница «Майнау» оказалась одной из тех, что обязаны своим появлением ярмарке, международным конгрессам и Паульскирхе. Это был старый доходный дом, перестроенный каким-то находчивым архитектором. Метцендорферу не пришлось робко искать места для машины. Задний двор был переоборудован в стоянку.

Дальше все пошло своим путем, давно знакомым Зеппу Метцендорферу: на вопрос, есть ли свободные номера, ночной портье ответил хоть и вежливо, но отрицательно и при этом сосредоточенно осмотрел приезжего. Он оценивал его. Десятимарковая купюра развязала ему язык и заставила его пожаловаться на переполненность, из-за которой приходится, увы, отказывать даже постоянным клиентам, если те прибывают, не предупредив об этом заранее. Вторая такая же купюра заставила портье извлечь список номеров; он стал глубокомысленно изучать его.

Метцендорфер терпеливо ждал. Он знал, что не вправе никого здесь расспрашивать; он здесь гость и должен уповать на свою удачливость. Портье наморщил лоб и поднял глаза. Разве что господин удовольствуется одноместным номером на пятом этаже, правда только с душем, и лифтом нельзя пользоваться, его туда подвести не удалось. Метцендорфер удовлетворенно кивнул. Возбуждение, пригнавшее его сюда, внезапно прошло; он так устал, что едва держался на ногах.

Комната наверху была кособокая; из окна были видны крыши стоявших во дворе машин. Метцендорфер быстро разделся, кое-как помылся, лег, свернулся калачиком по своему обыкновению и, уже засыпая, подумал: Трициус ее фамилия, Джина Трициус…

2

Ему снилось, что он лежит где-то в поле, без укрытия, а над ним сухо строчит пулемет. Спрятаться некуда, и он с ужасом понимает, что через несколько секунд в него попадут и он умрет жалкой смертью.

Он проснулся, почувствовал, что мокрая от пота куртка пижамы прилипла к спине, попытался, как привык дома, встать с правой ноги, наткнулся на что-то и сообразил, что находится в гостинице «Майнау» и кровать прислонена к стене правым боком. Он смущенно повернулся, посмотрел на часы, узнал, что уже без десяти одиннадцать, и тут услыхал почтительно тихий стук в дверь. Потом наступила пауза, словно кто-то прислушивался, а затем до него донеслись звуки осторожно удаляющихся шагов.

Метцендорфер накинул халат и приотворил дверь. Он увидел горничную, молодую, стройную особу; теперь она, улыбаясь, обернулась к нему: милое, заурядное лицо, он обратил внимание только на выбритые, подведенные брови, косо поднимавшиеся к вискам. Она несла пылесос, явно занятая уборкой этого этажа, и, вероятно, никак не думала, что кто-то еще спит. Метцендорфер что-то пробормотал в ответ на ее приветливо-немую улыбку, вернулся и оделся.

Когда он выходил из своего номера, девушка уже убрала соседний и приглаживала ладонью подушки. Метцендорфер остановился в дверях, посмотрел на нее, вспомнил некую фамилию и, оправдываясь, сказал:

— Я приехал сюда рано утром.

— О, — сказала она, — ничего. — И деловито прибавила: — Завтраки на втором этаже.

— Большое спасибо, — ответил он. — Мне и правда хочется есть. — Помедлив, он решил двинуться прямо к цели. Он сказал: — Я ищу здесь одного знакомого.

Это, казалось, не вызвало у нее особого интереса. Она склонилась над кроватью.

— Некоего господина Альтбауэра, — прибавил он.

Она выпрямилась и пристально посмотрела на него.

— Вот как, — сказала она растерянно, — господин Альтбауэр! Разве вы не знаете? Его же застрелили, убили. — Она пожала правым плечом. — Где-то там на юге, в Баварии, в Бернеке.

У Метцендорфера сложилось впечатление, что она ни разу не бывала в Баварии: она говорила о ней так, как говорят об Австралии. Он сделал полшага в глубь номера; слабо улыбнувшись, он сказал:

— Вы правы. Я это знал. Вы случайно не фрейлейн Трициус?

Не успел он это произнести, как она заняла оборонительную позицию и замкнулась.

— Ах так! — сказала она, растягивая гласные. — Вот оно что! Вы это знали! Зачем же вы спрашиваете? Что это значит?

Метцендорфер ответил не сразу: он, не торопясь, рассматривал девушку. Ничего особенного в ней нет — так ему показалось; у нее хорошая фигура — она это знает и умеет этим пользоваться, и лицо у нее милое — и это она тоже знает, но такими же достоинствами обладают тысячи девушек, и ничего примечательного тут нет. Идеал ее, несомненно, какая-нибудь киноактриса, это неинтересно. И прихотливо подведенные брови тоже ничего не означают, они служат лишь броским и оригинальным отличием, больше ей нечем блистать.

Только холодная сдержанность серых глаз говорила ему, что она давно раскусила игру, в которую с ней обычно играют, что ставки она делает умело, что она готова продать все, кроме одного-единственного, а за это ей нужно предложить многое, цену она установила сама.

Что ж, Метцендорфера интересовало не это. Он любезно улыбнулся, извлек из кармана пятидесятимарковую бумажку, протянул ее девушке (но она не взяла ее) и сказал:

— Мне очень нужно узнать кое-что о господине Альтбауэре.

Она ответила холодно:

— Можете не тратиться. Я ничего не знаю о нем, кроме фамилии. Обо всем этом я уже дала официальные показания.

— Кроме того, — сказал он, — вы знаете, что он здесь жил.

— Ночевал, — поправила она его.

— И что он не раз останавливался в этой гостинице, — добавил Метцендорфер.

— Это он сказал, — возразила она.

— И что он приехал из Франции, — прибавил он.

— И это тоже он сказал, — отпарировала она.

Метцендорфер, задумавшись, поглядел в сторону, криво улыбнулся и заметил:

— И все это он вам рассказал, когда вы убирали его комнату.

Он не поставил после своих слов вопросительного знака.

Побить ее было нелегко. Она сказала просто:

— Он был очень разговорчив. — В ее устах это слово прозвучало как-то неестественно.

Метцендорфер промолчал. Возникла пауза.

Вдруг девушка нагнулась к пылесосу, схватила его и направилась к двери, но там, не сходя с места, стоял Метцендорфер.

— У меня еще много работы, — сказала она четко и с дерзкой вежливостью прибавила: — Будьте любезны, пропустите меня!

Он снова посмотрел на нее: она стояла почти вплотную к нему и глядела ему прямо в глаза.

— Я не хочу играть в кошки-мышки, фрейлейн Трициус, — сказал он. — И не хочу ссориться. Я не из уголовного розыска, я адвокат. Я не могу требовать от вас информации, я могу только просить вас дать мне ее.

От него не ускользнула почти незаметная перемена в ее глазах: если до сих пор во взгляде ее видна была холодность, расчетливость, готовность к бою, то теперь в нем показалась доля участия. Как далеко пойдет это участие, он не знал, оно могло и снова угаснуть. Девушка нерешительно глядела на пылесос, который все еще держала в руках. Метцендорфер сказал:

— Я знаю, задерживать вас больше нельзя. Я хочу предложить вам поужинать со мной, и, если вы согласны, мы побеседуем там или в другом месте.

Серые глаза ее холодно блеснули.

— Нет, — сказала она коротко. — Рассказывать мне нечего.

— Возможно, — уступил он, — и все-таки, фрейлейн Трициус! Даже если бы вы только описали свое впечатление от него, это уже могло бы помочь мне. — Он не стал медлить и сказал напрямик: — Я защитник убийцы.

Она уставилась на него, сперва растерянно, потом с пробуждающимся интересом: Метцендорфер чувствовал, что в эти мгновения он становится для нее сенсационным событием, — вот чем нужно было воспользоваться.

Она вдруг поймала себя на несобранности. Она словно бы сама схватила себя за плечи и встряхнула себя. Она прищурилась, как бы что-то подсчитывая:

— Будь вы хоть сам господь бог или сам дьявол — все равно нет! Не хочу!

Метцендорфер понял, что теперь он уже ничего не добьется, ему было ясно, что любая новая попытка переубедить ее только усилит ее отпор. Он отошел от двери и, когда девушка проходила мимо него, вежливо сказал:

— Как вам угодно, фрейлейн Трициус. Что Альтбауэр был человек разговорчивый, даже это мне было полезно узнать.

Она прошла мимо него. Он проводил ее взглядом: она направилась к следующему номеру, достала из кармана передника ключ и отперла дверь.

Он повернулся и пошел к лестнице. На лестничной площадке было зеркало. И в этом зеркале он увидел, как девушка стоит, положив руку на ручку двери, и как-то странно глядит ему вслед.

Она явно не видела, что он за ней наблюдал.

3

Убивать время Метцендорфер был не мастер. Он был не из тех, кто ходит в кино, только чтобы скоротать час-другой. Дара слоняться по пассажам и глазеть на витрины у него не было. В этот день он досадовал на то, что не обладает такой способностью. Он побродил по улицам, очутился, к своему ужасу, снова на том же месте, побрел дальше, радуясь, что хотя бы дождя нет, зашел в кафе, удивился, что так скоро опорожнил чашку, взялся за газету, но отбросил ее, поймав себя на том, что нелепым образом углубился в колонку «Брачные предложения». За обедом ему пришлось сдерживать злость на официанта, который обслуживал его быстро и четко и тоже отнял поэтому слишком уж мало времени.

Он размышлял о себе, о своей жизни и нашел ее серой, как этот хмурый осенний день, светлыми пятнами в ней были лишь редкие поездки к его другу Марану, хотя он, Метцендорфер, даже не знал, считал ли и тот их отношения настоящей дружбой или всего-навсего этаким затянувшимся однокашничеством. У него, ровесника Марана, не было особых похождений, и ему никогда не пришло бы в голову жениться на такой молодой женщине. Истинной его отрадой были его речи на процессах, полные неожиданных, дерзких и на вид каверзных, но всегда юридически безупречных подвохов для судей и прокуроров, и ради этих речей он часами корпел над кодексами, комментариями, решениями имперских и федеральных судов.

Он остановился у витрины, украшенной воротниками мэй, которые его совершенно не интересовали, и застыл перед ней; теперь ему нужно было найти ответ на вопрос, чем может мужчина среднего возраста, с жидкими рыжеватыми волосами, не отличающийся смелостью, ничем не выдающийся, без броского автомобиля и с довольно скромным доходом, — чем, стало быть, может столь заурядный мужчина добиться от такой девушки, как эта Джина Трициус, чтобы она сказала ему больше, чем собиралась сказать.

Он отвернулся. Он покинул воротники мэй, так и не разгадав секрета. Он побрел дальше по серым улицам, зная, что ему придется положиться на волю случая. Эта мысль вызывала у него неприятное ощущение в желудке: ведь он, Метцендорфер, обычно готовил свои великие подвохи во всеоружии комментариев и выкладок.

Единственное, что ему удалось, — это выведать за завтраком у официанта расписание дежурств, но считать это успехом, по мнению Метцендорфера, было просто смешно. Куда важнее было его поражение: ведь его напрасная манипуляция с пятидесятимарковой бумажкой казалась ему поражением. Теперь он знал, что предложил слишком низкую цену, и знал, что деньгами ему не открыть этот умело накрашенный ротик. А в том, что этот ротик может сказать больше, Метцендорфер был убежден. Он видел лицо убитого, оно запечатлелось в его памяти; молодые люди этого типа не «разговорчивы», что бы ни утверждала девица.

Он неслышно вздохнул, посмотрел на часы и поплелся в гостиницу. Он не пошел к себе в номер, а направился во двор и сел в машину. Он завел ее и, то увеличивая, то уменьшая подачу газа, прогрел мотор; но все это делалось лишь для того, чтобы убить время.

Наконец он включил передачу, медленно провел машину через ворота, осторожно протолкнул черный ее нос сквозь толпу на тротуаре, пропустил проезжавшие мимо машины, сразу приметил удобный просвет в ряду автомобилей, стоявших на противоположной стороне улицы, и вписался в него.

Мотор продолжал работать, а Метцендорфер спокойно откинулся на спинку сиденья и скрестил на груди руки. Он внимательно смотрел в зеркальце. Люди и вещи были видны как в перевернутый бинокль; Метцендорфер впервые заметил это сходство, и ему подумалось, что десятки лет он так вот глядел в зеркальце — ведь судьбы отдельных людей никогда глубоко не задевали его, да и судьбы народов тоже: он облегчал себе жизнь, он смотрел на них сквозь призму своих кодексов.

Только на своего друга Марана он глядел по-другому, и поэтому-то он сейчас и сидел здесь, досадуя на свою довольно дурацкую роль сыщика-соглядатая, которая так не подходила к нему и в реальность которой он, в сущности, никогда не верил.

В этот момент девица вышла из подворотни — изящная, кокетливая, хорошенькая, несколько, пожалуй, нагловатая на вид из-за подведенных к вискам бровей, во всяком случае, неприступная, если захочет быть неприступной. Она посмотрела направо, налево, словно ждала кого-то, но, возможно, это была просто привычка: она тут же смешалась с толпой, шагая на каблучках той походкой, при которой у всех девушек непременно натягивается на бедрах короткая юбка.

Метцендорфер осторожно вывел машину задом из ряда, успел развернуться, не потеряв из виду Трициус, и поехал за ней. Поравнявшись с ней, он посигналил.

Она взглянула на него, и, хотя сразу же отвернулась, Метцендорферу показалось, что она изменила темп.

Теперь это имело значение для Метцендорфера. Наконец он пристроился к потоку машин, которому до сих пор был помехой, и, не делая больше никаких знаков девице, просто ехал вперед, покуда случай снова не подкинул ему просвета на стоянке.

Метцендорфер вылез из машины и стал в ожидании у радиатора. Стряхнув со лба жидкую прядь рыжих волос, он чуть устало глядел на людскую массу, которая словно бы катилась мимо него по булыжной мостовой.

Наконец он увидел девушку и по решительности, с какой она наперерез толпе повернула к нему, понял, что его-то она и ждала у подворотни. Она не хитрила, не увиливала, не притворялась, что не заметила его и что удивилась, услыхав его оклик.

Он выбрал такую же линию поведения, отошел от радиатора, пропустил ее вперед, открыл заднюю дверцу, дал ей сесть, сел за руль и поехал. Все это произошло без слов, как будто они заранее договорились, и Метцендорфер не верил глазам своим. Он старался не показывать ни малейшего любопытства, он даже не позволил себе бросить на нее испытующий взгляд. Он просто ехал вперед, останавливался на перекрестках, ехал снова — без цели, но все же с одной целью: держаться так, чтобы эта Джина Трициус начала говорить.

Вдруг он услыхал ее холодный, равнодушный и все-таки слегка нервный голос:

— Если вы думаете, что я спала с ним, то вы ошибаетесь.

Он молча кивнул, глядя на «фольксваген» впереди себя.

Он услыхал:

— В таких вещах я разборчива. Он был совсем не того типа, который мне нравится. И на следующий день уезжал в Пассау — так зачем?

Это походило на защиту. Метцендорфер хотел отвлечь ее от этого хода мыслей: он направил разговор по другому руслу:

— Если бы я не считал, что вы умны, фрейлейн Трициус, я предложил бы вам сегодня утром не пятьдесят марок, а все сто. Но я сразу понял, что этим от вас ничего не добьешься.

— Вот именно, — скрепила она своей печатью его слова и умолкла.

Метцендорфер свернул за угол: он не хотел ехать по центру города.

— И в общем-то мне безразлично, — услышал он наконец снова, — убит он или нет. Я его почти не знала — мне-то что.

Какую-то долю секунды Метцендорферу очень хотелось ответить на это резко. Он сдержался. Может быть, подумал он вдруг, так даже лучше — не испытывать никаких чувств и не скрывать своей пустоты, чем притворяться чувствительной только потому, что так принято.

Между тем он все еще не знал, получил ли он ключ. Девица в любой момент могла приказать ему остановиться, пожелав выйти, и тогда пришлось бы ей подчиниться. Вдруг ему послышалось, что она сделала какое-то движение, возможно подалась вперед; к тому же ему показалось, что она разглядывает его. Он постарался сохранить равнодушный вид. Голос ее изменился, в нем было что-то от детского удивления, когда она спросила его: «Вы в самом деле защищаете убийцу? — и после короткой паузы: — Я всегда представляла себе таких защитников совсем другими». Теперь наконец он мельком взглянул на нее, он не ошибся: она в самом деле смотрела на него испытующе. Он усмехнулся и сказал:

— Н-да, я и вправду защищаю его. — И словно это нуждалось в объяснении, добавил: — Понимаете, я его однокашник!

— Ах вот что! — сказала она как бы удовлетворенно, и в этот момент Метцендорфер понял, что искала она его только из любопытства, только потому, что он совершенно не соответствовал представлению о судебных защитниках, сложившемуся у нее по фильмам и романам.

— Где будем ужинать? — спросил он, как будто это разумелось само собой.

— Я думаю, в «Рокко», — ответила она сразу.

4

Ужин проходил в молчании.

Метцендорфер удивился, что девушка привела его в этот ресторан. Он предполагал, что «Рокко» окажется одним из тех заведений, которые создают ложное впечатление великосветскости обилием зеркал, свечей и шампанского. Он вынужден был признать про себя, что снова ошибся в этой девице. «Рокко» было солидным местом. Здесь хорошо кормили, выбор блюд был велик, кухня — превосходна; официант не расхваливая шампанского и, видимо, не ждал, что его закажут, а со знанием дела рекомендовал вина, соответствовавшие меню. Правда, и дешевым, рассчитанным на широкую публику этот ресторан не был, и ежедневно обедать маленькая Трициус здесь не стала бы. А это опять-таки свидетельствовало о том, что она умеет воспользоваться случаем.

Иногда Метцендорфер поглядывал на нее через стол; ему доставляла удовольствие приветливая естественность, с какой девушка ела, сосредоточенная серьезность, с какой она смаковала вино. Юное лицо, свежая кожа, изящные и в то же время крепкие пальцы — все это ему нравилось; он подумал, что за своими параграфами и статьями совсем забыл о таких вещах, и поймал себя на том, что, глядя на эту маленькую горничную, забыл причину, по которой оказался с ней в «Рокко».

После ужина она вдруг посмотрела на него, и эти серые, холодные, взвешивающие глаза сразу разрушили всякие мечты о нежности и близости.

— Мы кончили, — сказала она скупо, — и я пойду домой, а вы так ничего и не спросили. — В этих словах прозвучало какое-то недоверие: действительно ли это защитник убийцы, может быть, это всего-навсего особенно хитрый поклонник, который хочет поймать меня в свои сети? Почему он не задает вопросов?

Метцендорфер следил за руками официанта: с заученной ловкостью, так, словно ими не управлял мозг, они убрали посуду со стола и потом с привычной, словно бы любовной озабоченностью собрали салфеткой крошки. Он сказал, глядя на эти руки:

— Альтбауэр, конечно, не отличался разговорчивостью, он болтать не любил, это вы просто сочинили.

_ Верно! — услышал он ее короткий ответ. — Но я не спала с ним, — заверила она его еще раз, — и вообще все это было шуткой. Сама не знаю, почему я согласилась.

На этот раз Метцендорфер не стал ей поддакивать. Он сказал резко:

— Но все-таки вы хорошо запомнили его лицо и вспомнили его фамилию, хотя в регистрационной книге ее не было. Недавно вы сказали, что он собирался выехать в Пассау. Я убежден, что такие подробности известны вам не о каждом постояльце.

— Да, не о каждом, — ответила она с вызовом, — а то бы у меня не хватило времени. Да и неинтересно мне это. Только вот… ну, из-за этой шутки. — Она умолкла.

— Из-за какой шутки? — спросил Метцендорфер и посмотрел на нее.

Она ответила сразу:

— Он так же заспался, как вы, он приехал из Франции и очень устал. Номер его не был заперт. Я открыла дверь и, увидев, что он еще в постели, хотела тихо выйти. Но он сделал мне знак, и я подумала, что он попросит завтрак в номер, так многие делают для удобства. — Она, задумавшись, посмотрела в сторону и прибавила: — Вот уж не стала бы! Ведь так не чувствуешь себя свежей. А мне без этого чувства и завтрак не в завтрак!

— Но он не попросил принести завтрак? — осторожно спросил адвокат.

— Нет, — сказала она, — когда я подошла, он встал. На нем был бордовый, в продольную полоску свитер поверх пижамы. Я тут же подумала: сейчас он полезет к тебе! Но он стал у стены возле кровати и сказал: «У меня что-то украли!» — Немного подумав, она продолжала: — Я решила, что это дешевый прием: мол, ты украла мое сердце, а потом в постель. Многие так действуют, но со мной такие номера не проходят.

Метцендорфер пристально посмотрел на нее и заметил презрительную гримасу, искривившую ее рот: она словно бы вспомнила что-то. Он промолчал.

— Я сразу же громко рассмеялась. — Она торжествующе взглянула на Метцендорфера и добавила: — В таких случаях я громко смеюсь, это действует как холодный душ! Ну так вот, на него это не подействовало. Я сказала еще: «Не может быть, поищите как следует у себя в чемоданах, в нашей гостинице никогда не бывало краж, это первый случай!» Он сказал, не отходя от стены: «Я же не утверждаю, что у меня украли что-то в этой гостинице! Я говорю только у меня что-то украли! И самое страшное — я даже не знаю точно, что́ и сколько, я только знаю, что украли, и догадываюсь, кто за этим стоит!» — Девушка увлажнила кончиком языка верхнюю губу и с уже знакомым Метцендорферу взглядом — холодным, прямым — сказала: — Я подумала: либо он сумасшедший, либо это какой-то новый прием. Я просто не знала, как быть, да и не интересовало меня все это нисколько. Поэтому я только пожала плечами и сказала, чтобы он заявил о краже в полицию, а мне, мол, нужно идти, у меня много работы. — Она нахмурилась, и вертикальные морщинки на лбу в сочетании с черными полосками подведенных бровей придали ей вид бесенка. — Тут он одним прыжком оказался возле меня, буквально одним прыжком. Я подумала: это сумасшедший, сейчас он опрокинет тебя на кровать и схватит за горло или еще что-нибудь сделает, и я знала, что я беззащитна. Мне было очень страшно. — Она посмотрела на Метцендорфера и деловито прибавила: — Вообще-то я ничего не боюсь!

Он кивнул, он в этом не сомневался.

Она глубоко вздохнула: воспоминание о той сцене, видимо, все-таки взволновало ее. Перед тем как продолжить, она несколько раз провела зубами по нижней губе. Она открыто посмотрела на Метцендорфера.

— Он ничего не сделал. И даже не пытался. Он только хотел, чтобы я еще немного задержалась в его номере. Он хотел мне что-то предложить. Ему нужно было, чтобы я его выслушала, больше ничего!

5

Около полуночи, ворочаясь в гостиничной постели и следя за отсветами фар, непрестанно шмыгавшими у занавески по потолку, Метцендорфер восстановил дальнейшие события, о которых ему рассказала Джина Трициус, так.

Йозеф Альтбауэр приехал откуда-то из Франции, по-видимому не из Парижа. Там он выполнял какой-то большой деловой план и привез результаты. Какого рода был этот план и каковы были результаты, оставалось неизвестно. Во всяком случае, у Трициус сложилось впечатление, что он вел переговоры с какими-то официальными инстанциями и переговоры эти шли долго. Метцендорфер спросил ее, рассказал ли тот ей об этом. Она пожала плечами, и, взглянув на нее, он впервые увидел какое-то подобие растерянности в ее глазах.

— Не помню, — ответила она, — может быть, мне просто так показалось. Я, собственно, не слушала, я это как-то уловила.

Адвокат не хотел создавать у нее впечатление, что он допрашивает ее. Он нарочно стал распространяться о том, что люди почему-то не умеют слушать и — он судил по свидетельским показаниям — сильно ошибаются в своих наблюдениях, что они, можно сказать, вообще ничего не видят вокруг себя.

Это вызвало у девицы несогласие. До сих пор она старательно следила за своими манерами, а теперь она вдруг поставила локти на стол, подперла голову кулаками, смерила Метцендорфера взглядом и проворчала:

— Уж если я захочу что-нибудь увидеть, то и увижу. И смогу поклясться хоть тысячу раз!

Метцендорфер не позволил себе улыбнуться. Он ее похвалил: значит, она счастливое исключение, тем лучше для этого разговора.

Она снова насторожилась, как бы отстранилась от стола и с недоверием в глазах приняла напряженную, выжидательную, оборонительную позу.

Метцендорфер отставил эту игру. Он понял, что дальнейшие околичности бесполезны. Он испугался, что они уведут его от цели. Джина Трициус, видимо, уже поняла, что его кажущаяся уступчивость — это всего-навсего гибкость, благодаря которой его следующий вопрос бьет в цель с еще большей силой. А если она это поняла, то ему следовало признать, что тактика его была именно такова. Он спросил:

— Что же это было за предложение?

Она с притворным удивлением подняла брови, отчего их тонко подведенные дуги приобрели сходство с ро́жками.

— Я не делала никаких предложений! — ответила она невинно.

— Да нет же, я имею в виду Альтбауэра!

— Что? Разве вы его знали?

— Конечно, не знал. Как вам могло прийти это в голову, фрейлейн Трициус? Ведь я бы тогда не сидел здесь!

— Я так поняла, — сказала она небрежно и, опустив брови, словно бы убрала черные ро́жки, — что он сделал вам какое-то предложение.

Метцендорфер недоуменно посмотрел на нее.

Она ответила ему серьезным взглядом и вдруг улыбнулась, — улыбнулась так, что он сразу представил себе, как улыбалась она в школе, подстроив какую-нибудь каверзу учителю.

Смахнув со лба жидкую рыжую прядь, он поднял свой бокал, усмехнулся и сказал на жаргоне, хорошо ей знакомом:

— Пасую! — Он сразу понял: это правильный тон; он понял: девица капризна и в своих реакциях подвластна настроению; он понял: сейчас я и правда узнаю все, что она знает. И чтобы усилить сказанное, прибавил: — Вы меня обставили!

Когда он позднее — была ночь, и фары невидимых встречных машин прыгали ему навстречу блестящими мячами — отвозил домой Джину Трициус, ему и в самом деле было известно следующее.

Иозеф Альтбауэр остановился в гостинице «Майнау» не только для того, чтобы там переночевать. Он встретился еще с каким-то приятелем или деловым знакомым — девушка точно не знала — родом, по-видимому, из Южной Германии. С ним Альтбауэр и беседовал до полуночи в холле гостиницы. Лишь отправившись спать, Альтбауэр сообразил, почему их переговоры ни к чему не привели: у партнера в портфеле явно были документы, означавшие отстранение его, Альтбауэра, от участия в деле. Поэтому-то у него и сорвались с языка слова о краже, когда она, Джина Трициус, вошла в его номер. Он сказал, что ему нужно получить возможность ознакомиться с содержимым этого портфеля. Лишь тогда ему, наверно, удастся отвести направленный на него удар. Так вот, пусть она поможет ему, и, если его замысел удастся, он не пожалеет для нее тысячного билета. Джину Трициус отпугнула эта сумма; как всегда в редких случаях столь щедрых предложений, у нее возникло верное чувство, что от нее хотят дешево откупиться, а вовлекают ее в опасную сделку. Конечно, тысячи ей еще ни разу не предлагали, но все равно и даже тем более!

Отсветы фар непрестанно вышмыгивали из-за занавески, а Метцендорфер, глядя на них, отчетливо представлял себе, какое зрелище являла Альтбауэру Джина Трициус в эти секунды: он видел, как на ее еще испуганном лице снова появилось выражение холодной расчетливости, как змейки подведенных бровей надменно взметнулись у висков, оттого что она наморщила лоб.

Она потребовала, чтобы Альтбауэр немедленно ее отпустил, он, видно, думает, что с беззащитной горничной можно вести себя как угодно? При этом ей было уже ясно, что такого предложения она не примет, но по собственному почину помочь этому человеку, который при своей заурядной внешности вел себя так необычно, было ей любопытно.

Внешность у него была действительно заурядная, хотя Метцендорфер и не задавал никаких вопросов на этот счет (он ведь хорошо помнил облик убитого): молодой еще человек лет тридцати пяти, самое большее, лицо энергичное, на любой улице, в любом баре увидишь такого субъекта спортивного вида в охотничьей шапочке.

Он сразу отпустил ее, пристально на нее посмотрел, разочарованно направился к окну и отдернул занавеску, которая еще с ночи скрадывала свет с улицы. Глядя не на девушку, а в окно, Альтбауэр сказал как бы себе самому:

— Ну что ж, попробую по-другому. А ведь комар носа не подточил бы! Досадно!

Эти слова ее и привлекли. Это ей, как она выразилась, «импонировало».

Он был ошеломлен, когда она сказала, что если он не станет набрасываться на нее, как тигр, то пусть спокойно объяснит ей свой замысел. Он медленно повернулся и долго смотрел на нее, прежде чем наконец ответил:

— Верно, ладно. Но я буду целиком у вас в руках!

Она только пожала плечами.

Тогда он настойчиво спросил:

— Вы это понимаете?

Она снова пожала плечами и промолчала.

Представляя себе это под шмыганье отсветов на потолке, Метцендорфер знал, что маленькая Трициус видела в те минуты не только Альтбауэра, но и себя самое: нагловатую, с вызовом в серых глазах, блестяще справляющуюся с необычной ситуацией. И что она очень нравилась себе в этой роли.

Альтбауэр, сказала она, снова задумался, но в конце концов она заявила ему, что ей нужно идти работать: итак, либо — либо!

Тогда он сообщил ей свой план.

Она утвердительно кивнула. Она согласилась. Было сделано еще несколько коротких замечаний относительно исполнения его замысла. Примерно через час она выполнила свою задачу. А еще через двадцать минут Альтбауэр тихо и быстро, явно нервничая, прошел по коридору — да, с пустыми руками, она точно помнит! — и шепнул ей:

— Все в порядке! Спасибо, малышка! Я сегодня же должен быть в Пассау. Но я скоро вернусь, и тебя ждет такой сюрприз, что ты ахнешь!

Больше она его не видела. Метцендорфер ведь знает, что он не вернулся.

6

Как и накануне, в день приезда во Франкфурт, Метцендорфер почувствовал ноющую боль в висках. Он устал от раздражающего шмыганья бликов на потолке и от размышлений о рассказе Трициус.

Слушая, как грохочет за окном ливень, адвокат признался себе, что его усилия привели пока лишь к одному: все запуталось еще больше. Во всяком случае, ничего, что могло бы мало-мальски помочь Марану, он не нашел. До сих пор он имел хотя бы возможность намекнуть при защите друга на то, что убитый явился на дачу, по-видимому, с преступными целями. Теперь это казалось маловероятным. Напротив, было совершенно неясно, с какой стати Альтбауэр вообще оказался в Бад Бернеке. Сколько Метцендорфер ни ломал себе голову, никакой убедительной-причины он не нашел.

Он со злостью признал, что Гроль был, вероятно, прав, когда решил не копаться больше в этом деле. Гроль, во всяком случае, избавил себя от головоломок.

А показания Трициус? Подвергать их сомнению Метцендорфер не решался: рассказ девушки, по его впечатлению, был искренним. Но того, что он узнал от нее, было недостаточно. Вся ее договоренность с Альтбауэром состояла в том, что она позвонит из телефонной будки в гостиницу «Майнау» его партнеру и пригласит того посетить одну франкфуртскую фирму. Альтбауэр сообщил ей номер комнаты. Фамилию она не стала спрашивать. Незнакомец, правда, назвал себя, но девушка начисто забыла как. А регистрационного бланка он, как и Альтбауэр, не заполнял. Наименование фирмы у нее тоже выскочило из головы. Да, ей назвали его, но эта была всего лишь мера предосторожности. Ей следовало знать его на случай, если его у нее спросят. Но ее не спросили. Она сказала, что звонят из «секретариата директора Себастиана» и что господин директор Себастиан просит немедленно прийти к нему по срочному делу, и этого незнакомцу было явно достаточно. Она видела, как он вскоре торопливо прошел через холл. Альтбауэр, стоявший в вестибюле, указал на него кивком. Она смутно припоминала какого-то мужчину не старше тридцати лет, очень модно одетого, с нехорошим, мучнистым цветом лица, который показался ей неаппетитным. Да, она, пожалуй, узнала бы его, но подробно описать его она не могла.

Нигде Метцендорфер не мог ни за что зацепиться. Те, за кем он гнался, превращались в призраки. Можно было подумать, что он имел дело не с людьми, а с могильными камнями, надписи на которых уже нельзя разобрать — они стерлись.

И вдруг он увидел перед собой Марана. До сих пор Маран представлялся ему в знакомом окружении: на маленькой бернекской вилле, где тот или бродил по саду, или стоял у окна, определяя, какая сегодня погода, или беседовал за едой, в то время как его жена подавала приятно украшенные блюда, или сидел потом у курительного столика за стаканом вина. А теперь он предстал перед Метцендорфером в следственной тюрьме, правда, он был еще в собственной одежде и обращались с ним наверняка довольно вежливо, но находился он все-таки в камере с запертой дверью, обитой листовой сталью, с решеткой в окне и толстым, прошитым проволокой стеклянным щитом за нею, сквозь который ничего нельзя было увидеть, даже небо.

Метцендорфер невольно закрыл глаза. Но усилившаяся боль в висках заставила его раздвинуть веки. К своему удивлению, адвокат увидел, что скользящие блики на потолке погасли. На их месте над кромкой гардины серела узкая полоса пыли, которая сочилась оттуда в комнату и наполняла ее рассеянным светом.

Это был новый день.

Метцендорфер тяжело поднялся. Он шатался, так мучила его боль, у него даже слезы на глазах выступили. Адвокат не стал включать лампу на тумбочке, он боялся любого яркого света. Он вслепую пробрался под душ, осторожно пустил почти невыносимо горячую воду, а потом для встряски обдался ледяной.

Тут его осенила одна мысль.

Он вытерся торопливыми движениями, вернулся в комнату, быстро оделся, отдернул занавеску и посмотрел в зеркало: бледное от бессонной ночи лицо с влажной рыжей прядью на лбу, ее он поспешно зачесал вверх.

Затем он увидел себя в зеркале на лестничной площадке идущим по коридору мимо спящих комнат. Ночной портье поднял голову и выразил взглядом готовность к услугам, когда он спускался по последним ступенькам.

Метцендорфер попросил телефонную книжку. Портье услужливо подал ее.

Метцендорфер сел в кресло поодаль. Положив на колени пухлый, но гибкий том, он стал внимательно перелистывать его. И эти действия казались ему тоже непроизвольными. Они не имели ничего общего с его прежней жизнью. Длинные столбцы имен, ничего не говоривших ему; черные жуки букв в бесконечном строю; под его усталым взглядом они, казалось, двигались, расползались, чтобы заградить проход, которого здесь не могло не быть; цифры в тысячах комбинаций, а найти он хотел одну, ту, что могла быть ключом к сейфу, ту, за которой таилась разгадка, а может быть, и ничего не таилось; все это приводило адвоката в такое смятение, что он готов был отказаться от своей затеи. Держа еще указательный палец на очередном столбце, он уже поднял было глаза, чтобы прекратить поиски, и в ту же секунду напал на нужное.

Себастиан, Эрнст, — это имя, напечатанное полужирным шрифтом, могло быть тем, что он искал. Метцендорфер повторил данные: «Директор АО ГОТИБА, Надземное и подземное строительство, бывш. «Анастазиус Блау».

Он запомнил номер, встал, вернул справочник портье, который спрятал его под стойку, подумал, звонить ли из своей комнаты, отдал предпочтение будке в вестибюле, через стекло которой видно было, подслушивает ли портье, вошел в нее, снял трубку и семь раз повернул диск.

Он стоял, слегка нагнувшись вперед, и пережидал гудки. Наконец послышался неясный шум, это кто-то откашливался, прочищая горло после сна; затем мужской голос сказал:

— Алло, у телефона Себастиан!

Метцендорфер помедлил.

Голос повторил, уже раздраженно:

— У телефона Себастиан!

Метцендорфер тихо ответил:

— Да, господин директор, а это Йозеф Альтбауэр!

Последовала долгая пауза; Метцендорфер не знал, испугался ли этот Себастиан или задумался. Во всяком случае, фамилия Альтбауэр была ему знакома, а то бы он отреагировал иначе.

Но вот опять зазвучал этот голос, совсем не испуганно, даже не удивленно, а снова раздраженно, — густой, не лишенный приятности голос:

— Альтбауэр! Что за глупая шутка! Кто это говорит? Я ведь читал, что его убили!

Метцендорфер промолчал.

Себастиан резко сказал:

— Среди ночи, нет, это не шутка, это самое настоящее хулиганство! Назовете вы себя наконец?

Метцендорфер промолчал. Он услыхал, как положили трубку — быстро, решительно. Адвокат, напротив, положил трубку очень осторожно, словно рискуя выдать себя.

Он постоял еще немного и взглянул через стекло на портье: тот демонстративно опустил голову и листал какие-то бумаги, как бы говоря: «Что мне за дело, кому ты там звонишь ни свет ни заря?» Порывшись еще раз в телефонном справочнике, лежавшем в будке, Метцендорфер отыскал адрес АО ГОТИБА и запомнил его.

Он открыл дверь будки и медленно подошел к портье, который при его приближении поднял глаза.

— Ну, получилось? — спросил он с долей фамильярности, как будто зная, что Метцендорфер договаривался о любовном свидании.

— Да, — вяло ответил адвокат, — получилось!

Он положил на стойку монету в одну марку, не заметил быстро потянувшейся к ней руки портье, повернулся и, не оборачиваясь, стал подниматься но лестнице.

Портье недоуменно поглядел ему вслед и покачал головой.

Глава седьмая

1

Хотя реакция Себастиана давала Метцендорферу достаточно оснований задуматься, адвокат уснул сразу, как только лег снова. Он не видел, как все ярче светлела серая полоска пыли над занавеской. Напряжение последних суток и безуспешность поисков метнули его в глубокий колодец сна — он выбрался оттуда, когда посреди занавески уже проглядывали два светлых прямоугольника, а карниз окаймляла светящаяся полоса.

Он вскочил и откинул назад волосы. Он вдруг совсем очнулся, побежал босиком к окну, отстранил занавеску и увидел безоблачный, бледно-голубой осенний день.

Одевшись и позавтракав, он попросил телефонную книжку — уже у другого портье, — удостоверился еще раз, сел в машину и помчался к своей цели во весь опор.

Она оказалась неподалеку от Паульскирхе. Обнаружив это, он резко снизил скорость, чем задержал густую цепь следовавших сзади машин, но не обратил даже внимания ни на гудки, ни на вспыхнувшие мигалки — такого зрелища он не ожидал!

Как ни верти, а все, с чем он до сих пор сталкивался в связи с этим делом — от странного и в общем-то безумного покушения Марана до его, Метцендорфера, разговоров с горничной, — имело привкус чего-то частного, иногда неприятный; большая любовь привела к готовности терпеть соперника, которой Метцендорфер, как ни любил он Марана, в общем не понимал, и кончилось все не дуэлью, а убийством — умышленным или неумышленным. Да и тот, кто заменил собой Брумеруса, этот явно по недоразумению убитый Альтбауэр, оказался дельцом, способным при случае на жульничество, а то, может быть, и просто авантюристом.

Метцендорфер поэтому никак не ждал, что Себастиан, которого он потревожил ночью, предстанет перед ним в такой обстановке — в девятиэтажном доме с широкими рядами окон, опоясывающими стеклянными поясами светло-голубое здание. Рядом была стоянка для машин со скромным указателем: «Только для наших компаньонов!» Ни световой рекламы, ни броско стилизованной вывески — о хозяевах этого здания говорила только черная дощечка с простыми белыми буквами АО ГОТИБА, бывш. «Анастазиус Блау», прибитая у самой двери, которая бесшумно отворялась в обе стороны. К этой двери и к этой скромной дощечке с трех сторон поднимались пологие ступени. Шагая по ним, Метцендорфер вдруг почувствовал, какое доверие внушает это упоминание — бывш. «Анастазиус Блау», подчеркивающее солидное прошлое фирмы, и его план показался ему вдвойне авантюрным. Когда он заявил в приемной о своем желании поговорить с господином директором Себастианом, дама, к которой он обратился, ответила: «Вы, конечно, договорились о встрече, господин Метцендорфер?» — как если бы это подразумевалось само собой.

— Будьте добры, назовите секретарю мою фамилию и скажите, что я пришел по поручению господина Альтбауэра. Я подожду.

С этими словами он повернулся, успев, однако, заметить оценивающий взгляд, который задержала на нем дама, прежде чем решилась поднять трубку.

Когда она вскоре сказала ему: «Господин директор Себастиан ждет вас. Пожалуйста, восьмой этаж, комната восемьсот три», он облегченно вздохнул.

Кажется, он все-таки попал куда нужно!

2

Войдя в кабинет директора — Себастиан вежливо поднялся из-за письменного стола и ждал посетителя стоя, — адвокат сразу же опять усомнился в том, что напал на нужный адрес.

Да, конечно, шагая мимо длинного ряда дверей — комната 807 была обозначена табличкой «Директор Себастиан», на дверях 806, 805 и 804-й надписей не было, и только на 803-й значилось «Секретариат директора Себастиана, фрейлейн Гютемайер», — он был еще уверен в успехе своей затеи. В том, что кабинет, где восседал Себастиан, имел четыре выхода, он не усмотрел ничего, кроме обычной помпезности таких зданий, — помпезности, на которую уже никто внимания не обращал.

А если директор Себастиан знал убитого, то почему бы ему не быть в курсе его сделок и даже каким-то образом не участвовать в них? Кроме того, он ведь не отказался принять адвоката, несмотря на ночной звонок, происхождение которого теперь сомнений не оставляло.

Дверь бесшумно закрылась за Метцендорфером, и, медленно приближаясь к столу, он внимательно оглядел Себастиана: это был человек низенького роста, лет шестидесяти, полысевший, в очках, удививших адвоката тонкой оправой, за которыми прятались серые, косящие, прямо-таки убегающие глаза.

Но смутили Метцендорфера не они, а убранство этой комнаты. Ни красками, ни меблировкой она совершенно не отвечала тому, что принято называть «деловым стилем», здесь и в помине не было стали, которую обычно видишь в таких административных комплексах. Не было и могучего письменного стола, этого дирижерского пульта экономического заправилы, не говоря уже о множестве телефонов, кнопках звонков, диктофонах и селекторах.

Вся огромная комната была уставлена мебелью в стиле рококо. Письменный стол был изящный, прямо-таки дамский. Лампа на нем имитировала керосиновую. Стены и потолок, даже лепные, были расписаны цветами, сыпавшимися из рогов изобилия, на голубых и сусального золота небесах плясали амурчики. Единственным нарушением стиля были две лианы в манере «модерн», выползавшие на стену откуда-то из-за письменного стола и обвивавшие висевший над ним портрет: написанный маслом, добропорядочно подтемненный, он явно изображал какого-то выдающегося деятеля этой фирмы.

Метцендорфер представился, маленькая, вежливая рука указала ему. на неудобный стульчик, обитый ветхой на вид, вытканной цветами материей, и адвокат вдруг нашел, что внешность Себастиана вполне соответствует этому интерьеру: очки в тонкой оправе, маленькая фигурка, крошечные ручки, даже быстрые серебристые глазки подходили к этому окружению, при виде которого забывалось холодное, внушительное здание, где все деловые операции были, несомненно, автоматизированы.

Лишь усевшись, адвокат услыхал голос Себастиана, обладавший, несмотря на предельную вежливость, какой-то пронзительностью.

— К сожалению, — сказал директор, глядя на свои сложенные ручки, — мне неизвестны ни причина вашего звонка, ни причина вашего визита. Но поскольку вы назвали фамилию убитого, — тут он поднял глаза, и Метцендорфер несколько опешил, потому что не мог разобрать, смотрит ли тот на него или в сторону, — я полагаю, что причины у вас веские. — Он прибавил: — Только поэтому я вас и принял!

Теперь адвокат понял, что тот действительно глядит на него, и притом пристально.

Он не стал вилять. После последних слов Себастиана Метцендорферу было ясно, что это бессмысленно. Если его, пусть даже вежливо, однажды отсюда выпроводят, то больше ему сюда не проникнуть. Он сказал:

— Вы, может быть, облегчили бы мне защиту моего друга, если бы могли сообщить мне что-либо о покойном.

— Боюсь, что не смогу, — сразу ответил Себастиан и снова посмотрел на свои руки. — Я мало что знал о нем. Я случайно познакомился с ним года три назад. Он обратился к нашей фирме с одним предложением, с одним большим проектом, он хотел, чтобы мы в нем участвовали. Я должен был навести справки. В ходе одной информационной беседы выяснилось, однако, что об этом проекте говорить еще рано. Господин Альтбауэр нуждался в поддержке, которой и мы на той стадии не могли ему оказать, помимо того, что мы, наверно, и вообще отказались бы от его сотрудничества. — Казалось, что Себастиан глядит не на адвоката, а на одного из амурчиков.

Метцендорфер подождал. Себастиан озабоченно покачал головой и сказал:

— Кроме того, нас не удовлетворяли его условия. Речь шла об образовании акционерного общества с нашим девятнадцатипроцентным участием. Мы настаиваем в таких случаях на доле в двадцать пять процентов, обеспечивающей нам право вето.

Это было Метцендорферу ясно. В акциях воплощался капитал общества. Владея более чем пятьюдесятью процентами акций, можно было при голосовании провести или провалить любое решение, если у другого акционера не было более двадцати пяти процентов. А с другой стороны, этих двадцати пяти процентов было достаточно, чтобы наложить вето на любое решение.

Но вообще-то Себастиан вел переговоры?

— По поручению, разумеется, — ответил тот любезно и удивленно, — не для себя. — Он чуть помедлил. — Я здесь директор, — прибавил он, — я блюду интересы этой фирмы. Личного честолюбия у меня нет. Кроме того, Альтбауэр показался мне человеком недостаточно серьезным.

Метцендорфер подождал.

Себастиан объяснил:

— Он, правда, получил высшее техническое образование, но и только. Он не был предпринимателем, хотя, — и тут на лице Себастиана показалось подобие улыбки, — предпринимал наверняка многое. Смутно припоминаю, что одно время он владел архитектурной мастерской в Мюнхене, покупал участки, пытался получать подряды на строительство, немножко спекулировал землей — н-да, увы, это и все! — Он умолк.

За спиной Метцендорфера открылась дверь, он услыхал тихий шорох. Себастиан взглянул в сторону двери. Лицо его было серьезно, он покачал головой и сказал, обращаясь не к Метцендорферу:

— Еще три минуты терпения, пожалуйста!

Адвокат понял, что это было сказано секретарше и что этим отмерено, урезано время, которое ему осталось здесь просидеть.

Он заторопился.

— Могу ли я попросить вас, господин директор, рассказать мне хоть что-нибудь о проекте Альтбауэра? — спросил Метцендорфер в высшей степени вежливо.

— Сказать могу только вот что, — ответил Себастиан значительно холоднее, — Альтбауэр познакомился в Саудовской Аравии с одним довольно влиятельным американцем и сумел заинтересовать его неким строительным проектом, реализовать который предполагалось во Франции.

Себастиан уже поднимался, и Метцендорфер быстро спросил:

— А какого рода был этот проект? Можно узнать?

Директор окончательно встал. Ему пришлось взглянуть на Метцендорфера снизу вверх, это его не смутило. Он ответил любезно:

— Я дал вам все сведения о господине Альтбауэре, какими располагал. Я, как и любой гражданин, заинтересован в том, чтобы помочь правосудию в нашем государстве. В конце концов, Альтбауэр убит. Даже если ваш друг стрелял не в него, этот факт при самом доброжелательном отношении к вам и к преступнику сбрасывать со счета нельзя. А с тех пор как меня посетил Альтбауэр, прошло несколько лет, и подробностей его проекта я уже не помню. Это, пожалуй, естественно.

Стараясь шагать за Себастианом как можно медленнее, адвокат осмелился спросить еще:

— А в Пассау… Я слышал, что он отсюда… — Себастиан не повернулся; Метцендорферу показалось, что тот ускорил шаг. Адвокат поспешил: — Вы не могли бы сказать мне, к кому… — Он не окончил фразы.

Себастиан сказал у двери, которой вскоре достиг:

— Нет, к сожалению. Я уже сказал, что с тех пор, как меня посетил Альтбауэр, прошло несколько лет. Недавно он пытался пробиться ко мне через другое лицо. — (Об этом Метцендорфер знал больше!) — Я отказал в аудиенции. И мне, стало быть, неизвестно, куда поехал господин Альтбауэр. — Маленькая рука уже легла на дверную ручку и опустила ее, когда Себастиан наконец обернулся и, бросив куда-то, может быть и на Метцендорфера, приветливый взгляд сквозь стекла в тонкой оправе, сказал: — Если память мне не изменяет, то господин Альтбауэр выразил в разговоре по телефону желание продать какие-то снимки, сделанные им в Саудовской Аравии. Но присягнуть в этом я не решился бы. Может быть, это указание поможет вам. Благодарю за визит.

Он отворил дверь, сделал легкий поклон, и Метцендорфер увидел через щель, как вскочила секретарша в соседней комнате.

Адвокат тоже поклонился и ответил:

— Очень признателен вам, господин директор, за уделенное мне время! Всего доброго!

Затем он прошел мимо трех безымянных дверей и мимо той, на которой значились титул «Директор» и фамилия «Себастиан». Покинув странно обставленный кабинет, он вновь окунулся в холодную атмосферу автоматического конвейера, и только теперь, вероятно, благодаря этому контрасту, весь разговор показался ему каким-то сном наяву. У него было такое чувство, будто он шагает по облакам: легко, но, того гляди, оступишься. Выйдя из здания, он остановился, зажмурился. Небо было светлое, хотя и бледное. Оно ослепило его. Он взглянул на стоянку: полно машин, море автомобильных крыш — наши компаньоны! Медленно, задерживаясь на каждой ступеньке, спускался Метцендорфер по лестнице, подходившей к парадному с трех сторон. Он был в растерянности.

Очертания Альтбауэра, наметившиеся в разговоре с комиссаром Гролем довольно ясно, теперь расплылись: человек с образованием, обделывал дела на Востоке, спекулировал земельными участками и на них обанкротился, высмотрел большой объект во Франкфурте и три года его обхаживал, а значит, все это долгое время находил у кого-то денежную поддержку; человек, который считал этот объект достойным того, чтобы в нем участвовала одна из крупнейших строительных фирм Федеративной республики, но не постеснялся подбить разбитную горничную на противозаконный поступок и пробраться в номер собственного посредника, — такой человек не очень-то поддавался однозначным определениям.

Незнакомец, которого воображал себе Метцендорфер, был вор, мелкий жулик, мошенник самого низкого пошиба и вполне мог забраться на дачу Брумеруса.

А Альтбауэр — разве он походил на воришку, который вместе с сообщником или сообщницей врывается в чужой дом, чтобы стянуть, так сказать, белье с веревки? Нет, он не походил на него!

Открывая дверцу машины, Метцендорфер оторопел: его осенила некая мысль. Спустя несколько минут он изучал на почтамте указатель дорог.

3

Сухая особа, обслуживавшая адвоката, наблюдала за ним, покуда он просматривал почтовый список газет. Она пыталась извлечь языком хлебную крошку, застрявшую у нее справа между мостом и верхней десной.

Тем не менее Метцендорфер не торопился. Он смахнул со лба рыжую прядь и еще раз просмотрел список, прежде чем достал записную книжку и записал туда заголовок «Баварская стража», ответственный редактор Хебзакер.

Поблагодарив ее и пожелав ей всего доброго, он вернул список сухой особе, которая молча сунула его под стойку, все еще занятая своими зубами.

Когда Метцендорфер проехал мангеймский автомобильный мост через Неккар и повернул на Гейдельберг, он стал взвешивать оставшиеся возможности. Он мог вернуться домой и пренебречь результатами своих поисков, сделать вид, словно он вовсе не ездил во Франкфурт, чтобы найти следы человека по фамилии Альтбауэр. Он мог сложить веером добытые карты и предложить комиссару Гролю сыграть; ему было, правда, ясно, что толку от этого будет немногим больше, чем от возвращения домой: в таком положении Гроль вряд ли позволит ему взять взятку; проигрыша не миновать. Он мог, наконец, — он взглянул на часы на щитке приборов — еще раз рискнуть и поискать новых следов; но дорога туда, где он, может быть, на них нападет, была далека, к тому же он был уверен, что встретит противников, которые не побоятся сыграть и крупно. А он уже устанет и, может быть, даже потеряет там несколько дней, чтобы в конце концов оказаться перед такой же пустотой, как сейчас.

Была ли это пустота? Всего несколько секунд назад он ответил бы: да. Но вдруг он усомнился в этом.

Он видел себя мчащимся по автостраде среди сотен других машин, и даже сейчас, днем, эти предупредительные, эти угрожающие надписи действовали ему на нервы: 100 километров! 100 километров! Мысли его ушли в сторону: зачем вообще выпускать более быстрые машины? Зачем ему покупать новый автомобиль? Его «мерседес» все еще легко брал барьер предельной скорости! Так почему он вообще собирался приобрести «боргвард изабеллу»? Неужели, сидя рядом с Брумерусом, он тоже проникся заботой о престиже?

Ах да, Брумерус! Он мысленно снял перед ним шляпу. Порядочный малый! Несмотря ни на что! История, в которой тот был замешан, оставалась неприятной, и вина его во всех осложнениях сомнению не подлежала. Но, набросившись на комиссара из-за заметки в скандальной газетенке — и по праву, сказал себе адвокат, ведь заметка была противная и причиняла ущерб деловой репутации, — он не стал больше нападать на него. Брумерус не подал жалобу на Гроля, он избавил чиновника от неприятных объяснений с начальством.

Кстати, Брумерусу тоже, наверно, любопытно, что за птица этот непрошеный гость его дачи. Метцендорфер подумал о том, когда ему представится случай проинформировать на этот счет Брумеруса.

Показалась башня Гейдельбергского замка.

Метцендорфер все еще не знал, какое решение он примет сегодня.

Глава восьмая

1

Фоторедактор Венцель Мария Даллингер, 48 лет, католического вероисповедания, женатый, отец пяти дочерей, привык, публикуя снимки, снабжать их подписями в манере журнала «Шпигель». Он считал эту манеру современной, а современным, как ему давно стало ясно, он обязан был быть, чтобы удержаться на своем месте и не уступить его пройдохам-мальчишкам, вертевшимся в редакции и метившим на повышение по службе.

Он, Венцель Мария Даллингер, щеголявший большой, с блюдце, тонзурой в темно-каштановых волосах, родившийся и конфирмованный в Пассау, сочетавшийся здесь гражданским и церковным браком и здесь же, в Пассау, произведший на свет своих детей, повидал мир как турист лишь один раз, съездив после войны в Париж, зато как солдат побывал довольно далеко на Востоке (но об этом он не любил вспоминать); своей осведомленностью в экономических, политических и социальных проблемах Востока и Запада, Севера и Юга он был обязан, следовательно, почти целиком своей редакторской деятельности в «Баварской страже», первоначально чисто местной газете, которая лишь в последние годы, благодаря честолюбию ее владельца и главного редактора, пыталась распространить свое влияние до Мюнхена, Регенсбурга и дальше, хотя пока что прозябала во франконской глуши. В этом честолюбии Венцель Мария Даллингер усматривал опасность для себя. Он не хватал звезд с неба, и связей с сильными мира сего у него не было, он с великим трудом пробился от должности репортера немудреной газетки сперва к должности стажера, затем — редактора местной хроники и, наконец, к должности редактора-иллюстратора.

Сгребая в архиве конверты, битком набитые фотографиями, он тихо вздохнул. Он думал, как, не имея снимков с места происшествия, проиллюстрировать столкновение легковой машины с поездом на переезде без шлагбаума. Он отказался от этой затеи, хотя в ушах его и застрял начальственный голос: «Люди не хотят читать, они хотят видеть! Мы живем в век зрения!» Это был голос Хебзакера, владельца и ответственного редактора.

Даллингер еще раз вздохнул, потянулся к телефону, сообщил редактору рубрики «Бавария» о своей неудаче, терпеливо выслушал, морщась, его сдержанную брань — «Баварская стража» была газетой христианско-католической — и осторожно положил трубку. В этот момент в дверь постучали.

Даллингер недовольно обернулся: пора идти домой, жена и дети ждали его к ужину. Стук прозвучал настойчивее. Даллингер не ответил, вместо этого он подошел к шкафу и вынул из него свое пальто. Он увидел, как, вежливо отворив дверь, в комнату вошел какой-то незнакомый ему человек, тощий, рыжеватый.

— Что вам угодно? — неприязненно спросил Даллингер.

— Я говорю с господином Даллингером? — спросил незнакомец.

— Именно с ним! — ответил Даллингер в обычном стиле равнодушных газетчиков и в той же манере прибавил — Только у господина Даллингера сейчас нет времени, он должен выполнить одно срочное задание редакции.

Незнакомец закрыл дверь.

— Метцендорфер, — представился он, — из Байрейта.

Редактор молча уставился на него и медленно надел пальто.

— У меня есть для вас, — продолжал Метцендорфер, — интересная серия фотографий. — Он подождал.

Даллингер по-прежнему молчал. У фоторепортеров и графиков всегда имелись для него исключительно интересные серии; а потом обычно оказывалось, что это ничтожные однодневки.

— Из Саудовской Аравии, — прибавил, подумав, Метцендорфер и поднял правую бровь.

Даллингер застегнул первую пуговицу.

— Ах, — сказал он: звучать это должно было пренебрежительно.

Адвокат сделал несколько шагов в глубь комнаты. Он слабо улыбнулся.

— Да, — сказал он, — я был в тех краях.

— Гм, — отозвался Даллингер, занявшись следующей пуговицей. — Прием у короля, да? Подписание договора при дворе, что ли?

— Я был там с одним знакомым, — добавил Метцендорфер, скрывая радость, которую доставил ему ответ Даллингера, и поправился: — С одним компаньоном.

Редактор не стал больше медлить. Он опять повернулся к шкафу, вытащил оттуда маленькую баварскую шляпу и, прикрыв сначала тонзуру, энергично напялил ее на лоб. При этом он сказал, не глядя на Метцендорфера:

— Это никого не интересует. Таких фотографий — навалом, хороших и плохих. «Баварская стража» — газета солидная. Но из тех краев нам подошли бы, пожалуй, какие-нибудь истории о королеве или о гареме, да, что-нибудь в этом роде. — Он окинул взглядом письменный стол, дернул ручку ящика, проверяя, заперт ли он, и прибавил: — Всего несколько дней назад тут приходил один, предлагал то же самое. Фотографии еще здесь, у меня, надо будет отослать их ему. Я не мог вернуть их сразу, у него есть протекция в верхах. — Даллингер вздохнул. — Но у вас, слава богу, ее нет. Так что не будем терять время.

— Куда отослать? — с любопытством спросил Метцендорфер.

— О чем вы? — недоуменно спросил в свою очередь Даллингер.

— О фотографиях, — ответил адвокат, теперь все-таки взволнованно, — куда вы должны отослать фотографии, сделанные в Саудовской Аравии?

— Понятия не имею, — сказал Даллингер, снова уже совершенно равнодушно. — Где-нибудь, наверно, записан адрес. — Он вдруг взглянул на Метцендорфера и недоверчиво спросил: — А вас-то почему это интересует?

— Потому что дело идет об убийстве, — ответил Метцендорфер без промедления.

— Ах, — ошеломленно сказал Даллингер. Последовала долгая пауза, во время которой он почти машинально положил шляпу на стол и начал расстегивать пальто. Дойдя до верхней пуговицы, он остановился. Видимо, он хорошенько подумал. Он спросил: — Почему вы не сказали этого сразу?

— Потому что хотел узнать, — ответил адвокат, — был ли здесь Альтбауэр!

— Альтбауэр, — сказал редактор, — боже мой, да ведь это же он и есть, тот с фотографиями!

— Был! — поправил его Метцендорфер. — Был, господин Даллингер. Альтбауэр мертв!

— Господи! — воскликнул Даллингер, забыв о верхней пуговице, которую успел вынуть из петли только наполовину. — Что будет, когда узнает шеф! Ведь он же направил его ко мне!

— Это второе, — констатировал адвокат, заставляя себя держаться спокойно, — что я хотел узнать!

Вдруг Даллингер всполошился: он сделал несколько быстрых шагов к Метцендорферу, порывисто схватил его за плечо и воскликнул:

— Послушайте, господин, послушайте! Не дай бог, если до шефа дойдет, что вы узнали это от меня! — Он потряс его за плечо. — Я же не имею права разглашать редакционную информацию! Это может… — Он вдруг умолк.

Адвокату стало даже жаль Даллингера: побитый, растерянный, тот производил такое тяжелое впечатление, вероятно, потому, что поначалу вел себя нагло.

В эти секунды Метцендорфер заглянул в душу Даллингера и понял, что тот шел по жизни, как по льду, толщина которого неизвестна, зная лишь, что под этим льдом — бездна, и испытывая перед ней ужас, потому что лед мог сломаться, а плавать он не умел. Это был человек, которому перестроиться трудно. Весь мир, кроме его родного города, казался ему чужбиной, а где он мог найти здесь второе такое место? Возможно, думал Метцендорфер, даже весьма вероятно, что теперешний страх его необоснован, но это был старый страх, годами копившийся под кожей и сейчас вдруг прорвавшийся. Но адвокат понял также, что это состояние редактора дает ему, Метцендорферу, неожиданный козырь. Спокойно и стараясь при этом завоевать доверие Даллингера, он сказал:

— Я не хочу вредить вам, господин Даллингер. Я даже прошу прощения, что пытался узнать кое-что таким способом. — Даллингер пробормотал что-то невнятное. Пожав плечами, Метцендорфер немного повысил голос: — Но уж поскольку так вышло, нам придется поговорить, не правда ли?

Даллингер машинально поглядел на часы.

— Меня ждет жена, — сказал он автоматически. Метцендорфер промолчал. Редактор посмотрел на него смущенно. — В Пассау меня знает любой… Может быть, вы проводите меня до дома? — Он быстро прибавил: — Только… держась немного позади меня?

Метцендорфер подумал, что он все больше запутывается в странной для себя роли: брести через город Пассау за почти незнакомым тебе человеком! Тем не менее он сказал:

— Как вам будет угодно, господин Даллингер,?

Тот схватил свою баварскую шляпу. С облегчением — адвокат это почувствовал.

Затем Метцендорфер пошел за Даллингером. Адвокат видел, как тот приподнимал шляпу через каждые три-четыре шага: здесь его и правда знали почти все.

И будет трудно, подумал адвокат озабоченно, выяснить что-либо незаметно, тайком.

2

Жена Даллингера была не в восторге от незваного гостя. Маленькая, тихая, невзрачная, она походила скорее на какую-нибудь серую букашку, чем на мотылька. Дети шумели вовсю. Никто этого, казалось, не замечал.

Среди шума редактор пытался занять своего гостя, но дальше нескольких несвязных и пустых фраз дело не двинулось. Единственное, что действительно узнал Метцендорфер, — это то, что Даллингер зарабатывал около тысячи в месяц; негусто, подумал адвокат, во всяком случае слишком мало, чтобы трепетать перед кем-либо в этой лавочке, в том числе и перед «владельцем и главным редактором».

После еды жена Даллингера выдворила детей, убрала посуду и исчезла сама; в тот вечер Метцендорфер больше не увидел ее.

Даллингер остался с ним в той же комнате, где проходил ужин, они сидели за слишком большим и слишком тяжелым столом, на стульях с жесткими спинками. На стене висела картина — баварский народный танец на фоне снежных горных вершин, — на темном буфете на вязаной салфетке стояли расписанная цветами пустая ваза и рядом с ней латунный пеликан, изделие художественной промышленности. Вся комната была темная, до блеска отполированная, без единой пылинки, покрытый коричневым лаком пол тускло отсвечивал.

Редактор посмотрел на свои костлявые пальцы и с усилием, словно ему предстояло сделать признание, сказал:

— Пожалуй, я сразу расскажу вам все. Так будет проще. Господин Альтбауэр, видите ли, пришел ко мне в редакцию несколько дней назад; он с первого взгляда мне не понравился. Так уж он держался. И, будь моя воля, я его тут же выпроводил бы, но он пришел с рекомендацией от шефа… Этого я не люблю, ведь в таких случаях я вынужден брать снимки или рисунки, и либо они потом не идут, потому что никуда не годятся, и тогда начинаются неприятности из-за гонорара, либо я их печатаю, а они потом не нравятся шефу, и у меня опять неприятности. — Заметив, что он рискует отвлечься от темы, редактор слегка вздохнул и сказал: — Да, значит, господин Альтбауэр! Он принес мне снимки, сделанные в Саудовской Аравии, а также во Франции, но все одно и то же, пейзажи и фабрики, какие-то деревни, местные жители — ничего нового, да и снято к тому же плохо, иногда вяло. Просто любительские фотографии. Двадцать лет назад мы бы такое наверняка напечатали и еще бы гордились, но сегодня!.. Конечно, мы — политическая газета, но и газета массовая, потому что без масс политику делать нельзя. И мы конкурируем с иллюстрированными журналами, они нас обогнали, они формируют вкус, так что нам надо поспевать за ними.

Это слетало у него с языка очень легко; у Метцендорфера складывалось впечатление, что Даллингер излагал журналистские принципы своего шефа. Но адвокат знал, что ему нужно терпение, если он хочет вытянуть из недоверчивого редактора что-либо конкретное.

— Так вот, я отодвинул от себя к Альтбауэру лежавшие на столе фотографии и сказал, что мы не можем использовать их. Тут он взъярился и так посмотрел на меня, но не стал кричать, нет, только губы у него сузились, и он зашипел: «Черта с два! Он хочет оставить меня с носом, ваш шеф! Я затеял проект, миллионный проект! Я все наладил, и договоры подписаны. Но когда этот проект был у меня почти что в кармане, в Париже в НАТО вдруг заявили, что им требуется письменное согласие западногерманского правительства. Я тут же связался со своим мюнхенским партнером, чтобы тот получил такое письмо у министра, и партнер мне ответил, что получит, а позднее, что письмо есть и чтобы я приезжал. А приехав во Франкфурт, я узнаю, что меня хотят выкинуть из моего проекта, а вместо меня в дело войдут другие, и один из них — ваш шеф, потому что это он добыл письмо от министра. Вот так. Но я всадил в этот проект все свои деньги, у меня нет ни гроша, и я сказал вашему шефу, что мне не на что даже добраться отсюда до Мюнхена, если он не даст мне взаймы. Он вернет свои деньги, ведь мне как-никак причитается компенсация за мою долю в сделке, так что он сможет вычесть мой долг. Но он только ухмыльнулся, он ведь человек бездушный, и сказал, что размеры компенсации ему пока неизвестны, так что лучше мне просто продать его газете снимки, которые я привез из Саудовской Аравии. И поэтому я здесь, и вы их купите!»

Метцендорфер чувствовал, что эта сцена произвела на Даллингера сильное впечатление: тот весь раскраснелся, повторяя рассказ Альтбауэра, — мысленно он снова видел его перед собой и слышал его слова!

Редактор проглотил слюну, посмотрел снизу вверх на адвоката и, преодолев внутреннее сопротивление, сказал:

— Я сразу понял, что Альтбауэр не лжет. Наш шеф — именно такой человек, в этом он весь! Оставить с носом, да… — Он погрузился в свои мысли.

Метцендорфер молчал. Он смотрел на латунного пеликана, единственный светлый предмет в этой темной, мещанской квартире, и думал, оставил ли Даллингер услышанное при себе или поведал обо всем жене. Нет, оставил при себе, заключил Метцендорфер, и поэтому сейчас из него бьет фонтаном, как из артезианской скважины.

Подняв глаза, Даллингер сказал:

— И я купил у него фотографии по архивной расценке, чтобы отделаться от него, а потом я собирался отослать их ему, — Он помолчал, закусив губы, и добавил: — Теперь я отделался от него — окончательно!

Метцендорфер понял, что Даллингеру больше сказать нечего. Адвокат решил бросить ни к чему не обязывающую фразу. Он сказал:

— Да, это славная история.

— Можно и так сказать, — пробормотал Даллингер.

Метцендорфер подумал и спросил:

— Считаете ли вы, господин Даллингер, что мне следует поговорить с вашим шефом? О нашей встрече я, конечно, не стал бы упоминать.

— Нет, — ответил Даллингер сразу. — Это не имеет смысла. От него вы ничего не узнаете. — Метцендорфер подождал. Редактор прибавил: — Кто занимается журналистикой, тот всегда осторожен. Он знает, что информация может стоить ему всего. А уж если он ввязывается и в политику, то тем более! Да и что еще мог бы он вам сказать?

— Например, кто были партнеры Альтбауэра, — ответил Метцендорфер.

— Бог ты мой, — сказал Даллингер, — именно об этом он не проронит ни слова. Да и что это вам дало бы? Альтбауэр убит. Верно. Вы сами сказали мне уже, что убил его некто Маран. Чего же вы еще хотите! Все и так ясно!

Правда, смущенно подумал Метцендорфер, чего я, собственно, еще хочу? Он почувствовал вдруг почти неодолимую усталость. Он протер указательными пальцами уголки глаз и подумал, что завтра вернется в свою контору, отказавшись от бесполезных поисков, не дававших ничего, что могло бы помочь Марану.

Чтобы не обрывать беседу резко и не обижать редактора, он спросил:

— А вам-то известно, что за проект был у Альтбауэра в кармане?

— Нет, — ответил Даллингер, — он сказал только что-то насчет «хаузинга». О характере этих проектов мы, журналисты, осведомлены довольно точно. Речь идет обычно либо о подрядах на строительство казарм и аэродромов для американцев, либо о «хаузинге», то есть о жилищах для них. Ведь им разрешается привозить с собой целые семьи. Вся штука в том, чтобы получить такой заказ, причем на правах главного подрядчика!

Эту практику Метцендорфер знал. Как адвокат, он и сам уже составлял подобные договоры. Тут дело шло о миллионах. Главные подрядчики основывали фирму. Эта фирма получала от соответствующей американской инстанции подряд на строительные работы, причем на все в совокупности. Выполнить эти работы фирма не могла, да и не было у нее такого намерения. Она объединяла несколько строительных предприятий в новую фирму, где оказывались представлены и главные подрядчики. То же самое происходило с подземными, электротехническими, канализационными, стекольными, монтажными, столярными, кровельными работами: во всех необходимых для проекта отраслях производства возникали новые фирмы, которые существовали лишь до тех пор, покуда проект не был выполнен, а потом ликвидировались. Но во всех этих недолговечных предприятиях непременно участвовали главные подрядчики, они получали свою долю от прибылей этих фирм только за то, что подряжали их по кровельной, стекольной или плотницкой части.

Это были большие деньги и доставались легко! Поэтому бороться стоило!

— Ну и что же тут особенного? — спросил Метцендорфер.

— На этой наживаются! — сказал Даллингер, и в первый раз на его лице показалось подобие улыбки. — Тут пахнет не сотнями тысяч, а миллионами. Вся соль в том, чтобы стать главным подрядчиком.

— И ваш шеф хотел влезть в эту главную фирму? — спросил Метцендорфер.

— Думаю, что да, — осторожно ответил Даллингер. — Хотя наверняка не знаю.

— Но разве он смыслит в строительстве, — спросил Метцендорфер.

— Нет, — не задумываясь, ответил Даллингер, — но он знаком с министром!

3

Зепп Метцендорфер работал спокойно, словно ничего не случилось. Он принял дела у своего заместителя, выслушал его доклад — событий за это время произошло не очень много, — дал несколько указаний секретарше и начал набрасывать речь по делу о мошенничестве, от которого никакой радости не было.

И все-таки что-то случилось: до разговора с Венцелем Марией Даллингером у него еще была иллюзорная надежда на то, что он сможет каким-то неожиданным образом помочь своему клиенту Марану. Он сам задавался вопросом, откуда взялась эта надежда: возможно, говорил он себе теперь, объяснялась она просто тем, что он установил факт пребывания на даче двух человек, а не одного, как то по понятным причинам предположил Гроль. После разговора с Даллингером от этой иллюзии ничего не осталось.

Редактор предложил адвокату переночевать у него, если тот довольствуется более или менее примитивными удобствами, и Метцендорфер принял это приглашение. Он пригнал машину, которая стояла возле редакции, и с чемоданчиком в руке вернулся в квартиру Даллингера. Жены редактора он больше не увидел, но она оставила ему в ванной кое-какие необходимые предметы. Сам Даллингер расхаживал уже без пиджака и в домашних туфлях. Судя по его румяному лицу, он успел помыться и был готов отойти ко сну. Понизив голос, он показал Метцендорферу все, что требовалось. Затем исчез.

Постель была приготовлена на кушетке в гостиной, где они беседовали, окна открыли: в комнату вливался терпкий воздух безоблачного, прохладного осеннего дня.

На этот раз Метцендорфер долго не засыпал. Но прежде чем он уснул, ему стало ясно, что миссия, которую он сам возложил на себя, кончилась неудачей. Мнение Даллингера, что говорить с Хебзакером, ответственным редактором «Баварской стражи», бессмысленно, казалось убедительным. Даллингер метко охарактеризовал своего шефа, и, не зная его в лицо, Метцендорфер хорошо представлял себе Хебзакера. Этот тип наверняка собирает факты и слухи, но все, что ему удается узнать, как бы запирает в несгораемый шкаф. Таков его принцип: ведь неизвестно, как сумеет использовать это противник. К тому же в Хебзакере наверняка есть та баварская грубость, выпады которой лишь кажутся неуклюжими и вздорными, а в действительности помогают отвлечь внимание собеседника от существа дела.

Потом адвокат надумал было задержаться еще на один день в Пассау, чтобы изучить список местных фирм: возможно, полагал он, там найдется запись, из которой видно будет, кто еще причастен к сказочному проекту Альтбауэра. Но и эту мысль Метцендорфер оставил: Хебзакер еще никак не мог войти в дело, здесь новая фирма, безусловно, не зарегистрирована, и, даже если зарегистрирована — здесь или в другом городе, — какой смысл ее выкапывать? Никакого, решил адвокат, ведь все равно никуда не деться от того простого факта, что Маран стрелял, а Альтбауэр погиб.

Уже закрыв глаза, он признался себе, что теперь, всего через несколько дней, и сам пришел к тому же выводу, что и Гроль: относительно убийства все выяснено. Право же, не имеет никакого значения, почему Альтбауэр очутился на даче и кто тот другой, что оказался там одновременно с ним. Куда важнее было, спохватился Метцендорфер, позаботиться о Маране, — о Маране, который сидел в следственной тюрьме.

С этой мыслью он и уснул, спал он спокойно и крепко и рано утром почувствовал себя по-настоящему отдохнувшим. Услыхав шум в квартире, он встал и оделся, но в маленькой передней встретил только фрау Даллингер. Ее муж еще спит, сказала та, но на всякий случай она приготовила легкий завтрак, потому что не знала, когда он, Метцендорфер, собирается выехать.

Адвокат поблагодарил ее. У него было такое впечатление, что Даллингеру больше всего хотелось, чтобы он поскорее убрался из Пассау. Это одолжение он мог ему сделать; он съел всего одну булочку, выпил чашку кофе, к сожалению весьма жидкого, и, прощаясь, попросил поблагодарить Даллингера и передать ему привет. Когда он сел в машину и завел мотор, ему показалось, что на окне шевельнулась гардина.

Обратный путь протек без происшествий, и возвращение в контору прошло без драматизма: при такой секретарше никаких драм не бывало, она делала свое дело независимо от того, находился ли Метцендорфер на месте или его не было.

В конце того же дня он поехал в Нюрнберг, в следственную тюрьму, где, назвав себя, прошел через стальную дверь, которую, гремя ключами, открыл ему равнодушный служащий, в одну из трех комнатушек для свиданий. Пропуск Метцендорфера передали начальнику охраны, стоявшему на мостике, откуда просматривались три крыла с камерами. Послюнив палец, тот полистал какую-то книгу, ударил в неприятно громкий колокол и крикнул в один из коридоров:

— Б-два — сто шестьдесят два, подследственный Маран — к адвокату!

И охранник корпуса ответил:

— Б-два вас понял. Подследственный Маран — к адвокату!

Это прозвучало почти как антифонное песнопение.

Затем Марана привели в комнатушку. Охранник удалился. Маран продолжал стоять у двери.

Метцендорфер нашел, что вид у него нехороший.

Пояс у него, как водится, отобрали; на нем, правда, была его собственная одежда, но брюки сползали, и ему приходилось поддерживать их; может быть, это и было причиной его неуверенности, но Метцендорфер объяснял ее себе иначе.

Он встал, подошел к Марану, ласково взял его за локоть, подвел к убогому деревянному стулу, стоявшему у такого же убогого стола, и сказал:

— Садись, Вальтер. Нам надо кое-что обсудить.

Маран молчал. Но он смотрел на Метцендорфера, и глаза его выражали ужас.

Метцендорфер полистал бумаги, которые захватил с собой, хотя ничего важного в них не было: он знал, что адвокаты пользуются этим приемом, когда почему-либо не хотят встречаться глазами с клиентом. А ему сейчас не хотелось глядеть на Марана. Он вздохнул и сказал, уткнувшись в бумаги:

— Я заставил тебя долго ждать, Вальтер, я знаю; но я хотел навести кое-какие справки, надеясь снять с тебя обвинение. — Лишь теперь он взглянул на Марана. — Дела твои не очень хороши.

Маран оставался безучастен.

Метцендорфер решил, что тот не понимает всей тяжести обвинения.

— Я буду беспощаден, Вальтер. Дела твои не только не очень хороши, они просто из рук вон плохи. — Он поставил себя мысленно на место обвинителя и добавил: — Если бы ты хоть попал в Брумеруса… Тогда были бы как-никак мотивы, пусть не оправдывающие тебя, но по крайней мере понятные. А так из-за тебя погиб человек, ни в чем не повинный.

В лице Марана что-то дрогнуло. Он тихо сказал:

— Перестань, Зепп! Я это знаю! Я с тех пор почти не спал… то, что я натворил, ужасно. — Он умолк.

— Я пошел по следам Альтбауэра, — добавил Метцендорфер, — как он очутился на даче, до сих пор неясно…

Маран поднялся. Он посмотрел на своего друга.

— Оставь это, Зепп! — сказал он. — Ведь совершенно неважно, как он там оказался…

Адвокат прервал его:

— Но это могло бы дать какие-то доводы, чтобы тебя защищать!

Маран потерял самообладание. Он оперся руками о стол.

— Я не хочу, чтобы меня защищали! Жаль, что нет смертной казни! Честное слово, для меня это было бы лучше, чем всю жизнь жить с сознанием, что… — Он с трудом сказал: — Это был человек еще молодой, Зепп, сколько отпущенных ему дней я загубил!

— Тут уж ничего не изменишь, — возразил ему Метцендорфер, — подумай лучше о том, что и у других, у Маргит впереди еще много дней.

На это Маран не ответил. Он глядел на столешницу, словно пытаясь увидеть на грубом, щербатом дереве что-то способное помочь ему.

Адвокат тоже молчал.

Он слышал издалека, как гремел в гулких коридорах резкий, гортанный голос начальника охраны, слышал короткий, твердый звон сигнального колокола, слышал раскатистые крики охранников и невольно думал, что все это Марану придется слышать годами. И, поразмыслив, он понял, что Марану уже безразлично, приговорят ли его к пяти или к восьми годам тюрьмы, поскольку о большем сроке дело, по-видимому, не шло. Марану, конечно, ясно, что для его жены это не имеет значения — пять лет или восемь. Ведь и за пять лет, несомненно, решится, останется ли она с ним или покинет его, а все говорило за то, что она его бросит.

— Ты был у нее? — услыхал Метцендорфер голос Марана, который все еще глядел на столешницу.

— Нет, — солгал адвокат.

— Если ты хочешь сделать мне одолжение, оказать настоящую дружескую услугу, — попросил Маран, глядя теперь на него глазами раненого зверя, — съезди к ней и присмотри за ней, но не оказывай на нее никакого давления. Это ты должен мне обещать.

Адвокат молча кивнул. Он встал, подошел к Марану и положил руку ему на плечо.

— А если тебе здесь что-нибудь понадобится…

Затем он подошел к двери, отворил ее и сказал стоявшему за ней охраннику:

— Свидание окончено!

4

Метцендорфер испугался.

Оставив машину на правой стороне шоссе, он вошел в сад Марана через распахнутые ворота. Но на полпути, на середине узкой гравийной дорожки, он остановился.

Уже темнело; контуры дома понемногу расплывались. Но в осеннем небе еще держался последний, слабо мерцающий свет, которого как раз хватило, чтобы ему испугаться. Нижняя комната, где в ту ночь он говорил и ждал с Мараном, была освещена, прямоугольники окон желтели в стене. Адвокат спрашивал себя, что сейчас происходит за ними.

Он быстро зашагал; непроизвольно стараясь не шуметь. Торопливо спустившись по правой дорожке назад к воротам, он снова поднялся по левой, которая вела прямо к фасаду виллы. При этом он наблюдал за дверью и время от времени бросал взгляд на «боргвард изабеллу». Давно ли стоит здесь эта машина, думал он.

Он слышал резкий звон тюремного колокола, слышал раскатистые возгласы начальника охраны, и вот он ждал перед одним из освещенных окон и прислушивался — он, который терпеть не мог никакой скрытности, — мало того, он подошел поближе к стене, упер пальцы в шершавую, холодную штукатурку и склонил ухо, чтобы лучше слышать.

Сначала он долго вообще ничего не слышал. Потом он вдруг различил голос Брумеруса. Тот говорил тихо и ровно, словно бы ведя светскую беседу, любезным и приятным тоном. Фразы разделялись спокойными паузами, не слишком долгими, а как раз такими, чтобы рассказчик успел подготовить эффект следующей фразы невинного анекдота, которым он развлекает общество. Затем что-то сказала Маргит, это прозвучало как ответ. Всего несколько слов. Но их, видимо, Брумерусу было достаточно, он заговорил снова, и голос его, приглушенный закрытыми окнами, звучал усыпляюще монотонно.

Однако Метцендорфер не чувствовал сонливости, напротив — сердце его учащенно стучало. Он никак не мог угадать, что происходит в доме. Он знал Маргит Маран, ему казалось совершенно немыслимым, чтобы она болтала здесь с Брумерусом после таких ужасных событий; однако он опомнился: ведь несколько лет она была любовницей этого человека, так почему ей опять не покориться ему? Такой оборот дела показался адвокату даже вполне естественным. Но что ему сказать своему другу при следующем свидании? С другой стороны, как бы ни вела себя эта женщина, что заставило Брумеруса, человека образованного, явно избегавшего всякой огласки своих частных дел и всяких скандалов, — что могло заставить его совершить такую бестактность? Кто стал бы его всерьез осуждать за то, что он добился успеха у Маргит Маран и годами поддерживал эту связь? Он, адвокат, знал, как устроен сей мир.

Вдруг голос Брумеруса умолк. Маргит Маран не отвечала.

Метцендорфер прислушался: все было возможно, Брумерус мог даже через секунду-другую выйти из дому. Он оттолкнулся пальцами от влажной стены, в нерешительности подождал, огляделся.

На темнеющем небе стояла бледная, тусклая луна. Адвокат отошел на цыпочках к углу дома. Он увидел поблизости куст с остатками вялых осенних листьев. Он притаился за ним. Если Брумерус выйдет, он пойдет налево к машине и не увидит его, Метцендорфера. В тот же миг адвокат вспомнил, что на шоссе стоит его собственная машина, устаревший «мерседес», который ни с какой другой машиной не спутаешь и который выдаст его. Не было смысла прятаться за кустом. Но не было и смысла спешить к машине: как ни слабо светила луна, бегущего по газону сразу увидели бы.

Он принял другое решение и, выпрямившись, вернулся на дорожку. Шагая как можно громче, он подошел к двери. Он старался не глядеть на освещенные окна, старался даже тогда, когда нажал кнопку звонка.

Почти в тот же миг дверь отворилась.

Передняя была освещена. Брумерус в пальто стоял перед зеркалом. А на Метцендорфера испуганно глядела Маргит Маран, ему показалось, что она побледнела.

Он слышал, как она сказала:

— Вот так сюрприз! Нет, вас я сейчас никак не ждала! — Она была смущена. — Проходите же, господин Метцендорфер!

Брумерус улыбнулся адвокату и сказал:

— Мир тесен! Вот мы и встретились!

Он протянул Метцендорферу руку и крепко пожал протянутую в ответ руку адвоката, который тоже попытался улыбнуться.

— Вы привезли новости? — спросил Брумерус и, снимая пальто, прибавил: — Я тоже, пожалуй, послушал бы! — Он повернулся к адвокату: — Если это не секрет?

Тот, все еще растерянно, покачал головой и ответил:

— Нет, не секрет! — и, подумав, прибавил: — Я думаю, что и вам это будет интересно!

Брумерус — хотя было ясно, что он останется, — решил соблюсти форму, он спросил:

— Ты разрешишь, Маргит? — Она кивнула.

Метцендорфер не знал, как ему вести себя, когда он наконец вошел в комнату и занял то кресло, в котором сидел тогда.

Глава девятая

1

Шляпа Гроля, висевшая на стоячей вешалке, начинала качаться, когда внизу по улице с грохотом проезжал грузовик, и слегка вздрагивала, как только кто-нибудь входил в пустой кабинет. А пустовал кабинет уже два дня. Гроль уехал в отпуск на три недели.

Грисбюль не знал его местопребывания, это с одинаковой вероятностью могли быть и Альпы, и Северное море. Дальше Гроль наверняка не поехал, он не поддавался туристской лихорадке. Порой Грисбюль, правда, подозревал, что комиссар по каким-то причинам остался дома — главной причиной могла быть и потеря шляпы, его любимого сомбреро с волнистыми, в жирных пятнах полями. Для такого маньяка по части шляп, как Гроль, этого было достаточно. Грисбюль представлял себе, как тот снова и снова обыскивает свою квартиру, беспокойно бродит по улицам и заходит в закусочные, высматривая, не забыл ли он там свою драгоценность. Но бывали минуты, когда Грисбюлю думалось, что Гроль просто хитрит, что, зная своего помощника и его желание действовать самостоятельно, комиссар нарочно оставил на вешалке шляпу ему в острастку, в знак того, что старик может в любой миг появиться, задать неприятные вопросы, заглянуть в документы.

Чертово сомбреро!

Уже дважды Грисбюль подбирался к этой засаленной шляпе, чтобы отправить ее куда следовало — в мусор. Однако оба раза он отступался — из отвращения, как убеждал себя молодой человек («Противно дотрагиваться до нее!»), на самом же деле потому, что не решался причинить комиссару такую боль.

И сейчас шляпа снова качалась от легкого движения воздуха, влившегося в чуть приоткрытую дверь.

Метцендорфер стучался несколько раз. Ему никто не отвечал. Тогда он позволил себе нажать на ручку. Увидев шляпу, он успокоился: значит, Гроль скоро появится. Даже ему, хотя он мало знал комиссара, казалось немыслимым, чтобы тот расстался со своим головным убором надолго. Он нерешительно огляделся. На столе ничего не было. Метцендорфера это удивило. Он слышал через закрытую дверь упорную дробь пишущей машинки в соседней комнате, и ему показалось, что оттуда доносится голос Грисбюля. Он постучал. Ни дробь, ни голос не смолкли. Тогда адвокат отворил дверь.

Грисбюль перестал диктовать, металлический стрекот прекратился.

— Скажите на милость, — без восторга сказал Грисбюль, — господин адвокат!

— Я ищу комиссара, — неприветливо ответил Метцендорфер.

— Н-да, — сказал ассистент, — нелегкие у вас поиски! Я тоже не знаю, где он. Он в отпуске. — Занятый своими мыслями, он прибавил: — Только шляпу, свою шляпу он нам оставил на память!

Метцендорфер не знал, как быть.

— Досадно! — сказал он. — Крайне досадно! Понимаете, господин Грисбюль, я кое-что выяснил, и мне хотелось бы довести это до сведения комиссара…

Грисбюль отрицательно покачал головой.

— Опоздали, — сказал он, — комиссар и слышать об этом не хочет. Рапорт ушел к следователю… Для нас этого дела больше не существует.

Адвокат пожал плечами.

— Знаю, — согласился он, — и, говоря по правде, ничего нового не выяснилось, во всяком случае ничего такого, что меняло бы состав преступления.

— Вот видите, — равнодушно отозвался ассистент и, повернувшись к секретарше, чуть приподнял лист бумаги в машинке, чтобы прочесть последнюю строчку и продолжить диктовку.

— Я говорил с этой Джиной Трициус, — добавил только Метцендорфер, собираясь уйти.

— Что? — сказал Грисбюль и прибавил на своем жаргоне: — Фифочка? Или что-нибудь другое?

Чтобы потом не разочаровать ассистента, адвокат сразу сказал:

— Но я не нашел тут ничего сенсационного, да и господин Брумерус тоже.

— Брумерус? — спросил Грисбюль.

— Да, — ответил Метцендорфер, — я застал его у фрау Маран.

— Ах, вот оно что, — удивился ассистент, — ну, это вам надо бы рассказать мне. — Поймав любопытный взгляд секретарши, он сказал: — Я имею в виду — насчет Трициус! — и прибавил — Не здесь, господин Метцендорфер! Перейдемте в другую комнату.

2

Потом они сидели там, как уже было однажды, Грисбюль за столом комиссара, а Метцендорфер — напротив, и шляпа Гроля подрагивала на вешалке, когда по улице, сотрясая мостовую, катились грузовики.

— Я понимаю, — сказал Грисбюль, — что, собственно, краду у вас время, господин Метцендорфер. Ведь разговор у нас частный. Я, как и вы, прекрасно знаю, что в деле Марана вряд ли что-либо изменится. Но поймите меня: возникает какое-то странное чувство, когда тебе сообщают, что после попытки убийства потенциально убитый навещает супругу своего потенциального убийцы! — Он подумал и прибавил: — В людях очень легко ошибиться. Я иногда считал Брумеруса человеком холодным и равнодушным, вполне возможно, что он таков и есть, но вот его все-таки как-то задело, что женщина теперь осталась совсем одна.

Адвокат был того же мнения.

Он описал, в каком неловком положении оказался, появившись на вилле, и Грисбюль, игравший карандашом, не смог подавить улыбки.

Итак, они прошли в комнату. Метцендорфер с невольным подозрением ее осмотрел, но не обнаружил никаких признаков того, что в ней происходило что-либо, помимо беседы. Это его удовлетворило. Едва они сели, Маргит Маран спросила:

— Как мой муж?

— Я был у него сегодня, — ответил Метцендорфер и невольно взглянул на Брумеруса.

— Право, не обращайте на меня внимания, — заметил тот.

— Так вот, — решился заговорить адвокат, — боюсь, что он в скверном состоянии. Он апатичен. Он ничего не хочет. Он не замечает окружающего. Не думаю, — Метцендорфер отвергающе поднял обе руки, — чтобы он тешил себя пустыми надеждами относительно исхода процесса, вот уж нет! Но он отказывается от всякой защиты. Он еще доставит мне хлопот своим поведением. Собственно… — Метцендорфер помедлил, потом быстро продолжал: — Больше всего, по моему впечатлению, его угнетает то, что он убил ни в чем не повинного человека.

Возникла пауза. Маргит Маран молча глядела в одну точку. Брумерус постучал сигаретой по пепельнице, серый червячок пепла упал и рассыпался. Обессилевшая букашка билась о лампочку. Это вызывало безотрадный шорох, и так же безотрадно дрожала, замирала и снова дрожала ее тусклая тень на абажуре.

— Ни в чем не повинного! — задумчиво нарушил тишину Брумерус. — Это означает, что господин доктор хотел убить виноватого и что он и сейчас еще считает виноватым меня. Удивляет меня, — он снова постучал сигаретой по пепельнице, хотя пепла не было, — удивляет меня, собственно, лишь то, что такой интеллигентный человек не задается и в течение трех лет явно не задавался вопросом, где следовало бы искать вину, если уж ее вообще искать! Ведь ни с того ни с сего женщина не отворачивается от своего мужа!

— Рихард! — умоляюще сказала Маргит Маран, и Метцендорфера покоробило, когда он услыхал имя этого человека из уст жены своего друга.

Брумерус не взглянул на нее. Он пробормотал:

— Ладно, ладно, Маргит! Я не стану больше говорить об этом. Только меня это удивляет, и удивляет давно!

— Во всяком случае, — направил разговор адвокат, — это факт, и я должен буду с этим считаться. Сильнее всего угнетает его то, что он убил человека ни в чем не виновного, к тому же молодого, у которого добрая часть жизни еще впереди. Мне показалось сегодня, что он только и видит перед собой прекрасные дни загубленной им жизни и в ужасе от сознания, что лишил их Альтбауэра. Да, — сказал он, — так, видимо, обстоит дело.

В комнате опять воцарилась тишина. Наконец хриплым голосом Маргит Маран спросила:

— Может быть, он чего-нибудь хочет? Что я могу сделать, чтобы… — она запнулась, — облегчить ему пребывание там?

— Ничего, — сказу же ответил Метцендорфер и, подняв голову, посмотрел на Маргит, — решительно ничего! Он воспримет все только как обузу, нет, как добавочное бремя. По крайней мере сейчас — Он сделал неопределенное движение рукой. — Может быть, позднее! Нам надо подождать.

Маргит вздохнула, но промолчала.

— Он попросил меня, — сказал адвокат, — присмотреть за вами. Его огорчает то, что вы теперь всеми покинуты.

— Ну конечно, — взглянув на адвоката, включился в разговор Брумерус, — вам не следует говорить ему этого, господин Метцендорфер, но фрау Маран вовсе не покинута. Вы же видите, что я здесь, и я уже обо всем позабочусь. Понимаете, — он посмотрел мимо адвоката в полумрак комнаты, — я здесь на правах старого друга, если так можно выразиться. Что прошло, то прошло. Но тем ценнее, может быть, то, что осталось. Для обеих сторон, господин Метцендорфер. — Он говорил очень серьезно.

Маргит Маран внимательно глядела на него, адвокату даже показалась — голодными глазами. Когда Брумерус умолк, она неслышно вздохнула, кивнув, однако, головой, и Метцендорфер понял, что она действительно так и воспринимает приход Брумеруса. Он почувствовал облегчение. Обмана, казалось, тут не было, да и не могло быть. И он нашел утешительным, что какая-то человечность все-таки сохранилась.

Тема была, по-видимому, исчерпана, и Брумерус, кажется, тоже так думал. Он сел удобнее, закинул ногу на ногу и спросил Маргит Маран:

— Может быть, твой гость хочет поесть или выпить? Метцендорфер покачал головой в знак решительного отказа.

— Как угодно, — сказал Брумерус, словно он здесь хозяин. Он снова переменил тему: — Вы упомянули, что пошли по каким-то следам, господин Метцендорфер? Известно ли наконец, кто этот Альтбауэр и зачем он, собственно, забрался на мою дачу? — И, закурив новую сигарету, прибавил: — Ведь меня, как вы понимаете, это действительно интересует!

Метцендорфер прекрасно понимал это и потому рассказал о своих странствиях. Маргит Маран слушала его молча, глаза ее расширились и блестели. Брумерус слушал внимательно, то и дело задавая вопросы.

Букашка получила смертельный ожог. Упав на пол в круг света от лампы, она беспомощно трепыхалась перед кончиной.

Около полуночи Метцендорфер наконец поднялся. Он устал.

— Да, пошли! — сказал Брумерус и поднялся тоже. Он повернулся к Маргит Маран: — А ты не беспокойся больше чем нужно. Видишь ли, хотя поездки господина Метцендорфера и не дали ничего конкретного, у нас есть теперь уверенность, что к защите он относится с чрезвычайной серьезностью и что дело в надежных руках. Что же касается меня, — добавил он, — то ты знаешь, как я настроен, я это уже сказал тебе. На том и оставим. Что смогу сделать, чтобы тебе помочь, сделаю. Маргит Маран тихо сказала:

— Я знаю. И я благодарна тебе за это.

Затем Брумерус и адвокат стояли перед дверью, которую сразу же заперла за ними Маргит Маран. Луна походила теперь на круглую белую дыру в темном небе. Ее неверный свет лежал на жухлой, осенней траве как зыбкая пена.

Оба молча прошли несколько шагов направо. Брумерус достал ключ из кармана, но, отперев дверцу автомобиля, не сразу открыл ее, а обернулся к молчавшему Метцендорферу:

— А у вас все еще ваше старое корыто? — спросил он. Адвокат не понял. — Ах, — сказал Брумерус, — это так, между прочим, мне почему-то вспомнилось. Я имею в виду машину. Вы ведь хотели тоже купить «боргвард»?

— Да, — растерянно подтвердил Метцендорфер, — хотел. Нет, у меня все еще «мерседес».

Теперь Брумерус уселся и сказал:

— С удовольствием помогу вам. Если вы серьезно об этом думаете, то я бы сделал это у Богумила. Свою я купил там. Это боргвардовская станция обслуживания. К тому же, у них есть высотный гараж. Для меня очень удобно: всего несколько минут от моей квартиры — и машина под крышей. Там я и прохожу техосмотр. Поэтому я там всех хорошо знаю, и, если я вас представлю, вам обеспечена десятипроцентная скидка.

— Большое спасибо, — сказал адвокат, — я, может быть, вернусь к этому разговору.

— Отлично! — сказал Брумерус. — Счастливого пути! — И захлопнул дверцу.

Метцендорфер отошел в сторону, «боргвард изабелла» тронулась, дала задний ход, изящно, почти бесшумно развернулась и скользнула к воротам мимо осыпанного лунным светом газона. Только теперь Брумерус включил фары.

Пучок света слетел с горы, перемахнул через шоссе, на секунду уперся в черный сверкнувший бок «мерседеса» и задрожал, удаляясь. Брумерус исчез.

Метцендорфер медленно пошел вниз. Он глубоко дышал. Воздух был свежий и ясный, в нем еще оставался еле заметный привкус бензина.

Затем «мерседес» последовал за машиной Брумеруса к автостраде. Стояла тихая ночь.

Грисбюль ни разу не прервал адвоката, он неподвижно глядел на него и, когда Метцендорфер кончил, закусил губы, уперся локтями в стол и принялся катать карандаш между ладонями. Наконец он сказал:

— Ну хорошо, но вы ведь явились сюда, разумеется, не для того, чтобы рассказать это комиссару?

Метцендорфер невольно взглянул на потертые поля шляпы.

— Нет, — сказал он, — конечно, не для того! Я сообщил вам все это лишь потому, что вы меня попросили! Так ведь, кажется? Для дела это не имеет никакого значения, и я задавался только одним вопросом: рассказать об этом Марану или нет? Так вот, рассказывать я безусловно не стану.

Ассистент кивнул.

— Н-да, — продолжал Метцендорфер, глядя в сторону, — почему я явился сюда? Я ведь сказал, что побывал во Франкфурте у Трициус и в связи с этим у некоего Себастиана. — Он покачал головой. — То, что я узнал, лишь подтверждает правоту господина Гроля. Не стоит больше заниматься этим, ничего тут не выйдет.

Грисбюль перестал катать карандаш. Его, казалось, не устраивало, что адвокат разделяет мнение Гроля. Он не слушал Метцендорфера, когда тот стал приводить свои соображения и соображения комиссара, сравнивать их, разбирать, уточнять… Он глядел на шляпу Гроля, которая дрожала, качалась, а порой даже, казалось, хотела повернуться, словно под ней была голова человека, слушающего их разговор и готового высказать свое мнение. Неожиданно для Метцендорфера на середине одной из его фраз Грисбюль встал, сунул руки в карманы брюк, подошел к окну и сказал:

— Здесь есть тучи, и в них прячутся молнии, Тучи еще не разрядились. Почему — не знаю. Но знаю, что это так, чувствую. Вы скажете, наверно: молодой нахал, довольно неопытный, что он мелет! Пусть. Вы стали на точку зрения комиссара. Я — нет, господин Метцендорфер, я — нет!

Он повернулся и, слегка изогнув спину, прислонился к оконному стеклу так плотно, что адвокат испугался было, что Грисбюль его раздавит. Тот все еще держал руки в карманах брюк.

Он резко сказал:

— И пусть рапорт хоть десять раз отправлен к следователю, потому что он написан, я все равно начну это дело сначала!

Он оттолкнулся от подоконника, быстро и энергично пересек комнату и сел за стол.

Шляпа комиссара раздраженно качнулась.

3

Метцендорфер чувствовал, что молодой человек оказывает на него какое-то давление. Какое — адвокат сам не понимал.

Грисбюль подергал запертый ящик, в ярости ринулся в другую комнату, откуда через открытую дверь донеслась дробь машинки, вернулся со стопкой бумаги и несколькими карандашами, уселся, взглянул на адвоката из-под высоко поднятых бровей и сказал:

— Выкладывайте!

Тот недоумевал.

— Ну, — сказал Грисбюль нетерпеливо, — рассказывайте, что вы выяснили!

— Выяснил? — растягивая слоги, спросил Метцендорфер. Он подумал. — Да ничего, собственно, не выяснил!

— К черту! — возмущенно воскликнул Грисбюль. — Не придирайтесь к словам. Хотя бы сейчас. Не выяснили, так ощутили! Вы же вели розыски по делу Марана!

— Так вот, — начал Метцендорфер и принялся было описывать свою встречу с горничной, с маленькой Трициус во франкфуртской гостинице «Майнау».

Но ассистент нетерпеливо отверг это.

— Нет, так не пойдет. Ваши впечатления, господин Метцендорфер. — И вдруг голос его стал таким терпеливым, словно он говорил с ребенком. — Ваши впечатления начинаются гораздо раньше, начинаются с момента, когда в ту ночь Маран или его жена сообщили вам по телефону, что произошло убийство.

— Это известно, — уперся Метцендорфер.

— Да, известно, — терпеливо повторил Грисбюль, — вам точно известно, мне менее точно, другим вообще неизвестно. Но даже будь это известно до малейшей подробности, и притом всем, все равно важно, чтобы вы рассказали об этом: тогда у вас в памяти оживут частности, тогда и вы увидите, как та или иная мелочь сказалась на вашем отношении к случившемуся, тогда мы постепенно получим более или менее объективную картину. Это имеет решающее значение. — Он коротко бросил: — Прошу поточнее!

Метцендорфер покорился своей участи. А Грисбюль пожелал даже узнать, спал ли уже Метцендорфер или еще читал, когда позвонили по телефону, сразу ли он пошел в гараж или, может быть, все-таки помедлил, прежде чем ввязываться в это неприятное дело.

Постепенно Метцендорфер привык к тому, что поначалу назвал про себя «дурацким выспрашиванием», и убедился, что давно забыл частности, которые выплывали лишь благодаря метким, направленным в самую точку вопросам.

Так рассказал он о поездке домой в машине Брумеруса, о своем возвращении в Бернек, о том, как возникло у него подозрение, что на даче находился еще кто-то, о своей поездке во Франкфурт и попытках выведать что-либо у маленькой Трициус и великого Себастиана, наконец, о своем путешествии в Пассау и разговоре с Венцелем Марией Даллингером.

Он не упускал ни одной мелочи, и на его глазах листок за листком покрывался стремительным почерком Грисбюля, который порой, склонив голову набок, строчил как одержимый, а порой переставал писать и терпеливо слушал.

— И вот вы здесь! — сказал в заключение ассистент.

— И вот я здесь, — ответил адвокат, почувствовав усталость и опустошенность.

Грисбюль резко, со стуком, положил карандаш на доску стола, поднялся, подошел к окну, успевшему, к удивлению Метцендорфера, потемнеть, развел руки в стороны, расправил грудь, глубоко вздохнул и, наконец, сказал:

— Ну вот, дело сделано! — Затем, пройдясь по комнате, он застыл, как перед памятником, перед стоячей вешалкой, на которой висела шляпа Гроля, неожиданно хлопнул ладонью по засаленному сомбреро, отчего оно чуть не слетело с крючка, и невозмутимо сказал: — Ну, ты еще удивишься! — И, повернувшись к озадаченному адвокату, добавил: — Боюсь, что вам придется еще потрудиться из-за этого дела, господин Метцендорфер. Фильм не кончился, только порвалась лента, по-моему. — Он вернулся к столу и сказал: — Попытаемся склеить ее. У меня тут есть одна идея. Надо будет еще подумать!

4

Катя на машине домой, Метцендорфер перебирал события последних дней, мелькавшие в его мозгу, и правда, как фильм, но фильм — Грисбюль был прав — обрывающийся. В голове адвоката независимо от его воли стрекотал аппарат, лента бежала, в глазах мелькали пестрые и серые картины, и вдруг появлялся разительно белый прямоугольник — пустота. Все. Конец. И рвался целлулоид все на одном и том же месте — там, на даче, где стояли или сидели двое, и один из них громко говорил, и тут раздался выстрел, а потом этот проклятый, слепящий прямоугольник!

Это отвлекало адвоката. Это раздражало его настолько, что он почти не смотрел на дорогу и иногда испуганно ерзал на сиденье, обнаружив, что совершенно машинально повернул, затормозил, прибавил газу. На него неслись, мимо него пролетали светящиеся мячи фар, а перед его машиной мерцала ненадежная полоска бетона. Его жизнь зависела от того, будет ли все так же бежать навстречу и бросаться ему под колеса эта словно бы движущаяся полоска, а он мечтал, пугался, мечтал опять, видел этот пронзительно белый прямоугольник.

В небе за ним тащилась луна — четкое, маленькое, белое пятно, как бы вычерченное фарой в кромешном мраке.

Метцендорфер не знал, в каком направлении ищет Грисбюль. После беседы, которую Метцендорфер был склонен теперь называть «допросом», они пошли поужинать в какую-то приятно теплую пивную. Разговор не клеился. Адвокат удивленно смотрел, какое невероятное количество мяса, клецок и кислой капусты не то что съедал, а прямо-таки поглощал Грисбюль. При этом он, казалось, размышлял об услышанном. Поев, он прихлебнул пива и вытер пену с верхней губы. Но адвокат ошибался, если думал, что сейчас начнется дружеский и доверительный обмен мыслями.

Грисбюль глядел мимо него на электрический футбол, в который увлеченно играли два молодых человека. В аппарате загорались зеленые, красные, желтые лампочки, вспыхивали цифры, металлические шарики звонко постукивали о перегородки. Метцендорфер забеспокоился: не собирается ли помощник сидеть здесь до поздней ночи без всякого толку? Он решил подняться и поехать домой. В этот момент Грисбюль повернулся к нему и спросил:

— Почему вы не просмотрели в Пассау список фирм? Я забыл задать вам этот вопрос.

Метцендорфер повторил свои доводы.

Грисбюль кивнул головой. Он сказал: «Ага, ах да, верно!» — и больше ничего. Он снова уставился на звякающий аппарат.

Метцендорфер помрачнел. Он уже готов был попрощаться, но вдруг ассистент сказал:

— Я думаю, что ваши доводы правильны. Там вы, наверно, ничего не нашли бы. Ведь именно с Пассау у этого Альтбауэра никаких связей не было, похоже, что этого Хебзакера он знать не знал. Он натолкнулся на его имя только во Франкфурте, уже будучи выставлен. И тогда ничего больше не оставалось, как поехать к Хебзакеру. — Грисбюль опять сделал паузу, нахмурился, услыхав пьяный выкрик одного из молодых людей, и сказал: — А ведь уже существовало что-то вроде фирмы. Договор по крайней мере имелся. Если бы нам повезло, мы могли бы узнать, кто тут замешан. — Теперь он взглянул на Метцендорфера. — Альтбауэр часто ездил во Франкфурт и останавливался в гостинице «Майнау». Возможно, что у него были там тесные деловые связи. Поэтому следовало бы заглянуть в список фирм франкфуртского городского суда. Возможно, там есть какая-то запись. Кроме того, несмотря ни на какие уверения, тут может быть замешан Себастиан или его подставное лицо. — Он сел немного прямее и сказал: — Это прожженные дельцы, от них можно ждать всего. — Он умолк.

После паузы Метцендорфер почти робко добавил:

— Речь может идти в конце концов и о Мюнхене? Ведь жил-то Альтбауэр там? Во всяком случае, раньше? Не напрашивается ли предположение, что он делал дела там?

Грисбюль заглянул на адвоката с усмешкой на узких губах.

— Очень остроумно! — сказал он иронически. — Именно к этому выводу я и пришел.

Метцендорфер представил себе расстояния, которые он проделал, время, которое он истратил, и вспомнил, как бесплодны были до сих пор его усилия.

— Это, — сказал он, — вряд ли поможет моему клиенту, господин Грисбюль. — И когда тот промолчал, прибавил: — Честно говоря, я не могу позволить себе продолжать расследование.

Грисбюль равнодушно ответил:

— А кто требует этого от вас? Нет, господин Метцендорфер, расследовать — дело полиции, в данном случае — мое дело.

Адвокат воспринял это как порицание: зачем, мол, и но какому праву ты вообще вмешиваешься? Но ассистент сразу же избавил его от такого чувства. Он сказал:

— Я искренне благодарен вам за то, что вы продвинули это дело. Между нами, я пал духом. Гроль меня осадил, он мой начальник, и я сдался. — Он потянулся. — Но в результате ваших усилий я могу с полным основанием возобновить дело. — Он ухмыльнулся. — Тем более что комиссар в отпуске и, надо надеяться, его не прервет. — Он вздохнул. — А вы поезжайте себе в свою контору. Вам сейчас нечего делать. Мы ведь и правда не можем предсказать, что получится. И получится ли что-либо вообще. Только, — он взглянул на Метцендорфера, — если вы мне потом понадобитесь, вы готовы подключиться?

Метцендорфер смахнул со лба рыжую прядь. Он размышлял. Опрометчивое согласие могло стоить ему огромного времени, больше того — престижа. Все зависело от исхода дела. Но в эту минуту он представил себе Марана, — Марана в комнате для свиданий, подавленного, покорившегося судьбе.

— Думаю, что да! — сказал он.

— Прекрасно, — ответил Грисбюль с таким видом, словно адвокат выразил готовность к чему-то само собой разумеющемуся, — стало быть, поезжайте домой. Я так или иначе дам вам о себе знать.

Поэтому Метцендорфер и катил теперь по автостраде, и маленькая белая луна катилась по небу за коробочкой, катившейся по земле. Хотя у адвоката не было сейчас никакой задачи, этот фильм все жужжал и жужжал у него в голове, доходя каждый раз до того проклятого места, где лента вдруг обрывалась.

Знает ли Грисбюль больше, думал Метцендорфер устало, больше ли у него догадок? Боюсь, что нет!

Он плавно обогнул автобус

5

Ассистент Грисбюль действительно ничего не знал, и никаких догадок у него не было. Да и не нуждался он в них: это противоречило бы его методу — предаваться бесплодным размышлениям. В ту минуту, когда Метцендорфер огибал автобус, Грисбюль находился в своей крошечной комнатке. Он жил все еще у матери, маленькой, подвижной, мягкосердечной женщины, присматривавшей не только за большой квартирой, часть которой она заработка ради сдавала посторонним людям, но и за своим сыном. Здесь, в этой комнатушке, он чувствовал себя; хорошо. Здесь он обычно отдыхал, слушая современный джаз. У него была богатая, взыскательно собранная коллекция пластинок.

Но в этот вечер он отказался от любимого развлечения. Он развалился на кушетке, обложив себя листками бумаги, исписанными во время беседы с Метцендорфером. Он старался привести изложенное адвокатом в какую-то систему. Метцендорфер рассказывал в хронологической последовательности. Грисбюлю пользы от этого было мало. Он хотел выявить определенные связи».

Поэтому он приготовил несколько блокнотов. В них он отмечал пункты, которые, по его мнению, были связаны между собой. Первым, например, оказался комплекс «фирма Альтбауэра». Это была первая попытка Альтбауэра стать главным подрядчиком и получить с кем-то вместе заказ на большое строительство. Об этом говорил Себастиан. Это было года три назад. Хотя попытка тогда и не удалась, она наводила на мысль о других лицах, с которыми Альтбауэр, возможно, хотел предпринять вторую попытку. К этому пункту относилось, вероятно, все, что касалось того американца, встретившегося Альтбауэру в Саудовской Аравии. К этому же пункту относился; до известной степени к директор Себастиан: ведь, во всяком случае, Альтбауэр обратился к нему с предложением о каком-то участии. Следовало ли отнести сюда же Пассау? Грисбюль считал это маловероятным. Ничего не значило, что Альтбауэр продал газете снимки, пусть даже непригодные для печати, — это был акт отчаяния: Альтбауэр нуждался в деньгах. Нет, как раз напротив! Ассистент усмотрел здесь первое звено второго комплекса: «конкуренты Альтбауэра». На сей раз Альтбауэр был уверен в успехе. Видимо, он добился во Франции четких условий и твердых обещаний. Единственная оговорка состояла, кажется, в том, чтобы объект был рекомендован министром Федеративной республики. Из-за этой рекомендации Альтбауэр, вероятно, и обратился к своему прежнему мюнхенскому партнеру. Но тот, по-видимому, мог получить такую рекомендацию только через пассауского издателя Хебзакера, который, как всем было известно, дружил с министром. За эту рекомендацию Хебзакер потребовал, вероятно, какой-то доли в новой фирме, но все доли были, видимо, уже розданы, и тогда, надо думать, Хебзакер и другие участники предприятия сговорились «отделаться» от Альтбауэра, отбить у него обещанную ему долю. Да, дело обстояло, по всей вероятности, именно так. Хебзакера из Пассау явно кто-то принял в компанию, когда потребовалась дополнительная рекомендация министра. К Хебзакеру, а возможно, и к министру отходила доля Альтбауэра. В первоначальных планах Альтбауэра Хебзакер вряд ли фигурировал. В Пассау Альтбауэр поехал лишь для того, чтобы переговорить с Хебзакером. Но тот, видимо, сказал: без компенсации участием в деле подписи министра не будет. А без министерской рекомендации проект Альтбауэра ничего не стоил. Вот в каком заколдованном кругу оказался Альтбауэр. Поэтому он и говорил во Франкфурте о «краже», поэтому он и бросил Венцелю Марии Даллингеру злобное замечание, что Хебзакер хочет «оставить его с носом». А планы, подтверждающие такое предположение, он, конечно, надеялся найти в портфеле своего франкфуртского посетителя и позднее действительно обнаружил их там. Раньше он, вероятно, вообще не знал о том, что Хебзакер принят в компанию. Тем тяжелее получился удар, когда он во Франкфурте об этом узнал.

Ну хорошо, это был второй комплекс. Но между обоими комплексами должен был существовать какой-то связующий элемент: тот или те, через кого Альтбауэра отстраняли от дела. Они или он должны были фигурировать в обоих планах образования фирмы. Тут все сходилось. Он полистал свои записи, но в одном пункте не разобрался: сказал ли Альтбауэр директору Себастиану еще до ознакомления со злополучным портфелем о своем намерении поехать в Пассау? Не упомянул ли он об этом вскользь уже раньше, в разговоре с Трициус? Но значило ли это действительно, что в тот момент он уже знал, какая тут идет игра? Не собирался ли он поехать в Пассау просто для того, чтобы продать там снимки? Или в надежде, что вылетит из плана фирмы не он, а какой-нибудь другой участник аферы, которого он вышибет с помощью Хебзакера? Тогда он, Альтбауэр, остался бы в предприятии, получающем главный подряд, и все же добыл бы через Хебзакера подпись министра.

Только от одного лица, заключил наконец Грисбюль, к своему удивлению, не мог исходить заговор против Альтбауэра — от Хебзакера. Ведь если Хебзакер участвовал и в старом плане основания фирмы, то, значит, он обеспечил себе какую-то долю и не имел никаких причин вредить Альтбауэру, если же он не обеспечил ее себе, то, значит, он не был еще знаком с проектом и, следовательно, не кто иной, как этот неизвестный третий, должен был предложить Хебзакеру — в компенсацию за доброжелательность министра — место Альтбауэра.

Грисбюль перевалился на другой бок. Он разглядывал свои записи: они ему не нравились. Конечно, какая-то достоверность в них была; но по сравнению с подробным рассказом адвоката они казались ему более чем скудными. Он зевнул. Черт возьми, наверно, он делает из мухи слона, и этот другой слон, того и гляди, лопнет с великим треском — например, если Гроль недовольно кольнет его! Ведь такой человек, как Альтбауэр, который собирался вершить огромными делами, а потом из-за денежных затруднений пошел торговать никуда не годными фотографиями, способен был, конечно, стащить и белье с веревки!

Теперь Грисбюлю показалось даже весьма вероятным, что Альтбауэр и впрямь забрался на дачу только в надежде найти там ценные вещи, деньги или хоть что-нибудь, что можно продать: это было заманчиво, дом стоял на отшибе, неприятных неожиданностей не предвиделось. А как он там оказался? Ехал в какое-нибудь другое место, по дороге увидел дачу, остановился, пролез. Такая разгадка тоже напрашивалась. Она казалась ошеломляюще убедительной.

Грисбюль приподнялся. Листки с записями посыпались с кушетки на пол. Он не стал о них заботиться. Он, думалось ему, пришел к тому же, к чему несколько дней назад пришел Гроль, а теперь и Метцендорфер: он бил готов сдаться; любые действия казались ему бессмысленными. Он вздохнул. Он вспомнил о старой шляпе: зачем ему нарываться на замечание?

Он поднялся, сгреб листки — и вдруг насторожился. Его насторожили несколько слов, на которые он прежде не обратил внимания, по поводу одного, как ему показалось, второстепенного обстоятельства.

Теперь он тщательно собрал листки, сложил их в стоику, положил на столик и прикрыл для тяжести блокнотами. Поглядев на них еще несколько мгновений, он решил забыть свою внезапную идею: внезапные идеи легко сбивают с пути, это он уже знал по опыту.

И все-таки он решил не сдаваться. Он посмотрел на ручные часы, была полночь. Завтра утром он пойдет на службу, но ненадолго. Он поедет в Мюнхен, во Франкфурт, в Пассау на своей маленькой; пестрой, бросающейся в глаза машине. Она еще достаточно отважна для рискованных предприятий, а в том, что предприятие это рискованное, он не сомневался.

6

А в кабинете Гроля всю ночь напролет качалось и вздрагивало на крюке старое, засаленное сомбреро; с грохотом проносились мимо дома грузовики, тихо звенели оконные стекла.

Белая, величиной с кулак луна косо висела над крышами, высвечивая на видавшем виды паркете узкие планки.

Комнату, казалось, наполняла легкая серебристая пыль. Даже старая шляпа заимствовала у нее благородный блеск. Шляпа ерзала, ерзала всю ночь, и можно было подумать, что комиссар привычным жестом поправляет ее на голове.

Глава десятая

1

Директор Себастиан внимательно разглядывал визитную карточку. На лицевой стороне ее значились только имя, фамилия, профессия и адрес, никаких слов, обращенных к нему лично, от руки приписано не было. Он медленно вертел карточку в своих маленьких ручках; секретарша ждала ответа, стоя неподалеку от него. Но он не спешил. Оборотная сторона тоже была пуста — белый гладкий картон.

Эта карточка была доставлена наверх из вестибюля в запечатанном конверте и в этом же закрытом конверте была вручена ему секретаршей.

Себастиану хотелось ответить: «у меня важное заседание» или «через два часа я улетаю в Париж». Зная, что эта карточка сулит неприятность, он в конце концов все-таки подавил в себе такое желание. Он еще раз взял конверт в руки, бегло осмотрел его и небрежно бросил в корзину. Затем кивнул секретарше:

— Десять минут!

Она исчезла.

Себастиан прислонил карточку к стоявшему на его столе скоросшивателю так, чтобы она была у него перед глазами: он плохо запоминал имена, но он знал, как это важно — сразу обратиться к посетителю по фамилии.

Грисбюль не удивился, когда вошел в комнату: рассказ Метцендорфера подготовил его к странному ее убранству. С дружелюбной улыбкой приблизился он к столу, за которым его стоя ждал Себастиан, и выдержал обычную церемонию, включавшую в себя предупредительно протянутый портсигар и стереотипный вопрос: «Чем могу быть полезен?»

— Вы знаете, зачем я пришел? — спросил он в свою очередь.

— Нет, — улыбнулся Себастиан и посмотрел куда-то в сторону, вероятно на одного из ангелочков. Он сделал неопределенный жест и прибавил: — Я могу только предполагать…

Ассистент без обиняков устремился к цели.

— Вы знали господина Альтбауэра? — спросил он.

Себастиан уклонился от прямого ответа. Он несколько раз сложил ладони и спросил в свою очередь:

— Ах, значит, вы по тому же делу, что и этот адвокат?

— Адвокат? — как бы удивившись, переспросил Грисбюль.

— Вы его не знаете? — спросил Себастиан, теперь и впрямь изумленно. — Странно! Да, человек, который собирался защищать этого убийцу. — Директор умолк.

Ассистент улыбнулся.

— Возможно! — согласился он. — Ведь уголовный розыск занимается только расследованием, все остальное — дело суда. — Он наморщил лоб. — Впрочем, припоминаю, в самом начале, когда нас вызвали в Бернек, появлялся какой-то адвокат. — Затем он решительно добавил: — Но это не имеет никакого отношения к моим вопросам!

— Несомненно, — любезно ответил Себастиан.

— Если бы вы смогли хотя бы вкратце рассказать о своих деловых контактах с господином Альтбауэром, этого было бы вполне достаточно.

Директор сохранил любезную улыбку.

— Деловые контакты? — переспросил он, словно удерживаясь от хохота. — Это, конечно, несколько высокопарное выражение. — Он посмотрел на свои ручки, которые по привычке сложил перед собой на столе. — Несколько лет назад Альтбауэр явился к нам с одним проектом. Ознакомившись с этим проектом, я пришел к отрицательному выводу. Вот и все. — Он поднял глаза.

— Значит, несколько лет назад! — заметил Грисбюль и с любопытством спросил: — А с тех пор вы с ним не встречались, если я вас правильно понял?

К удивлению Грисбюля, директор Себастиан стал вдруг холоден. Брови его странно поднялись над узкой оправой очков, и он спросил:

— Это допрос?

— Нет! — твердо ответил Грисбюль. — Ни в коем случае. — Он дружелюбно улыбнулся маленькому человечку.

Тут Себастиан тоже улыбнулся и сказал:

— Ну что ж, спрашивайте! — Он посмотрел на часы. — Еще ровно семь минут!

— Мне они и не нужны, — быстро сказал Грисбюль. — Итак, с тех пор вы с Альтбауэром не встречались?

— Нет, — ответил Себастиан. — Он позвонил мне незадолго до своей смерти.

— Что ему нужно было?

— Чтобы мы приняли участие в его деле.

— Что за дело?

— Некое… строительство.

— А, понимаю! И как вы к этому отнеслись?

— Господин Альтбауэр хотел участия моей фирмы. Несколько лет назад, ознакомившись с его документацией, я ответил ему отказом. Поэтому на сей раз я его даже не принял.

Теперь на часы посмотрел Грисбюль.

— Прекрасно, но-моему! Еще пять минут. Сказал ли вам Альтбауэр, куда он поедет из Франкфурта?

— Да, в Пассау.

— А зачем?

— Не знаю, меня это не интересовало.

— Но потом он оказался в Бад Бернеке?

Себастиан соболезнующе развел руками.

— Я об этом слышал.

— И что его убили?

— Тоже.

— В момент убийства, господин директор, на даче находился еще один человек. Не скажете ли вы мне, кто бы это мог быть?

— Дорогой господин… — Себастиан быстро взглянул на белый кусок картона, — Грисбюль, откуда мне это знать? К сожалению, я никак не могу вам помочь!

— Прекрасно, — сказал Грисбюль сияя, — это все! — Он взглянул на свои часы. — Сэкономили больше четырех минут! Большое спасибо.

Он сделал короткий, чеканный поклон, подумал: как перед каким-нибудь генералом, людям маленького роста это часто доставляет удовольствие, — и зашагал к двери. Себастиан быстрыми бесшумными шажками провожал его, чтобы отворить ему дверь. Он уже собирался закрыть ее за Грисбюлем, когда тот еще раз обернулся и дружелюбно сказал:

— Ну конечно, не ваша фирма! Верно, отказали вы! Но вы-то сами, вы лично приняли участие в проекте Альтбауэра!

Маленький человечек оцепенел: казалось, он вдруг застыл на месте.

Грисбюль непринужденно улыбнулся ему.

Затем он увидел, как Себастиан украдкой взглянул на секретаршу, а та сделала вид, что ничего не заметила. Гладкий лоб Себастиана нахмурился. Он поднес крошечные пальчики левой руки к корням волос, потер их, словно припоминая что-то, указательным пальцем и сказал как бы в задумчивости:

— Ах, господин… — Он поднял глаза и четко добавил: — Если вы, по-вашему, это знаете, то зачем спрашиваете меня? Я к такому выспрашиванью не привык. Я хочу закончить нашу беседу.

Это были ясные слова.

Грисбюль пристально посмотрел ему в глаза, так же дружелюбно, как прежде, и сказал:

— Как вам угодно, господин директор. Но уверяю вас, это были лишь самые обычные вопросы. Мы должны были задать их, и задать не только вам, потому что адвокат предполагаемого убийцы считает, что нашел какие-то зацепки. Мы сами так не считаем. Этот адвокат хочет еще раз обследовать дачу девятнадцатого октября. Мы не возражаем, мы снимем печать накануне этого дня. Только сначала мы должны выполнить все формальности. — Он сделал легкий поклон. — Извините за беспокойство.

Лицо Себастиана не дрогнуло.

Грисбюль удалился. Дверь бесшумно закрылась за ним.

2

Лоскутно-пестрая машина Грисбюля выглядела очень жизнерадостно среди скопища роскошных, большей частью черных автомобилей, стоявших у высотного здания. Ассистент отметил это с удовлетворением, выйдя из подъезда и шагая вниз по ступенькам. Любопытные, веселые, удивленные взгляды, которые скользили по нему, когда он неторопливо отпирал дверцу, он пожинал как богатый урожай. Он поворачивал ключ зажигания и нажимал на педаль с таким чувством, будто все эти солидные машины испуганно потеснились перед его честной колымагой, готовой погнаться за добычей.

Он улыбался своим мыслям.

Себастиан, видит бог, был испуган. И пытался скрыть это. Значит, его, Грисбюля, утверждение соответствовало действительности. Но почему же тогда, размышлял он, директор так уверенно отрицал какое бы то ни было свое участие в проекте Альтбауэра, почему превратил разговор?

Ассистенту было ясно, что даже тень подозрения ставит под угрозу положение Себастиана как директора ГОТИБА. Наблюдательный совет акционерного общества знает, что, ознакомившись с проектом Альтбауэра по поручению ГОТИБА, Себастиан этот проект отклонил. Если же сам он все-таки участвовал в нем, то не значит ли это, что он отстранил акционерное общество от участия в прибыльном предприятии только для того, чтобы обеспечить выгоды такого участия лично себе? Одно это уже могло заставить Себастиана солгать. Значит, он пошел на риск, полагая, что Грисбюль бил только в эту точку — как оно на самом деле и было. Но в каком предприятии Альтбауэра мог вообще участвовать Себастиан? В лучшем случае в том проекте, который Альтбауэр предложил ему для ГОТИБА около трех лет назад. Но этот проект, как Грисбюль узнал от Метцендорфера, расстроился. Стало быть, не последовало и регистрации фирмы.

В плане, который Альтбауэр привез во Франкфурт на этот раз, Себастиан мог участвовать на основании прежних соглашений. Ничего не значило, что он не принял Альтбауэра: ведь Альтбауэра собирались выставить, а наличие в портфеле неизвестного посетителя каких-то бумаг, может быть предварительного договора, указывало на то, что договора, имеющего законную силу, еще не существовало. В этом случае Себастиан мог быть более или менее уверен, что его не уличат, если он будет отрицать свои деловые связи с Альтбауэром. Но было вполне возможно, что совещание Себастиана с Альтбауэром состоялось в другом месте, а не в неподходящих для этого и, пожалуй, даже опасных, с точки зрения директора, стенах ГОТИБА. Возможно, что телефонный разговор понадобился лишь для того, чтобы условиться о свидании в каком-то третьем месте. Странно, правда, что при таких обстоятельствах Альтбауэр попросил Трициус позвонить неизвестному якобы от Себастиана. Впрочем, на это он мог решиться, предположив, что Себастиан участвует в заговоре против него.

Грисбюль включил первую скорость и плавно нажал на педаль газа. Размалеванная машина весело метнулась в просвет между роскошными автомобилями и, бодро подпрыгивая, выбралась из их траурного сборища. Пестрым фрегатом поплыла она в потоке машин. Ассистент насвистывал. Он был доволен. Замешан ли Себастиан в этом деле или не замешан, он, Грисбюль, на всякий случай назвал дату — девятнадцатое октября, — когда полиция снимет арест с дачи и адвокат Марана побывает на ней. Если кому-то захочется замести следы, он воспользуется этим днем или предшествующей ночью, коротким промежутком между снятием ареста и приездом Метцендорфера.

Плывя в потоке машин, Грисбюль не мог стряхнуть с себя заботы: свою миссию во Франкфурте он считал выполненной, но не было времени, чтобы вернуться в Нюрнберг, а тем более с заездом в Пассау. В Пассау он приехал бы поздно вечером. Поговорить с Хебзакером ему уже не удалось бы, это было ясно. Появись он опять в Нюрнберге, на него, вероятно, навалились бы новые дела, которые его волей-неволей задержали бы. Он сморщил лоб. Он увидел шляпу, качающуюся на вешалке.

Выезжая из Франкфурта и постепенно повышая скорость, он решил переночевать в Штутгарте и посетить издателя Хебзакера на следующий день.

3

С Хебзакером можно было либо дружить, либо враждовать. Третье исключалось. Все его знакомые знали это и вели себя соответственно.

Дружить с ним значило всего-навсего подвергаться его нападкам не по каждому поводу. Враждовать с ним значило годами служить мишенью для маленьких заметок в «Баварской страже». Каждая из них сама по себе была безобидна, как оспинка, но все вместе они обезображивали свою жертву, как оспенная болезнь. Жаловаться на них в суд было бессмысленно. Заметки Хебзакера были неуязвимы, они обычно содержали многозначительный оборот, «если верить слухам…». Кроме того, сутяжничество было страстью самого Хебзакера: больше всего, помимо своей газеты, он любил судебные дрязги. На его средства жили три адвоката — он мог себе это позволить, его жена была дочерью владельца пивоваренного завода, — пространные заявления которых писались обычно под его собственную диктовку и звучали соответственно: Хебзакер был баварцем, хотел им быть, подчеркивал это и потому всем грубил. Этой нарочитой грубостью он выручал в предвыборных боях министра своей христианско-католической партии, с которым его связывали общие интересы. А министр в свою очередь подбрасывал ему косвенные денежные подспорья и прямую информацию, каковой и пользовалась «Баварская стража».

Эти факты были известны, и Грисбюль тоже о них знал. Они не сбивали его с толку: он любил узнавать людей, а как ни примитивен был духовный облик Хебзакера, успеха тот умел добиваться, и тираж его газеты рос гораздо быстрее, чем росла его грубость. Грисбюль считал, что Хебзакер был тем человеком, который должен был участвовать в деле вместо Альтбауэра: этот грубиян как нельзя более подходил для того, чтобы «выпихнуть из седла» Альтбауэра. Чем платил Хебзакер за любезность своего министра, не частью ли своей доли в ожидаемой наживе, — это помощника не интересовало. У него была одна цель — узнать, кто был тот второй человек, что находился на даче в момент убийства Альтбауэра. Хебзакер? Этот вполне мог взять на себя прямые переговоры неприятного свойства: он способен был провести их с нужной твердостью и пригрозить, что позаботится о неодобрении проекта министром, которое означало для Альтбауэра полный провал.

Альтбауэр, насколько знал его Грисбюль по всем описаниям, сперва оказал бы упорное сопротивление, но в конце концов удовлетворился бы какой-то компенсацией. Хебзакер был достаточно тверд, чтобы отделаться от Альтбауэра грошами и вдобавок еще поторговаться из-за этих грошей. Думая о Хебзакере, ассистент испытывал любопытство: как выглядит этот человек? Он не мог представить себе его.

Примерно в полдень Грисбюль приехал в Пассау. Несмотря на свое нетерпение, он не направился к Хебзакеру сразу, а завернул в закусочную, чтобы как следует подкрепиться. Без основательной порции клецок в желудке он никак не справился бы с Хебзакером.

4

Потом, однако, создалось впечатление, что Хебзакер совсем не такой, каким его изображают.

Вопреки ожиданию, Грисбюлю не понадобилось прилагать никаких усилий, чтобы добиться аудиенции; он прождал всего пять минут в приемной, где ему предложили для чтения «Пассаускую почту», иллюстрированный журнальчик Хебзакера, который пока еще не давал своему издателю возможности тягаться с могучими конкурентами.

Да и все остальное вовсе не походило на аудиенцию.

Кабинет Хебзакера был лишен какого бы то ни было блеска. Здесь не представительствовали, здесь вели переговоры и работали. Комната была длинная, узкая, высокая, с одним-единственным окном, у которого косо стоял обращенный к входу письменный стол. Свет падал неудобно. Хебзакер сам, так сказать, заслонял себя от него. Мебель была с бору по сосенке: канцелярский шкаф с дверцами в виде жалюзи, полки, стулья не подходили друг к другу.

Хебзакер поднялся за письменным столом, когда Грисбюль вошел. Ассистент заметил, что кресло, на котором сидел Хебзакер, было деревянное, без обивки — спартанское.

Первым делом Хебзакер почему-то спросил:

— Вы приехали на машине?

— Да, — любезно ответил Грисбюль, — по берегу Инна до самого Пассау, дорога неважная!

— То-то и оно! — подтвердил Хебзакер и скорчил страдальческую гримасу. — Как нам добиться успеха в жизни при таком сообщении? Из Мюнхена нет даже скорого поезда в Пассау, невероятно, но факт. А ведь Пассау — красивый город, старый город, недюжинные памятники архитектуры, резиденция епископа. Но нами, баварской глушью, сознательно пренебрегают. Создается впечатление, что нас хотят выморить. Но я, знаете, не думаю, что это происки Мюнхена. Тут действуют другие. И у нас есть силы, которые, несмотря на эту немилость, многого добиваются.

Он держал речь. Тему, затронутую им в первых фразах, он умудрился варьировать более десяти минут, и Грисбюль тем временем размышлял, какую цель преследует Хебзакер и преследует ли он вообще какую-либо цель или это просто его любимая, тема, которую он сразу обрушивает на каждого посетителя. Последнее казалось вероятным, ибо разглагольствования Хебзакера звучали так, словно все это он выучил наизусть.

У Грисбюля было время разглядеть своего визави. Внешность его тоже не оправдала ожиданий ассистента, приготовившегося увидеть этакого грубого, здорового как бык детину. Перед ним сидел человек лет шестидесяти, не очень крупный, хотя я с брюшком, свидетельствовавшим не столько об ожирении, сколько о вялости мышц. Впрочем, это брюшко скрывал стол. Лицо казалось худощавым: выпуклый лоб, редкие седые волосы, тщательно, как у какого-нибудь аккуратиста учителя, причесанные, впалые щеки, сухая кожа трудноопределимого, но явно нездорового цвета, маленькие, недовольные глаза. Впечатление Грисбюля: чиновник, не сделавший карьеры. И вся эта пустая болтовня как нельзя более подходила к такому лицу!

Только одно удивило Грисбюля: с чего бы это Венцель Мария Даллингер говорил о своем шефе то, что передал Метцендорфер. Хебзакер никак не походил на человека, которого можно бояться, и вряд ли его разговор с Альтбауэром протекал так, как поначалу казалось. Ассистент готов был подумать, что Метцендорфер по каким-то причинам дал неверный портрет, может быть просто потому, что Хебзакер должен был захватить место Альтбауэра.

Он больше не слушал, эта трескотня ему наскучила, он хотел прервать ее одним махом: он сказал сразу:

— Вы знаете Альтбауэра, господин Хебзакер?

Тот умолк. Возникла пауза. Она длилась не дольше чем нужно, чтобы переключить скорость, когда ведешь машину, и Хебзакер явно переключил скорость! Он коротко бросил:

— Еще бы. Несколько дней назад он сидел на вашем стуле.

Это не было угрозой, но прозвучало как угроза, словно он хотел сказать: стул один и судьба одна.

— Его нет в живых, — сказал ассистент.

Хебзакер молчал. В нем не было уже ничего от недавнего пустомели. Маленькие глазки глядели настороженно и недоверчиво.

Он нажал кнопку под столом.

Грисбюль услышал тихое жужжанье; сразу затем в кабинет вошел молодой человек, чья одежда разительно отличалась от одежды Хебзакера. На Хебзакере был поношенный костюм, а молодой человек был одет по последней моде; костюм его, казалось, только что вынула из шкафа помешанная на опрятности экономка или час назад доставил портной. Все было как на подбор — ботинки, носки, костюм, галстук, шелковый платочек в боковом кармане — все, кроме лица, одутловатого и потому казавшегося грязным.

Хебзакер сделал легкое движение рукой, представляя вошедшего:

— Господин Вильденфаль, мой юрисконсульт. Я не веду переговоров без свидетелей.

Это было ясно.

— Я понимаю, — сказал ассистент и дружелюбно улыбнулся.

Но когда господин Вильденфаль скромно подвинул стул, стоявший в углу, и, сев на почтительном расстоянии, положил на колени блокнот, Грисбюль не сомневался, что Хебзакер, или Вильденфаль, или кто-то по их поручению вторично встречался с Альтбауэром — нет, не Хебзакер, вероятно, Вильденфаль! Речь шла, видимо, о размерах компенсации, поскольку при первой беседе — так полагал ассистент — Хебзакер вряд ли связал себя каким-либо обязательством: она должна была лишь проверить, насколько Альтбауэр уступчив. Этим и объяснялась ярость, с какой тот обрушился на Даллингера. А вторая встреча, продолжал рассуждать Грисбюль, состояться здесь не могла: Альтбауэр уехал. Кто знает, где они встретились; но в таком случае не исключалось, что они были на даче Брумеруса. Эти размышления длились лишь долю секунды.

— Да, Альтбауэра убили, — сказал Грисбюль.

— Вы явились, чтобы сообщить мне это? — спросил Хебзакер. В его голосе слышалась насмешка.

— Нет, — ответил Грисбюль.

— А зачем же?

Он идет прямо к цели, подумал ассистент. Значит, все-таки похож на быка!

— До меня дошли какие-то слухи, — сказал Грисбюль, — что вы, господин Хебзакер, хотели войти компаньоном в одну фирму вместо Альтбауэра.

— Верно, — сказал Хебзакер, — поэтому-то Альтбауэр и был у меня.

Грисбюль удивился, и его версия опять пошатнулась, когда Хебзакер так откровенно признал факты.

— Вы поставили ему невыгодные условия? — спросил Грисбюль.

— Нет, — ответил Хебзакер, — пристойные.

— Альтбауэр, — продолжал Грисбюль, — будто бы сказал, что вы хотели его «выпихнуть». Это ведь должно означать в лучшем случае невыгодные условия — как по-вашему?

— И пристойные условия, — сказал Хебзакер, — бывают порой жесткими и могут показаться другому невыгодными.

— Вам они не показались невыгодными? — спросил Грисбюль.

— Нет, — сказал Хебзакер и воздержался от объяснений.

Но ассистент не ослабил натиска, он осторожно спросил:

— А не могло ли так быть, что без вашей помощи из этого предприятия ничего не вышло бы?

Но тут вдруг послышался очень невыразительный голос Вильденфаля:

— Я советовал бы, господин Хебзакер, не отвечать на этот вопрос. У нас нет оснований отвечать.

Хебзакер пренебрег предостережением. Он преспокойно заметил Грисбюлю:

— Это не только можно сказать, а нужно сказать! — И лишь потом обратился к Вильденфалю: — Понимаете, произошло убийство, и я не хочу, чтобы мое имя трепала полиция, тут дело серьезное, и я отвечу на все вопросы, почему же нет!

Он прав, мелькнуло в голове у Грисбюля. Для него это самая умная тактика. Вильденфаль промолчал: довод Хебзакера, видимо, убедил и его. И сразу же у Грисбюля мелькнула другая мысль: Хебзакер парализовал его! Как спрашивать дальше, если тот отвечает без всяких околичностей? Можно было предвидеть, что вот-вот наступит момент, когда Хебзакер поднимет брови и спросит его: а вам, собственно, что до этого? Ведь, по сути, вся эта деловая история действительно его не касалась, она не имела никакого отношения к убийству, и он, Грисбюль, очутился вдруг в том же положении, что сперва Гроль, а потом Метцендорфер: он гнался за призраком! Ему почудилось, что старая шляпа закачалась еще грознее, чем прежде…

Он наклонился к столу и сказал:

— В момент убийства, господин Хебзакер, на даче находился второй человек. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

5

Уныло тащилась пестрая колымага Грисбюля по взгорью и вдоль берега Инна. Ассистент не обращал внимания на красоты природы. Он вынужден был признать, что Хебзакер мягко выбил у него карты из рук, одну за другой. Грисбюлю вообще не удалось пустить их в ход.

— Мать честная, молодой человек, — ответил он насмешливо, — за кого вы меня принимаете?

Это «мать честная» так и не выходило у Грисбюля из головы и злило его больше, чем его поражение. Все-таки он нашелся и ответил:

— Я? За хорошего редактора газеты и хорошего журналиста.

Это явно пришлось по вкусу Хебзакеру, он криво улыбнулся, поглядел на Грисбюля снизу вверх и прибавил:

— И за хорошего политика! Это вы забыли!

— Разумеется! — спокойно, но с внутренней злостью признал ассистент. — Это я забыл!

Хебзакер удобно откинулся в кресле и терпеливо поучающим тоном заметил:

— Такие вещи нельзя забывать, господин ассистент! Мои сотрудники этого никогда не забывают, не правда ли, господин Вильденфаль?

И молодой юрист, в первый раз введенный в игру, подтвердил с покорностью ягненка:

— Да, господин Хебзакер, мы этого действительно никогда не забываем! Ведь эти три качества связаны между собой, и только с учетом их можно понять, что вы за фигура!

Грисбюль подумал, что Хебзакер сейчас резко ответит своему юрисконсульту: такое подхалимство трудно было вынести; Грисбюль ошибся.

Посмотрев на него своими маленькими быстрыми глазками, Хебзакер сказал:

— Возвратимся к вашему вопросу, господин Грисбюль! После того как Альтбауэр побывал у меня, я потерял к нему всякий интерес. Вы правы: беседа приняла для Альтбауэра, — он сделал движение рукой, — так сказать, уничтожающий оборот. Он был вне себя от ярости, когда покидал эту комнату, и не помнил вообще ни о чем. Он не знал даже, какую компенсацию получит. Конечно, я составил примерный расчет, но я поостерегся о нем заговаривать. И вот вы, господин ассистент, полагаете, что я, мягко выражаясь, следил за его дальнейшими ходами. Позвольте же вам сказать: нет! Они не имели для меня никакого значения. Старый договор, на который он напирал, утратил силу. Если Альтбауэр что-то и получил бы, то лишь потому, что он кое-что сделал во Франции. Но… — Хебзакер посмотрел на высокий потолок и надолго умолк. В комнате стало очень тихо. Потом он снова взглянул на Грисбюля и сказал: — Но я знал, что Альтбауэр вернется ко мне, потому что деньги нужны были ему, а не мне! Зачем мне было шпионить за ним? Вот в чем штука, господин Грисбюль, и, пошевели вы мозгами, вам это было бы ясно с самого начала. Хотите — поразмышляйте об этом, хотите — плюньте, мне безразлично. — Он встал, вынудив тем самым Грисбюля тоже подняться. Он протянул ему руку, мягкую и вялую.

Грисбюль только и успел вставить:

— Девятнадцатого октября адвокат доктора Марана еще раз осмотрит место преступления. Нас оно не интересует, поэтому восемнадцатого мы снимем печать.

— Поступайте как вам угодно, не правда ли, господин Вильденфаль? — сказал Хебзакер, обернувшись к своему юристу.

— Да, — ответил тот бесцветным голосом, — пусть поступают как им угодно!

Грисбюля выпроваживали, это было ясно, и, покидая здание редакции, он чувствовал себя побежденным.

От темных еловых лесов веяло покоем, и, отравляя воздух бензиновым перегаром, лоскутный коврик неутомимо плыл по серому желобу дороги под мирным бледно-голубым осенним небом в крапинках облаков. Однако покоя на душе у Грисбюля не было. Вообще-то он умел переносить неприятности хладнокровно, но сейчас его разбирала злость, злость на самого себя. Его поездка была оформлена как командировка, результаты ее начальство не очень-то интересовали, и надеялся он только на то, что Гроль находится где-нибудь на Северном море, в Сицилии или — того лучше — в Африке; комиссар имел обыкновение исчезать бесследно. Для своего отпуска, говорил он всегда, он «незаменим». Ассистент надеялся, что до возвращения Гроля все забудется. Портило ассистенту настроение не то, что комиссар потребует отчета об этих разъездах, а то, что ему, Грисбюлю, кажется, не на шутку изменило чутье и что теперь ему придется работать вдвое больше, чтобы наверстать упущенное за эти дни.

6

В Нюрнберге уже началась ежевечерняя пляска огней; волнами катились машины по узким улицам с односторонним движением, сворачивали, останавливались, жезлы полицейских разрезали воздух. Влившись в общий поток и отдавшись воле волны, Грисбюль чувствовал грозившие ему отовсюду опасности, как летучая мышь, он сворачивал, уступал дорогу, тормозил, ехал дальше и думал, закончить ли ему на этом день или заехать в комиссариат и посмотреть, не ждут ли его какие-либо сообщения. Хотя особого желания заезжать туда у него не было, он все же решил это сделать.

Конечно, кабинеты давно опустели, в коридорах было темно, но ассистент ориентировался здесь, как улитка в своей раковине. Он открыл дверь в свой кабинет, щелкнул выключателем, и ему показалось, что сегодня здесь как-то особенно пусто. На его столе ничего не лежало, значит, никаких более или менее важных происшествий не было. Он облегченно вздохнул. Он бездумно отпер средний ящик, выдвинул его и оцепенел.

Ящик был пуст. Он обшарил задние углы: ничего. Сложенные им документы по делу Марана исчезли, и среди этих документов записи, сделанные со слов Метцендорфера.

Грисбюль закрыл глаза. Он задумался. Он помнил, что запер ящик; второй ключ хранился у дежурного внизу. Грисбюль нашел, что это несущественно. Если кто-то утащил документы, значит, они представляли для него интерес независимо от того, был ли заперт ящик или нет! А устранить эти записи, заключил он, мог хотеть лишь один человек, который, вероятно, устранит не только их.

Ассистент почувствовал, что сердце его забилось быстрее. Все еще не открывая глаз, он попытался собраться с мыслями. Он закусил нижнюю губу от волнения. Он дышал глубоко. С закрытыми глазами он еще раз медленно обшарил рукой весь ящик. Поскребывание пальцев по фанерному дну вызвало у него легкий озноб. Может быть, он положил документы в другое место? Он обязан был их найти! Поспешно отперев другие ящики и шкафы, он убедился, что бумаг нет как нет. Они словно бы растворились в воздухе. Не осталось никакого следа.

Вдруг ему послышался какой-то шорох в соседней комнате. Он быстро обернулся. Никого! Ничего!

И все-таки следовало удостовериться. Он тихо подошел к двери, осторожно открыл ее и снова почувствовал страх: комната была освещена. На крючке покачивалась шляпа комиссара.

Грисбюль быстро шагнул в комнату.

— А вам-то что нужно здесь? — удивленно спросил Гроль, поворачивая к нему лицо.

7

Было бы преувеличением назвать удивление Грисбюля приятным.

Но, стараясь не показать своих чувств, он сделал несколько шагов в глубь комнаты и спросил:

— Вы, господин комиссар?

— Вы, — спокойно сказал Гроль, — самый большой осел из всех, кто когда-либо работал со мной. Мне неприятно говорить вам это, но, увы, это так, и можете на меня жаловаться.

Веснушчатый ассистент почувствовал, как кровь отливает у него от лица, но заставил себя промолчать.

— Ну ладно, — сказал Гроль, — оставим это сейчас! — Он посмотрел на листки бумаги, поднял их одной рукой и продолжал: — Если Метцендорфер не смог удержаться от войны, то это еще можно понять: у него нет криминалистского опыта. Но что вы записывали его исповедь, это скверно: тем самым вы придали ей характер документа и обязались что-то предпринять. И боюсь, что вы что-то предприняли!

— Я был во Франкфурте и в Пассау, — строптиво ответил помощник.

— Ах, вы были там! — откровенно издеваясь над ним, обрадовался Гроль. — А результаты, если это не секрет, господин ассистент? — Грисбюль хотел было приступить к докладу, но комиссар прервал его резким жестом: — Садитесь уж. Насколько я вас знаю, десяти минут не хватит.

Но десяти минут хватило, и, так как Гроль нисколько этому не удивился, у Грисбюля сразу возникло подозрение, что комиссар просто хотел подхлестнуть его своим замечанием. Гроль снова приподнял листки.

— Сравнивая одно с другим, приходишь к выводу, что ваши сведения — если это можно так назвать — в основном совпадают со сведениями Метцендорфера. Разницы тут нет. Только совершенно неясно, какую цель вы преследовали.

Теперь лицо ассистента вдруг покраснело, и его веснушки утонули в этом внезапном приливе крови. Он промолчал. Комиссар нащупал чувствительное место. Было больно! И Грисбюль испугался, что Гроль будет еще долго нажимать на это место.

— Вам надо бы стать частным сыщиком, — задумчиво сказал Гроль и с тоской посмотрел на ассистента, — тогда вам никто не мешал бы беседовать с выжившими из ума адвокатами, разъезжать по свету и обращать на себя внимание своим поведением. И ваши клиенты были бы вам благодарны: вот человек, говорили бы они, который по крайней мере что-то делает, беря у нас деньги. Ну еще бы! Но, к сожалению, вы не частный сыщик, и я вынужден снова взяться за это дело. — Он тяжело вздохнул и сказал: — Я должен прервать свой отпуск.

Этого-то Грисбюль и опасался.

— Хорошо еще, — сказал Гроль, — что я не уехал из Нюрнберга, потому что искал свою шляпу.

Он с нежностью посмотрел на крючок, с которого пропавшая любимица приветствовала его еле заметным вздрагиванием.

— По долгу службы я должен констатировать, — сказал Гроль, — что господин Метцендорфер виноват чуть ли не в присвоении власти, а вы, господин Грисбюль, — ассистенту стало не по себе, когда комиссар подчеркнуто вежливо назвал его «господин», — вели себя как неопытный шахматист, понятия не имеющий о значении своих ходов. — Он вздохнул пошуршал листками и, глядя не на Грисбюля, а на бумаги, сказал: — А между тем ваши ходы, по-моему, действительно кое-что значат!

Тут Грисбюль понял, что Гроль одобряет его: слова комиссара были признанием, какого удостаивает сына отец, — не громкой похвалой, разумеется, ведь молокосос, чего доброго, зазнается.

— И все-таки дело дрянь, — продолжал Гроль, — ведь из-за вас мы теперь соприкоснулись как раз с теми силами, с которыми я не хотел связываться, и дай бог, чтобы они не поставили нам капкана, а уж если поставили, то чтоб он не захлопнулся. Тут можно потерять больше, чем руку или ногу. Но назад мне теперь ходу нет, вы сами толкнули меня туда, откуда я вдруг сумел, кажется, заглянуть за кулисы! — Последние слова комиссар пробормотал, как бы думая вслух, как бы пытаясь прояснить собственную позицию. Он поднял глаза, улыбнулся Грисбюлю и сказал с теплотой: — И если мне оторвут голову, то оторвут ее по крайней мере не вам, Грисбюль, а я старик, и пенсии у меня все равно не отнимут. — Он вздохнул и деловито добавил: — Повторите еще раз свой план.

— После рассказа Метцендорфера, — объяснил ассистент, — у меня было такое впечатление, что Себастиан, или Хебзакер, или даже оба они как-то причастны к предприятию Альтбауэра. Я предположил также, что пребывание второго лица на даче в момент убийства не было случайностью. Это лицо, считал я, имело какие-то деловые связи с Альтбауэром. Поэтому я нарочно дал понять Себастиану и Хебзакеру, что у Метцендорфера возникли какие-то подозрения, которые он хочет проверить на месте происшествия. — Он потер лоб и продолжал: — Покуда это второе лицо полагает, что дача охраняется полицией, оно не рискнет пробраться туда, это ясно. Так вот я дал лазейку: восемнадцатого октября, сказал я, мы снимем печати, а девятнадцатого адвокат обследует дачу. В промежутке, рассчитывал я, это второе лицо явится, чтобы замести следы.

Гроль внимательно слушал.

— Очень красиво, — согласился он, — очень красиво придумано. Когда вы, собственно, читали в последний раз детективный роман, Грисбюль?

Тот снова почувствовал, что краснеет. Гроль не стал дожидаться ответа.

— Время, — обобщил он, — служит, так сказать, салом в ловушке. И нужно лишь терпеливо дождаться, чтобы она захлопнулась. Очень тонко задумано, честь и хвала. Только эта ловушка никогда не захлопнется! — Помолчав, он еще раз подтвердил сказанное: — Никогда! — А если, — спросил Гроль, — ни Себастиан, ни Хебзакер не были на даче с Альтбауэром, что тогда?

— Тогда, — с готовностью ответил Грисбюль, — я, видимо, не ошибся, предположив, что хотя бы один из них оповестит неизвестное нам второе лицо. И тогда явится именно оно!

— А почему? — спросил в ответ Гроль. — Из-за какого-то смутного подозрения? Нет, позвольте вам доложить: тот, о ком идет речь, будет держаться как можно дальше от дачи! Он просто подождет, посмотрит, обнаружим ли мы его, а если обнаружим, скажет, что скрывался из страха перед полицией, из боязни скандала! Грисбюль, — проникновенно сказал Гроль и положил правую ладонь на протокол ассистента, — здесь сказано гораздо больше, чем вы заметили! — Он взглянул на ассистента. — Я мог бы и объяснить вам, почему это так, но объясню позже. Сначала нам нужно кое-что подготовить. Завтра днем вы уедете на машине. Задание, — он задумчиво потер лысину, — будет дано завтра утром. За ночь я все обдумаю. Вы, Грисбюль, явитесь сюда в семь утра и получите дальнейшие указания. Я стал недоверчив, Грисбюль! Вы возобновили розыски по закрытому нами делу об убийстве, документация уже у следователя. Вы были вправе возобновить их лишь по его поручению. Теперь вы не вправе удивляться, если я осторожен и не открываю вам своих карт. Кто знает, кому вы их покажете!

Это не понравилось ассистенту. И все же он был рад, что комиссар оказался так милостив.

— Ах, — простонал Гроль, встав с кресла и потянувшись, — проклятый ишиас, вот она, старость!

Он проковылял к двери. Грисбюль поднялся. Гроль остановился, положив руку на дверную ручку. Он повернул к Грисбюлю свое широкое усталое лицо.

— И не забудьте, — сказал он, указывая большим пальцем на комнату Грисбюля, — погасить там свет. — Он потер кончик носа большим и указательным пальцами и прибавил: — Кстати, вам не бросилось в глаза, что этот Вильденфаль, придворный юрист Хебзакера, чертовски похож на человека, который остановился одновременно с Альтбауэром во франкфуртской гостинице «Майнау»? Подумайте об этом еще раз. Конечно, если захотите.

Дверь закрылась за ним. Грисбюль посмотрел на нее. Вдруг она вновь отворилась, и показалась голова Гроля; он, протянув руку к своей старой шляпе, схватил ее и напялил на лысину, бормоча:

— Опять чуть не забыл! Спокойной ночи!

Дверь снова закрылась.

Старый маньяк, подумал Грисбюль почти смущенно и не без нежности.

Глава одиннадцатая

1

В сущности, и на следующее утро ассистент Грисбюль так и не узнал ничего. Его, правда, поразил объем работы, проделанной Гролем за ночь: тот говорил о предмете так, словно сам предпринял поездки Метцендорфера и Грисбюля. Но какую, собственно, цель он преследовал, оставалось неясно.

Еще более замкнутый, чем накануне, комиссар счел правильным не делиться с молодым человеком своими выводами и сказал ему это прямо. Грисбюль, объяснил он, уже достаточно посвоевольничал в этом деле, и он, Гроль, не уверен, что тот не выкинет еще какого-нибудь нового коленца. Ассистент промолчал, совесть его, и правда, была нечиста.

— Что ж, поехали! — приказал Гроль и решительно надел свое сомбреро.

Ассистент проворчал что-то насчет «роли шофера», но старик, видимо, не расслышал этого: с того момента, как они сели в расписную машину Грисбюля, комиссар держался неизменно дружелюбно. Грисбюль нарочно опустил боковое стекло. Пусть его обдует ветерок, подумал он. Но Гроль то ли не заметил этого, то ли привык к ветру.

— Автострада, — сказал он, — направление — Байрейт!

За ночь похолодало. Небо закуталось в серую прозрачную ткань и прикрепило ее тусклой пуговкой солнца. В такие дни Грисбюль обычно не испытывал жажды деятельности: он предпочел бы сейчас корпеть над бумагами, пусть даже пропылившимися.

Большие старые глаза Гроля глядели вперед, но видел он, казалось, не дорогу, а что-то другое; помощник косился на него время от времени; Гроль не замечал этого. Он не повернул головы, даже когда они приблизились к ответвлению на Байрейт, он сказал только:

— Дальше прямо, по направлению к Бернеку.

И Грисбюль со злостью нажал на педаль газа. Он не представлял себе, что понадобилось комиссару в доме Маргит Маран; возможно, тот надеялся застать там Брумеруса, но для чего тогда эта езда, ведь номер Брумеруса значился в любой телефонной книжке и достаточно было просто позвонить, чтобы узнать, выехал ли он.

— Дерьмо липучее, — буркнул ассистент, Гроль был глух. Он сверлил языком щеку и, видимо, не находил того, что искал.

Когда они подъехали к бензоколонке перед Бернеком, комиссар вдруг приказал:

— Заправиться!

— К черту! — со злостью ответил Грисбюль. — Бензина у меня хватит! — Уж не собирается ли старик учить его, как ему обращаться с собственной машиной?

— Меня это не интересует, — невозмутимо заявил Гроль. — Заправиться!

Грисбюлю ничего не оставалось, как снизить скорость и свернуть к колонке, что сразу же опять раздосадовало его, потому что перед ним стояло в очереди девять машин и при всем сервисе ждать надо было, он знал, довольно долго. Он сказал это Гролю.

Тот пожал плечами и, поглядев из машины в другую сторону, ответил:

— У нас есть время!

Грисбюль ничего больше не сказал, но подумал «дерьмо липучее» и решил сыграть в обычную игру автомобилистов — проверить, на сколь близкое расстояние можно подъехать к заднему бамперу впереди стоящей машины, не толкнув ее. При этом он проявил смелость и акробатическую ловкость.

Прежде чем лоскутный коврик окончательно прижался к колонке, комиссар вылез и стал, спрятав руки в карманы пальто, возле одетого в синий комбинезон заправщика. Тот был всецело занят обслуживаемыми машинами; заметив теперь пеструю коробочку, он невольно улыбнулся, взглянул на Гроля и сказал:

— Эту я знаю!

Но Гроль не отозвался на его слова, не улыбнулся в ответ и не переменил позы, держа по-прежнему руки в карманах.

Ассистент удивился: обычно у Гроля всегда находились какие-нибудь приветливые слова.

Заправщику это было в общем-то безразлично; он повернул рукоятку, отвинтил, пробку и привычно осторожно пустил бензин.

— Сколько? — спросил он, обращаясь к ветровому стеклу.

Прежде чем Грисбюль успел ответить, Гроль сказал:

— Полный!

Заправщик кивнул и, заглянув в бак, не вынул шланга.

Гроль подошел и — к великому удивлению Грисбюля — несколько раз качнул машину, чтобы из бака вышел оставшийся воздух.

Заправщик понимающе кивнул, ловко поднял наконечник и сказал:

— Доверху!

И опять-таки, к удивлению Грисбюля, заплатил за бензин сам комиссар. Когда тот грузно плюхнулся на сиденье, заправщик, протиравший и без того чистые стекла, наклонился к окошку и почтительно спросил:

— Подкачать?

Снова опередив своего помощника, Гроль ответил:

— Спасибо! У меня все колпачки на месте!

И протянул рабочему, вытаращившему на него глаза, никелевую марку.

Грисбюль отъехал, но, прежде чем он повернул на шоссе, Гроль приказал:

— Стоп! Я здесь выйду!

Помощник повиновался.

Затем, стоя возле странной машины, комиссар отдал распоряжения:

— Вы поедете в Бернек и проедете мимо виллы Марана к даче. Там вы не выйдете, а проедете примерно еще один километр, затем развернетесь и сразу же возвратитесь. Сюда! Я жду вас!

— И нигде не выходить из машины? — еще раз удостоверился Грисбюль.

— Нигде, — сказал Гроль, — но глядеть в оба!

И ассистенту послышалась какая-то насмешка в этом ответе.

2

Грисбюль готов был подумать, что Гроль, не сходя с места, сперва глядел ему вслед, а потом ждал его появления — в лихо заломленной шляпе, руки в карманах пальто. Так, во всяком случае, стоял тот, когда ассистент, возвращаясь, увидел его с горы. Издалека открывался вид на сужающуюся ленту шоссе и на игрушечно-маленькую бензоколонку в лесной прогалине. И там, в конце этой прогалины, где она под острым углом втекала в шоссе, стояла фигура, которую и теперь, с расстояния в добрых два километра, нельзя было спутать ни с кем. Порой Гроля заслоняли грузовики и легковые машины. Но тот, несомненно, давно уже увидел расписной драндулет. Грисбюль надеялся, что комиссар даст ему какой-нибудь знак, хотя бы скупо махнет рукой. Не тут-то было.

Приблизившись, он решил было, что комиссар хотел его просто проверить. Он не мог прогнать эту глупую и тягостную мысль, прекрасно понимая нелепость ее: ведь не мог же Гроль провожать его взглядом на протяжении всего пути до дачи и обратно. Да и совесть его была чиста: он нигде не останавливался. И повода к тому не было: вилла Марана казалась погруженной в сон, ворота были плотно закрыты; дачу Брумеруса не удалось, правда, как следует разглядеть из-за веток декоративных кустов и деревьев, но и там у него сразу же создалось впечатление, что ни в дом, ни даже в палисадник никто давно не входил: на всем лежала печать заброшенности.

Он взял правее, чтобы по развязке подъехать к колонке на другой стороне шоссе. Теперь он еще раз увидел комиссара, который по-прежнему пристально смотрел в сторону Бернека, словно ожидая чего-то. Грисбюль удивился еще больше, когда, подъезжая к колонке, увидел, что Гроль, стоявший на опушке, делает ему наконец знак: стоп. Рванув машину на бетонную полосу, Грисбюль резко затормозил. Дверца оказалась точно возле комиссара. Тот сел в машину.

— Заправимся! — приказал он.

От удивления ассистент забыл, что нужно нажать на педаль. Он недоуменно посмотрел на комиссара.

— Зачем? — спросил он. — Столько горючего моя малышка не может сожрать!

— Заправимся, — повторил Гроль, упорно глядя вперед. «Дерьмо липучее», — подумал Грисбюль, пожал плечами и подъехал к колонке, которая была свободна.

Комиссар опять вышел и коротко сказал:

— Полный!

Повторилась та же игра: Гроль снова раскачал машину, несколько раз толкнув кузов.

Когда заправщик наполнил бак и завинтил пробку, Гроль расплатился, видимо довольно щедро: лицо рабочего выразило удивление и Грисбюль услышал, как тот сказал:

— Большое спасибо! И счастливого пути!

И услышал, как комиссар ответил:

— Помните, о чем я вас тогда спросил?

При этом он, как разглядел Грисбюль в искажавшем предметы боковом зеркальце, испытующе прищурился и кивнул на колонку. Ответа Грисбюль не расслышал, но Гроль уже наклонился к окошку и сказал:

— Отъезжайте на стоянку. Я сейчас приду.

Грисбюль отъехал, удобно откинулся на сиденье, включил радио, закурил и стал, скучая, глядеть в зеркальце заднего вида. Заправщика заменил другой рабочий, а сам он беседовал с комиссаром у глухой стены ресторана. Гроль, кажется, задавал вопросы, на которые заправщик после продолжительных пауз задумчиво отвечал. Вдруг тот усиленно закивал головой, оживился, вспомнив, по-видимому, что-то важное. Комиссар, как показалось ассистенту, переспросил, после чего последовали новые подтверждающие жесты заправщика. Теперь Гроль был явно доволен, во всяком случае, он протянул заправщику руку. Рукопожатие, которым они обменялись, показалось Грисбюлю крепким. Заправщик снова принялся за работу, а Гроль, широко шагая, направился к машине.

3

Грисбюль ожидал, что теперь наконец-то услышит от комиссара какие-то объяснения. Но тот все молчал и глядел вперед, хотя они уже давно мчались по автостраде. На ассистента эта поездка навевала уныние: пустые поля, бурая, гнилая трава, голые ветки кустов на осеннем ветру, темная хвоя лесов. Небо оделось в бумазею, под которой исчезла пуговка солнца. Ассистент почувствовал облегчение, когда Гроль проворчал:

— Едем к Метцендорферу!

Это было уже кое-что, это не походило на бессмысленную с виду езду туда-сюда и на столь же нелепые остановки у заправочной станции; Грисбюль усмотрел в словах Гроля доказательство того, что комиссар действует последовательно, по какому-то намеченному плану. И значит, поездка в Бернек имела все же какой-то смысл. Но какой — Грисбюль не мог угадать. Что ж, думал он, это он еще успеет услышать. У Метцендорфера Гроль, видимо, положит карты на стол или даст хотя бы возможность заглянуть в них.

— Ей тоже, наверно, скоро конец? — спросил вдруг Гроль.

Сначала Грисбюль его не понял, потом догадался, что комиссар имеет в виду его машину, и ответил со злостью:

— Она лучше, чем иная старая шляпа!

Снова наступило молчание. А потом комиссар опять задал такой же неожиданный вопрос:

— У Метцендорфера тоже ведь есть машина — помните, он обогнал нас на старом «мерседесе»? В ту ночь! А у заправочной станции мы настигли его! — Грисбюль помнил это. — Гм, — продолжал Гроль, — его машина прослужит, пожалуй, дольше, чем старая шляпа?

— Безусловно, — язвительно ответил ассистент.

— Н-да, — сказал Гроль, — а Метцендорфер хотел ведь купить новую машину? Судя по вашим записям, «боргвард изабеллу», насколько я помню?

— Возможно, — сказал Грисбюль.

— Ему следовало бы это сделать, — задумчиво сказал комиссар. — Для адвоката это вопрос престижа. Не правда ли, Грисбюль?

Тот притворился, что не расслышал слов Гроля и всецело занят объездом новой строительной площадки, за которой следовал поворот на Байрейт. До самой конторы адвоката ничего больше не произошло, кроме того, что Гроль сделал отчаянную попытку расправить и удобнее вытянуть ноги. Грисбюля такие попытки пассажиров раздражали донельзя, потому что говорили о непоместительности его лоскутного коврика, а этот факт он упорно оспаривал. Он очень любил свою машину. И потому остановил ее у конторы Метцендорфера молча. Он вышел и прошел на тротуар, где уже стоял Гроль.

— Пошли! — сказал он комиссару.

Тот посмотрел на него и ответил:

— Думаю, что сначала вам придется немного подождать, Грисбюль. Я хотел бы поговорить с Метцендорфером наедине.

Он повернулся и скрылся в подъезде. Ассистент поглядел ему вслед и скорчил гримасу. Скверный выдался день, чертовски скверный день! Он опять сел в машину. Но радио не включил и закуривать не стал.

4

Гроль не предупредил о своем приезде по телефону. У него не было времени звонить, и Метцендорфер его не ждал.

Адвокат был недоволен, когда секретарша доложила о прибытии комиссара. Через несколько минут он должен был встретиться с одним клиентом; перед адвокатом лежали бумаги, относящиеся к этому делу, и он собирался просмотреть их еще раз. Он терпеть не мог вести разговор без основательного знания предмета. Метцендорфер опасался, что Гроль задержит его надолго, и поэтому не спешил принять комиссара. Но Метцендорфер сразу же представил себе Марана в камере, сломленного, покорившегося судьбе. Он хотел помочь своему другу, только не знал как. Его поездки оказались напрасными. Если Гроль явился так внезапно, значит, на то были веские причины, и, хотя адвокат не ждал сейчас никакой существенной помощи, он все же не хотел пренебрегать и малейшей возможностью ее получить. Он нахмурился, смахнул со лба редкие рыжие волосы и сказал:

— Просите. А если придет господин Трёстерлинг, пусть немного подождет. Я покончу с этим делом как можно скорее.

Он коротко поздоровался с Гролем и спросил:

— Вы, кажется, в отпуске?..

— Конечно, конечно, — рассеянно отвечал комиссар, — но шляпа… понимаете, я забыл свою шляпу!

Метцендорфер с недоумением посмотрел на него. Потом решил не касаться этого странного довода и сказал:

— У меня мало времени, господин Гроль, каждая минута уже расписана. Вы это понимаете.

Гроль кивнул и повертел сомбреро у себя на коленях. Он внимательно осмотрел засаленные, мятые поля, прежде чем взглянул на адвоката, и спросил:

— Вы собираетесь купить новую машину, господин Метцендорфер, — «боргвард изабеллу», насколько я осведомлен?

— Да, конечно, — наморщив лоб, сказал адвокат, — но, по-моему, сейчас не время и здесь не место…

Гроль чуть приподнял руку, унимая вскипавшую в Метцендорфере злость.

— Минутку терпения! — попросил он. — Мой вопрос не такой праздный, как вам кажется. А правда ли, — продолжал он, — что господин Брумерус любезно предложил вам свое посредничество?

— Да, — сказал адвокат.

— Отлично, — продолжал Гроль, — как же обстоит дело? Вы не отказались от своего намерения?

Метцендорфер помедлил с ответом.

— Я, собственно, передумал, — сказал он. — Серьезных пороков у моего «мерседеса» нет, а небольшие поездки, которые я обычно предпринимаю…

— Ну, — возразил Гроль, — в Бернеке он вас все-таки сильно подвел, не правда ли?

— Верно! — согласился Метцендорфер. — В Бернеке — да. К тому же… Понимаете, когда моя машина стоит рядом с машинами моих клиентов… — Он пожал плечами. — У меня в основном состоятельная клиентура, предприниматели и тому подобное… — Он вздохнул. — Выглядит это не очень хорошо.

Гроль кивнул головой.

— Вот именно, вот именно, — сказал он. — Об этом я как раз и думал.

Метцендорфер откинулся в кресле и насмешливо сказал:

— Вряд ли, однако, вы тоже хотите продать мне «боргвард изабеллу» в порядке, так сказать, свободной конкуренции с господином Брумерусом?

— Упаси боже! — Гроль протестующе поднял руку, но тут же улыбнулся. — Нет, господин Метцендорфер. Но… — он наклонился вперед, — если у вас действительно есть такое намерение, то мне было бы очень желательно, чтобы вы приступили к делу как можно скорее. — Глядя в сторону, он прибавил: — Ведь никто вас не заставляет сразу принять решение. Но посмотреть машину, совершить пробную поездку…

Метцендорфер напряженно думал. Что-то должно было заставить комиссара сделать это неожиданное предложение.

— Прямо сегодня же? — спросил адвокат. — И вы тоже поехали бы со мной?

Гроль улыбнулся.

— Отвечаю на первый вопрос: да, сегодня! Я приехал сюда с Грисбюлем из Бернека, вернее, с автозаправочной станции. Когда я прочел то, что вы рассказали, господин Метцендорфер, у меня возникло одно подозрение. Поездка в Бернек укрепила его. Но этого недостаточно. Я должен удостовериться, и по возможности сегодня же. Грисбюль, не желая того, связал меня определенным сроком, который истекает восемнадцатого или девятнадцатого октября. А сегодня пятнадцатое. — Он потер ладонью лысину. — Мне нужно немедленно кое-что проверить у Брумеруса, но сам я появляться не должен, а он не должен знать, что именно проверяется. — Комиссар улыбнулся еще раз. — Вот ответ на ваш второй вопрос! Грисбюль ждет меня со своей машиной внизу. Мы проводим вас до Мюнхена. — Метцендорфер помедлил. Тогда Гроль сказал: — Ничего не могу обещать, но, может быть, неожиданно удастся оказать помощь Марану. — Адвокат все еще нерешительно смотрел на Гроля. Комиссар прибавил: — Помощь, какой он вообще не может представить себе. Вы, господин Метцендорфер, должны были бы мне, собственно, доверять.

Адвокат сразу вспомнил, как великодушно вел себя Гроль при аресте Марана. Он ответил:

— В принципе я согласен. Только вот один клиент…

— Я могу подождать! — быстро сказал комиссар и поднялся: — Терпению я научился. Еще одна просьба: позвоните, пожалуйста, Брумерусу и скажите ему, что вы приедете. Тогда мы будем точно знать, где и когда застанем его. Но соврите, что вам так или иначе надо съездить в Мюнхен по делу.

Метцендорфер глубоко вздохнул, когда Гроль вышел из кабинета.

5

Грисбюль не стал ни о чем спрашивать, когда комиссар вернулся, открыл дверцу и сел рядом с ним. Так они и сидели рядом, и, хотя ассистенту осточертело долгое ожидание, он убрал руки с баранки. Наконец Гроль крякнул и сказал, не глядя на него:

— Мне кажется, Грисбюль, что вы научились обуздывать нетерпение молодости, а это одно из важнейших требований, которым должен отвечать начинающий криминалист.

Поучений ассистент и вообще не любил, а таких и подавно. Поэтому он продолжал молчать, и Гролю пришлось крякнуть еще раз.

— Мы поедем не на вашей машине! — пояснил Гроль.

Грисбюля подмывало ответить «чувствую!», но он сдержался. Ведь он знал, что комиссар будет посвящать его в свои планы только урывками. И в самом деле, тот сказал:

— Мы поедем на «мерседесе» Метцендорфера.

— Значит, моя машина останется здесь? — спросил ассистент.

— Да, конечно, — ответил Гроль.

— Это мне не нравится, — заметил Грисбюль, хотя ему это было совершенно безразлично.

Гроль промолчал. Немного погодя появился адвокат. Беседа с клиентом прошла, видимо, хорошо: Метцендорфер был весел, даже воодушевлен.

— Господа, — обратился он к обоим, — позвольте пригласить вас! — И, повернувшись к Гролю, прибавил: — Все в порядке! Он дома!

В «мерседес» Гроль пожелал сесть сзади, предоставив «сиденье смертника» — так пренебрежительно назвал он место рядом с водителем — своему ассистенту. От внимания Метцендорфера не ускользнуло, как ухмыльнулся комиссар, произнося эти слова.

Вдруг прямо перед ними на шоссе столкнулись машины, раздался ужасный скрежет металла. Ехавший впереди «фольксваген» отчаянно прыгнул с бетонной полосы на обочину, остановился было, а потом медленно съехал в кювет. Чей-то «опель 1200» воткнулся радиатором в задние колеса грузовика. Вот и все, что увидел Метцендорфер. Передний вид закрыл ему грузовик. Но отпрыгнувший «фольксваген» дал ему дистанцию, которой хватило на то, чтобы под визг тормозов остановить «мерседес» в двух-трех сантиметрах от багажника «опеля». Метцендорфер снял руки с руля и глубоко вздохнул, Грисбюль выскочил из машины и побежал к «фольксвагену». Там заело дверцу. Гроль удовлетворенно кивнул, когда увидел, что Грисбюлю удалось открыть ее и вызволить какую-то даму в огненно-красных брюках. Она потеряла левую туфлю и растерянно смотрела то на свою ногу, то на влажную глину поля; Гроль усмехнулся, глядя, как его ассистент взял даму на руки, чтобы посадить ее на откос шоссе.

Когда «мерседес» тронулся, дама помахала рукой, и Грисбюль услышал, как Гроль сказал: «Молодец, молодец!» Ассистента это разозлило, хотя он сам не знал почему. Когда пробка осталась позади, Гроль положил обе руки на спинки передних сидений и, наклонившись вперед, изрек самым доверительным тоном:

— Не находите ли и вы, Грисбюль, что ваша машина немножечко, так сказать, поизносилась?

Ассистент ответил коротко:

— Не нахожу!

— Так-так, — проворчал комиссар, но не спасовал, а продолжал с видом знатока. — С места берет плохо, на перекрестках вы просто пропускаете всех вперед, Грисбюль. — И спросил с подчеркнутой вежливостью: — У вас ведь тоже такое впечатление, если не ошибаюсь?

— Если мой малыш по-настоящему разойдется, — процедил Грисбюль, — он потягается с любой машиной, которая на класс выше его.

— Да, да, — задумчиво сказал Гроль, — пожалуй, вы правы. Если разойдется. Но вот прежде, чем разойдется…

Метцендорфер не вмешивался. Его удивляло, что комиссар нарочно злит своего сотрудника. Адвокат молча улыбался: любого автомобилиста разозлил бы подобный отзыв о его машине.

— Посмотрите на этот «мерседес»! — сказал комиссар Грисбюлю. — Он еще дай бог! Я глазам своим не поверил, взглянув на счетчик: машина отмахала уже семьдесят тысяч, а чешет как новенькая!

Этот жаргон был не к лицу комиссару.

Грисбюль ответил ударом ниже пояса:

— Тормоза отличные, — сказал он.

Метцендорфер почувствовал, как его кольнуло.

— Ну, у вас, надеюсь, тоже, Грисбюль? — успокоил адвоката Гроль.

Несколько минут спустя комиссар, ни к кому не обращаясь, бросил в пространство между сидевшими спереди:

— Если господин Метцендорфер приобретет «боргвард», он, я думаю, продаст свой «мерседес».

Ассистент и адвокат промолчали. Комиссар откашлялся, почесал лысину и обратился к Метцендорферу:

— Сколько, по-вашему, вы могли бы получить за подержанную машину?

— Восемьсот, — ответил адвокат сразу, — больше не выручишь, желающих продать старые машины сколько угодно!

Гроль вдруг оживился. Чуть приподнявшись, он хлопнул Грисбюля по плечу.

— Послушайте, Грисбюль! На вашем месте я бы не раздумывал! Восемьсот — это же пустяк за такую машину.

Ассистент медленно обернулся и, посмотрев Гролю в глаза, сказал:

— К сожалению, у меня нет, если выразиться точно, существенной части этого пустяка! — И так же медленно отвернулся.

Комиссар все-таки очень плохо разбирался в предмете. Ему пришлось подумать, прежде чем он спросил Грисбюля:

— А сколько выручили бы вы за своего малыша?

— Даже этой существенной части не выручил бы, — сказал он, — разве что покрыл бы расходы на покраску.

Гроль умолк. Он глядел в просвет между головами сидевших спереди, видел, как несется навстречу машине бетонная дорога, слышал, как гудит мотор, и о чем-то думал.

Потом он попросил адвоката:

— Дайте, пожалуйста, максимальную скорость!

Метцендорфер не ответил ему, но просьбу выполнил.

С тихой завистью смотрел Грисбюль, как стрелка спидометра подходит к 100, к 110, почти к 120. Метцендорфер улыбнулся и бросил быстрый взгляд на соседа. Ассистент грустно покачал головой. И эта машина обогнала бы его безнадежно. Но денег у него действительно не было!

Лицо Гроля приняло выражение, какое бывает у зрителей автогонок, следящих за ними с жадностью, восторгом и ужасом. Он даже облизывал губы. Но, поймав себя на этом, он сразу откинулся на сиденье, легонько постучал по плечу Метцендорфера и сказал:

— Довольно! Довольно! Большое спасибо! — И, повернувшись к Грисбюлю, спросил: — Ну как?

— Моя тоже сумеет! — ответил тот скупо.

— Несомненно, — проворчал Гроль, — но сумеет ли так, как эта?

— Нет, — с неудовольствием признал ассистент.

— Думаю, — вскользь сказал комиссар, глядя на пустующие поля, уныло плывшие за окном, — что господин Метцендорфер приобретет «боргвард изабеллу» и что я тогда ссужу вас деньгами. Вернете долг по частям, без особой спешки. Согласны?

Грисбюль рывком повернулся и уставился на комиссара.

— Вы это серьезно? — спросил он.

— А разве я когда-нибудь шутил? Вы помните такой случай? — спросил Гроль, глядя в окно.

— Пожалуй, нет, — признал ассистент.

Через некоторое время Метцендорфер сказал:

— Теперь, господин Гроль, вам следовало бы проинформировать меня подробнее. Через четверть часа мы будем в Мюнхене. Я встречусь с Брумерусом…

Гроль давно ждал этого вопроса и ответил на него, не задумываясь:

— Могу только сказать, что у меня есть одно подозрение. Если оно подтвердится, с Марана можно будет снять вину. Об этом-то подтверждении и идет сейчас речь. Я хочу узнать, не был ли Брумерус в день убийства на даче!

— Брумерус? — встрепенулся Грисбюль. — Но ведь его тогдашняя телеграмма…

— Он отправил ее на следующее утро, за это время он вполне мог добраться из Бернека в Штутгарт, — пояснил Гроль чуть ли не с жалостью.

— Но это же чистейший вздор! — вырвалось у Метцендорфера. Он вздрогнул и сказал: — Простите!

Грисбюль задумчиво глядел вперед. Он никак не находил ключа, который открыл бы ему ход мыслей Гроля. Поэтому он коротко сказал:

— Так что мы хотим установить в Мюнхене?

— Ах, установить! — спокойно ответил Гроль. — Это всегда звучит очень высокопарно, Грисбюль. Господин Метцендорфер всего-навсего купит себе «боргвард изабеллу», если она ему понравится и если господин Брумерус поможет ему купить ее со скидкой. А я, — я хотел бы только узнать, когда машина Брумеруса проходила в последний раз техосмотр и сколько километров было в тот раз на счетчике. Технический паспорт, как вы, наверно, знаете, хранится всегда в специальном ящичке справа от щитка приборов. Там вы найдете корешки контрольных талонов. Станция обслуживания проставляет на них километраж пробега и дату.

Ассистент поморщился.

— Да, да, конечно, вы это знаете, — поспешил сказать комиссар. — Не обижайтесь!

— Но как проникнет в машину господин Грисбюль? — с тревогой спросил адвокат.

Гроль пожал плечами.

— Машина, — сказал он с расстановкой, — стоит, вероятно, в высотном гараже. А уж это, наверно, наведет господина Грисбюля на какую-нибудь мысль, ведь фантазии у него достаточно.

Грисбюль досадливо промолчал.

— А если она стоит возле дома, — продолжал комиссар, — моего сотрудника, надо надеяться, тоже осенит какая-нибудь хорошая мысль. В том, что вы, господин Метцендорфер, взяли его с собой, нет ничего особенного. Вы объясните Брумерусу, что не разбираетесь в автомобилях и попросили Грисбюля оказать вам помощь.

Метцендорфер протестующе помотал головой и с упреком сказал:

— Слишком много хлопот ради таких пустяков, господин комиссар! И ничего не выйдет. Двадцатого следователь закончит это дело и назначит слушание его в первой инстанции! Мое ходатайство об освобождении Марана из-под стражи отклонено, и мы теряем здесь время, вместо того чтобы помогать ему!

— Но, господин Метцендорфер, — сказал комиссар чуть упрекающе, — Маран все-таки стрелял! В этом смысле все ясно. Вы же сами считаете, что как защитник Марана ничего не выиграете, если мы выясним, кто был этот второй на даче!

Адвокат вздохнул.

— Верно, — сказал он.

— Вот видите! — примирительно сказал Гроль. — Поэтому мы должны действовать осторожно. Уличить Брумеруса будет все равно нелегко. У него есть алиби, он был в Штутгарте, свидетели имеются!

Ответа не последовало. Тогда он прибавил:

— Я, между прочим, хочу воспользоваться пребыванием в Мюнхене, чтобы купить себе новую шляпу. — Он грустно сказал: — Видит бог, старая могла бы еще послужить! Но боюсь, что она слишком бросается в глаза, я уже три раза отдавал ее в чистку и в растяжку. Четвертого раза она не выдержит. — Он любовно взглянул на сомбреро, болтавшееся рядом с ним на крючке. — Фетр еще довоенный, — сказал он задумчиво.

6

Для верности Метцендорфер еще раз позвонил Брумерусу из телефонной будки. Тот был очень любезен и ответил:

— Ну разумеется! Я же обещал вам! Мне было бы удобнее всего сейчас же.

Он подошел к окну, увидел ущелье улицы, поглядел на бесцельное мельтешение людей и машин. Все показалось ему серым в этот осенний день. Подъехал черный «мерседес» Метцендорфера. Открылась дверца. Он увидел, как адвокат выходит из машины: сверху тот казался маленьким, до смешного похожим на куклу. Брумерус улыбнулся. Мимо проехала другая машина. Метцендорфер прижался к своему «мерседесу». Затем он уже знакомым Брумерусу движением смахнул со лба жидкие рыжие волосы и направился к дому.

Брумерус минуту помедлил. Потом решил не принимать адвоката у себя в квартире. Зачем терять время? Совершить покупку машины можно было быстро. Он надел пальто и вышел на лестницу; лифт уже зашумел. Кабинка медленно шла вверх. Он задумчиво следил за движением троса — по привычке. Как в детстве, у него мелькнула глупая мысль: какой ужас, если трос оборвется и человек рухнет в шахту… Лифт остановился. Решетки раздвинулись с тихим шорохом, дверь отворилась.

Метцендорфер явно удивился, что Брумерус ждет его здесь. Но удивился лишь на секунду. Тот приветливо поздоровался с ним: между двумя совещаниями так мало времени… Это адвокат понимал. Он и сам был в таком же положении. Они спустились на лифте в полном согласии. Метцендорфер предложил:

— Если не возражаете, то поедем на вашу станцию обслуживания на моей машине.

Они пересекли улицу, и, лишь сев в «мерседес», Брумерус заметил ассистента.

— Ах, и вы здесь, господин Грисбюль? — удивленно спросил он и прибавил насмешливо: — Вы тоже хотите приобрести «боргвард изабеллу»?

Тот протянул ему руку над спинкой сиденья.

— Господи, — сказал он, — это мелкий-то служащий уголовной полиции! Что вы! Я просто влюбился в старый «мерседес», и господин Метцендорфер любезно взял меня в эту поездку. Я очень доволен, поверьте.

Брумерус беззвучно рассмеялся.

— Я ведь знаю вашу карету, — сказал он, — машиной ее уже нельзя назвать. Разумное решение. — К присутствию Грисбюля он теперь, кажется, потерял интерес. Он повернулся к Метцендорферу: — Поехали! Дорогу я буду показывать!

7

Гроль в это время бродил по Штахусу, дрожа от холода. Он смотрел на витрины ненужных ему магазинов. Задержался он только у салона головных уборов, но уголки его рта разочарованно опустились: ну и формы — не шляпы, а шапочки! Он не хотел носить шапочку!

Все-таки он вошел в лавку. Около него сразу же защебетала продавщица. Он увидел пренебрежительный взгляд, которым она скользнула по его сомбреро, и разозлился. Он снял шляпу и демонстративно положил ее на стеклянную доску прилавка. Ничего не скажешь: его шляпа утверждала себя среди всех этих шапочек, ее нельзя было не заметить! Утверждала себя! Вот точное слово! Шляпой надо утверждать себя, подумал Гроль и твердо решил не покупать ничего, что не отвечает этому представлению.

От продавщицы пахло парфюмерной смесью, в которой преобладал аромат ландышей — а на дворе стояла осень. Это мешало комиссару. Мешал ему и ее лиловый свитер: лиловый цвет, заметил он, вызывал у него головную боль.

Но со всем этим он примирился бы, если бы только нашел настоящее самоутверждение.

Продавщица спросила, какой у него размер. Он этого не знал. Пришлось наклонить голову, чтобы она измерила его лысину. Это тоже разозлило его. Затем продавщица принесла кипы шляп, отделенных одна от другой папиросной бумагой. Она сложила их поодаль от засаленного сомбреро, так, словно они могли от него чем-то заразиться.

— Моя шляпа не больна корью! — сказал Гроль.

Продавщица посмотрела на Гроля недоуменно, но, поняв его, звонко рассмеялась, и Гроль решил, что она все еще верит в болезнь его сомбреро. И опять ему пришлось наклонить лысину: нежные ручки напялили на нее одну из шапочек. Взгляд в зеркало его испугал, и он в ужасе помотал головой. Продавщица нашла, что дело тут просто в привычке; впрочем, может быть, он и прав. Шляпа слишком нахлобучена, не лучше ли вот так? Она сдвинула ее на затылок, отошла назад, оценивающе поглядела, одобрительно кивнула головой, подошла снова, надела ее немного набекрень сперва налево, потом направо, потом снова налево.

— Так хорошо! — обрадовалась она и объявила Гролю, которому ее действия, как и шапочка, совсем не понравились: — Большинство людей не фотогеничны. Нужно определить, какая сторона лица лучше. У вас — правая, потому что правый глаз больше. Значит, шляпу надо носить с наклоном влево. — Она сделала шаг назад и оглядела его. — Очень элегантный вид! — заключила она.

Комиссар посмотрел на себя в зеркало. Он не находил, что вид у него очень уж элегантный. Скорее, он смахивал на большую, старую, сморщенную картофелину, пустившую росток: шапочка была зеленая, а сзади торчало перышко.

Он покачал головой. Шапочка сползла на левое ухо. Он быстро снял ее, вернул продавщице и сказал:

— Спасибо, фрейлейн! Останусь лучше при своей старой!

— Как угодно, сударь, очень жаль! — ответила та и понесла свой лиловый бюст навстречу другому покупателю, который как раз вошел в лавку.

Гроль схватил свою шляпу, но не решился надеть ее, пока не покинул заведения, торгующего шапочками. Выйдя, он с удовольствием отогнул вниз поля надо лбом. Нет, думал он, когда утверждаешь себя, ты совсем другой человек.

В этот момент пошел дождь, который уже через несколько секунд шумел вовсю. Над шапочками, двигавшимися навстречу Гролю, испуганно вспархивали зонтики. А комиссар утверждал себя, весело шагая под ливнем, и с полей его шляпы, как с зонтика, стекала вода.

8

Боргвардовская станция обслуживания находилась и правда всего в двух кварталах от дома Брумеруса: у Метцендорфера не ушло на дорогу и трех минут. Напротив выставочного павильона имелась стоянка. Там адвокат и поставил свою машину. Они втроем перешли улицу и сперва побродили вдоль огромных витрин. Глядя на блестящую шеренгу автомобилей, бесконечно умножаемых огромными зеркалами, Метцендорфер чувствовал, как растет его желание сделать покупку. Теперь наконец у него разгорелся аппетит и появилось даже нетерпение.

Они вошли в зал. Брумерус подозвал знакомого продавца размашистым жестом. Метцендорфер тем временем еще раз оглядел шеренгу машин, но, как и при осмотре с улицы, привлекла его одна «изабелла» с раздвижной крышей, сиявшая сочно-красной и все-таки совсем не крикливой окраской. Раздвижной крыши ему всегда не хватало в его «мерседесе»: летом в машине часто нечем было дышать. Адвокат подошел к облюбованной «изабелле»; он рассматривал ее, не то испытывая, не то предвкушая какую-то странную радость. Скользнув глазами по радиатору, он вдруг увидел себя в зеркале стоящим перед этой красной машиной и нашел, что выглядит хорошо. Продавец еще почти ничего не сказал, но как раз сейчас он открыл дверцы, показал Метцендорферу сиденья с откидывающимися спинками и приятной кожаной обивкой, хитроумное устройство щитка приборов; он обошел машину, поднял капот, продемонстрировал мотор, сделал несколько движений, чтобы доказать, как удобно и обозримо все расположено, и, когда он предложил Метцендорферу совершить пробную поездку, тому уже не терпелось приступить к ней. Брумерус сел сзади. Продавец занял водительское место. Садясь рядом с ним, Метцендорфер порадовался эластичности подушки и благородно-приглушенному звуку захлопывающейся дверцы. Через голову продавца Грисбюль спросил Брумеруса, где можно узнать технические подробности, и тот, указывая движением головы, ответил:

— В мастерской. Спросите там Ганса, он опекает мою машину!

Ассистент чуть попятился. Он увидел, как машина бесшумно подалась назад, развернулась на девяносто градусов, рванулась к боковым воротам и, немного помедлив там, изящно и быстро влилась в поток машин.

Он торопливо зашагал к мастерской.

Привыкнув к хрипенью и треску своего стареющего мотора, к лязгу, скрежету и грохоту своего черного кузова, Метцендорфер с восторгом слушал тихое, таинственное пение новой машины и наслаждался ее мягким ходом, который при любом ускорении оставался таким же ровным и гладким, бесшумным и мощным, как движение сверкающего поршня в масле цилиндра. Желание обладать этой машиной росло.

Лишь когда они выехали на автостраду и плавно помчались вперед, продавец начал осторожно сообщать некоторые технические данные: делал он это неназойливо, чтобы не портить приподнятого настроения.

Вскоре они свернули на стоянку. Продавец вышел. Метцендорфер сел за руль. Сознавая, как глупо его чувство, он теперь испытывал величайшее желание владеть такой машиной.

9

А Грисбюль пошел в ремонтную мастерскую, которая помещалась за выставочным павильоном. В стороне от нее возвышался гараж; сквозь блестящие стекла было видно, как поднимаются и спускаются машины по пандусам. Здесь площадь умели использовать.

Он спросил Ганса. Тот оказался молодым блондином с внимательными глазами. Прежде чем поздороваться с Грисбюлем, он вытер тряпкой выпачканные маслом руки.

Ассистент сослался на Брумеруса. Ганс, видимо, давно его знал. Он сказал с удовольствием:

— Вот человек, который действительно заботится о своей машине. Мы здесь не очень-то жалуем горе-водителей, которые обращаются к нам, только когда что-нибудь сломалось. А господин Брумерус соблюдает все сроки, и это окупается.

Грисбюль кивнул и изложил свою просьбу.

— Это дело вон тех, — ответил Ганс. Он указал головой на машины, стоявшие во дворе мастерской. — Неужели мы еще должны давать объяснения, если продают машины они? У нас и так голова кругом идет.

— Понимаю, — уступил Грисбюль, — но вы ведь знаете, как это бывает: покупателю кое-что объяснят, а случится поломка — они беспомощны.

Ганс насмешливо кивнул головой.

— Они и сами-то горе-водители, — сказал он. — Не могут даже сменить колесо, когда в их машине что-то неладно, они знают, где нас найти.

— А я, — сказал Грисбюль, — дружу с господином Метцендорфером. Мне не хотелось бы, чтобы он влип.

Механик стал нерешительно еще раз вытирать руки тряпкой.

— За простой мы вам заплатим, — доверительно сказал ассистент. — Это для нас окупится.

Грисбюль извлек из кармана заранее приготовленную десятимарковую купюру. Она была сложена в узкую полоску. Он незаметно сунул ее механику в нагрудный карман комбинезона, но так, чтобы она немного вылезала наружу и Ганс мог определить ее достоинство. Тот подтолкнул бумажку большим пальцем, и она исчезла. Ганс вздохнул и сказал:

— Ну что ж.

Он посмотрел по сторонам, ища глазами какую-нибудь машину.

— Может быть, — быстро сказал Грисбюль, — вы воспользуетесь для объяснений машиной господина Брумеруса?

— Пожалуй, это самое лучшее, — согласился Ганс, — а то еще кто-нибудь подойдет к нам.

Он спрятал тряпку в карман брюк и направился к гаражу, широко шагая впереди Грисбюля. Сторож решил, видимо, что дело идет о какой-то починке, и не стал их задерживать.

— Второй этаж, бокс пятьдесят восьмой, — машинально сказал механик.

Он прижимался к стене, взбираясь вверх по бетонной дорожке для пешеходов. Мимо них, урча, поднимались машины. Пахло выхлопными газами. В большие окна Грисбюлю видны были торговый павильон и двор мастерской за ним. Дверь бокса 58 автоматически ушла вверх, включилось освещение.

Они подошли к машине. Механик начал свои объяснения со щитка приборов. Помощник притворился, что внимательно слушает.

Мотор был, видимо, специальностью Ганса. Он с наслаждением дергал какие-то детали, отпускал и подкручивал болты, долго возился со свечами. Грисбюлю, который сам ухаживал за своим малышом, было скучно донельзя. Но он старался прерывать механика глупыми вопросами, побуждавшими того снова и снова демонстрировать свои специальные знания.

— Сидя в такой машине, — сказал наконец Грисбюль, — испытываешь, наверно, приятное чувство.

Он отворил дверцу, сел за руль, поиграл рычажками и кнопками на щитке приборов, помигал фарами, выключил их. Механик глядел на него с улыбкой. На лице Ганса было написано, что он думал. Он явно сам гордился этой машиной, обслуживая ее. Он сказал:

— Об «изабелле» болтают, будто она слишком чувствительна и так далее, но, кто хорошо за ней ухаживает, тому от нее одна радость.

— А господин Брумерус ухаживает за ней хорошо! — заметил Грисбюль и как бы между прочим потянулся к ящичку, чтобы достать оттуда и полистать технический паспорт.

— Еще бы, — сказал Ганс и поглядел на ворота, где въезжали и выезжали машины одна за другой. — Он пригоняет ее сюда в первой половине дня и забирает в шестнадцать часов, когда мы кончаем работу. Это железно. И он не скряга, этот господин Брумерус!

Ганс, видимо, ценил своего клиента.

Но теперь ассистент молчал. Он нашел корешок, остающийся в паспорте после каждого осмотра. Это был контрольный талон. С его помощью владелец машины мог доказать, что она вовремя прошла техосмотр, а это играло важную роль, если возникал вопрос о материальном ущербе. На корешке были точно указаны километраж пробега и дата. Под цифрами стояла печать станции обслуживания и подпись. Запомнив все это, ассистент положил паспорт на место и вылез из машины.

— Пожалуй, все ясно, — сказал он.

— Отлично, — ответил Ганс.

Они вышли из бокса. Свет погас. Дверь закрылась сама.

Теперь они пошли вниз, навстречу машинам, поднимавшимся в свои пристанища.

10

Ливень напоминал короткий громкий шлепок. Он прекратился так же внезапно, как хлынул.

Гроль снял с лысины промокшее сомбреро. Держа его за поля левой рукой, он слегка помахивал шляпой, чтобы она поскорее высохла. Комиссар стоял в условленном месте на кромке тротуара. Он скучал, и его грызло сомнение в том, что он поступил правильно, отправив к Брумерусу Метцендорфера и Грисбюля одних.

Густые темно-серые тучи рассеивались. На площадь падали косые лучи бледного солнца. Поблескивали стекла, никель, зеркала. Комиссар все шлепал и шлепал носком ботинка по краю лужи; прошло много времени, прежде чем он оставил это занятие, поймав себя на том, что забавляется дурацкой игрой своего детства.

Вдруг он испуганно попятился. К тротуару притерлась и резко затормозила темно-красная «боргвард изабелла». Останавливаться здесь было запрещено, и комиссар хотел уже сделать выговор по этому поводу, когда распахнулась дверца и Метцендорфер жестом пригласил его сесть в машину. Адвокат был в прекрасном настроении, словно одержал какую-то победу, и, когда они влились в поток машин, сияя, спросил:

— Как вы находите?

— Хороша, очень хороша! — похвалил комиссар, хотя ничего не смыслил в автомобилях: что еще мог он ответить, чтобы не обидеть Метцендорфера?

Он заметил, что адвокат ведет машину почему-то неосторожно. Возникали опасные ситуации. Гроль нахмурил лоб.

— Вы хотите превратить ее в железный лом?

Метцендорфер не понял его. Комиссар неслышно вздохнул. За рулем они как малые дети, подумал он.

— Где Грисбюль? — спросил комиссар.

Адвокат показал головой назад. Прибегнув к помощи правого бокового зеркальца, чтобы выяснить, что имеет в виду Метцендорфер, Гроль увидел Грисбюля за рулем черного «мерседеса». Комиссар не удержался от улыбки, теперь он понял, какая тут идет игра: оба автомобилиста устроили небольшую погоню.

— Уже купили? — спросил он.

— Да, — сказал адвокат, — только еще не заплатил. — Он поднял, отпустив руль, правую руку, и Гроль испуганно посмотрел на него. — Но ведь как инспектор уголовной полиции он человек надежный?

— Как ассистент, — уточнил Гроль.

Но этого адвокат уже не слышал; Гролю было ясно, что Метцендорфер влюблен в свою машину. От него он сегодня никаких осмысленных сведений не получит. А в них он нуждался. Ему важно было знать, как вел себя Брумерус. Он скептически поглядел на адвоката и в конце концов спросил.

— Благородно! — с уважением ответил тот сразу же и, к неудовольствию Гроля, снял теперь с баранки левую руку. — Крайне благородно! При финансовых переговорах он воспользовался своими правами постоянного клиента. Они хотели уступить мне только семь процентов, а благодаря Брумерусу уступили десять!

Гроль поморщился: он не хотел подавать виду, что адвокат кажется ему сейчас дураком. Одуреть от каких-то лакированных железок! Он сделал еще одну попытку:

— Насчет Марана Брумерус ничего не говорил?

— Об этом у нас не было разговора, — ответил адвокат.

У Гроля испортилось настроение. Он проворчал:

— Высадите-ка меня у выезда на Нюрнберг. Грисбюль, надо надеяться, не настолько потерял голову, чтобы не заметить меня.

Весь остаток пути они молчали.

11

«Мерседес» и в самом деле показался уже через несколько секунд. Посадив Гроля, Грисбюль быстро набрал скорость. Ему явно доставляли удовольствие крутые повороты. Комиссар отметил это с досадой. Ассистент, кажется, тоже совершенно забыл о цели их поездки, его тоже опьянила машина.

— Я собирался, — сказал Гроль, держась за петлю над своим сиденьем, — представить вас к досрочному повышению. — Он пожалел об этой фразе, она была ошибкой: от приятного удивления Грисбюль с такой силой нажал на тормоз, что комиссару пришлось отвесить два поклона, а тряски он не любил. Он тут же поправился: — Но боюсь, что мне придется отказаться от своей затеи, Грисбюль, — сказал он, — вы же обалдели от этой машины!

Молодой человек проглотил обиду: он знал, что старик прав. Поэтому он ничего не ответил и, молча приняв упрек, начал наконец шевелить мозгами.

Гроль терпеливо ждал, он знал Грисбюля, он был уверен: тот опомнится!

Ассистент глубоко вздохнул, он взглянул на старика и сказал:

— Я записал все данные!

Он вытащил из нагрудного кармана блокнот и передал его Гролю.

— Последняя страница, — сказал он.

Гроль полистал блокнот. Он помассировал свою лысину, читая заметки Грисбюля. Потом закрыл глаза. Он обдумал конструкцию, над которой просидел всю минувшую ночь: вот она, одна из недостававших опор. Комиссар взглянул на ассистента и заметил его неестественный румянец. Он обидел молодого человека сильнее, чем того хотел. Поэтому он сказал:

— Когда я читал рассказ Метцендорфера, меня заинтересовали не его поездки во Франкфурт и в Пассау. Мне бросилось в глаза, что, возвращаясь с адвокатом из Бернека, Брумерус залил в бак восемнадцать литров бензина. После какой-то реплики заправщика Брумерус заявил, что наполнял бак бензином утром того же дня, когда известил телеграммой о своем приезде. Мне это показалось несообразным. У Брумеруса была привычка заливать бак до краев. Но на несколько километров до Бернека и обратно он никак не мог израсходовать восемнадцать литров. — Он усмехнулся. — Брумерус — человек ловкий. Я мог ждать от него любой увертки. Но по собственному его заявлению, он всегда точно соблюдал сроки техосмотра. К тому моменту, когда они остановились у заправочной станции, его машина, по свидетельству Метцендорфера, прошла тринадцать тысяч семнадцать километров. Техосмотр, как подтвердилось сегодня, состоялся в Мюнхене точно в срок, после двенадцати тысяч. Тысяча с лишним километров никак не соответствуют пробегу Мюнхен — Штутгарт — Бернек и обратно, до заправочной станции, зато почти в точности составляют расстояние Мюнхен — Бернек — Штутгарт — Бернек и обратно, до заправочной станции. — Гроль услышал взволнованное дыхание ассистента. Он усмехнулся и спокойно сказал: — Все это говорит за то, что вторым лицом на даче был Брумерус. Но ему ничего не стоит сказать, что заправщик ошибся, что несколько сот километров набежали в разъездах по Мюнхену и по Штутгарту. К тому же у него есть алиби.

— Алиби? — спросил Грисбюль. — Надо проверить, насколько оно твердо.

— Вы это и проверите, — определил Гроль. — Завтра поедете к Брёзельтау в Штутгарт, где Брумерус якобы тогда ночевал.

— Но если Брёзельтау поддержит его, — задумчиво сказал ассистент, — дела наши плохи. А Брёзельтау зависит от Брумеруса.

— На этот случай, — ответил комиссар, — у нас есть на даче наживка, которая его приманит, и приманка эта не только отрезок времени между восемнадцатым и девятнадцатым октября. Эта наживка — календарь, который находится на даче.

Грисбюль вспомнил. Он быстро сказал:

— Но пометки «ММ» нет на листке того дня.

Гроль зажмурил глаза и лишь после долгого молчания медленно сказал:

— Конечно! Брумерус ясно заявил, что делал эти заметки всегда после визитов Маргит Маран. Но наше указание заставит его задуматься, и он уже не будет уверен, что не оставил каких-нибудь других, выдающих его пометок, если вторым лицом на даче был действительно он. Однако, — прибавил он быстро, — ошибаюсь я или нет, покажет лишь будущее.

Лиса — зверь хитрый и смелый, пойдет ли она в ловушку? Комиссар слыхал, что иные лисы отгрызали себе лапу, попавшись в капкан. Они предпочитали ковылять на трех лапах, но не лишаться свободы. Гроль не сомневался, что их лиса принадлежит к этой породе.

Грисбюль молчал. он ехал уже по городу, в гуще машин, улицы были узкие, опасности грозили со всех сторон, его внимание было напряжено.

— Как вы поступите с вашим лоскутным ковриком? — услышал он равнодушный вопрос комиссара.

— Минуту, — сказал ассистент, — я оставлю его в Байрейте. Если кто-нибудь оплатит мне лак…

Он сделал неопределенное движение рукой; старая машина для него больше не существовала, и Гроль представил ее себе ржавеющей на свалке металлолома или, если ее там не примут, на дне какого-нибудь ущелья — с оторванным щитком номерного знака.

Он вздохнул и легонько погладил волнистые поля лежавшего у него на коленях сомбреро. Такова нынешняя молодежь, думал он, у нее нет никакого уважения к старости!

12

Шестнадцатого октября ассистент поехал на «мерседесе» из Нюрнберга в Штутгарт. Все оказалось не так, как он представлял себе. Дом на Хюнерштиг, 16, где жил Петер Пауль Брёзельтау, вовсе не походил на обитель поэта в духе картин Шпитцвега[3], это была одна из вилл, составлявших узкую улицу в лучшем жилом районе Штутгарта, в горной его части, неподалеку от леса.

Петер Пауль Брёзельтау занимал половину первого этажа — очень большое помещение с открытым проходом в меньшую комнату, а также часть коридора с дверями, как решил Грисбюль, в ванную и кухню. В обеих комнатах, которые он увидел, обращали на себя внимание темные, мореные полки, уставленные без разбора огромным множеством книг, а также большое число кушеток, служивших явно ложами и для супругов — Брёзельтау был женат, но детей у него не было, — и для гостей, и для двух такс, Матильды и Мехтильды. У Грисбюля зарябило в глазах и от множества плакатов, приколотых канцелярскими кнопками ко всем открытым плоскостям стен.

И о творческих проблемах Брёзельтау поначалу вовсе не говорил, гораздо больше занимала подвыпившего писателя постоянная вялость его кишечника. Об этом он подробно поведал Грисбюлю. Такое стихийное доверие объяснялось, вероятно, тем, что Грисбюль вывел сочинителя, как тот выразился, из «временного затруднения».

Позвонив у двери, ассистент услыхал лишь невнятные звуки, разобраться в которых не смог. Затем послышались нетвердые шаги и мужской голос, споривший с двумя таксами. Они наперебой высовывали мордочки из щели двери, каковую Брёзельтау наконец отворил. Грисбюлю трудно было вставить слово между вопросами Брёзельтау и его тщетными попытками прищемить дверью собачьи мордочки. В конце концов, выбившись из сил, Брёзельтау впустил ассистента в большую комнату, где тот прежде всего увидел опрокинутое и колченогое кресло; легкий запах спиртного, исходивший от Брёзельтау, прояснил обстановку.

Вдруг Брёзельтау принялся сокрушенно обшаривать свои карманы. Он извинился, что не может предложить даже сигарет. Киоск, правда, открыт, но сейчас он, Брёзельтау, как раз без денег. Глядя при этих словах в упор на Грисбюля, он наконец остановился. Это было удивительно: человек, так сказать, подвижной, Брёзельтау, разговаривая, непрестанно сновал по комнате, хватал с полки книги и ставил их тут же на другое место, сгонял с кресла одну из такс и тут же сажал в него другую, хватал погасшую трубку и уносил ее в соседнюю комнату, чтобы, освободив свой и так-то не умолкавший рот, тут же вернуться и продолжать тараторить.

Ассистент извлек две марки и протянул их Брёзельтау. Небрежно взяв их, тот сразу завел речь о коньяке, которого также не было в доме, и Грисбюль подумал, что зато в желудке его собеседника коньяку предостаточно. Тем не менее ассистент достал бумажник. Брёзельтау мгновенно исчез в передней. Грисбюль облегченно вздохнул, поднялся и с любопытством осмотрел комнаты. На одной из полок он обнаружил детективы, переведенные Брёзельтау.

Позднее, когда Брёзельтау говорил о литературе, Грисбюль так и не уразумел, почему тот переводил: потому ли, что ему нравилось какое-то произведение, или потому, что ему нравился какой-то издатель. Всех издателей Петер Пауль Брёзельтау считал идиотами, и ассистент не мог ему возразить, поскольку ни с одним издателем не был знаком.

Грисбюль устроился на кушетке; он устал, он закрыл глаза, он слышал, как говорит Брёзельтау, но уже не воспринимал смысла его слов. Он только удивлялся, почему Брумерус выбрал себе в друзья такого болтуна. Никакой особой реакции не вызвало и у Брёзельтау это имя, когда он, Грисбюль, тоже якобы друг Брумеруса, попросил у писателя разрешения переночевать у него, поскольку, мол, ни в одной штутгартской гостинице свободных номеров нет. Гроль посоветовал ассистенту не начинать сразу допроса; который озадачил бы Брёзельтау, а сперва завоевать его доверие каким-нибудь бесхитростным способом. Тот без раздумий согласился его приютить, но Грисбюлю показалось, что в доме Брёзельтау случайные постояльцы — дело само собой разумеющееся, привычный для хозяина источник денег на сигареты и коньяк.

Время от времени в смежной меньшей комнате звонил телефон, тогда Брёзельтау, жестикулируя, отправлялся туда, снимал трубку, язвительно отвечал и вступал в долгий разговор, в ходе которого брал аппарат в правую руку и расхаживал с ним по квартире: необычайно длинный шнур позволял писателю пребывать в постоянном движении.

С кем бы Брёзельтау ни говорил, он после нескольких фраз неизменно сбивался на анекдотические подробности последнего штутгартского скандала, а по части скандалов он был знаток!

У ассистента мало-помалу создалось впечатление, что весь город состоит исключительно из гостиничных номеров и спален.

Поэтому Грисбюль обрадовался передышке, когда открылась дверь из передней и появилась фрау Брёзельтау.

Сцена переменилась мгновенно: Брёзельтау опустился на ближайший стул и капризным голосом сообщил, что разносчик денежных переводов все еще не доставил ожидаемого аванса. Мадам Брёзельтау — так величал ее сам писатель — не стала слушать мужа, она схватила бутылку и унесла ее в кухню. Лишь после этого она поздоровалась с Грисбюлем.

Мадам Брёзельтау не питала иллюзий насчет своего будущего. Она ловко разделила гарнир на три части, а не на две и поставила перед Брёзельтау самую меньшую порцию. Повернувшись к Грисбюлю, она заметила, что у них часто бывают гости, поскольку ночлег в частном доме удобнее, чем в гостинице, да и обходится гораздо дешевле. Грисбюль понял намек и сумел уладить эту сторону дела тактично.

Матильда и Мехтильда сидели справа и слева от Петера Пауля Брёзельтау, и, к его чести, он оказывал им больше внимания, чем его супруга. Они благодарили его, поднимая мордочки и тараща глаза. После этой процедуры переводчик удалился в обществе обеих собачек, которые, размахивая ушами, потащили его за собой.

Теперь мадам могла немногословно пожаловаться на трудное положение жены Брёзельтау: он, вероятно, хороший переводчик, но отнюдь не преуспевающий, кроме того, он пьет. Поэтому она очень рада интеллигентным людям, способным оценить ее гостеприимство и такт; Брумерус, в частности, не раз уже направлял к ним постояльцев, и всегда это оказывался человек интересный.

Грисбюлю становилось ясно: в этой богемной обстановке людям типа Брумеруса могло быть порой уютно, они знали, что здесь им не зададут ненужных вопросов об их спутницах, и мирились с переводчиком как со странным аттракционом, тем более что того легко было утихомирить несколькими сигаретами и бутылкой коньяку. Он сказал:

— Да, ваш дом знают. Меня ведь тоже направил к вам Брумерус. К сожалению, у него сейчас неприятности: на его даче произошло убийство!

Грисбюль заметил, что мадам Брёзельтау внимательно посмотрела на него.

— Боже, чего только не бывает на свете! — сказала она.

Он улыбнулся.

— Полиция, — сказал он, — освободит дачу послезавтра. Но убийцу защищает сумасшедший, можно сказать, адвокат. По его мнению, в доме имеется доказательство того, что в момент убийства там находился еще кто-то. Девятнадцатого он хочет еще раз осмотреть здание. Он все время твердит о календаре, на котором будто бы нашел пометку, сделанную Брумерусом в день убийства. Ну, мы-то в это не верим, восемнадцатого мы снимем печать. — Он доверительно усмехнулся. — Вы ведь знаете, что в отношении дам господин Брумерус человек, так сказать, широкий. Он ведь мужчина страстный, не правда ли?

— Боже мой, — ответила она вроде бы равнодушно, — верность придумана не мужчинами.

— Именно, — согласился ассистент. Он сделал вид, что предался своим мыслям, и возмущенно, словно бы думая вслух, сказал: — Пометка в день убийства! Да ведь он же был в этот день у вас, и его алиби не вызывает сомнений! Вздор!

Он покачал головой, не глядя на мадам Брёзельтау. Она, при всей своей разговорчивости, не оказала ни слова. Тема была исчерпана.

В эту ночь Грисбюль спал на редкость хорошо: возможно, что на него благотворно подействовала совершенно непривычная обстановка. Но, засыпая, он все-таки слышал, что мадам Брёзельтау долго говорила по телефону. И ему показалось, что она сильно приглушала голос.

Наутро, когда Грисбюль встал, мадам Брёзельтау успела уже, простучав каблучками, отправиться на службу. Переводчик уныло сидел за пишущей машинкой, обложенный словарями.

— Доброе утро! — приветствовал его Грисбюль, надеясь теперь узнать от художника все, что ему требовалось.

— Доброе утро! — ответил писатель. — «И как только комиссар высунул голову из-за фабричной трубы, раздалось два выстрела». Нет, это глупо: «…высунул голову, раздалось два выстрела!» Вам не приходит в голову ничего лучшего? — спросил он. — «Раздалось два выстрела, грянуло два выстрела»… что еще делают выстрелы?

Только теперь ассистент заметил, что Петер Пауль Брёзельтау корпит над переводом. Он равнодушно сказал:

— Может быть, «хлестнуло два выстрела»?

— Боже мой, — ужаснулся Брёзельтау, — вы никогда не станете переводчиком! — и в отчаянии запустил пальцы в свои редкие волосы.

Грисбюль нашел и съел приготовленный ему завтрак; Брёзельтау уже не обращал внимания на гостя. Ассистент хотел попрощаться. Переводчик взглянул на него с отсутствующим видом и сказал:

— «Хлестнуло» — это из эпохи хлыстов и почтовых карет! А мне нужно найти что-нибудь, относящееся, к эпохе полетов в космос, ведь это проблема и нашей детективной литературы!

— Передать от вас привет господину Брумерусу? — спросил Грисбюль. — Я, наверно, увижу его в ближайшие дни.

— Ах, этого купчишку! — пренебрежительно ответил Брёзельтау. — Моя жена давно с ним знакома. Я его недолюбливаю. Слава богу, я не видел его уже несколько педель. Может быть — «перешли звуковой барьер»? — Он с сомнением взглянул на ассистента.

— Выстрелы, — со знанием дела сказал Грисбюль, — не переходят звукового барьера!

— Жаль! — огорченно заметил Брёзельтау, обращаясь к клавишам своей машинки.

— Всего доброго! — сказал Грисбюль и удалился.

Садясь в «мерседес», он увидел, что таксы с любопытством прильнули мордочками к оконному стеклу. Он весело насвистывал, спускаясь по виражам восемнадцатого маршрута трамвая. Вагоны отчаянно визжали на поворотах. Он подумал, не заехать ли ему в Киллесберг, чтобы посмотреть на розарии из кабинки канатной дороги. Решил, однако, не заезжать туда: ведь все розы уже отцвели.

По голубому небу быстро скользили перья облаков, поднялся резкий ветер. Но Грисбюль насвистывал: старой шляпы поблизости не было.

Глава двенадцатая

1

Инспектор уголовной полиции Биферли считал, что наступил его большой день.

Восемнадцатого ему позвонил Гроль и уведомил его о некоторых мерах. Этот звонок подействовал на Биферли, как дурман. Он сразу же стал недоступен для своих сотрудников. Он строго наказал звать его к телефону только в том случае, если речь будет идти об убийстве или о чем-то подобном. Напыжившись, он сказал:

— С мелочами вы хоть раз и сами, надеюсь, управитесь?

Затем звякнул ключ в двери его кабинета. Он заперся.

Его письменный стол был вскоре завален бумагами — схемами, чертежами. Он обдумывал их и поправлял. Он составлял план битвы. Биферли жалел, что в его распоряжении так мало полицейских. Он размышлял, не потребовать ли подкрепления из соседних округов. Он собирался обсудить это с Гролем.

Обед дома проходил в молчании. Жена Биферли знала приметы «грозового настроения», сыну Константину было велено молчать и не стучать ногами по ножкам стола.

2

Порывистый ветер дул прямо навстречу машине. Казалось, что чьи-то руки стараются потеснить ее назад, Грисбюлю приходилось крепко сжимать руль, и все же он чувствовал легкое виляние автомобиля. Дорогу покрыла морось: шины оставляли блестящие следы. Ветровое стекло было забрызгано, Гроль глядел сквозь него, как сквозь туман, прозрачен был лишь сектор, на который хватало «дворника».

Спутники молчали.

На этот раз, к удовлетворению Гроля, они поехали по автостраде номер 2. Комиссару не хотелось встречаться с Брумерусом, если тот явится в Бернек. Ему не хотелось проезжать мимо дома Марана, где Брумерус мог коротать часы ожидания.

Проехав мимо полицейского участка, они поставили машину на соседней улице. Ассистент приобрел новую привычку: перед каждой поездкой и по прибытии на место он обходил свой «мерседес» и словно бы в знак благодарности постукивал пальцами по звезде на радиаторе. Гроль терпеливо наблюдал за этим ритуалом, усматривая в нем проявление одного из немногих приятных качеств Грисбюля.

Когда они, покрытые уже серыми блестками влаги, подошли к полицейскому участку, Гроль взглянул на окна, за которыми, как он знал, восседал Биферли; он вздохнул, увидев за стеклом знакомую круглую голову. Своему ассистенту, однако, он ничего не сказал по этому поводу.

Биферли сидел за столом, когда они вошли, и при виде их изобразил удивление. Гроль как ни в чем не бывало повесил шляпу и пальто на крючок. Затем он уселся напротив Биферли и знаком подозвал Грисбюля. Он сказал:

— Я сообщил вам по телефону, что́ меня интересует. Я хотел, чтобы вы были в курсе дела.

— Отлично, отлично! — подтвердил Биферли и, дрожа от возбуждения, извлек свои стратегические планы. — Я набросал несколько вариантов. Может быть, взглянете.

Листы бумаги лежали на столе. Биферли делал широкие жесты. Он объяснял. Он подчеркивал преимущества, признавал недостатки, отмечал, что для расследования особо тяжких преступлений в таком округе, как Бернекский, не хватает обученного персонала, предлагал привлечь к операции сотрудников из Байрейта или Нюрнберга. Его короткие ручки находились в непрестанном движении. Слова струились из его маленького рта, как вода из лейки.

Гроль слушал молча. Глаза его скользили по планам.

Биферли кончил, сел опять в свое кресло, умолк в ожидании.

Гроль поднял брови и спросил Грисбюля:

— Что вы думаете на этот счет?

Ассистент пожал плечами. Комиссар поглядел на Биферли и спокойно сказал:

— Я такого же мнения!

Биферли недоуменно вытаращил глаза.

— Какой же вариант вы предпочитаете? Я не понял.

— Никакого! — ответил Гроль, сгреб бумаги, аккуратно сложил их и протянул Биферли, объясняя: — Если вы, чтобы поймать мышь, запрете в комнате, где она завелась, восемь кошек, мышь наверняка не высунется из норки!

— Как так восемь кошек? — спросил Биферли с первой ноткой негодования в голосе.

— Можно и девять, и семь, — уступил Гроль.

Биферли разинул рот. Грисбюлю впервые стало жаль его, и он сказал:

— Мы не должны привлекать к себе внимание. Три человека — и все. Вы, комиссар и я.

Биферли отпрянул к спинке кресла. Он не понимал. Наконец он выдавил из себя:

— Вы не принимаете ни одного из моих планов?

— Нет, — тихо ответил Гроль.

— Ни одного варианта? — спросил Биферли, теперь уже возмущенно.

— Нет, — ответил Гроль.

Биферли встал. Он вытянулся, памятуя о своем малом росте.

— В таком случае, — сказал он, — я снимаю с себя всякую ответственность! В таком случае, — подчеркнул он, — я отказываюсь участвовать в этой операции!

— Жаль, — сказал комиссар, хотя ему не было жаль, — но принуждать вас я не хочу!

Биферли вылупил глаза на Гроля: он ожидал, что его хотя бы станут упрашивать. Грисбюль усмехнулся. Он знал, какой это удар для инспектора — оказаться так запросто отстраненным и лишиться возможности удовлетворить снедавшее его любопытство.

— Ну что ж, — сказал Гроль, — если так, то мы пошли!

Он поднялся, надел пальто, шляпу и двинулся к выходу в сопровождении своего ассистента. У двери он обернулся.

— Всего доброго! — сказал он вежливо.

Когда они пересекали улицу, Грисбюль взглянул на окна Биферли. За стеклами никого не было видно.

3

В этот день быстро стемнело. Дождь усилился; он лил с однообразным шумом. Как из ведра.

Гроль и Грисбюль поужинали в ресторане гостиницы; теперь они сидели без дела и молчали. Гроль мельком взглянул на часы.

— Пошли, — сказал он.

Он расплатился. Грисбюль помешкал у своего «мерседеса», но комиссар сказал:

— Поедем, конечно!

Они сели в машину и тронулись в путь. Серебристые пряди дождя косо летели на них сквозь лучи фар. Грисбюль озяб. Он включил отопление.

— Машину поставим в лесу. Нас не должны видеть с дачи! — распорядился комиссар.

Грисбюль выполнил приказ. Он погасил все огни, оставив гореть лишь маленький, позднее приделанный красно-белый глазок, но его свет почти не пробивался сквозь ливень.

Гроль достал из багажника плохо увязанный сверток, который, к удивлению Грисбюля, захватил с собой. Ассистент взял сверток. Комиссар толкнул калитку. Они прошагали по гравию; его громкий скрежет походил на скрежет зубов.

Гроль сорвал с двери печать.

4

В комнате, где когда-то лежал убитый Альтбауэр, Гроль зажег настольную лампочку, которой Брумерус пользовался, видимо, в случаях, требовавших особого настроения: света она давала мало, а тени ложились резкие и большие.

Комиссар соблюдал на даче величайшую осторожность. Войдя, он поднес фонарик к самой замочной скважине, чтобы свет его не был виден снаружи, и плотно задернул занавески перед тем, как включить настольную лампочку. А Грисбюль стоял с неуклюжим свертком у двери и удивленно наблюдал за действиями комиссара. Тот подвинул одно из кресел к письменному столу, отошел на несколько шагов — к окну, в которое некогда стреляли, проверил позицию. Затем навалил на это кресло подушек и одеял и, наконец, подозвал Грисбюля знаком.

Гроль взял у него сверток, положил его на пол и, став на колени, развязал. Он развернул шуршащую коричневую упаковочную бумагу. Грисбюль увидел какую-то одежду, а также верхнюю часть туловища и голову манекена — из тех, какими украшают витрины.

Ассистент зажмурил глаза; когда он открыл их, комиссар уже поднялся и начал водружать все это на кресло его сооружение то и дело разваливалось, но Гроль обладал терпением и, сняв с себя пальто и шляпу, надел их на чучело, которое у него наконец получилось.

Только теперь он взглянул на Грисбюля, и в эту секунду у него, Гроля, чуть вздрогнули уголки рта. Он велел ассистенту, наблюдавшему за ним с полным недоумением, подойти к тому же окну и немного подвинул лампочку. Лицо манекена оказалось теперь в тени.

Грисбюль поднял руку к виску: да, перед ним сидел Гроль! Гроль из подушек и одеял, манекенный Гроль, но в пальто и шляпе он казался живым, погруженным в работу. Сходство усилилось еще больше, когда комиссар положил на стол книгу перед слепыми глазами своего двойника.

5

Шум дождя в саду напоминал звуки, с какими ложится рядами трава под косой. Гроль и Грисбюль стояли неподалеку друг от друга, хорошо скрытые со стороны дороги кустами. Если бы дача была освещена, ассистент как раз мог бы заглянуть в злополучное окно, которое комиссар, отдернув занавеску, приоткрыл в точности так, как оно было приоткрыто тогда.

Вдруг Грисбюль увидел свет фар. По улице медленно шла машина. Подъехав, она удалилась еще нерешительнее.

Неожиданно Грисбюль почувствовал, что Гроль стоит рядом. Тот шепнул ему:

— Будьте начеку! Это может быть он! — И опять исчез.

Теперь нужно было напряженно прислушиваться — к шагам, к шагам по гравию. Но тут Грисбюлю показалось, что где-то далеко за стеной дождя огни машины свернули в сторону — они и так-то были едва различимы из-за качавшихся на ветру голых кустов и сучьев. Немного позднее он убедился, что машина действительно повернула и снова приближается к даче. Это усилило его подозрение. Незнакомец явно хотел лишь узнать, происходит ли здесь что-либо или и в самом деле наступил промежуток между снятием печати и приездом Метцендорфера. Грисбюль оглянулся, Гроля он не увидел. Машина шла медленно, шум мотора был еле слышен. Кажется, она повернула налево: калитку на несколько секунд осветил яркий свет фар.

Потом вдруг прибавили газу, автомобиль очень быстро исчез, и у Грисбюля создалось впечатление, что теперь включили только подфарники, но он мог и ошибиться. Во всяком случае, после этого ничего не было ни видно, ни слышно.

Ассистент ожидал, собственно, услышать лишь голос Гроля; но тишину нарушал только шум дождя, поливавшего дачу и сад, и гравий на этот раз вовсе не скрежетал.

Ассистенту опять стало холодно. Гроль, видимо, ошибся; никто не появлялся.

6

Ассистенту казалось, что прошло несколько часов. Он начал злиться на Гроля, который из-за какой-то причуды заставил его торчать здесь без толку.

Вдруг Грисбюль встрепенулся: из комнаты словно бы донесся какой-то шорох. Из-за дождя вслушаться было трудно, и все же… Он осторожно раздвинул ветки куста, служившего ему укрытием. Грисбюлем овладело странное чувство. Все окружающее куда-то уплыло. Его нервы, казалось, вибрировали.

Раздался громкий шлепок дождя о землю.

Снова шорох, на этот раз явственнее. Как если бы тихо отворили дверь.

Ассистент не знал, что делать. Позвать Гроля? Побежать к даче? Он прикусил нижнюю губу, почувствовал боль и неприятный вкус крови. Тут он увидел, как зажегся верхний свет, и сразу вслед за этим услышал выстрелы: стреляли со стороны двери, что вела из комнаты в заднюю часть сада. Чучело упало на письменный стол, и совершенно неожиданно как раз под окном возникли очертания Гроля. Грисбюль увидел на фоне освещенного прямоугольника голову, плечи комиссара, услышал его хриплый крик:

— Стой! Стой! Стрелять буду!

Дверь захлопнулась. Гроль и в самом деле выстрелил. Раздался треск дерева. Потом комиссара у окна уже не было.

Грисбюль услыхал, что тот устремился куда-то через сад, через кусты, услыхал его оклик и бросился вслед за ним. Теперь он бежал вплотную за комиссаром, озабоченно прислушиваясь к его тяжелому дыханию. Ассистент несколько раз выстрелил в воздух. Бежали они по соседнему участку, и ему стало ясно, что незнакомец, кто бы он ни был, подошел к даче не по дорожке, где его выдал бы скрежет гравия, а с задней стороны, откуда и проник в комнату. Он испугался, что незнакомец уйдет: тот оторвался от них на значительное расстояние, его не было видно, но на бегу Грисбюль вдруг услыхал, как взревел мотор. Ничего не было видно.

Почти в тот же миг Гроль так внезапно остановился, что Грисбюль налетел на него. Комиссар не обратил на это внимания, он крикнул ему:

— Назад, назад! К «мерседесу»! Скорей, Грисбюль, скорей!

И они побежали опять под ливнем, и ветки кустов хлестали их по щекам. Наконец они достигли машины, Грисбюль включил мотор, вспыхнули фары. Ассистент развернулся и поехал назад, в сторону Бернека, слыша рядом с собой учащенное дыхание выбившегося из сил комиссара.

— Куда? — крикнул Грисбюль. Он крикнул, хотя Гроль сидел рядом с ним.

— Через Бернек! — прозвучало в ответ.

Дома, дорожные знаки, люди, едва мелькнув перед фарами ярким пятном, сразу же растворялись во мраке — это была самая отчаянная езда, какую Грисбюль когда-либо показывал.

Шины визжали, камни стучали по кузову, а он только сжимал руль, брал один за другим повороты и слушал комиссара:

— Он обогнул… Бернек… слева. Он хочет… выехать… на автостраду. Он… появится слева. Перед выездом на автостраду его дорога сливается с нашей. Жмите, Грисбюль, жмите, к чертовой матери! Мы еще можем его поймать!

И Грисбюль нажимал, он, оставил городок сзади, машина неслась по шоссе — мимо виллы Марана, в леса. Перед автострадой, у слияния с другой, огибающей Бернек дорогой, комиссар приказал ассистенту остановиться. Грисбюль резко свернул машину направо в кусты.

Они вышли, держа пистолеты наготове. Только теперь они заметили, что дождь прекратился. Кругом было тихо, лишь верхушки деревьев шумели от ветра. Они быстро прошагали к развилке и стали по обеим сторонам дороги — справа и слева.

7

Водитель этой машины из предосторожности включил только подфарники. Он сбавил скорость, он был уверен, что его уже не преследуют. С холмов он далеко видел дорогу, которую оставлял позади: ни одной машины на этом боковом шоссе не было. Вероятно, они оставили свой автомобиль в Бернеке. Проезжая мимо дачи, он никакой машины не видел. Но даже если она где-нибудь спрятана, доберутся они до нее нескоро и догнать его не успеют. Он, правда, допускал, что они могут ждать его у развилки, но считал это маловероятным: погнавшись за ним через Бернек, они потеряли бы много времени из-за множества опасных поворотов в этом маленьком городке.

Кроме того, им надо позаботиться о комиссаре: он видел, как тот рухнул. Он не промахнулся.

Но удовлетворения это не доставляло! Стрелять не следовало. Это, считал он, была у них единственная улика, и улика неопровержимая. Он потянулся к пистолету, который бросил на соседнее сиденье. На худой конец он прибегнет к оружию!

Он наклонился вперед, пытаясь увидеть небо среди вершин елей: оно было пасмурно. Это успокоило его. Он боялся, что тучи рассеются, он знал, что сейчас новолуние. Тогда он оказался бы великолепной мишенью. А этот малый, этот Грисбюль, судя по его виду, привык попадать в цель.

Он зажмурил глаза. Сейчас будет то единственное место, которое он считал опасным! Здесь дорога шла чуть-чуть под уклон. Он помедлил, потом решил выключить передачу и заглушить мотор! Машина теперь катилась почти бесшумно. Ему очень хотелось, чтобы дождь лил, как еще недавно.

Тут он увидел на еле освещенной полосе дороги человека с широко поднятыми руками. И понял, что они опередили его.

Он пустил мотор, включил передачу, прибавил газ, еще и еще раз переключил рычаг скоростей, в ту же секунду зажег фары и на полном ходу бросил машину на человека, он даже пригнулся и сжался, словно это могло увеличить скорость, и, держа левой рукой руль, взял в правую пистолет…

И тут он увидел мертвеца!

Перед ним, лицом к нему, с широко открытыми глазами, стоял Гроль, в которого он уже всадил пулю на даче.

Он вздрогнул, машину швырнуло, стоявший впереди отскочил в сторону; сползая юзом на поворот, он почувствовал, что задние колеса заносит вправо и руль его не слушается. В тот же миг он услыхал выстрел и почти одновременно хлопок лопнувшей шины.

Впереди был густой кустарник; он рывком убрал руки с баранки, машина прыгнула в лес. Раздался отвратительный скрежет металла, когда в правую фару врезался пень. А когда Гроль и Грисбюль, почти бегом, приблизились к разбитой машине, левые колеса которой повисли в воздухе, к Брумерусу уже вернулось сознание. Увидев направленные на себя пистолеты, он покорно поднял руки.

8

И для Биферли в этот вечер все же нашлась работа. Он распорядился отбуксировать разбитую машину и взял на себя надзор за арестованным. Он действовал с достоинством.

Тем временем Гроль и Грисбюль, усталые до предела, сидели на вилле Марана. Ассистент жадно курил. Предложив мужчинам коньяку, Маргит Маран удалилась в полумрак комнаты. Ей было трудно сдерживать свое волнение, после того как она услыхала короткий телефонный разговор комиссара с Метцендорфером. Гроль сообщил адвокату, что завтра же будет добиваться временного освобождения Марана, поскольку последние данные расследования снимают с него подозрение в убийстве. А что касается попытки убийства, то на всякий случай можно заявить, что подозревать Марана в намерении воспрепятствовать установлению истины или скрыться бегством никак нельзя.

Гроль почти закрыл глаза: он ужасно устал и чувствовал свой возраст. Он сказал:

— Теперь, Грисбюль, я точно представляю себе, как это произошло. Когда выяснилось, что для этого проекта, сулившего миллионы, нужна санкция министра, Брумерус — а он участвовал во всех планах Альтбауэра — стал думать, кого бы еще сюда подключить, и остановился на Хебзакере, чьи отношения с министром были ему известны. Но Хебзакера следовало вознаградить за услугу соответствующей долей в деле: ведь и министр, несомненно, хотел заработать на этом проекте. Кого можно было выкинуть? Себастиана — нельзя было, он стреляный воробей, у него большие связи. Значит, Альтбауэра — человека, который, собственно, все затеял. Это был авантюрист, к тому же он находился во Франции. И вот появился новый вариант договора, где имя Альтбауэра вообще не фигурировало. Это и был документ, которым ошарашили Альтбауэра во Франкфурте, вернее, который сначала от него утаили. Говорил с ним, по-видимому, Вильденфаль, главный юрист Хебзакера. В ярости — и это можно понять — Альтбауэр метнулся к Хебзакеру; но тот его отшил, выставил, и как бы в довершение насмешки над ним, видевшим уже в своем пустом кармане миллионы, вынудил Альтбауэра обратиться к Хебзакеру и предложить никому не нужные фотографии. Разумеется, он не сдался. Он хотел уличить Брумеруса, приготовившего ему этот скверный сюрприз. И тот затащил его сюда в Бернек на свою дачу, решив поговорить с ним без обиняков, с глазу на глаз, согнуть его в бараний рог.

Гроль услыхал какое-то движение в полутьме; зная, что там сидит Маргит Маран, он продолжал как ни в чем не бывало:

— Дела Брумеруса были из рук вон плохи. Он запутался в рискованных предприятиях и смотрел на этот проект как на свое спасение. Ему было крайне необходимо отстранить Альтбауэра, иначе он не мог привлечь Хебзакера и получить санкцию министра.

Он сделал паузу и повернулся к Грисбюлю:

— Не дадите ли мне сигарету? — Он закурил, глубоко затянулся и сказал: — Тут, конечно, нашла коса на камень. Альтбауэр мог потребовать от Брумеруса того же, и, несомненно, потребовал: ты выходи из игры, ты получай компенсацию! И оба знали, что эта компенсация — один пшик. Вот что, Грисбюль, представлял собой голос, который приняли за передачу по радио экономического бюллетеня: один из них перечислял другому какие-то выгоды!

Он помолчал и, когда движения в полутьме стихли, продолжил:

— Тут в дело вмешалась трагедия личная. Маран подошел к окну и выстрелил. Он промахнулся. Этой первой пули мы не нашли потому, что она вылетела, к несчастью, в сад через открытую заднюю дверь. Следы шин в гараже меня действительно озадачили, но, когда имеешь дело с глиной, свежесть таких следов определить невозможно, и, поскольку у нас была только одна пуля, я сразу отбросил мелькнувшее у меня подозрение. Маран в панике умчался прочь, считая, что убил Брумеруса. А тот выбежал к калитке и вернулся назад. Он сразу понял, кто покушался на его жизнь: в Бернеке был только один человек, у которого нашлись бы причины и хватило бы решимости пойти на это в определенный момент. До сих пор Брумерус вовсе не собирался принимать против Альтбауэра какие-либо серьезные меры: по сути, он мог рассчитывать только на его добрую волю или на его слабость, ведь никакого оружия против Альтбауэра у Брумеруса в руках не было.

Комиссар глубоко вздохнул. Он представил себе эту сцену. Он сказал:

— Оружие он нашел у калитки. Это был пистолет, из которого выстрелил Маран. А потом Брумерус сам заглянул в окно. Он увидел Альтбауэра и понял, что, пустив в него нулю, может избавить себя от всех забот. Эта мысль осенила его мгновенно, и в тот же миг ему стало ясно, что убийство Альтбауэра наверняка припишут Марану. Он выстрелил — и не промахнулся.

Гроль с силой вдавил сигарету в пепельницу.

— Да, — сказал он, — я старею. Я проглядел такую возможность даже тогда, когда Метцендорфер доказал нам, что на даче находился еще кто-то. Брумерус не спешил. Он не думал, что Маран донесет на самого себя, этого такой человек не мог и вообразить! Все следы, которые помогли бы опознать Альтбауэра, он устранил, просто для того, чтобы выиграть время. Затем он уведомил местную полицию, сел в машину и поехал в Штутгарт к спившемуся и опустившемуся Брёзельтау, полагая, да и по праву, что тот за бутылку коньяку подтвердит под присягой любое алиби. Оттуда он послал возмущенный отклик, когда его имя упомянули в печати. Надо признать: тонкая комбинация. Он допустил, в сущности, только одну ошибку: стараясь произвести как можно более безобидное и приятное впечатление, он подвез на обратном пути Метцендорфера, чья машина здесь отказала. А из рассказа Метцендорфера, — рассказа, как вы, Грисбюль, того добились, подробного и вами записанного, я извлек первые несообразности, которые насторожили меня.

Он взглянул на ассистента и попытался улыбнуться: ведь он хотел сказать ему, что расследование этого дела в конечном счете его, Грисбюля, заслуга. Он видел, что Грисбюль перестал курить и, весь напрягшись, наклонился вперед.

— Так вот, — сказал Гроль, — заправщик, судя по его словам, видел Брумеруса незадолго до того, как тот, возвращаясь с Метцендорфером, подъехал к колонке, чтобы залить бак бензином. Речь шла о колпачках. Брумерус пытался завуалировать этот факт, заметив, что он уже заправлялся по дороге из Штутгарта. Но от колонки до дачи и обратно меньше сорока километров, а Брумерус залил восемнадцать литров. А ведь он обычно наполнял бак до отказа, он тогда еще раскачал кузов! Значит, в этих сведениях была какая-то несообразность. Чтобы не сомневаться, мы даже проверили их. Вторую ошибку он допустил, заговорив о техосмотре. Он подчеркнул, что в этом отношении чрезвычайно пунктуален. Но после очередного осмотра машина успела пройти свыше тысячи километров, а маршрут Мюнхен — Штутгарт — Бернек, по которому он якобы проехал, составляет едва лишь пятьсот. Это подтвердилось, когда вы заглянули в паспорт машины на мюнхенской станции обслуживания, Грисбюль!

Гроль снова откинулся в кресле. Напряжение постепенно отпускало его. Он поднял кисть руки.

— Загадка легко разгадывается, если Брумерус привез Альтбауэра на дачу из Мюнхена, а после убийства побывал в Штутгарте и вернулся оттуда. Тогда число километров сходится, тогда верно, что заправщик видел его недавно, а именно на пути из Бернека в Штутгарт, тогда ему и правда требовалось восемнадцать литров бензина! Таким образом, уже из рассказа Метцендорфера можно было сделать определенные выводы. Но они не были неопровержимы. Брумерус мог придумать какую-нибудь увертку, пистолета мы не обнаружили, а Брёзельтау или его жена могли присягнуть в том, что Брумерус находился в Штутгарте. Даже независимо от всего этого наших улик оказалось бы недостаточно. У нас не было ни пистолета, ни второй пули, а на календаре тот день не был помечен буквами «ММ», то есть «Маргит Маран». Значит, я должен был рискнуть поставить ловушку. Я воспользовался промежутком, который вы сами указали, — между восемнадцатым и девятнадцатым. А приманкой могло послужить ваше упоминание о календаре, которое господин Брёзельтау или его супруга немедленно передали Брумерусу, что я и учел. Я рассчитывал на то, что Брумерусу не удастся вспомнить, пометил ли он этот день инициалами «ММ» или нет. Ведь у него все смешалось. Для верности, полагал я, он явится, чтобы забрать календарь. Так оно и случилось. Это наше счастье, что он с перепугу выстрелил в чучело. Пистолет оказался тот самый, которого нам не хватало как вещественного доказательства, и это ставит Брумеруса в безвыходное положение. А то бы он еще мог утверждать, что действовал в состоянии шока и бежал с дачи. Ведь вторую-то пулю мы не нашли.

Грисбюль вопросительно посмотрел на комиссара.

— В этом отношении, — сказал Гроль, — Брумерусу повезло. Вы же стояли у окна и глядели в комнату, Грисбюль. Вы, наверно, заметили, что задняя дверь находится почти точно на одной прямой с письменным столом? Дверь, видимо, была открыта, и пуля Марана, не попав в цель, вылетела в сад.

Гроль взял вторую сигарету. Он сказал:

— Весь этот маскарад понадобился лишь затем, чтобы никого не подвергать опасности. Я рассчитывал также на то, что преступник будет ошеломлен, если застанет на даче именно старика Гроля. И все-таки нас чуть не перехитрили. Вопреки моему ожиданию Брумерус не подошел к окну, как в момент убийства, а благоразумно проник в дом через заднюю дверь. Но все равно, — заключил он, вдавливая сигарету в пепельницу, — нам повезло. Он резко встал и бросил в полутьму:

— И вам тоже, сударыня, я сказал бы, незаслуженно повезло. Спокойной ночи!

Не дожидаясь ответа, он направился к двери и вышел. Грисбюль вынужден был последовать за ним. Маргит Маран не стала их провожать.

9

— Ну вот, — сказал Гроль устало, когда они с Грисбюлем, сидя в «мерседесе», приблизились к воротам.

Грисбюль хотел повернуть к автостраде, но Гроль попросил:

— Нет, поезжайте к даче. Мне нужно еще раз оглядеть поле боя. На память, так сказать.

Они проехали через спящий, погруженный в молчание Бернек. Только в комиссариате, в комнате Биферли, еще горел свет, и Грисбюль не удержался от улыбки, заметив это. Потом он остановился у дачи. Они вышли из машины. Гравий опять громко заскрежетал под ногами. Гроль открыл дверь. Они вошли. Теперь он зажег верхний свет.

Представшее им зрелище вызвало у Грисбюля озноб. Манекен совсем свалился. Он лежал теперь, уткнувшись лицом в стол. Шляпа сползла вперед, плечи поникли. Можно было и правда подумать, что тело убитого комиссара рухнуло на стол.

И у Гроля было, по-видимому, такое же ощущение: он долго стоял не шевелясь. А потом, вздохнув, подошел к манекену, снял с него шляпу и протянул ее Грисбюлю. Пуля попала в цель: в шляпе было два круглых обгорелых отверстия.

— Отслужила, — сказал комиссар, — износилась и отслужила.

Он с размаху швырнул шляпу в дальний угол, но Грисбюлю показалось, что глаза Гроля погрустнели.

— Н-да, — прибавил он, — одному богу известно, Грисбюль, что еще из этого выйдет. Скандал, я боюсь, разозлит министра, а старого комиссара убрать легко! Ну все, поехали домой!

Ганс Шнайдер

НОЧЬ БЕЗ АЛИБИ

I

Между обшарпанными стенами длинного, похожего на ущелье коридора царит полумрак. Слева и справа двери, двери и двери. Два окна процеживают дневной свет через армированные стекла, придавая ему зеленоватый оттенок. В дальнем конце коридора, словно луна, затянутая облаками, висит матовый шар с тусклой лампочкой. Стулья, расставленные в простенках между дверями, свободны. Кроме двух. На одном сидит мужчина и беспокойно вертит в руках шапку. «Виновен», — думаю я, ибо на лице у него вижу страх. Рядом — пожилая женщина, закутанная в большой черный шерстяной платок. Она спит, тихонько похрапывая, — воплощенная невинность. Два незнакомых человека.

По этому коридору я прохожу не впервые, по каждый раз путь кажется мне новым, так как встречаю новые лица. Здесь сидят уважаемые граждане, приглашенные повесткой. Не то что я: осужден, бежал, пойман, затем вдруг отпущен из тюрьмы домой — и вот сейчас опять в наручниках, под конвоем двух вооруженных полицейских, а впереди — новое следствие и тюрьма!

В середине коридора дневной свет смешивается с электрическим. На двери табличка: «Уголовный розыск». Первый конвоир распахивает дверь, второй вводит меня в комнату. Вдоль стен беспорядочно стоят стулья. Я получаю возможность сесть, ждать, раздумывать и проклинать свою дурь. Возле дверей усаживаются конвоиры.

Тошно. Хочется завыть, сломать решетку на окне и помчаться к Уле. Как она плакала, когда меня забрали…

С ума можно сойти. Сколько еще ждать, пока со мной наконец заговорят и снимут наручники?

Минут через десять чей-то голос прерывает мои раздумья:

— Вайнхольд, на допрос!

Оба моих стража встают, поправляют поясные ремни, одергивают мундиры и выводят меня опять в полутемный коридор. Идущий впереди открывает вторую дверь слева. Я останавливаюсь на пороге, оглядываю комнату. У окна за столом сидит старший лейтенант Вюнше, худощавый седой человек с усталым лицом. Однако глаза его за толстыми стеклами очков смотрят, как всегда, внимательно. Он указывает мне на стул по другую сторону стола. Я подхожу к стулу, но не сажусь, а протягиваю над столом скованные руки.

— К чему эта комедия?

Оба конвоира настораживаются, услышав мой громкий голос. Вюнше делает успокаивающий жест в их сторону, не сводя с меня изучающего взгляда. Его хладнокровие раздражает меня.

— Я протестую! — кричу я.

— Что ж, Вайнхольд, сами виноваты, — отвечает он, покачав головой. — Мы теперь опытные. Еще одного шанса вам не дадим.

Он приказывает снять с меня наручники. Исполнив приказ, конвоиры расстегивают пистолетные кобуры, причем не украдкой, а демонстративно, так, чтобы я видел.

Я сажусь.

— Все, Вайнхольд, конец, — тихо говорит Вюнше, глядя на меня чуть ли не с грустью. — Один раз вы нас обманули, даже, пожалуй, два. Но после того, что произошло вчера, вам уже не выкрутиться.

Я сжимаю кулаки. Меня бьет дрожь, и вот я уже у стола. Вюнше взглядом усаживает меня обратно, опередив подскочивших конвоиров.

— У меня есть доказательства, что я невиновен!

— Ошибаетесь. Есть доказательства вашей виновности, за что вас справедливо приговорили к пятнадцати годам. А теперь еще новое преступление: кража со взломом и покушение на убийство. Этого хватит на пожизненное как минимум. Если же следствие подтвердит, что вы умышленно покушались на жизнь… — Он выпячивает подбородок и уничтожающе смотрит на меня. — Улики налицо и свидетельские показания…

— Ложь! Плевал я на ваших свидетелей!

— Вы спросили, когда вошли, к чему вся эта комедия. Так вот, я задаю тот же вопрос вам. Теперь уж доказательств хватит наверняка. Итак: будете давать показания?

От ярости у меня кровь приливает к голове.

— Нет! — кричу я. — Больше я вообще ничего не скажу!

— А может, подумаете?

— Мне не о чем думать.

— Что ж, подождем.

Вюнше некоторое время разглядывает меня. Я уже почти сожалею, что отказался говорить, зря отказался. Подумать только, что я в полдень собирался встретиться с Улой!

— Можно вас попросить? Я хотел бы черкнуть несколько строк Уле Мадер.

Вюнше задумчиво разглядывает меня своими голубыми глазами.

— Пожалуйста, — решает он наконец. — Кстати, можете сообщить ей, что вы испугались давать показания… Унести!

«Браслеты» царапнули по коже и с треском защелкнулись, плотно охватив запястья. «Испугался давать показания», — думаю я с горечью. Почему он сегодня такой? Мог бы полюбезнее обойтись. Я же собирался признаться ему, что я напрасно взялся распутывать дело сам — только еще больше запутался, и что есть лишь один выход…

Я повернулся было, чтобы исправить свою ошибку, но конвоиры вытолкали меня за дверь.

Снова полумрак. Коридор. Автомашина. Потом другой коридор, опять вереница дверей и решетки на окнах. Следственная тюрьма, в которой я сидел полгода назад. Камера. Никого. Гулко пульсирует кровь, отбивая секунды, минуты, часы.

В полдень загромыхали двери. Мелькают силуэты надзирателя, кальфактора — я их не замечаю. Эмалированная миска с какой-то похлебкой — я к ней не притрагиваюсь. Вскоре еще раз появляется надзиратель, низенький, пожилой, в желтых роговых очках, — первый человек, которого я, вернувшись сюда, реально воспринимаю. Он кладет на откидной столик у стены несколько листов бумаги и карандаш.

— Еда — это жизнь, — поучительно изрекает он и показывает на миску.

Я отрицательно мотаю головой. Он уходит.

Что же написать Уле? Что я в тупике и все теперь гораздо хуже, чем тогда, после приговора? Да, придется написать. Может, мне следовало действовать иначе и я зря понадеялся только на себя, вообразив, что я умнее уголовного розыска, прокуратуры и суда… Итак, придется признаться, что я вел себя неправильно. Ведь бумаги-то нечего стыдиться. Вюнше, конечно, прочитает письмо, вникнет в написанное — перебить-то он меня не сможет. Вечером попрошу еще бумаги. Скажу надзирателю, что хочу вроде как исповедаться, вряд ли откажет… Начну, пожалуй, с приговора, с того, как он ошеломил меня, — ведь после долгого предварительного заключения я не сомневался, что выйду из суда оправданным. А вместо этого — пятнадцать лет тюрьмы! Но сейчас, как разъяснил старший лейтенант Вюнше, дело может кончиться еще хуже.

Стоит ли тогда вообще писать? Что от этого изменится? Я растерялся. Но тут, как нарочно, в памяти возникают слова, складываются фразы, и я записываю все пережитое так, будто это случилось с кем-то другим.

«Конец, — подумал я, выслушав приговор. — Неужели я еще жив? Странно». Я перестал что-либо воспринимать. Наверно, мне следовало ненавидеть этого человека в черном, но он мне стал как-то вдруг безразличен. Его слова не доходили до моего сознания. Я то слушал, то не слушал, я не старался вникнуть в слова судьи, а смотрел не отрываясь в четырехугольник окна за его спиной, который как назло был заполнен голубым небом. Для всех жизнь будет продолжаться: для судьи, заседателей, прокурора и людей, сидящих здесь в переполненном зале, — только не для меня. А может, пятнадцать лет тюрьмы — все-таки пятнадцать лет жизни? Нет, для меня этот приговор хуже смерти! Ведь мне пошел лишь двадцать четвертый год. Жизнь только начиналась, и едва я успел понять, что это такое, как она кончилась.

Вот эта мысль о конце и парализовала меня; вместе со словами судьи она вползла в мой мозг, овладела им, вытеснив все прочее.

Председатель суда умолк, сложил листы бумаги с текстом приговора и спросил меня спокойно, почти приветливо, нет ли у меня вопросов к суду.

Я наклонился, вцепившись в спинку стоявшего передо мной кресла защитника. Дерево скрипнуло среди наступившей тишины. В меня вонзились взгляды: сочувствующие, презрительные, ненавидящие, равнодушные, жаждущие сенсации, довольные, вопрошающие.

Нет, мне нечего было сказать. Только кровь стучала в висках: пятнадцать лет, пятнадцать лет… Я промолчал. Я видел только кусочек синего неба за оконными стеклами, которое отодвинулось в непостижимую даль…

Мое молчание было для публики явным доказательством моей вины; этим зевакам хотелось, чтобы я был виновным, иначе я лишил бы их ожидаемой сенсации, словно кутила, который, пообедав в ресторане, вдруг заявил бы, что обед заказывал и съел не он.

Все встали, двери зала отворились. Выходят по порядку: судья, заседатели, прокурор, защитник. И здесь субординация.

— Выходи! — это мне.

Первый шаг, второй, третий, пятый, десятый… Людской коридор. Глазеющие физиономии. Вестибюль, бряцанье ключей, захлопнувшаяся дверь. Камера. Один, наконец-то один, пока не приедет тюремная машина и отвезет меня обратно в следственную тюрьму.

Лязг ключей, запертые двери, команды — такова с этого часа моя жизнь. Все строго по режиму. Ни единого шага по своей воле. Из-за стен и решеток не увижу ни одного человека, ни дерева, ни цветка, ни травинки…

— Нет! Нет!

Моего крика никто не слышит. Мне хотелось стучать в стены, удариться с разбегу головой в обитую железом дверь, но я лишь бессильно опустился на стул. Вдруг я почувствовал, как вздрогнули плечи, к глазам подкатило что-то горячее. Я крепился, стараясь успокоиться, но тщетно. Тогда я вскочил и забегал по камере, словно охваченный лихорадкой.

Послышались шаги и голоса. Дверь камеры отворилась. В узкий дверной проем боком протиснулся верзила конвоир. Прямо он не прошел бы. Роста он был примерно сто девяносто, как я, такой же широкий в плечах, но, пожалуй, покрепче меня.

— Ну, Вайнхольд, пошли домой, — спокойно сказал он и подмигнул, будто я засиделся в какой-нибудь пивнушке.

— Домой? — растерянно переспросил я, но тут же сообразил, что он пришел отвезти меня в тюрьму.

Я горько рассмеялся и шагнул из камеры. В конце коридора нас ожидали двое полицейских. Старший из них протянул Верзиле какой-то металлический предмет. Ну конечно, «браслеты». Верзила пренебрежительно хмыкнул, однако все же взял их. Наверно, так полагалось по инструкции.

— Ну ладно, — сказал он и повернулся ко мне: — Давай лапки.

Я протянул было руки, но в ту же секунду мне так нестерпимо не захотелось отсиживать пятнадцать лет в тюрьме, что я размахнулся и нещадно замолотил кулаками налево и направо, да еще пнул кого-то ногой. Что мне было терять? Эффект внезапности сработал отлично. «Браслеты» с грохотом покатились по полу. Верзила валялся, прижав руки к животу. Оба других отлетели к стенке. Я ринулся в коридор и за несколько секунд одолел его. Только сейчас до меня донесся крик:

— Стой! Стой!

Лестница. Площадка. Коридор первого этажа. По обе стороны двери. В дальнем конце окно, решетка. Еще дальше — выход. Рискнуть? Во дворе полицейские, наверно с собакой, и весьма свирепой. Со второго этажа слышатся крики. Топот сапог по лестнице. Первая дверь. Заперта! Вторая, третья — тоже! Дергаю четвертую — машинописное бюро. Две девушки вскрикивают.

Захлопываю за собой дверь. Половинка окна распахнута. Протискиваюсь и соскакиваю в палисадник. Пересекаю его в десять прыжков. Небольшой забор, живая изгородь, стоянка машин, за ней улица. Прохожие идут мимо не оборачиваясь.

У тротуара чей-то велосипед, хозяина не видно. Не раздумывая хватаюсь за руль. Кража! Ну и пусть. Разве что добавят месяца три к пятнадцати годам, если поймают. Чепуха! Главное — я на свободе!

За спиной в палисаднике слышатся крики. Лает собака. Наверно, взяла мой след. Поворот улицы. Оглядываюсь. Из-за живой изгороди показалась овчарка, но я уже свернул налево, на главную улицу. Ищейки больше не видно.

Спасен!

Спасся ли?

Только не думать! Жму на педали изо всех сил. Скорость — километров тридцать, не меньше. Надо держать на север, там Берлин! Ноги крутят в бешеном темпе. Я на свободе!.. В толстой папке лежит бумага, на которой написано: за совершение убийства приговорить Вальтера Вайнхольда к пятнадцати годам тюремного заключения. Решение суда можно обжаловать, но пока оно еще неизменно… Я качу по пригороду, курс — север.

Быстрее, быстрее! Приговор гонится за мной. Наверняка уже объявлен розыск. Передо мной тормозит грузовик. Смотрю на номерной знак. На борту надпись: «Автотранс — Берлин». Слева дома. Справа парк. Оглядываюсь. Сзади ни души. Где-то за деревьями поют дети. Чуть дальше впереди прогуливаются две женщины с детской коляской. Резко торможу, заднее колесо идет юзом. Соскакиваю с седла. Водитель грузовика включил сцепление и тихо тронул с места. Прислоняю велосипед к дереву и бегу за грузовиком. Пять огромных скачков, хватаюсь за борт. Передумывать поздно. Подтягиваюсь, перебрасываю одну ногу, потом другую. В кузове ящики и набитые до отказа мешки. Людей нет. Я перевожу дух и гляжу назад, на дорогу. Вдали — брошенный велосипед. Промелькнул щит с названием населенного пункта. Выехали.

Чего же я добился побегом?

Свободы…

А что мне с ней делать, с этой свободой? На всех афишных тумбах будут расклеены объявления полиции:

ВНИМАНИЕ!

Разыскивается сбежавший преступник Вальтер Вайнхольд, двадцати трех лет. Он совершил убийство и был приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения.

Его приметы: рост 190; волосы черные, густые, зачесаны назад; глаза темно-карие; телосложение атлетическое. Особая примета: над правой бровью зигзагообразный шрам.

Если вам что-либо известно о местонахождении этого человека, просим сообщить в…

Миллионы глаз будут следить за мной. А ведь мне надо есть, пить, спать, где-то побриться, хоть изредка менять белье, одежду. Нужны деньги и главное — документы. Но даже если бы все это у меня было, беглый преступник не сможет долгое время скрываться в цивилизованной стране. Значит, бежать дальше! В Западный Берлин, оттуда в ФРГ, оттуда… Рассуждать-то легко, но осуществить такое решение… Я знал Берлин, знал и то, что перейти границу очень трудно. Незаметно не проскочишь. Можно поплатиться жизнью.

Ну и что? Стоит ли дорожить ею, когда ты в кандалах? И все же я цеплялся за эту пропащую жизнь…

Почему пропащую? Разве моя вина, что все так запуталось?

Мелькали деревья, мимо проплывали деревни, поселки, поля, луга, леса. Мотор работал на полных оборотах. Вот опять вдоль шоссе потянулись дома. И вдруг я словно очнулся: все окрест было мне хорошо знакомо. Дорога вела к моей родной деревне. Еще километров пятнадцать — и я увижу места, где совершилось преступление, в котором меня обвинили. Я окажусь там раньше, чем свидетели и односельчане, сидевшие сегодня в зале суда.

Резкий толчок бросает меня вперед. Мешки и ящики ползут в ту же сторону. Визжат тормоза, колеса драют резиной асфальт. Меня пронизывает ледяной страх. Надо было как следует укрыться, а не ломать попусту голову и глазеть на ландшафт. Впрочем… Вряд ли розыск среагировал так быстро. Прошло ведь не больше часа. Они наверняка считают, что я еще в городе. Я вздохнул и успокоился.

Послышались голоса.

— Выключите мотор! — приказал кто-то.

Я чуть приоткрыл брезент — и окаменел. Два полицейских! Один отворил дверцу кабины, другой направился к заднему борту. У меня задрожали руки. Бежать поздно! Между ящиками и стенкой кабины осталось немного места, для меня достаточно. Я вытянулся плашмя, навалил на себя три полных мешка и замер.

— Ваши документы! — послышался строгий голос. Ответа я не разобрал. Кто-то пошатал боковой борт и пнул ногой в левый скат.

— Я не превышал скорости, — заявил водитель.

— На десять километров выше положенной!

— Ну, может, еще на пять, господин лейтенант, но уж на восемь никак, — оправдывался водитель.

Тут пошел разговор о правилах, о нарушениях и штрафах. Неужели это всего лишь патруль автоинспекции? Так оно и есть! Вскоре загудел мотор, со скрежетом включилась передача и грузовик поехал дальше. Приподняв брезент, я увидел обоих полицейских. Они смотрели вслед нашей машине и обменивались впечатлениями.

Колеса пожирали километр за километром. У меня вдруг задрожали пальцы и стали подергиваться веки. Напряжение последних недель начало сказываться.

Из низин редкими полосами стлался туман, напоминающий дымок осенних костров, когда сжигают картофельную ботву. Я продрог. Близился октябрь, а на мне был лишь костюм — мой любимый, серый, — который кто-то передал в тюрьму незадолго до следствия. Встречный ветер трепал брезент, задувая во все щели. Хотелось есть. Да, убежище необходимо как воздух. Следующий полицейский патруль наверняка уже оповещен о беглеце. Залезут в кузов, перевернут мешки с ящиками…

Может, лучше идти пешком, ночью по лесам, а днем прятаться? Нет, немыслимо. Сколько же это ночей придется шагать, красться, ползти и скрываться?

Нет, поеду дальше. Будь что будет. Надо ставить на одну карту, так, может, и повезет, только так! Начнем строить тайник!

У левого борта сооружаю стенку из ящиков, поверх набрасываю несколько полных мешков. В крайнем случае прижмусь к борту и завалю «стенку» на себя. Пострадает костюм, ну и пусть.

В одном из мешков обнаруживаю свежую морковь. Хоть что-то пожевать есть! Усевшись на ящик, грызу морковь и глазею на широкую асфальтовую ленту, которая разматывается за бортом. На западе верхушки деревьев уже воткнулись в солнце, как и полгода назад, весной.

Закончив службу в Народной армии, я ехал тогда в автобусе с документом об увольнении в кармане и радостными надеждами в сердце. Уволили меня с почетом, в звании унтер-офицера, предоставив выбор: остаться на сверхсрочную или же вернуться в сельскохозяйственный кооператив и осенью начать учиться на агронома. Я долго раздумывал, советовался с начальством и выбрал второе. Я люблю деревню, люблю запах вспаханной земли, росистую траву, спелые колосья пшеницы, животных…

Подъезжаем к Рабенхайну. Водитель теперь начеку и сбрасывает скорость. Влево отходит деревенская улица.

Метров через сто наш двор с большими дубами за хлевом. В конце улицы, на другой ее стороне, под островерхой серой крышей мансарда с двумя окнами — дом Мадера. За этими окнами комната Улы. Там я пережил свое недолгое счастье…

Мне хочется выпрыгнуть из машины, побежать к тому дому и сказать Уле: «Все это неправда, не верь! Я не виноват!» Мне хочется приласкать ее, утешить, защитить осиротевшую девушку. Она теперь совсем одна. Ее отца больше нет в живых.

Я как завороженный смотрю в сторону ее дома, а перед глазами зал суда и Ула на скамейке свидетелей, бледная, в черном костюме. Я чувствую на себе ее взгляд, вопрошающий, отказывающийся поверить в непостижимое, ждущий от меня ответа…

И я будто вновь слышу вопросы судьи к Уле, вопросы о самом интимном. Ула не ответила ему, не выдала сокровенного…

Справа, где трактир, начинается проселочная дорога. Она тянется через ноле и теряется в лесу. В ту июньскую ночь я пошел по ней вместе с отцом Улы, пошел, сам того не желая, из упрямства и, как оказалось, навстречу своей беде.

Почему я это сделал? Наверно, со зла и потому что напился. На следствии даже вспомнить не мог, сколько выпил. Да и гнев ослепил меня. Перед тем я хотел повидаться с Улой, а ее отец погнал меня со двора без всякой причины. Я было заупрямился, а он спустил собаку. Пришлось улепетывать, и отправился я прямиком в трактир. А потом, выпив для храбрости, решил снова пойти к Мадеру. Вышел из трактира и у ступенек, под фонарем, столкнулся с ним.

— Так ты согласен или нет? — крикнул я.

Он остановился и, прищурившись, посмотрел на меня ледяным взглядом. Я растерялся, хотел было объясниться. Ведь мы ладили с ним до сих пор. Он знал, что я люблю Улу, и не сказал ни слова против. До сегодняшнего вечера по крайней мере.

— Некогда, — буркнул он, не желая меня слушать, и направился к ступенькам. Я преградил ему дорогу. — Некогда, — повторил он и с угрозой добавил: — С Вайнхольдами мне больше не о чем говорить!

— Но Ула согласна…

— Оставь девку в покое, — сказал он резко.

Позади хлопнула дверь. Какие-то люди вышли на улицу и остановились, с любопытством прислушиваясь к нашему спору.

— Зайдем, выпьем по рюмочке, — предложил я.

Не хотелось продолжать разговор при посторонних. Пойдут по деревне кривотолки, а я терпеть не могу сплетен. Они прилипают крепче смолы. Как ни отмывайся, все равно что-то остается.

Мадер в раздумье упрямо покачал головой.

— Запомни, парень: моя дочь не для Вайнхольдов. Слава богу, еще не поздно. С такими негодяями, как вы, дела иметь не желаю.

Он презрительно хмыкнул и пошел прочь. Я поначалу остолбенел, но потом двумя прыжками настиг его и схватил за плечо. Почему он оскорбляет меня? Тут, наверно, какая-то ошибка! Рывком он высвободил плечо. Его рукав затрещал по шву, Мадер в ярости обернулся.

— Вот тебе мое последнее слово, — сказал он. — Если еще хоть раз сунешься к нам в дом, плохо будет. — Он сплюнул и двинулся по улице.

Просить я не умею. Но драться за Улу готов. Не раздумывая, я побежал вслед и догнал его, когда он сворачивал с улицы на проселок. Чего ему там понадобилось вечером, непонятно. Я только чувствовал, что случилась какая-то беда. Задыхаясь от злости, я шагал рядом с ним, но он не обращал на меня внимания.

Мадер вдруг остановился.

— Твой старик… — начал он, но я перебил его:

— Вы же с отцом друзья!

— Были. — В его голосе слышалась злоба. — Твой старик хочет породниться со мной лишь для того, чтобы объединить двор Вайнхольда с усадьбой Мадера. Понимаешь? А Ула, значит, пусть жертвует собой ради его корысти. Нет уж, теперь я на подобные сделки смотрю не так, как прежде. Моя дочь сама вольна выбирать себе мужа. Ты вот скажи мне, чего стоит сегодня ваше хозяйство, которое твой старик считает чуть ли не королевским? Три, десять, двадцать гектаров или больше — сейчас все едино: У нас кооператив и каждый голос весит одинаково. Тут гектары не в счет. И слава богу. А твой старик этого не хочет понять.

— Так убеди его!

— Заткнись!.. Твой брат Фриц ухаживал за Улой, только думалось мне, что по указке старика, хотя сам Фриц не признавался в этом. Поэтому я обрадовался, когда ты приехал и Фриц оставил Улу в покое. Три года армии кое-что меняют в голове. Так я полагал. Но теперь я точно знаю: ты врешь и притворяешься, как и твой старик.

Какое-то время мы шагали молча. Я раздумывал, не зная, что сказать. И вот мы подошли к опушке леса. Кроны деревьев причудливо выделялись на фоне вечернего неба. Мадер остановился и вынул из кармана трубку.

— Теперь-то я знаю, что ваш двор вовсе не ваш. Твой старик сцапал эту медвежью шкуру и вдоволь погрелся в ней… а тем, кому она по праву принадлежала, пришлось окоченеть.

— Врешь! — Я схватил его за грудки.

И хотя Мадер был почти на голову ниже меня, он бесстрашно посмотрел мне в лицо, полез во внутренний карман, потом, передумав, покачал головой и вынул руку.

— Вот тут есть доказательство, — сказал он и похлопал ладонью по карману куртки.

— Покажи!

Мадер опять покачал головой и оттолкнул мою руку.

— Ишь какой прыткий, — рассмеялся он. — Однажды твой старик подбил меня на такую сделку, что я до сих пор не знаю, куда от стыда деваться. Теперь-то мне ясно; я пошел не на сделку, а на преступление и не сегодня-завтра оно вскроется.

Мы углубились в лес. Стало так темно, что дороги уже не было видно. Ни деревьев, ни кустов — сплошная черная стена да громкий шелест над головой.

— Ты несправедлив. Если мой отец, хотя я этому не верю…

— Ага, не веришь. Потому что вы одного поля ягода! Вот и выходит, что я прав. Ула не замарает себя фамилией Вайнхольд. Она останется в деревне. А вы…

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Он презрительно рассмеялся.

— Какой агнец невинный. А твой старик говорил, что ты все знаешь.

Он махнул рукой, как делал всегда, когда считал вопрос решенным. Я не видел этого, а лишь почувствовал, что его пальцы коснулись моего рукава. Шумно вздохнув, он повернулся, и мягкая, как ковер, лесная почва поглотила его шаги. Я двинулся вслед за ним. Он остановился и отстраняюще протянул руку.

— Это мое последнее слово. И отвяжись от меня. Мне до утра надо еще подумать, придется переворошить полжизни. Знаю, что виноват, но, как поступить, еще не решил.

Меня била дрожь, бросало то в жар, то в холод. Я должен узнать, какая тайна скрывается за его словами. Было ясно, что он не хочет ее выдавать — пока еще не хочет, и уж во всяком случае не мне.

— Вот упрямая башка, — прошипел я и шагнул вслед за ним.

Фридрих Мадер услышал мой голос.

— Да убирайся ты наконец! — сказал он.

— Выкладывай начистоту. Что там у тебя?

Он язвительно рассмеялся и пошел дальше, забыв о моем существовании. Меня трясло от бешенства. Я догнал его и преградил ему дорогу. Он оттолкнул меня, и я решил, что надо защищаться… Схватка была короткой и бурной. А потом этот черенок ножа, оказавшийся в моей руке, смерть Мадера, полиция и приговор: пятнадцать лет.

Шаги в коридоре. У дверей камеры они стихают. Я поспешно собираю исписанные листки. Опять на допрос? Над дверью вспыхивает лампочка. И вправду уже смеркается. Значит, просто включают свет в камерах. Я беру чистый лист бумаги.

Неожиданно бряцает ключ в замке, громыхает засов, распахивается дверь. В коридоре стоит надзиратель. Я вскакиваю на ноги: тюремная дисциплина уже въелась в меня. В камеру входит человек. Он весело здоровается, оглядывает камеру, меня и, видимо, удовлетворенный осмотром, кивает.

— Спасибо, что проводили, вахмистр, — любезно говорит он надзирателю, затем снимает шляпу, пальто и бросает их на откидной столик.

Человек этот среднего роста, чуть толстоват, но полнота его скрадывается элегантным серым костюмом. Перлоновая сорочка, галстук, кожаные перчатки — все с иголочки. Наверно, адвокат, которого мне прислали, а может…

Дверь захлопывается.

— Садись! — небрежно говорит незнакомец и протягивает мне руку. — Надеюсь, мы столкуемся. Настоящая моя фамилия Мюллер, он же Гольдбах, он же Бреквольд, он же Гансен, он же… забыл, всего не упомнишь. Пусть уголовка вспоминает.

Рука мясистая, вялое пожатие, кожа лица бледная, черты тонкие, движения уверенные, весь облик выражает чувство превосходства. Завершают его портрет очки без оправы. Я пока молчу, не зная, с чего начать разговор. Он усаживается на второе откидное сиденье у столика, напротив меня.

— Фамилия — это муть, — говорит он с улыбкой. — Последнее время я занимался тем, что двенадцать раз продавал взятый на прокат «вартбург». Но уголовка не разделяет моих взглядов на свободное предпринимательство. Поэтому я очутился здесь… А ты?

Мне поначалу неохота отвечать. Он и не настаивает, только смотрит на меня с немым укором, пока у меня сам собой не открывается рот.

— Пятнадцать лет за убийство. А теперь новое дело — кража и, чего доброго, еще покушение на убийство. Кроме того, я подрался с отцом и братом.

Присвистнув, он некоторое время разглядывает меня и одобрительно кивает.

— Тогда дело ясное, — заключает он и сгребает исписанные листки, как свои. — А тут жить можно, столько бумаги дают для писанины.

Он углубляется в чтение. Я то и дело «срываюсь забрать у него листки, но едва протягиваю руку, как он во просительно смотрит на меня водянисто-голубыми глазами и дружески улыбается. Читает он внимательно.

— Ты что, пишешь детективные романы? — вдруг спрашивает он.

— Только воспоминания. Собственные.

— Черт подери! — Быстро пробежав главами последние строчки, он задумывается и оценивающе смотрит на меня. — Все ясно, — подытоживает он сухо. — Пожизненное. — В следующее мгновение он подскакивает к двери некоторое время прислушивается, затем на цыпочках подходит ко мне. — Зачем же тебя опять сюда занесло? — спрашивает он шепотом. — Эх ты горемыка. — Ну ничего; я что-нибудь придумаю… Опыт у меня богатый. А может, ты опять рванешь, если представится возможность?

— Нет.

— Ну да? По мне, так лучше отдать концы, чем пожизненно… Понятно, это дело вкуса.

— Без толку.

— Чепуха! В самой большой глупости есть смысл. Чего боишься?

— Не боюсь. Уже попробовал бежать.

— Опыт — лучший учитель, говорили великие немцы… Так как же они тебя сцапали? Небось уложил фараона, который хотел тебя задержать?

— Да нет.

— Ну ладно. Продолжай с того места, где кончил писать. Для полной ясности. Потом вместе что-нибудь спланируем, смастерим эдакий чудо-планчик — вот увидишь — с моей башкой да с твоей медвежьей силой! Итак, старик Мадер, отец твоей милашки, загнулся. Следствие. Суд. Срок. Побег. Потом ты в грузовике проезжаешь через свою деревню, грызешь морковку или чего-то там еще. Ну, а дальше?

«Стоит ли рассказывать? — думаю я. — Какое ему дело?» Но ведь он сочувствует, а мне так нужно, чтобы кто-то меня выслушал, просто выслушал.

Было уже под вечер, как сейчас. Сумерки ползли из леса, стирая контуры предметов. Похолодало, сгустился туман. Мотор ревел вовсю, а шины издавали какой-то высокий воющий звук. Фары шедших позади машин вбивали в вечернюю мглу световые конусы, которые ширились все больше и больше. Мой водитель, судя по всему, не любил, чтобы его обходили. Он упорно держался середины шоссе и, когда его поджимала какая-нибудь машина, брал влево, а не вправо, как положено. Интересно, «проколола» ли ему талон автоинспекция? Нас нагнал грузовик. Его водитель сигналил, мигал фарами, несколько раз приступал к обгону, но безуспешно, и он наконец отстал. Из своего укрытия я увидел номер этого грузовика, когда встречный мотоцикл осветил его фарой. Номерной знак Народной полиции! За мной гонятся! Я знал, чувствовал это. Они теперь повсюду расставляют посты. Хоть бы мой водитель не пропустил их вперед. Берлин уже недалеко.

Вспыхнул синий свет. Водитель круто взял вправо. Я ухватился за ящик, и меня вместе с ним прижало к левому борту. Не успел я подняться на ноги, как машина резко затормозила и я стукнулся о кабину. Раздумывать было некогда. Пора!

Полицейская машина обошла нас. Мой водитель постепенно сбавлял скорость. Я перелез через задний борт и, вцепившись в него, опустился. Удар о землю последовал раньше, чем я ожидал. Ноги отбросило назад и потащило. Держась за борт, я в бешеном темпе передвигал ногами, но асфальт подо мной ускользал еще быстрее. Ну, наконец-то! Водитель стал притормаживать. В ногах я почувствовал привычную тяжесть. Они держали меня. Я отпустил борт, чуть не упал, споткнувшись, и по инерции помчался вправо. Грузовик и наступившая темнота скрывали меня. Добежав до обочины, я свалился в кювет.

Легкие готовы разорваться. В руках и ногах боль. По лицу струится пот. Тыльной стороной ладони вытираю лоб. Но вскоре сырая вечерняя прохлада проникает под одежду. Меня пробирает озноб. Надо уходить, скорее уходить дальше!

Слева и справа лес. Впереди виден перекресток, освещенный фарами обоих грузовиков. Со второго соскакивают вооруженные полицейские. Через какую-то минуту пост уже действует. Первая же подъехавшая легковая машина подверглась проверке. Двое полицейских приблизились к «моему» грузовику. Водитель с помощником вышли из кабины и предъявили документы. Один полицейский полез в кузов.

Я бросился в лес. Шел в темноте, ориентируясь по шуму, доносившемуся с шоссе. Лишь бы не порвать и не запачкать костюма. Ведь мне предстоит появиться на улицах Берлина. Ноги ступали по мягкому мшистому ковру Впереди справа послышался шум моторов. Минут через пять показалась боковая дорога. Разворот на девяносто градусов, и я опять вышел к магистрали, ведущей в столицу. На горизонте пылало зарево огней: Берлин. Теперь до главного контрольного поста вряд ли будет проверка. Этот участок я когда-то проезжал на мотоцикле. Надо спешить.

Я вышел из лесу и нерешительно двинулся к лугу, окаймленному кустами. Подойдя к шоссе, я увидел, примерно в километре за собой, длинный ряд притушенных фар. Там вовсю шла проверка, осматривали грузы, искали меня. Мне было и смешно и жутко — смешно, потому что я их перехитрил, жутко от мысли, что против меня одного действует огромный, идеально отлаженный полицейский аппарат. Я почувствовал слабость. Может, пойти и сдаться?

Нет! Но что делать дальше, я еще себе не представлял. Неподалеку раздался громкий выхлоп. Я вздрогнул. У тягача с прицепом на высоких оборотах забарахлил мотор и заглох. Водитель на ходу то включал, то выключал сцепление, пытаясь завести двигатель.

Вот он, случай…

Мотор чихал, следовали оглушительные выхлопы. Быстро вверх по откосу!

Рядом борт прицепа. Я побежал быстрее. Мотор работал с перебоями. Пока он прочихается, мне надо обогнать еще метра на два эту темно-зеленую массу на резиновых шинах. Вот наконец и передний борт прицепа. Мотор загудел ровнее, водитель газовал пока вхолостую. Я поравнялся с дышлом между прицепом и тягачом. Только бы не сорваться…

Борт тягача был высокий, но ухватиться удалось. Тягач дернулся вперед. Я повис на руках, рывком подтянулся и ощутил подошвами спасительное дышло. Прежде чем забраться в кузов, я немного постоял, пока не унялась дрожь в коленках. Если бы сейчас на дороге оказался патруль, уйти бы я вряд ли сумел…

Скоро страх прошел. Дома потянулись уже сплошными рядами. Мимо мчались, обгоняя нас, машины и мотоциклы. Зашумел большой город. Берлин.

Автопоезд остановился у какой-то фабрики. Я мигом выбрался из кузова и нырнул в поток пешеходов. Был час «пик». Люди торопливо шагали по улице. И я шел вместе с ними, направляясь туда, где море огней светилось все ярче и ярче, хотя предпочел бы остаться в темноте.

Булыжная мостовая. Асфальтовая. Сквер. Автобусы на маленькой площади. Шум городской железной дороги. Станция «Берлин — Адлерсгоф».

Отряхнув костюм и пригладив волосы, я оглядел себя в зеркало весов-автомата. Может, рискнуть сесть в электричку? Вряд ли они думают, что я уже добрался до Берлина… Правда, у входа на перрон стоит контролер с компостером. А ездить зайцем я не научился.

Придется топать. Я направился по улице, вдоль которой тянулась линия электрички. Поезда с грохотом проносились мимо, освещая меня прожекторами. Улица с двухсторонним движением, автомобили и мотоциклы мчались мне навстречу или обгоняли меня. А я шагал один-одинешенек. Лишь у следующей станции — Шёневайде — опять появились прохожие. Только сейчас я ощутил, что рубашка прилипла к спине.

Впереди пожилая женщина тащила два тяжелых чемодана и битком набитую дорожную сумку. На краю тротуара она обессиленно опустила багаж. Люди проходили мимо, не замечая ее. Что мне стоило помочь ей? Три минуты, не больше. Три минуты из жизни, которой ты еще распоряжаешься, хотя и проиграл ее, проиграл инстанции, лишившей меня свободы.

— Позвольте, я помогу вам.

Женщина с признательностью поглядела на меня, улыбнулась и кивнула в знак согласия. Я даже не заметил, как почти одновременно со мной к чемоданам подошел уличный регулировщик и тоже предложил свою помощь. Он приветливо кивнул мне. Я попытался ответить ему улыбкой, но из этого ничего не получилось. А мне хотелось дружески, от всего сердца улыбнуться этому широколицему добродушному парню.

— Вы так любезны, молодой человек, — сказала женщина, войдя в вестибюль станции. — Извините уж, вам нетрудно будет проводить меня до Восточного вокзала?

Я машинально кивнул, но тут же опомнился.

— К сожалению, не могу: контролер…

Серые глаза на добром морщинистом лице вопросительно взглянули. Она понимающе улыбнулась.

— Ах да, разумеется, я уплачу.

Я покраснел — она, конечно, сочла меня мелочным и стал придумывать объяснение. Надо что-то соврать, и какое значение имеет правда в моем положении?

— У меня украли пальто. В пивной. А в кармане бы бумажник.

— Вы приезжий? — Женщина торопливо полезла кошельком.

— Нет, нет. Я живу возле Фридрихштрассе, — совсем запутался я.

Пробормотав извинение, женщина оставила меня с чемоданами и пошла к кассе. Вернувшись, она сунула мне карман билет. На Восточном вокзале, где мы вышли, я поставил чемоданы на перрон. Она вложила мне в руку пятимарковую бумажку и еще раз извинилась.

— У меня есть сыновья, двое, — сказала она улыбаясь. — Если вдруг с ними случится такая же беда, их тоже кто-нибудь выручит.

Она кивнула мне на прощание. Я вошел в вагон электрички. Двери захлопнулись. Противный звук для слуха человека, побывавшего в тюрьме. Милая, добрая мамаша, если б ты знала…

Фридрихштрассе. Что же дальше? Не успеваю оглядеться, как немногочисленные пассажиры исчезают с перрона и я остаюсь на нем один. Нет, не совсем один. Здесь еще полицейские и таможенники. Ну почему я не сошел станцией раньше! Спасаясь от пытливых взглядов, спускаюсь в кассовый зал. Здесь полно народу, толкаются, спешат, просто околачиваются. Надо быстрее смыться и перейти на Запад.

Протиснувшись к выходу, я сворачиваю направо, затем еще раз направо и топаю по какой-то улице. На углу питаю табличку: «Фридрихштрассе». До границы отсюда недалеко. Если бы она была открыта… но ведь сейчас тысяча девятьсот шестьдесят пятый год!

Пересекаю широкую улицу: Унтер-ден-Линден. Ярко горят витрины. Прохожих мало. Обхожу освещенные места, однако назойливые фонари преследуют меня на каждом шагу. На следующем перекрестке сворачиваю с Фридрихштрассе. Тротуары тут еще пустыннее. Вокруг высокие здания, которые оживают лишь днем. Безлюдье угнетает меня. Такое чувство, будто ты весь на виду и покуда спрятаться.

Опять ныряю направо. Сверкающие огни. Изредка проезжают машины. Слева пустырь. Предупреждающие знаки: «Пограничная зона». Мысленно пытаюсь проникнуть туда. Там меня ждет свобода. Но какая? Я оглядываю новостройки Унтер-ден-Линден, ярко освещенные фасады, дальше виднеется стройплощадка на Маркс-Энгельс-платц. Перед внутренним взором, как на киноэкране, возникает страна, по которой я проехал, новые города, новые заводы, школы, больницы, детские сады… родина. В горле застревает комок. Я стискиваю зубы.

Разве я не причастен ко всему этому? Разве я не готов был защищать родину? Не давал присягу в Народной армии?

От вопросов закружилась голова, я не мог на них ответить… Вернее, не хотел, уклонялся от ответа, потому что было стыдно произнести его… Это измена, предательство, хотя… Черт возьми, что я предаю? Родину, которая распахивает передо мной лишь тюремные ворота…

Впереди улицу пересекла патрульная машина. Страх гнал меня дальше. Это же Унтер-ден-Линден! Слева Бранденбургские ворота и… полиция.

Да что я — спятил? Скорее прочь отсюда!

Заморосил дождь. Я нырнул в подворотню, потом в другую. Всякий раз, меняя укрытие, я замечал, что дождь усиливается. Стоянье под арками длилось все больше, перебежки делались короче. А куда спешить, когда нет цели? Какая разница — минутой больше, минутой меньше… Если и удастся прорваться в Западный Берлин, там все равно спросят о причине перехода. Ладно, допустим, я навру, не, ведь ничто им не помешает исполнить приговор, вынесенный мне за уголовное преступление. Граница — не помеха, для розыска, его нити протянутся и через Западную Германию, может подключиться даже Интерпол. Стало быт? меня выдадут либо заставят отбывать срок в западногерманской тюрьме… Ну, а если, скажем, объяснить свои действия политическими мотивами? Но выдвинуть политические мотивы — значит признаться в убийстве Мадера! А его не убивал!

Я с отчаянием озирался вокруг. И почему обо всем этом: я подумал только сейчас, при виде государственной границы? Где же выход, где?

Глубокая апатия овладела мной. Ветер ворвался ущелье между домами, потрепал мне пиджак, забрался под рубашку, обдав влажным дыханием, и на время разогнал тягостные мысли. Текли часы. Я шагал по незнакомым улицам. Меня знобило, хотелось в тепло, но я не решался зайти в закусочную выпить кофе или рюмку водки.

У перекрестка я увидел киоск. На удивление он бы еще открыт. Мучительно захотелось есть. В очереди стоял всего четыре человека, но я еле дождался, пока получи две сардельки с булочкой на картонной тарелке. Я тут ж с жадностью проглотил их.

И лишь потом внимательно огляделся, досадуя на себя, что забыл об осторожности.

Итак, остаюсь. Здесь, несмотря ни на что, я дома. Н остаться на родине — значит жить вне закона. Я усмехнулся своей наивности. Что же раньше-то думал? Короткое замыкание, нервный шок? Чудно́!

— Нет, не чудно́. — Мюллер поглядел на меня. — Просто у тебя не было настоящего кореша. Вот из нас с тобой получится пара. Давай смываться, сегодня же ночью.

— Нет!

— Неужто раскаялся!

— Чепуха!

— Ну так давай попробуем. Со мной не пропадешь. Или хочешь всю жизнь любоваться на свободу через окно с решеткой?

Ни одной секунды. Потому и бродил по Берлину, искал выхода. Ведь должен же найтись человек, который честно разберется в моем деле! Вот о чем я мечтал…

— Эх ты, тряпка! Сначала храбришься с отчаяния, а потом смиряешься, как овечка. Только всего-то и понюхал границу, и тут же лапки кверху. Ну ладно, что было дальше?

— Не так уж много…

Надо было уходить. Я вдруг почувствовал, что за мной наблюдают. Пошарил глазами — не видно ли полицейской формы. Оказалось, на меня смотрела женщина, стоявшая возле киоска. Она была в просторном сером пальто, с поднятым воротником. В правой руке раскрытый зонтик, над самой головой, в левой — тарелка с сарделькой. Женщина медленно приблизилась ко мне.

— Будьте любезны, подержите секундочку зонтик, — попросила она.

Я машинально взял зонтик и смущенно смотрел на нее, пока она с аппетитом ела сардельку. По виду женщина была еще не старой. Мне понравились ее белокурые волосы и стройная фигура.

— Вы простудитесь без пальто. — Она критически оглядела меня.

Улыбнуться я не успел. К киоску направлялись двое полицейских. Я повернулся, чтобы уйти восвояси, но она не взяла протянутый зонтик. Ее глаза смотрели на меня понимающе.

— Спокойнее, — шепнула она и прижалась ко мне.

Я оценил ее находчивость и опустил зонтик пониже. Когда полицейские проходили мимо нас, она меня поцеловала.

— Только, чтобы выручить тебя, — сказала она смеясь и отступила на шаг. — Некуда деваться и боишься полиции? Знакомо. Пошли, может быть, сумею помочь. — Она взяла меня под руку и увлекла в ближайший переулок. — Выкладывай, на чем погорел.

— Я? С чего ты…

— Не ври. А то брошу тут одного, хоть и жаль.

Мы шли молча по темному переулку. Дождь лил не переставая. Я весь продрог.

— Говори уж, — потребовала она. — Тогда найду тебе хату да и, может, кое с кем познакомлю. Они выручат.

— Никто меня не выручит. Мне дали пятнадцать лет, а я удрал. Хотел через границу, понимаешь?

Опа внезапно остановилась и, прижавшись, заглянула мне в глаза.

— Хотел? — спросила она тихо. — А теперь передумал, так?

— Не знаю. И вообще больше ничего не знаю, — ответил я обескураженно. Лишь теперь, услышав ее вопрос, я почувствовал, насколько мною овладела нерешительность.

— И не пытайся, — сказала она. — Я боюсь за тебя.

— Почему?

— Потому, что ты мне нравишься, и все.

Я оторопело поглядел на нее. Любовные шашни казались мне сейчас просто дикими!

— Не надейся, — отрезал я.

— И не думаю. Я живу без всяких иллюзий. Больше рассчитываю на то, что от таких знакомств мне что-нибудь перепадет. Хотя иногда… — Она улыбнулась, взяла меня под руку и потащила дальше. — Ах, что думать о завтрашнем дне! Вот, смотри. Дойдешь до угла, увидишь там пивную. Заходи и жди меня.

Она взяла зонтик и убежала. «Не в полицию ли? — мелькнула мысль, но я тут же отверг ее: — Проще это было сделать у киоска». Успокоившись, я зашагал дальше.

Гудящий вентилятор возвестил о близости пивной. Струя теплого, душного воздуха, обдавшая меня сверху, манила, суля блаженство застывшим конечностям. Я осторожно открыл дверь и вошел. Закружились клубы дыма. «Сейчас все обернутся на меня», — подумал я. Но в кишкообразном зале человека три-четыре, не больше, равнодушно посмотрели в сторону дверей и тут же отвернулись. Низенький худощавый бармен за стойкой, наливая пиво, лишь мельком взглянул на меня и кивнул в ответ.

За столиком в дальнем углу два места были свободны. Два других стула занимала пара; мужчина все пододвигал полную рюмку водки женщине, а она с гримасой отвращения отказывалась. Судя по ее виду, она уже выпила немало. Не успел я спросить, можно ли присесть к ним, как женщина уставилась на меня мутным взглядом, поморгала и вдруг заулыбалась.

— А-а, явился мой миленок, — сказала она заплетающимся языком. — Садись. — И подвинула ко мне через стол наполненную рюмку.

Мужчина сердито пялился на меня. Я, не раздумывая, одним глотком осушил рюмку. Сразу приятно обожгло, но еще далеко не согрело. Мой взор притягивали две полные рюмки, которые только что подал официант. Мой «соперник» протянул было руку, но женщина, опередив его, подвинула ко мне подносик.

— Пей обе, — потребовала она, — и скажи ему, чтобы он от меня отвязался!

«Соперник» вспыхнул. Он был длинный и тощий. Клетчатый пиджак болтался на костлявых плечах. Злые глаза сверлили меня. Я выдержал его взгляд. Постом положил на стол свои кулачищи.

— Как хочешь, — пробурчал он. — Раз уж это твой клиент… — Он отвернулся и поискал глазами кого-нибудь из знакомых.

— Пей, ну! — с пьяной назойливостью твердила женщина.

Ее темные глаза ощупывали меня. Я не отводил взгляда. У нее была маленькая изящная фигура, стареющее, ничем не примечательное лицо с излишком косметики и черные крашеные волосы. Не в моем вкусе.

— Да пей же! — истерично крикнула она.

Некоторые посетители с любопытством воззрились на нас. Женщина готова была учинить скандал, если бы я не послушался ее. Однако я избегал всяческого внимания к моей персоне. Может быть, уйти? Но куда, куда?

Хлопнула дверь. Я обернулся. Моя знакомая по киоску стояла в дверях и оглядывала зал. Увидев меня, она улыбнулась и стала пробираться ко мне между столиками и стульями.

— О, ты здесь, Эмиль, — обратилась она к моему «сопернику». — Вы уже обнюхались?

Эмиль презрительно оглядел меня.

— А я думал, он клиент Моны.

— Он мой. Уведи пока Мону, нам надое ним потолковать. — Она сняла пальто и повесила его на вешалку прежде, чем я успел ей помочь. Вежливость здесь, видно, не ценилась.

Эмиль взял Мону за руку и увел в другой угол, где освободилось место.

— Меня зовут Ингрид, — представилась моя знакомая. Усевшись, она принялась с интересом разглядывать меня. Я тоже рассмотрел ее. Белокурые волосы, маленькое лицо, нос с горбинкой, полные красные губы, в меру подкрашенные, сохранившие естественный цвет. Гибкая фигура. Черный пуловер обтягивал тугие груди.

Эмиль, прервав наш немой диалог, подсел к нам и заерзал локтями по надраенной до блеска столешнице.

— Рванул из тюряги, — сообщила ему Ингрид. — Оставил начальнику пятнадцать лет.

— Угу, — отозвался Эмиль.

— Пока пусть у меня поживет, — продолжала она, — но долго нельзя, сам понимаешь. Он хочет через границу.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Так, так, через границу. Тут можно обжечься. За что срок отхватил?

— За убийство.

— Политическое?

— Нет.

— Младенец. Ладно, главное, что покойник избежал свинцового отравления. Там тебя начнут расспрашивать, почему бежал, да отчего, да по какому случаю. Ясно, и захочется выбить кое-какой капиталец насчет политического преследования и всякое такое…

— Уж как-нибудь отговорюсь, — вставил я и посмотрел на него с вызовом.

Выпитая водка пробудила во мне дух сопротивления. Я вообще не выношу, когда меня поучают. А тут еще этот тип разважничался, словно петух перед курами.

— Телок, — процедил он. — За «стеной» только две возможности: или тебя выдадут обратно, или оттянешь срок там. Вот тебе и золотая свобода.

— Я это и без тебя знал, — возразил я упрямо.

Какое ему дело до меня? Убирался бы к чертям! Но Эмиль и не замечал моей неприязни.

— Единственное преимущество на Западе, — продолжал он задумчиво, — вот какое: то, что вы, то есть люди, которые не в ладах с полицией, делаете здесь в одиночку, там все это организованно. Там, если ты «свой», укрыться легче.

— Значит, вроде и свободен, и вроде нет?

— Точно, — подтвердил Эмиль. — Ну ладно, хата у тебя на первое время есть. — Он ухмыльнулся. — Ингрид еще может кое-когда позволить себе привести парня, который ей нравится, но у которого нет ни шиша.

Я взглянул на Ингрид. Хотелось как-нибудь смягчить столь грубые слова, но она, ничуть не смутившись, смотрела на меня с улыбкой. Не ожидал я, что в столице среди современных домов, отелей и министерств еще можно встретить подобную публику. Наследие прошлого, увы живучее…

— Вам, пожалуй, надо смываться, пока не заглянули фараоны, — предложил Эмиль. — Я тут кое с кем повидаюсь, может, они тебя пристроят. Сам понимаешь, работенка будет законникам не по вкусу. А что ты хочешь? С таким шрамом на лбу не покрасуешься. С ходу заметут.

— Пошли, — сказала Ингрид.

На улице лил дождь. Зонтик Ингрид был маловат для двоих. Она тесно прижималась, поэтому идти было неловко. Но вскоре подворотня избавила нас от дождя. Ингрид прильнула ко мне. Ее поцелуй отдавал табаком и мятным ликером. Обвив мою шею руками, она целовала меня взасос, а я, задыхаясь, судорожно сжимал ручку раскрытого зонтика.

Поначалу я растерялся от неожиданности. Мне еще ни разу не доводилось играть пассивную роль в подобной ситуации. Конечно, я понимал, что меня не просто отведут на какую-нибудь квартиру и оставят, а что придется переночевать у Ингрид.

Мне стало противно. Я был сам себе противен. А что делать? Эмиль был прав. Мол, скажешь и за это спасибо. Ула бесконечно далеко, она стала воспоминанием. И надо радоваться, что Ингрид берет меня к себе ночевать, помогает продлить мне свободу на несколько часов, дней или недель, пока… Я не знал, на что еще надеяться. Разве на какой-нибудь случай.

Комната у Ингрид была маленькая, мебель старая и разрозненная, но всюду чистота. Греясь у рефлектора, я внушал себе, что мне тут ничего не надо, кроме тепла, крова, убежища от преследователей и человека, который обходился бы со мной как с равным. С равным?.. Да, я и в самом деле ничем не отличался от Ингрид, Моны, Эмиля, я был таким же, как они, отбросом общества.

— Где-нибудь работаешь? — спросил я уныло.

— Иногда. — Ингрид громко рассмеялась. — Чтобы не цеплялись.

— Могла бы устроиться на каком-нибудь заводе… и обошлось бы без этих…

Я запнулся, боясь задеть ее чувствительное место. Но она, видимо, привыкла говорить об этом так же, как говорят о погоде или о ценах на рынке.

— Каждый день ровно в шесть вставать и отправляться на работу, да? И вкалывать восемь часов подряд? Нет уж, я с детства привыкла к свободе. Не хочу, чтобы мною командовали.

— Те, кто тебе платят, все-таки командуют…

— Но это же совсем другое! Ну ладно, хватит. Да, мне бывает противно. А ишачить каждый день по восемь часов приятнее? Черта с два! Я ведь не спрашиваю, убил ты там кого-то или нет. Если тебя завтра сцапают, то наверняка пожалеешь о том, что сегодня упустил. Соображаешь?

Она приготовила постель и, нисколько не стесняясь меня, начала раздеваться. Когда мы легли, я подумал: «Эта женщина, наверно, будет последней в моей жизни на долгие годы».

Примерно через час Ингрид уже крепко спала. Она не слышала, как я оделся и ушел.

Вскоре я стоял на каком-то мосту и смотрел на черную воду канала, не зная, что делать и куда идти. Я так задумался, что не слышал приближающихся шагов. Кто-то тронул меня за плечо. Свет карманного фонаря ослепил глаза.

— Кажется, мы знакомы, — произнес низкий голос.

Передо мной стояли два полицейских. Хрустнула бумага. Световой луч скользнул с моего лица на… мою фотографию.

— Хотя я вас и не знаю, — ответил я тихо и, к своему удивлению, спокойно, — но я тот, кого вы ищете. — И протянул вперед руки.

Говоривший басом полицейский еще раз пристально вгляделся в меня и покачал головой:

— Обойдемся без наручников.

Наверно, он хорошо понимал, что́ со мной сейчас творилось. Я шагал с ними в ногу по мокрым улицам, пока нас не подобрала патрульная машина. Я почти радовался, что все кончилось…

II

И вот я опять один. Мюллера часа три назад увели. В дверях он украдкой подмигнул мне с таким видом, будто отправлялся на любовное свидание. Вернется ли он? Его пальто и шляпа остались лежать на столике. Странный он человек, Мюллер, видно, ничего не принимает всерьез. Может, таким легче живется?

Мою писанину надзиратель забрал. Опускаю откидную койку. Скоро потушат свет.

В скрип шарниров и крючьев койки врывается лязг дверного замка. Надзиратель распахивает дверь. Входит Мюллер, смотрит на меня. Затем молча опускает свою койку, раздевается, аккуратно складывает брюки, вешает их на откидное сиденье и вытягивается на койке.

Прокашлявшись, он наконец говорит:

— Погорел. Начисто. Они пронюхали больше, чем я ожидал. И ничего не перетолкуешь. Чертовски отвратно подписывать такое признание. Да, влип. С одной стороны, можно бы еще поспорить: а вдруг какую-нибудь мелочь повернешь в свою пользу. Но с другой, как опытный коммерсант и к тому же психолог, — знаешь: в таком признании есть и раскаяние. А это может смягчить судей.

— Я пока ни в чем не признался.

Мюллера словно подбрасывает. Он озадаченно смотрит на меня:

— Даже сейчас еще? А что же ты сказал насчет драки с отцом и братом, ведь шьют попытку к убийству?

— Отказался от показаний.

— А какой смысл? — Мюллер чешет за ухом. — Впрочем, пожизненное тебе и без того врежут, так что можно позволить себе подобные шуточки. — Мюллер опять ложится на спину, снимает очки и протирает их рукавом рубашки. — Впаяют на этот раз лет восемь, не меньше, — ворчит он. — Сейчас мне тридцать пять, будет сорок три. За всю свою карьеру самый большой срок имел два года, остальное давали по пустякам, меньше года. — Он надевает очки и, наклонившись, впивается в меня взглядом. — Нет, отсиживать не собираюсь. Слушай, я сразу заметил, что нашу решетку ставили недавно — не приварены поперечины к прутьям. Жгут сделаем из полотенца, ножкой от стола будем закручивать. Главное — выломать первый прут, а там пойдет быстро. Раз, два — и на воле.

— Брось, окно ведь на втором этаже.

— А четыре одеяла на что? Разорвем и свяжем. Будет метров шесть, не меньше.

— Не пойду!

— Дубина! Тебе ведь хуже не будет. Я больше рискую. У меня все продумано. Да и кто знает, будем ли мы еще завтра вместе?

— А что меня ждет там, на воле?

— Раз ты не признался, у тебя тысяча возможностей. Я тебе потом все растолкую, как, что и куда заявлять.

— Хватит с меня и одного раза.

— Тсс, потише. Дурак ты, скажу я тебе, и трус! Терять-то тебе нечего!

Вообще-то он прав. Что же меня удерживает? Насчет трусости — отпадает. Ула? Мать? А им какой прок, если я останусь в тюрьме?

Мюллер наверняка хочет использовать меня, а потом, когда выберемся, бросит. Нет, еще раз я на эту дурость не пойду. Такой выход не годится.

— Отвяжись ты от меня наконец, — тихо рычу я и поворачиваюсь на другой бок.

Из коридора доносятся шаги. Лампочка в камере гаснет. Темнота камнем наваливается на грудь.

— Предпочитаешь дышать процеженным воздухом, — заводится опять Мюллер. — Тюремным. Сухой это воздух, мальчик, даже в душевой, где полно пару, он пахнет дешевым мылом и по́том. И холодный, несмотря на то что топят. Пока ты еще новенький, не обтерся, твой нос еще чует кое-какие запахи. Тут тебе и разные комиссии, и воспитатели, и министерские чиновники в форме, врач, и всякие люди, назначение которых тебе еще непонятно, и все они болтают, болтают, а ты все нюхаешь, нюхаешь — чем же тут пахнет? У этого воздуха, как я установил, бывает лишь разный привкус — то он отдает сухой пылью, то чистой карболкой, то смесью хлорки с мочой. Пахнет он старым деревом, и железом, и камнями, и пропотевшей одеждой. День за днем одно и то же. Разве что из кухни несет по-разному. И так всю жизнь. Пошевели мозгами, пошевели!

«Он прав, — думаю я. — Не пахнет там ни сосной, ни елью, ни увядшей листвой, ни травой свежескошенной, ни хрупкой желтой соломой, ни солнечными лужайками и полями, ни туманом, ни землей после дождика, ни волшебной лунной ночью в лесу… Ничего не будет там из того, что мне дорого, что делает жизнь ценной, — и прежде всего свободы, права двигаться по своей воле».

— Все это мне давно известно, — отвечаю я без какого-либо желания к примирению.

— Ну-у, разве ты уже там был? — Соседняя койка скрипит. Я смутно вижу силуэт сидящего Мюллера. — Сам знает и готов завалиться туда на всю катушку вместо того, чтобы ударить по банку?

— Да, я знаю, что такое исправительное учреждение.

— Смотрите, как благородно. Уже не тюряга, а исправительное учреждение. Еще бы, в уголовном кодексе только так и называется. Воспитатели успели тебя натаскать. Они злятся, когда слышат старые термины. И не упускают случая напомнить об особенностях социалистических мер наказания. Лучше это для тебя или хуже, вопрос другой. А что от них толку, если воля все равно там, а ты здесь, за решеткой? Если человеку дышать нечем, на кой черт ему запах роз? Плевал я на него!

Да, не очень давно я тоже так думал. И все же мне было любопытно, когда я после неудачного побега очутился в исправительном учреждении. Разницы между заключенными, приговоренными судом к исправительно-трудовым работам или просто к отсидке в тюрьме, уже не было. Существовали какие-то три степени этого наказания, в которых я еще не разобрался. Да и к чему мне было знать, если я наверняка числился в худшей категории… Месяц торчал я тогда в одиночке. Никогда бы не подумал, что должно пройти столько времени, пока можно будет в тех же стенах встретиться с другими заключенными. Этот режим, который надлежит строго соблюдать, — целая наука. Предусмотрена каждая мелочь, и не вздумай ссылаться на незнание его, если нарушишь порядок. Да, все рассчитано и предусмотрено, кроме одного: что делать с проклятой собственной волей, которая от трения об этот пугающе четкий распорядок накаляется, как метеор, ворвавшийся в атмосферу… От старой каторжной тюрьмы остались только стены, решетки и дворики, а также серая рабочая одежда с желтыми полосками на рукавах и штанинах. Зато по-новому была организована тюремная жизнь. Но меня это не утешало.

— Ты спишь? — спрашивает Мюллер спустя некоторое время.

— Нет.

— Значит, тебе понравилось? Настолько, что хочешь провести там всю жизнь?

— Нет.

— Брось ты свое дурацкое «нет». Либо у тебя башка не в порядке, либо ты мне наврал насчет твоих уголовно наказуемых деяний.

— Все, что рассказал, правда. К сожалению.

— Ага, значит, горько раскаиваешься?

— Да, в том, что не поступил иначе.

Мюллер рассмеялся.

— Когда выходит боком, каждый раскаивается.

— Ты меня не понял.

— Еще бы. Расскажи лучше про тюрягу. До нашей операции еще есть время.

— Я все равно не пойду.

— Ладно, ладно, рассказывай. Начнешь вспоминать — зло возьмет, вот и передумаешь.

Опять он прав. Я присмирел уже после месяца одиночки. А ведь прежде в одиночках людей держали годами! Теперь заключенный с первой же минуты попадает в условия, где с ним обращаются как с человеком, которого готовят к тому, чтобы он, отбыв срок наказания, начал бы новую жизнь и больше не оступался.

— Ну давай, рассказывай, — не отстает Мюллер.

Мне надлежало учиться на токаря. Кроме других мастерских, при тюрьме был цех, организованный каким-то машиностроительным заводом. На душе было муторно. Отныне вся моя жизнь — токарный станок. Не хватает лишь малого — свободы…

Я шел по длинному коридору, как положено, в трех шагах впереди и левее надзирателя, пока он не остановил меня. Он не рявкнул «стой», нет, он спокойно, почти добродушно сказал: «Вот и прибыли», и не спеша отпер дверь. Немного оробев, я смотрел на людей, в чьем обществе мне придется жить. Единственно, что их связывало, — это преступления, причем нередко ужасные, отвратительные. Мои будущие «коллеги» с любопытством разглядывали меня. Мир встал на голову: общество здесь составляли отверженные и посторонними в нем были те, кто не совершил преступления. То есть надзиратели и обслуживающий персонал. Их же не причислишь к арестантскому «коллективу»…

Здесь тоже было принято знакомиться. Внешности не придавали особого значения. По одежке не встречали — она была казенной. Некоторое любопытство вызывало прошлое новичка. Возраст, профессия, семейное положение — всем этим, естественно, интересовались. Но в первую очередь это «общество» хотело знать: какое ты совершил преступление и сколько тебе за него «дали». Так было и есть во всех исправительных заведениях на свете и, наверно, вряд ли изменится в будущем, пока человеческое общество будет нуждаться в подобных учреждениях для лиц, преступивших закон.

Я рассказал «обществу» свою историю. Пожилой, лет пятидесяти, заключенный стал разбирать ее. Я слушал его внимательно, стараясь не пропустить ни слова; мне было интересно, как сторонний человек смотрит на то, что случилось со мной.

Как в тумане я видел голые стены, столы, шкафы, табуретки и очень отчетливо — лица. Напротив меня сидел этот пожилой по фамилии Грюневальд. У него было широкое круглое лицо с двойным подбородком; второй подбородок являл собою дряблый кожный мешочек. Седые волосы, густые и волнистые. Нос картошкой был словно навинчен над несколько длинноватой верхней губой. Добродушное лицо. Глаза казались бесцветными, затуманенными, но это было лишь «дымовой завесой»; еще перед тем, как он начал меня «допрашивать», в них сверкал коварный огонек.

— Значит, пятнадцать лет за убийство! — констатировал он с улыбкой, прищурил правый глаз и многозначительно приложил указательный палец к виску. Вся эта пантомима изображалась на правой стороне лица, левая оставалась неподвижной, словно парализованная.

— Ага, — протянул я, соображая, стоит ли втягиваться в разговор. Правилам внутреннего распорядка подобное «следствие» не соответствовало. Но публика требовала.

— Да… калач ты тертый, прошел огни и воды! — раздумчиво подытожил Грюневальд, поглаживая пальцами второй подбородок.

Одни слушатели закивали в знак согласия, другие понимающе заухмылялись. Что им от меня надо?

— Почему? — спросил я, а про себя подумал: главное, не оробеть, побыстрее разобраться в здешней обстановке. Может, им охота поиздеваться? Я посмотрел на Грюневальда. Ни малейшего намека на издевку, на иронию; более того, как ни странно, в его глазах я прочитал восхищение.

— И отрицал до последнего? — недоверчиво спросил какой-то старый, будто высохший человек, которого я только сейчас заметил. Он оценивающе разглядывал меня сквозь толстые линзы очков. — Я это по себе знаю, — пояснил он. — Сижу за отравление, был приговорен к смертной казни. Подал на кассацию, заменили на пожизненное. Вот и живу.

— Балда! — сказал Грюневальд и одной рукой отстранил старика. — Что пятнадцать лет назад было правильным, сейчас может быть неправильно, и наоборот. Ведь с ростом социализма должны и приговоры как-нибудь помягчать!

Раздался дружный хохот. Грюневальд сердито глянул по сторонам и тоже рассмеялся. То и дело менявшееся выражение его лица сбивало меня с толку.

— А что касается твоего идиотского отравления, — сказал он старику, — то я по сей день не могу простить, что тебе башку не свернули!

Опять смех, но уже тише, сдержаннее, а некоторые и заворчали, возмущенные подобным выпадом. Грюневальд, нахмурившись и закрыв глаза, выслушал реплики и повелительно поднял правую руку.

— Человека, которого ты прикончил…

— Я никого не приканчивал! — перебил я его. Наступила тишина. Слышалось только напряженное дыхание. Наконец какой-то маленький, худощавый, с желтым лицом и длинным тонким носом рассмеялся.

— Я продержался только до третьего допроса, а потом все признал, — сказал он. — Нет, нормальные нервы такое не выдержат. А ты вот тоже здорово нервничаешь.

Это я-то нервничаю? В самом деле. Только сейчас я почувствовал, что у меня подергиваются уголки рта и веки. Потрогал пальцем — вроде ничего нет, а сам чувствую, что по лицу пробегает какая-то лихорадочная дрожь.

— Как же тебя могли осудить, если ты кругом чист? — допытывался Грюневальд. Он явно поднахватался на допросах.

— Косвенные улики.

— А почему не обжаловал приговор, раз он основан лишь на косвенных уликах? — Назойливый дознаватель хитро улыбался, но опять же только правой половиной лица.

— Улик было так много, что я сам бы себя осудил, — признался я малодушно.

Напряженная тишина едва не оглушила меня. Со всех сторон в меня впились глаза. Мой ответ прозвучал то ли очень наивно, то ли чересчур нахально. И слушатели еще не успели решить, как именно. И вдруг тишину разорвал громкий хохот. Я обернулся. Хохотал какой-то блондин, лет тридцати на вид.

— А ты шутник, — сказал он. — Даже если все так, то нам-то уж можешь признаться. Жить легче будет. Почувствуешь себя как после бани, и все узреют, что ты покаялся. Это первая ступенечка по пути к исправлению, первый шажок к получению льгот в нашем санатории.

— Не будем его торопить, братцы, — стал успокаивать Грюневальд слушателей, не удовлетворившихся моими объяснениями. — Не будем. У него теперь много времени. Если бы тут у нас все было в таком же изобилии, как время, да еще подкинули бы женщин на исправление, то, клянусь вам, я нипочем бы отсюда не ушел! Ха-ха-ха!.. Н-да, надо ли ему признаваться? Сомневаюсь, очень даже сомневаюсь. Ведь когда всплывают новые улики, дело можно пересмотреть. А признание явилось бы доказательством вины. И если выяснится, что убийство было не случайным, а умышленным, то вместо пожизненного могут приговорить и к смерти. Как он распорядится своей жизнью — его дело, не наше.

Грюневальд убедил недовольных, и они разошлись. Вскоре уже никто не обращал на меня внимания. Один только седой Грюневальд остался рядом со мной.

— Путаная история, — начал он отеческим тоном. — Вообще-то и впрямь нет смысла врать. — Вот я — сижу за убийство по неосторожности; да еще удрал, оставил жертву без помощи; да еще сбил пешехода, который пытался меня остановить. Итого накрутилось на двенадцать лет. Сначала я тоже думал многое отрицать. Но адвокат вовремя посоветовал говорить правду. Правильно сделал. И вот стараюсь, хорошо работаю, поведение тоже неплохое, на производстве даже внес несколько рационализаторских предложений. Надеюсь, все это зачтется и, может, выпустят досрочно. Три года позади, рассчитываю еще лет на пять. Все-таки перспектива, как думаешь?.. Но если у тебя умышленное, то лучше помалкивай.

— Да нет же, я не убивал!

— Видишь ли… — Грюневальд с удивлением посмотрел на меня, задумчиво потер подбородок и покачал головой. — Запомни одно: мы не любим вспоминать о суде. Но в сказочку о невинно осужденном никто тут не поверит. Такое бывает раз на несколько тысяч случаев. Нам слишком хорошо известно, что такое суд. Мы только сделали вид, что поверили тебе… мы, что ли, вошли в твое положение. Какое великодушие с нашей стороны, а?.. Между прочим, меня зовут Вальдемар.

Однако у него не хватило великодушия подавить свое любопытство. Может, он только притворяется, хочет выведать у меня что-нибудь, а потом «заложить»? До чего же быстро усваиваешь эти понятия, смехота!

— Так что это у тебя за косвенные улики? — не отставал Грюневальд.

Своим проклятым любопытством он постепенна раззадорил меня, и я разоткровенничался.

— Я оказался с ним вдвоем в лесу, ночью. Перед этим мы поругались, чуть не до драки. На черенке ножа обнаружили отпечатки моих пальцев. Нож был мой. Ищейка прошла по моим следам от того места, до самого дома. На моей куртке была кровь убитого. Все сошлось точка в точку. Я чуть в обморок не грохнулся от страха, можешь себе это представить? Когда меня вызвали на следственную комиссию, на столе у них лежал нож. Я-то был уверен, что в лесу у меня в руках ничего не было, а когда глянул на стол, вижу: нож мой. Незадолго до этого я потерял его — то ли в лесу обронил, то ли в поле, то ли на дороге. Такая жуть меня взяла, что я отказался его признавать — не мой, и все; упирался, пока его не узнали свидетели — мол мать, отец и брат… И только одна деталь совсем не укладывалась в их схему. Лезвие ножа задело печень. Раневой канал шел снизу вверх, а должен бы идти наоборот, сверху вниз, даже если бы я был левшой и ударил спереди. Но я правша. И вот это никак не увязывалось.

— Ну и что? Ты с ним подрался, кроме вас, никого не было. Только ты можешь знать, из какого положения был нанесен удар.

— Судебный эксперт полагает, что ударили сзади в бок.

— Вот видишь, на все есть объяснение. В душе небось признал, что он прав?

— Нет, я стоял лицом к Мадеру.

— Кто это видел, дружок? — Грюневальд ненадолго задумался, потом покачал головой. — При таких обстоятельствах отпираться совершенно бессмысленно. Лучше бы сознался: мол, вынужден был защищаться и, мол, превысил предел необходимой обороны. Может, и удалось бы малость выкрутиться!

— Так это была бы ложь, черт возьми!

— Ну и что? Если я сумею так соврать, что разменяю пятнадцать лет на двенадцать или десять, то всю жизнь буду гордиться этим. Мораль на суде пусть читают те, кому положено, а обвиняемый должен все выслушать. Его забота — выпутаться.

— Но мне никто не верит, я могу только поклясться, что не я убийца! — крикнул я.

Грюневальд отпрянул. Вокруг опять стали собираться люди, привлеченные нашей перепалкой. Захотелось убежать куда-нибудь, хоть обратно в одиночку, которая целый месяц принадлежала мне, мне одному. Но бежать некуда, я был пленником этого ужасного общества.

Грюневальд посмотрел на меня как на сумасшедшего и поднялся.

— Поглядим, чего ты этим добьешься, — сказал он с неприязнью, очевидно рассерженный тем, что я ему не доверился. — Если не сумел охмурить суд, нас тем более не охмуришь. — Шаркая, он отошел с обиженным видом.

Наконец меня оставили в покое. Но успокоения не наступило. Руки дрожали. К горлу подкатывала тошнота, голова болела сильнее, чем во время суда. Если бы все дело было только в убитом Мадере! Я бы признался, честное слово, и, может, успокоился. Забыл бы начисто и о разговоре на лесной дороге из Рабенхайна, и о выпитой перед тем водке, да и черт с ним, с самим Мадером, хоть он и мертв. Все к чертям, все — кроме Улы.

Что это вдруг на меня нашло? Моя рука судорожно сжалась, будто держала черенок ножа, как тогда ночью. Я силился распрямить пальцы, но они упорно скрючивались. Левой рукой я разжал их. Голова раскалывалась от напряжения, как в ту минуту, когда я внезапно ощутил это орудие убийства в своей ладони и не мог понять, почему оно вонзилось в бок Мадера. Мадер свалился, а я, потрясенный, ломал спичку за спичкой, пока удалось зажечь, и тут увидел, что он умирает… Он успел лишь прохрипеть: «Сволочь… Ты поплатишься за это…»

Я тогда как безумный метался по лесу. Хотел во что бы то ни стало разыскать убийцу — да, да, ибо я уже смутно сознавал, что сумею доказать свою невиновность, только поймав негодяя. И это было моей самой большой ошибкой. О том, чтобы сообщить полиции, я подумал, но испугался: вдруг меня там арестуют. Стал перебирать в памяти весь вечер, шаг за шагом: ссора у трактира, да еще при свидетелях; люди видели, как я в ярости бросился вслед за Мадером. Кто мне поверит, если столько фактов говорят против меня? Но ведь именно поэтому мне и надо было как можно скорее вызвать полицию. Это бы хоть сколько-нибудь отвело от меня подозрения… Впрочем, свидетели слышали, как мы ругались, словно заклятые враги…

Обессилевший, я вернулся домой — вошел не через калитку, а перелез через забор, чтобы меня не видели, — прокрался в свою комнату и рухнул на кровать. «Нельзя так, — говорил я себе, — сейчас же встань и иди в полицию!» Но не трогался с места и думал; потом услышал, как залаяли собаки и кто-то кулаком забарабанил в дверь.

Нет, ни один суд на свете не оправдал бы меня. И на месте судьи я также решил бы: виновен!

И тем не менее я был невиновен. Да, будучи невиновным, я сидел здесь и должен был отбывать наказание, которого не заслужил.

Я вздрагиваю в испуге. Что это — я рассказывал или мне приснилось? С кем я говорил — с Мюллером или Грюневальдом? Что-то меня вспугнуло. Значит, я все-таки уснул. Слева слышится ровное дыхание. Мюллер спит. Когда же он перестал слушать? Оба мы, наверно, задремали сразу. Меня утешала мысль, что он по крайней мере проспит задуманный им побег. Я отказался бежать с ним, но буду ли я тверд в этом решении до утра? Лучше спать, чем попусту ломать голову. Завтра надо непременно что-то предпринять; попрошу, чтобы меня отвели к Вюнше, к прокурору, к кому угодно, не то я с ума сойду. Я должен наконец высказаться. Молчание было ошибкой.

Повертываюсь на другой бок. Одеяло царапает кожу. Когда я после нервного шока лежал в тюремной санчасти, на койках там было постельное белье, как в больнице… Тогда я не видел выхода. Эх, дали бы мне сейчас этот шанс, который я не использовал. Ладно, хватит, кончай думать и спи…

На какое-то время я засыпаю, потом просыпаюсь и опять проваливаюсь в полусон. И вот я снова в тюремной санчасти; вижу врача и обоих санитаров, ощущаю укол иглы, слышу голос младшего лейтенанта Народной полиции, сидящего у моей койки. Он спросил, не хочу ли я повидаться с родственниками? Если да, то кого из них вызвать? Разрешение на свидание есть. «Как в больнице, когда человек при смерти», — подумалось мне. Но ведь я-то здоров, только слабость небольшая! Кого же вызвать?..

Голова разламывается, кажется, вот-вот треснет.

— Видеться с матерью вам не советую, — сказал младший лейтенант, низенький толстяк лет пятидесяти, с которым я уже где-то встречался, когда меня привезли. Мать, значит, нельзя. Жаль, охотнее всего я повидался бы с нею.

— Значит, нет, — сказал он, словно угадав мои мысли. — Она может разволноваться и вы тоже, а вам сейчас нужен покой, чтобы прийти в себя. Тогда отец? Или брат?

Уж лучше Фриц, подумал я. Полицейский кивнул. Вероятно, я произнес это вслух. Вспомнил фамилию младшего лейтенанта: Шефер. Он был с лысиной и выглядел довольно комично в полицейской форме. Смотрел он на меня приветливо, а глаза у него были синие-синие, таких я никогда не встречал. Интересно, в молодости он был блондином или шатеном и нравился ли девушкам?

Что за чушь лезет в голову! Но было приятно думать о каких-нибудь глупостях. Я улыбнулся, и он улыбнулся в ответ, причем не механически, а обрадовавшись моей реакции.

— Вы, может быть, забыли меня, — продолжал он, — да чего там, наверняка забыли — ведь вам столько лиц пришлось повидать и столько всего выслушать при поступлении сюда. Я воспитатель. Вы некоторым образом один из моих воспитанников. Забавно, да? Вы — здоровенный, как слон, и я — по сравнению с вами моська… Но слушаться меня придется, вот увидите… сами пожалеете, если не будете принимать меня всерьез.

Я снова улыбнулся. Веселая болтовня этого воспитателя мне нравилась. В голове опять закололо, я сжал виски ладонями.

— Сейчас перед вами весь свет померк, но не отчаивайтесь, со временем я помогу вам разглядеть солнечные блики. — Шефер начал мне расписывать в серых красках тюремные будни. Все слышанное мною до сих пор сводилось к тому, что исправление трудом будто бы является бесподобной формой человеческого общежития, чуть ли не последней ступенькой перед входом в рай. Шефер подходил к этому вопросу с другого конца.

— Терпеть не могу слабаков, — заявлял он твердо. — Настоящий парень проявит себя и в безвыходном положении. Трясина, в которой увяз, за ночь не высохнет, сколько ни хнычь, ни реви и ни жалуйся. Выход тут только один: стисни зубы и борись — прежде всего с самим собой. Да, Вайнхольд, жизнь здесь не солнечная. И ничего другого не остается, как принять ее такой, как она есть. В один прекрасный день стены расступятся и вы увидите свободу, при условии, если докажете… Кстати, а что вы, собственно, хотите сейчас доказать? Суд признал вас виновным, и вполне обоснованно. Вы утверждаете обратное. Для меня это слишком сложно. Попробуйте изложить ваши доводы поубедительнее. Сделать признание никогда не поздно.

Было смешно то, что он от меня требовал. И тем не менее наводило на размышления, будило желание строить планы. Но мне-то какой смысл заниматься этим? Если бы меня осудили справедливо, смысл был бы. А так? Никто не вправе требовать от меня послушания: ни этот воспитатель, ни кто-либо другой!

— Послушайте, Вайнхольд, честно признаться никогда не поздно!

— Вы мне говорите это уже второй раз. Другие повторяли и пять, и десять, и двадцать!

Почему, в конце концов, никто не хочет понять, что мне не в чем признаваться? Ведь в законах где-то сказано, что следует всегда исходить из невиновности человека. Об этом говорил на суде и защитник. Почему же этот воспитатель сразу предположил, что я виновен?

Я попытался сосредоточиться. И это благотворно на меня подействовало, отвлекло мысли от бесцельных блужданий, направило их в определенную колею. Раз приговор вступил в законную силу, то предполагать о невиновности уже нечего — вот что я понял. Зачем же тогда еще бороться?

Как сказал воспитатель? «Настоящий парень проявит себя и в безвыходном положении». Безвыходнее моего быть не может. Надо иметь мужество взглянуть фактам в лицо и бороться. Есть ли у меня это мужество?

Шефер уже давно ушел, а вопрос этот все еще сверлил мой мозг. От долгого непривычного лежания теснило грудь, тяжело дышалось. Впервые в жизни я очутился на больничной койке. Даже порывшись в своих скудных воспоминаниях о детстве, я не обнаружил ничего, кроме того, что всегда был здоровым, сильным и предприимчивым. Мне принадлежали просторные поля, леса и маленькое озеро на границе общинных земель Рабенхайна, где я выступал полководцем в каждодневных сражениях против мальчишек из соседней деревни.

Вскоре меня наконец выписали и я вернулся в «общежитие». Я даже испытывал удовольствие. В самом деле, я был доволен! Странно, меня тянуло к обществу, которое совсем недавно казалось мне невыносимым. Другого общества не было.

Я ждал свидания с моим братом Фрицем. Радовался ли я этому? Во мне бродили смешанные чувства — ожидание, любопытство и опасение. Я опасался, что вместе с братом придет нечто такое, с чем я не сумею совладать; это чувство было неосязаемым, как воздух, но оно появлялось всякий раз, как только я думал о приезде брата. Ни настоящей радости, ни сильной антипатии я не ощущал. Но как это возможно — не испытывать определенного чувства к человеку, за или против? Со мной такое случилось впервые, и я испугался. Я всегда боялся неясностей, а тут они обступили меня со всех сторон. Как с ними справиться?

И вот мы встретились с Фрицем. Между нами не было ни барьера, ни решетки, ни стеклянной перегородки. Мы стояли друг перед другом, смущенно переглядывались и отводили глаза. За несколько месяцев мы стали чужими, еще более чужими, чем два незнакомых человека, встретившихся впервые. Нас разделяло не преступление, а приговор, признавший меня в нем виновным. Незримо стоял он между нами, и устранить его было невозможно.

Пытаясь преодолеть отчужденность, Фриц протянул мне руку. Она вяло легла в мою ладонь. А как крепко он жал руку прежде. Неужто он стыдился своего осужденного брата? Я почувствовал в его пожатии какую-то необъяснимую робость, его дымчато-серые глаза смотрели тоже боязливо.

Наконец брату удалось улыбнуться и он обнял меня. В его взгляде ничего не выражалось: ни сочувствия, ни упрека, ни радости, ни даже презрения. Но он все еще крепко обнимал меня и отпустил не сразу. Было приятно услышать его голос, но сегодня он звучал как-то сдавленно.

— Мать с отцом привет шлют, — сказал он. — Переживали мы очень. — Последовала пауза. — Вальтер, что бы ни случилось, мы всегда с тобой. Ты же мне брат. Если чего понадобится, сообщи. — Он ткнул пальцем в сторону надзирателя, на столике которого лежал пакет. — Вот. Мать испекла тебе пирог. Уж плакала, плакала. Колбасу копченую тоже привез, твоя любимая. Вынул из дымохода перед самым отъездом. Ну и еще там мелочь. Полицейский говорит, должен сперва проверить.

Я кивнул. Конечно, им пришлось тяжело. Какая-нибудь другая семья могла бы и отказаться от такого сына. Но они вот навестили, прислали передачу. Откуда им знать, что я невиновен! Даже предположить не могут после стольких бесспорных улик.

Перед тем как сесть, Фриц еще раз по-братски обнял меня. От него чуть пахло картофелем, сырой землей, сухой соломой. Чудесный запах, я даже задышал глубже; лучшего привета из дому он не мог бы привезти. Фриц приехал не в своей обычной рабочей одежде. Он любил немного пощеголять, следил за модой, мылся и чистился, как только предоставлялась возможность. Сегодня он надел свой лучший костюм.

— Последние дни убирали картошку. Народилось в этом году богато. Да тебе это, верно, неинтересно.

— Давай, давай про деревню, и побольше, — попросил я с жадностью.

И он стал рассказывать. Про свеклу, машины, свиней, коров, молоко и яйца; говорил о погоде, о новых решениях правления кооператива, от которых, мол, все равно никакого толку, жаловался на отца, который никак не уживается с кооперативом, хотя и вступил в него пять лет назад. Я все ждал, что Фриц заговорит о смерти Мадера, расскажет об Уле, и в то же время боялся этого. А брат говорил и говорил, словно стремился помешать мне задавать вопросы, на которые ему не хотелось бы отвечать. Я заподозрил неладное.

— Как поживает Ула?

Вопрос разорвал его торопливую болтовню, и он умолк. Между нами повисла тишина. Он уставился в зарешеченное окно и лишь искоса, украдкой, разок взглянул на меня. «Правильно сделал, что спросил об Уле, — подумал я. — О зяблевой вспашке, о коллективном содержании скота в кооперативе по новой системе и о промежуточных культурах я могу прочитать и в газете. Если уж мне разрешили с ним свидание, я хочу услышать от него то, что знает только он».

— Может, не стоит говорить об Уле? — уклонился от ответа Фриц.

— Нет уж, давай поговорим!

Мой голос звучал твердо и вызывающе. И это сбило Фрица с толку. Он не уловил, что за моим требовательным тоном скрывалась боль и неуверенность. После долгого раздумья он кивнул.

— Ну что ж, раз тебе хочется, — начал он осторожно. — Трудно ей: осталась совсем одна, родственников нет, да и работа на скотном дворе. Собралась уже переходить…

— А что она обо мне говорит? — предупредил я его попытку уклониться.

— И слышать про тебя не желает. Не знаю, как оно будет, если она… станет моей женой.

— Ты?..

— Да, хочу на ней жениться, — чуть не выкрикнул брат с упрямым вызовом. — Ты ведь тогда, собственно, встрял между нами. Но я на тебя по в обиде, Вальтер. Так оно, может, и к лучшему. Не уступать же ее кому-то? — Он взглянул на меня, словно собираясь дать мне отпор и в то же время извиняясь.

Но как же Ула могла! Ведь Фриц даже внешне совсем не похож на меня: на голову ниже, коренастый; разве что одинакового роста с ней. Волосы у него соломенного цвета, кудрявые, а ведь Уле так нравились мои — иссиня-черные. И темперамент мой ее увлекал, Фриц же порой бывал просто флегматичным. Нет, ее решения я не мог понять. Зато альтернатива Фрица была железной: он или другой, а мне это, по его мнению, теперь все равно. Я попытался внушить себе, что пора уже вырвать из сердца всякое воспоминание об Уле. Для нее я умер. Нет, хуже! Мертвого Вальтера она бы не забыла, с грустью вспоминала бы о прекрасных часах былых встреч… А так? По приговору я — убийца ее отца, которого она очень любила.

Мой взгляд привлекли руки брата. Я представил себе, как они, сильные, короткопалые, касаются ее гладкой кожи, не ласкают нежно, а грубо, нетерпеливо мнут ее упругие груди, как ерошат ее густые рыжевато-белокурые волосы. Ее темпераментная натура станет ему в тягость, а при его понятии, что в браке муж решает, когда ему спать с женой, а когда — нет, между ними никогда не наступит полного согласия.

Я почувствовал в голове какую-то странную пустоту, мне неудержимо захотелось вскочить, грохнуть по столу кулаком и рявкнуть: «Нет!» Но меня уже кое-чему научили, я остался сидеть на стуле, даже не вскочил, чтобы дать выход своей вспышке. Кончено, все кончено…

Надзиратель поднялся: время свидания истекло. Мы не обнялись с братом, лишь обменялись вялым рукопожатием. Не сказал я и «до свидания», даже забыл передать привет родителям. Фриц озадаченно глядел на меня. Ни капельки благодарности с моей стороны, хотя он старался быть таким, как прежде, даже лучше, чем прежде.

Меня отвели в общее помещение. По дороге надзиратель сказал мне с укоризной:

— Счастье для вас — иметь в вашем положении такого брата.

Новые проблемы обрушились на меня.

Дни ползли серо и монотонно. Дождь и туман окутали все здания, видневшиеся за оконными решетками. Каждое следующее утро было похоже на предыдущее. Череда удручающих декабрьских дней. Не жизнь, а жалкое прозябание. Успокоился я, капитулировал? Так это или нет, точно я и сам не знал. Ибо порой от маленькой искры разгоралось новое яркое пламя.

Младший лейтенант Шефер, воспитатель, наблюдал за мной, изучал. Мнение Грюневальда о нем сводилось к следующему: Шефер берет сложнейшие человеческие проблемы, формулирует их в метких выражениях и, основываясь на опыте, строит наглядную систему мероприятий, которые логически должны приводить к перековке «воспитанника». Для меня Шефер, кажется, задумал какой-то радикальный курс лечения; уже за несколько дней до свидания с братом началось мое ученичество в цеху. Мне объяснили, как работает токарный станок. Не дождавшись, пока я усвою все это до конца, мастер установил заготовку (я так и не успел понять, что из нее должно получиться) на станке Грюневальда — и вот уже путаной спиралью заструилась стружка. Такая же путаница была в моей голове. Рядом стоял Грюневальд, хмуро поглядывая на мастера, и объяснял мне, что к чему.

Итак, за работу. На общество, которое не верило мне, что я невиновен. Эта работа должна меня «исправить», перевоспитать в порядочного человека. Будто у меня в жизни была когда-нибудь возможность лениться! И для чего меня перевоспитывать? Бесполезное занятие, если ученик ни в чем не виноват.

Работа в цеху перемежалась с напряженной учебой. Вместе с другими учениками — и седыми, и лысыми — я сидел на старой школьной скамье. Даже вечерами, после работы, ревностный воспитатель Шефер не оставлял меня без внимания: совал учебники, посылал Грюневальда или других опытных токарей, чтобы те подзанялись со мной. Они спрашивали меня, объясняли, читали мне чуть ли но целые лекции, вдалбливая токарные премудрости в мою башку, хотя она этому противилась. Ни дать ни взять — производственное совещание в исправительно-трудовом учреждении! Ни словечка о преступлениях, о наказаниях. Едва я отделывался от моих наставников, как появлялся Шефер, совал мне в карман свежую газету, клал на стол книгу и какую-нибудь брошюрку. На следующий день он непременно осведомлялся, что я прочитал. Время между подъемом и отбоем было настолько уплотнено работой, учебой, чтением, что я замертво валился в постель. Вот чего добился младший лейтенант Шефер. Он держал меня в постоянном беспокойстве, и что поразительно: я стал при этом спокойнее и сам удивлялся, как быстро пролетают дни. Только от кошмарных снов никто меня не мог избавить. Они являлись каждую ночь.

Однажды вечером я сидел на табуретке и разглядывал стены. Некоторые читали. Грюневальд и еще трое, сгрудившись, рассказывали анекдоты и всякую похабщину, как я уловил по обрывкам разговора. «Дирижировал» там долговязый парень, осужденный на шесть лет за сексуальные извращения. Многие сидели обособленно, как и я, уставившись в одну точку, и грезили о чем-нибудь несбыточном: о жизни там, на воле, о своей семье, о прогулке но лесу, о водке и вине, о катании на лыжах, о домашнем обеде на столе с белой скатертью…

Сколько же времени я в этих стенах? Еще нет и трех месяцев. Если учесть предварительное заключение, то позади полгода, а впереди четырнадцать с половиной лет… Лучше не думать об этом!

Ко мне подсел Эмиль Кульман, тот самый отравитель, которого высмеял Грюневальд во время первого разговора со мной. Задумчиво, почти торжественно он положил на колено прямоугольный кусок белого картона и вынул из кармана огрызок карандаша. Потом долго созерцал картонку. Из любопытства я посмотрел на нее, по не увидел там ничего, кроме длинных рядов черточек, как бы связанных в пучки.

— Еще один день, — сказал он и перечеркнул горизонтальной черточкой четыре вертикальных. — Прежде я увязывал недели, — пояснил он. — А что толку от недель, месяцев и лет, когда у меня пожизненное!

— Ты свихнешься на этой арифметике.

Он внимательно посмотрел на меня сквозь толстые линзы очков и деловито заметил:

— Нет, я поставил крест на своей жизни, так что мне это больше не грозит. Вот те, что никак не могут смириться, что день и ночь до смертной тоски только и думают о свободе, вот тем туго приходится. Сделать тебе такой календарь?

Я наотрез отказался. Он сочувственно поглядел мне в лицо.

— Понимаю, тебя еще слишком многое связывает с той жизнью. Тяжело тебе будет. И прежде всего потому, что ты человек, который не может без друзей. Верных. Хочешь, дам совет? Не вздумай заводить их здесь. А то погоришь запросто.

— Откуда тебе известно, что я думаю?

— Г-м, откуда? С тех пор как я разменял одну человеческую жизнь на годы каторги, я только и узнал ей настоящую цену… И вот смотрю на людей, размышляю. О себе не люблю думать, потому как всякий раз вспоминаю брата, которого отравил. Хотел вместо него получить наследство, каких-то жалких пять гектаров земли. До чего же человек бывает глуп. Понял, да поздно, теперь толку мало.

— Еще одного календарщика завербовал?

Я поднял голову. Перед нами стоял человек лет пятидесяти, звали его Эдуард. По фамилии тут редко к кому обращались. Узнав, ее вскоре забывали. Только воспитатель да надзиратель напоминали нам о ней.

— Вальтер не созрел еще до календаря, — возразил Эмиль.

— Понятно, — сказал Эдуард.

Мне говорили, что он крестьянин. Поджег свой сарай и хлев, чтобы получить страховку. А огонь не пощадил и дом, где. мирным сном спала жена.

— Одиннадцать лет я стряхнул, — продолжал он, — осталось еще четыре. Теперь считать легче. Вот только как подумаю, что придется возвращаться в свою деревню, жуть берет. Да ладно, прокуратура как-нибудь уладит. Переберусь в другое место и начну жить сызнова.

— У Грюневальда такие же планы, — сказал я.

— Ты вот что, парень: будь-ка поосторожнее с этим Грюневальдом.

— Почему?

— Он любого заложит и перезаложит, если ему от этого выгода будет. Но Шефер его уже раскусил… Так что пиши календарь. Через двенадцать годков…

— Нет!

— Чего же? День — штришок. Четыре вертикальных, один поперечный — пяток дней. Здешние счетоводы перевели срок на дни, говорят — так нагляднее. Значит, пять лет — тысяча восемьсот двадцать пять дней; десять лет — три тысячи шестьсот пятьдесят; пятнадцать лет — пять тысяч четыреста семьдесят пять. С ума сойти, если примерить такие длиннющие цифры к человеческой жизни, а поглядеть с другой стороны — вроде чепуха; пять лет укладываются на листке блокнота, любители календарить срок делают это очень наглядно. Скажем, неделя — пучок, пучки ставят рядышком. Некоторые недели переползают границу месяца, но в двенадцати месяцах все равно пятьдесят две недели. Это год. А год — один ряд. Франц — который за грабеж с убийством — уже начертил шестнадцать рядов и продолжает. Ему сейчас только сорок один год, у него пожизненное, но он надеется, что когда-нибудь да помилуют. Как видишь, тоже цель, хотя и подальше, чем твоя с пятнадцатью годами.

Может, и в самом деле начать календарь, вдруг удастся выдумать какую-нибудь совершенно новую систему летосчисления? Разве что от скуки, но теперь я почти не скучал, день пролетал куда быстрее, чем в одиночке. И я мог оценить это со знанием дела, так как тем временем подковался теоретически: в одной из брошюрок о местах заключения я вычитал, как жилось заключенным в крепостях, казематах, тюрьмах, лагерях и на каторге при разных общественных формациях. Чудовищные, невыносимые для человека условия придумывали люди. И бесчеловечнее всего они действовали в прошлом (и действуют теперь) там, где у власти какая-нибудь клика, которая нуждается в таких заведениях, чтобы сажать туда своих политических противников.

— Ну так как? — спросил Эдуард.

— Надо подумать, — уклончиво ответил я.

— Подумай, подумай, время у тебя есть. — Он поплелся прочь.

— Ему хорошо, — сказал Эмиль, — самое большее через четыре года выйдет на волю. Откроют ворота и — свободен. Интересно, как это бывает?

Я удивленно посмотрел на него. Ведь он только что говорил, что жизнь для него кончена. Неужели и он еще питал какую-то надежду? Рассчитывал на снисхождение общества? Но загубленного человека не вернешь; тому, кто его загубил, не может быть снисхождения. И мне тоже. А ведь я невиновен! Тем не менее, если здраво рассудить, мне придется привыкать к неизбежному, потому что выхода нет, иначе не миновать безумия. Всю ночь я ворочался, мучаясь этой мыслью, а слева, и справа, и надо мной, и у изголовья, и у ног храпели, кашляли и разговаривали во сне. Меня удивляло, почему все эти люди здесь могут так спокойно спать. Не потому ли, что они считали себя виновными и хотели исправиться?

Все следующее утро я чувствовал затылком взгляды, которые то и дело бросал на меня младший лейтенант Шефер. Чего ему надо? Он наблюдал за мной, будто догадывался, что я опять провел в мучительных раздумьях бессонную ночь.

В полдень я потребовал у него объяснений. Хотел даже съязвить, но не получилось.

— Ошибаетесь, критиковать вас не собирался, — ответил Шефер и задумчиво посмотрел на меня. — Вам пришло письмо. Ни одна инструкция не обязывает меня отдать его вам, поскольку оно не от ваших родственников, но нет и инструкции, которая запрещала бы вручить его адресату.

Я поглядел на конверт. Голубой, узкая красно-фиолетовая каемка. Почерк знакомый. Маленькие, энергичные буквы. От Улы! Дрожащими пальцами я вскрыл конверт. Буквы плясали перед глазами. На секунду я зажмурился. Когда поднял веки, буквы встали на место.

«Вальтер!» — начиналось письмо. Просто — Вальтер. Никакого слова впереди, ни после. Она, наверно, долго не решалась обратиться ко мне вообще по имени! И хотя «Вальтер» было больше, чем я смел ожидать, это сухое слово поразило меня в сердце.

Читать дальше или нет? Да и что она могла мне написать? Любопытство взяло верх, и я прочел:

«Честно скажу: я должна была тебя возненавидеть с той минуты, когда узнала о страшной беде. Но не смогла, находила тысячи причин, чтобы оправдать тебя. Даже когда на суде тебя изобличали доказательствами, я продолжала цепляться за твое «нет». Ни одного дня не теряла надежды, что обязательно представится случай и ты докажешь, что невиновен. Все считали, что ты не признаешься из трусости. А для меня это «нет» было спасительной соломинкой. Теперь-то вижу, что вела себя подло: отца убили, а я еще сомневаюсь в приговоре. Ты лжешь из трусости, теперь я в этом уверена. До чего же ты бессовестный, как ты мог через Фрица передать мне привет да еще пожелать, чтобы я в его объятиях была счастлива. На твоей совести не только мой отец, но и моя жизнь, хоть я и не умерла. Ты растоптал мою веру в добро. Мне стыдно за то, что я тебе признаюсь в этом. По правде, я должна тебя еще больше ненавидеть. Остается только презирать тебя как труса. Если кто-нибудь сможет проявить к тебе человеческое чувство, лучше признайся в своей вине. По крайней мере у меня будет спокойнее на душе».

Я вскочил с табуретки.

— Фриц, сволочь!

Мой крик разнесся по цеху. Чья-то рука мягко взяла меня за плечо. Я обернулся. Шефер, не отнимая руки, молчал. Я опустил голову. Раздался звонок. Загудели моторы.

Заскрежетали резцы. Рабочий день начался. Повинуясь мягкому давлению шеферовской руки, я направился к своему станку. Странно, как быстро прошел гнев. Я сам себя не узнавал…

III

Удар по лбу возвращает меня к действительности. На лицо что-то сыплется. Темно и тихо, слышно только какое-то царапанье. Смотрю в сторону окна. Его прямоугольник лишь в одном углу матово мерцает отдаленным светом фонарей. От окна доносится скрежет. Глаза, привыкнув к темноте, уже различают контуры. На фоне окна силуэт человека, трясущего прутья решетки. Мюллер! Вот теперь я слышу его тяжелое дыхание.

Что он задумал: выломав решетку, поставить меня перед свершившимся фактом или же хочет удрать один? Надо решаться! Или пусть его смывается, а я утром разыграю, что сам поражен случившимся. Нет, не поверят, скажут — помогал. Новые искушения и новая ложь, которая обернется против меня. Значит, уходить с ним. Но ведь я не хочу бежать. Почему все словно сговорились против меня? Надо его задержать.

— Мюллер, ты спятил? — громким шепотом спрашиваю я.

— Тсс! Один прут выломал. Еще на полчаса. Подопри меня, быстрее пойдет.

— Слезай, говорю!

Вскакиваю и пытаюсь схватить его за ноги. Уцепившись обеими руками за решетку, он лягает меня.

— Кончай!

— Отпусти, или я проломлю тебе башку прутом, идиот! — шипит он.

Наконец мне удается схватить его за ногу. Рывок — и Мюллер плюхается на койку. Не дав ему опомниться, наваливаюсь на него и выворачиваю руки за спину.

— Поздно спохватился, Вайнхольд. Не будь дураком. Утром все увидят, и нам обоим крышка… Ну помоги, еще часок — и мы на воле.

— Не перестанешь добром, заставлю. Не хочу из-за тебя наживать еще неприятности, своих хватает.

Его мышцы вдруг расслабились.

— Это твое последнее слово? — тихо спрашивает он.

— Самое последнее!

— А выломанный прут?

— Твое дело.

— Ага.

Молчание. Я чуть ослабляю хватку. Он тут же выскальзывает из-под меня, бросается к двери, барабанит по ней и истошным голосом вопит:

— На помощь!

В коридоре раздаются быстрые шаги. Вспыхивает лампочка. Мюллер рвет на себе рубашку, опять барабанит в дверь и орет как резаный. Я растерялся, стою истуканом между койками и смотрю на дверь. Она распахивается. Двое вооруженных охранников стоят наготове в коридоре, третий, надзиратель, влетает в камеру и отталкивает Мюллера. Тот, искусно притворяясь, все вопит и вопит и тычет в мою сторону.

— Что случилось? — спрашивает надзиратель и подозрительно оглядывает камеру.

Я пожимаю плечами. Но он уже увидел выломанный прут и поврежденную решетку.

— Он хотел бежать, — бормочет Мюллер задыхаясь. — Я его стал оттаскивать, а он меня чуть не убил. Уведите меня отсюда, я боюсь!

Я ошарашен. Мюллер ехидно ухмыляется.

— Отведите меня к следователю немедленно. Хочу дать важные показания.

— Сейчас, в два ночи? — удивляется надзиратель.

— Забирайте свои вещи, Мюллер, и выходите! — командует из коридора офицер тюремной охраны.

Мюллера уводят. Я прислоняюсь к степе.

— Н-да, Вайнхольд, опять не повезло, — говорит надзиратель усмехаясь.

— Все вранье. Это он хотел бежать, — выдавливаю я.

— Конечно, конечно, он пытался бежать, а вы, как порядочный человек, удержали его.

— Именно так и было.

— Да, да, именно так, а не иначе. Только вот что: нам тоже стало известно, что вы категорически отрицаете все, в чем вас обвиняют. Берите-ка свои вещи! У нас тут много камер.

И вот я снова один, лежу на койке, и больше всего мне хочется удавиться. В чем же я ошибся опять? Был слишком доверчивым? Надо было сразу, когда Мюллер предложил бежать, поднять шум и потребовать, чтобы меня перевели в другую камеру. Но я не захотел его выдавать. Проклятая сентиментальность! Теперь-то я наконец понял: к людям, у которых есть грехи на совести, следует подходить с иной меркой.

Мюллер коварно использовал мою нерешительность. Ему поверят. Если так пойдет и дальше, меня пора помещать в психиатрическую больницу. А если бы я убежал с ним? Что меня удержало? Ула? Да, но не только она. Во мне еще осталось немного надежды и доверия. Лишь два человека могут мне помочь: прокурор Гартвиг и старший лейтенант Вюнше. Честно говоря, я побаиваюсь их: на допросе я вспылил и не захотел давать показания. Можно ли рассчитывать на обоих — теперь, когда мое положение стало еще хуже?

А Ула? Неужели она будет презирать меня всю жизнь? Когда-то она была мне безразлична, до того, как я последний раз приехал из армии в отпуск. Из года в год мы играли вместе с другими детьми и в «прятки», и в «салочки», а с ней вдвоем даже в куклы, плавали в озере наперегонки, пели, танцевали. Позже она стала держаться в стороне от нас, мальчишек…

И вот тот день отпуска: собственно, я пригласил ее танцевать лишь потому, чтобы она не подумала, будто я зазнался. Но запах ее волос вдруг пробудил во мне неодолимое желание зарыться в них лицом. Глаза ее игриво поблескивали, улыбка манила. Тщетно пытался я вести беседу в прежнем доверительно-нахальном тоне, то есть, попросту говоря, трепаться. Но все, о чем мы раньше болтали, теперь показалось мне глупым. И прежде, чем я понял, что же между нами изменилось, танец окончился. Меня даже взяла досада, когда ее тут же подхватил на танго какой-то толстогубый парень из соседней деревни. Он ее так прижимал к себе, что она почти не могла танцевать, и вдобавок еще елозил слюнявыми губами по ее медным волосам. Так и подмывало схватить его за шиворот. Я с облегчением вздохнул, когда она сама высвободилась из его тисков и заставила соблюдать должную дистанцию.

Не успели раздаться первые звуки следующего танца, как я пересек зал и поклонился ей.

— Ну да, неужели ты и вальс танцуешь? — спросила она, удивившись.

Только сейчас я расслышал — такт в три четверти. Она заметила мою кислую мину.

— Ничего, постараемся обойтись без аварии, — шепнула она улыбаясь. — Только руководить придется мне.

Мы кружились с ней до полуночи, не пропуская ни одного танца. Я проводил ее домой и у дверей хотел обнять. Ула, мягко отстранившись, призналась мне, что мой брат сватался к ней, хотя и без успеха, но она боится, что между нами, братьями, может возникнуть ссора. Однако Фриц меня тогда меньше всего беспокоил, я быстро убедился, что у него не было шансов…

И вот теперь он снова ее осаждает. Чем же я могу ему помешать? Только дав показания, и немедля! Но сейчас ночь. Придется ждать, а тем временем может произойти многое.

Наконец-то начинается новый день. Я уныло жую завтрак. В дверях появляется надзиратель.

— Ешьте быстрее, — торопит он, — старший лейтенант Вюнше ждет.

Я запихиваю последний кусок хлеба в рот и быстро прохожу мимо почему-то смутившегося служаки в коридор.

Вюнше, как обычно, с непроницаемым видом сидит за столом. Даже глядеть на него неохота. Неужели он не бывает хоть чуточку взволнованным? Ну пусть наорет на меня, грохнет кулаком по столу — все лучше, чем это молчание.

Он ждет, пока я сяду, потом пристально смотрит на меня, словно хочет установить, изменился ли я чем-нибудь за ночь.

— Разумеется, то, что утверждает Мюллер о вашей попытке побега, неверно? — начинает он допрос.

— Все вранье!

— Вайнхольд, Вайнхольд. То вы упрямитесь как осел, то слепо верите людям, которым школьник не доверил бы и пфеннига.

— Взрослые доверяли этому Мюллеру кое-что побольше, чем пфенниги.

— Вот именно взрослые, а не дети. Они не столь недопустимо легковерны. К сожалению, мы недостаточно информируем людей о том, что и у нас есть еще мерзавцы. Но вы доверили ему очень многое. Он дал на вас показания как свидетель: вы якобы признались ему в преступлениях, в совершении которых вас обвиняют. Показания он уже подписал.

Я судорожно хватаюсь за стул. На какое-то время вокруг становится темно. Я открываю глаза, почувствовав губами стакан с водой, который держит надзиратель. Отпиваю глоток. Хорошо, прохладно. В голове проясняется.

— Ложь, сплошная ложь!

— Как вы это докажете?

Я молчу. Старший лейтенант Вюнше перечитывает протокол. Итак, я увяз еще глубже. А возможно ли это? Всякий раз, получив новый удар, я думаю: ну, хуже теперь уж быть не может. И вот… На что мне еще надеяться?

— Вам повезло, Вайнхольд, — неожиданно говорит Вюнше. — Наши эксперты трудились всю ночь на вас. И Мюллеру пришлось признать, что побег готовил он, а вы ему помешали. Но от остального он не отказался. Тут не предъявишь ни отпечатков пальцев, ни следов цемента, известки, ржавчины на обуви, коже и под ногтями. Ну ладно, любой судья поверил бы вам больше, чем Мюллеру, если бы… не все ваши показания отдавали ложью.

— Я очень сожалею, что до сих пор отказывался от показаний. И большое вам спасибо, что вы помогли мне против Мюллера.

— Моя задача — объективно изучать факты и узнать правду, а не следовать чувствам, — холодно и поучающе заметил Вюнше.

— Я охотно дам показания. Иначе… ради бога, господин старший лейтенант… иначе произойдет еще большее несчастье. Я никого не хотел убивать, убить собирались меня — меня, так называемого убийцу Мадера, и эту навязанную мне вину я должен был унести с собой в могилу!

— Голословно, Вайнхольд. Где доказательства? Могу вас утешить: все подозреваемые лица задержаны. — Вюнше улыбается. — Но это еще вас не оправдывает.

— Дело было так, господин старший лейтенант…

Вюнше жестом останавливает меня, смотрит на часы и поднимается.

— Я жду прокурора Гартвига. Хотим послушать вас вместе. Возможно, вы дадите нам какие-то отправные точки, которые вызовут у нас капельку доверия. А пока посидите там.

Меня отводят в соседнюю комнату, ноги еле двигаются, словно после долгого марша с полной выкладкой. Мешком валюсь на стул.

Прокурор Гартвиг был обвинителем на моем процессе. Он отнесся ко мне, несмотря на все, с большим доверием… а я так подвел его. Даже вспоминать стыдно. И вот он опять хочет меня выслушать. Старший лейтенант Вюнше прав: кто мне теперь поверит?

В тот день, после первых месяцев заключения, я и не подозревал, что меня ожидало, когда младший лейтенант Шефер повел меня по коридорам и лестницам, то вверх, то вниз; мне даже не пришло в голову спросить его о причине столь необычно далекой прогулки по территории исправительного заведения.

— Вас что, совсем не интересует, куда мы идем? — удивился Шефер.

Я покачал головой, Шефер тоже покачал, но по другому поводу.

— Состояние покорности судьбе бывает и непродолжительным, — пробурчал он.

Мы свернули в длинный коридор, поднялись по лестнице и пошли по второму этажу, минуя множество дверей. И вдруг я сообразил: здесь же находится управление! В чем я опять провинился? Какие новые неприятности меня ждут?

Перед одной из дверей Шефер остановился. На табличке я прочитал: «Приемная начальника исправительного учреждения». Пожилая женщина, печатавшая на машинке, лишь мельком взглянула на меня, но учтиво ответила на мое «здравствуйте».

— Обождите немного, — попросила она и указала на стулья у стены.

Шефер, усевшись между мной и дверью, то и дело одергивал свой китель и беспокойно поглядывал на дверь кабинета. Значит, меня вызывал сам начальник!

На дворе шел снег. Ночью мороз затянул влажную землю ледяной коркой. Крестьянин не любит этого: растения задыхаются подо льдом… А теперь повалил снег. Густой, пушистый. Дома я надел бы сапоги, поднял воротник, руки в карманы и зашагал бы в поле…

Маленький еловый венок с четырьмя свечками, лежавший на столе секретарши, отвлек мое внимание от окна. Здесь ждали рождества. Для меня же праздничные дни предвещали тоску и бесплодные раздумья, в которые я погружался, если только «общество» меня оставляло в покое; в праздники мы не работали. Книг, настолько захватывающих, чтобы я мог отрешиться целиком от своих мыслей, у нас не было.

Что же от меня надо их начальнику? Заключенных сюда редко приводили. Мне вдруг стало жарко. Часто забилось сердце, я вспотел, к горлу подступила тошнота, чего со мной никогда не бывало. На телефонном аппарате замигала лампочка, сдержанно прогудел зуммер. Сняв трубку, секретарша дважды ответила «да». Шефер вопросительно взглянул на нее. Она кивнула и показала на кабинет начальника. Я очень отчетливо вспомнил теперь все детали: обитая дверь, золотистые сверкающие шляпки гвоздей, вторая дверь, которая при помощи рычагов открывалась синхронно с первой.

Начальник исправительного учреждения, майор, сидевший за модерновым письменным столом, устремил на меня пронизывающий взгляд. Я машинально вытянулся по стойке «смирно», забыв о своей полосатой арестантской одежде. В этот миг я почувствовал себя унтер-офицером, который стоял перед командиром. Майор, удовлетворенно кивнув, посмотрел налево. Я проследил за его взглядом — и обомлел. Пальцы невольно сжались так, что ногти впились в ладони. Теперь мне уж не было жарко, на лбу выступил холодный пот.

За столом, который, вероятно, служил для совещаний, сидел человек в темном костюме и оценивающе разглядывал меня.

— Вы уже знакомы с прокурором Гартвигом, — нарушил майор гнетущую тишину и указал мне на ряд стульев по другую сторону стола.

— Да, я знаком с прокурором… по процессу, на котором меня признали виновным!

Я обождал, пока усядется Шефер, потом сел сам. И все время смотрел на прокурора, готовый в любую секунду защищаться. Из уст Гартвига я впервые услышал на процессе слова «пятнадцать лет заключения». Мне казалось, это конец. Но жизнь продолжалась: приговор, побег, снова арест — в Берлине… затем отбытие наказания, месяц за месяцем, полгода. И вот я снова сижу, как тогда на процессе, и жду, пока он заговорит…

Сначала Гартвиг слегка откашлялся. Потом раздражающе зашелестела бумага — он листал какое-то «дело». Мое? Прокурор небрежно отложил папку в сторону и посмотрел мне в глаза. Я выдержал его взгляд.

— Приговор против вас вступил в законную силу, — начал он наконец. — А вы продолжаете утверждать, что не совершили преступления, хотя срок наказания вам бы не увеличили, если бы после приговора вы сознались в своей вине. Думаю, что срок даже смягчили бы, как я уже говорил на суде. Но это лишь при условии, что вы действовали в состоянии аффекта, то есть чрезвычайного возбуждения. — Он по-прежнему внимательно смотрел на меня. — Но я хочу поговорить с вами не об этом, а о вашем поведении после вынесения приговора.

Его серые глаза словно стремились проникнуть в мои мысли; взгляд прокурора был цепким, проницательным, однако ни жесткости, ни пренебрежения я в нем не уловил. На вид Гартвигу было самое большее лет сорок. Уже немало серебряных нитей вплелось в его каштановые волосы.

— Ну ладно, — послышался опять его спокойный, невозмутимый голос, — я не собираюсь вас допрашивать, мне хочется лишь знать: вы по-прежнему отрицаете свою вину?

Я подумал: вот шанс добиться снижения срока. Надо только признать, что Мадер довел меня до белого каления. Или, скажем, напал на меня, а я был вынужден защищаться… Или же такая версия: убивать Мадера я вовсе не собирался, я только пригрозил ему ножом, чтобы он прекратил драку, а он опять полез, ну и напоролся… За такие враки мне скинут года три, а то и пять или семь. Если положение безвыходно, почему бы и не исказить немного факты?.. Нет, это безумие: сознаться в преступлении, которого не совершал, ради того, чтобы сократить срок, который я должен отбывать за несовершенное преступление!

Прокурор хотел мне помочь, я это чувствовал, но не понимал зачем. Не мог же он, хотя бы и косвенно, толкнуть меня на ложь, чтобы тем самым получить законное основание для снижения срока?

Вздор. Я исходил из моей невиновности, он же был убежден в обратном и разве что больше не верил в прямой умысел.

Майор задумчиво смотрел на меня. Он наверняка считает, что я преступник и лгу из трусости. Признайся я сейчас в чем-нибудь, он лишь презрительно усмехнется. Почему-то безумно хотелось, чтобы он не думал обо мне плохо.

А Шефер, который сейчас с затаенным интересом наблюдает за мной? Как бы младший лейтенант ни старался, в заключении мне не было покоя. В самом деле, обрести его мог только виновный. Но слова Шефера «настоящий парень проявит себя и в безвыходном положении» крепко запали мне в душу. Я поднял голову и посмотрел в глаза прокурору прежде, чем с решимостью сказал:

— Нет, я не убивал.

Гартвиг кивнул.

— Почему же вы тогда не подали кассацию, а сбежали после приговора? Побег — это подтверждение вины. Если кто и питал еще какие-либо сомнения, то теперь убедился, что вы виновны в содеянном.

Что он, решил поиздеваться надо мной? Он ведь лучше меня знает, насколько безнадежной была бы кассация. Пусть не считает меня дураком.

— Вы потребовали бы пятнадцатилетнего заключения, если бы сомневались в моей вине? — спросил я не без коварства.

— Нет, — сразу ответил он.

— Как юрист, вы, наверно, скорее нашли бы выход из такого положения, чем я. Но, по вашему мнению, выхода не было. Чем больше я ломал голову, тем сильнее убеждался в том, что от предъявленных улик никуда не денешься. Мой защитник тоже не видел никакой возможности. Судя по всему, и он не верил в мою невиновность… И скажу вам откровенно, на вашем месте я тоже не смог бы решить иначе. Прошло немало времени, пока я окончательно понял это. Затем все стало еще ужаснее, потому что я потерял всякую надежду.

— Да, улики были неоспоримы и безупречны, — согласился Гартвиг и как-то странно улыбнулся, — за исключением одной мелочи: вы все время показывали, что дрались с Мадером лицом к лицу. Судебные медики несколько сомневались в том, что правша сумел бы нанести в этом положении такой удар, но, может быть, Фридрих Мадер лежал на земле, и…

— Нет, мы не валялись на земле, — перебил я его раздраженно и несколько раз глубоко вздохнул, чтобы не потерять самообладания. — Какое мне дело до ваших медиков, они же не стояли рядом. Только я один знаю, как все случилось. — Я разозлился и вскочил. Стул опрокинулся. Упершись кулаками о стол, я наклонился вперед, чтобы бросить им свое обвинение. — Мне не поверили потому, что не нашли настоящего убийцу!

— Прошу без ненужных сцен, — предупредил майор. Шефер успокаивающе взял меня за локоть. Прокурор не без интереса поглядывал на меня, выжидая, пока я успокоюсь.

— Да, вы все отрицали. Теперь вы полагаете даже, что мы чуть ли не обошли закон, лишь бы только вынести приговор — пусть и невиновному. Это самый тяжкий упрек, который можно бросить юристу.

— Извините, — смущенно пробормотал я и поставил стул на ножки.

— Но дело от этого не сдвинулось. — Гартвиг полистал в папке. — Прежде вы сами признавали — рассудком! — неоспоримость веских улик, но в душе не соглашались с доказанным. Пожалуйста, у нас есть время. Я перечислю вам улики, а вы уж судите сами. Во-первых…

— Не стоит, господин прокурор.

— Стоит. Итак, во-первых: вы любили Улу Мадер. Ее отец внезапно воспротивился и натравил на вас собаку, когда вы не пожелали уйти с его двора. Во-вторых: вы напились, встретили у трактира Мадера. Между вами разгорелась ссора, чуть не до драки. Мадер поносил ваше семейство, грозил разоблачением каких-то бесчестных поступков. Кстати, вы умолчали о содержании вашего спора. Мы узнали о нем лишь от свидетелей. В-третьих: вы отправились вдвоем с Мадером в лес. Там ваша ссора перешла врукопашную. Нож, которым был убит Мадер, принадлежит вам. Поначалу вы этот факт отрицали, но позднее, когда у вас не осталось выхода, признались, что потеряли его. Вы даже допустили, чтобы подозрение пало из-за этого на вашего отца и вашего брата. Но оба они в момент убийства находились дома. Несомненное алиби. В-четвертых: вместо того чтобы сразу известить полицию, вы спрятались в своей комнате. Если бы ищейка не взяла ваш след, оперативной группе добавилось бы немало хлопот. В-пятых: вы показали, что у Мадера было при себе какое-то письмо. Позднее, когда в его одежде мы ничего не обнаружили, вы сделали поправку и заявили, что он только похлопал себя по нагрудному карману и упомянул о письме. И в-шестых: наряду со всеми положительными чертами вашего характера, о которых нам сообщили, проявились и две плохие: вспыльчивость и склонность ко всяким выходкам. Ваши бывшие товарищи и начальники по службе в Народной армии также подтверждают это. В их отзыве о вас, кроме всего прочего, сказано: «Иногда он умалчивает о фактах, которых стыдится и которых сам еще не осознал, да и в этом случае не всегда придерживается правды». Противопоставить этому вы можете лишь сомнения судебных медиков, которые заслуживали бы внимания, если бы преступление было совершено так, как вы его изображаете. Кроме того, имеются положительные характеристики от воинской части, общинного комитета по охране порядка, где удостоверяется, что вы трудолюбивы, энергичны, отзывчивы, хотя порой бываете недисциплинированны и упрямы… Вот и все. Теперь судите, прошу.

— Чего тут судить! Я же сам давно понял, что иного решения быть не могло. Потому не подал кассации и бежал, потому все понимаю и отказываюсь понимать. Ведь я должен защищаться!

— Вы собирались жениться на Уле Мадер?

— Да.

— Почему же вы ей… ну, скажем, порекомендовали выходить за вашего брата Фрица?

— Спросите у надзирателя, который был тогда с нами: я ни слова не говорил об этом.

— Да? — Гартвиг мельком взглянул на меня и задумался. Мой ответ не удивил его. Он уже наверняка все разузнал у надзирателя.

Наступило молчание. Прокурор опять принялся читать в папке, лежавшей перед ним. Наконец он поднял голову.

— Видите ли, объективные факты заставили нас сделать один-единственный вывод: виновен. Не только в убийстве по неосторожности: Нет, было даже подозрение в прямом умысле. Я требовал наказания в соответствии со своим убеждением. Того же мнения были и мои коллеги. Но ваши постоянные заверения в невиновности, особенно после вступления в силу приговора, не давали нам покоя. Мне захотелось выяснить, что за этим кроется. У меня возникла лишь какая-то смутная догадка, не более, но я посоветовался с коллегами из комиссии по расследованию убийств и в конце концов вернул дело на доследование. Вот результат нашей дальнейшей работы: мы установили, что в ночь убийства из лесу вышли, кроме вас, еще два человека. Далее, нам стало известно, что существует человек, который грозил убить Мадера. И этот человек во время убийства находился где-то в пути. Алиби у него нет. — Прокурор сделал паузу, полистал в папке, затем неожиданно спросил: — Кстати, вы знаете некоего Герберта Циглера?

— Да.

— А некую Соню Яшке?

— Жену Вернера Яшке? Их двор наискосок от мадеровского.

— До того как мы о них узнали, они по своей инициативе явились дать свидетельские показания. Это те самые люди, которые вышли из леса. Оба ходили туда, ну, скажем, прогуляться. Они стояли на опушке и успели спрятаться, когда вы с Мадером шли мимо. Было очень темно. А примерно в пяти шагах за вами крался еще один человек! Оба его заметили.

До меня не сразу дошло значение сказанного, сообщение Гартвига застало меня врасплох. Наконец мой рассудок переварил это. Я вскочил и чуть не навалился грудью на стол, заглядывая Гартвигу в лицо.

— Но почему…

— Почему? Н-да. Оба состояли в связи, которую скрывали от своих благоверных. Думайте о них, как хотите, но, во всяком случае, я считаю честным то, что они набрались мужества и выступили свидетелями, чтобы помочь вам. Это существенно облегчило нам работу.

— Мадера убил другой! Кто? — Я все еще стоял, наклонившись над столом, не в силах оторвать взгляда от прокурора.

— Кто, мы не знаем. Может быть, он и совершил преступление, я говорю — может быть, если поверить вашим показаниям, учесть сомнения медицинской экспертизы и принять во внимание новые факты.

— Тогда… тогда… вы поверите, что я… не убивал Мадера?

Гартвиг чуть улыбнулся.

— Вера не играет тут никакой роли. Выпали несколько решающих звеньев из цепи улик. А разорванная цепь ничего не стоит. Это значит — доказательств не хватает. Факты вызывают серьезные сомнения и указывают на иные версии. В уголовно-процессуальном праве существует принцип: в случае сомнения решать в пользу обвиняемого. Таково реальное положение дел.

— Я не понял.

— Это значит: по указанию прокурора республики возбуждено ходатайство о новом расследовании вашего дела. Мы всецело одобряем это решение… Ну, а кроме того, есть такой младший лейтенант Шефер, который — как в служебном порядке, так и вне службы — выдвигал все больше и больше сомнений в правильности приговора, хотя ни одного аргументированного доказательства привести не мог.

Прокурор Гартвиг, майор и младший лейтенант смотрели на меня спокойно и, пожалуй, даже благосклонно, будто ничего не случилось. Для меня же рушились тюремные стены, ломались решетки, выдергивались дверные засовы. Будет новое расследование! Появились факты, оправдывающие меня; и добыли их уголовная полиция и прокуратура, к которым я до сих пор испытывал недоверие…

Я но мог унять дрожи в руках. Мне захотелось сказать что-то, пролепетать, может быть, слова благодарности, но я не мог челюсти разжать. Закружилась голова. Было тяжело дышать, как после долгого напряженного бега. «Только бы не раскиснуть, — подумал я. — Ведь у меня счастья такого еще никогда не было». Я рухнул на стул. Смотрел перед собой и ничего не соображал.

— Суд принял ваше дело для пересмотра. Я дал санкцию приостановить действие приговора до слушания нового дела. Завтра вас освободят.

Горячая волна пробежала по всему телу, я машинально кивнул; казалось, что все это происходит не со мной, а с кем-то другим. Потом вдруг вспомнил, что ведь завтра сочельник и меня как раз выпустят, я приеду в Рабенхайн, обниму мать, отца. А Фриц? Ах, утрясется, не надо быть мелочным.

Вот вылупят глаза охочие до сенсаций односельчане! На сей раз торжествовать буду я. Придется им изменить свое мнение обо мне, поймут, что я не виноват. Правда, я почувствовал некоторую робость при мысли о встрече с односельчанами, но эта робость тут же исчезла, как только я взглянул в окно и увидел за решеткой кружащиеся снежинки. Завтра я смогу ловить их и идти куда хочу. Завтра, завтра, завтра… А Ула?

Меня освободят. Значит, она должна радоваться за меня. Недоразумение, получившееся по вине Фрица, можно легко уладить…

Еду домой. Все прошло, все позади! Я снова живу!

— Значит, завтра вы поедете в Рабенхайн, — сказал Гартвиг. — Пожалуйста, будьте внимательны и, как только заметите что-нибудь подозрительное, немедленно сообщайте нам. Если настоящий убийца находится в районе деревни, ваше неожиданное появление вынудит его действовать. Так что смотрите в оба! Я кое-чего ожидаю в связи с этим. Каким будет мое заключение по окончании следствия, зависит теперь от вас и, возможно, в решающей степени от вашего поведения в первые же дни. Если хотите знать точнее, о вашем освобождении мы не известили ни Рабенхайн, ни ваших родственников. Это наш тактический ход. Не испортите нам игру.

Таково было его напутствие.

IV

И вот в кабинете Вюнше я снова оказываюсь лицом к лицу с этим прокурором. В голову лезут слова, что он мне говорил накануне освобождения, и я от стыда опускаю глаза, сознавая, что спасовал, не оправдал его доверия.

— Я представлял себе иной исход, более благоприятный, — начинает Гартвиг. — Возможно, я слишком понадеялся на вас. Но теперь это неважно. Судя по всему, дело близится к развязке. А вы предпочитаете отмалчиваться.

— Я неправильно себя вел, господин прокурор, и раскаиваюсь в этом.

— Каяться — одно, а то, что вы не справились с задачей, — другое. — Голос прокурора звучит сурово, как тогда на суде, а не дружелюбно, как на предыдущей встрече. — Один вопрос, прежде чем перейдем к делу: почему этой ночью вы не использовали возможности убежать вместе с Мюллером?

— Я не убивал Мадера. А ночью… Я согласен, что поступил незаконно, когда залез в комнату родителей, украл ключи и обшарил шкафчик. Я сознавал, что делаю. И все равно сделал. Но чтобы калечить или убивать Фрица или старика, мне и в голову не приходило. Ведь брат и отец все-таки.

— Однако двое свидетелей подтверждают обратное. И это не косвенные улики, а прямые доказательства. Вдобавок Мюллер показал, что вы ему признались.

— Я не виноват. — Я почувствовал, что страшно устал. — Если еще кто и может помочь мне, то только вы и старший лейтенант Вюнше. Мой побег и все, что потом случилось, кое-чему научили меня все-таки. Когда вы освободили меня из заключения, я вернулся в деревню, полный надежды. Вскоре возникло первое подозрение, и я решил сам найти убийцу. Меня словно лихорадка охватила, устоять я никак не мог. В армии со мной тоже так бывало: сорвусь, а потом не знаю, куда деваться… Пожалуйста, поверьте мне и помогите. Один я не справлюсь.

«Только бы не пустить слезу, — подумал я. — Чего доброго, решат, что я прошу их сжалиться. Вернусь в камеру, там наедине можно будет поплакать».

— Рассказывайте. — Голос Гартвига звучит уже мягче. — У вас еще есть шанс. Расскажите обо всем с того момента, как вы приехали домой. Меня интересуют не только факты, связанные с преступлением, но и ход ваших мыслей. Говорите правду, только правду!

Старший лейтенант Вюнше усаживается за машинку и кладет рядом стопку бумаги. Я с неудовольствием наблюдаю за его приготовлениями. Ворох чистой бумаги почему-то наводит на меня ужас.

— Вам не нравится мое предложение? — спокойно спрашивает прокурор.

— Нет, нет, я готов, — поспешно заверяю я его. — Только вот… мне хочется рассказать многое, и не все для протокола. Но придется говорить медленно, чтобы машинка поспевала, отвечать на какие-то вопросы… столько наболело, а тут все время думай, что каждое твое слово будет увековечено на бумаге.

— Говорите не стесняясь, без разбора, я уж потом рассортирую, — предлагает Вюнше.

Но Гартвиг, покрутив головой, что-то шепчет ему. Вюнше молча кивает, идет в соседнюю комнату и возвращается с магнитофоном.

— Ладно, Вайнхольд, не будем вам мешать. Здесь останутся только надзиратель и наш техник. Представьте себе, что вас слушает близкий вам или хорошо знакомый человек, которому вы доверяете, и рассказывайте.

Я вытаращил на него глаза.

— Конечно, метод несколько непривычный, — улыбается Вюнше, — но хуже не получится, скорее наоборот. И помните, мы потому пошли на это, что еще чуточку верим вам.

Вюнше с Гартвигом выходят из комнаты. Под мышкой у старшего лейтенанта папка с моим «делом». Кажется, он рад, что не придется писать протокол.

Поколдовав с аппаратом, техник устанавливает на столе микрофон, включает его, а сам усаживается где-то позади меня. Я молчу и смотрю на микрофон. Кого же из близких или хорошо знакомых мне людей он должен представлять? Мать, Улу, прокурора? Нет, все они причастны к делу, скорее даже пристрастны. Где же взять человека, кому я доверяю, на кого могу положиться? Рольфа? Да. Оскара? Да. Вилли? Да, все мое отделение, которым я командовал в армии! Еще раз мысленно проверяю каждого из них, и все они тоже имеют право проверить меня, хотя я больше не являюсь их командиром. Я вижу их перед собой, верю им, мне хочется убедить их в своей невиновности, и в то же время меня страшат их недоумевающие взгляды, нелицеприятные вопросы и упреки, на которые они имеют право.

— Уже смеркалось… — начинаю я.

Уже смеркалось, когда поезд остановился у безлюдной платформы Фихтенхаген. На снежном покрове виднелись редкие отпечатки следов. Плавно, почти торжественно опускались снежинки. Небольшое станционное здание словно пригнулось под снежной шапкой.

От станции до Рабенхайна около часа ходьбы. Обычно здесь курсирует автобус, но я не был уверен, что сегодня, в сочельник, он еще ходит; кого-либо спрашивать не хотелось, и я решил пойти пешком. Подышать забытым лесным воздухом, ощутить простор полей, по которому так соскучился.

А главное, оттянуть еще немного времени, прежде чем постучу в дверь родного дома.

Железнодорожник на станции с удивлением оглядел меня и, поеживаясь от холода, поднял высокий воротник овчинного тулупа. Ему показалось невероятным, чуть ли не поразительным, что пассажир, сошедший с поездов такую погоду, одет лишь в легкое поплиновое пальто.

Несколько минут ходу, и я — в лесной тишине. Снег, задерживаемый ветвями могучих сосен, почти не падал на землю. Лишь изредка от порыва ветра сыпалась мелкая сверкающая пыль. Я шагал не спеша, вдыхая полной грудью свежий морозный воздух. Мысли о событиях недавнего времени улетучивались с каждым шагом, и я надеялся, что еще не скоро вернусь к ним. Надолго проститься с ними, пожалуй, не удастся. Как только приду домой, они сразу вернутся. И что я вообще скажу, когда войду в дом? Ладно, что-нибудь придумаю. Мать, наверно, сейчас наряжает елку. Прежде я всегда помогал ей. Отцу с братом хотелось и елки, и жареного гуся, но сами возиться они ни с чем не желали. Может, еще и успею помочь, если поднажму.

Я прибавил шагу. Вот уже и лесная опушка позади. Ходьба согрела меня, но я почувствовал, что устал. Горячее дыхание вылетало белым облачком. А еще полгода назад я прошел бы это расстояние беглым шагом и даже не запыхался бы.

Стемнело, но я не ощущал темноты из-за снежно-белой мглы вокруг. Снег поредел. Из деревни приветливо замигали первые робкие огоньки.

Впереди проселок пересекала автострада. Не было слышно ни одной машины. Каких-нибудь два месяца назад я проезжал здесь на грузовике. Сейчас мне казалось, что это было давным-давно.

Метрах в ста правее я шел тогда к лесу с Фридрихом Мадером. Он мертв, его убили, и считают, что это сделал я. А ведь с тех пор я почти ни разу не вспомнил о нем! Не было времени, был слишком занят собственной судьбой, хотя ее и предопределило убийство Мадера. Только сейчас, через добрых полгода после его смерти, ощутил что-то похожее на печаль и подумал: как же я предстану перед его дочерью Улой…

Мадер был человеком, на которого можно было положиться: не очень любезен, скорее грубоват, неразговорчив, но всегда готовый прийти на помощь. Вот кого следовало выбрать председателем сельскохозяйственного кооператива — Мадер пользовался авторитетом у крестьян. Но он не любил вылезать вперед, и в конце концов избрали другого. Кому была выгодна его смерть? Кого-то ведь подозревали, сказал прокурор. Кого? Я должен помочь в его розыске. Но почему Гартвиг не назвал ни одной фамилии, даже не намекнул ни на кого?

Снег поскрипывал под ногами. Вокруг не было видно ни души. Сегодня все сидели дома. В некоторых окнах уже мерцали зажженные свечи. Там жили рабочие, ездившие каждый день в город. Они, наверно, выполнили план, и праздник для них уже начался. В крестьянских домах еще не зажигали свечек; в хлевах мычали коровы, ожидая корма, хрюкали свиньи, ржали лошади, звякали подойники и молочные бидоны.

Наш двор был одним из самых больших в селе. В нижних окнах только что загорелся свет… Тихо кряхтели ворота, поскрипывали петли. Из хлева пробивалась полоска света. Беспокойно топтались лошади. Отец покрикивал на них. Ничего не изменилось за прошедшие полгода.

Крыльцо, шесть широких ступеней. Каждую знаю наизусть, могу подняться с закрытыми глазами не споткнувшись. Дверь по-прежнему открывается туго. В сенях пахнет сметаной и жареным гусем. Не опрокинуть бы чего в темноте.

И вот я в комнате. Мать стояла ко мне спиной и, чуть наклонившись, разбирала серебряный дождь. Грубыми, натруженными пальцами ей было неловко брать тонкие нити, поэтому она небольшими пучками бросала их на ветви.

— Уже подоил? — удивленно спросила она не оборачиваясь.

— Здравствуй, мама.

Она застыла на миг, потом резко повернулась. Серебряные нити выпали из рук. В ее глазах мелькнул ужас. Робкими шагами она двинулась ко мне.

— Ты? — прошептала она, не веря, и растерянно улыбнулась. — Но ты не сбежал опять, Вальтер?

Она не сводила с меня умоляющего взгляда, полного робкой надежды. Я мотнул головой и почувствовал, что мне сдавило горло.

— Нет, мама, меня освободили. Прокурор выпустил, все законно!

И тут я совсем растерялся. Мать обняла меня и тихо заплакала, потом поднялась на цыпочки и смущенно поцеловала меня в лоб. Подобных нежностей в нашей семье никогда не водилось.

— Я верила, сынок, что это не ты сделал. Какая радость-то на рождество. Теперь могу людям в глаза смотреть. Услышал господь мои молитвы. Такая радость-то, да еще в сочельник!

— Мама, тебе плохо было, да? — Только сейчас я пришел в себя и обнял ее за худые, жилистые плечи.

— Тяжко было дома, сынок, с отцом и Фрицем. Ах, что об этом говорить.

— Нет, расскажи!

— Фриц то ласковый, даже смеется, то целыми днями ходит как в воду опущенный. А вот отец, с тем было совсем невтерпеж. Сам знаешь, я никогда ему не перечила, молча сносила его прихоти… Как работать в кооперативе, он упрямится, чем дальше — тем больше, а на своем участке и в хлеву старается за троих. Даже Фрицу стало невмоготу. Из-за тебя они тоже частенько ругались. Я и не думала, что Фриц к тебе так привязан. А отец… ну, сам понимаешь. Слава богу, все позади. Я знала, что ты не можешь сделать что-либо дурное… Да ты голоден небось. Господи, как похудел! Вот ведь горе как человека скручивает! Пойдем скорей в кухню, сынок.

Загремели кастрюли, миски, захлопали дверцы шкафов, полетели в печку поленья, зажурчала вода из крана. Дома… Я опять дома! А мать, как радуется она! Каким счастьем светятся ее глаза. Вся жизнь ее — тяжелый, изнурительный труд. Но мать была выносливой. Одно слово — крестьянка… Хотя, по сути, она жила как батрачка, всегда подчинялась воле мужа. Только в тех случаях, когда отец несправедливо ругал или бил меня, она решительно восставала против него.

С удовольствием посидел бы в кухне с матерью, но надо было идти в хлев, поздороваться с отцом и братом, хотя я еще не решил, как держать себя с Фрицем.

Неторопливо пересек двор, открыл дверь: сразу обдало теплым навозным духом. Ворвавшийся вслед за мной холод заклубился сероватым облачком. В проходе стояла электродоилка, тут же лежали свернутые в бухты шланги. Никого не было видно. Мои шаги гулко звучали, и я затопал еще сильнее: хотелось ступать уверенно, по-хозяйски, ходить свободно всюду.

Внезапно кто-то схватил меня за плечо и круто повернул. Не успел я опомниться, как две руки стиснули мои запястья. На лице я ощутил горячее дыхание. Фриц. Он растерянно смотрел на меня. Его обычно тусклые глаза даже оживились от испуга.

— Пойдем отсюда скорее, пока старик тебя не увидел! — зашептал он настойчиво и потянул меня к кладовой, откуда был отдельный выход. — Ну, ты даешь, — пробурчал он с упреком, удивленно разглядывая меня. — Как тебе это опять удалось?

Прежде чем я понял, что́ его взволновало, Фриц задвинул изнутри засов и некоторое время прислушивался, глядя в сторону хлева.

— Черт возьми, куда тебя девать? В дом опасно. Налетят с обыском — сразу найдут. Пошли в сарай! Принесу все, что надо: теплые вещи, одеяло, еду. Только прошу: молчи и не топай, как лошадь.

Поняв наконец причину его усердия, я решил забавы ради испытать его братскую любовь.

— И ты не боишься помогать беглому преступнику? — спросил я, сделав удивленное лицо.

— А что я, по-твоему, должен делать? — ответил он. — Ты все-таки мне брат. Я был бы последней сволочью, если бы бросил тебя в беде. Ночью обсудим, как быть дальше.

— Тебя ведь могут посадить за укрытие беглеца.

— Ну и пусть. Окажись я в беде, ты бы меня тоже выручил.

Особенно дружны мы с братом никогда не были. Теперь я видел: он пойдет на любой риск для своей родни. Он выручал меня, невзирая на грозящую ему опасность. За это я простил ему все мелкие обиды в прошлом и готов был даже простить его ложь Уле насчет моих пожеланий к их свадьбе. Я невольно обнял его. Он удивленно посмотрел на меня, потом улыбнулся, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на стыд. Вероятно, Фриц подумал о том же. Я слегка прижал его к груди и отпустил. Проявление братской симпатии выглядело довольно неуклюже, но еще ни разу в жизни мы не выказывали ее друг другу сильнее, чем сейчас.

— Ну, пошли в сарай! — сказал он.

Я покачал головой.

Фриц сердито взглянул на меня и открыл рот. Наверно, он собирался убеждать меня, что иного выхода нет.

— Незачем, — возразил я и громко расхохотался.

Он мгновенно зажал мне рот ладонью. Я приложил немало усилий, чтобы освободиться от этого «кляпа», пока наконец не отпихнул брата.

— Большое спасибо, Фриц, ты молодец, но я не сбежал. Меня освободили по всем правилам: с документами, печатями, проездным билетом до Фихтенхагена, со всем, что полагается.

Он уставился на меня с глупым, растерянным видом. Таким Фриц был всегда, сюрпризы он переваривал медленно. Вот почему меня так глубоко тронуло то, что он, не раздумывая, вызвался помочь мне. Даже стало чуть жаль брата, ведь своим признанием я перечеркнул его хлопоты и обрек на бездействие.

— Освободили, в самом деле? — спросил он недоверчиво. Его зрачки опять словно заволокло туманом. — Ты ведь был осужден, зачем же им тебя вдруг отпускать?

— Дело пересматривают. На середину января назначено новое следствие. Прокурор, видимо, так убежден в оправдательном приговоре, что уже заранее выпустил меня на волю.

— А… кто же убил Мадера?

— Понятия не имею. Никто не может ответить на это, по крайней мере сейчас. Конечно, розыски продолжаются. Пока лишь твердо установлено: когда мы с Мадером шли по дороге, за нами шел еще кто-то. Возможно…

— Но ведь доказательств вроде хватило! — раздраженно перебил он меня. — А теперь, значит, не хватает, и клетку распахнули, вылетай?

Казалось, он разочарован. Забавно: пока Фриц считал меня виновным и беглецом, он от души хотел мне помочь. А теперь?

— Рад, что освободился? — спросил он хмуро.

— Еще бы!

— Ты не учитываешь вот чего: у нас в деревне всякий считает, что старого Мадера отправил на тот свет ты, только ты настолько хитер, что тебя не уличишь. Все будут обходить тебя за версту. Оно, правда, лучше, чем сидеть за решеткой.

— Но ты-то не веришь…

Фриц, не дослушав, отмахнулся.

— Ты меня знаешь. Я человек прямой. Так вот, чтобы не было недомолвок. Я считаю, что это сделал ты. Уверенность лучше, чем сомнение, оно, как ржа, разъедает.

От его слов пропало радостное настроение. Во мне поднялось какое-то необъяснимое чувство страха. Я лихорадочно соображал, как доказать Фрицу, что я невиновен, но чем больше подыскивал аргументов, тем яснее понимал, что он попал в мое самое уязвимое место. Я уже не радовался возвращению домой. Еще утром свобода казалась мне такой лучезарной… А теперь? Роскошный павлин превратился в жалкого воробья-замухрышку. Так и не найдя убедительного ответа, я лишь сказал:

— Полиция продолжает розыск и, наверно, поймает убийцу.

— А есть подозрения? — Фриц втянул голову в плечи.

— Конкретных нет.

— Ну вот видишь. — он глубоко вздохнул и шумно выдохнул. Все его оговорки и возражения словно развеялись с этим выдохом. Он опять улыбнулся, похлопал меня по плечу. — Не обижайся, Вальтер. Ты же спросил, что я об этом думаю. Хотел пировать, пришлось горевать. Но ты не унывай. Так или иначе, можешь на меня рассчитывать. Как-нибудь вместе выберемся из этой чертовой истории. Свет не клином сошелся на нашем захолустье, где твой надел — твоя кормушка. Ладно, пошли к старику. Вот глаза выпучит!

Фриц подтолкнул меня к двери, ведущей в хлев, и, отодвинув засов, ногой распахнул ее.

Отец ничуть не удивился. Он взглянул на нас, поморгал и, когда я протянул ему руку, не очень-то охотно пожал ее. Потом кивнул мне и проворчал:

— А, приехал. Небось соскучился по работе, а ее у нас невпроворот. Только… — Он невозмутимо повернулся к коровам.

Вообще-то я редко видел его взволнованным. Помнится, даже в тот день, когда отец — последним — записался в сельскохозяйственный кооператив, хотя его глаза пылали ненавистью, внешне он оставался невозмутимым. Лишь мать, Фриц да я заметили, что его так и распирает от гнева. Оба агитатора из районного совета даже не почувствовали напряженной атмосферы, они скорее подивились тому, как этот крестьянин, перечитав бумагу пять раз, спокойно, с достоинством взял ручку и размашисто поставил свою подпись. Его скуластое лицо оставалось непроницаемым, только глаза сверкали да тонкие губы чуть кривились в язвительной усмешке…

И агитаторы потом даже упрекнули бургомистра за то, что он считал Эдвина Вайнхольда «особо тяжелым случаем».

Втроем мы вернулись в дом, молча вымыли руки и уселись за стол, покрытый белой скатертью. Отец не терпел такой «роскоши»; он чувствовал себя увереннее, когда тарелка стояла на клеенке, с которой легко можно было вытереть пролитый суп. Но мать, не слушая возражений, ради праздника постелила белую скатерть.

Картофельный салат мне очень понравился, я даже не заметил полного блюда с сосисками, но мать напомнила мне о нем.

Ели молча. Каждый был занят своими мыслями, и я сомневался, что эти мысли связаны были с праздником. Молчание нарушалось, лишь когда Фриц требовал какое-нибудь блюдо или мать просила передать ей баночку с горчицей, которую отец поставил возле своей тарелки. Держа сосиску скрюченными пальцами, он торопливо макал ее в баночку и застывал в ожидании, пока мать деликатно брала горчицу на кончик ножа и возвращала баночку. Мы с братом предпочитали хрен, от которого вышибает слезы из глаз и перехватывает дыхание, если ненароком вдохнешь ртом, откусывая сосиску… Сочельник дома. Все как в прежние годы, и тем не менее все совершенно по-другому. Мне бы радоваться, но после разговора с Фрицем я чувствовал себя пришибленным. В тюрьме я считался «чужаком» за приторно-сладковатый аромат невиновности, исходивший от меня. Здесь я тоже буду «чужаком» потому, что отравляю воздух смрадом тяжкой вины. Я готов был проклясть мир, не оставлявший меня в покое. Где же мой дом? Не здесь и не там. Куда спрятаться, чтобы наконец обрести покой?

Интересно, что поделывает сейчас Ула? Фриц намеревается на ней жениться, а к нам даже не пригласил. Странно. Может, она отказала ему? Радостная надежда рассеяла мои мрачные мысли. С языка уже готовы были сорваться вопросы, но я сдержался. Не стоило ссориться с братом в первый же день этой зыбкой свободы. В конце концов, он вел себя очень порядочно, хотя и не сомневался в моей виновности.

А что, в сущности, было порядочного в его поведении, если он помогал, по его мнению, убийце? Что это, жалость во спасение чести семьи?

Мать поднялась и погладила меня жесткой ладонью по голове. Пляшущие огоньки светились в ее глазах… «Хоть она счастлива», — подумал я.

Она убрала со стола. Мы с братом продолжали сидеть, а отец направился к своему шкафчику, ключ от которого никому не доверял. Как всегда, к рождеству он, разумеется, купил бутылку болгарской сливянки, крепкой, но приятной на вкус. Тем временем мать поставила на стол рюмки из тонкого стекла. Фриц курит сегодня «Ориент», а отец угостил себя настоящей гаванской сигарой, упакованной в стеклянную трубку. Обычно брат курил «Дюбек», отец же покупал третьесортные сигары по двадцать пфеннигов за штуку. В праздники он делал исключение, хотя об экономии и тут не забывал — после еды сразу гасил свечи на елке. Но порой казалось, что свою несносную скупость он запирал в такие дни в таинственный шкафчик.

Мы чокнулись.

— За твою свободу, Вальтер, — сказал Фриц и одним глотком осушил рюмку.

Я последовал его примеру. Отец, немного подумав, выпил сливянку маленькими глотками. Затем не спеша раскурил сигару и как бы вскользь спросил меня:

— Где же ты собираешься устраиваться?

Я растерялся. Поглядел на него, на брата. Что хотел этим сказать отец? Брат пожал плечами. Мать отложила в сторону вилку. Наконец я понял: мне нельзя оставаться дома. Это отец решил бесповоротно. В смятении я перевел взгляд на мать. В ее глазах блестели слезы. Она покорно опустила голову. Фриц молча налил вторую рюмку и выпил.

Не мог же отец принять это решение прямо сейчас; наверно, он принял его давно, еще до моего ухода в армию. Откровенно говоря, я не думал идти добровольцем, однако отец то и дело нажимал на меня и приводил хитрейшие аргументы в пользу военной службы, хотя сам обычно шумел по поводу всего, что касалось государства. Он даже уговаривал меня поступить затем в офицерское училище. А Фриц еще и солдатом не отслужил. Так было заведено в крестьянском доме: да свершится воля отца.

Он хотел прогнать меня из Рабенхайна, это я понял. Фриц был его любимцем, которому должна достаться усадьба, и отец опасался, что я воспротивлюсь. Я усмехнулся. Теперь вовсе не обязательно иметь свой двор тому, кто хочет стать крестьянином. Сельскохозяйственным кооперативам позарез нужны специалисты, особенно молодежь. Для них строили современные дома и общежития. Но в глазах отца такие «бездворные» крестьяне оставались чужаками, мошенниками и неумехами, которых следовало гнать в шею. Он признавал крестьянином лишь того, кто владел собственной усадьбой, и чем она больше, тем лучше. Время остановилось для него много лет назад. Неужели он так и закоснеет в прошлом?

— Давай решай, — потребовал он.

— Так сразу, сейчас? — Мать выпрямилась, готовая опять вступить в бой за меня, даже если придется для этого пожертвовать покоем предрождественского вечера.

— Верно, завтра тоже будет день, — раздраженно пробурчал брат.

Отец покачал головой. Случись такое полгода назад, я бы вскочил, наорал на него и хлопнул дверью. Но за последние месяцы я научился обуздывать себя. Я не спеша допил вторую рюмку и сказал:

— Буду учиться, как тогда решили.

Отец язвительно рассмеялся и встал. Несколько раз он обошел вокруг стола. Я наблюдал за его согнутой фигурой. В послевоенные годы он заработал искривление позвоночника. Руки у него свисали почти до колен. Я невольно сравнил его с обезьяной и тут же опустил голову, устыдившись своей мысли.

Превратно истолковав это движение, отец сказал грубо:

— Сам, наверно, понимаешь: вряд ли допустят на учебу такого, как ты, которого лишь потому не держат в тюрьме, что не хватило доказательств.

Он остановился передо мной.

— Ты тоже думаешь, что Мадера убил я?

— А кто же еще?

Мать тихонько вскрикнула. Она попыталась встать, но тут же бессильно опустилась на стул.

— Зачем же ты тогда садишься со мной в сочельник за один стол, если так думаешь? — Я чуть не добавил слово «отец», по оно застряло у меня во рту.

— Что там у тебя с Мадером было, меня не касается, — заявил он резко. — Я и не с такими негодяями, то есть хотел сказать, людьми, за одним столом сиживал… Все равно никто не поверит, что это не ты сделал, что-то да прилипнет к тебе, а значит, и к нам. С такой колодкой на ногах жить в деревне потяжельше, чем в тюрьме.

Я вскочил. Он отступил на шаг, но пошатнулся и головой уткнулся мне в грудь. Одной рукой я чуть приподнял его и посмотрел ему в глаза.

— Слушай, ты, праведник, — сказал я почти шепотом. — Как-нибудь я напомню тебе, что не всегда ты дружил с законом. Доказательства найдутся.

Фриц, швырнув сигарету в пепельницу, встал между нами. Я отстранил его, чтобы видеть лицо старика. Он стоял, сжав губы, и если бы я не знал, что у него нет зубов, то наверняка услышал бы их скрежет. Ему было только шестьдесят лет, но он был похож на мумию. Хотя бы вставил себе протезы! Куда там, с его жадностью. Сам надрывался всю жизнь и мать чуть в гроб не вогнал — и все для Фрица, только для него. Я же был обузой, претендентом на наследство. И прежде чем мысль сформулировалась в моем мозгу, слова сами слетели с языка.

— Выгоняешь меня? Ну что ж. Но из деревни я уеду не раньше, чем найдут убийцу. Согласен: освобождение за недостатком доказательств — для меня не жизнь. Ты мне это сейчас так ясно растолковал, что еще благодарить тебя придется.

— Хватит вам! — закипятился Фриц. — Оставь его в покое, отец. Я тоже посоветовал ему куда-нибудь перебраться. Но выгонять его не позволю, об этом и не думай. Мне ты обещал автомашину. Дай ему столько же, на устройство. А когда уж дойдет до наследства, поделим поровну, вот мое слово.

— Спятил, парень, вконец спятил. Для чего ж я тогда надрывался — чтобы свои деньги на ветер швырнуть? Там, в Силезии, у меня было большое хозяйство, самое большое в селе. Все пропало… Эту усадьбу мне завещал Коссак, мой друг, когда подорвался на мине вместе с женой и ребенком. Да что я говорю, усадьбу? Это был жалкий курятник супротив моей прежней!.. А теперь я нажил еще больше добра и денег, чем у нас было. И ты хочешь все разбазарить?

— Не разбазарить, а поделить. Каждому сыну поровну.

— И это говоришь ты, Фриц? Ты?

— Да, только так, отец, — упорствовал брат с неожиданной дерзостью.

— Это не только твое добро и твои деньги, Эдвин, — вмешалась мать.

Мы с Фрицем дружно вытаращили на нее глаза. Мать сплела руки, лицо ее подергивалось от волнения. Отец разинул рот и покачал головой.

— Тебя еще не хватало! — пробормотал он, побагровев.

Но мать на сей раз не испугали эти признаки назревавшего гнева. Она не потупила взора.

— Нет, это не только твое добро, — твердо повторила она. — Я тоже вложила в него свою жизнь и здоровье, и Фриц потрудился, и Вальтер не меньше. А что он стал солдатом, так то была твоя воля. Добро это наше, и, когда речь зайдет о дележе, я тоже не стану молчать. Это мое право. И у меня никто его не отнимет. Даже ты.

Старик, изменившись в лице, еще больше согнулся. Казалось, он покорно склонился перед женой. Но эта скрюченная поза была обманчива, он был сейчас опасен, как волк, изготовившийся к прыжку. В такие минуты он принимал мгновенные решения, хотя обычно вынашивал свои планы днями. Я вспомнил случай, когда он продал крестьянину из соседней деревни телку. Тот уже взялся за цепочку, висевшую у телки на шее, как отец вдруг спохватился, что стоимость цепочки в цене не оговорена. Покупатель возразил, что так, мол, принято, скотину продают вместе с поводком. Они заспорили; крестьянин, человек огромного роста, легонько отстранил отца, а тот внезапно пригнулся и ударил его головой под дых. Пока великан стонал и корчился, отец преспокойно снял цепочку, выгнал телку на дорогу и, торжествуя, вернулся в хлев.

Отец с несвойственной ему покладистостью ответил матери:

— Ну ладно. Завтра все скрепим на бумаге.

— Согласен? — спросил меня Фриц.

Благодарить его, что ли? Но ведь я вовсе не собирался уезжать отсюда, я хочу остаться в Рабенхайне, на моей родине, дома!

— А насчет убийцы, — продолжал Фриц, — брось ты это дело, не возись. Полиция ничего уже не найдет. Не ломай без толку голову, еще свихнешься. Плюнь на все. Если я тебе понадоблюсь, дверь моей комнаты всегда открыта. Садись.

Я покачал головой, однако с благодарностью пожал Фрицу руку.

— Не стоит. Пойду лучше к себе, подумаю. До завтра.

Я тепло взглянул на мать, чтобы подбодрить ее, и поднялся к себе наверх. В моей комнате все оставалось по-прежнему. Зимние вещи в шкафу пахли нафталином. Ключ от наружных дверей лежал в ящике стола. Я не спеша переоделся, размышляя о том, что будет дальше со мною, и в подавленном настроении спустился по лестнице.

В сенях меня дожидалась мать.

— Как успокоишься, возвращайся, — шепнула она, — Я поговорю с ним.

Я провел ладонью по ее жидким волосам.

— Хорошо, мама, ради тебя вернусь.

Только ради нее? Нет, я вернусь и останусь тут, в родном доме, до тех пор, пока смогу открыто смотреть в глаза любому человеку, не опасаясь, что он считает меня преступником.

Снегопад прекратился. Звездной и ясной была ночь на рождество. Деревня еще не спала. Во всех домах празднично светились окна. Я шагал без всякой цели, устало переставляя ноги. Мне было все равно, куда идти. Лишь бы остаться одному. В некоторых домах не скрывали занавесками рождественское веселье. Возле елок играли дети, за семейными столами разговаривали, ели, пили, не представляя себе, что значит быть одиноким.

Деревня осталась позади. На снежное поле надвигался лес. Я поначалу пошел другой дорожкой, чтобы не идти мимо Улиного дома. Неужели я стал трусливым? Прежде я смело принимал самые неожиданные решения, неопределенности терпеть не мог, ночь не спал, если днем оставил что-то нерешенным. Неужели я изменился? Нет! Этого не может быть. Мне надо прийти в себя, внести во все ясность, а для этого я должен найти убийцу. Но почему, собственно, это должен сделать я? Розыск ведет полиция под руководством прокурора. Мне лишь требуется смотреть в оба и сообщить, если обнаружу что-либо подозрительное.

Значит, не торопиться и выжидать…

«Нет! — подумал я. — Буду действовать. Найду убийцу, схвачу его за шиворот и приведу в полицию — пусть удивятся. Я их обскачу, покажу, какой я молодец!»

Я невольно прибавил шагу. Куда спешить? Будто за убийцей гонюсь — вот он, хватай и тащи. Не так это просто. Надо сначала головой поработать. Но сколько я уже над этим бился и ничего толкового не придумал. Кому мешал Мадер? Конечно, у него были враги, он часто спорил с крестьянами. И всегда спор шел о полевых работах в кооперативе. А как было не нажить врагов, если он всегда отстаивал свою точку зрения! Хорошо, что отец ничего не знал о тех обвинениях, которые высказал в его адрес Мадер. А то бы я еще подумал, не отец ли…

И все-таки они, наверно, когда-то поссорились. Ведь Мадер утверждал, будто отец ему намекнул, что я «все знаю». Что я мог знать, о чем мне таком намекнули, что было бы связано с преступлением? На суде я видел: отец был явно поражен, когда свидетели пересказывали, что говорил против него Мадер у трактира. А мать с Фрицем подтвердили, что в тот вечер отец находился дома.

Если бы прокурор хоть намекнул, кого он подозревает!.. Знает или догадывается о чем-нибудь Ула? Почему я побоялся пройти мимо ее дома? Ведь не сегодня-завтра могу встретить ее на улице, да еще при посторонних, когда на нас вовсю будут глазеть. Зачем ждать, откладывать встречу? Но может, она сегодня не одна, ушла к кому-нибудь в гости от удручающей тоски в пустом доме? А вдруг она думает так же, как отец с братом: освободили за недостатком улик, но убил-то наверняка он?! Может, все-таки лучше обождать? Вот поймаю преступника, тогда и покажусь ей на глаза.

По обочинам дороги потянулись небольшие, в рост человека, елочки — чем дальше, тем гуще. А впереди, на фоне ночного неба, могучей стеной поднимался хвойный лес. По левую сторону от дороги находилось деревенское кладбище. Там покоился Фридрих Мадер. Может, сходить туда, отыскать его могилу под глубоким снегом? Или прийти днем и положить венок? Удобно ли? И как на это посмотрят односельчане: одни, наверно, сочтут такой поступок постыдным лицемерием, другие — бессовестным цинизмом, а третьи увидят в этом свидетельство моей невиновности. Мнение деревни, этот маятник, не подвластный никаким законам, начнет бешено колебаться и в конце концов меня же ударит. Начхал я на их мнение. Ни каяться, ни лицемерить им в угоду не стану. Даже если все будут против меня.

Разозлившись, я смахнул снег с маленькой елки, согнувшейся под его тяжестью. Руки намокли и застыли, это подействовало на меня успокаивающе. Я остановился и начал по порядку сбивать руками снежные шапки с еловых ветвей. Еще проще оказалось стучать ногой по стволу. Снег сползал вниз, и деревце, словно вздохнув, сразу выпрямлялось. Вот так бы, одним ударом, стряхнуть с себя все заботы!

Да, покойному надо отдать долг; и не завтра или когда-нибудь, а сегодня, сейчас. Я нагнулся и начал обламывать нижние ветви, одну за другой, пока не набрал большую охапку.

И вот я стоял у могилы, смотрел на ее холмик и ни о чем не думал. Мороз покусывал руки, но я не прятал их в карманы теплого пальто. Из деревни время от времени доносился собачий лай; больше ничто не нарушало разлившейся вокруг тишины, не гнетущей и не тревожной, но созерцательной и благотворной…

Неожиданно я почувствовал, что за мной наблюдают. Сзади скрипнул снег. Я мгновенно обернулся. Человек, стоявший передо мной, сдавленно вскрикнул. Это была Ула. Узнав меня, она оцепенела.

Воротник ее светло-коричневой шубы был поднят. Под темной меховой шапкой лицо Улы казалось белым, а глаза — угольно-черными. Она посмотрела на могилу, увидела охапку еловых веток, протоптанный снег и поняла. Растерявшись, я хотел объяснить, извиниться, хотя извиняться мне было совершенно незачем. О чем она думала, что с ней происходило? Наконец она грозно взглянула на меня.

— Что тебе здесь надо? — спросила она резко.

Я опустил голову, как всегда, если речь заходила о смерти Мадера. Когда я поднял глаза, Ула по-прежнему сверлила меня твердым пытливым взглядом. Нет, я решил не уклоняться от ответа. Я шагнул ближе к могильному холмику. И она считает меня виновным, мелькнула мысль. А что еще ожидать от нее после того письма?

— Воздаю последнюю почесть, — ответил я. Внешне я сохранял спокойствие, хотя меня всего трясло.

— Неужели человек может так лицемерить… — сказала Ула, устремив на меня взгляд, полный муки.

— Прости, Ула. Меня сегодня освободили.

Она вздрогнула и шагнула ближе.

— Значит… ты невиновен? — Я заметил слезы в ее глазах. — Я цеплялась за твое «нет», — продолжала она, — даже когда зачитали приговор. А потом вернулся Фриц после свидания с тобой…

— Он наврал!

— Наврал? — Ула слабо улыбнулась и опустила голову. Она, вероятно, вспомнила о своем письме. — Я даже не поздоровалась с тобой, — пробормотала она и, теребя кожаную перчатку, подошла ближе.

Вот теперь надо сказать ей все!

— Моя невиновность, Ула… еще не доказана. Понимаешь: меня освободили за недостатком улик! Сегодня утром я сам еще этого не понимал, только дома понял, именно дома. Будет еще один суд, будут оправдывать меня, поскольку вина не доказана, а это хуже чумы!

Я опустил голову. Если уж отец с братом без колебаний считают, что убийца я, то как может Ула, дочь жертвы, думать иначе?

Она дергала меня за рукав в ожидании, пока я подниму голову. Ее лицо, ее огромные глаза, показавшиеся мне такими черными, были совсем близко.

— Ты, верно, как и все, думаешь, что это я сделал? — прошептал я.

Ула, отпустив мой рукав, задумчиво смотрела на меня. Лицо ее оставалось неподвижным. Она закрыла глаза и ладонями сжала виски.

— Господи, добро и зло я различаю, но в этом деле ничего не могу понять, — беспомощно пролепетала она. — Я ничуть не сомневалась в тебе, когда все только и твердили, что твоя вина доказана. Я любила тебя. Это давало мне силы верить тебе… до того ужасного дня, когда Фриц возвратился и рассказал мне…

— Ну а ты?

Она отвернулась к могиле. Я чувствовал, что Ула не знает, что сказать мне; и я молчал, не желая оказывать на нее давление.

— Прости меня, отец, если я ошиблась, — прошептала она и застыла на минуту, словно ждала ответа. Потом решительно повернулась и протянула мне руку. Я пожал ее.

— Не обмани моего доверия. Иначе не знаю, что я с собой сделаю. Если ты невиновен и на меня не в обиде, то пойдем… ко мне. — Она посмотрела мне в глаза долгим, испытующим взглядом и, повернувшись, затопала по снегу мелкими шажками.

Никогда еще я не любил Улу так, как в эту минуту. Она верила мне! Жизнь опять приобрела для меня смысл. Я еще сильнее ощутил свой долг найти убийцу, избавить Улу от ужасной неопределенности; от этого зависело все ее будущее.

Она уже сворачивала к дороге. Я поспешил, стараясь ступать в маленькие следы, и у выхода с кладбища догнал ее. Молча мы двинулись к деревне. Вокруг была тишина, заснеженные поля, лес, луга, сады и дома в снеговых шапках, а над нами — ясное звездное небо, чистое, как моя совесть. Порой наши взгляды встречались, и тогда мои глаза тонули в ее глазах, мои пальцы находили ее руку, а губы — ее рот. Прошло полчаса, пока мы добрались до усадьбы Мадера. Слева от ворот выступал из сугробов дом, позади него виднелся сарай и чуть дальше — хлев.

Ула вставила ключ в замок калитки, но он не отпирался. Я надавил на ручку, калитка отворилась.

— Еще ни разу не забыла ее запереть, — сказала Ула с удивлением и как-то неуверенно вошла во двор. Она даже испуганно огляделась по сторонам, прислушиваясь. Подойдя к двери дома, взялась за ручку, и дверь сразу приоткрылась. — Но ведь я ее заперла и калитку тоже! — Ула разволновалась. — Еще когда запирала калитку, ключ упал, и я долго шарила в снегу, пока нашла. Поэтому я точно помню, что заперла.

Отстранив Улу, я заглянул в сени, прислушался, но ничего не услышал. Глаза, привыкшие к снежной белизне, ничего не видели во тьме.

— Спички, — прошептала Ула.

— Нету. — Я невольно тоже понизил голос. Прислонившись к дверному косяку, я на секунду зажмурился, чтобы глаза привыкли к темноте. — Включи свет.

Ула пошарила на стене. Выключатель щелкнул раз, другой, третий…

— Не работает, — шепнула она и проскользнула мимо меня в сени прежде, чем я успел ее удержать. Распахнувшаяся дверь скрипнула петлями.

— Ула, погоди…

Отделившись от косяка, я шагнул в сени и споткнулся о порог. В ту же секунду на мою голову обрушился сильнейший удар. Ни обернуться, ни пригнуть голову, ни закрыться, ни крикнуть я не успел. Второй удар, правда слабее первого, высек острую боль в затылке. Язык мне не повиновался, пальцы уцепились за выступ на стене и бессильно разжались. Не издав ни звука, я рухнул.

Очнулся от Улиного крика. Я лежал на снегу возле двери и мучительно соображал, что со мной случилось. Значит, так: дверь была открыта, потом удары по голове…

В сенях слышалась какая-то возня. Опять крик.

Ула зовет на помощь?

Я с трудом поднялся и, пошатываясь, вошел в сени. Только бы не оплошать сейчас! Руки коснулись стены и наткнулись на человека. Пальцы ощутили плотное сукно. На Уле была шуба, значит, это кто-то еще. Размахиваюсь, бью правой, левой, но в следующую секунду сильный толчок отбросил меня к двери. Голова ударилась о косяк.

— Свет, — простонал я.

И вот под пальцами снова это плотное сукно. Неизвестный рвался в дверь. Где же Ула?

Противник костлявыми руками выбивал сознание из моего черепа. Я заслонялся, наносил ответные удары, но в узком проеме дверей все это было бесполезно. Надо повалить его и сдавить глотку.

Мне удалось сбить его с ног. Невероятным усилием я приподнялся, чтобы навалиться на него всей тяжестью. Затылок ударился о что-то каменное, в глазах вспыхнули яркие искры, и наступил мрак.

…Мигает свечка. За ней смутно виднеется Улино лицо. Страшно болит голова. И тошнит — сил нет.

Ула обняла меня за плечи, помогла подняться. Едва ощутив под ногами каменные плиты, я повернулся, собираясь бежать в погоню.

— Поздно — сказала Ула, удержав меня, и поправила волосы. — Ты лежал несколько минут без сознания. Пойдем быстрее в комнату!

Силы медленно возвращались ко мне. В голове начало проясняться. Ула проверила щиток с предохранителем. Зажегся свет. Оказалось, что пробки были вывернуты. Да, продумал операцию!..

Бережно убрав с моего лба слипшуюся от крови прядь волос, Ула обнаружила кровоточившую рану. Быстрыми, уверенными движениями она извлекла из домашней аптечки йод, бинт, марлю и наложила повязку. Затем, невзирая на мои протесты, обмотала мне голову холщовым полотенцем, которое достала из комода. К чему все это, когда дорога каждая минута!

— Осторожнее, не сотри следов в доме, — предупредил я ее. — Надо вызвать полицию.

Ула нерешительно посмотрела на меня.

— Мы же его спугнули. Украсть он наверняка ничего не успел. Зачем тогда полиция?

Я не сомневался, что происшествие связано с убийством Мадера, и объяснил свои догадки Уле.

— Но ведь с тех пор больше полгода прошло, — сказала она, поразмыслив.

— Но выпустили меня только сегодня. А почему — убийца не знает. Он подумал, что я полностью оправдан, и это внушило ему страх. А может, предположил, что в доме сохранились какие-нибудь улики против него, и решил наудачу вломиться.

Ула с растерянным видом слушала меня. Ей очень хотелось бы поверить моим доводам, но в то же время она находила их слишком неправдоподобными.

— Ты его разглядела? — Мой вопрос вывел ее из задумчивости.

— Только я вошла в сени и нащупала выключатель, как меня свалили. Он уже подкарауливал. Что, если б я была одна!

— Нет, не так, — поправил я ее. — Сначала он ударил меня сзади, потом уже бросился на тебя. Может, он что-нибудь забыл в доме… Я пойду к участковому, а ты пока запрись. Мало ли что…

— Одного я тебя не пущу.

— Ноги же держат меня. Кому-то надо остаться тут. Ничего не трогай!

Пошатываясь, я вышел за калитку и рысцой побежал по улице. В доме участкового еще горел свет.

Лейтенант Грюцнер уже собирался спать. Вид окровавленного полотенца на моей голове нарушил его праздничный покой. Не отдышавшись, я доложил ему о случившемся. С болтающимися подтяжками лейтенант поспешил к телефону. Пока он разговаривал, жена застегнула ему рубашку.

— Да, встретим вас на улице! — крикнул он под конец и бросил трубку на рычаг. За нами захлопнулись двери. — Каким образом вы вдруг появились здесь? — Лейтенант размахивал руками, переходя заледеневшую улицу.

— Освобожден законно.

Грюцнеру это, видимо, показалось нормальным, во всяком случае, он не выразил удивления. Да и времени на вопросы не оставалось. Мы уже топали по мадеровскому двору и через минуту, запыхавшись, вошли в комнату.

— Что-нибудь пропало? — осведомился лейтенант, переводя дух.

Ула пожала плечами.

— Не знаю, Вальтер сказал, чтобы я ничего не трогала…

— Правильно. Подождем специалистов.

Грюцнер с любопытством посмотрел на меня и улыбнулся, встретив мой взгляд.

Тянулось время, но он ни о чем не спрашивал. Тогда я рассказал ему о своем освобождении. Он искренне обрадовался за меня, отношения у нас с ним всегда были добрые. А вот Фрица он терпеть не мог еще со школы — они вместе учились.

Через полчаса лейтенант вышел на улицу. Вскоре у ворот, взметнув снежный вихрь, затормозила полицейская машина. Из нее выскочили двое в штатском. За ними спокойно вылез третий, немолодой обервахмистр Народной полиции, он вел за поводок черную овчарку. Приехавшие представились. Старший лейтенант Вюнше — первым; второго звали Хартман. Грюцнер доложил. Задав несколько вопросов, сотрудники уголовного розыска приступили к работе.

Ула рассказывала, а я, сидя в кресле, слушал и наблюдал, как она в то же время ставила на огонь начищенную до блеска кастрюлю.

— Стакан грогу тебе не повредит? — спросила она меня и, прежде чем я ответил, обратилась с тем же вопросом к сотрудникам полиции. Сверкнув очками, Вюнше — он, видимо, был старшим по званию — усмехнулся и поглядел на своего младшего коллегу.

— Очень любезно, — ответил тот улыбаясь. — После работы с удовольствием.

Они осмотрели шкафы, ящики, даже приподняли радиоприемник. Хартман искал отпечатки пальцев и кое-где обнаружил их, но они могли принадлежать и Уле. Из вещей ничего не было украдено. Неизвестный лишь перерыл содержимое письменного стола в соседней комнате и маленького шкафчика на стене. В шкафчике Фридрих Мадер прежде хранил документы, справки и прочие бумаги. Если неизвестный что-либо искал там, значит, он знал, что́ ищет, и, следовательно, был знаком с Мадером. Моя фантазия заработала. Кто бы это мог быть? В памяти замелькали всевозможные фамилии. Я перебирал их без всякой системы. Кроме того, мне не давало сосредоточиться присутствие многих людей. Бесполезное занятие…

В сенях нашли оторванную пуговицу с клочком материала. Пуговица была не от моего пальто. Скудный улов. Криминалисты не скрывали своего разочарования.

Лейтенант Грюцнер и проводник с собакой тем временем осмотрели двор. Вокруг дома они обнаружили на снегу четкие следы рифленых подошв. Хартман довольно улыбался. В сенях нашли суковатую сосновую дубинку, а возле самой входной двери — шерстяную варежку ручной вязки, коричневую с белым узором. Ула видела ее впервые. Утром она подметала снег у порога, днем к ней никто не приходил; значит, варежка могла принадлежать только взломщику.

Проводник собаки понимающе кивнул в ответ на вопросительный взгляд Вюнше, позвал ищейку и дал ей команду. Ищейка, покружив в сенях и на крыльце, потянула поводок. Проводник с лейтенантом Грюцнером ринулись за ней. Я наблюдал за собакой, пока она не исчезла за воротами. Вюнше стоял рядом со мной.

— Лео — надежный пес, — сказал он с уважением.

— На снегу же след не держится, — усомнился я. Вюнше улыбнулся.

— Конечно, брать след по снегу труднее. Но, видите ли, отпечатки глубокие, высокая снежная кромка осыпается и, покрывая след, как бы консервирует его. Ничего, наш Лео справится.

Мне вдруг захотелось побежать вслед за ищейкой. Меня охватило не только жгучее любопытство, но и азартный порыв осуществить задуманное — поймать убийцу. Это должен сделать я, а не сыщики. Я сам хотел первым схватить его. И может, через минуту-две собака залает у дома преступника и оба полицейских вынут пистолеты, а я тут сижу и без толку говорю, говорю и слушаю!

— Этот взлом связан с убийством Мадера! — самоуверенно заключил я.

Оба сыщика, внимательно слушавшие мои рассуждения, прихлебывая грог, поглядели на меня с сомнением.

— Видите ли, — осторожно заметил Вюнше, — это было бы еще одним и очень веским доказательством вашей невиновности. Тем не менее то, что обнадеживает вас, не должно вводить в заблуждение нас. — Он пристально взглянул на меня и Улу. — Желаю вам обоим от всего сердца самого наилучшего.

Я насторожился. Опытный следователь, который, как правило, сомневался, пока не имел доказательств, желал мне добра? Он верил в мою невиновность? Его слова нельзя было истолковать иначе. Конечно, он стал бы отрицать это, если бы я спросил его напрямик. Но может быть, при расследовании преступления одного знания мало? Вера может стимулировать, неверие — тормозить.

Час спустя вернулся проводник с собакой. Ласково поглаживая овчарку, он попросил старшего лейтенанта выйти для переговоров. Через несколько минут Вюнше вбежал в комнату, накинул пальто и велел Хартману дожидаться. Я вскочил и бросился за Вюнше, но он, улыбаясь, оттеснил меня в сени, похлопал по плечу и в шутливом тоне приказал Уле получше за мной присматривать.

Медленно потянулись минуты. Мы продолжали обсуждать вторжение неизвестного, но только лишь, чтобы убить время. В мыслях мы следовали за Вюнше. Наконец все умолкли и только ждали, ждали…

В четверть первого ночи старший лейтенант вернулся. Составили и подписали протоколы опроса, тщательно упаковали вещественные улики. Чего-либо нового мы не узнали, хотя Вюнше, наверно, все-таки обнаружил что-то важное. Перед тем как сесть в машину, он пристально поглядел на меня.

— Возможно, вам повезло — и по праву, — сказал он задумчиво. — Прокурор Гартвиг обрадуется. Спокойной ночи.

Мы с Улой стояли у ворот и смотрели вслед красным огонькам, пока машина не свернула на автостраду и скрылась в лесу. Деревня уже спала. Ночь. Рождество. В Улиной комнате было тепло и уютно. Гудел чайник на плите. Только сейчас я заметил в углу маленькую наряженную елку. Ула накрывала на стол.

— Зажги свечи, — шепнула она мне в самое ухо.

Кончик фитиля у свечек поначалу загорался неохотно, огонь въедался в воск, вытапливая крохотную лунку, постепенно красный язычок набухал, становился толще, длиннее, приседал, словно в танце, и опять выпрямлялся.

Мы ели, пили и рассказывали друг другу. Разговор протекал нелегко, мы то запинались в нерешительности, то умолкали, задумавшись. Ула осторожно расспрашивала меня о пережитом. Она говорила в несвойственном ей тоне, но я ее понимал: ей хотелось узнать все, что я перенес, и в то же время ее одолевали мучительные сомнения. Я старался задавать вопросы столь же мягко и тактично, и так вот мы прощупывали друг друга, узнавая, изменились ли мы за последние полгода и насколько. Когда свечи одна за другой догорели, я притянул к себе Улу и поцеловал. Я дрожал от ожидания. Мой поцелуй не был бурным, он робко вопрошал: что ответят ее губы? Сначала они не возражали и были податливы, потом замерли и опять сомкнулись. Былого жара не чувствовалось. Неужели все прошло? Нет, время от времени она целовала меня горячее, чем когда-то. Я сам был виноват: боялся отказа и вел себя чересчур осторожно, а это утомляло ее.

Мы легли. Мои руки беспрепятственно блуждали по ее телу, и мне уже показалось, что все по-прежнему, однако я ошибался. Все было иначе, не так, когда она страстно, желала моей ласки. Наконец я решил, что Ула слегка сопротивляется; ибо выжидание и какая-то податливость означали у нее сопротивление.

Ее глаза просили о прощении. Она плакала. Нет. я не ошибся: она любила меня, жертвовала своей репутацией. Однако между нами все еще стояла неизвестность: действительно ли я невиновен в смерти ее отца? Ула верила мне. Но много ли значит невиновность, еще не доказанная? Неопределенность всегда порождает сомнения, этому нельзя помешать. И, обнимая Улу, я гораздо яснее понял, чем при первой встрече на кладбище, что покой наступит тогда лишь, когда найдут и осудят настоящего убийцу, а моя невиновность будет доказана.

V

Между небом и бескрайним белым ковром, сотканным из сверкающих снежинок, уже сиял новый день, когда я прощался с Улой в сенях.

— Если тебе дома не дадут житья, приходи ко мне, — сказала она тихо и чуть стесняясь, будто еще не была уверена, имеет ли право так говорить.

Я понял, почему она после этих слов упрямо сжала губы — она бросала вызов деревне, которая меня осудила и не собиралась оправдывать «за недостатком улик».

Под ногами скрипел снег. Ясный морозный воздух пощипывал лицо. Я вздохнул полной грудью, настроение было радостное, но через минуту оно пропало, едва я вспомнил об отце и брате, их недоверии, о твердой решимости отца прогнать меня из дому.

На противоположной стороне улицы виднелся небольшой помост для молочных бидонов, полузанесенный снегом. Молодая женщина подвезла санки с полными бидонами и, отдышавшись, стала перегружать их сильными руками с санок на помост. Услышав стук захлопнувшейся за мной двери, женщина обернулась и хотела было поздороваться, но, узнав меня, умолкла на полуслове. Это была Бербель Хандрик, красивая крепкая девушка, с которой я вместе ходил в школу и когда-то обменялся первым робким поцелуем… От изумления она открыла рот. В ее больших темных глазах застыл вопрос, быстро перешедший в уверенность: Ула Мадер спала с убийцей своего отца!

Бербель проворно водрузила на помост последний бидон и, прежде чем я успел с ней поздороваться, кинулась прочь. Второпях она споткнулась о санки, подхватилась и побежала дальше, к своему дому. С треском захлопнулись ворота, и я не сомневался, что она заперла их на засов. Комедия, да и только. Но мне было впору плакать, а не смеяться. Ведь не пройдет и нескольких минут, как весть об Улином «позоре» полетит по деревне. Деревенские сплетни растопчут Улу морально, если мне не удастся опередить их и доказать свою невиновность. А если и удастся, все равно скажут: «Но когда он у нее ночевал, она еще не могла этого знать!» На чужой роток не накинешь платок.

У следующего помоста я встретил Фрица и нашего соседа Фридриха Гимпеля. Они беседовали, покуривая, и с интересом разглядывали струи табачного дыма, таявшие в утреннем воздухе. Мое громкое «здравствуйте» прозвучало для них неожиданно. Гимпель, коренастый мужичок почти пенсионного возраста, вздрогнул и машинально опустил полный бидон себе на ногу. Было наверняка больно, но Гимпель даже не поморщился. Он не сводил с меня глаз, пока не заговорил Фриц.

— Иди сюда, Вальтер! Фридрих думает, что я разыграл его насчет твоего освобождения. Теперь он может поприветствовать тебя лично.

Гимпель в замешательстве спрятал руки за спину. Я остановился и посмотрел на него в упор. Его поведение меня поначалу оскорбило. На языке уже вертелись злые слова. Выскажись я, он бы долго помнил о них. Но я промолчал и так взглянул на него, что он отвел глаза в сторону. А потом меня просто взяло любопытство, как поведет себя дальше этот тип. Фриц зло сощурился на него. Было видно, что он рассердился больше, чем я. Гимпель пробормотал что-то нечленораздельное и, мотнув головой, буркнул:

— Это надо же, — и нерешительно протянул мне руку. — Это надо же, — повторил он и почесал за ухом.

Не дождавшись от нас ни слова, он еще немного потоптался и ушел. Фриц сплюнул и с яростью пнул сапогом бидон, оставленный Гимпелем.

— Вот болван, — процедил он, — еще раздумывает, подать ли моему брату руку. А дня не проходит, чтобы он не клянчил у меня то тележку, то соломорезку, то еще чего-нибудь. Ладно, в другой раз я ему припомню.

Такие слова было приятно слышать, но в то же время мне казалось странным, что говорит их тот, кто сомневался в моей невиновности. В этом было что-то бесхитростное. Что ж, у брата были свои понятия о семейной сплоченности.

Я нарочно одной рукой подхватил гимпелевский бидон и поставил на помост. Фриц неодобрительно покосился.

— Брось его лучше в канаву, — проворчал он и потянул меня за руку. — Отлеживался в Улиной заводи? — спросил он, когда мы отошли.

Прозвучало это без всякой обиды или язвительного намека. Вчера утром я думал, что у нас с ним крупного столкновения из-за Улы не произойдет, так как она будет избегать меня. Потом у меня возникло желание бороться за нее, помочь найти убийцу и доказать всем сомневающимся — но прежде всего ей самой — свою невиновность. Из этого следовало, что с Фрицем мне все же придется столкнуться. Но после сегодняшней ночи я твердо знал, что его попытки ухаживания всегда встречали отказ. Поэтому сейчас его вопрос меня ничуть не задел.

Мы шли молча. Казалось, Фриц мучительно обдумывает какое-то решение. Я знал своего брата. Когда он думал, то не мог говорить, а если говорил, то не мог думать. Совмещать оба процесса было для него слишком сложно.

— Дело ее, — с нажимом сказал он, переходя в атаку. — Если она посчитала неудобным говорить, то я тебе признаюсь: помнишь наш разговор там… я ведь тогда решил, что непременно женюсь на Уле. Потому и приврал ей малость…

— И сказал, будто я хочу, чтобы она пошла за тебя.

— Точно. Так оно и было. Свинство, конечно, с моей стороны, да? Я уж потом жалел. Как увидел, что она не хочет ко мне в постель, то сказал себе: оставь ее, девок вокруг, хоть отбивайся.

— Забудь про это, я не злопамятный.

— Согласен, дай пять!

Мы потрясли друг другу руки, и я вдруг вспомнил, что мальчишкой воспринимал такие вот рукопожатия как что-то смешное и стыдное. Зато Фрицу подобный жест казался сильным и связующим, как клятва. Злить его мне было ни к чему.

— Спасибо, что заступился, — сказал я, — только жаль, что ты считаешь меня виновным. Этого я никак не пойму. Вот если бы ты поверил в мою невиновность да помог бы доказать ее!

— Ну и закрутил!.. Помню, ты еще мальчишкой любил заумно выражаться. А пока был в отъезде, настропалился еще хлеще. Нет, твою фанаберию ни одна корова не разжует, даже на рождество. Если я кого считаю невинным, как новорожденного поросенка, так вступиться за него мне легче легкого. Но раз уж кого считаю виноватым, значит, это настоящий парень. Только так и проверяется братская любовь. Чего же тут непонятного?

Что я мог возразить, не обидев его?

— Видишь ли, — продолжал Фриц, — наш старик хотел заглотнуть мадеровский двор еще до организации кооперативного хозяйства. Стоит ему учуять, где пахнет землицей или деньгами, как он тут же пасть разевает, словно наш кот, когда караулит у мышиной норы. Хошь верь, хошь нет: не будь здесь социализма, мы давно стали бы помещиками и пол-Рабенхайна батрачило бы на нас. Старик, если бы мог, поженил бы меня с Улой по африканскому обычаю. Говорят, что там уже сватают девчонку, когда ей десять-двенадцать лет. А на кой мне две усадьбы, если я состою в кооперативе. Ула тоже, и на общем собрании у нее столько же прав, сколько у меня?

— И все решил сунуть тебе!

— Именно, все без остатка, точно быку на откорм, — откровенно признался Фриц. — Вот поэтому он и нажимал, чтобы ты шел в армию. И когда срок службы у тебя стал подходить к концу, он день и ночь голову ломал, как быть; ну а тут ты сам заикнулся насчет офицерского училища.

Лучшего подарка ему ты бы и не придумал. Вот он и прицепился. Вообще-то ему один черт, пойдешь ты учиться на офицера или агронома или отправишься обратно в тюрьму. Главное — спровадить тебя из Рабенхайна. Я-то рассуждал так: усадьба тебе в любом случае не понадобится, даже если станешь агрономом. С тебя других забот хватит. На худой конец кооператив тебе дом выстроит. Но старик ничего слышать не хочет; вбил себе в башку, что усадьбу придется делить.

— И ты уже чувствуешь себя владельцем?

— Ясно. Почему бы и нет? Но все равно я не хотел тебя надувать. А так оно еще лучше выходит. Женишься на Уле, у тебя будет свой дом с наделом, если, конечно, он тебе потребуется, да и в глазах отца ты станешь полноценным членом сельскохозяйственного кооператива, у которого есть собственный двор! Насчет дележа мы с тобой сами, без старика, лучше договоримся. В сделках без надувательства он разбирается не больше, чем наш боров в современной технике. Только вот если дойдет до крайности, то упрется, лучше и не подступайся.

Я лишь кивнул в ответ, а Фриц, довольный моей понятливостью, дважды стукнул меня кулаком по спине и распахнул передо мной ворота.

— Так что не серчай на отца, — предупредил он меня еще раз у дверей. — Если что спьяну наговорит, не ерепенься, пропусти мимо ушей. Главное — это мы с тобой, что́ мы решим, то и будет, встревать никому не дадим!

В сенях пахло кофе. Мать, наливавшая из чайника кипяток через ситечко с насыпанным кофе, удивленно подняла глаза и спохватилась, лишь когда полилось через край. Она молча достала из шкафа еще одну чашку и придвинула четвертый стул к столу, на котором стояло большое блюдо с бутербродами. Я уже позавтракал и хотел было отказаться, но мать так умоляюще посмотрела на меня, что я молча кивнул ей в знак согласия.

— Отец там, — сказала она, глядя на меня с надеждой.

Фриц собрался было позвать отца, сидевшего за стеной. Но я приложил ему палец к губам и отправился в соседнюю комнату. Захотелось доставить матери удовольствие.

Войдя в комнату, я сначала никого не увидел, но вскоре услышал шорох. Позади стола, между распахнутыми дверцами шкафчика стоял на коленях отец и рылся в бумагах. Просмотрев очередной листок, старик клал его на верх шкафчика, если это оказывалось не то, что он искал, и вытаскивал следующий.

— Доброе утро!

Отец мгновенно обернулся, словно пес, учуявший врага, и с негодованием уставился на меня. Добрые пожелания, которые я намеревался высказать ему по случаю рождества, застряли в горле.

Не поздоровавшись, он схватил все бумаги в охапку и запихал их между полочками так торопливо, что порвал один листок.

— Даже в собственном доме не дают покоя! — раздраженно проворчал он и запер шкафчик. Правую дверцу он тщательно прикрыл только после того, как дважды удостоверился, что левая закрыта изнутри на крючок.

— Я тут тоже дома, — язвительно заметил я.

Ничего не возразив мне, он оперся на руки, с трудом поднялся и встал, покачиваясь, словно после тяжелой работы.

— Да, это и твой дом тоже, — ответил он неожиданно миролюбиво и плюхнулся в кресло. — Сегодня это пока так, завтра, может быть, и послезавтра тоже, но придет час и положение изменится. Садись. Какую сумму тебе выделить?

— Деньги не заменят дома. Ты хочешь, чтобы я уехал из деревни только потому, что я…

— …убил человека, который был лучшим другом отца… Итак, сколько?

— Лучшим другом? — В моем голосе прозвучало недостаточно иронии, поэтому я повторил: — Лучшим другом? — и стал наблюдать за реакцией отца.

Он собрался уже вскочить и заорать, как обычно, когда чувствовал себя неправым. Но удержался и спросил неуверенно:

— Ты сомневаешься?

Вот сейчас бы мне нажать на него, очередью вопросов отрезать путь к отступлению, и ему не отвертеться. Но я был еще слишком слаб для такой схватки и удовлетворился быстрее, чем он ожидал. Его уклончивые ответы перенесли меня в прошлое, и я решил еще раз проверить, прав ли я в своих сомнениях.

— Нет, я не сомневаюсь, — возразил я, хотя не был уверен, правда это или нет.

Отец с Мадером были неразлучными друзьями. В прежние годы они вместе строили хитрые планы, как избежать обязательных поставок и выручить больше излишков для продажи. Смутные детские воспоминания, но они не стерлись…

Позднее друзья совещались, как поизворотливее возразить агитаторам, чтобы подольше оттянуть вступление в сельскохозяйственный кооператив. Это запечатлелось в моей памяти уже четче. Вспомнил, как беспросветно жила тогда наша семья, как уныло тянулись неделя за неделей, месяц за месяцем. Подав заявления о приеме в кооператив, отец с Мадером тем не менее дни и ночи сидели, словно заговорщики, придумывая, как бы отговориться от работы в кооперативе и по-прежнему заниматься только своим личным хозяйством.

Со временем кооператив решил развивать на индивидуальных участках высокопродуктивное огородничество и садоводство. И по мере того, как эти планы осуществлялись, Мадер, не в пример отцу, стал втягиваться в коллективную работу. Между друзьями возникали из-за этого мелкие ссоры, но они налетали и улетали, как грозовые тучи.

Период военной службы пробил широкую брешь в моих воспоминаниях о деревенской жизни. Когда я вернулся из армии, то думал, что отец тоже включился в общее дело; уж Мадер наверняка бы его дожал. Поэтому злость Мадера на отца поразила меня тогда как гром среди ясного неба. Если бы меня демобилизовали несколькими днями раньше, может, я сумел бы вмешаться… Но во что? Ведь отец не имел никакого отношения к смерти Мадера! И все же что-то между ними произошло, причем совсем незадолго до убийства, так что даже Ула ничего не успела узнать.

— Он был твоим лучшим другом, — повторил я. — Возможно, что был, до дня своей смерти. Но не до последнего часа жизни. В этот час он ненавидел тебя как злейшего врага.

Отец метнул быстрый взгляд на шкафчик, и в ту же секунду меня осенило подозрение, что тайна внезапно возникшей вражды между былыми друзьями скрыта за этими темно-коричневыми полированными дверцами.

— Он был мне другом до последней минуты.

— Неправда! — Мой голос звучал спокойно, но твердо. — Последнюю минуту жизни он разделил со мной. Не знаю, называется ли это дружбой, когда другу охотнее всего свернули бы шею. На следующий день он собирался в город подавать на тебя в суд. Слышишь: в суд!

— Ловишь на крючок?

— Может, мне больше известно, чем ты думаешь.

У отца вдруг задрожали пальцы. Он нервно вытащил из кармана сигару.

— Что ты знаешь? — выпалил он с угрозой, собрав все свои силы, чтобы вопрос прозвучал уверенно, твердо и с вызовом, ибо его моргающие глаза выдавали слабость.

— Все знаю.

Но мне было известно лишь то, что я сказал прежде. Если хочу узнать больше, подумал я, надо быть осторожнее и не подавать виду, что знаю мало. Растерянно посмотрев на меня, отец ничего не ответил, только упрямо сжал губы. Интересно, о чем он думает? Взгляд колючий, на скулах выступили желваки, голова, словно ища укрытия, втянулась в плечи. Сейчас он вспыхнет, набросится на меня и, забывшись в гневе, выдаст свою тайну.

Я заблуждался.

Он неожиданно быстро овладел собой и усмехнулся.

— Ну ладно. — Этими двумя словами он меня обезоружил. В том же дружелюбном тоне он добавил: — А какие планы у тебя в башке варятся?

Тут растерялся я. Однако показывать это было нельзя. Внезапно у меня мелькнула настолько страшная мысль, что я даже застыл в кресле. Язык не поворачивался выразить ее словами. Голова затрещала, едва я попытался вообразить последствия того, что хотел сказать.

Мы были с отцом с глазу на глаз, без свидетелей. Да, все поставить на эту карту! Взорваться, трахнуть стулом об стену, вышибить ногой дверь! Но рассудок подсказывал, что надо обуздать себя, спокойно продумать, принять одно-единственное решение и облечь его в немногие, самые нужные слова.

— Пожалуй, никаких планов варить не буду, если оставишь меня в покое… и если эта история с убийством закончится благополучно, — сказал я и, понизив голос, добавил то самое, решающее: — Я должен был немедленно что-то сделать, немедленно… Я не мог допустить, чтобы Мадер поехал к прокурору, наболтал и тебя бы посадили.

Он вжался в кресло и закрыл глаза.

Я подался вперед, стиснув кулаки на коленях.

— Да, ты прав, я зарезал Фридриха Мадера!

— Нет!

Его лицо перекосилось от страха, глаза округлились и остекленели. Он то бледнел, то краснел. Скрюченные пальцы его сжались, смяв горящую сигару. Посыпался пепел, искры, но он не замечал этого. Так, наверно, выглядит человек, которого вот-вот хватит удар. Я невольно испугался, но тут же взял себя в руки и стал наблюдать за его реакцией. А что было делать — засмеяться, сказать, что пошутил?.. Нет уж! Ко мне проявил кто-нибудь хоть капельку снисхождения?

Из кресла слышалось свистящее дыхание. Других признаков жизни отец не подавал.

— Почему это тебя так ошарашило? — спросил я. — Ведь я только подтвердил то, в чем ты уверен.

Я постарался произнести это ровным, невозмутимым голосом. Теперь старику пора бы взорваться. Или он на самом деле настолько твердо убежден в моей виновности, что выслушал это «признание» с таким хладнокровием. Похоже на то. Кажется, мои последние слова его немного успокоили. Уцепившись за них, он нащупывал, искал ответ. Мысль его снова заработала, судорожно сведенные пальцы разжались, лицо стало оживать.

— Да, да, я удивился, но только… только… — проговорил он, еще запинаясь, — потому, что ты именно мне открываешься, когда повсюду все начисто отрицал. — Голос его выровнялся. — А если я?.. — Он умолк, выжидая.

— Ты этого не сделаешь, так как… — ответил я двусмысленно и тоже оборвал фразу, ничего не уточняя. Но он не клюнул на мою приманку и продолжал молчать. — Ты не сделаешь этого, — повторил я, — иначе мне придется объяснить им, почему я убил Мадера.

— Так, так, — задумчиво пробормотал отец. — Ну а если, скажем, к примеру… допустить, что его прикончил кто-либо другой?

Когда я завел разговор, мне захотелось лишь поспорить с отцом, загнать его в угол. Потом я, конечно, решил спровоцировать его. Пошел, так сказать, на шантаж: ошеломить отца своим «признанием» и, обвинив как соучастника преступления, заставить проговориться, выдать тайную причину вражды, внезапно возникшей между бывшими друзьями. Игру я затеял опасную, теперь она обернулась против меня. Ситуация складывалась весьма серьезная, весьма. Действительно ли отец знает об убийстве Мадера больше, чем мне показалось? Вряд ли. Иначе бы он не смолчал на суде. Отец — человек черствый, верно, однако он никогда бы не допустил, чтобы его сына осудили ни за что ни про что. Но тогда зачем ему было сейчас намекать на мою возможную непричастность, раз он убежден, что убийца я? Какую цель он преследует? Куда клонит? И я же сам необдуманными словами помог ему подняться вместо того, чтобы прижать еще крепче. Да, как все осложнилось!

Я переменил тон:

— Пожалуй, твое предположение стоит обыграть, когда начнется новое следствие. Из того, что я узнал от Мадера, можно кое-что и позабыть. Но понимаешь: найти для истинного виновника оправдательные доказательства, да еще такие, что выдержат любую проверку, трудно, необычайно трудно.

Он задумался. Теперь я уже не мог определить, в чем он сомневается: в моей вине или невиновности; действительно ему что-то известно или же он просто блефует. Будь он моим противником за шахматной доской, я бы с бо́льшим волнением ожидал, какой он сделает ход; но в данной ситуации у меня было преимущество перед шахматной: не мне сейчас «ходить» в борьбе за свое существование, где нельзя пропустить ни одного хода.

Прошло немало времени, пока отец привел в какой-то порядок свои мысли.

— Я только высказал предположение, — нерешительно пробормотал он. — Болтали тут, будто у Мадера что-то было с Соней Яшке, встречали их частенько вместе. А Вернера Яшке ты сам знаешь, каков он. Ревнивый мужик. И зол, как бык, из-под которого увели корову.

— Но ведь она же с Гербертом Циглером…

— Такая здоровая баба, скажу я тебе… и больше выдержит.

Беседа окончилась. Ускользнув от прямого ответа, отец встал и с любопытством поглядел на меня.

— Может, тебе это сгодится: Фридрих Гимпель видел тогда, как Вернер Яшке воротился проселком. Это я нынче утром от него слыхал. Вот… Мать ждет там с кофе. Будет охота, поговорим при случае насчет дележа и прочего. Рано или поздно ты все равно переберешься к Мадеровой дочке.

— Откуда ты знаешь…

— Ниоткуда, — перебил он меня раздраженно, — однако ночевал ты не в сарае, да и не на улице.

Завтракали молча. Отец по обыкновению громко прихлебывал горячий кофе. Мать даже двинула его локтем.

После состоявшейся беседы я был готов снова называть его отцом. Ко мне он всегда относился как-то по-особенному. Фриц был у него на первом месте. Но я не упрекал отца. Когда-нибудь и у меня будут дети и, возможно, кого-либо из них я стану любить больше остальных. Только вот в отце сидел еще неистребимый дух стяжательства, и он упрямо следовал традиции, по которой главным наследником становился старший сын, а все младшие должны были ему подчиняться. То, что традиция эта никак не вязалась с новым общественным строем, отец не хотел понимать. А переделать его уже невозможно. Брат верно сказал: мы договоримся сами, без отца.

Пока я неторопливо, предаваясь размышлениям, опустошал первую чашку, отец покончил с завтраком и поднялся. Он сказал, что у него срочное дело к кузнецу; Фриц тоже пойдет с ним.

Брату, видно, не хотелось уходить. Я заметил, что отец украдкой подмигнул ему, после чего Фриц поднялся и надел куртку.

Визит к кузнецу явно был предлогом. Что у них за секреты или, может, отец решил обсудить с Фрицем новое обстоятельство, то есть мое «признание»?.. Было бы неплохо на всякий случай узнать еще какие-нибудь факты. Вспомнилось вдруг, как отец покосился на шкафчик, когда я заговорил о Мадере. Насколько я знал, этот шкафчик всегда стоял на том месте в комнате и всегда был заперт. В нем хранились все документы и важные бумаги. У меня возникло желание порыться в них. Момент удобный: отец с братом ушли, мать будет стряпать в кухне. Когда хлопнет наружная дверь, я вполне успею запереть шкафчик. А вдруг отец что-нибудь заподозрит? Ведь он может разъяриться. И тут же выгонит меня из дому. Стоит ли рисковать?

Все равно. Надо попробовать. Тем более что отец запихал бумаги как попало, когда я неожиданно вошел в комнату. Значит, он не заметит, что я их трогал, если только не поймает меня за руку.

Мне уже не терпелось приступить к делу. Фриц слишком долго искал свою шапку, а отец слишком медленно натягивал сапоги. Наконец оба были готовы. Я не стал больше ждать, схватил пустую корзину и сказал матери, что пойду в сарай за дровами. Там находилась небольшая мастерская, в которой были всевозможные слесарные и столярные инструменты, необходимые в хозяйстве. Поглядывая через узкое полуслепое оконце во двор, я прикидывал, какого размера может быть ключ от шкафчика. Одно я помнил точно: ключ не полый, а длина — сантиметров десять, не меньше, потому что дверца была толстая.

Отец с детства приучал нас подбирать каждую железку, где бы она ни валялась. Вот мы и собирали всякий хлам вместо почтовых марок, бабочек или монет. Трофеи раскладывали по ящикам. Были тут и ключи и даже отмычки. Отмычки! Кровь бросилась мне в голову. Ведь это кража! А если к шкафчику подобрать ключ? Все равно — кража.

Но я ничего не собирался похищать. Тем не менее это похоже на взлом. А бывает взлом без кражи? Черт его знает. Какой-нибудь «специалист» в тюрьме точно разъяснил бы мне все тонкости. В этом я был беспомощен. Да чего там, ведь дом-то не чужой, только шкафчик отцовский. К тому же решается дело куда более важное, чем вопрос: кража или взлом? Надо рискнуть, иначе мне не будет покоя.

Ключи все заржавели, никто не следил за этим хламом. Штук десять подходили по размеру. Я сунул их в карман.

Наконец-то отец с братом протопали через двор и захлопнули за собой ворота. У меня прямо руки чесались. Пора. Где же отмычки? Когда-то отец велел мне их смастерить, так как у нас часто терялись ключи, а тратиться на новые ему не хотелось. Вот они, отмычки, на подоконнике; несколько мелких согнуты. Наверное, брат или отец пытались отпереть тяжелые замки и переусердствовали. А тут силы не требуется, только ловкость. Даже самый крепкий замок, что на воротах сарая, легко открыть умеючи. Но ни брат, ни отец ничего не понимали в этом. Замки и отмычки были для них делом мертвым.

Быстро набросал полную корзину чурок и вернулся в кухню. Мать, довольная своим помощником, занялась гусем. Выхожу в коридор. Дверь, кажется, прикрыл за собой плотно.

И вот я в комнате, на коленях перед шкафчиком. Руки дрожат от волнения и… от стыда. Какими бы благими побуждениями ни оправдывались мои действия, я чувствовал, что совершаю что-то бесчестное. А может, против безнравственности и следует поступать безнравственно? Тогда, значит, убийцу имеет право убить любой, не опасаясь уголовного наказания? Нет, так не годится. Хватит философствовать, только еще больше запутываешься. Для фантазий будет время вечером, в постели. Так, следующий ключ… В замочную скважину входили многие ключи, иной раз удавалось провернуть на полоборота, но потом бородка все же застревала. От ржавчины ладони побурели. Не запачкать бы чего! Другие ключи я не стал пробовать. Последняя надежда была на длинную отмычку с тонким концом. Хватит ли времени? Спокойствие, главное — спокойствие.

Я напряженно прислушивался к каждому звуку, доносившемуся извне. Мне даже мешало тиканье часов. Ригель замка сдвинулся было, но тут же вернулся на прежнее место. Еще раз попробуем. Опять сорвалось, но я чувствовал, что пойдет. Надо только поувереннее взяться. А как тут быть уверенным и спокойным, когда каждую минуту кто-нибудь может войти. Я не помнил, сколько уже провозился здесь. Время исчислялось не секундами и минутами, а безуспешными попытками.

Вот. Еще чуть сильнее! Не отпускай! Пальцы побелели от напряжения, еле удерживают отмычку. Так. Пошло! Створка шкафчика приоткрылась.

Хлопнула дверь в кухне. По коридору зашлепали шаги. Мгновенно сую все в карманы, сам плюхаюсь в кресло!

Мать заглянула в комнату.

— Вытащи гуся из духовки, — попросила она. — Я уж все пальцы сожгла.

Я поднялся, выглянул в окно и потянулся, словно только что дремал в кресле. Что, если отец сейчас вернется и увидит шкафчик незапертым? Плохо будет дело. Но ведь надо было еще с ленцой повернуться, спокойно выйти в коридор, выразить свое восхищение гусем после того, как я вынул его из духовки и поставил на плиту. Мать радовалась, что корочка получилась поджаристой и хрустящей. Ей так хотелось отрезать кусочек и сунуть мне в рот. Маленькая, худая, она стояла передо мной и ждала. Но у меня не было времени. Секунды и минуты пролетали впустую; именно сейчас, когда они были дороже вдвойне, в десять, в сто раз, мать надумала читать мне лекцию о всевозможных секретах приготовления жареного гуся! Еле дождавшись конца, я уже собрался идти, но она удержала меня за рукав. Она прислушалась, посмотрела в окно и встала на цыпочки, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Ты получишь свою долю имущества, Вальтер, уж я об этом позабочусь, — горячо зашептала она. — Если Эдвин попробует тебя обидеть, он будет иметь дело со мной. На сей раз я не уступлю. Я заставлю его, да, заставлю все поделить поровну.

— Спасибо, мама.

Она ободряюще улыбнулась мне и тыльной стороной ладони провела по лбу.

Звякнул дверной колокольчик. В сенях затопали, стряхивая снег с сапог. По шагам я узнал брата и отца. Они вошли в кухню. Сразу повеяло холодом.

— Глоток водки мне не помешал бы! — весело воскликнул Фриц и засипел. — Чуешь, Вальтер, как в горле пересохло?

Я молча киваю в ответ на его слова, на вопросительный взгляд отца, на все, что сейчас произойдет. Фриц, как нарочно, намекнул на сливянку, которая хранилась в отцовском шкафчике… У обоих был весьма довольный вид. Если они действительно уходили по делу, то наверняка успешно завершили его, ибо отец без возражений вытащил из брючного кармана связку ключей. Правда, он еще некоторое время глядел на нее, раздумывая. Как объяснить ему, почему шкафчик не заперт? Сказать, что он сам второпях лишь притворил дверцу? Не поверит, такого случая еще не бывало. Я часто наблюдал, как он всякий раз перед тем, как вытащить из замка ключ, дергал дверцу, проверяя.

— Давай, я! — Фриц протянул руку к связке ключей. Отец помотал головой и направился к двери. Тысяча безумных мыслей пронеслась у меня в голове. Я шагнул вперед. В кармане звякнули ключи с отмычками. Я замер. Отец вышел из кухни и прикрыл за собой дверь. Пойти за ним и попытаться уговорить его не доставать сливянку? Если это не удастся и он увидит шкафчик открытым, то все подозрения падут на меня. Значит, надо остаться здесь и ждать, ждать с самым непринужденным видом; а когда он, разъяренный, ворвется в кухню, то я с помощью матери объясню ему, что пробыл в комнате не больше минуты.

Если в шкафчике спрятана какая-нибудь «опасная» бумага, не видать мне ее теперь как своих ушей.

Вот хлопнула дверь в комнату. Сейчас он нагнется и вставит ключ. Нет, больше я не выдержу, что-то надо делать, пусть даже глупость. Дверь хлопнула еще раз. Послышались тяжелые неторопливые шаги. Почему он не бежит, не орет? Дверь отворилась, и отец, сгорбившись, застыл на пороге. Он лукаво посмотрел на Фрица и на меня.

Только не растеряться! Я незаметно сунул руку в карман, чтобы не звякали ключи, и сразу пожалел об этом: карман остро оттопырился.

— Ну? — удивился брат, не видя бутылки. Отец показал на кухонный шкаф.

— Там есть водка, — сказал он и хихикнул, увидев кислую гримасу на лице Фрица. — А сливянку, пожалуй, оставим на после гуся, так оно лучше. Подальше положишь, поближе возьмешь.

Вот скупердяй, второго такого не найти, подумал я. Но сегодня да будет благословенна его жадность!

Лишь бы Фриц не заупрямился, а то уже нос морщит и смотрит на меня, требуя поддержки.

— Отец прав, — сказал я.

Старик, удивившись моей покладистости, одобряюще улыбнулся мне.

— Настоящая водка, сын мой, чиста, как…

— Родниковая вода, — добавил Фриц сердито.

— Не скажи. Знавал я одного мужика… так он каждое утро натощак опрокидывал две стопки. Прожил девяносто шесть лет. Когда ему было восемьдесят, он заделал своей батрачке ребенка. — С довольной усмешкой отец поплелся к кухонному шкафу.

Брат, покорившись судьбе, пожал плечами и устремил взгляд на бутылку, из которой, булькая, лилась водка. Отец, конечно, наполнил стопки лишь наполовину. Фриц взял у него бутылку и долил до краев. После первой стопки я решил улизнуть из-за стола, чтобы запереть шкафчик. Надо будет попытаться еще раз. Ничего не поделаешь. Досадно, что оба так неожиданно вернулись.

— В комнате выключатель не работает, — сказал мне отец, — погляди! — И обращаясь к Фрицу: — А ты подсобишь мне бочку с рассолом переставить.

Я пошел в комнату и, наблюдая через дверную щель, дождался, пока оба спустились в подвал. Как только заглохли их шаги, я присел перед шкафчиком, распахнул дверцу и наугад вытащил пачку старых бумаг.

На двух полках помещалось не так уж много: стальная шкатулка зеленого цвета, два желтых скоросшивателя, стопка бумаг и пустая папка из искусственной кожи. Глаза пробегали страницы, выискивали фамилию «Мадер», натыкались на какие-то цифры. Корявый почерк да еще готический шрифт, быстро не одолеешь. Ага, вот и подпись Мадера! Кажется, шаги в коридоре? Подбегаю к двери, прислушиваюсь. Шкафчик открыт, бумаги на полу. Если кто подойдет, придется не впускать. Из кухни доносился звон посуды. Ключ в двери вставлен изнутри. Запертая дверь все-таки лучше открытого шкафчика. Я повернул ключ в замке.

Читаю пожелтевший листок. Заголовок: «Долговая расписка»; внизу тем же нескладным почерком подпись: Мадер. Настоящим подтверждалось, что Фридрих Мадер в июне 1945 года получил от моего отца двух коров, супоросую свинью, пару овец, зерно, картофель, фураж — вес всюду указан в центнерах; далее упоминались еще какие-то мелочи, на которые я не обратил внимания, так как заинтересовался следующим листком — «Выпиской из поземельной книги». Листок был сложен вчетверо и разграфлен. Я еще раз прислушался. Ничего подозрительного.

В широкой графе написано: «Передача имущества крестьянину Эдвину Вайнхольду», а правее дата: июнь 1945 года. Июнь сорок пятого! Вскоре после окончания войны… Как же, помню: это от Коссака, его усадьбу отец называл «какая-то хибарка». Да, такова уж его натура: лишь бы не признать, что у другого тоже хорошее хозяйство. Мать мне рассказывала эту историю. Коссаки подорвались на мине, заложенной у них во дворе эсэсовцами. Отец с сынишкой были тяжело ранены, а жена погибла на месте. В завещании, которое Коссак успел составить, наследником он назначал сына, а на случай, если ребенок умрет, отказал все свое имущество Вайнхольду. Коссак с сыном умерли от ран в больнице… Я сложил листок по старым сгибам. Кроме как в долговой расписке, ни в одной из бумаг не упоминалась фамилия Мадера. Я поспешно собрал все бумаги и запихал их в шкафчик. Отмычка сработала на славу, замок защелкнулся. Последний взгляд вокруг: все чисто, ни мусора, ни следов. Никто не догадается, что я…

Открываю дверь и выхожу. Наконец-то теперь есть над чем поразмыслить. Да, чуть не забыл починить выключатель! Авария пустяковая: ослаб крепежный винт и отсоединился проводок. Осторожно подвожу оголенный конец под клемму и завертываю винт. Взгляд невольно остановился на шкафчике. Не из любопытства — оно было утолено, а потому, что во мне зародилось недоверие. Захотелось выяснить, что́ за сделки совершали тогда отец с Мадером; если они сомнительны, я не возьму ни гроша из этой доли наследства. Еще не поздно хотя бы в какой-то мере уладить дело в пользу пострадавшей стороны. А вдруг ею окажется Ула?.. Я даже испугался при этой мысли и стал упрекать себя за то, что не изъял долговую расписку. Ведь отец вполне способен предъявить ее наследнице. Пусть только попробует!

Надо срочно поговорить с Улой. Надев куртку, я незаметно выбрался из дому и поспешил к знакомому крыльцу. Ула в кухне чистила картошку. Я с ходу стал ей рассказывать, но получилось это бестолково.

— Сядь и отдышись, потом расскажешь. — Ула засмеялась и пододвинула мне стул.

— У твоего отца были долги?

— Ты что? — удивилась она.

— Вспомни хорошенько — мне очень важно знать. Она подумала и, пристально глядя на меня, ответила:

— Никаких долгов за хозяйством не числится, совершенно точно. Я сама смотрела в поземельной книге. А почему ты спрашиваешь?

— Не всякий долг заносят в поземельную книгу. Есть такие долги, о которых не любят говорить, и выплачивают их тайком, неохотно.

— Да, какой-то счет, кажется, остался неоплаченным, — растерянно прошептала она и схватила мою руку. — За несколько дней до смерти отец говорил, что ему нужна большая сумма или кредит, чтобы купить скот. В чем тут дело, Вальтер?

Я сжал губы. Стало быть, так: отец потребовал уплаты по долговой расписке, Фридрих Мадер не ждал этого и, естественно, возмутился. Подло со стороны отца, но еще не причина покушаться на жизнь бывшего друга. Вот если бы наоборот, тогда понятно: повод для мести был у Мадера. Однако он думал не о расправе, а о прокуроре.

— У моего отца в шкафчике лежит долговая расписка от сорок пятого года, твой отец подписал ее.

— Не может быть!

— Может! — Я притянул Улу к себе и посмотрел ей в глаза. — Я полагаю, что тут какой-то подвох со стороны моего отца. Не бойся, я все улажу.

Я повернулся было, чтобы уйти, но Ула удержала меня.

— Погоди, давай обсудим все спокойно, а то ты опять сгоряча чего-нибудь натворишь. Только хуже будет и тебе и мне. — Она умоляюще посмотрела на меня.

Я послушно дал себя усадить. Ула села рядом на скамеечку.

— Может быть, есть какое-то простое и разумное объяснение для этой расписки, — сказала она.

— Нет, я хорошо знаю своего отца. Ты представь себе: только что кончилась война. Время тяжелое. Никто не знал, как будет дальше. Деньги, долговые расписки — все это клочки бумаги. Мясо, жир, мука, картошка — вот что было тогда валютой… Нет, отец даже сейчас, когда он стал зажиточным, не пойдет ни на какую сделку, если она не сулит ему выгоды.

— А если мой отец предложил что-то стоящее?

— Разве что какое-нибудь несравнимо сверхвыгодное для моего старика дело, на меньшее он не пошел бы.

Ула поднялась, поглядела на меня сверху и взяла мою голову в ладони. Я блаженно зажмурился.

— Нельзя быть легковерным, но и не надо искать в человеке только плохое, — тихо сказала она. — Они дружили. Отец мне как-то рассказывал, что отступавшая эсэсовская часть угнала с нашего двора весь скот. Может, твой отец тогда его выручил, и без всякой корысти? Конечно, он для порядка взял расписку. Но ведь то была дружеская услуга…

— Нет! Твой отец перед самой смертью назвал нас, Вайнхольдов, сволочами… Хорошо, он был не в себе, да и любил крепкие словечки… С моим отцом он заключил когда-то сделку, за которую потом ему стало совестно, потому что она была преступной, ни больше ни меньше. Значит, что-то он за это время понял или узнал? Когда мы с ним остановились на опушке, он похлопал себя по карману куртки и сказал о каком-то письме, которого, правда, у него не нашли. Что он, морочил мне голову? Никогда не поверю.

— Где же это письмо?

Ула опустилась на скамеечку. Мне уже не сиделось. Надо было что-то делать. Я заходил взад-вперед по кухне, по так ничего и не придумал.

— Где же письмо? — повторила вопрос Ула.

— В руках убийцы, — ответил я не задумываясь.

— Для кого оно опасно?

— Для моего отца!

— А какая убийце польза от письма? Шантажировать он вряд ли собирался, иначе разоблачил бы себя.

— Чепуха!

— Почему? — удивилась Ула.

Я снова уселся.

— На допросе в полиции я говорил об этом письме. Для большей убедительности — хотелось, чтобы они получше искали, — я даже заявил, что твой отец показал мне его. Однако на суде пришлось признаться, что о письме шел только разговор. Ну, а из-за этого они стали сомневаться в моих показаниях, если вообще не сочли за вранье.

— Но отец намекнул, что было в письме?

— Я молчал; боялся, что они заподозрят, будто я его убил, чтобы завладеть бумагой, а потом уничтожил ее перед арестом. Логичный вывод!

— Тебе следовало больше доверять суду, Вальтер!

Я горько рассмеялся.

— После-то хорошо рассуждать.

— Не только после, не мешает хорошенько подумать и до.

— Возможно.

— Да, но загадку о долговой расписке мы так и не решили, — напомнила Ула.

— Не решили. Видишь ли, мой отец получил двор Коссаков. Формально вроде по закону, но мне не верится, что тут все чисто. Я знаю отца. Если ему подвернется случай, он и теперь способен объегорить ближнего. Может, твой отец был как-то связан с этой подозрительной сделкой или просто знал о ней и ему уплатили за помощь или за молчание. Мой отец рассудил так, наверно: осторожность прежде всего. Сегодня друг, а завтра враг. И потому потребовал долговую расписку. Возможно, весной полез он в свой шкафчик, наткнулся на эту бумагу, вспомнил прошлое, и черт его попутал…

— Ничего не бывает без причины, — перебила меня Ула. — Мой отец поначалу ссорился с кооперативом, а потом пошел на мировую и даже выступал против единоличников. А его прежний друг Вайнхольд был самым упрямым из них. И этот друг выставил как щит долговую расписку, пригрозил, что потребует выплаты, ну и мой отец решил защищаться…

Среди крестьян Фридрих Мадер пользовался уважением, его выбрали в члены правления кооператива; а в сельском хозяйстве он был поопытнее самого председателя, да и как организатор — посильнее. Пожалуй, Ула права, так оно и было.

— Чтобы порвать тонкую ниточку, связавшую кооператив и его бывшего друга, мой старик предъявил ему расписку и потребовал должок, убежденный, что твой отец не посмеет возразить и тем самым признать перед односельчанами, что совершил однажды бесчестный поступок. Так, а не иначе обстояло дело. Когда мой старик учует выгоду, он кидается на нее, как голодающий на еду, не думая ни о вилке, ни о ноже; только зыркает по сторонам, чтобы кто другой не ухватил.

В глазах Улы мелькнул ужас…

— Что, если твой отец…

— Нет-нет, на убийство он не способен, к тому же подозрение наверняка сразу пало бы на Вайнхольдов. Тогда, в лесу, мы разговаривали громко. Убийца слышал, что мы спорили, и воспользовался моментом, когда я прижал твоего отца к дереву. Может, он уже стоял там или успел прыгнуть за дерево. Ну и ударил… Была такая темнота, что это вполне возможно.

Мы замолчали. Как все сложится дальше, я не представлял себе. Пока я видел перед собой лишь одну цель: заполучить долговую расписку.

— Бог с ней, с распиской, — сказала Ула.

Я оторопел, но постарался ответить спокойно:

— Нет, я ее заберу.

— Это нечестно.

— Пусть. Кривда на кривду. В этом случае только так и нужно. Может, тогда и получится правда.

Я вспомнил о стальной шкатулке в шкафчике. Вероятно, отец (мне опять не захотелось даже мысленно называть его отцом) вынул из шкатулки обе важные бумаги и, когда я помешал ему своим приходом, положил их на полку. А вскоре, возможно, снова запер их в шкатулку, недоступную для моей отмычки. Что, если в шкатулке спрятаны другие документы, из которых видно, какую сделку совершил отец с Мадером? Надо непременно завладеть связкой ключей! Узнать содержимое шкатулки, а потом уже делать выводы, решать и действовать.

— Неужели нет иного способа? — Ула положила голову мне на колено. — Я не хочу, чтобы ты ее… украл, — прошептала она.

Я погладил ее волосы.

— Он сам отдаст долговую расписку, я заставлю его. На этот раз ему не отвертеться.

— Только не сегодня, Вальтер. Продумай и как следует подготовься. Если сделаешь неверный ход, можешь проиграть всю игру.

Ула права. Проигравшему придется уступить. Но я твердо решил не сдаваться.

Долговая расписка — прошлое — двадцать лет назад… Разве не важнее сейчас искать убийцу? Я вспомнил вчерашний вечер, взломщика, который обыскивал дом Улы. Связано ли это с убийством? Я попытался как-то упорядочить факты, сопоставить их. Но из этого ничего не вышло. Моя уверенность слабела по мере того, как я стал рассчитывать возможные осложнения и способы преодолеть их.

— Вальтер, а не проще положиться во всем на полицию или уж съездить к прокурору Гартвигу? — нерешительно спросила Ула.

— Нет, это мне решать, в какой мере можно позволить полиции вмешиваться в мои семейные дела, а не наоборот, — возразил я.

— Боюсь, что мы совершаем ошибку, — заметила Ула. — Пожалуйста, не горячись. — Она умоляюще поглядела на меня.

Да, так было бы проще, подумал я. Она права. Но у полиции нет основания обыскивать отцовский шкафчик. Кроме того, сегодня рождество. А завтра может быть уже поздно.

Я объяснил это Уле, умолчав, однако, о своем честолюбивом желании сообщить прокурору не только о возникших подозрениях, но и выложить перед ним новые неопровержимые доказательства. Ула успокоилась.

— Обедать придешь? — спросила она.

— Сбегаю по одному делу и скоро вернусь, — пообещал я ей и ушел.

Я хотел поговорить с Соней Яшке. Может быть, она даст мне ниточку, по которой я выйду на след убийцы. Вернер Яшке сам…

VI

Двор Яшке был расположен в сотне шагов от дороги. Издали казалось, что он вжался в снег. Широкие дощатые ворота распахнуты настежь; левой створкой играет ветер. Кроме тихого скрипа ржавых петель, вокруг ничего не слышно. Даже из хлева не доносится ни звука. На снежном покрове видна редкая стежка полузанесенных следов. Помню, еще до моего ареста это хозяйство считалось образцовым по чистоте и порядку. А теперь… сельскохозяйственные орудия торчат из-под снега, который даже не отгребли у ворот хлева. Раскиданная навозная куча покрывает четверть двора. Стоит ли заходить? Может, дома никого и нет. Но ведь сейчас самое время кормить скотину.

Резко взвизгнула щеколда. Дверной колокольчик издал дребезжащий звук, словно по битому стеклу. Крючья на стенке сеней сгибались под тяжестью висевшей одежды. Ни одного свободного не было. Казалось, хозяева вывесили тут весь свой гардероб.

Я осторожно открыл дверь в комнату, приготовившись увидеть что-нибудь страшное — опустевший дом, покрытую толстым слоем пыли мебель, окна, затянутые паутиной.

Но то, что я увидел, поразило меня. Вернер Яшке лежал на просторной кушетке и преспокойно пускал клубы дыма к потолку насквозь прокуренной комнаты. В помещении было ни тепло, ни холодно. В нос ударил запах грязного белья. Хозяин недовольно взглянул на пришельца и резко поднялся.

— Ты, Вайнхольд? — прошептал он озадаченно.

Я кивнул. Яшке подвинулся, приглашая присесть рядом на измятую постель. Но я взял стул и, сбросив валявшиеся на нем носки, устроился возле стола.

— В голове не укладывается, — пробормотал Яшке, с любопытством разглядывая меня. — Еще вчера в кутузке, а нынче у меня дома? — Заметив, что я растерянно озираюсь, он добавил: — Не нравится, вертай оглобли. Я же тебя не звал на жареного гуся.

Глаза его лихорадочно блестели, щеки заросли щетиной, белокурые волосы взлохмачены, на бледном лице красные пятна. Он выглядел таким же запущенным, как комната и двор. Неужели это Вернер Яшке? Я знал его как упрямого спорщика, драчуна, заводилу и вместе с тем рачительного хозяина, который день и ночь трудился в поле, возился в хлеву, мастерил во дворе; он, кажется, и спал-то, где работал, а в постель ложился, лишь когда хотелось к жене под бок. Короче говоря, был сумасбродом. То вдруг хватается за любую работу, все в руках у него горит, а то затоскует и свет ему не мил. Словом, все зависело от настроения, которое менялось у него подобно апрельской погоде. Но так забросить хозяйство! И почему это допустила жена?

— Мне надо поговорить с Соней, — сказал я.

Яшке зверем глянул на меня.

— Слушай, что я тебе скажу: если еще раз упомянешь это имя, вылетишь пробкой отсюда. Разве тут бабой пахнет?

Он зло рассмеялся и придвинулся ко мне. Его зловонное дыхание заставило меня подняться со стула. Да, здесь и впрямь не ощущалось присутствия женщины, и прежде всего Сони Яшке.

— Я выгнал эту сучку, когда узнал про ее шашни. С тех пор хозяйствую один. Как умею. Если не нравится…

— Хорошему хозяину негоже так поступать…

— Не твое дело, Вайнхольд! — Его глаза сузились.

Я промолчал и снова уселся. Яшке, видно почувствовав мое напряжение, не сводил с меня недоверчивого взгляда. Потом медленно привстал с кушетки, потянулся и с протянутыми руками шагнул ко мне. Я мгновенно принял оборонительную стойку. Макушкой Вернер даже не доставал мне до подбородка, но мужик он был крепкий: широкие плечи, могучие руки и мускулистая шея. Вспомнилось, как он легко — рисуясь, конечно, — одной рукой взваливал на плечо мешок весом в полцентнера.

— Плевать я хотел на всех. Да горите вы на адском костре, я еще дров подброшу!

— Постыдился бы. Мужик в расцвете сил, выгнал жену со двора, а теперь весь свет винит. До чего ты опустился.

Слабодушных «силачей» я терпеть не мог, особенно если они при каждом случае похваляются своей физической силой.

Яшке вытаращил на меня глаза. Вероятно, вечером он много выпил — сивухой от него разило страшно.

— А тебе довелось пережить такое? — крикнул он в бешенстве. — Пять лет она жена мне, а я все еще с ума схожу по ней, будто мы и не спали вместе ни разу. Голова огнем горит, как только представлю, что с ней другой… А тут еще ты приперся стыдить меня. Подумаешь, беспорядок нашел! Идиот, губошлеп недоделанный! Да можешь ли ты своей дурацкой башкой понять, что значит настоящая баба для мужика? Куда тебе, сопляку… иначе не порол бы всякую хреновину насчет «расцвета сил» и прочее… А пропади оно все пропадом. На кой черт сдалась такая жизнь!

Что стоят его мелкие семейные раздоры в сравнении с теми душевными муками, которые я испытал за полгода? Песчинка в океане. И он не выдержал, сломался. Нытик, слюнтяй! Мне вспомнился младший лейтенант Шефер, воспитатель, и я невольно произнес вслух его слова:

— Настоящий парень проявит себя и в безвыходном положении.

Яшке, недоуменно посмотрев на меня, расхохотался.

— Ну и поднабрался ты ума в тюрьме, приобрел, так сказать, квалификацию, — сказал он и дурашливо захихикал.

Его бессмысленная болтовня мне надоела. Говорить с ним больше не хотелось. Вдруг Яшке умолк, хлопнул себя по лбу и спросил:

— Слушай, а что тебе от нее надо? Я еще имею право поинтересоваться ее делами!

Только сейчас я заметил у него над правой бровью шишку. И кожа в этом месте была содрана.

Яшке вдруг стал мне противен, я догадывался, почему от него ушла Соня. Наверно, она давно раскусила, что это за дрянная душонка. А может, я не прав: он в самом деле так любит свою жену, что, узнав о ее связи с другим, чуть не рехнулся?

— Небось и ты с ней путался, а? — сверлил он меня колючим взглядом. — Может, в моей постели с ней валялся, гад, пока я в поле был?.. Ишь ты, едва из тюрьмы — и прямиком к ней!

Повернувшись, я медленно пошел к выходу. Презрение и молчание — тоже ответ. Но Яшке этого не понимал. Он прямо с ума сходил от ревности. От него сейчас можно было ожидать чего угодно.

Чего угодно — значит, и убийства?

Ведь, по слухам, Фридрих Мадер был в близких отношениях с Соней Яшке. И ее муж не мог не знать об этом. Что, если он тогда пошел за нами в лес? Утром отец ясно намекнул, что Гимпель видел Вернера Яшке…

У дверей я споткнулся о стул и свалил висевшую на нем куртку. Я нагнулся, чтобы поднять ее, и тут, под стулом, увидел шерстяную варежку — коричневую с белым узором… Не торопясь, я повесил куртку на спинку стула. Оставить варежку на полу или поднять? Моя рука машинально схватила ее прежде, чем я окончательно решился. Сомнений быть не могло: та же расцветка, тот же узор…

— Хочешь спереть мои варежки? — спросил Яшке, подозрительно наблюдая за мной от стола.

Итак, вчера вечером Яшке был во дворе Мадера. Факт, неопровержимый факт. Его странное поведение, свеженькая шишка над глазом, варежка — все совпадало.

Что делать?

— Здесь только одна, — тихо сказал я и подошел к стулу, на котором прежде сидел.

Яшке растерянно огляделся.

— Найдется и другая, где ж ей быть, — буркнул он, подбежал к куртке, обыскал карманы, но ничего не нашел. — В самом деле, потерялась, — озадаченно подтвердил он и опустил глаза.

Мне хотелось броситься на него и бить до тех пор, пока не признается. Он прокрался вечером в дом Улы, что-то искал там, но мы застали его врасплох. Я нисколько не сомневался в том, что ночной визит был связан с убийством Мадера, а сам визитер, скорее всего, и есть убийца. Надо немедленно повидаться с Соней Яшке. Она, вероятно, сейчас у своей матери, которая живет на краю деревни.

Вернер опять с подозрением взглянул на меня. Как только я уйду, он уничтожит варежку и, может, еще какие-либо улики. Но у меня нет права ни допрашивать, ни арестовывать его. Все равно, подумал я, если нельзя иначе, я свяжу его и сбегаю за участковым. Веревка найдется. Ну, а дальше? Вдруг из-за этого я упущу возможность заполучить другие, более веские доказательства? Вюнше и Гартвиг знали факты по материалам дела лучше меня… Да что там материалы! Никакие бумаги не в состоянии полностью отразить истинную жизнь, мою жизнь, мое дело. Кому лучше меня это все известно? Но ведь дело может касаться и судеб других, о которых я мало или вообще ничего не знаю. Опять сомнения, опять неуверенность. Я смутно предполагал, что для раскрытия уголовного преступления следует знать не только подозрительные факты и личность преступника.

Удачное стечение обстоятельств вывело меня на убийцу. Однако многое было неясным, и прежде всего — мотив преступления… Ладно, незачем усложнять простые вещи! Яшке вломился в дом Улы. Доказательство налицо. Он угрожал Мадеру, подозревая его в связи с Соней. Вот и мотив. Главное — схватить убийцу и обезвредить, а писанина и все прочее — дело полиции…

Яшке не спускал с меня настороженного взгляда. Видно, он тоже не решил, как ему со мной поступить. Когда я глянул на него, он чуть заметно вздрогнул.

— Положи на место варежку да убирайся! — с раздражением сказал он и шагнул ко мне.

Я присел на стул, будто и не собирался уходить.

— Значит, не хочешь уйти добром? Ну смотри.

По-видимому, Яшке что-то задумал. С кривой усмешкой он направился к шкафу. Я насторожился. Второй раз не дам себя околпачить, за вчерашние побои отплачу ему вдвойне, а то и втройне!

Он поставил на стол полбутылки водки и подвинул мне стакан.

— Пей, легче разговаривать будет.

Я отказался.

— Где вторая? — спросил я, помахав варежкой. Яшке беспомощно поднял руки ладонями ко мне и в следующий миг схватил конец варежки. Я держал другой ее конец.

— Отпусти! — потребовал он.

— Нет, ты отпусти!

Каждый тянул варежку к себе, и я уже не помню, кто нанес первый удар. И пошла потасовка. Мы катались по полу, опрокидывая стулья, пыхтели, стонали, кряхтели. Яшке все норовил боднуть меня под дых своим чугунным черепом. Одна из таких попыток оказалась удачной. Меня затошнило, я скрючился от боли, но противника не выпустил. Наконец я подмял его. Отняв варежку, запихал ее в карман и не без труда поднялся. Боль под ложечкой понемногу стихала. Я торжествовал.

Яшке тоже поднялся. Подошел к столу, налил полстакана водки и выпил.

— Ты очумел, — сказал он, тяжело дыша. — Только что из каталажки и опять за старое. Это ж бандитство. Я заявлю на тебя…

— Заявляй. Пошли вместе в полицию, прямо сейчас.

Яшке покачал головой.

— Мы же с тобой ладили прежде, Вальтер. Не будем грызться из-за бабы. Скажи, зачем тебе моя варежка?

Он держался теперь вполне нормально, даже стул мне пододвинул.

— Вчера вечером ты разбойничал в доме Мадера, — сказал я.

— Ты что, спятил?!

Он шагнул ко мне, но я отскочил в сторону и поднял кулаки. Яшке остановился, выжидая. По его глазам я увидел, что не ошибся в своем подозрении.

— Чего я потерял у Мадеров? Может, думаешь, что Ула моя любовница? Да свою бабу я ни на кого не променяю, ха-ха-ха! — Он громко расхохотался.

Его болтовня не сбила меня с толку.

— Возможно, ты хотел стащить какую-то вещь, которая доказывает…

— …что доказывает? Что?!

— Что ты убил Фридриха Мадера.

В глазах Яшке мелькнул ужас. Стиснув ладонями голову, он забормотал что-то невнятное…

— Ты не сумел удержать Соню, и Мадер взял ее. Вот ты и спятил от ревности.

Попал. В точку! Яшке, изменившись в лице, покачнулся. Передо мной был убийца. От облегчения я глубоко вздохнул, даже на секунду закрыл глаза.

И тут Яшке со всего маху боднул меня головой под ребра. Резкая боль обожгла все внутри, перехватило дыхание. Яшке молотил меня кулаками, но я уже не мог сопротивляться. На меня вдруг надвинулись половицы, я услышал глухой удар, и все померкло.

Очнулся я от холода и сырости. Пальцы нащупали в темноте камни и утрамбованную землю. Глаза неясно различали слабый свет. Подождал, пока привыкнут к темноте. Однако светлее не стало. Непроглядный мрак. Пахло картофелем и гнилой соломой. Я попробовал приподняться, но резкая боль в ребрах тут же усадила меня. Отдышавшись, осторожно привстал и сделал два шага. Ладони уперлись в стену — грубая кладка, тесаные камни, в швы пролезает палец. Колено ткнулось в дощатую загородку для картошки. Значит, тут должно быть окно, через которое ее ссыпают. Но я обнаружил лишь забитый доской люк, достаточно широкий для спускного желоба и слишком узкий для меня, даже если вышибу раму.

Куда он меня затащил? Надо радоваться, что я еще вообще жив. До чего опрометчиво, просто глупо я поступил, брякнув ему напрямик про убийство! Теперь он знает, что я опасен. Человек, у которого на совести одно убийство, не остановится перед вторым, если это поможет ему скрыть первое и избежать наказания. Почему же он еще не прикончил меня? Может, хочет выждать и обдумать все спокойно или же решил заживо сгноить меня в этой яме?

Не повезло! — подумал я. От бессильного гнева сжались кулаки. Впору трахнуть ими по собственной башке, которая не придумала ничего лучшего. И вот — все насмарку. Кто знает, какую пакость замыслил Яшке теперь, когда его прижали.

Итак, сдаваться нельзя, надо попытаться исправить ошибку! Звать на помощь? Бессмысленно. Толстые стены заглушат любой крик, а за пределами двора и подавно никто ничего не услышит. В соломе, покрывавшей картофель, шуршали мыши. Где-то должна быть дверь. Ногами нащупал ребристые камни. Ступенька. Гнилостный запах. А вот и доски — толстые, обитые железом. Каблуками не выломаешь. Нижней кромкой дверь плотно прилегает к лестничной ступени. В бешенстве я забарабанил кулаками по двери. Бил, невзирая на боль, пока не изодрал в кровь руки. Бесполезная трата сил. Яшке знал, что делает, знал, что меня не во всякой клетке удержишь. Потому и выбрал самую крепкую. Значит, надо все спокойно продумать, взвесить и лишь потом действовать. Иначе снова попаду впросак.

Я стал тщательно обшаривать погреб, стараясь не пропустить ни одного уголка. Нужен был камень или кусок железа, чтобы расковырять или пробить дверь. Ничего, кроме дощатой загородки, я не обнаружил. Пришлось ее разломать. Но тонкие доски после нескольких ударов раскалывались, оставляя занозы в пальцах.

Нужен большой камень. Над первой ступенькой я нащупал в кладке глубокие бороздки швов. Камни, вероятно, тяжелые, гранитные. Вооружившись щепками, я начал выковыривать из швов известковый раствор. Работал без устали, с огромным усердием.

Не знаю, сколько прошло времени, пока камень зашатался и я вынул его из кладки, где он пролежал десятки лет. Весил он килограммов двадцать пять, для меня вполне сподручно. Лишь бы можно было размахнуться. При первой же попытке я задел рукой за стену и содрал кожу. А при второй — не удержал, и камень с грохотом упал на ступени. Я еле успел отскочить. Ну вот, доска уже затрещала! А сейчас по железной оковке попал, аж искры посыпались. Надо быть повнимательнее. Еще раз! Еще! После пятого удара от доски начали откалываться большие щепки.

Послышалось или нет: вроде неподалеку хлопнула дверь?

Сквозь щели пробивался слабый свет. Совершенно ясно я услышал приближающиеся шаги. Свет, проникавший снаружи, стал ярче, я даже разглядел противоположную стену погреба.

Может, позвать на помощь?

Нет! Если это Яшке, то ждать надо не помощи, а драки.

Еще раз хлопнула дверь. Сверху донеслись голоса. Значит, Яшке в доме не один и ему не до убийства. Теперь можно дать знак о себе. Размахнувшись, я изо всей силы ударил в дверь. Камень пробил доску и упал снаружи на ступени.

Ярко вспыхнул карманный фонарь.

— Эй, кто там в погребе?

Голос не Яшке, но знакомый. Вспомнил: это же старший лейтенант Вюнше!

— Это я, господин старший лейтенант! Вайнхольд!

Через дыру в дверном полотне я увидел, как он осторожно спускается по ступеням. Наверху стоял наш участковый с фонарем в одной руке и пистолетом в другой. Совместными усилиями мы выломали дверь.

— Ну и вид у вас, Вайнхольд. — Вюнше вытянул меня за руку в сени.

Мой костюм был испачкан и порван, на руках и лице кровь, но я был свободен. Коротко, чтобы не терять времени, я доложил о случившемся. Полицейские сначала удивились, а потом стали посмеиваться надо мной. Я обиделся и замолчал. Вюнше дружески положил руку мне на плечо.

— Не надо ершиться, Вайнхольд, — сказал он. — С вашим рапортом можно было и обождать, пока начнем опрос. Ведь Яшке уже арестован.

— Вы… вы его здесь… — начал я и тут же умолк, не зная, о чем спрашивать.

— Он искал свою варежку во дворе Мадера, — объяснил Вюнше с лукавой улыбкой. — Еще вечером мы прошли по его следу, затем кое-что уточнили, ну и запросили у прокурора санкцию на арест.

— Значит, я зря старался? — Мне было не по себе. Я смотрел то на Вюнше, то на участкового.

— Вряд ли в этом была необходимость, — ответил Вюнше. — Но тем не менее происшедшее существенно дополняет характеристику Яшке.

Лишь под вечер мы прибыли к Уле. Я был рад, что уже смеркалось, когда мы ехали по деревенской улице. Повсюду стояли люди, оживленно разговаривали и, казалось, не замечали холода. Такого неспокойного рождества жители Рабенхайна не помнили отродясь.

— Яшке признался? — спросил я.

Вюнше утвердительно кивнул. Мне захотелось его обнять.

— А что ему оставалось, если его варежку нашли в сенях у Мадера.

— Нет, я спросил про убийство. — Мое радостное настроение сразу улетучилось.

— Убийство? — Вюнше улыбнулся. — Подследственные не любят облегчать нам работу. Покамест он лишь признался, что был вечером в доме Мадера. Во всяком случае, для дела хорошо, что у нас есть вторая варежка, за это вам спасибо… Хочу сказать еще вот что: вероятно, ваши дальнейшие поиски привели бы вас к фрау Яшке? Но она может подтвердить лишь три вещи: во-первых, ее муж из ревности не раз высказывал угрозы в адрес Фридриха Мадера; во-вторых, ревность его безосновательна и, в-третьих, в ночь убийства он не был дома. Так что начинать вам с фрау Яшке не стоит. Если у вас есть другие соображения, пожалуйста, я готов их выслушать. И вообще: доверяйте нам, гораздо лучше работать сообща.

— Зачем он запер меня в погреб?

— Спрошу его. Мы ничего не знали об этом, только случайно услышали шум, когда делали обыск.

— Он и меня собирался убить.

— Возможно. — Вюнше иронически улыбнулся. — Как вы сами убедились, наша работа порой небезопасна. Учтите это, когда вам опять захочется выступить в роли детектива. И не забывайте также, что времена сыщиков-одиночек миновали. Подобный индивидуализм присущ буржуазному обществу и главным образом соответствующей детективной литературе. Современная криминалистика немыслима без коллективных усилий, иначе она превращается в кустарщину. Пятнадцать лет назад, когда я начинал в угрозыске вахмистром, то долго не соглашался с этим. Лишь собственный горький опыт убедил меня гораздо больше, чем наставления и предостережения старших товарищей.

Я разозлился. Пусть Вюнше оставит свои мудрые советы для себя. В конце концов речь идет о моей чести, моей свободе… Но, взглянув на его умное, серьезное лицо, я успокоился. Ведь он мне желает добра. А я вел себя не очень-то правильно. Тут я вспомнил о Гимпеле и рассказал Вюнше, что тот в ночь убийства видел Вернера Яшке на проселке. Вюнше поблагодарил меня и записал адрес Гимпеля. Вот теперь я почувствовал, что устал, что по горло сыт сегодняшним рождественским праздником.

Вскоре я лежал на Улиной кушетке. Незаметно подкрался вечер. Коровы встречали его голодным мычанием, ржали лошади, свиньи, похрюкивая, тыкались своими пятачками в пустые корыта.

Ула переодевалась в соседней комнате и без умолку внушала мне, что я больной и должен лежать. Смешно. Несколько ссадин не помеха. Двое быстрее справятся с работой, к тому же мне хотелось показать Уле на примере, как я облегчу ей жизнь в будущем.

Я настоял на своем, и мы пошли в хлев. За работой я не люблю разговаривать: болтовня мешает рабочему настроению. Ула то и дело задумчиво поглядывала на меня. Когда наши взгляды встречались, из ее глаз летели ко мне счастливые искорки. Не успел я разогреться, как мы покончили с кормежкой.

— Управились вдвое скорее, чем обычно, — с гордостью сказал я Уле, когда мы возвращались в дом.

— Значит, будет длиннее праздничный вечер! Хорошо! — ответила она.

Стены дома отгородили нас от всего мира. Мы были одни.

— Утром и вечером я буду помогать тебе кормить скотину, — заявил я тоном, исключающим возражения.

За ужином Ула возвратила меня к действительности:

— Твоя семья, наверно, рассчитывает на твои руки. Семья? Да отец хочет выгнать меня не только из дому, но даже из деревни. Он еще попытается поставить мне условия, когда мы начнем торговаться о выкупе за мой выезд. А ну его к черту! — подумал я. Если я буду с Улой, начхать мне на все, и на долю наследства тоже. Без них проживем. Оба мы члены кооператива. У меня был перерыв, пока я служил в армии. Так что после праздников сразу приступлю к работе, без всяких формальностей. Если Яшке осудят, мне наверняка выплатят компенсацию. Ее всегда дают, когда освобождают за отсутствием состава преступления, а не за недостатком улик… Но зачем мне дарить старику свою долю? Я спокойно могу ее потребовать.

Ула украдкой наблюдала за мной. Когда я взглянул на нее, она опустила глаза. Что-то угнетало ее. Хотел было сказать ей о своих планах на ближайшие дни, но слова застряли в горле. Не мог же я напрашиваться, чтобы остаться у нее. Это было бы слишком назойливо. Вот если она сама предложит… Мы молча поели. Отодвинув тарелку, Ула сказала:

— По деревне уже болтают, что ты ночевал у меня. Милые соседушки днем шарахались от меня, как от прокаженной, хотя было заметно, что сгорают от любопытства. — Ула погрустнела, но тут же улыбнулась, и в ее глазах сверкнуло упрямство. — Ну и пусть шушукаются. Что нам до них.

— Если хочешь, чтобы я к тебе больше не приходил…

— Перестань! — возмутилась она. — Я сама знаю, что делаю. И деревня мне не указка.

Она подошла ко мне и прижалась щекой к моей щеке. Ее волосы душисто пахли сеном. Я не шевелился. Мне было так хорошо, почти как прежде, когда мы с Улой часами сидели у озера и молчали, и нам не было скучно. Сегодня мы стали еще ближе друг другу, чем вчера. Я чувствовал себя смелее, целуя ее… Теперь недолго осталось ждать, Яшке увезли, и он, наверно, уже признался. Все будет хорошо и, может быть, даже сегодня ночью… Ула, прижавшись ко мне, отвечала на мои поцелуи. Я поднял ее на руки и отнес в соседнюю комнату. Ее страстность лишила меня рассудка, я забыл, что было вчера, не думал о том, что будет завтра. Будильник, усердно тикая, отсчитывал минуты, часы. Потом она уснула… А я-то собирался еще использовать эту ночь для дела! Шкафчик, связка ключей в отцовском кармане, шкатулка, долговая расписка — все это ждало меня дома. И если бы не…

Нет, ничего нет лучше, чем быть здесь, с Улой. У меня не хватило сил подняться и тихо уйти. Да я и не хотел этого.

Проснулся я внезапно. Что меня разбудило? Может, уже позднее утро? Ула ровно и глубоко дышала. Я нежно коснулся ее обнаженной груди и, подтянув сползшее одеяло, укрыл Улу. В комнате стало прохладно.

В дверь кто-то стучал. Неужели я забыл с вечера запереть ворота? Пришлось будить Улу. Она очнулась, лишь когда я окликнул ее в третий раз. Она шепнула:

— Поди посмотри.

— Боишься?

Она улыбнулась. Лишь однажды я видел ее испуганной — в тот день, когда она, мучаясь неизвестностью, присутствовала в качестве свидетеля на судебном заседании. Если уж она что-нибудь твердо решила, то никто не мог поколебать ее. Ула оставалась несгибаемой. Для нее сейчас само собой разумелось, что я был с ней, и она не собиралась делать из этого тайны. Зачем ей вставать и идти отпирать дверь, если я рядом?

Утреннее солнце искрилось в бесчисленных снежинках, окутавших волшебным сиянием поля, кусты, деревья и крыши. Не включая света, я увидел через оконце в сенях человека, стоявшего на крыльце. Это была Соня Яшке. У меня заколотилось сердце. Какие она принесла вести — хорошие или плохие?

— Извини, Вальтер, я подумала, что ты здесь, — сказала Соня.

— Заходи, — пригласил я ее в комнату.

Она расстегнула пальто, но не сняла его, лишь развязала платок и села.

— Полиция арестовала Яшке, я только что узнала… Говорят, ты тут замешан. Что случилось, скажи!

— Зачем?

Соня тряхнула своими темными, с рыжеватым оттенком локонами. Черные глаза ее загорелись, сильное тело напряглось. Красивая женщина, что и говорить. Вместе с тем в ней было что-то угрожающее. Она манила и в то же время отталкивала, опаляла огнем и обдавала холодом. Не в моем вкусе. Но мужики заглядывались на нее, домогались ее близости. В деревне частенько передавали о ней всякие пикантные истории, но обычно выяснялось, что слухи пускал в отместку какой-либо очередной отвергнутый ухажер.

— Зачем? — переспросила она погодя. — Я тебе скажу. — Голос ее прозвучал резко, губы презрительно скривились. — Яшке туп, ленив, и на все ему наплевать, если не задеваешь его лично. Ну а уж если перечишь, то ведет себя по-скотски. Как только не обзывал он меня, когда я сказала, что ухожу от него, потому что встретила человека, с которым буду счастлива! Так и сказала, прямо в глаза. Избил меня зверски, хотел даже в выгребную яму впихнуть. Но я не кисейная барышня, за себя постояла. Понимаешь, он в ярости на все способен, может что угодно выкинуть. Как-то с Улиным отцом заспорил — и сразу в драку. Фридрих так двинул его по зубам, что Яшке мигом поостыл. С тех пор затаил зло, день и ночь думал, как бы отомстить. Если Фридрих требовал, чтобы работали лучше — а он болел душой за успехи кооператива, — то Яшке кричал всюду, что это провокация… Всякое болтали про меня с Фридрихом, только чушь все это. Он просто желал всем добра, и я старалась, поддерживала его, помогала в делах. Ты погляди, что теперь в кооперативе творится: как Фридрих умер, так хозяйство без головы осталось. Пока был он, хотелось больше делать, а сейчас… Трудодни свои вырабатываю, и точка. А ведь тогда многие надеялись, что Яшке выйдет в передовые. Они только одного не знали: Яшке работал, потому что я его понуждала. И вот дожили: одни говорят, что надо его, лодыря, гнать из кооператива, другие жалеют — бедняга, мол, жена-стерва изменила, бросила. А ему уже ничем не поможешь, это факт. Я ничуть не сомневаюсь, Фридриха убил он. На опушке, когда мы увидели человека, который вслед за вами шел, я сразу смекнула: его фигура, Яшке, — коренастый, чуть сутулится, да и походка… — Соня вздохнула. — Ну и страху я с ним натерпелась. В гневе он прямо бешеный какой-то делается.

Вошла Ула, поздоровалась с Соней. Прежде они дружили между собой, и, как я заметил по выражению их глаз, дружба еще не остыла.

— Изменить-то ты ему изменила, — сказал я. — Может, из-за этого он и озлобился на весь свет. Впрочем, это дело ваше. Но об остальном ты должна сообщить полиции.

Выслушав мой упрек, Соня поморщилась.

— Да, я ему изменила. И сделала бы это все равно не нынче, так завтра, — возразила она горячо. — Никто не заставит меня жить с мужчиной, который мне противен, даже если я с ним повенчана. А что касается полиции, так я сегодня же пойду, хотя и праздник. Вчера я смолчала. Не хотела, чтобы подумали, будто я ему мщу.

Я рассказал Соне о своей «встрече» с Яшке. Она поблагодарила меня.

— Это я должен благодарить тебя, — возразил я. — Если бы не ваши показания, я по сей день торчал бы за решеткой.

Соня пожала плечами.

— А-а, чего там. По правде говоря, ты мог бы обидеться на меня уже за то, что мы не заявили в полицию раньше. Мне это не составило бы труда. Да и вся история с Яшке кончилась бы на полгода раньше. Из-за Герберта скрывали. Поверь, мы мучились от этого, и чем дальше, тем сильнее. Мы же понимали, что молчать — свинство. Знали, что можем помочь, но за себя боязно было, вот и молчали. А теперь у нас на душе спокойнее. Чего тут только не болтали, зато я горжусь, что мы поступили честно и по отношению к тебе, и друг к другу. Все остальное — наше личное дело. Жена Герберта подала на развод. Яшке отказывается, но, как бы там ни было, я останусь с Гербертом, в законном браке или нет. Буду откровенной до конца, чтобы ты не чувствовал себя обязанным мне: полиция давно напала на наш след. Прожди мы еще несколько дней, пришлось бы здорово краснеть. — Она живо поднялась и протянула нам руки. — Ну пока, детки. При вашей любви вам никакой мороз не страшен, но ушки держите востро. Будет время, забегу. — Она повернулась и мигом исчезла.

— Вот тебе и Соня, — сказала Ула задумчиво, — Что бы там о ней ни говорили, в беде она никого не оставит. Не такой она человек.

Часом позже я шагал уже по нашему двору. Наружная дверь была приотворена, и висевший в дверном проеме бронзовый колокольчик не мог поэтому возвестить своим звяканьем о приходе посетителя. Из кухни глухо доносился голос матери. Потом прогудел бас Фрица.

Мне не хотелось показываться в порванном костюме, и я направился было к себе в комнату, но тут отец произнес мое имя. К сожалению, мать громыхнула посудой, и я не расслышал, что он сказал. Я замер, прислушиваясь.

— Вторую ночь валяется с ней, а сам ее родного отца убил, — продолжал старик.

— Не он это сделал, Эдвин! — Мать повысила голос — Грех берешь на душу!

— Раз говорю он, значит, он! — рявкнул отец. — Неужели эта баба…

— Перестань, Эдвин, в конце концов, не то… не то… — Мать задохнулась от гнева.

— Что «не то»? Какого дьявола ты за него заступаешься, тебе-то чего? — кипятился отец.

Голос брата:

— Мать права. Оставь его в покое, дай ему наваляться на перине, черт побери. Надоело твердить тебе по сто раз в день, что так оно лучше. Куда ж ему деваться, если ты рычишь на него с утра до вечера. Пусть живет здесь, сколько пожелает.

Весьма поучительная для меня беседа. До сих пор я еще сомневался, искренен ли Фриц со мной или, может, за глаза говорит совсем другое.

Я тихо вернулся к входной двери и захлопнул ее. Громко звякнул колокольчик. Из кухни выглянул отец. В ответ на мое «доброе утро», он пробурчал что-то невнятное и распахнул передо мной дверь.

— Вот и ненаглядный сыночек в праздничном наряде, — объявил он шутовским тоном.

Мать, ахнув, поставила на стол кастрюлю с молоком и испуганно глядела на меня. Мне стало жаль ее. Наверно, она опасалась, не натворил ли я опять чего.

— Вчера я поймал убийцу, — с гордостью объявил я, чтобы успокоить мать.

Все уставились на меня: отец с недоверчивой ухмылкой, Фриц изумленно, мать с радостью.

До чего же обособленно живет наша семья, подумалось мне. Даже весть об аресте Яшке сюда не дошла. Если кто и заходит к нам поделиться новостями, то лишь из корысти, как иногда, например, Гимпель. Мать в ужасе всплеснула руками.

— И для такого дела ты надеваешь свой лучший костюм! — воскликнула она.

— Убийца же не предупредил его, — заметил Фриц. — Так, значит, Яшке упекут. Слава богу, наконец-то будет покой!

Он рассмеялся, вскочил из-за стола и, дурачась, принялся тузить меня. Было видно, он очень взволнован. Даже губы у него дрожали. Неизвестность тяготила его больше, чем я предполагал.

— Как наденет хорошую вещь, так непременно драка, — проворчала мать.

Для нее само собой разумелось, что виновным был кто-то другой. Теперь его поймали и дело с концом. На первый план выдвигались житейские проблемы, требовавшие немедленного решения.

— Снимай костюм! — приказала она. — Погляжу, чего можно поправить.

— Пусть Мадерша этим займется, — вставил отец. Фриц метнул на него свирепый взгляд, но старик лишь ухмыльнулся. Не дожидаясь, пока он что-либо еще скажет, я ответил с угрозой:

— Она займется, отец, после того как мы — ты и я — договоримся.

Явно задетый моим тоном, он поднялся и переспросил:

— Мы?

— Да, мы! — сказал я с нажимом.

Отец поглядел на меня мрачно, брат с любопытством, а мать с беспомощным порицанием. Чтобы разрядить атмосферу, она перевела разговор на другую тему.

— Его костюму как-никак два года, — напустилась она на Фрица, — а ты свою куртку недели не проносил и ухитрился пуговицу выдрать прямо с «мясом»!

Фриц потупился. Я рассмеялся, но тут же осекся от внезапной догадки. Пуговица с «мясом»? Кровь бросилась мне в голову. Пуговица, оторванная с клочком материала, подумал я. Случайное совпадение — или Фриц залез в дом Улы? Нет, там был Яшке, это доказано.

Ну и головоломка! А зачем Фрицу понадобилось бы туда лезть? Правда, у Яшке не нашли куртки или пальто с выдранной пуговицей. Фриц сидел, прикрыв глаза, но я все же заметил, как он из-за полуоткрытых век метнул на меня странно колючий взгляд.

Тут что-то неладно. Только бы не растеряться! Ни в коем случае не показать, что у меня возникло подозрение. Что мне известно о пуговице? Ее же могли и не найти. Мало ли в крестьянском доме щелей.

Я улыбнулся и со злорадством сказал:

— Вот видишь, и тебе досталось. Давай-ка разбежимся, а то еще мать черпаком огреет.

И как я только сумел притвориться! Разве не правильнее было бы схватить брата за шиворот и сказать ему в лицо, что он залез в дом Мадера?.. Но Яшке, как быть тогда с Яшке? Ведь между ними нет ничего общего. Они друг друга терпеть не могли. Нет, сейчас я верно поступил. Эта дурацкая пуговица — просто случайное совпадение. Я становлюсь слишком подозрительным. Ведь, стоя за дверью-то, я слышал, что́ брат обо мне говорит.

Но сомнения не покидали меня. Да и Фриц почему-то время от времени выжидающе поглядывал в мою сторону. Может, он все же хотел убедиться, не заподозрил ли я чего-нибудь? Если так, то моя недоверчивость обоснованна. Иначе чем объяснить, что он обеспокоен такой мелочью, как оторванная пуговица?

Застольный разговор пошел о всякой всячине. Почему-то каждый искал предлога уйти из кухни, но так, чтобы не вызвать подозрений у двух оставшихся. Первому это удалось отцу. Впрочем, он-то мне не мешал, он сейчас был ни при чем. Мать, не замечая наших настороженных взглядов, уговаривала нас выпить кофе с пирогом. И Фриц и я отказались. Вскоре возвратился отец. Мы с братом по-прежнему болтали о каких-то пустяках. Отец послушал, пожал плечами и неожиданно предложил нам водки.

Едва мы успели чокнуться, как в сенях зазвенел колокольчик и кто-то робко постучал в дверь кухни. Вошел наш сосед Гимпель. При виде спиртного его глазки заблестели. Он потоптался у порога и взглянул на Фрица.

— Не обижайся за вчерашнее, — начал он, запинаясь, — дело-то, что ни говори, путаное. Ну, а в полиции я про Яшке сказал все, как было… Да, не одолжишь мне на сегодня сани? Старуха надумала съезжать.

Фриц с досадой занялся Гимпелем. Случай благоприятный, подумал я. Оглядев с сожалением свой порванный пиджак, я вышел в коридор.

Мне хотелось взглянуть на куртку Фрица. Шагая через две ступеньки, я моментально оказался на втором этаже. Заскрипели половицы. Дверь в комнату Фрица была заперта. Но наши комнаты смежные, есть еще одна дверь. Ключ в ней торчал с моей стороны. Прислушиваюсь: внизу пока все тихо. Открываю дверь, она ударяется о мою кровать. В комнате брата, напротив двери, платяной шкаф. Поворачиваю ключ, дверцы шкафа со скрипом отворяются. Оливкового цвета рукав куртки чем-то испачкан. Снимаю куртку с плечиков. Верхней пуговицы не хватает. Цвет тот же! У меня задрожали руки!

Послышались торопливые шаги. Звякнули ключи, заскрежетал дверной замок. Все равно. Теперь уже отступать поздно — и мне, и ему. Еще раз оглядываю куртку. Да, такая же черная пуговица с серо-зеленой крапинкой, того же цвета нитка и оливкового цвета материал. Сомнений нет: моим противником на крыльце Улиного дома был Фриц.

Дверь распахнулась настежь, стукнув о стену. Фриц замер на пороге, подумал и тихо прикрыл дверь за собой. Злобно глядя на меня, он медленно, шаг за шагом, стал приближаться. Я прыгнул к другой двери, бросил куртку на свою кровать, захлопнул дверь и повернулся к Фрицу. Если он полезет драться, я его щадить не стану. На сей раз меня еще не оглушили дубинкой.

Фриц в нерешительности остановился.

— Что это за фокусы? — спросил он.

Я решил идти напролом.

— Что ты искал в Улином доме?

— Отдай мою куртку, не то… — Он подошел ближе, ничуть не боясь меня, хотя я был выше и, наверно, сильнее его.

Я следил за каждым его движением.

— Куртку получишь, когда объяснишь, что ты там делал. Отвечай!

— Все было не так, как ты думаешь.

— Оторванную пуговицу увезла полиция. Если я отдам им куртку, ты влип.

— Не посмеешь.

— На рукаве коричневое пятно. Похоже на кровь, и она наверняка моя. Установить это по группе крови не так сложно.

В глазах брата мелькнул страх, лоб прорезали морщины.

— Ну чего тебе взбрело? Я все объясню.

— Хорошо, давай присядем.

— Прямо сейчас?

— Конечно. Или хочешь, чтобы я дал тебе время придумать отговорки?

Фриц тяжело плюхнулся на свою кровать. Я поставил стул посреди комнаты и присел на краешек, готовый вскочить в любую секунду.

— Собственно, ничего тут нет особенного. Просто хотелось напоследок объясниться с Улой: ведь ты-то вернулся. Чтобы между нами никаких недомолвок не осталось, раз уж она решилась выбрать тебя.

— И для этого надо было вламываться в дом?

— Дверь была не заперта.

— Врешь!

— Нет, в самом деле не заперта. Ну, я подумал, что Ула где-нибудь неподалеку, и решил обождать. А тут ты с ней идешь. То есть я узнал, что это ты, по голосу. Ну а дальше сам знаешь.

Как хотел бы я поверить ему. Да, в личных делах, которые требовали некоторой деликатности, он зачастую вел себя неуклюже. Мало того что в таких делах для него третий был лишним — даже вторая пара глаз, случалось, стесняла его. И все-таки он врал, ибо удар дубинки обрушился на мою голову раньше.

— Это я могу понять, — сказал я, — но тогда зачем же ты огрел меня палкой сзади, когда я стоял еще на крыльце?

Фриц, разинув рот, уставился на меня. Как хорошо знал я это его выражение безмолвного удивления. Оно было убедительнее самых красноречивых заверений и клятв. В прежние годы всегда подтверждалось, что Фриц действительно не принимал участия в каких-либо проказах, если только при допросе выражение его лица делалось таким же дурацким, как сейчас. Актерских способностей у него никогда не замечалось.

— Я… я тебя огрел?.. — Он запнулся и вытаращил глаза.

Нет, он в самом деле не ударил меня, он даже не знал об этом. Черт возьми! Опять рушатся мои версии. А может, и вправду они с Яшке…

— Ты договорился с Яшке!

— С Яшке?

Снова обалделое выражение лица: удивление, растерянность, недоумение, а теперь вдобавок и испуг.

— Он был во дворе примерно в то же время.

— Кто?

— Человек, который трахнул меня дубинкой по черепу.

— Чертовщина какая-то, Вальтер. Конечно, свинство с моей стороны, но ты же меня знаешь. Мне от Улы больше ничего не надо, правда. Будьте счастливы. Я об этом и хотел ей сказать, ну и… извиниться за то, что соврал тогда. Конечно, я мог сделать это днем. Но ты ведь знаешь наших, деревенских. Они не упустят случая почесать языки. А я не выношу, когда обо мне треплются.

Неужели у меня ум помутился? Ошибка, вранье, опять ошибка, а в промежутках крупицы правды. Я беспомощно барахтался между небом, которое издевательски начертало мне столь прямехонькую линию от взломщика к убийце, и землей, на которой стоял мой брат и самыми банальными доводами разбивал в пух и прах мои, казалось бы, неопровержимые аргументы.

Фриц вскочил с кровати и встряхнул меня за плечи. Глаза его смотрели умоляюще.

— Вальтер, я больше не вынесу, эта история меня с ума сведет. Забудь ты все, ведь с Яшке уже покончено!

Он был прав. Яшке арестован. Каким-то случайным ветром его занесло на мадеровский двор всего несколькими минутами после Фрица. Но как доказать вину Яшке? Что, если я опять ошибся? Все радужные картины будущего, которые я рисовал в своем воображении прошлой ночью и даже четверть часа назад, грозили развеяться в безнадежной серой мгле.

Нет, невозможно. С Яшке дело проще, там есть мотивы и улики. Да, работа криминалиста не так легка, как мне казалось. Тут надо пробираться через лабиринт всевозможных версий. Может, лучше довериться старшему лейтенанту Вюнше или прокурору? Но тогда Фрицу не миновать допроса. Не годится. Новая версия, не успев развиться, тут же лопнула. Да и в действиях брата я не усматривал ничего преступного. Он и без того здорово переживал.

Я поднялся и пошел в свою комнату. Куртка полетела к хозяину. Глаза Фрица радостно сверкнули. Он поймал на лету куртку, сунул ее под мышку и выбежал из комнаты.

Спускался я вниз подавленный. Собственно, ведь все выяснилось. Отчего меня все-таки что-то гложет?

Обед прошел в молчании. Жареный гусь, картошка, красная капуста, компот из персиков — все мне показалось безвкусным. Мать хорошо готовила, но сейчас я каждый кусок глотал через силу, словно ел студенистое, жирное мясо без соли и перца. Наконец тарелка опустела. Равномерное отцовское сопение нагоняло сон.

Что же делать?

Поговорить с отцом или прежде посоветоваться с Улой? Нет, ее беспокоить не надо, сильные люди сами должны со всем справляться. Только слабаки бегут с каждой мелкой заботой к соседу, чтобы взвалить ее на чужие плечи, даже если у того и своей ноши хватает. Ах, до чего же легко причислять себя к сильным духом; гораздо труднее соответственно поступать.

Я мысленно перебрал свои поступки за последние полгода. Все ли они были правильны? Нет, теперь я кое в чем поступил бы иначе. Вот, например, мое поведение после смерти Мадера: на первых же допросах я не говорил правду, потому что не доверял следователю, думал, что он отыскивает только уличающие меня факты. Если бы я с самого начала больше доверял ему…

Или взять мой побег после суда. Приключение с этой Ингрид. Мой частный розыск теперь, после освобождения. Наверняка меня отговорили бы или посоветовали что-нибудь получше… Но сделанного не вернешь… и отвечать за последствия своих ошибок придется мне…

Я прошел в соседнюю с кухней комнату и уселся там, чтобы без лишних глаз спокойно обдумать все. Конечно, каждый волен решать и поступать по-своему, но ведь можно найти гораздо лучшее решение, если ты руководствуешься не только собственным опытом. Человек, действующий в содружестве с другими, сильнее действующего в одиночку…

Фриц ушел, мать принаряжалась, чтоб пойти в гости на день рождения своей крестницы. Отец после праздничного обеда, наверно, как всегда, уляжется спать. Наконец-то я останусь один.

Но сегодня отец, как нарочно, сел в кресло возле своего шкафчика и не двигался с места. Время от времени он поглядывал на меня, словно желая узнать, долго ли я еще собираюсь оставаться в комнате. Мне надоело молчать и тоже подглядывать за ним. Я уже решил было идти к Уле, по тут отец рывком поднял голову.

— Вот что я тебе советую: брось-ка играть в полицию. Если хочешь остаться в деревне, дай людям покой, перебирайся к Мадерше и назови мне сумму выдела. — Он глубоко вздохнул.

— Послушаешь тебя, так можно подумать, будто ты и есть убийца, — сказал я, желая позлить его и отомстить за неприязнь к Уле.

Реакция его была неожиданной. Он скорчился, словно у него начались колики в животе, и вцепился костлявыми пальцами в подлокотники кресла. Ноздри раздулись, глаза вспыхнули. Прежде в таком состоянии он хватал палку и беспощадно лупил меня, пока мать не встревала между нами. При этом иногда и ей доставалось. Сейчас он тоже вскочил и схватил меня за грудки, но я легко оттолкнул его и поднялся. Он с ненавистью поглядел на меня, потом, кряхтя, плюхнулся обратно в кресло.

Меня его вспышка больше удивила, нежели взволновала. Пока он приходил в себя, скрючившись и тяжело отдуваясь, я размышлял над случившимся. От внезапной страшной догадки у меня даже холодный пот выступил. Никаких доказательств не было, но в эту минуту я почти не сомневался: либо отец имеет непосредственное отношение к убийству, либо по меньшей мере до того рад смерти Мадера, что не хочет, чтобы нашли убийцу.

В уме уже возникали другие догадки, строились новые версии, но времени сейчас для этого не было. Игра пошла ва-банк, я должен был все поставить на одну карту, но не открывать ее преждевременно.

— Согласен, съеду, — заявил я, стараясь быть как можно спокойнее.

Он посмотрел на меня из-под полуопущенных век, колеблясь, взвешивая мои слова. Столь быстрого успеха он, по-видимому, не ожидал.

— При одном условии, — добавил я.

Его тело напряглось, как перед прыжком, но он лишь выдавил:

— Каком?

— Отдашь мне долговую расписку от сорок пятого года.

— Ты что, спятил? Такой бумажки вообще нету.

— Есть. Подписанная твоим бывшим другом Фридрихом Мадером. Он получил тогда от тебя двух коров, свинью, причем супоросую…

Он слушал, не меняясь в лице. Надо его припугнуть! Иначе моя пуля уйдет в «молоко». Но где у него самое уязвимое место?.. Жадность! В расписке упоминались две овцы. Попробую-ка одну скрыть.

— …впрочем, свинья, кажется, была никудышная, — продолжал я.

На его висках набухли жилы.

— Она выкинула. Ни один поросенок не выжил. — Глаза его сверкнули негодованием.

— …затем он еще получил какую-то полудохлую овцу…

— Две лучших мериносовых, врун проклятый! — Смертельный испуг в его глазах сменился гневом.

Я его перехитрил. Этого он мне никогда не простит. Дожать, пока он не сменил тактику!

— …значит, две овцы, как ты сам признаешь. Далее — картофель, зерно, сено и кое-что еще. За что он получил это богатство по тем временам?

— За что, за что… Дурацкий вопрос. Он был моим другом.

— Почему же ты вдруг потребовал с него этот долг за день до его смерти?

— Такой был уговор: через двадцать лет.

— Ничего подобного… Для него это явилось полной неожиданностью… В расписке не было ни слова о сроке уплаты… Он мне сам сказал.

Я говорил не спеша, с многозначительными паузами, тщательно взвешивая каждое слово.

— Насчет срока уговор был на словах, мы вдарили по рукам при свидетелях.

— Так, так, на словах и по рукам! Да ты еще ни одной сделки в жизни не скрепил рукопожатием, все оформлял на бумаге; разве что кроме тех, где ты был должником и надеялся облапошить партнера… Когда ты собираешься предъявить Уле расписку?

— По-твоему, я должен выбросить свое добро на ветер? — В его взгляде затаился страх, как обычно, когда речь шла о деньгах и он опасался убытков.

— По мне, хоть на ветер. Так оно разумнее для тебя. Тем более что сделка была не совсем честной, скорее даже незаконной.

— Как ты со мной разговариваешь?! — вспылил он было, но, сделав над собой усилие, сдержался. — Хорошо, если ты непременно хочешь расписку, вычтем долг Мадера из твоей доли наследства.

Я расхохотался, громко, с издевкой. Пусть почувствует мое превосходство.

— Ну ладно, скажем, половину, раз уж это останется у родственников, — стал он торговаться.

Я пренебрежительно махнул рукой.

— Ни целиком, ни половину, ни четверть, ни одного пфеннига не заплачу тебе, Ты говоришь, Мадер тебе должен. Скажи, а на суде ты сможешь доказать свою правоту в этом деле? Ула не станет платить. Пожалуйста, подавай на нее в суд. Доказывай, опровергай мои свидетельские показания, которые я дам, разумеется, в пользу Улы.

Он сосредоточенно покусывал нижнюю губу.

— А как было дело с Коссаком, от которого тебе достался двор?

— Мой лучший друг.

— Лучшим был Фридрих Мадер. Значит, Коссак второй по счету. Может, ты и с ним поступил точно так же, как с лучшим?

— Мадер тебя настропалил.

— Ничуть. Есть еще кое-какие бумажки, там все подтверждается.

Он пытливо вглядывался в меня, прислушиваясь к интонациям, надеясь уловить малейшую неточность. Я держал себя так, будто разговариваю с совершенно чужим человеком о пустяковом деле. Его неуверенность придавала мне силы, а причина ее, как я догадывался, была в том, что он не знал, насколько мне известны его тайны. И чем больше он ошибется в своих предположениях, тем уступчивее будет.

— Когда переедешь?

— Завтра утром, если отдашь мне расписку сегодня, а лучше — прямо сейчас.

В глазах его отразились самые противоречивые чувства. Но это длилось недолго; вероятно, он уже почти решился. Лицо его сразу сникло, щеки обвисли. Он устало выбрался из кресла, отпер шкафчик, помедлил, открыл шкатулку и стал рыться в бумагах. Вот сейчас бы кинуться на него и вырвать все из рук. Нет, драться с отцом не стоит.

Крышка шкатулки захлопнулась. Звякнула связка ключей, которые отец всегда хранил в кармане. Отдаст ли он расписку? Пока вроде не собирается. Все еще ломает голову, как бы извернуться и сберечь деньги. Дрожащими пальцами расправив бумагу, он поднял ее словно глыбу, чтобы обрушить на меня. Держа расписку обеими руками, он следил, чтобы между нами сохранялась дистанция метра два. Я протянул руку, но он молниеносно отступил на шаг и покачал головой.

— Прочитал? — спросил он хрипло.

Молча кивнув, я изготовился к прыжку.

— Значит, завтра съедешь? — удостоверился он еще раз на всякий случай.

— Конечно.

— Дай мне письменное подтверждение.

— Согласен.

— Уговор такой: я сожгу расписку у тебя на глазах. Это что-то новое. Не хочет ли он меня обмануть? Нет, расписка настоящая. Я попросил его еще раз показать бумагу и убедился: та самая. Он, конечно, осторожничает, сверхосторожничает. Ну и бог с ним, зато Уле хуже не будет, если эта бумага сгорит… Я решился.

— Жги!

Он опять покачал головой и спрятал расписку в карман. Наклонившись к шкафчику, он чего-то поискал и достал чистый листок бумаги. Молча положил его на стол, затем вытащил из ящика химический карандаш и положил рядом с бумагой.

— Пиши, что завтра съедешь.

Я начал писать обязательство. Руки у меня дрожали. Быстрее, быстрее, торопил я себя, пока он не передумал. Он прочитал вслух написанное, бережно вложил листок в шкатулку, словно крупный банкнот, и опять развернул долговую расписку. Я внимательно следил за его медленными движениями. Чиркнула спичка, огонек лениво лизнул край бумаги и погас. Отец как завороженный уставился на темное пятнышко.

— Нет, — пробормотал он, — нет! — И, поспешно сложив бумагу, сунул ее в карман.

— Сожги! — крикнул я.

Он покачал головой.

— Нет, грешно.

Мы оба и не заметили, как вошла мать. Она встала между нами.

— Чего ты опять затеял? — сердито спросила она отца.

Он отстранил ее.

— Тебя не касается!

Мать, зацепившись носком за ковровую дорожку, чуть не упала. Я успел поддержать ее. У меня мелькнула последняя надежда.

— Это касается и тебя, мама. Он хочет меня надуть.

— Не впутывай ее!

— Нет, пусть знает, как я попался в твою ловушку.

Я в двух словах рассказал матери о том, что произошло.

— Вот что, Эдвин, — начала она почти шепотом. — Может, я зря все время тебя слушалась. Да, наверное, зря, а то бы кое-чего не случилось. — Она подумала и решительно шагнула к отцу. — Дай-ка сюда расписку, — потребовала она неожиданно твердым голосом, — и ту бумажку, что Вальтер написал, тоже.

— Рехнулась баба! — в бешенстве крикнул отец. — Начисто рехнулась!

— Отдай обе! — не отставала мать. Куда девалась ее робость? Что придало ей силы? — Если не отдашь бумаги, я расскажу, не сходя с места, расскажу, как ты получил эту расписку.

Отец, сгорбившись, растерянно посмотрел на мать. Затем суетливым движением вынул из кармана расписку и швырнул на стол.

— Я тебе это еще припомню, — проворчал он.

— Другую бумагу тоже!

Он открыл шкатулку, вытащил листок и положил его рядом с распиской.

Мать подошла к столу, внимательно прочитала обе бумаги и достала спички. Мы с отцом следили за ее руками. С шипением вспыхнула спичка. Мать взяла долговую расписку, еще раз взглянула на нее и подожгла. Пламя поползло от темного пятнышка на краю, пожирая строчку за строчкой. Черный пепел падал на пол. Вторая бумажка сгорела еще быстрее. Мы стояли затаив дыхание. На какой-то миг я заглянул в глаза матери и благодарно улыбнулся ей. Она кивнула, погладила меня по голове и молча вышла из комнаты. Переступив порог, она вдруг сникла, будто лишилась сил.

Был ли я доволен? Не знаю. Я рад был своему успеху и поражению отца. Но радость ведет к легкомыслию, а легкомыслие — к ошибкам…

— Ну а как ты все же заполучил коссаковский двор? — спросил я.

Услышав это, отец поначалу даже оторопел. Потом повернулся ко мне и, еще больше ссутулившись, посмотрел мутными глазами.

— Я… я полагаю, что Мадер тебе рассказал все?

Моя твердая позиция, кажется, пошатнулась. Теперь меня могло выручить лишь нахальство.

— Ах, собака, обхитрил меня! — прохрипел он.

Я чуть было не кивнул в знак согласия, но вовремя одумался. Зачем мне понадобилось выведывать у него еще что-то? Наверно, потому, что, кто больше знает, тот и сильнее.

— Фридрих Мадер рассказал мне все, — соврал я. — За исключением того, как ты прикарманил двор Коссака.

Отец с явным облегчением вздохнул и, довольный, улыбнулся. Долговая расписка уничтожена, но тем не менее он чувствовал себя победителем. Что за этим скрывается? Он держался непринужденно, будто между нами ничего и не произошло. Он снова отпер шкафчик и достал наполовину пустую бутылку сливянки. Я не верил глазам своим: он поставил бутылку на стол и велел мне принести из кухни рюмки. Сначала я заподозрил какое-то очередное коварство, но потом почувствовал, что за его демонстративно дружеским жестом никакого обмана не кроется.

Первую рюмку мы выпили молча. Он осушил свою залпом, а я пропускал крепкую наливку глоточками. Лишь попробовав вторую рюмку, я ощутил пряный сливовый аромат. Налив по третьей, он отодвинул рюмку в сторону и оценивающе посмотрел на меня.

— Я не обижаюсь на тебя. Так или иначе все остается в семье. Ты вот спрашиваешь насчет Коссаков. Тайны тут нет, ведь ты слыхал эту историю. Могу рассказать еще раз, если хочешь.

— Я хочу знать правду.

— Конечно, только правду.

Он взял рюмку, но лишь пригубил ее.

— Так вот, мы с Коссаком были друзьями, настоящими, неразлучными. Семья наша, как тебе известно, из Нижней Силезии, а вы оба, Фриц и ты, родились в Рабенхайне. Тут жила ваша бабка. Мать всегда скучала по дому, когда приезжала сюда. Ну вот, в январе сорок пятого пришлось нам драпать из Силезии. Куда в таких случаях подаются, спрашиваю? К родственникам или друзьям. И те и другие были здесь, в Рабенхайне. Но война и сюда докатилась. Трое суток шел бой. То русские врывались в деревню, то наши обратно занимали ее, пока фронт не ушел дальше. Через два дня, было это под вечер, Коссак с женой возились у себя во дворе, за сараем, где они закопали одежду с бельем. Вдруг слышим страшенный взрыв. Мы все туда, но поздно. Жена — в клочки, сам Коссак смертельно ранен. Из двух ребятишек, что рядом стояли, одного убило на месте, другого ранило, тяжело. Он помер в больнице… Оказалось, через их сад минная полоса проходила, наши во время боев поставили… Когда за сараем копать начали — и напоролись. В больнице Коссак еще завещание успел составить, при соседе Мозере, но тот на другой день сгинул, куда — никто не знал: говорили, что он у нацистов чем-то заправлял, ну и удрал от русских.

Отец взял рюмку и медленно допил ее. Я же теперь, наоборот, одним глотком осушил.

— А дальше? — нетерпеливо спросил я.

— Что ж, судьи, понятно, потребовали свидетеля. Мадер и сделал мне одолжение. Ничего плохого тут не было. Он лишь подтвердил то, что и так было законным, но суд тогда не соглашался сразу.

— И за это одолжение он обязан был платить?

— Долговую расписку мы составили, потому что я хотел обезопаситься от всякой болтовни. Если бы он проговорился, я бы предъявил расписку к уплате.

— Мадер молчал до конца!

Отец неодобрительно посмотрел на меня.

— Бумажка эта стоит больших денег. Неужели я должен был подарить их ему после того, как он помешался на своем кооперативе, да и меня к стенке припер?

Бесполезно говорить с ним, подумал я и, не прощаясь, вышел из комнаты. На дворе дул сильный ветер, сметая снег в причудливые волнистые сугробы. Я с блаженством подставил ветру разгоряченное лицо, затем, подняв воротник пальто, не спеша побрел по улице, хотя холод пробирал до костей. Ула обрадовалась мне, чмокнула в щеку и побежала в кухню готовить кофе. Стол был уже накрыт на две персоны; значит, ждала меня. Я вполне мог быть доволен: у меня есть домашний очаг; но, чтобы окончательно почувствовать себя здесь как дома, я должен был продолжать борьбу, не складывать руки.

Я, наверно, задумался, созерцая убранство стола, и потому не услышал, как вошла Ула. Она обняла меня сзади за плечи и прижалась головой к щеке.

— Завтра конец, — сказал я.

Она повернула меня к себе и с недоумением заглянула в глаза.

— Конец моей жизни в семье и доме Вайнхольдов. Возьмешь меня, не раздумала?

— Не будь формалистом!.. А ты хорошо все обдумал?

— Еще бы! — Я посадил ее себе на колени. — Завтра поеду в город, к Вюнше или к прокурору. Все им доложу, и о своей семье тоже. Одному мне не справиться с этим запутанным делом, против него я что средневековый рыцарь против современного танка. Я не вижу выхода, не знаю, как распутать клубок. Вюнше верно говорит: в наше время сыщик-одиночка не имеет права на существование… Да, я опять чуть не зарвался… и кончилось бы наверняка плохо.

Мы помолчали. Ула приласкалась ко мне.

— Я рада, что ты так решил, — прошептала она. — Ты преодолел свою слабость, которую долго принимал за силу.

— Какую слабость?

— Ты был уверен, что со всем справишься один. — Она отстранилась и смущенно посмотрела на меня. — А твоя мать?

— Мне жалко ее, она всегда старалась как-то смягчить отцовскую несправедливость ко мне. Когда-нибудь ведь надо с этим кончить. Вот только… если он будет над ней издеваться…

— Тогда пусть она переезжает к нам. Скажи ей об этом заранее, чтобы она не чувствовала себя одинокой.

Ула пошла на кухню и вернулась с полным кофейником. Пока мы ели и пили, я рассказал ей о последних событиях.

Стемнело. Поужинав, мы остались сидеть за столом. С лица Улы не сходила улыбка. Я любовался ее полными красными губами, тонкими изогнутыми бровями, такими же медно-рыжими, как ее густые волосы.

— Не будем раздувать историю с Фрицем, — сказала она погодя, — мне хочется жить в покое. Полиции, конечно, кое-что сообщим, чтобы зря не искала. Взломщика они все равно найдут.

— Уже нашли. Яшке.

— Ах, да, верно. Тогда подождем старшего лейтенанта. С ним можно обо всем посоветоваться.

Я покачал головой.

— В решающих делах нельзя толковать вкривь и вкось. Ты вот сказала, что я поборол собственную слабость. Правильно, хотя полчаса назад мне это было еще не ясно. Надо рассказать все. Иначе неправда или умолчание каких-либо фактов может опять обернуться против нас. Но я попрошу, чтобы отца и брата они вызвали бы как можно незаметнее; лучше, если в деревне об этом не узнают. А в остальном им виднее… Но в чем-то я могу помочь. Например, кое-что прояснилось бы, если б я знал, кто такой Мозер.

Ула вздрогнула.

— Мозер? — переспросила она задумчиво. — Ты уже упоминал эту фамилию. Мне она показалась знакомой. Я все думала, думала — и вспомнила. Отец рассказывал о каком-то Мозере, который вроде живет в Западной Германии. Да, точно! Я относила письмо на почту. В конце весны это было. Если от него пришел ответ, может, что-нибудь и узнаем. — Она заторопилась, оглядела комнату и ушла в соседнюю.

Упоминание о письме приободрило меня.

— Возможно, мой старик не перенес бы потерю долговой расписки так легко, — сказал я, — если бы не видел в этом какой-то выгоды для себя. И разговор наш заглох в тот момент, когда я признался, что твой отец ничего мне не рассказал об унаследовании коссаковского двора. Теперь я сомневаюсь, что старик говорил правду.

Мы обыскали шкафы, ящики столов и комодов, шкатулки, заглянули даже в корзинку для шитья и в цветочные вазы. После Фридриха Мадера осталось много бумаг. Однажды Ула рылась в них, надеясь найти какой-нибудь документ, доказывающий мою невиновность. Она упомянула об этом между прочим. Я опустил ящичек, в котором рылся, подошел к Уле и стал целовать ее. До чего же хорошо, подумал я, когда у тебя есть человек, которому веришь, как себе самому. Через некоторое время Ула отвернулась.

— Давай искать дальше!

Меня охватило вновь то же удивительное нетерпение, что и вчера, когда я нашел варежку в доме Яшке.

Ула, громко ахнув, позвала меня. Я поспешил к ней, и мы чуть не столкнулись лбами. Она читала какое-то письмо.

Отправитель сообщал, что живет хорошо, что он в сорок пятом, конечно, поторопился бежать, хотя особых причин к тому не было, но ведь тогда никто не мог знать, как все обернется: в конце концов ни здесь, ни там человек не возьмет с собой в могилу больше того, что ему разрешат наследники. Ничего интересного.

Зачем же она позвала меня? Тут мой взгляд остановился на фамилии Коссак. Я выхватил письмо из рук Улы, чтобы получше разглядеть. Но сначала не мог разобрать ни строчки. Горячая волна хлынула к голове, и в глазах у меня помутилось. Прошло, наверно, несколько минут, пока я успокоился и стал читать слово за словом:

«…чтобы ты поверил моему первому письму, посылаю фотоснимок. Я заснял тогда целую пленку — перед тем как уйти из дома, — чтобы иногда хоть поглядеть на свой бывший двор и соседей. На снимке видишь обоих Вайнхольдов. Возле женщины стоит мальчишка с забинтованной головой, я заверяю и готов даже подтвердить под присягой, если тебе понадобится, что это Дитер Коссак. О том завещании, предсмертном, могу лишь сказать, что оно было составлено в пользу этого мальчика. До его совершеннолетия хозяйством поручалось управлять Вайнхольду. А в случае смерти сына Коссак-старший назначал своего друга Эдвина Вайнхольда правопреемником».

«В случае смерти сына Коссак-старший назначал своего друга Эдвина Вайнхольда правопреемником», — повторил я про себя. Я натыкался на эту фразу, как на скалу. Перечитал ее три, пять, десять раз, пока осмыслил. Значит, сейчас коссаковский двор принадлежит правопреемнику, то есть моему отцу. А Дитер Коссак умер после того, как его «тяжело раненного доставили в больницу». Но если это так, то Мозер не смог бы его тогда заснять на пленку. Значит, мальчик был дома, даже мог ходить и позировать перед фотоаппаратом. Не здесь ли скрыта тайна, которая тяготила Фридриха Мадера и которую он назвал преступлением?

— Мы должны найти снимок, Ула!

Она, побледневшая, все еще сидела возле меня на полу среди вороха бумаг. В глазах ее застыл вопрос. Но я не мог на него ответить. Я мог лишь придумывать версии, всевозможные варианты, отбрасывать их, готовый кусать себе локти от отчаяния, но объяснить что-либо был не в силах. Время шло, час за часом, мы все искали и искали. Но фотоснимок так и не нашли.

Вымотавшись, как после тяжелой работы, мы уселись в полночь за стол. Что же делать? Нити, запутаннейший клубок нитей, тысячи начал, но ни одного конца не видно.

Дитер Коссак. Умер ли он? Разумеется. Иначе отец не унаследовал бы хозяйство Коссака. Но тут и начинается путаница. По словам отца, Дитер при взрыве был тяжело ранен и вскоре умер в больнице. Судя по снимку Мозера, он был лишь легко ранен и вовсе не попал в больницу. Когда же он умер и отчего? Кто лжет? Отец или этот Мозер? Но зачем врать Мозеру? Неужели только случай свел настоящее — убийство Вернером Яшке Мадера из ревности — с теми событиями прошлого? Или прошлое не оторвешь от настоящего? Не может быть! Тогда все обернулось бы против отца.

— Старик убил мальчика, чтобы завладеть двором, — упавшим голосом подытожил я.

Пальцы Улы сжали мою руку. Глаза ее потемнели.

— Это неправда! За отца твоего я не поручусь, но ведь мать тоже все знала, а уж ее винить никак нельзя. Нет, она никогда бы не допустила, чтобы у нее на глазах убили ребенка.

Об этом я не подумал. Да, мать тоже была бы соучастницей. Исключено. Итак, два различных «дела». Настоящим пусть занимается уголовный розыск. А то, что случилось двадцать лет назад, обязан выяснить я. Если тогда и было совершено преступление, то за давностью виновный неподсуден. Значит, повода вмешивать полицию нет. Это касается лишь моей семьи, и я сам все выясню. Если же обнаружится какая-нибудь связь с убийством Фридриха Мадера, я, не задумываясь, передам все материалы угрозыску, и Вюнше не придется больше жаловаться на «сыщика-одиночку» Вайнхольда. А вдруг сегодня ночью мне удастся распутать прошлое? Сколько времени и труда я сэкономлю старшему лейтенанту, ведь так или иначе он все равно столкнется с этими проблемами. Но поступать, как Фриц, не стану: нельзя покрывать преступника только потому, что он твой родственник. Зря я смолчал тогда. При первой же встрече с братом все ему выскажу.

Тем не менее на прошлом лежала печать какого-то бесчестья, иначе мать не смогла бы отнять у старика долговую расписку. Я встал и с хрустом потянулся. Сегодня ночью меня еще пустят домой. Шкатулке придется выдать свои тайны. Если существует очевидное доказательство, оно там.

— Что ты собираешься делать?

— Пойти домой и искать.

— Возьми меня с собой, я боюсь за тебя.

Я успокоил ее, обрисовав предстоящую операцию как вполне безобидную. Ула мне только помешает. Я должен действовать один, не отвлекаясь.

На дворе завывала вьюга. В лицо хлестнуло ледяной крупой. Ветром так прижало створки ворот, что мне пришлось навалиться на них всей тяжестью. Еле приоткрыв створку, я проскользнул в щель, и ворота с треском захлопнулись. Улицу перегородило высокими сугробами, метель неистовствовала. На сугробах снег завивался, словно пена на гребнях волн. Я медленно двигался сквозь белый вихрь, пока не разглядел помост для молочных бидонов.

Перед нашими воротами выросла снежная стена. Чертыхаясь, я полез через забор. Канавку, которую я прочертил в саду, волоча ноги, тут же занесло снегом. Наружная дверь дома находилась с подветренной стороны. На засов ее, слава богу, не заперли, она была лишь прикрыта. Особенно осторожничать незачем, из-за вьюги все равно ничего не услышат. Но колокольчик лучше придержать. Слегка отворив дверь, я просунул руку и успел схватить язычок колокольчика до того, как он звякнул. Затем протиснулся в сени и прикрыл дверь, не запирая ее. Вот теперь мне захотелось сделаться маленьким-маленьким и легким как пушинка; ступеньки лестницы стонали подо мной, хотя я снял обувь и ставил ноги с краю, у самой стены. Еще громче заскрипели половицы в коридоре, да так, что скрип, наверно, и на улице бы услышали. Плохо дело… Я остановился и заставил себя успокоиться. Разумеется, доски скрипели не громче обычного. Просто я слишком нервничал. Теперь я шагнул увереннее. Еще три шага, и передо мной дверь родительской спальни. Нажимаю ручку, дверь легко открывается. Слышу храп с присвистом — отец спит.

Эх, надо было вывернуть пробки! Что, если кто-нибудь проснется и включит ночник… Спуститься вниз, к щитку? Нет. Пригнувшись, крадусь по правой стороне комнаты, нащупываю стул. На спинке висит куртка. Домашняя куртка отца. Затаив дыхание, обыскиваю карманы. В левом — нет; в правом — нет; во внутреннем — тоже пусто.

Куда же он спрятал ключи? В карманах брюк нащупываю лишь носовой платок и складной нож. Через три-четыре шага — прикроватная тумбочка. Ногой задеваю ножку, храп внезапно прекращается. Вьюга на улице тоже на какое-то мгновение стихла, но тут же возобновилась с прежней силой. Я застыл на месте. Отец всхрапнул, потом еще раз, еще… и захрапел опять равномерно. Ящик тумбочки покачнулся, когда я сунул в него руку. Что-то звякнуло. Связка ключей!

На соседней кровати раздался кашель. Заскрипели пружины матраса. Мать медленно повернулась на другой бок. Казалось, это длится бесконечно. Мне захотелось выбежать из комнаты, пройти по коридору, не таясь, включить свет… До чего же неприятна темнота: следи за каждым своим движением, не ошибись… И от кого прячусь — от родителей. Что, если мое подозрение подтвердится и отец убил того мальчика?.. Знала ли об этом мать? Фриц? Вопросы, вопросы, совершенно не ко времени, только отвлекают. Сейчас надо прислушиваться к каждому шороху, это важнее. Наконец дыхание матери выровнялось. Быстрее за дверь, но спокойно, ничего не задеть! Только теперь я почувствовал, что лоб покрылся испариной и спина мокрая, хотя в комнате было прохладно и мерзли ноги.

В коридоре я задышал свободнее. Спустившись по лестнице, снова прислушался. Кроме завываний вьюги, ни малейшего звука. В руке чуть звякнули ключи. Я вдруг опять засомневался. Что это со мной? То не терпелось поскорее залезть в шкатулку, а теперь стою в нерешительности. Испугался? Чего еще бояться после тех ужасных месяцев, что остались позади…

В комнату со шкафчиком я все же вошел не сразу. Хотя дверь легко двигалась в петлях, мне показалось, что она поддается еще труднее, чем недавно Улины ворота. Я боролся не с дверью, а с самим собой. Мне было противно то, что я намеревался сделать. А что, если я не найду ничего существенного?.. Там будет видно, время есть. Во всяком случае, никто из домашних не должен что-либо заметить. Это значит, что мне еще раз придется совершить проклятый рейс наверх и положить ключи в ящик.

Зажечь лампочку? Нет, рано. В пепельнице на столе я нашел коробку спичек. Крохотный огонек, а как он успокаивает! Видишь знакомую обстановку, стены, знаешь, что, кроме тебя, здесь никого нет. Не то что на темной лестнице, в коридоре или в родительской спальне.

В шкафчике меня интересовала только шкатулка. Вот она, тускло-зеленая с серебряным ободком. Но снова меня что-то удерживает. Вместо того чтобы сунуть ключ в замочную скважину и откинуть крышку, я зачем-то несу шкатулку к столу и ставлю ее.

Вот теперь необходим свет. Одной свечки хватит, а на рождественской елке их двенадцать. Фитиль, потрескивая, неохотно загорелся. Замок шкатулки открылся почти бесшумно, и крышка откинулась. Первое, что я увидел, — деньги, перевязанные пачки банкнотов. Ничего удивительного. Отец не доверял сберегательной кассе. Почему же он хранил шкатулку здесь? Ведь спали-то все наверху? Да, недальновидно поступает старик.

Деньги. Об этом я и не подумал. Мне стало страшно. Ведь если меня обнаружат или всего лишь заподозрят в том, что я открывал шкатулку, отец обвинит меня в краже. Этого я не предусмотрел.

Теперь уж все равно. Я вынул пачки и на дне шкатулки увидел большой коричневый конверт, запечатанный клейкой бумагой.

Таких конвертов у нас дома не было. Если его вскрыть, отец поймет, что кто-то лазил в шкатулку, и, конечно, заподозрит меня, а разъярившись, чего доброго, помчится в полицию. Только сейчас я осознал, как легкомысленно поступаю. Ведь я ко всему притрагивался голыми руками, на всех предметах остались отпечатки моих пальцев. Значит, бросить начатое? Положить все на место, а ключи в тумбочку… Но как же я тогда узнаю тайну?

Кажется, хлопнула наружная дверь?

Погасить свечку!

Прыжок к двери, напряженно вслушиваюсь. Как ни таращу глаза, все равно ничего не видно. Тихонько приотворяю дверь из комнаты. С улицы кто-то стучится? Прошли секунды, минуты, может быть, и четверть часа — я стою неподвижно, вглядываясь в темноту сеней. Невидимый «некто» делает, наверно, то же самое и с тем же успехом. Неслышно крадусь в сени. Лицо обдает мелкой снежной пылью. Поскрипывают дверные петли.

Никого. Просто я не закрыл как следует дверь и ветром ее распахнуло.

Быстро возвращаюсь в комнату, зажигаю свечу. Отложив в сторону пачки денег, вскрываю спичкой конверт. Извлекаю листок дешевой почтовой бумаги с бурыми пятнами. Прежде всего смотрю на подпись. Какой-то Артур шлет сердечный привет, привет…

Листок задрожал в руках, когда я повернул его, чтобы увидеть, кому пишет этот Артур. Буквы заплясали перед глазами. Как только они встали на свои места, я прочел имя Фридриха Мадера. В первой же строчке. «Дорогой Фридрих!» — начиналось письмо. Оно было написано пятнадцатого апреля этого года. Пальцы ощупали конверт. В нем лежало что-то еще. Я встряхнул его, оттуда выпал кусочек грязноватого картона с такими же бурыми пятнами, что и на письме. Он соскользнул со стола и на лету повернулся: фотография!

В это мгновение я не ощутил ни испуга, ни удовлетворения, ни отчаяния. Я нагнулся, поднял снимок и с первого же взгляда узнал на нем своих родителей; возле них едва держался на нетвердых ножках ребенок. Позади стоял мальчик постарше, лицо его было на снимке размыто.

Я пробежал глазами письмо, пропуская все неинтересное для себя. Потом прочитал еще раз, что Дитер Коссак после взрыва остался жив, его лишь легко ранило. Никто из жителей деревни — кроме автора письма — не решился войти во двор Коссаков, опасаясь наступить на мину. Затем пришли советские саперы и оцепили весь участок, подъехали также санитарные машины. Когда двор очистили от мин, он не знает, потому что на следующий день уехал из деревни. Фамилия автора письма — Мозер! Вот оно то доказательство, о котором говорил мне Мадер во время нашей ссоры и которое лежало у него в кармане куртки. Тот, кто завладел этим конвертом, и был… убийцей Мадера.

Эта мысль как громом поразила меня. За окном бушевала вьюга, а я стоял в оцепенении, пока у меня не закружилась голова и я не повалился в кресло.

Очнувшись, я заметил, что свеча наполовину сгорела. Сколько же времени я стоял, сидел? Меня вновь одолели раздумья.

Настоящее и прошлое. Отец и я. Его вина и предполагаемая моя. Все связано одной семьей. Яшке тут ни при чем, подумал я с удивлением, а ведь все казалось таким ясным, когда я уходил из его дома. Теперь я понял, почему отец был неописуемо изумлен, когда я «признался» ему в убийстве.

Мысли перепутались, кружась вокруг неопровержимого страшного факта: мой отец убил своего друга Фридриха Мадера, убил, наверно, столь же хладнокровно, как некогда маленького Дитера Коссака. Вторым преступлением он надеялся скрыть первое; Мадер, по-видимому, собирался разоблачить его. И теперь старик пойдет на все, чтобы скрыть содеянное. Такие, как он, иначе поступить не могут, для них это все равно что закон природы.

Я с отвращением собрал со стола деньги, чтобы положить их в шкатулку. Сомнений больше нет: Мадер подтвердил тогда завещание, будучи уверен, что Дитер Коссак умер от ран. В начале этого года он что-то заподозрил, списался с Мозером, и все выяснилось. Убийце маленького Коссака оставалось лишь одно: убрать опасного свидетеля до того, как он разгласит тайну. Мадер был настолько неосторожен, что первым делом обратился к своему бывшему другу. Возможно, он надеялся получить правдоподобный ответ, который рассеял бы его страшное подозрение. И эта вера в Эдвина Вайнхольда — человека лишила Мадера жизни, едва не погубила меня и нанесла тяжкий удар его дочери. А мать показала на суде, что ее муж весь вечер и всю ночь не выходил из дому.

Неожиданно дверная ручка дрогнула и стала медленно поворачиваться. Я протер глаза. Нет, это не галлюцинация. Ручка застыла в наклонном положении. Из коридора кто-то нажимал на нее. Пламя свечи с шипением потухло в моих пальцах. Затаив дыхание, я уставился во мрак. Тихий скрип. Неизвестный осторожно приотворил дверь. Дуновение холодного воздуха коснулось моего лица. Я чувствовал присутствие человека, застывшего в коридоре или на пороге… или уже изготовившегося к прыжку?

Гнетущая тишина. За окнами воет вьюга. Я вдохнул свежий морозный воздух — значит, неизвестный пришел с улицы. Почему же не было слышно колокольчика?

Неуверенными шагами он вошел в комнату и повернул направо, ни за что не задев. Я бесшумно скользнул влево. Хорошо бы оказаться у двери первым, подумал я…

У противоположной стены, где был выключатель, послышался шорох… Щелчок — и вспыхнула лампочка, Фриц пригнулся было, но, узнав меня, распрямился. С изумлением оглядел меня, шкатулку, деньги. Казалось, он совершенно растерялся.

— Какого черта ты тут делаешь? — спросил он и снова посмотрел на пачки денег.

— Случилась ужасная вещь, — начал я, не подумав о том, правильно ли поступаю, доверяясь Фрицу. Ему не придет в голову, что я хотел украсть деньги, а мне сейчас просто необходим был человек, который вместе со мной встретил бы надвигающуюся лавину.

— Что случилось? — прошептал он, не двигаясь с места. — Ну, говори же, черт побери.

Брат явно не доверял мне; он видел только деньги и меня, ночного взломщика.

— Отец убил Фридриха Мадера!

Его лицо под засыпанной снегом меховой шапкой побелело.

— Ты что, очумел?! — повысил он голос и мгновенно прикрыл дверь. — Как ты докажешь это?

Я взял со стола письмо и фотографию. Подумав, поднял их, показав Фрицу. Он отступил к стене и прислонился.

— Это кровь там, сбоку? — спросил он, пораженный.

Я кивнул. Фриц мелкими шажками приближался к столу.

— Нет, этого быть не может… Нет, не верю, — прошептал он и внезапно протянул руку к письму.

Я успел шагнуть в сторону.

— Дай сюда! — Его лицо перекосилось. — Пока сам не прочту, не поверю.

— Убери руки!

— Почему? Я тоже имею на то право, не меньше твоего.

— Значительно меньше, — сухо сказал я. — Меня все еще подозревают в убийстве. А эти бумаги окончательно доказывают, что я невиновен. Это мое оправдание.

— Ах так… Ну конечно… Я об этом не подумал, — пробормотал он, растерявшись. — Но почему ты с такой нахальной уверенностью подозреваешь отца в этом гнусном деле?

— Письмо и карточка были в нагрудном кармане Мадера, когда мы с ним шли по полю в тот вечер. Кто ими завладел, тот и убил его. Письмо с карточкой я нашел в конверте, вот в этой шкатулке.

— Кажется, Мадер только похлопал себя по нагрудному карману, когда говорил о доказательствах. Чьи это слова, а? Что, не так? — Фриц выпятил подбородок и угрожающе посмотрел на меня.

На какое-то мгновение я остолбенел. Я не ожидал, что он так быстро «включится».

— Я поправился тогда, так как думал, что суд подозревает, будто письмо забрал я, — неторопливо ответил я, взвешивая каждое слово.

— Может быть, отец случайно…

— Нет! Мадер напал на след преступления старика и потому был убит.

— Ну и что ты хочешь делать? — В голосе брата прозвучал страх. Его глаза умоляюще смотрели на меня. — Неужто засадишь родного отца в тюрьму? Подумай!

— Родного отца… Ты гордишься им? Может, мне пожалеть его за то, что он хотел меня погубить? Пятнадцать лет! Да ты понимаешь, что значит просидеть такой срок ни за что?

Фриц опустился в кресло и подпер голову кулаками. Пусть подумает, решил я. Такое не переваришь сразу.

— Тебя оправдают и без этого доказательства.

— Брось! Он сам мне хорошо растолковал, что такое недостаток улик. Нет. Убийца есть убийца — даже если он наш отец.

— Может, нам сходить сейчас за полицией?

Нам? Фриц сказал «нам». Я сразу успокоился оттого, что он понял, как плохо обстоит дело, и что он мне сочувствует.

— Только прошу тебя, Вальтер: я не могу так сразу поверить в это, хотя умом все понимаю… Давай позовем его. Пусть сам скажет. Если признается, один постережет его, другой сбегает за полицией. — Фриц с мольбой поглядел на меня.

А почему бы и не попробовать, подумал я. Хуже не будет. К тому же в руках у меня улики, хотя я на собственном опыте узнал, сколь весомы могут быть они…

— Зови его.

Фриц вышел, шаркая по полу. Он был обут в тонкие полуботинки. Наверное, ходил на танцы в трактир, развлекался, проводил девушку. Может, и выпил.

Немудрено остолбенеть, услышав после веселого вечера такую новость. Ведь рушился мир, его мир. Без двора, сараев, хлева, лошадей, коров, свиней, овец, гусей и кур он не представлял жизни. Даже ежедневные перебранки с родителями были нужны ему, как еда и сон. Покачнувшись на пороге, он затем бережно прикрыл за собой дверь.

VII

Я остался наедине со шкатулкой, деньгами и письмом. Вообще-то мне следовало бы что-нибудь предпринять, но я обещал дожидаться… Хорошо, что Фриц сейчас заодно со мной. Не всегда так бывало; в семейных раздорах он принимал то ту, то другую сторону, и предугадать его позицию было трудно. Он объяснял это тем, что хочет судить объективно, непредвзято, по справедливости. Может, я ошибался, предполагая всегда, что прав я? И тем самым нередко отталкивал брата, вынуждая его заступаться за отца? Возможно. Но сейчас он сразу согласился со мной передать отца в руки правосудия, хотя его глаза были полны страха.

Надо надеяться, что Фриц не ошибся, не поддался ни гневу, ни жалости. Когда я был в беде, он считал своим долгом вступаться за меня, это возвышало его в собственных глазах. Теперь положение изменилось: в беду попал отец. А что, если Фриц передумает, переметнется к старику — ведь это будет не «по справедливости» и с его точки зрения? Но разве справедливо то, что он выказывает свою братскую любовь ко мне, предполагаемому преступнику?

Ну где же они застряли?.. Сколько времени уже прошло, как Фриц отправился наверх, пять минут, час? Я потерял всякое ощущение времени.

Мысли перенеслись к матери. Если она сказала неправду, что ее муж был дома, значит, что-то подозревала. Фриц показал на суде то же самое. Не могли же все трое сговориться!

Шаги на лестнице. Шепот. Опять тишина. Комок подступил к горлу: не ошибся ли я в чем-нибудь? Передо мной лежали банкноты, письмо, фотография…

Распахнулась дверь. Старик, задержавшись на пороге, испепеляющим взглядом смотрел на меня. В его глазах я не заметил ни страха, ни мольбы, ни раскаяния, ни даже любопытства. Я понял: он все знает. Взгляд его был ужасен. Меня даже дрожь пробрала. Передо мной был страшный противник, который не остановится ни перед чем.

Но я не испугался. Окончательное слово за мной. Да и брат меня поддержит. Одно лишь удивляло: зачем Фриц все ему рассказал? Старик сразу смекнул, что его ждет, и успел подготовиться. И сейчас, когда я смотрел на них обоих, мне не показалось, будто их разделяет пропасть. Фриц неторопливо обошел вокруг стола, постоял, огляделся и направился к елке. Что ему надо? Может, отец уговорил его действовать заодно и отнять у меня документы? Я схватил фотографию, письмо, конверт и сунул их в карман. Отступая в сторону, я заметил, что старик повернул ключ в двери и вынул его. Затем подошел к столу, с жадностью сгреб деньги, но, передумав, швырнул обратно на стол. Он отнюдь не был похож на человека, который потрясен, угнетен или напуган случившимся. Напротив, он вел себя так, словно собирался требовать отчета, а не отчитываться. Он уселся в кресло возле стола, Фриц — на диван у елки, а я отошел к двери и прислонился к стене.

— С каких это пор дети стали взламывать шкафы в родительском доме? — В резком голосе старика слышались порицание и угроза.

Мои иллюзии насчет поддержки со стороны брата улетучивались. Фриц сидел пригнувшись, словно насторожившийся пес.

— Если отец становится убийцей, а вину сваливает на сына, то детям ничего иного не остается, — ответил я с ожесточением.

— Чего ты там вообразил своей дурацкой башкой? Вырастил, выкормил, называется!

— Мог бы не кормить — убил бы, как Дитера Коссака, и все!

Старик вздрогнул. Мой удар застал его врасплох. Хорошо, что я не посвятил в это Фрица. Через некоторое время старик выпрямился и, к моему изумлению, начал беззвучно смеяться.

Меня охватило бешенство, я готов был удушить его за этот презрительный смех.

— Ишь хитрец! Как ты это докажешь?

— Письмом, фотографией и… и…

— Что «и»? — Старик подался вперед, в его глазах мелькнул страх.

Я хотел было упомянуть о другом письме, которое мы нашли с Улой, но вовремя спохватился, решив придержать этот козырь.

— Что значит «и», спрашиваю? — грозно повторил он.

— Этого Мозера нетрудно будет разыскать, — ответил я неопределенно.

Он клюнул на приманку и опустил глаза, словно опасаясь, что я прочту его мысли.

— Кто еще знает о его существовании? — спросил он шепотом.

— Ты.

— Балда. Если я в этом признаюсь, тогда уж мне лучше сразу в петлю… А я хочу жить. Жить! В своем доме, которому отдал все силы, а не за тюремной решеткой.

— Фриц — свидетель.

— Слава богу, он хороший сын. Не то, что ты. И все мое добро ему достанется.

Фриц чуть заметно кивнул. И тут мне стало окончательно ясно, что он не со мной. Он предал меня. Предал, наверно, еще в ту минуту, когда предложил позвать отца.

— Я тоже немало знаю, — возразил я с торжеством.

— Ладно, кто еще?

— Если бы еще кто знал, ты давно бы сидел в тюрьме.

— Очень хорошо, значит, полиция ничего не узнает про этого Мозера.

— Узнает. От меня!

— А ты подумай хорошенько, не дурак ведь. Возьми бумажку, ручку — Фриц подаст тебе, что надо, — и пиши: «Я, Вальтер Вайнхольд, желая покаяться перед моими родителями, признаюсь, что убил Фридриха Мадера, будучи в состоянии раздражения». Видишь, я даже предлагаю тебе выход: как-никак смягчающие обстоятельства. Я-то великодушен, а ты все мелочишься… Вот, а записочку сунешь в конверт, заклеишь и на конверте напишешь: «Вскрыть только после моей смерти».

Это конец! Третье преступление логически последует за вторым. Вот почему он вытащил ключ из двери. Я озирался в поисках выхода. Пока еще я жив. Мне не верилось, что Фриц дал себя уговорить на убийство.

— Одним убийством больше для тебя и впрямь не имеет никакого значения, — сказал я и даже постарался иронически: улыбнуться.

— Испугался, а? Не бойся. Живи хоть сто лет, если дотянешь. Писулька эта надобна мне для гарантии. Она тебя заставит молчать до самой смерти. Как ты скончаешься, меня не интересует. Главное, будешь держать язык за зубами, пока меня землей не засыплют. А надпись на конверте к тому, чтобы меня никто не попрекнул, будто я все знал еще при твоей жизни. Как-никак я уважаю пожелание своего сына. Вот. За это получишь двадцать тысяч марок, можешь взять их прямо сейчас. И разойдемся подобру-поздорову.

Я пропустил мимо ушей его предложение. Мое решение было твердым.

— Ты предстанешь перед судом и ответишь за свои преступления.

— Дубина стоеросовая! Думать надо, не то в лужу сядешь. Дитера Коссака никто не убивал. Он сам умер, естественным путем, ночью, после несчастья. В больнице небось сохранилась запись о том. Да и старый доктор Мюллер должен помнить. Он попытался оперировать мальчишку, да поздно было. Осколки сидели в мозгу слишком глубоко. Если я не хочу раскапывать эту историю, то лишь потому, что тогда с завещанием были всякие неприятности.

— Остается смерить Фридриха Мадера.

— Он сам виноват, что поделаешь. Ему взбрела в голову та же дурацкая мысль, что и тебе. Он считал, что я должен явиться в полицию и выложить им все на блюдечке. Уперся, как козел: он, мол, возражал, когда подписывали завещание, и засвидетельствовал против совести. Ведь я бы тогда лишился двора навечно. А в нем вся моя жизнь, понимаешь ли ты это, балда? И лучше не троньте мой двор, нет у вас таких прав!

— А свидетельства Мозера было разве недостаточно?

— Мозер сбежал. Чем-то он замарался при нацистах. Мадер воротился с фронта как раз ночью, после того несчастья. Его двор разграбили свои же солдаты, при отступлении, скот какой порезали, а какой угнали. Жена его уехала к родне. Он воспользовался случаем и согласился поддержать меня на суде, в общем, подтвердил, что Коссак был в ясном уме и твердой памяти, когда писал завещание.

— Ему было известно, что Дитер Коссак умер?

— Конечно. Об этом все знали. Доктор самолично рассказал тогдашнему бургомистру — вот тебе и еще одно доказательство. Человек тот жив, служит сейчас где-то в министерстве, отыскать его можно.

Не спуская глаз с обоих, я обдумывал услышанное, сопоставлял факты, готовился уличить старика во лжи. Чересчур просто мне все это казалось…

Значит, отдай ему заявление и помалкивай. А не смолчу — он «совершенно случайно» вскроет конверт с моим признанием-завещанием. Да, продумал досконально, рассчитал все варианты. Не учел только одно: мое неукротимое желание доказать свою невиновность ради Улы и моего будущего.

— Зачем же ты сейчас во всем сознался?

— Не твоя забота. Много узнаешь — сон потеряешь.

— На эту грязную сделку я не пойду!

Старик откинулся в кресле и пристально посмотрел на меня. Фриц бросил на него вопросительный взгляд. Я заметил, как старик кивнул ему.

— Тогда ты живым отсюда не выйдешь, — процедил он.

Фриц оперся руками о колени, готовый броситься на меня. Я взвесил свои шансы. Один против двоих. Старику грозит пожизненное, а то и смертная казнь. Ему есть, что терять. А Фрицу?.. Ни тому, ни другому двор, конечно, не хочется отдавать. Это их объединяет. Помощи мне ждать не от кого. Мать, возможно, что и услышит… нет, вряд ли; вьюга по-прежнему бушует. Ночка, как нарочно, выдалась для преступления: сначала она помогла мне, а теперь — моим противникам.

— Ты же ничем не рискуешь, — подал голос Фриц.

Он еще говорит о риске для меня, будто смерть человека — обыкновенная сделка. А убийца, разгуливающий на свободе, а реабилитация невиновного? «Ничем не рискуешь…»

Да, последняя надежда лопнула, брат давно посвящен в дела старика, иначе они не сговорились бы так быстро. Он лишь попытался усыпить меня. Старик действовал жестко, а Фриц пускал в ход лесть и братскую любовь. Он взял на себя роль бескорыстного адвоката. И начал ее играть не после моего освобождения и даже не во время тюремного свидания. Гораздо раньше. Еще на следствии, когда он всячески подчеркивал мои достоинства. Разногласия между отцом и сыном заключались лишь в тактике, с помощью которой они хотели помешать моим дальнейшим розыскам убийцы. Однако оба метода не принесли им успеха. Теперь они решили действовать напролом. И все же я был убежден, что Фриц не пойдет на убийство, не станет рисковать своей свободой, а то и жизнью ради того лишь, чтобы скрыть вину отца. А вообще-то не угадаешь, как он поступит… Но легко они со мной не справятся. Эх, если бы дверь была открыта. Вряд ли они осмелятся убить меня. Хотят только запугать да выжать это заявление. Я почувствовал себя увереннее и рассмеялся.

— Не старайтесь, я ничего не подпишу. Вам трудно будет объяснить мою насильственную смерть.

— Почему? — Старик пытался казаться спокойным, по я видел, что его трясет от злости.

Вероятно, он был убежден, что я приму его предложение. Своим отказом я вынуждал его перейти к действию.

— Нет, не трудно, — прохрипел он.

Я с ужасом заметил, как Фриц вытащил из-под куртки топор и положил его возле себя на диван. Все было подготовлено, ловушка захлопнулась. Расплата за мою глупость, за то, что я расчувствовался и пожалел родного братца: если б я отнес его куртку старшему лейтенанту и рассказал о том, что узнал и о чем догадывался, — все повернулось бы иначе. Фриц одурачил меня. В сочельник он отправился не на переговоры с Улой, а для того, чтобы поискать в доме какой-либо уличающий материал.

— В сочельник вы оба ходили в дом Мадера, — простонал я.

— Да, мы были там, — подтвердил Фриц и поднялся. Старик тоже встал и оперся обеими руками о спинку кресла.

— Все продумано, — сказал он, еще надеясь, наверно, что я подпишу. — Мы поймали тебя на краже. Вон с тем топором ты бросился на нас, и нам ничего не оставалось, как отнять его у тебя и обороняться… Что ж, раз не хочешь по-хорошему.

Старик, видно, был без оружия. Он медленно двинулся ко мне. Вероятно, он намеревался затеять со мной драку и дать возможность Фрицу стукнуть меня топором сзади. Мне оставалось лишь одно: напасть на Фрица и вырвать у него топор. Фриц, словно угадав мою мысль, сжал топор двумя руками и внимательно следил за мной. Пора, иначе будет поздно. Ни секунды промедления. Я не боялся их, да и топор был не страшен; меня пугало другое: как я ударю топором человека, на это у меня не хватило бы духу. Я глянул на окно. Во мне было около центнера весу — оконный переплет не выдержит. Теперь Фриц двинулся на меня. В его глазах застыл страх перед тем, что он собрался сделать, чтобы спасти отца от суда; однако он надвигался — неуклонно, с отчаянной решимостью.

Я прыгнул к нему и схватился за топор. Дернул изо всей силы, но вырвать не удалось. Еще одна попытка. Опять безуспешно. Тогда я швырнул Фрица на пол, к стене, шага на два. Старик все еще стоял на прежнем месте. Фриц поднялся. Я схватил стул и бросил в него. Старик кинулся на подмогу, но поздно. У меня было четыре метра для разбега. Толчок. Звон стекла, треск дерева, сильный удар по голове и плечам. Оглушенный, кубарем лечу в сугроб. Ничего не почувствовал, кроме приятного холода. Плечо болит, рукой двигать не могу. Из окна льется молочный свет.

Прочь отсюда! Они погонятся за мной. В оконной раме показалась голова: Фриц. Он быстро влез на подоконник, огляделся и спрыгнул. Нас разделяли три шага. Старика не видать. Надо уходить, пока есть преимущество!

Нет, назад! Прежде чем Фриц заметил меня в снеговерти, я двинул его со всего размаху, отнял топор и зашвырнул в высокий сугроб. Потом навалился на братца и начал бить его без пощады, вкладывая в удары все отчаяние, всю злость, которая накопилась у меня за полгода. Бил, пока не услышал вблизи хриплое дыхание старика. Он заблудился между сугробов и стоял, пытаясь что-нибудь разглядеть во мраке.

Шатаясь, я побрел по снегу. Боль в плече дала себя знать, когда я с трудом перелез через забор и свалился по ту сторону. Через некоторое время я услышал, как с грохотом открылись ворота. Значит, меня преследуют. Ничего. Первый раунд в мою пользу. Да и вьюга сейчас поможет. Однако промерз я здорово, руки и ноги окоченели. А надо двигаться дальше, ползком, зарываясь в снег. Идти по улице во весь рост опасно, они подстерегают меня, хотят отрезать дорогу к Улиному дому. Их жизнь зависела от моей смерти.

Неожиданно я услышал рядом голоса. Надвинулись два силуэта. Не вставая, я мог дотянуться до них рукой. Вот мелькнуло матовое лезвие ножа. Я пригнулся, вдавившись в сугроб. Перешептываясь, они озирались по сторонам. Руки и ноги еще подчинялись мне. Сначала бросаюсь на Фрица, решил я, у него нож. Я приготовился к прыжку… Но они прошли мимо.

Боль в плече усилилась. Вряд ли мне справиться сейчас с двумя, подумал я. Надо прийти к Уле раньше их!

Я пополз с передышками. На остановках прислушивался и, не заметив ничего подозрительного, полз дальше. Снег набился в штанины, в рукава, под куртку и за шиворот. Холодные струйки текли по голой спине и груди.

Наконец-то! Вот и забор мадеровского участка. Перевалившись через него, я проковылял к дому. Окно спальни…

Я тихо стукнул, всего один раз. Ула ждала меня. Выглянув в окно, она заторопилась было в сени, но я удержал ее за руку и глазами показал на заднюю дверь. У крыльца они, наверно, подкарауливают.

Ула не упала в обморок и не всплеснула в ужасе руками, когда, включив свет, увидела меня. Она проворно завесила окна одеялами, принесла перевязочный материал и отцовское белье. Я терпеливо отдался ее заботливым рукам. Потом рассказал ей вкратце самое важное. Она собралась было тут же бежать к участковому, но я отговорил ее. Лучше обождать. Я не хотел пускать ее одну на улицу, где сейчас витала смерть. Этим займусь я сам. На лице и руках у меня оказалось несколько небольших порезов, а ключица была повреждена серьезно.

Я переоделся в сухую и теплую одежду. Она была мне тесновата, но швы выдержали, не лопнули. Время — половина четвертого. Через несколько часов рассвет. Топор я не стал брать, прихватил полуметровый ломик, которым Ула обычно скалывала лед во дворе. Она непременно хотела идти со мной, но я воспротивился. Осторожности ради я оставил ей конверт с письмом и фотографией и направился к задней двери.

Внезапно раздался громкий стук в окно. Неужели они собираются вломиться в дом? Я на цыпочках вышел в сени и прильнул к окошку. На крыльце кто-то стоял. Я включил наружную лампочку. Световой конус выхватил из темноты фигуру человека в полицейской форме! На всякий случай я отворил окошко. Да, это был наш участковый. Значит, он сэкономил мне время на дорогу. Со спокойным сердцем я отпер дверь, распахнул ее и… увидел направленное на меня дуло пистолета.

VIII

Уже несколько часов я сижу перед магнитофоном. Я высказал наконец-то все, что наболело; не упустил ни одного события, ни одного поступка, ни того, что намеревался сделать, ни того, что совершил — хотя бы и по глупости. Постепенно, с неохотой, мое сознание переключается на окружающее: служебный кабинет, микрофон, надзиратель, техник, который останавливает магнитофон и задумчиво смотрит на меня.

Надзиратель отводит меня обратно в камеру. Я лежу, уставившись в потолок. Думаю. И тут же забываю то, о чем только что думал. Время тянется бесконечно долго. Но вот раздаются шаги, клацает замок, и меня ведут в кабинет Вюнше.

Прокурор Гартвиг, закинув ногу на ногу, задумчиво курит сигарету. Вюнше изучает меня взглядом, будто разгадывает кроссворд. У меня пересыхает во рту, пальцы начинают противно дрожать.

— Если можно, дайте мне воды, пожалуйста, — прошу я хриплым голосом.

Вюнше кивает. Я с жадностью осушаю стакан. Дышать стало легче.

— Ваш рассказ не кажется недостоверным, — нарушает наконец молчание Гартвиг, — но многие и очень существенные факты говорят против вас, подтверждая вашу вину. Начнем с последнего: арестованный Мюллер показал следующее… — Гартвиг вынимает из папки лист и читает: «Вайнхольд спросил меня, сможет ли он в случае успешного бегства жить в Западной Германии, — не арестуют ли его там и не выдадут ли обратно. Он рассказал мне, что несколько месяцев назад в драке зарезал человека. Двое свидетелей видели это. Потом Вайнхольд пытался их тоже убить, но ему не удалось».

— Я этого не рассказывал!

— Показание на показание. Далее. Вернера Яшке сегодня освободили из-под ареста.

Меня это не удивило: Яшке отпадает, поскольку виновник — мой отец.

— Правда, в сочельник Яшке заходил на мадеровский двор, — продолжает Гартвиг, — но лишь потому, что он вообразил, будто молодая хозяйка дома чувствует себя одинокой, скучает и ждет не дождется такого горемыку, как он… Скорее всего, delirium tremens, белая горячка. Кроме того, он, по-видимому, страдает какой-то формой шизофрении. Проявления ее, вероятно, заметила Соня Яшке и истолковала их как обычную ревность или вспыльчивость. Врачи определят это. Пока что его поместят в больницу для наблюдения. Вам он, кстати, тоже приписывает связь со своей женой. Психиатр считает это бредом ревности. В состоянии бреда Яшке и запер вас в погребе, не ведая, что с вами будет дальше. Что касается убийства, то Яшке предъявил алиби. Мы тщательно проверили, оно подтвердилось, в тот вечер Яшке не было в деревне. Все подозрения падают на вас, особенно после событий прошлой ночи. Таковы обстоятельства дела.

— У меня есть доказательства, которые опровергают это, — заявил я самоуверенно.

Старший лейтенант Вюнше, сняв очки, сдувает с них невидимые пылинки. Движения у него сегодня какие-то вялые, неуклюжие. Снова надев очки, он задумчиво смотрит на меня. Вчера, когда меня привезли, мне показалось, что в его глазах мелькнули искорки симпатии. Сегодня же он не скрывает неприязни. Это вызывает у меня неуверенность.

— Доказательства, говорите? А вы убеждены, что они опровергающие?

Что за нелепый вопрос? Ведь я их нашел и оставил Уле. В полиции даже выдали квитанцию.

— Не понимаю вашего вопроса, — бормочу я в замешательстве. — Эти бумаги доказывают мою невиновность.

Вюнше качает головой.

— Поймите же наконец: вчера ночью вас арестовали по прямому подозрению в совершенном преступлении. Это значит, что у нас есть все основания считать вас виновным. — Вюнше откинулся на спинку стула и устало провел ладонью по волосам. — Ваш отец и ваш брат той же ночью заявили участковому инспектору, обвинив вас в краже со взломом и в попытке убийства. Поэтому вас арестовали и доставили сюда.

У меня даже перевязанное плечо перестало болеть. Неужели Вюнше дал себя провести на мякине? Как он мог допустить… Да и прокурор ни слова не возразил, только кивает! Значит, и он согласен с мнением Вюнше?

— И обоих освободили? — В полной растерянности я перевожу взгляд на прокурора.

Гартвиг чуть улыбается.

— Они тоже задержаны. Я допросил их, чтобы решить, санкционировать ли арест. Вы облегчили бы мне работу, если бы вчера сразу же обратились к нам. Единственным основанием для их задержания послужило свидетельство Улы Мадер… Как видите, упрямство никогда не ведет к добру. Если бы вы это наконец поняли!

Наступила пауза. Вюнше вопросительно смотрит на Гартвига. Тот кивает.

— Попросите свидетеля Фрица Вайнхольда, — отдает распоряжение Вюнше, не удостоив меня взглядом.

Сидевший у дверей надзиратель вскакивает, повторяет фамилию и вызывает моего брата. Фриц неуверенно входит в комнату. Я смотрю на него с ненавистью. Под правым глазом у него кровоподтек, лоб в двух местах рассечен, правая рука на перевязи. По крайней мере это вызывает у меня удовлетворение. Не мешало бы добавить ему еще, подумал я.

Вюнше и Гартвиг внимательно наблюдают за нами. Интересно, что они в самом деле думают об убийстве Мадера, обо мне, о Фрице и старике? Понимают ли они, как я сожалею о своих ошибках!

Фриц останавливается в нескольких шагах от стола, желая, очевидно, соблюсти дистанцию, но Вюнше разрешает ему подойти ближе.

— Значит, вы вернулись домой с танцев, Вайнхольд, — начинает допрос Вюнше. — Как вы обнаружили своего брата, или, скажем лучше, преступление, которое он совершил?

Фриц, откашлявшись, нерешительно косится на меня. Между нами метра два. Вюнше и прокурор сидят за столом. Мое присутствие, как вижу, Фрицу неприятно. Ему явно не хочется повторять свои показания при мне.

— Можно я отвечу наедине?..

Вюнше, мотнув головой, указывает ему на свободный стул у стены. Фриц неохотно берет его и усаживается возле стола.

— Итак, прошу, — говорит Вюнше.

— Еще с улицы я заметил свет в окне, будто что-то горит, — начинает медленно Фриц. — Сперва я подумал — пожар, потом решил, что залез вор — отец ведь хранит деньги в этой комнате. Поэтому я тихо пробрался в коридор, чтобы накрыть ворюгу. Глянул в замочную скважину, вижу — брат. Стоит у отцовского шкафчика и роется там. Взял шкатулку, открыл ее, вытащил пачку денег. Ну, думаю, решил обокрасть. Можете мне поверить, я чуть не рехнулся от стыда: неужто это мой брат, ведь я всегда за него вступался… хотя и спорил с другими, которые считали, что убил не он. Я-то полагал, что виноват он. — Фриц умолк.

— Дальше! — сказал Вюнше, поглядел на него некоторое время и перевел глаза на меня.

— Ну, а дальше и началось то самое. Вальтер вытащил из кармана конверт, такой большой, желто-коричневый. Положил его в шкатулку, а поверх — пачки с деньгами.

В больном плече у меня что-то задергалось. Я перевожу взгляд с Фрица на Вюнше, потом растерянно смотрю на Гартвига. По спине бегают мурашки, от страшной злости мой череп вот-вот взорвется. Вюнше, угадав, что сейчас может произойти, предостерегающе поднимает руку. Надзиратель становится между мною и Фрицем.

— Продолжайте, продолжайте, — торопит Вюнше «свидетеля».

— Я сразу побежал к отцу. — Фриц заговорил быстрее и чуть запинаясь. — Когда мы вошли в комнату, Вальтер хотел запереть шкатулку. Только теперь я заметил, что на диване лежит топор. Отец спросил у Вальтера, что все это значит. А Вальтер схватил топор и бросился на нас. Когда мы его одолели, он вырвался и прыгнул в закрытое окно.

Под конец голос Фрица выровнялся. Наверно, брат почувствовал себя увереннее от соседства надзирателя. Я хочу выразить свое возмущение, но старший лейтенант взглядом останавливает меня.

— Прежде вы не видели этого письма и фотографии? — спрашивает Гартвиг.

Фриц трясет головой.

— Нет, ни разу, откуда…

— Вот именно, откуда? — хладнокровно повторяет Гартвиг.

— Как вы думаете, зачем ваш брат положил, или, скажем лучше, подложил конверт в шкатулку? — подхватывает Вюнше реплику прокурора.

Сыгранная пара, ничего не скажешь. Так не хочется, чтобы эти люди, которым я симпатизирую и верю, дали сбить себя с толку…

— В каждом поступке есть свой смысл, — добавляет Гартвиг. — Особенно если он связан с таким огромным риском.

— Он хотел погубить отца, свалить на него всю вину, — выпаливает Фриц, не задумываясь.

— Ага! А это вполне возможно. — Вюнше прикидывается наивным, но в его голосе звучит неподдельное любопытство. Ответ Фрица, кажется, его удивил. — Какую же вину он хотел свалить на отца? — спрашивает он спокойно, однако взгляд его пронизывает «свидетеля».

Фриц резко выпрямляется. Нижняя челюсть его вдруг отвисла. Кажется, будто он прилагает неимоверные усилия, чтобы закрыть рот.

— Какую вину вы имели в виду? — повторяет Гартвиг приветливым тоном.

Каждая секунда молчания давит непосильным грузом Фриц беспомощно озирается и встречает мой враждебный взгляд.

— Ну, я сказал так, вообще, — в замешательстве бормочет он. — Зачем же ему тогда делать такие вещи?

— Да, зачем? — повторяет Вюнше, как бы размышляя. — И все же какую вину вы имели в виду? Вину в каком конкретном преступлении?

— Вину… дело могло касаться… касаться только убийства, — пролепетал Фриц.

— Убийства? — Вюнше, кажется, перестал соображать. Он с удивлением смотрит на Фрица и качает головой. — Ну какое отношение имеет конверт к убийству, не понимаю.

Фриц, выпучив глаза, оглядывает комнату и глотает комок, подступивший к горлу.

— Я так предполагал, — отвечает он упавшим голосом.

— Ага. — Вюнше записывает ответ брата и тут же дает ему подписать протокол допроса.

Продолжение очной ставки успеха не приносит. Каждый остается при своих показаниях. Вюнше и Гартвиг расспрашивают Фрица о каких-то бессмысленных деталях: где я стоял, когда он вошел в комнату; где лежал топор; что делал отец; как мне удалось снова завладеть конвертом, раз они оба напали на меня… Я перестал слушать и раздумывал о главном. Наконец Фрица выпроводили. Я не сомневался, что они упустили нить и распутать клубок им будет нелегко.

Старик вошел, скособоченный, как обычно. Увидев меня, он торжествующе усмехнулся. Грозный взгляд Вюнше и цепкие пальцы надзирателя усаживают меня обратно на стул, с которого я мгновенно вскочил.

— Пожалуйста, расскажите еще раз подробно, что́ случилось прошлой ночью. Ваш сын Вальтер, кажется, намерен извратить факты. В его затруднительном положении это понятно, но не похвально.

Черт бы побрал этого Вюнше! Почему он верит другим больше, чем мне? И почему не вмешивается прокурор? То они прекрасно действуют рука об руку, а через несколько минут дают себя водить за нос и даже не замечают этого. Я уже надеялся, что Фрица взяли в клещи — ведь он запутался в своем вранье, — а они вдруг прекратили допрос. Но поверят ли они мне вообще после того, как я с самого начала столько скрывал? Тем не менее…

Старик другими словами повторил то, что уже сообщил Фриц. Он настаивает на своем, несмотря на мои возражения… Потом опять начинается копание в мелочах. Непостижимо. Неужели весь мир сошел с ума? Скорее бы уж осудили меня и конец…

— Где стоял обвиняемый, когда вы вошли в комнату? — спрашивает Вюнше.

— У шкафчика. Он собирался положить шкатулку на верхнюю полку.

— Ваш сын Фриц сказал, что его брат еще находился у стола и запирал шкатулку.

Старик задумывается, потом неуверенно подтверждает.

— Да, верно, так оно и было.

— Значит, топор лежал на столе рядом со шкатулкой. Обвиняемый сразу схватил его, когда вы вошли, или у вас начался разговор?

— Нет, нет, он взял его со стола и сразу кинулся на нас.

— Топор действительно лежал на столе? — уточняет Гартвиг.

— Да, разумеется.

— Так, так, — бормочет Вюнше и листает протоколы.

Мне кажется, что сегодня у него добавилось морщин на лице. Когда же он спал? — подумал я.

С явным удивлением Вюнше читает.

— Нет, топор был прислонен к ножке стола, заявил другой свидетель… Пожалуйста, вспомните получше. Показания должны быть точными.

— Извините, я малость устал, господин комиссар. Конечно, он был у ножки стола.

— А может быть, лежал на диване? — спокойно замечает Гартвиг.

Прищурившись, старик беспокойно озирается. Встретив мой горящий ненавистью взгляд, он отводит глаза. Фриц не поможет, он сидит в коридоре.

— Итак, где находился топор? — спрашивает Вюнше.

— Я… я точно уже не помню, — бормочет старик. Постепенно я начинаю соображать: за этими на первый взгляд нелепыми вопросами скрывается продуманная система ловушек. В главных фактах показания свидетелей совпадают полностью, потому что старик с Фрицем сговорились заранее, но они противоречат друг другу по второстепенным вопросам, которых не могли предусмотреть. Вюнше пытается поправить то, что я за последние дни испортил!

Допрос продолжается.

Гартвиг: Значит, драка началась сразу и, когда вы хотели задержать Вальтера, он выпрыгнул в окно?

Вайнхольд: Верно, все в точности. Подумать только — в закрытое окно! Это не каждый сумеет, тут уж надо, чтоб тебя здорово припекло!

Вюнше: А конверт был в шкатулке?

Вайнхольд: Нет.

Вюнше: Так ли?

Гартвиг: Другой свидетель сказал, что в шкатулке.

Вайнхольд: Этого не может быть. Иначе он не смог бы взять его с собой. Фриц, видать, ошибся.

Вюнше: Вот именно. Но как же можно так ошибаться? Непонятно. Или вы опять забыли?

Старик сжимает губы. Мне это знакомо. Он свернулся сейчас, как еж, решил быть осторожнее. Но при каждом ответе путается и вынужден поправляться. Несколько раз он попадается в расставленные Вюнше ловушки так глупо, что мне даже становится его жаль. Наконец он капитулирует, не может точно припомнить…

Старика выводят в соседнюю комнату. Снова вызывают Фрица.

Теперь Вюнше и Гартвиг, исходя из моих показаний, сопоставляют их с ответами старика и начисто сбивают Фрица с толку. Лица допрашивающих предельно сосредоточены. Казавшаяся поначалу нелепой игра в вопросы-ответы превратилась в упорную борьбу.

Нас допрашивают поодиночке, делают мне очную ставку то с Фрицем, то со стариком; потом выводят меня в соседнюю комнату и вызывают обоих «свидетелей»; те говорят что-нибудь невпопад либо отмалчиваются. Мне все слышно, так как надзиратель неплотно прикрыл дверь.

Я испытываю жгучий стыд! Ведь Гартвиг с Вюнше стараются помочь мне. Теперь я не сомневаюсь — особенно после того, как побеседовал с ними наедине, — что они верят мне, борются за меня. Как же я осложнил им дело своим дурацким молчанием на первых допросах! Кажется, они понимают, что со мной происходит, я не слышу ни одного резкого слова в свой адрес. Но это их понимание, полное упрека, куда больнее, чем нотации или головомойка.

И снова я у стола. Наверно, уже полдень. Вюнше, поглядывая на меня, устало перелистывает протоколы.

— Вы сослужили себе плохую службу, — говорит он с сожалением. — При условии, конечно, что вы не отклонялись от правды. Свидетели противоречат друг другу во всем, за исключением главных фактов. Главные — совпадают без единого зазора и в точности восстанавливают то звено в цепочке доказательств, которое было выбито свидетельством Сони Яшке. Накануне вашего освобождения прокурор просил вас, чтобы вы немедленно сообщали нам обо всем подозрительном. Для вашей же пользы. Чтобы доказать вашу невиновность. А вы что? Затеяли игру с вашей свободой и с нашей работой. Вместо того чтобы действовать последовательно и целеустремленно… Как вы могли проявить такую безответственность, легкомыслие? Хорошо, судя по тому, что вы рассказали, вы осознали свои ошибки, раскаялись в своей самодеятельности и сообщили все, что вы знали и о чем догадывались. Мы верим вам. И понимаем также, что вчерашние события застали вас врасплох, что у вас не оставалось времени разумно осуществить ваше решение, потому что приняли вы его, к сожалению, поздно, если не слишком поздно.

Что я могу ответить? Сколько раз я со дня моего ареста сам себя упрекал в том же, а что толку? Извинения, отговорки, самонадеянность, а в результате полный провал, я не справился с задачей. Теперь лишь одна надежда, одна-единственная, и Вюнше понимает меня, когда я устремляю на него умоляющий взгляд.

— Ну, ну, смотри не разревись еще.

— Однако алиби явно безупречны. Как вы думаете, стала бы ваша мать давать показания против вас вопреки голосу рассудка? — спрашивает Гартвиг.

Я мотаю головой.

— Вот видите! Я тоже этого не допускаю, — говорит он, — но она подтвердила, что ее муж, Эдвин Вайнхольд, в день убийства весь вечер не выходил из дому. Он был то в кухне, то сидел в комнате у Фрица. Итак, два свидетеля. Даже если вычеркнуть вашего братца, остается заслуживающая доверия мать.

— Значит, мне конец, — шепчу я.

— Еще нет, — твердо говорит Вюнше. И, неожиданно улыбнувшись, повторяет: — Нет, до конца нам еще далеко!

— Можно задать вопрос?

— Пожалуйста.

— Верно ли, что этот Дитер Коссак умер в больнице?

— К сожалению. Больничный архив подтвердил: тяжелые ранения мозга минными осколками… Итак, теперь еще одна — последняя — очная ставка втроем. Возьмите себя в руки, иначе испортите нам опять что-нибудь… Прошу обоих свидетелей!

Полицейский у двери отвечает: «Есть!» — и вызывает из соседней комнаты старика. Фриц появляется лишь после вторичного вызова. Войдя в кабинет, он останавливается и с упреком смотрит на отца, а тот предостерегающе качает головой. Фриц, видимо, не понял, чего хочет старик, и невольно открывает рот, чтобы спросить его. Но Вюнше начеку.

— Прошу без разговоров! — приказывает он. Неожиданно распахивается дверь и в комнату влетает какой-то молодой сотрудник угрозыска. Взглянув на нас, он подходит к Вюнше и прокурору и что-то шепчет им на ухо. Оба тут же поднимаются из-за стола. Вюнше на секунду задерживается, отдавая распоряжение надзирателю: следить, чтобы мы не переговаривались, и догоняет в дверях Гартвига.

Мы трое сидим и молчим. Атмосфера до того тягостная, что даже пот на лбу выступил. Взгляд скользит поверх голов сидящих, перебегая со стены на стену. Замечаю, что «свидетели» нервничают. Наверно, злятся друг на друга за то, что показания не совпали. Так и хочется взять их за шиворот и стукнуть лбами. Расшиб бы им лбы, пока не сказали бы правду. Тяжелое это занятие подавлять в себе гнев, но надо слушаться Вюнше.

Через четверть часа возвращается молодой сотрудник. он велит накормить нас обедом и привести обратно. Я выхожу первым. Издали вижу, как в другом конце коридора Гартвиг впускает в комнату одетую в черное женщину: мою мать. Я в испуге останавливаюсь. Надзиратель подталкивает меня. Зачем она сюда пришла? Значит, что-то важное, раз Вюнше и Гартвиг не отправились обедать.

О еде даже думать не хочется, кусок не идет в горло. Отодвигаю миску и жду. Скорее бы приходили за мной.

После трех часов изнурительного безделья наконец вызывают. И вот я снова в кабинете Вюнше. Гартвиг листает какое-то старое, пожелтевшее «дело» и курит, жадно затягиваясь, — единственный признак его волнения. Случилось что-то непредвиденное! И Вюнше не может скрыть беспокойства. Либо рухнули все его расчеты, думаю я, либо он узнал нечто важное, что окончательно подтвердило его выводы. Я невольно съеживаюсь, хотя не могу догадаться, к кому относится этот суровый взгляд. Вюнше, полистав протоколы, оглядывает по очереди нас троих, потом смотрит на Гартвига и неожиданно улыбается.

— Дело окончено, — объявляет он. — Убийца сидит в этой комнате.

Его глаза пригвождают меня к стулу. Я судорожно вздыхаю и дрожащими пальцами тереблю верхнюю пуговицу рубашки. Мне вдруг стал тесен воротник. Расстегнуть его не удается, и оторванная пуговица летит на пол. Слева от меня закряхтел старик. Фриц сжался в комок.

Вюнше приоткрыл рот. Сейчас назовет имя убийцы. Ну чего же он медлит, черт возьми!

— Сначала небольшая задачка на сообразительность, господа! — Голос его звучит удовлетворенно, чуть насмешливо, даже с ноткой превосходства. — Вы знаете что-нибудь о группах крови?

Я машинально киваю, словно могу помочь ему в этом вопросе. Оба «свидетеля» не шелохнулись. Вюнше, выдержав паузу, продолжает:

— Фриц Вайнхольд, у вас вторая группа. Вы вполне уверены, что Эдвин Вайнхольд ваш отец?

Старик вскакивает, опрокинув стул.

— Это ж бесстыдство, я протестую! — кричит он, побагровев.

Вюнше спокойно оглядывает его, выжидая, пока тот усядется.

— У вас, Эдвин Вайнхольд, четвертая группа крови. По научным данным, Фриц может быть вашим сыном, потому что он унаследовал от вас один из ваших двух агглютиногенов, а именно ген «А». Так что нет причины для беспокойства. Все это настолько бесспорно, что нам не понадобится выяснять группу крови вашей супруги. Сколько бы у вас ни было детей, ни у одного не может быть первой группы, даже если у матери первая группа.

Старик комкает в руках свою воскресную шапку. Все непонятное угнетает его. А эти научные выкладки ему явно недоступны. Кроме того, он, кажется, не решил, как ему следует отнестись к словам Вюнше. В шутку или всерьез? Инстинктивно он чует опасность.

Вюнше неторопливо изучает наши физиономии, затем продолжает:

— Между прочим, у Вальтера Вайнхольда чистая первая группа. Это мы установили еще на первом следствии.

Ничего не понимаю. У меня первая, но у отца с четвертой группой таких детей быть не может…

— Я… не его сын? — спрашиваю я, заикаясь.

Вюнше утвердительно кивает. Только теперь до старика доходит смысл сказанного. С диким криком он вскакивает с места и бросается к столу, но схватить бумаги не успевает. Полицейский выворачивает ему руки за спину. Старик лягает его по коленке. С помощью Вюнше старого Вайнхольда усаживают на место. Старого Вайнхольда? Да, старого Вайнхольда, который больше не приходится мне отцом!

Во время этой сцены прокурор спокойно сидит и наблюдает, только наблюдает.

— Кто же я тогда? — спрашиваю я недоуменно.

— Прежде всего вы не Вайнхольд, это несомненно. Удивительно другое: у погибшего Дитера Коссака, согласно больничной записи о переливании крови, указана четвертая группа, а у старшего Коссака и его жены была первая.

Я больше не в силах следить за ходом рассуждений. Болит голова. Вижу лишь, как шевелятся губы Вюнше. Отдельные слова еще долетают до моего слуха, но общий смысл сказанного я не улавливаю. Наконец чувство головокружения проходит. Смотрю налево: возле старика стоит полицейский и надевает ему наручники. Наверно, старый Вайнхольд никак не хочет смириться.

— Итак, согласно свидетельству Мозера, Дитер Коссак остался жив после взрыва, но в то же время в больнице умер какой-то Дитер Коссак, который не мог быть сыном родителей с первой группой крови; а поскольку у Вайнхольдов есть двое поныне здравствующих детей, то подделка ясна: Эдвин Вайнхольд не убивал ребенка, а лишь подменил имя и фамилию, чтобы избавиться от неудобного законного наследника коссаковского двора. Итак, Вальтер Вайнхольд, отныне вас зовут Дитер Коссак! Маленький Вальтер Вайнхольд был смертельно ранен при взрыве мины, Дитера же Коссака ранило легко. В этом возрасте дети часто похожи друг на друга, а говорить оба малыша еще не умели.

— Ложь, гнусная ложь! — кричит старый Вайнхольд, по пыл его быстро иссякает, и он опускает голову.

— Нет, Эдвин Вайнхольд, ваша жена во всем призналась Уле Мадер. Обе приехали сюда, когда мы с вами беседовали перед обедом. Показания фрау Вайнхольд явились лишь отправным пунктом, остальное выяснилось быстро. Она хотела помочь. Но не вам и не своему родному сыну, а приемному. Отважная женщина. Она еще не знает о преступлении, совершенном ее ближайшими родственниками. Напротив: она рассчитывала, что вы оба вернетесь домой, и тем не менее сказала всю правду. Думаю, что Дитер Коссак не оставит такую мать.

Сквозь слезы я вижу, как позеленело лицо Фрица. Его вытаращенные глаза полны животного страха.

— Фриц Вайнхольд, вы знали об этом? — спрашивает его Вюнше.

Услышав свое имя, Фриц вздрагивает и поворачивается к отцу, но тот не отрывает глаз от пола.

— Да, — отвечает он еле слышно.

— Итак, вернемся к убийству Мадера.

Как же я забыл об этом! Убийца сидит здесь, в комнате, сказал Вюнше. Но кто он?

— Экспертиза установила, — говорит Вюнше, — что у Мадера была третья группа крови. — Он вынимает из папки письмо с фотографией и держит их передо мной. — Эти пятна крови, несомненно, принадлежат убитому. На фотографии мы обнаружили отпечатки пальцев, которые были оставлены там непосредственно после убийства, пока кровь еще не свернулась. Вы, Фриц Вайнхольд, утверждали, что в тот вечер, когда произошло убийство, ваш отец то и дело заходил в соседнюю с кухней комнату и мешал вам читать. Он как бы сновал между кухней и комнатой. Так ли это было?

— Да, — еле внятно отвечает Фриц.

— Это совпадает с показаниями фрау Вайнхольд. Ей я верю, но вам — нет. Действительно, Эдвин Вайнхольд, находясь дома, но мог совершить убийства. Но то, что дома были вы, ваша мать знала лишь со слов мужа, сама она вас не видела. А Эдвин Вайнхольд, как нам кажется, особого доверия не заслуживает. Вас не было дома, и не могло быть. Кровавые отпечатки пальцев на бумагах, лежавших в кармане Мадера, принадлежат вам, Фриц Вайнхольд!

Издав какой-то булькающий хрип, Фриц вскакивает со стула и бросается к дверям, но я, опередив полицейских, хватаю его за куртку. Вюнше надевает ему наручники. Фриц тычет скованными руками в сторону отца.

— Я не хотел этого делать! Поверьте мне, я не хотел! Он меня уговорил, запугивал до тех пор, пока я не согласился.

— В какой момент вы ударили Мадера ножом?

— Когда Вальтер прижал его к дереву. Я прятался за ним. Вальтер убежал. Я вынул бумаги из кармана Мадера и пришел домой раньше его.

— Чей был нож?

— Вальтера. Отец посоветовал взять его, когда я рассказал ему, что Вальтер поругался с Мадером у трактира. Потом я пошел вслед за ними в лес.

— А как быть с показаниями Мюллера? — спросил я.

— О, его предоставьте нам, — сказал Гартвиг, улыбаясь. — Еще одно преступление на его солидном счету.

Я стою у письменного стола и смотрю на Вюнше и Гартвига; мне хочется от души поблагодарить их, но я не нахожу нужных слов. Вюнше поднимается и, прощаясь, протягивает мне руку.

— Какое счастье, что не все затрудняют нам работу так, как вы, Дитер Коссак!

Хайнер Ранк

ДОРОЖНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

1

Холодный месяц завис над речной низиной, в которой плавал туман, непрозрачный и тяжелый, как мокрая вата. Над туманом чернели ветки ольшаника да покатые маковки редких стогов. Ночь была безоблачная, и за крышами деревни, что раскинулась на возвышении, обрамлявшем низину, полыхало зарево большого города, окрашивая небо латунной желтизной. Светлая полоса дороги выбегала из лесу, ныряла в туман долины и по дамбе, обсаженной тополями, а затем через мост вела к деревне.

Над деревянными перилами моста склонилась женщина. На ней был зеленый платок в белую крапинку и застегнутое доверху светлое пальто с поднятым воротником. Время было позднее, женщина озябла. Взгляд ее скользнул по туманному морю, слабо колыхавшемуся в бледном свете луны, и непривычная, призрачная панорама вызвала в ней представление о тех давних временах, когда эта болотистая низина разделяла асканийцев, рвущихся на восток, и вендов и у стен деревянных славянских крепостей кипели ожесточенные бои.

Энергично мотнув головой, она отогнала странные грезы наяву и поспешила к деревне. Была она молоденькая, почти девочка, и шла мягкой, упругой походкой. С каждым шагом, чем ближе к деревне, она все больше уходила в туман. Игривое журчание речушки у запруды становилось все глуше. Шоссе здесь петляло по заболоченным лугам. Вдоль обочины тянулись едва различимые в тумане кусты ольхи и камыш, сухие ветки хищно протягивали к ней свои когти, да маячили причудливо округлые купы ветл. Невнятный шелест, порой крик птицы либо зверя, глухой и жалобный, порой какое-то бульканье.

Женщина невольно ускорила шаги, стараясь двигаться по возможности бесшумно. Она боялась глубоко вдохнуть и чувствовала, как поднимается в ней первобытный страх перед смутной, непостижимой опасностью, страх, недоступный доводам рассудка и неподвластный ему. Ей пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не поддаться панике и не припустить со всех ног.

Сжав кулаки, под исступленный стук сердца, она все-таки обуздала страх и замедлила шаги. Темнота и туман сгустились до того, что она едва различала дорогу. И вдруг она ступила на осколки стекла. Вздрогнула, сделала еще шаг и споткнулась о какую-то железную палку. Раздался металлический скрежет, и боль от ушиба на мгновение заволокла глаза красной пеленой, в которой плавали искры.

Женщина стояла на четвереньках и ощущала под ладонями влажный холод незамещенной дорога. Разомкнув дрожащие веки, она различила на земле очертания человеческой фигуры. Жалобный стон, мучительный и до ужаса неправдоподобный, достиг ее ушей. Она и сама чуть не закричала, но голос у нее пресекся и вместо крика получился лишь тихий писк. Ей казалось, что, скованная ледяным страхом, она простояла так целую вечность, не в силах собраться с мыслями, не в силах шелохнуться. Потом вдруг с небывалой остротой дошел до нее запах картофельной ботвы, резкий и освежающий. Оцепенение схлынуло. Она подвигала пальцами, повертела головой и, встав с колен, склонилась над распростертым телом.

Это был мужчина. Он лежал на боку, уткнувшись носом в грязь. Руки были неестественно подвернуты, словно его швырнул на землю какой-то великан. Она снова опустилась на колени, повернула его на спину, замочив ладони теплой и липкой жидкостью. Голова мужчины запрокинулась, стон перешел в хрипение. Она поспешно сняла пальто, скатала его валиком и подложила ему под голову: где-то когда-то она слышала, что, если у раненого голова лежит слишком низко, он может захлебнуться собственной кровью. Потом женщина огляделась по сторонам, но, кроме искореженного велосипеда, о который она и споткнулась, ничего не обнаружила. Со всей мыслимой при таком тумане скоростью она помчалась в деревню.

Немного спустя она влетела в трактир «Под четырьмя липами», задыхающаяся, с растрепанными волосами. Руки у нее были в крови, а поскольку на бегу она убирала волосы с лица, лицо тоже было в крови. Зеленый платок съехал с головы и болтался на шее.

Игроки в скат вскочили с мест, побросали карты и уставились на нее. Хозяин был потрясен до такой степени, что забыл закрыть кран. Лишь когда пиво потекло ему и рукав, он испуганно чертыхнулся и вновь обрел душевное равновесие.

Женщина подбежала к телефону возле прилавка.

— На дороге перед мостом через Нуте лежит тяжелораненый. — Она задыхалась. — Он истекает кровью. Срочно нужен врач.

— То есть как? Вы думаете, несчастный случай? — задал хозяин довольно глупый вопрос.

Она кивнула.

— А еще что-нибудь там есть?

— Да, разбитый велосипед.

— Тогда вам лучше позвонить в полицию, — сказал хозяин и, достав из-под прилавка телефонную книгу, раскрыл ее и принялся торопливо водить по строчкам толстым мокрым пальцем.

— Полиция, ноль-один-один.

Тем временем любопытные со всех сторон обступили ее, все молчали, отрезвленные испугом, и глядели на нее с интересом и даже с участием. Она хотела набрать номер, но руки ее не слушались и палец все время срывался. Хозяин молча придвинул аппарат к себе и набрал сам. Потом он передал трубку женщине, и она начала бессвязно, запинаясь от волнения, рассказывать о случившемся. После первых же слов ее прервал человек на другом конце провода и спокойным голосом стал задавать простые, четкие вопросы. Его спокойствие передалось и ей. Движения ее стали уверенней, дыхание ровней.

— Как ваше имя?

— Эвелин Шварцхаупт.

— Откуда вы звоните?

— Из трактира в Филиппстале.

— На дороге в Гютерфельде вы нашли раненого?

— Да, он без сознания и…

— Спасибо. Пошлите кого-нибудь за вашим участковым. Если поблизости есть врач, вызовите его, а сами как можно скорей возвращайтесь с несколькими помощниками к месту происшествия; Дорогу временно перекройте и проследите, чтобы там ничего не трогали. Пострадавшего укутайте теплым одеялом, но без распоряжения врача не уносите его. Автоинспекция и «скорая помощь» уже выехали к месту происшествия. Вопросы есть?

— Нет, все понятно, — прошептала женщина и тут только увидела кровь на своих руках. Она побледнела, выронила трубку и, чувствуя подступающую к горлу дурноту, бессильно опустилась на стул.

2

Наутро, без малого в восемь, шиферно-серый «трабант» подъехал к стоянке на потсдамской Баухофштрассе. Воздух был мягкий как шелк, нежно голубело небо, и позолоченный Атлант, что надрывался под тяжестью земного шара на крыше старой ратуши, сверкал на солнце. Человек, сидевший за рулем, лейтенант уголовной полиции Виктор Крейцер, вышел из машины и запер ее. Взгляд его упал на клен, росший подле стоянки. Листья клена за ночь налились винным багрянцем. Несколько секунд он глядел на дерево, захваченный его красотой, потом вздохнул, расправив грудь, повернулся и зашагал к подъезду полицейского управления.

Крейцеру недавно перевалило за тридцать, роста он был среднего, сложения крепкого, с широкими плечами боксера. На крупной голове щетинился ежик светло-русых волос. Из-под сросшихся бровей хмуро глядели серые глаза; когда их обладатель сердился, они тотчас становились холодными и беспощадными. Узкогубый рот говорил об упрямстве, подбородок был твердый, но с ямочкой посередине.

Жизнь не баловала Крейцера смолоду. Он вырос в семье, где, кроме него, было еще шестеро детей, и привык к бедности. Отцу, пьянице и дебоширу, водка помогала забывать не только про жизненные невзгоды, но также и про жену с детьми. Денег в доме не водилось, и мать выбивалась из сил, чтобы худо-бедно просуществовать с семью детишками. Едва научившись думать, Виктор проникся величайшим отвращением к вину и куреву. Он возненавидел пропахшего кабаком отца, который, едва протрезвясь, лупцевал дома каждого, кто ни подвернется под руку. Зато Виктор рано научился постоять за себя. Место в скрипучей кровати, долю в семейных трапезах, а позднее — уголок стола для выполнения школьных уроков приходилось с боями отвоевывать у одичавших и оголодавших братьев и сестер. Ему не исполнилось и четырнадцати, когда он поступил учеником слесаря на Бабельобергский паровозный завод. После домашних неурядиц ему захотелось упорядоченности и надежности, он записался в боксерскую секцию. Оттуда пришел в ряды СНМ, а четыре года спустя, восемнадцати лет, поступил в Народную полицию. Серьезный и замкнутый, он ничего не принимал на веру, не продумав основательно. Заговорить ему зубы было практически невозможно — кто пробовал, тот натыкался на стену холодного недоверия. В повседневном общении был деловит, не слишком доступен, казался человеком холодным, а в вопросах, которые считал важными, отличался порой несносным упрямством, что многим действовало на нервы и заставляло держаться от него подальше.

Итак, Крейцер вошел в свой кабинет — маленький и скудно обставленный. Два письменных стола, второй — для младшего коллеги, стул для посетителей, коричневый платяной шкаф и на низкой подставке маленький стальной сейф. На стенах висели три карты — ГДР, округа и района — и два портрета политических деятелей.

На своем письменном столе, почти пустом, Крейцер увидел папку с прикрепленной сверху запиской. Красным карандашом было написано: «Срочно! Немедленно к исполнению. Григо».

«Григо» — сокращенно от Григолейт — капитан Герберт Григолейт, глава отделения и непосредственный начальник Крейцера. Крейцер ногой подтянул стул, сел и, не снимая пальто, углубился в чтение.

Немного спустя в комнату шумно вошел молодой человек. Это был помощник Крейцера, младший лейтенант Дитер Арнольд. Ему было двадцать четыре года, он вымахал на голову выше Крейцера, прослужил в милиции пять лет и совсем недавно закончил второй курс полицейской школы с отличными отметками. Крейцер относился к Арнольду со сдержанной благосклонностью, ценил его усердие и вдумчивый подход к любой проблеме. Вот только чрезмерная разговорчивость Арнольда и непочтительное подсмеивание над некоторыми серьезными вопросами ему не нравились.

— Доброе утро! — жизнерадостно приветствовал Крейцера Арнольд. Он повесил на плечики кожаную куртку и закрыл скрипучую дверцу шкафа. — Отличная сегодня погода.

— Доброе! — буркнул в ответ Крейцер и, не отрываясь от бумаг, жестом подозвал Арнольда. — Вот взгляните: тяжелораненый в результате дорожного происшествия прошлой ночью.

— А мы тут при чем? — спросил Арнольд сердито.

— При том, что нарушитель скрылся.

— Ясно. Григо в курсе?

Крейцер указал на записку, которую засунул под стекло на своем столе. Арнольд бросил на нее беглый взгляд и вздохнул, но шеф лишь скривил в улыбке уголок рта и снова погрузился в чтение. Арнольд обошел свой стол и склонился над плечом Крейцера.

Через несколько минут он дочитал, выпрямился и ударил ладонью по столу.

— Никак не пойму психологию этих негодяев. Переедут человека и бросят его, как есть, пускай, мол, подыхает, лишь бы у меня неприятностей не было. Нормальный мужик на это не способен, разве что подонок какой-нибудь.

Крейцер, нахмурив лоб, посмотрел на коллегу.

— Кто вам сказал, что это был мужчина? Наше дело — найти виновного, а тут нечего пороть горячку. Я не большой любитель психологических мотивировок, будь то в пользу подозреваемого или против него. Тут ох как легко увлечься! Мне всего милей факты — уж они-то не подведут. Всякий мало-мальски опытный негодяй предпочитает в наши дни прикрываться каким-нибудь душевным изъяном. Ну ладно… — Он снова уткнулся в бумаги. — Насколько я понимаю, все вещественные доказательства переданы в отдел научно-технической экспертизы. Позвоните, пожалуйста, туда и узнайте, когда можно ждать результатов. Пока нам неизвестна хотя бы марка машины, совершившей наезд, начинать розыск не имеет смысла.

Арнольд достал телефонный справочник и принялся его перелистывать. Крейцер, не поднимая глаз от бумаг, сказал:

— Ступайте в секретариат, пусть они вас соединят. Они там знают все номера наизусть.

Пожав плечами, Арнольд повиновался. Не прошло в пятнадцати минут, как он вернулся.

— НТЭ сообщает, что до тринадцати часов нечего к рассчитывать на завершение экспертизы. А если нам срочно нужны хоть какие-нибудь результаты, они могут кое-что сообщить устно. Письменное заключение будет только к вечеру.

— Вы с кем там говорили? — спросил Крейцер, закрывая записную книжку, в которой он делал какие-то пометки.

— С доктором Фриче.

— Угу. А почему вы так долго не возвращались?

— Я заодно позвонил в больницу и спросил о состоянии раненого велосипедиста. Его ночью оперировали, но в сознание он не пришел до сих пор. Часа через три разрешили справиться еще раз, вероятно, к тому времени они уже скажут нам, когда его можно будет допросить.

— Молодцом, — сказал Крейцер. — Давайте для начала попытаемся восстановить картину происшествия. Вы садитесь, а я вам расскажу, что я за это время успел прочесть.

Арнольд сел за свой стол, и Крейцер начал:

— Вчера вечером около двадцати двух часов молодая учительница обнаруживает недалеко от въезда в деревню Филиппсталь тяжелораненого велосипедиста. Это Зигфрид Лабс, двадцатилетний тракторист. Через двадцать минут в Филиппсталь прибывают машины автоинспекции и «скорой помощи». Врач констатирует у пострадавшего перелом левого бедра, множественные переломы ребер и внутренние кровоизлияния и доставляет его в ближайшую больницу. Показаний пострадавший дать не может, он без сознания. По его состоянию врач может заключить, что наезд произошел полтора — два часа назад, другими словами, от восьми до половины девятого.

— Мне вот что непонятно, — перебивает Арнольд, — как это человек пролежал целых два часа и никто его не обнаружил. Ведь в девять на дороге еще полно народу.

— Был густой туман, — ответил Крейцер. Он встал, подошел к карте района и указал рукой на заштрихованную зеленым равнину, по которой извивалась голубая лента реки. — Взгляните, вот здесь, на краю Нутской низменности, место происшествия. Река тут протекает через заболоченные луга, где при резком похолодании, особенно осенью, образуются густые туманы. Так было и вчера, после солнечного дня. Участок между Филиппсталем и Гютерфельде — дорога местного значения, ездят по ней сравнительно редко. Раненый лежал на краю дороги. Даже если кто и проходил мимо, он в тумане вполне мог не заметить лежащего. — Арнольд кивнул. Крейцер снова сел на свое место и продолжал: — При фиксации следов был тщательно обследован с помощью фар и фонарей стометровый отрезок дороги, в результате чего был обнаружен покореженный велосипед, тормозной след от автомобиля и отпечатки протекторов, рассеянные осколки стекла от автомобильной фары и отпечатки велосипедных шин. На основе всех этих следов и положения их по отношению друг к другу можно в общих чертах реконструировать происшествие следующим образом: велосипедист сперва ехал по проселку, затем свернул на шоссе, это примерно за четверть километра от деревни Филиппсталь. Ехал он без освещения, так как провод электропроводки в двух местах проржавел. По еще не выясненной причине он ехал не по краю, а по середине шоссе. Тут со стороны Филиппсталя подъехал автомобиль. Шофер слишком поздно увидел велосипедиста. Он пытался взять вправо, оба правых колеса съехали на велодорожку, левым передним крылом машина задела велосипедиста и перебросила его через капот и велодорожку в кювет. После столкновения водитель резко нажал на тормоз, тормозной путь составил примерно метров двадцать, а потом так же резко дал газ и умчался. Из обнаруженных отпечатков неопровержимо следует, что водитель, произведший наезд, не останавливался. — Крейцер уперся руками в край стола и поглядел на Арнольда. — Таковы факты, — закончил он. — Как вы можете их использовать?

Арнольд скорчил унылую гримасу.

— Никак. Сам черт ничего бы не выжал из таких скудных данных. Придется ждать, авось НТЭ подбросит нам что-нибудь. Да и тогда это будет все равно что искать иголку в стогу сена, при условии, что мы ищем в нужном стогу.

Арнольду мучительно захотелось сунуть в рот сигарету, но, зная, как страстно ненавидит это Крейцер, он подавил свое желание и принялся грызть ноготь большого пальца.

— Мрачные перспективы, — согласился Крейцер и взглянул на часы. — Сейчас начало десятого. Давайте осмотрим место происшествия.

3

«EMW» катила вдоль по Ланге Брюкке — улице с двусторонним движением, протянувшейся от центра города через Хавель. В спокойной воде реки возле пристани кружили лебеди, вдоль бетонированной набережной стояли моторки, поджидая гуляющих, которые надвигались пестрыми стаями, с детьми, фотоаппаратами и съестными припасами.

Когда город остался позади, Крейцер опустил стекло. В машину ворвался запах бензина, аромат нагретого леса и свежего сена. В поле тарахтели тракторы, волоча за собой пыльные хвосты. Темно-зеленые поля картофеля, луга, кустарник, сосновые рощи проплывали мимо. Потом дорога пошла под уклон, нырнула под железнодорожные пути и вынырнула на подступах к деревне Филиппсталь, камышовые крыши которой проглядывали сквозь по-осеннему пеструю листву.

Еще немного — и они оказались в большом населенном пункте. Гуси встретили машину гоготом и шипением, шоферу пришлось немало потрудиться, чтобы не переехать какую-нибудь воинственно вытянутую шею.

Перед школой — красным кирпичным зданием с белыми рамами — машина остановилась. Крейцер и Арнольд поднялись по ступенькам крыльца и вошли в прохладный полутемный коридор. На одной из дверей был кнопками приколот кусок картона с надписью печатными буквами: «Учительская». Они постучали и вошли. Комната была низкая, с белеными стенами и дощатым потолком. В одном углу стояли свернутые в трубку карты, на полу высились стопки учебников, а на старом крестьянском шкафу выстроились, словно на выставке, чучела птиц. Поближе к окну стояли два письменных стола. За одним из них, окруженный пестрыми чернильницами и тетрадями, сидел молодой человек в очках с толстой роговой оправой, которые едва умещались на его вздернутом носу. Завидев вошедших, он поднялся с места и торопливо застегнул верхние пуговицы своей фланелевой рубашки.

— Мы хотели бы поговорить с фрейлейн Шварцхаупт, — сказал Крейцер. — Она ведь здесь работает, верно?

— Да, здесь. Вы по поводу вчерашнего происшествия?

Крейцер кивнул. Молодой человек на мгновение задумался.

— У нее сейчас урок, — сказал он, — но я ее вызову.

— Большое спасибо.

Молодой человек отмахнулся от благодарностей.

— Вы пока присядьте, пожалуйста. — И, указав на два стула, стоящих возле дверей, он взял со стола стопку тетрадей и вышел из комнаты.

Крейцер сел, Арнольд же подошел к открытому окну. В школьном саду цвели мальвы, астры и гладиолусы. Овощи там тоже были. На каждой грядке торчала дощечка, где было обозначено, какой класс следит за этой грядкой. Пригревало солнце, кругом стояла непривычная для горожанина тишина.

Скоро по коридору зацокали каблучки и в учительскую вошла фрейлейн Шварцхаупт. Вид у нее был теперь не такой ужасный, как накануне вечером. Белая блузка и костюм подчеркивали ее свежесть; волосы, легкими прядями ниспадавшие на плечи, золотились на солнце. Живые глаза и несколько веснушек делали ее совсем юной.

Крейцер назвал себя и своего коллегу и попросил ее проводить их к месту происшествия.

— С удовольствием, — откликнулась фрейлейн Шварцхаупт, — если только я смогу быть вам полезной. — Она подошла к шкафу, распахнула его дверцы и достала оттуда белую дедероновую куртку.

Они вышли на улицу, шофер сунул газету за солнцезащитный козырек и включил зажигание.

— Пешком далеко отсюда? — спросил Крейцер.

— Минут пять примерно, — ответила она.

— Может, пойдем тогда, если вы не возражаете? Она кивнула, а он махнул шоферу, и мотор умолк. Они пошли по широкому шоссе, обсаженному с обеих сторон раскидистыми липами. За тюлевыми занавесками замелькали лица, там и сям распахивались низкие двери домов и на пороге вырастал хозяин, провожая незнакомцев любопытным взглядом.

— А как получилось, — начал Крейцер, — что вы в такой поздний час оказались одна на дороге?

Фрейлейн Шварцхаупт улыбнулась. Руки она заложила за спину, ее курточка шуршала на ходу.

— Я привыкла совершать прогулку перед тем, как лечь спать.

— Удивительно. Я знаю много женщин, которые боятся темноты, особенно вне дома.

— Нет, обычно я ничего не боюсь. Но, признаюсь, вчера вечером мне и впрямь было как-то не по себе. В густом тумане каждый куст и каждый шорох кажутся страшными, у меня даже возникло какое-то предчувствие опасности, если только допустить, что предчувствия вообще существуют. Но может, это все игра воображения. Здешний народ любит рассказывать всякие жуткие истории, а дети приносят их в школу. Хочешь не хочешь, какие-то обрывки застревают в памяти.

Она пожала плечами и взглянула испытующе на своих спутников. Губы ее сложились в едва заметную усмешку.

Крейцер подавил в себе желание тут же обрушиться на суеверия, так как это завело бы его слишком далеко.

— А когда вы вышли из дому? — спросил он.

— Примерно в половине десятого.

— Значит, вы провели на улице не менее получаса, прежде чем обнаружили раненого?

— Да, я нашла его на обратном пути.

— Вы шли со стороны моста, так ведь? Значит, вы должны были пройти мимо него еще на пути туда?

— Нет, я шла кружным путем, как обычно. Немного ниже по реке есть виадук. Я перехожу по нему, потом иду вдоль берега и возвращаюсь в деревню.

Место происшествия оказалось на повороте шоссе. Наискосок от поворота в него с другой стороны вливалась тропинка, которая шла по краю картофельного поля. Кое-где догорали костры — жгли ботву, — и едкий дым мешался с запахом лугов.

Учительница ткнула носком туфли в центр поблекшего мелового круга посреди проезжей части и сказала, что, по мнению экспертизы, столкновение произошло именно здесь. Меловой крест на краю шоссе, рядом с велодорожкой, обозначил то место, где был обнаружен велосипед. А метрах в четырех, у вяза, она нашла вчера пострадавшего.

— Вы его знаете? — спросил Крейцер. — Он ведь здешний.

— Да, его зовут Зигфрид Лабс. В лицо я его знала, а вот имя впервые услышала вчера.

— Он кто по профессии?

— Тракторист с опорного пункта МТС.

— Как вы считаете, откуда он мог возвращаться вчера вечером?

— Говорят, у него есть подружка в Древице — это поселок в восьми километрах отсюда. — Она указала рукой на север, за поля. — Во всяком случае, он часто ездит туда на мотоцикле.

— На мотоцикле? А почему же вчера он поехал на велосипеде?

— Вот уж не знаю.

— Родители у него есть в селе? Или какая-нибудь другая родня?

— Нет, я слышала, он родом из-под Треббина, а здесь у него комната в общежитии МТС.

— Что он за человек?

— Я ведь говорила, что почти не знакома с ним. Иногда я встречала его на танцах, он стоял с приятелями перед входом и заигрывал с девушками. Но ведь в этом возрасте так ведут себя почти все парни, верно?

Крейцер улыбнулся.

— А кого-нибудь из его приятелей вы знаете по имени?

— Кажется, я чаще всего встречала его с Руди Ноаком. Руди тоже тракторист.

— Вам никто не попался на дороге? Или, возможно, вы слышали шум машины?

— Нет, никто. И машин я как будто никаких не слышала.

— Ладно, — сказал Крейцер, — на сегодня, пожалуй, хватит. Пошли обратно. — Он еще раз пристально оглядел место происшествия, и все трое зашагали к деревне.

4

Когда они уже сидели в машине и ехали обратно, Арнольд вдруг сказал:

— А не навестить ли нам Лабса? Если с ними говоришь по телефону, они всегда найдут какую-нибудь отговорку, а вот если нагрянуть самим, от нас будет не так-то просто отделаться.

— Не возражаю, — сказал Крейцер, — поехали в больницу.

— Центральный вход с Берлинерштрассе? — спросил шофер.

— Конечно, вы ведь знаете.

Строения окружной больницы разбрелись по обширной территории. Лишь после подробного ознакомления со служебным удостоверением Крейцера вахтер разрешил им въехать на машине. Они исколесили немало извилистых дорожек и проехали через множество дворов, вдоль бараков и поросших плющом памятников прусской готики, прежде чем попали на площадку, окруженную высокими зданиями. Посередине площадки зеленел большой газон, а в центре газона простирала руки к небу какая-то бронзовая фигура.

Немало поколений внесло свою лепту в создание этой фабрики здоровья. Хирургический корпус был воздвигнут в годы Веймарской республики. Четырехугольный бетонный куб, вынесенный вперед, служил входом, а над ним высилась стеклянная шахта, по которой сновал лифт, оплетенный винтовой лестницей.

Когда Крейцер и Арнольд открыли шарнирную дверь, в нос им ударил запах, представляющий сложную смесь ароматов дезинфекции и кухни. Из таблички на стене они узнали, что главный врач находится на четвертом этаже в комнате 427. По винтовой лестнице они поднялись наверх.

Главный врач доктор Эйзенлиб встретил пришедших благосклонно. Он уже ждал их, система внутренней информации явно работала безупречно. Доктор, высокий сухощавый мужчина со скудными, но аккуратно зачесанными волосами, весь с головы до носков своих белых ботинок производил такое свежее, такое чистое, обеззараженное впечатление, словно минуту назад выпрыгнул из стерилизатора. Лицо у него было до странности гладкое, на лице поблескивали квадратные очки, да черточка аристократического высокомерия таилась в уголках рта.

Посетителей проводили в кабинет. Доктор предложил им сесть — стулья здесь были из алюминиевых трубок, обтянутых темно-синей декоративной тканью, — раскрыл янтарную шкатулку с сигаретами и протянул ее гостям. Крейцер поблагодарил и отказался: курение является причиной рака и нарушений кровообращения. Главный врач некоторое время смотрел на него с откровенной досадой, потом элегантным движением закинул ногу на ногу, с помощью массивной янтарной зажигалки зажег свою и Арнольдову сигареты и, глубоко затянувшись, сказал:

— Ну-с, отлично. Итак, чем могу быть полезен, господа?

При этом он выпустил в сторону Крейцера изо рта и из носа струю дыма.

— Мы хотели бы поговорить с пострадавшим, которого доставили к вам прошлой ночью. Зовут его Зигфрид Лабс.

Лицо доктора Эйзенлиба сразу стало озабоченным.

— Пациент до недавнего времени был без сознания. У него перелом верхней части бедра, множественные переломы ребер и несколько ушибов. Пришлось сделать ему переливание крови. Кроме того, есть серьезное подозрение, что у него повреждена селезенка, так что, возможно, понадобится еще одна операция. Короче говоря, он находится в таком состоянии, что я не могу допустить никаких дополнительных нагрузок.

— Но речь идет о раскрытии преступления…

Доктор Эйзенлиб остановил его движением руки:

— Знаю, знаю. Я с полным почтением отношусь к стоящей перед вами задаче, но, как врач, я в первую очередь озабочен благом своего пациента.

Крейцер чуть выпятил нижнюю губу.

— А наша задача сделать так, чтобы у вас было поменьше пациентов. — Голос его звучал спокойно, как всегда, разве что чуть резче. — Господин Лабс стал жертвой преступления. Преступление совершил человек, лишенный совести и чувства ответственности. Следовательно, существует угроза, что человек с подобным отношением к жизни других людей в любую минуту может совершить новое преступление. Вот почему нам нужно без промедления допросить вашего пациента.

— Помилуйте, — опешил доктор Эйзенлиб, — у вас нет никаких оснований волноваться. Я всего лишь хотел обратить ваше внимание на то, сколь серьезно состояние пациента. Но если вы убеждены, что без допроса не обойтись, тогда…

Он оборвал свою речь на полуслове, отрешенно пожал плечами, прикоснулся к какой-то кнопке, и буквально через секунду в дверном проеме возникло лицо, увенчанное белым сестринским чепцом.

— Сестра, как чувствует себя пострадавший, доставленный к нам прошлой ночью? Можно ли пропустить к нему посетителей для короткого разговора?

— В данную минуту пациент в сознании. Но показаны ли ему посещения уже сейчас?..

Белый чепец колыхнулся в знак сомнения, но по мановению руки главврача исчез за бесшумно закрывшейся дверью.

— Скажите, — продолжал Крейцер, — не было ли в ходе обследования установлено, что причиной несчастного случая явилось какое-либо заболевание самого пострадавшего, например приступ внезапной слабости?

Эйзенлиб шумно фыркнул.

— Приступ внезапной слабости — хорошо сказано! Лабс, мягко выражаясь, заспиртован, как экспонат! Три и восемь десятых промилле. А с точки зрения организма он здоров как бык. Для меня остается загадкой, что он вообще мог в таком состоянии усидеть на велосипеде.

— Но ведь усидел же, — сказал Крейцер. — Ну так как? Можно с ним поговорить?

— Прошу вас. Но только самое необходимое и с величайшей осторожностью.

Эйзенлиб загасил сигарету, вывел гостей в коридор и распахнул перед ними двери маленькой светлой палаты.

Лабс лежал на высокой кровати. Лицо его, несмотря на загар, поражало неестественной бледностью. Голова была замотана бинтом, из-под которого выбилась прядь темных волос. При виде вошедших он с трудом сложил губы в улыбку.

— Господин Лабс, — сказал главврач, — это сотрудники уголовной полиции, они хотят задать вам несколько вопросов. Старайтесь говорить как можно меньше, на вопросы отвечайте кивком.

Крейцер придвинул стул и сел рядом с кроватью, чтобы было удобнее смотреть в глаза больному.

— Вчера вечером вы ехали на велосипеде. Откуда, из Древица?

Кивок.

— В котором часу? Не в половине девятого?

Лабс напряженно размышлял.

— Не-е. В половине девятого я только уехал из Древица. — Он говорил тихо, но вполне отчетливо.

— А почему вы вчера ездили на велосипеде? У вас ведь есть мотоцикл.

Зигфрид Лабс сдвинул брови и сердито сжал губы.

— Все Руди, скотина такая. Спер у меня свечу зажигания да еще проколол покрышки. И не в первый раз.

— Но почему?

— Из-за этой дуры Карин.

— А кто такая Карин?

— Его сестра.

— А вы тут при чем?

Лабс явно смутился. Пальцы, лежавшие на одеяле, вздрогнули. Он проглотил слюну и ответил:

— Ну, у нее… это… будет ребенок.

— А отец вы?

Лабс замотал головой.

— Почему обязательно я? Это еще надо доказать. Она с кем только не путалась. Вот почему я с ней и порвал.

— Ага, понятно, — сказал Крейцер, — у вас теперь, значит, новая подружка, она живет в Древице, а брат Карин из-за этого на вас сердит.

Кивок.

— Как его фамилия, вашего Руди?

— Ноак.

— Он ведь ваш друг?

— Теперь нет.

— Вы допускаете, что Руди из мести подстроил несчастный случай?

У Лабса сделались круглые глаза и на лбу возникла глубокая складка. Он пробормотал:

— От этого гада всего можно ждать.

— Ну хорошо. Сколько ехали вы до Филиппсталя? Полчаса?

— Вроде так.

— Тогда несчастный случай должен был произойти примерно в двадцать один час.

Кивок.

— Вы ехали без огней?

— Только полем. Ночь была лунная, хоть газету читай. Туман начался перед самой деревней, где дорога идет лугами, вдоль Нуте.

Доктор Эйзенлиб внимал, заложив руки за спину и прислонясь к дверному косяку.

— Говорите поменьше, — напомнил он.

Лабс неуверенно покосился на него и кивнул.

— Какова была видимость, когда вы в тумане перед самым Филиппсталем въехали с проселка на шоссе, метра три было?

Лабс пожал плечами.

— Вы слышали, что подъезжает машина?

— По правде говоря, нет. Я пел.

— Пели?

Крейцер нахмурился и вопросительно взглянул на Арнольда.

— А фар вы что, не видели, что ли?

— Когда увидел, было уже слишком поздно.

— Вас ослепило? Кивок.

— Марку машины заметили? Лабс отрицательно помотал головой.

— Грузовик или легковая?

— Скорей легковушка. Вроде бы маленькая такая.

— Вы ведь тракторист, значит, должны были сообразить, двухтактный двигатель или четырехтактный.

Лабс пожал плечами.

— Фар сколько видели?

— Две.

— А не четыре? Две белые и две желтые?

Лабс замотал головой.

— Почему вы ехали по середине дороги?

Лабс пожал плечами.

— Вы были пьяны?

На лбу и верхней губе пострадавшего выступили бисеринки пота. Веки у него затрепетали, дыхание стало прерывистым.

— Вы перед этим пили, господин Лабс?

Лицо больного дернулось, и лихорадочный румянец залил его щеки. Он закрыл глаза и отвернулся.

— Отвечайте же! Вы были пьяны и нарушили правила дорожного движения?

— Довольно, — резко перебил его доктор Эйзенлиб. — Здесь больница, в конце концов. Неужели вы не видите, что мучаете больного?

Крейцер рывком поднялся, взял свой стул и поставил его в угол. Он злился на себя за то, что сорвал допрос, дав волю своей ненависти к пьяницам. Того пуще злился он на доктора Эйзенлиба. «Тоже мне, поборник человеческих прав», — думал он.

Прощание вышло холодное. Эйзенлиб едва кивнул, сверкнув стеклами очков, и его бескровные губы скривились в язвительной усмешке. Крейцер резко повернулся, Арнольд сказал «до свиданья» и, слегка поклонившись, последовал за шефом.

Когда они уже сидели в машине, медленно отыскивающей выезд, Крейцер проговорил:

— Так бы и прибил себя! Чтоб это было в последний раз, черт меня подери!

Лицо его побагровело, он прижал к подбородку стиснутые кулаки.

Арнольд подавил невольную улыбку. Еще ни разу он не видел начальство в таком возбуждении. До сих пор все поступки Крейцера отличала трезвая деловитость, и лишь в самых редких случаях, когда его собеседник проявлял слишком откровенную тупость либо пытался укрыться за нелепыми выдумками, тон Крейцера становился саркастичным. Арнольд почти было уверовал, будто его шеф не способен выйти из себя. В некотором смысле он был даже рад, что ошибся, хотя и не мог понять, какая муха укусила шефа. Не коренится ли причина в не совсем понятном поведении доктора Эйзенлиба? Арнольд не мог заставить себя спросить об этом Крейцера, а тот мрачно забился в угол и покусывал нижнюю губу.

Машина тем временем выехала с территории больницы и села на хвост трамваю, останавливаясь через каждые двести метров. Да еще перед ними тарахтел кособокий грузовичок, не давая возможности обогнать трамвай. Шофер чертыхался, нетерпеливо барабаня пальцами по баранке.

Наконец они добрались до цели — до окружного управления полиции, размещавшегося в здании времен расцвета Пруссии: под окнами красовались лепные гирлянды, а на фронтоне высились три гигантские мраморные чаши.

Крейцер и Арнольд поднялись к себе в кабинет, но не обнаружили там никаких сообщений. Тогда они пошли в столовую. На обед сегодня было оленье жаркое с грибами и вишневый компот.

— Следующим номером нашей программы будет посещение отдела научно-технической экспертизы, — сказал Крейцер, положив в пустую тарелку скомканную салфетку. — Допивайте свой компот — и в путь.

5

Отдел научно-технической экспертизы помещался на восьмом этаже недавно сданного в эксплуатацию высотного дома. Просторный вестибюль был залит солнечным светом, вдоль стеклянной стены произрастали всевозможные заморские растения, а на одной из боковых стен красовалось мозаичное панно устрашающих размеров.

Крейцер и Арнольд пересекли зал. Им пришлось, хотя и не по доброй воле, заняться альпинизмом, поскольку лифты еще не работали. Основательно запыхавшись, они достигли кабинета, где сидел доктор Фриче. В кабинете сильно пахло побелкой и свежей краской. Впрочем, великолепный вид на крыши Старого города и отливающие серебром Хавельские озера с лихвой вознаградил их за трудный подъем.

Доктор Фриче, кругленький и весьма подвижный человечек лет сорока пяти, с искренней сердечностью приветствовал посетителей, предложил им сесть, сам тоже сел в свое вращающееся кресло и придвинул к себе несколько машинописных страниц, испещренных записями.

— Итак, вы хотите узнать подробности. Очень хорошо. Ваше нетерпение мне понятно, а потому я сразу перейду к делу. Мы в основном завершили работу над изучением места преступления, и результаты, должен вам сказать, весьма обнадеживающие. Тому, у кого варит котелок, от этого, на мой взгляд, вполне можно отталкиваться.

У доктора Фриче были подвижные руки кукольника, и во время своего рассказа он оживленно жестикулировал — то средний и большой пальцы составляли круг, то тыльные стороны ладоней соприкасались при растопыренных пальцах, после чего руки снова поворачивались, как флюгеры, и принимали нормальное положение.

— После осмотра места происшествия мы располагаем следующими данными: четыре отпечатка протекторов, хорошо сохранившихся на влажной земле, что дало нам возможность сделать четкие гипсовые отливки; тормозной след, по которому мы можем судить как о положении велосипеда, так и о ширине колеи машины, совершившей наезд. Далее, разбитое стекло автомобильной фары, осколки которого, разбросанные по шоссе, были подобраны и соединены в лаборатории: они составили примерно две трети поверхности фары. Кроме того, деформированный велосипед, отпечатки покрышек которого были обнаружены на дороге. На левой стороне велосипедной вилки замечены свежие царапины и частицы лака, которые, без сомнения, попали туда с крыла машины, совершившей наезд. Имеются также фотографии места происшествия, что помогает нам реконструировать картину происшествия. — Он взъерошил редкие пепельные волосы, завивавшиеся колечками на висках и на затылке, машинально воткнул трубку в угол рта, но, ощутив на языке резкий табачный вкус, сердито буркнул и кинул ее обратно в пепельницу, после чего вскочил и, возбужденно размахивая руками, продолжал: — А теперь перехожу к выводам. Наезд совершил «вартбург-люкс-1000», двухцветный, антрацит и слоновая кость, выпуск шестьдесят четвертого года. Оснащен пневматическими шинами, степень сохранности которых восемьдесят процентов, из чего следует, что машина наездила примерно десять тысяч километров. На левом переднем крыле, на уровне молдинга, поврежден лак, а возможно, осталась вмятина. Повреждена также левая фара, стекло разбилось при столкновении, можно также предположить, что при этом был деформирован ее хромированный обод. В момент столкновения машина шла как минимум со скоростью пятьдесят километров.

Крейцер с благодарностью кивнул, но что-то его, по-видимому, смущало.

— Данные настолько конкретны, — начал он, — что кажутся почти неправдоподобными. Нельзя ли полюбопытствовать, как вы пришли к таким выводам?

Доктор Фриче понимающе улыбнулся.

— Разумеется, разумеется. Тайны здесь нет. Ширина колеи и развал колес недвусмысленно заявляют: это «вартбург». Когда шофер после наезда решился бежать, он резко выжал сцепление. Передние колеса разрыхлили мягкую велодорожку — следовательно, передний привод. Следы краски на раме велосипеда — антрацит и слоновая кость. Химический анализ показал нам, что речь идет о заводском красителе, употребляемом в Эйзенахе примерно полтора года. Ну и наконец, такое стекло для фар ставят только на «вартбурги» и «трабанты». Но «трабант» отпадает уже по ширине колеи.

— А если это старая машина, — возразил Крейцер, — и просто ее полтора года назад перекрасили в такие цвета?

Доктор Фриче замахал растопыренными пальцами.

— Маловероятно. Мы обнаружили следы лака из синтетической смолы, лак этот, в общем-то, не употребляется при повторной окраске, потому что большинство авторемонтных мастерских не желает с ним возиться, они предпочитают быстросохнущий нитролак. Затем: под лаком оказалась лишь грунтовка и крохотные кусочки металла от кузова, но никаких признаков другой краски, которая должна бы остаться хоть в ничтожном количестве. Разумеется, вы можете предположить, что у машины заменяли крыло, но мы этого не думаем. Вся совокупность оставленных следов свидетельствует о том, что мы имеем дело со сравнительно новой машиной. Так, например, отпечатки всех четырех протекторов выглядят одинаково и говорят об одинаковой степени износа. Если на старой машине меняют колеса, покупают два, ну от силы три колеса и берут запаску. Тогда колеса имеют различный рисунок или по крайней мере разную степень износа. Стекло фары нам тоже кое о чем поведало. Когда речь идет о старой фаре, по внешнему, а иногда и по внутреннему краю стекла образуется грязевое кольцо, состоящее из смеси масла, пыли, ржавчины и моющих средств. Мы сложили осколки, но упомянутого кольца там нигде нет, оно только-только начало возникать. — И с элегантным жестом, как бы говорившим: «Voilà, вот вам и объяснение», доктор Фриче опустился в свое кресло. Он взял трубку, поковырялся в ней и зажег. Затем он сказал: — А помимо официального отчета, я хотел бы — если пожелаете — добавить некоторые замечания, которые могут вам пригодиться.

— Разумеется, пожелаем, — в один голос вскричали Крейцер и Арнольд.

— Однако не забывайте, что речь идет только о предположениях. Итак, во-первых, мы имеем дело с личным автомобилем. Обоснование: «вартбург-люксы» почти не используются как служебные машины. Мне, во всяком случае, они не встречались, хотя я много где бываю. «Люкс» в качестве казенной машины мыслится с трудом. Второе: машина очень ухоженная, содержится в теплом гараже. Обоснование: исследованные нами частицы лака покрыты слоем полировки и не имеют ни малейших признаков коррозии. Кроме того, нами обнаружен обломок молдинга, который заклинился в багажнике велосипеда. На внутренней стороне молдинга тоже нет никаких следов ржавчины. Однако, по нашему заключению, машина пережила уже по меньшей мере одну зиму. Если бы она простояла большую часть этого времени под открытым небом, под планкой наверняка появилась бы ржавчина, здесь металл ржавеет в первую очередь, потому что затекшая вода долго не уходит. Ergo: у машины есть теплый гараж, где вода быстро сохнет даже под молдингами. Ну вот, собственно, и все.

Еще несколько минут они беседовали о последней игре потсдамского спортклуба и о капризах новой машины Крейцера. Затем Крейцер встал и сказал:

— Большое вам спасибо, доктор. Благодаря вам мы изрядно продвинулись. Как только будет готово письменное заключение, перешлите его, пожалуйста, нам.

Уже на лестнице он обратился к Арнольду:

— Позвоните, пожалуйста, в Филиппсталь и расспросите их об этом Руди Ноаке. Надо выяснить, где он был вчера вечером с девяти до одиннадцати. А потом справьтесь в отделе оформления автомобильных паспортов о выпуске шестьдесят четвертого года. Отберите все «вартбурги» нужного цвета и составьте список владельцев с адресами. Будем надеяться, что нам повезет и что преступник живет неподалеку. А если нет, можно считать, что на ближайшие месяцы мы работой обеспечены. Как вы думаете, сколько «вартбургов» такого цвета разъезжает по дорогам республики?

Арнольд лишь вздохнул. За разговором они миновали стеклянные двери и теперь шли по тропинке, извивающейся через вскопанный участок. Здесь намечалось разбить сквер. Кругом лежали приготовленные плиты из красного песчаника, а кусты можжевельника и рододендрона с укутанными мешковиной корнями только и дожидались, когда их воткнут в землю.

— Кстати, поимейте в виду, — продолжал Крейцер, — что это может быть старая машина с новым кузовом. Такие случаи тоже выписывайте.

— Ладно, — сказал Арнольд, — поимею.

По его виду можно догадаться, что он не в восторге от полученного задания, и Крейцер, искоса взглянув на него, сразу это заметил.

— Если хотите, можем поменяться, — предложил он Арнольду, — тогда вам надо будет обойти все авторемонтные мастерские в Потсдаме и его окрестностях.

Арнольд замотал головой.

— Нет, спасибо. Лучше я пожелаю вам успеха.

— Очень любезно с вашей стороны. Если я до семнадцати часов не объявлюсь на работе, тогда увидимся завтра утром. Если же я что-то обнаружу, немедленно дам о себе знать. Итак, до встречи.

И они расстались, каждый всецело поглощенный предстоящей работой.

6

Назавтра в полдень Крейцер сидел в служебной машине рядом с шофером, опершись рукой о подлокотник, и мрачно потирал подбородок. В машине было тепло, и какая-то проволочка злобно гудела под приборным щитком.

Они находились на дороге, восточнее окружного центра, и ехали в направлении Клейнмахнова — лесного поселка в пригороде Берлина.

День, как и вся неделя, был солнечный, безоблачный, многоцветный. Шумными стаями собирались скворцы и, словно черные облака, взмывали в бледно-голубое небо. Когда шофер указал на них Крейцеру, тот пробормотал что-то невразумительное. В данный момент он не был расположен любоваться красотами осени и постигать тайны птичьих перелетов. Его одолевали другие заботы, а именно подавить в себе чувство досады и сосредоточить мысли на трех визитах, предстоящих ему в Клейнмахнове.

С той минуты, когда они вышли вчера из отдела научно-технической экспертизы, он решительно ничего не достиг. До девяти часов вечера он был в пути, обошел все мыслимые и немыслимые мастерские, спотыкался на задних дворах, карабкался по бесчисленным лестницам, стучал в десятки дверей, всюду задавал одни и те же утомительные вопросы, всюду ему в ответ либо отрицательно мотали головой, либо пожимали плечами. Никто из опрошенных не видел двухцветный «вартбург» с поврежденным передним крылом.

Сегодня утром он заглянул к себе уже в начале седьмого и пробежал глазами список, приготовленный для него Арнольдом. Предстояло осмотреть шестьдесят три «вартбурга» цвета антрацит — слоновая кость. Когда немного позже пришел Арнольд, они честно поделили список и отправились в путь.

Крейцер отстрадал уже девятнадцать визитов с результатом ноль целых ноль десятых. С ума можно сойти. Очередным в списке значился некий доктор Эгберт Николаи, проживающий в Клейнмахнове по адресу Шпанишервег, четырнадцать. Они миновали мост, поднялись на холм и долго плутали в лабиринте улиц, пока не нашли искомое.

Дом был большой, белый, с флигелем, с голубовато-серой, чуть скошенной крышей из шифера, с черными перекрытиями и деревянными ставнями. К боковой стене была пристроена труба из камня, труба сужалась кверху и была увенчана колпаком из листовой меди. Темно-зеленый, коротко подстриженный газон окружал дом и одинокий старый бук, ветви которого свисали до самой земли. Перед домом цвели розовые георгины и пламенели стрелы канны индийской. Чуть отступя от линии фасада, справа к дому был пристроен гараж. Размашистая дуга подъездной дорожки, выложенной плитами желтого песчаника, вела от ворот участка к воротам гаража. Створки деревянных ворот, окованных железом, были разведены.

Одно мгновение Крейцер разглядывал дом и сад, потом наискось, через газон, направился к гаражу. В полумраке гаража тускло поблескивал «вартбург» — антрацит со слоновой костью. Машина стояла багажником к дверям. Крейцер по стеночке протиснулся вперед и провел рукой по левому крылу. После яркого солнца глаза его еще не успели освоиться с темнотой. Ликующая радость охватила Крейцера — пальцы его нащупали шероховатое, неровное место. Он наклонил голову и принюхался. Запах свежей краски ударил в нос. Одновременно он заметил, что у молдинга, который начинался как раз под фарой, не хватает куска. Он глубоко вздохнул, постоял немного и вышел из гаража.

Он прошел вдоль террасы, обрамленной шпалерами ползучих роз с тяжелыми рубиново-красными цветами. Поднявшись по пологим ступеням, увидел у дверей латунную пластину с надписью «Доктор медицины Эгберт Николаи» и чуть пониже — белую пластиковую дощечку, на которой были указаны приемные часы.

Крейцер позвонил. Через некоторое время дверь чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянула голова пожилой женщины. Женщина смерила Крейцера недоверчивым взглядом.

— Я хотел бы повидать доктора Николаи.

— Прием сегодня с пяти. — Палец указал на доску с расписанием, и дверь начала затворяться.

— Минуточку, — сказал Крейцер. — Я хотел бы поговорить с доктором по личному вопросу.

— Господин доктор отдыхает, — проворчала старуха, — я не могу его беспокоить. Приходите тогда вечером, после приема.

Крейцер достал свое служебное удостоверение и протянул его женщине.

— Что вы мне показываете? Я все равно без очков не могу читать.

— Уголовная полиция.

Дверь захлопнулась, но мгновенно отворилась снова, на сей раз гораздо шире.

— Как вы сказали? Уголовная полиция? — Кончик носа вдруг побелел, глаза округлились. — Входите. Я посмотрю, не проснулся ли он.

Крейцер вошел. Они проследовали по широкому коридору, где чувствовался слабый больничный запах, мимо двух белых дверей с матовыми стеклами. В конце коридора старуха раздвинула створки двери на шарнирах, и они очутились в просторном холле, откуда лестница вела на второй этаж. Крейцеру указали мягкий стул, он сел, за его спиной хлопнула дверь, потом воцарилась тишина.

Покачав головой, он огляделся. Паркетный пол был застелен мохнатым ковром песочного цвета, стены обшиты полированной лиственницей, половину комнаты опоясывала полка, на которой в продуманном беспорядке стояли и лежали книги, вазы, пластинки, журналы и пропасть всяческих художественных поделок. В углу перед окном стоял черный блютнеровский рояль. Крышка рояля была поднята, на пюпитре лежали раскрытые ноты.

Через некоторое время отворилась закругленная сверху дверь, проем которой был обведен рамкой из красных кирпичей с белыми швами, и в комнату вошел крупный, дородный мужчина лет пятидесяти с небольшим. Через разрумянившееся во сне лицо от мочки левого уха до подбородка протянулся грубый шрам, прямой, как от сабельного удара. Мужчина вышел без пиджака, уже подходя к посетителю, он застегнул воротничок и поправил галстук. Из-под мохнатых бровей неприветливо глянули на Крейцера темные глаза. У доктора явно было прескверное настроение, и он не давал себе ни малейшего труда скрыть это.

Крейцер встал.

— Господин доктор Николаи?

Николаи кивнул и подошел к камину, перед которым разместилась широкая низкая тахта и несколько старомодных кресел, обтянутых пестрой ситцевой вощанкой. Доктор опустился на тахту и шумно вздохнул.

— Оставьте ваши извинения и сразу же переходите, к делу, — буркнул он, — послеобеденный отдых мне совершенно необходим.

Крейцеру стоило труда сохранять спокойствие. Он назвал себя, а затем сказал:

— Я попросил бы вас ответить на некоторые вопросы. Николаи смотрел на Крейцера неподвижным взором и никак не отозвался на его слова.

— У вашего «вартбурга» есть вмятина на левом переднем крыле, — начал Крейцер. — Как она появилась?

Николаи нахмурил лоб.

— А вы откуда знаете?

— Я видел.

— Вы, кажется, без разрешения побывали у меня в гараже? — спросил доктор с напускным спокойствием.

— Мы разыскиваем машину, которая позапрошлой ночью была причиной дорожного происшествия, — сказал Крейцер. — Шофер, виновный в происшествии, скрылся. Ваш гараж был открыт. Я вошел и обнаружил там именно ту машину, которую мы ищем. Не будь этого, я и не подумал бы отнимать у вас драгоценное время.

Николаи откинулся на спинку тахты и пронзительным взглядом оглядел Крейцера.

— Что-то я не пойму. Вы считаете, что это была моя машина?

— Да, — ответил Крейцер, в упор глядя на доктора.

Николаи рассмеялся чуть деланным смехом.

— Вы, верно, изволите шутить? Откуда вы это взяли?

— Вы до сих пор не ответили на мой вопрос, — сказал Крейцер.

Николаи вынул руки из карманов, открыл шкатулку на курительном столике, достал сигару, откусил кончик и закурил. Выпустив несколько клубов густого дыма, он обратился к Крейцеру:

— Вы присядьте.

Крейцер сел в кресло.

— А теперь давайте поговорим спокойно, молодой человек. — Голос Николаи утратил свою агрессивность. — Вы правы, мою машину стукнули позапрошлой ночью. Я дежурил в клинике, а машину оставил на стоянке. Утром, когда собрался домой, я обнаружил вмятину и решил, что кто-то стукнул меня, когда парковался, а потом предпочел уехать без лишнего шума, чтобы не платить за ремонт, благо его никто не видел.

Крейцер даже опешил, хотя не подал и виду. Он ни на секунду не мог предположить, что Николаи разрушит его версию таким простым объяснением.

— С какого часа вы дежурили и до какого? — спросил он.

— С восемнадцати до пяти утра.

— И за все это время вы не покидали клинику?

— Нет, дежурство было спокойное, мне только пришлось несколько раз побывать в отделениях.

— А есть у вас свидетели, что вы не покидали здание? Я спрашиваю об этом, чтобы исключить всякое подозрение против вас лично.

— Подозрение? Свидетели? — Лицо Николаи потемнело. — Довольно наглые вопросы, на мой взгляд. Я главный врач. Уж не хотите ли вы сказать, что я лгу?

Крейцер смотрел на него неподвижным взглядом и молчал, стиснув зубы. Доктор Николаи правильно истолковал этот испытующий и неуступчивый взгляд. Он стряхнул в стеклянную вазочку сигарный пепел, провел языком по губам и сказал уже более спокойно:

— Ну хорошо. Свидетелей я могу вам представить сколько угодно. С какой стати я буду скрывать что-то из-за вмятины на крыле?

— Речь не только о вмятине. Тяжело ранен человек. До сих пор не снята угроза для жизни. Шофер оставил беспомощного человека на дороге. За это полагается тюрьма.

— Что? — взревел Николаи и провел ладонью по лбу. — Я этого не знал, — добавил он почти беззвучно, потом наклонился, отвинтил серебряный колпачок с хрустального графина, налил себе коньяку и залпом выпил.

Крейцеру показалось, что руки у Николаи не такие спокойные, какими должны быть руки врача. Он спросил:

— Левая фара тоже была повреждена, не так ли?

— Да. А разве это имеет какое-нибудь особое значение? — Николаи говорил тихо и глядел не на Крейцера, а в свой стакан.

— Я только хотел убедиться, — объяснил Крейцер и встал. — Вы разрешите от вас позвонить?

Врач указал на изразцовый столик возле окна, уставленного цветами. Крейцер увидел телефон, блокноты и стакан, полный карандашей. Он подошел к столику, снял трубку и набрал номер.

Услышав голос секретарши, Крейцер сказал:

— Попробуйте связаться с Арнольдом. Пусть прекратит розыск и как можно скорей приедет в Клейнмахнов, Шпанишервег, четырнадцать. Записали? Хорошо. У меня все.

Он положил трубку и вернулся к своему креслу. Николаи поглядел на него с любопытством.

— Почему вы так уверены, что нашли именно ту машину? Я ведь вам объяснил, что позапрошлой ночью машина стояла без движения.

Крейцер покачал головой.

— У нас есть точные сведения о разыскиваемой машине. И это ваш «вартбург», почти на сто процентов. Разумеется, мы самым тщательным образом проведем дополнительное техническое расследование, но я убежден, что оно только подтвердит наше предположение.

— Господин лейтенант! — Николаи хлопнул ладонью по столу. — Да поймите же наконец: я всю ночь не пользовался машиной. Я был в клинике.

— Тогда еще один вопрос: кто, кроме вас, ездит на вашей машине?

— Никто. У меня не ахти как много времени для всяких там развлечений, но на машине я езжу с большим удовольствием. Она ухожена и обихожена, и я никого к ней не подпускаю, кроме механика, конечно.

— Вы женаты?

— Да. У моей жены тяжелое нервное заболевание, она частично парализована, боится людей и вот уже много лет практически не выходит из своей спальни, не говоря уже о том, чтобы разъезжать на машине.

— Дети взрослые у вас есть?

— Есть, сын. Но у него, во-первых, свой мотоцикл, а во-вторых, нет водительских прав.

— Тогда, может быть, стоит подумать о знакомых и сослуживцах?

— Отпадает. Я не выпускаю ключи от машины из рук. А запасные лежат в шкатулке дома. — Он выдвинул ящик письменного стола, достал шкатулку, открыл. Ключи оказались на месте.

— Ладно, — сказал Крейцер. — А как вам удалось так быстро починить машину?

Николаи пожал плечами.

— Я ведь уже говорил, что очень берегу свою машину. Когда вчера утром я обнаружил повреждение, меня это, конечно, очень раздосадовало. Я тут же позвонил одному знакомому, который очень искусен в такого рода делах и осуществляет у меня весь мелкий ремонт машины, а также некоторые работы по дому. Он явился сразу же и быстро привел все в порядок. При случае он еще раз покроет это место лаком в мастерской: лак для подкрашивания недолговечен.

— А почему вы не заявили о происшествии в полицию?

— Я ведь считал, что меня кто-то стукнул, когда парковался, и не видел возможности найти виновника, а коли так, зачем мне лишние разговоры в полиции? Потому и не заявил.

— Машина застрахована?

— Конечно.

— А в страхагентство вы уже заявили?

— Нет еще. Собирался, но пока не успел. Да и все это обошлось марок в сто пятьдесят, не больше того.

— Гм, гм, — сказал Крейцер, — а как зовут того благодетеля, который так скоро оказался под рукой?

— Кривиц. Он живет в Штансдорфе и приходится шурином хозяину той мастерской, в которую я всегда обращаюсь.

— Адрес его вы не могли бы мне дать?

— Зигбертштрассе, а вот номера не знаю, мастерская Гехта.

Крейцер достал блокнот и все это записал. Потом он спросил:

— А Кривиц состоит на службе у своего зятя?

— Нет, насколько мне известно.

— Где же он работает?

— Он на пенсии, по болезни. Он сердечник. Кстати, если вы хотите с ним сегодня наговорить, он, мне кажется, работает в саду у моего соседа. Во всяком случае, я его там видел.

— Благодарю вас, к сожалению, мы должны будем временно изъять у вас машину. Очень вас прошу, поймите нас правильно. И не будете ли вы так любезны приготовить документы и ключ зажигания? Машину заберут сегодня же.

— Какая наглость! — вскипел Николаи, потом вдруг вздохнул, налил себе коньяку, выпил и тяжело опустил подбородок в ладони. — А надолго?

— Думаю, до завтра, — сказал Крейцер.

— Выпить не хотите? — Николаи указал на графинчик. — Коньяк отборный, высшей марки.

— Нет, спасибо. Я не пью. Разве что пиво.

Николаи насмешливо поглядел на него.

— Достойно похвалы. Вы небось считаете, что я виноват?

Лицо Крейцера приобрело уклончивое выражение.

— Ну, раз вы владелец машины, значит, подозрение в первую очередь падает на вас. Но доказательств у нас пока нет.

— Пока нет, — ехидно повторил Николаи. — Пока нет, но скоро будут.

Крейцер постарался пропустить насмешку мимо ушей.

— Несчастный случай произошел возле Филиппсталя, — сказал он спокойным голосом. — У вас в этих краях нет друзей или знакомых?

— Филиппсталь? — Николаи задумался, выпятив нижнюю губу. — Это ведь деревушка за Гютерфельде? Нет, я не знаю никого, к кому можно доехать по этой дороге.

7

Вальдемар Кривиц был человеком худощавым, с узкой длинной головой и смуглым лицом, которое избороздили глубокие морщины. Пепельные, а на висках седые волосы были уложены волнами и тщательно расчесаны. Свинцово-серые глаза сидели слишком близко к длинному носу, резко выступавшему вперед от переносицы. Кривиц был одет в белую спортивную рубашку, защитного цвета бриджи и черные ладные сапоги. На шее висела тонкая золотая цепочка с крохотным, искусно вырезанным из слоновой кости Буддой.

Крейцер прямо через газон направился к живой изгороди из жасмина, отыскал просвет между кустами и подошел к низкому забору, отделявшему сад Николаи от соседнего участка. Наклонясь через забор, Крейцер спросил:

— Господин Кривиц, не могу ли я с вами поговорить? Кривиц воткнул лопату в землю, взял пачку сигарет, лежавшую на камне возле пивной бутылки, и подошел поближе, вопросительно глядя на Крейцера. Тот показал ему свое удостоверение. Кривиц пробежал его глазами, поднял брови и протянул: «Ах так!» — после чего вынул сигарету из пачки и раскурил ее от зажигалки, которую достал из брючного кармашка для часов.

— Доктор Николаи сказал мне, — так начал Крейцер, — что вчера вы приводили в порядок его машину. Я хотел бы услышать, как это все было.

— А что-нибудь случилось, господин лейтенант? — спросил Кривиц. Голос у него был вежливый, не без приятности, с чуть заметной северной интонацией.

— Да, — ответил Крейцер, — несчастный случай.

— Господи! А мне-то доктор сказал, что его стукнули на стоянке. — Он задумчиво покачал головой. — Ну значит, так: вчера утром, часов около девяти, доктор позвонил мне, чтобы я пришел к нему как можно скорей и подремонтировал машину. Я поехал к нему, это было в десять — половине одиннадцатого, поглядел на вмятину и сделал что надо. Управился часам к пяти.

— Доктор Николаи не объяснял вам, где его так стукнули и когда?

— Само собой, объяснял. Он сказал, что машина простояла всю ночь на стоянке перед больницей. Должно быть, какой-то болван налетел на нее в темноте, а потом смылся.

— А вы ничего такого не заметили, что противоречило бы его рассказу?

Кривиц сделал удивленное лицо и затянулся до того глубоко, что у него даже щеки запали.

— Ничего. А разве что не совпадает?

— Вмятина возникла при дорожном происшествии недалеко от Филиппсталя.

Тут лицо у Кривица стало растерянным. Он даже вынул изо рта сигарету и присвистнул. Потом он сказал:

— Вот уж не ожидал от доктора Николаи. Скажи мне это кто другой…

Крейцер перебил его:

— А кто, кроме доктора, ездит на этой машине?

Кривиц потянул себя за кончик носа.

— Ума не приложу. Он ведь никого к ней не подпускает. Он бережет ее как зеницу ока. Может, тут ошибка? Я и мысли не допускаю, чтоб он разрешил постороннему человеку ездить на своей машине.

— Зачем же обязательно посторонним? Может, кто из членов семьи или близкий друг?

— Вот уж не скажу. — Кривиц выплюнул сигарету и затолкал ее носком сапога в рыхлую землю.

— Жена у него тяжелобольная, одна она и по лестнице не сойдет, а вот сын… — Кривиц задумался, пробежал рассеянным взглядом по кустам, передвигая вверх и вниз золотой браслет часов. — Нет, ей-богу, не знаю: у Дитера права есть только на вождение мотоцикла, он хотел бы получить права и на вождение машины, но отец против и потому не дает ему денег на автошколу. Они вечно из-за этого ссорятся.

— А что собой представляет его сын? Он разве сам не зарабатывает?

— Он учится в каком-то институте в Потсдаме, а живет пока у родителей.

— Так, так. Следовательно, вы не знаете, кроме доктора, никого, кто бы хоть раз ездил на этой машине.

Кривиц осклабился, обнажив два ряда желтых неровных зубов.

— Ну, не надо понимать меня так буквально, господин лейтенант. Я просто хотел сказать, что доктор трясется над своим автомобилем. Но я, к примеру, тоже наездил на нем несколько метров. Когда испытывал машину после починки. И то доктор торчал где-нибудь под боком и каждую минуту напоминал, чтоб я был поосторожнее.

Крейцер был очень недоволен, но надеялся, что Кривиц этого не заметит.

— А вы не обнаружили при починке ничего подозрительного? — спросил он.

Вальдемар Кривиц рассмеялся и раскурил свежую сигарету.

— Подозрительного? Да ни вот столечко. Побывай в машине кто-нибудь чужой, доктор бы обнаружил это еще до меня. Он всякую царапину видит. Нет и еще раз нет. А где, вы сказали, произошло столкновение?

— Около Филиппсталя. На трассе Гютерфельде — Саармунд.

— А, знаю, знаю. Это ведь… — Он не договорил и покосился на дорогу, где серая «победа» с мигалкой красного цвета на крыше свернула на участок доктора Николаи и остановилась перед его домом. Из дома вышел доктор Николаи. Через руку у него был перекинут желтый плащ. На лице читалось явное неудовольствие. Шофер распахнул дверцу, и Николаи сел рядом с ним на переднее сиденье. Машина развернулась — сцепление издало высокий колокольный звон — и выехала со двора.

Кривиц одобрительно кивнул.

— И очень разумно. Кто имеет возможность, должен ездить на служебной машине или брать такси. По вечерам человек может выпить, а у кого хватит духу оставить машину перед пивной и топать домой пешком? Лично я таких людей не встречал. А то еще человек хочет произвести впечатление на свою приятельницу — выпил и гонит, при таких обстоятельствах легче легкого совершить наезд.

Крейцер взглянул на широкую полосу вскопанной Кривицем земли. Работа была сделана чисто. Края словно проведены по линейке, ни травинки, ни камешка — все выбрано и сложено в тачку, стоящую рядом. Затем он спросил:

— Не пойму, господин Кривиц, это только предположения или вы что-то знаете?

— Ну что вы. — Кривиц даже руками замахал. — Я вообще говорю, к слову. Ведь есть же у человека какие-то мысли. Правда, доктор и в самом деле не дурак выпить…

Он потер тыльную сторону ладони, проводил глазами тонкую струйку дыма, которая вырвалась у него из уголка рта и колечками поднялась в воздух. Крейцеру показалось, что Кривиц чего-то не договаривает.

— Может, и у доктора есть такая приятельница? — вслух предположил Крейцер.

Кривиц перестал потирать руку. Он приоткрыл рот и с глуповатым видом уставился на Крейцера.

— Вы разве знаете?..

— Я-то ничего не знаю, зато вы, по-моему, знаете. Хватит играть со мной в прятки, выкладывайте все как есть. Значит, у доктора есть приятельница, так?

Этот прямой вопрос пришелся Кривицу не по вкусу. Он выпятил губы, затем поджал их, так что желваки на скулах дрогнули.

— Мне не хотелось бы, чтобы господин доктор подумал… Но если вы пообещаете не говорить ему, откуда вам это известно… — Он замялся.

Крейцер невольно улыбнулся.

— По желанию заявителя полиция не открывает источник информации, вы же сами знаете.

— Ну уж ладно, — вздохнул Кривиц, — так и быть, расскажу. Тем более что никакой пользы вы из этого не извлечете. Ну да, господин доктор всю ночь провел в клинике. Но ведь преступление такое гнусное, тут уж не до дружбы и не до деликатности.

Крейцер вооружился терпением. Он уже привык к тому, что свидетели любят начинать с рассуждений на моральные темы. Кривиц продолжал:

— Сказать по совести, мне как-то не по себе, но ведь все равно вы рано или поздно сами до этого докопаетесь. Итак, к делу: да, вы правы, у доктора Николаи есть связь на стороне.

— А как ее зовут, эту даму?

— Вот тут я вам, к сожалению, не помощник. — Кривиц огорченно развел руками. — А вообще прехорошенькая блондинка лет примерно двадцати пяти.

— Вы-то откуда об этом знаете?

— По чистой случайности, как оно обычно бывает. Несколько месяцев назад я ездил по делу в Вильгельмсхорст. Зять у меня разводит кроликов, а я должен был привезти ему оттуда самца шиншиллы. Гляжу, в боковой улочке стоит машина доктора. А минут пятнадцать спустя он меня обогнал на шоссе. И блондиночка сидела рядом с ним.

— Ну, это еще ничего не значит.

— Да как вам сказать, мне, например, все стало ясно с первого взгляда. Она его обняла и положила голову ему на плечо.

Крейцер на мгновенье закрыл глаза. У него мелькнула любопытная мысль.

— Где, вы говорите, стояла машина?

— В Вильгельмсхорсте.

— А из Клейнмахнова нет дороги на Вильгельмсхорст через Филиппсталь?

— Как это нет? Именно через Филиппсталь и есть.

8

Крейцер подошел к темно-серому «EMW» и открыл дверцу. Арнольд уже сидел рядом с шофером.

— Вы уже здесь? Превосходно. Арнольд кивнул.

— Вскоре после вашего звонка я позвонил в отдел — узнать, нет ли чего нового, и мне сообщили приятное известие. Тут я вскочил на первый же автобус и приехал к вам.

Крейцер забрался на заднее сиденье и рассказал про свою беседу с Николаи и Кривицем. Потом он спросил:

— А с Руди Ноаком вы говорили?

— Да. Насчет Карин и ребенка все правда. Ноак утверждает, что Лабс — отец. И еще он признался, что действительно разрезал покрышку и вынул свечу зажигания. И что сделал он это со злости, раз Лабс такой скот и бросил его сестру в таком положении. На время происшествия у него есть алиби. С двадцати до двадцати трех он играл в карты с дружками, которые могут это подтвердить, а кроме того, он не умеет водить машину.

— Ладно, значит, эта версия отпадает. А теперь у меня для вас другое поручение. Поезжайте, пожалуйста, в клинику и постарайтесь найти двух-трех свидетелей, которые подтвердят, что в ту ночь доктор Николаи не выходил из больницы. Разумеется, для нас всего важнее время от двадцати до двадцати двух. А может, вы попутно узнаете что-нибудь и насчет приятельницы доктора. Я знаю, сестры и нянечки любят посудачить на такие темы. Только будьте предельно тактичны. Вот, собственно, и все. А я тем временем побеседую с госпожой Николаи. Когда управитесь, возвращайтесь сюда. — Они кивнули друг другу, после чего «EMW» с Арнольдом отъехала.

Когда он ступил на крыльцо, дверь сама отворилась, прежде чем он успел позвонить. Домоправительница выглянула в приоткрытую дверь и злобно сверкнула на него глазами.

— Что вам здесь опять понадобилось?

— Если позволите, я хотел бы поговорить с госпожой Николаи.

Ответом ему было язвительное покашливание. Не сказав больше ни слова, она проплыла по коридору через холл и поднялась на несколько ступенек, но вдруг остановилась, поглядела на Крейцера сверху вниз и сказала резким, пронзительным голосом:

— Госпожа Николаи совсем беспомощна. У нее не осталось ничего, кроме любви к мужу. Ради бога, помните об этом и проявите хоть немного великодушия, если, конечно, сумеете. А то вы так разговаривали с господином Николаи…

— Вы никак подслушивали?

— В этом доме я отвечаю за все, — сказала она, нимало не смутясь, — и, следовательно, должна знать, что здесь происходит.

Она повернулась к нему спиной и продолжала подниматься. В конце устланного ковром коридора она остановилась.

— Подождите, — буркнула она через плечо и исчезла за дверью. Спустя минуту она появилась вновь, знаками приглашая Крейцера войти, сама же вышла и закрыла за ним дверь.

Крейцер оказался в большой светлой комнате, которая служила одновременно спальней и гостиной. У стены стояла просторная супружеская кровать кремового цвета, застланная голубым стеганым покрывалом. По правую и по левую стороны кровати располагались многочисленные встроенные шкафчики с дверцами зеркального стекла. Изящный туалетный столик рококо возле дверей был сплошь уставлен флакончиками духов, пудреницами, тюбиками крема, серебряными расческами, щетками, флакончиками лака всех цветов, тушью для ресниц, пилочками и маникюрными ножницами.

У противоположной стены был уголок для сидения — софа и кресла, обтянутые желтым шелком и усыпанные фисташковыми подушками. На столике — ваза для фруктов и ваза для цветов с двумя розовыми антуриями. На низком книжном шкафчике между окном и балконной дверью тускло поблескивал экран телевизора. Дверь была распахнута, и занавески чуть заметно покачивались на сквозняке.

Никого не увидев, Крейцер остановился в нерешительности.

— Проходите, пожалуйста, — раздался высокий девичий голос. — Я на балконе.

Он прошел через комнату и выглянул на балкон. Деревянный балкон, затянутый со всех сторон парусиной, напоминал верхнюю палубу корабля. В шезлонге под зонтиком полулежала женщина, укрытая до пояса тонким шерстяным пледом. Она была изящная и маленькая, с шелковистыми каштановыми волосами и очень белой, почти прозрачной кожей. Нежные руки с темно-красными ногтями держали книгу. На вид ей можно было дать лет тридцать. Большие зеленые глаза миндалевидной формы сверкали живым блеском.

— Садитесь, господин Крейцер, — произнесла она, указывая на стул возле ее шезлонга. — Чем могу быть полезна?

— Несколько вопросов, госпожа Николаи. Я не хотел бы злоупотреблять вашей любезностью. Вы, вероятно, знаете уже, о чем речь.

— Да, Карла мне рассказала о вашем разговоре с моим мужем. Иногда она позволяет себе лишнее, но вы не должны за это на нее сердиться. Она так нам преданна, так преданна. Без нее мы бы пропали. — Она умолкла, положила закладку в книгу, а книгу засунула в плетеную подставку между журналами. При этом ярко вспыхнули аквамарины на ее золотом браслете. — А кроме того, не думайте, что вы злоупотребляете моим временем, — продолжала она. — Я очень много бываю одна и радуюсь каждому гостю, даже если он пришел по делам службы.

— Спасибо большое, вы очень любезны, — пробормотал смущенный, словно мальчишка, Крейцер.

Госпожа Николаи ошеломила его. Она выглядела совсем не так, как он ожидал, она напоминала Грету Гарбо в лучшие годы и говорила приятным голосом, в котором не было ни тени уныния или жалости к самой себе. Только если очень присмотреться, можно было увидеть две тонкие прочерченные болью линии от крыльев носа до уголков рта.

— Сигарету? — предложила она.

— Нет, спасибо, видите ли…

— Но уж стакан апельсинового сока вы, верно, не откажетесь выпить? — улыбнулась она.

— Не откажусь, — сказал Крейцер.

Она подтянула столик на колесиках и наполнила из термоса два стакана. Он взял предложенный ему стакан и отхлебнул глоток ледяной жидкости.

— Простите, господин Крейцер, но для начала я хотела бы сама задать вам вопрос. Нет ли в законах такого параграфа, который разрешал бы одному из супругов отказаться от дачи свидетельских показаний, если он опасается, что его показания могут повредить другому?

Крейцер совсем растерялся. Хотя он более чем когда-либо был уверен, что напал на верный след, ему стало как-то не по себе. Глубоко вздохнув, он ответил:

— Да, такой параграф существует: например, для того случая, когда вы предстаете перед судом в качестве свидетеля. Но неужели вы всерьез думаете, госпожа Николаи, будто можете повредить своему мужу?

— Нет, нет! — Она энергично замотала головой. — Совсем напротив, я убеждена, что мой муж вообще не способен на такую низость, как бросить беспомощного, раненого человека. Мой вопрос не имеет к этому происшествию ни малейшего отношения. Но есть такие… — она нахмурила брови и, мгновение помолчав, продолжала, — такие глубоко личные моменты, о которых я не желаю говорить ни при каких обстоятельствах. — С улыбкой, несколько вымученной, она докончила: — Видите ли, вот уже три года, как я превратилась в своего рода украшение витрины, в манекен. И тем не менее муж мой проявляет такую трогательную заботливость, не проходит и дня, чтобы он не подумал обо мне: книги, цветы и другие знаки внимания. Он окружает меня такой самоотверженной любовью, что я почти забываю про свою болезнь и чувствую себя счастливой.

Впервые Крейцер уловил легкое дрожание в ее голосе. Но не успел он придумать ответ потактичнее, как она овладела собой и заговорила вполне спокойно:

— Хочу быть откровенной до конца. Муж заходил ко мне и рассказал, какое против него существует подозрение. И он просил меня вообще не отвечать на вопросы, никак не ввязываться в это дело и отказаться от каких бы то ни было разговоров в полиции, ссылаясь на свою болезнь. Но, поскольку я сознаю, что это только укрепит уже существующие подозрения, я решила тем не менее поговорить с вами. Итак, если вас интересует мое личное мнение: да, я считаю вполне возможным, что он среди ночи незаметно покидал клинику. Он же решительным образом это отрицает. А раз он говорит, что не покидал, значит, вы должны ему верить, как верю я.

Крейцер помолчал и только поглядел задумчиво на носки своих ботинок.

— А вы не знаете никого из ближайшего окружения доктора, кто мог бы воспользоваться его машиной? — спросил он наконец.

Она наклонила голову, протянула не глядя руку к эмалевой шкатулке на столе, достала оттуда сигарету и сунула себе в рот. Крейцер привстал, вытащил из кармана спички и дал ей огня. Она кивком поблагодарила его и сказала:

— Да нет, никого не знаю. Но ведь кто-то наверняка ею пользовался. Во всяком случае, не мой муж. Он врач, и он ни за что не оставит раненого без помощи. Я скорее предположила бы другое: какие-то подростки угнали машину и совершили наезд. Ведь сплошь и рядом приходится слышать о таких случаях.

— Вы правы, — согласился Крейцер, — но мне ни разу не приходилось слышать, чтобы подобные личности вернули машину туда, откуда угнали. Это и рискованно и вообще затруднительно. А в нашем случае создается впечатление, будто преступник хотел по возможности скрыть происшествие. Из чего можно сделать вывод, что он принадлежит к тому кругу лиц, который имеет отношение к доктору. В противном случае ему было бы совершенно безразлично, где и когда найдут машину.

— Очень тонкое наблюдение, — сказала она, проталкивая между губами струйку дыма. — Надеюсь, вы добьетесь успеха с этой теорией.

Крейцер отпил глоток сока.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал он. — Да, кстати, известно ли вам, что несчастный случай произошел возле Филиппсталя, другими словами, на том шоссе, которое ведет к Вильгельмсхорсту?

— Не знала! — Она испуганно поглядела на него и медленно откинула голову на высоко поднятую спинку шезлонга. Рука ее непроизвольно стиснула отвороты блузки. Потом, опустив длинные ресницы, она сказала шепотом: — Не понимаю, что вы хотите этим сказать?

Крейцер упорно смотрел на мореные половицы между своими ботинками. Ах так, значит, об этом Николаи не сказал ей ни слова. И хорошо сделал, едва ли его жена до сих пор пребывает в счастливом неведении…

— Разве для вас что-нибудь связано с названием Вильгельмсхорст? — осторожно начал он.

Она выпрямилась и взглянула на него.

— Извините, ради бога, — сказала она по-прежнему ровным голосом. — Мне вдруг стало дурно. Со мной это бывает, виновата моя болезнь. А теперь к вашему вопросу: — Нет, Вильгельмсхорст не вызывает у меня никаких ассоциаций.

Она загасила недокуренную сигарету и допила сок.

Крейцер чувствовал, что она не совсем откровенна, однако решил примириться с этим и не терзать ее мучительными и унизительными расспросами. А имя приятельницы доктора он может узнать и от него самого.

— Да это, собственно, и не играет особой роли, — сказал он после недолгого молчания и поднялся со своего места.

Она улыбнулась признательно, явно прочитав его мысли.

Перед домом остановилась машина, хлопнули дверцы, донесся голос чем-то возмущенного Николаи, по лестница загромыхали шаги, потом они раздались в коридоре, дверь рывком распахнули, и в комнату ворвался сам доктор. У него было багровое лицо, глаза из-под кустистых бровей так и сверкали от злости. Разъяренным быком кинулся он на Крейцера.

— Зарубите себе на носу, — заревел он, — что я не потерплю вашего наглого вынюхивания! Хотите что-то узнать — обращайтесь ко мне, а клинику и мою жену оставьте в покое.

За спиной у Николаи возникло сконфуженное лицо Арнольда, тот смущенно пожимал плечами. Николаи повернулся к нему.

— Этот мальчишка вступает в разговоры с моим персоналом и подкапывается под мой авторитет. А когда я требую объяснений, он нагло заявляет, что собирался, видите ли, проверить мое алиби.

Крейцер резко перебил его:

— Этот «мальчишка» — младший лейтенант полиции Арнольд, и он действовал по моему заданию. За последние несколько часов мы пришли к выводу, что не можем до конца снять подозрение с вас, и поэтому приняли решение начать официальное расследование.

— Чихал я на ваши расследования! — кричал Николаи. — У себя в клинике я хозяин и… — Он не докончил, потому что взгляд его упал на жену, которая с мольбой смотрела на него и едва заметно качала головой. Он сглотнул раз, другой, ослабил узел галстука и продолжал уже более спокойно: — Давайте лучше перейдем ко мне. Я хотел бы, чтобы по меньшей мере моя жена была бы избавлена от этой глупости. — Он повернулся и вышел.

Крейцер за руку попрощался с госпожой Николаи. Умоляюще глядя на него, она шепнула:

— Ради бога, не сердитесь, он вовсе так не думает, просто он совершенно измучен.

Кабинет доктора оказался небольшой, скупо обставленной комнатой в нижнем этаже: письменный стол перед окном, кресло, белый металлический шкаф со стеклянными дверцами, в шкафу книги по медицине и многотомный словарь Майера, обтянутая клеенкой кушетка и три белых деревянных стула. Больше в комнате ничего не было, только над письменным столом висел еще иллюстрированный календарь, а над стульями — три цветные гравюры времен Питера Растрепы, изображавшие, как лукавый доктор исцеляет симулянта, который приходит к нему на костылях, но, завидев зубодерные щипцы, удирает со всех ног.

Доктор пропустил вперед Арнольда и Крейцера, захлопнул за собой дверь, подошел к столу и так грузно плюхнулся в свое кресло, что оно заскрипело. Некоторое время он молча и злобно созерцал письменный прибор из полированного гранита, потом вдруг взревел:

— Я жду извинений! Или вы думаете, что я потерплю такую наглость?

— Для допроса мы можем пригласить вас к себе, — спокойно ответил Крейцер.

Николаи даже задохнулся.

— Но я… мне… права гражданина, — прохрипел он, в бессильной злобе сжимая кулаки.

Крейцер холодно улыбнулся.

— Без сомнения, наш долг — защищать права граждан. Однако из этого не следует, что любой гражданин может нас оскорблять и водить за нос. Уважение должно быть взаимным.

Николаи подпер голову кулаком.

— Какого черта вы вынюхиваете что-то у меня за спиной? Это непорядочно с вашей стороны.

— А обманывать нас порядочно? — парировал Крейцер.

Николаи покраснел, приподнялся и со вздохом сел снова.

— Я не знаю за собой никакой вины, — устало сказал он.

— У вас есть приятельница в Вильгельмсхорсте?

Николаи снова взвился.

— Откуда вы это раскопали? Неужели моя жена…

Крейцер отрицательно помотал головой.

— Ваша жена ничего мне не говорила.

— Ну слава богу! Только я не понимаю, как вы так быстро до этого добрались. Никто ничего не знает…

— Как зовут вашу знакомую?

— Вас не касается. Это мое личное дело.

— Заблуждаетесь. Мы спрашиваем не из пустого любопытства. Дорога из Клейнмахнова на Вильгельмсхорст про ходит как раз через Филиппсталь, и вы это знаете. Не по тому ли вы и умолчали об этом знакомстве?

— Нет, черт подери. Я умолчал потому, что не имею никакого отношения к вашему случаю, и потому, что хоте избавить как мою семью, так и эту девушку от ненужных разговоров.

— И совершенно напрасно. У нас не принято предавать огласке сведения, сообщенные нам в конфиденциальном порядке. Но если вы не говорите правды, мы вынуждены отыскивать другие источники информации, а это для вас чревато известными неприятностями. В общем, попробуйте подойти к делу разумно и трезво. Совершено преступление, и мы должны его раскрыть. Подозрение падает на вас. Поскольку вы утверждаете, что невиновны, было бы всего лучше, если бы вы оказали нам поддержку, чтобы как можно скорее разоблачить преступника и снять подозрение с вас. Поймите же наконец, что это в ваших интересах.

— Конечно, конечно… я не идиот, но…

— Тогда назовите имя своей знакомой.

— Я не могу, она так же не имеет никакого отношения к происшествию, как и я, мне не хотелось бы ее компрометировать.

— Она что, замужем?

Николаи мрачно молчал.

— Ну ладно, — сказал Крейцер. — Товарищ Арнольд, доложите, пожалуйста, что вам удалось выяснить в больнице.

— Я выяснил, что с двадцати часов до двадцати двух никто не видел доктора Николаи. А в двадцать два пятнадцать его видели в хирургическом отделении.

— Смешно слушать, — буркнул Николаи, — я все это время просидел у себя в кабинете за книгой. Читал детектив, если вас интересуют подробности.

— Что-нибудь еще, товарищ Арнольд?

— Да. Мне сказали, что несколько недель назад во время дежурства доктор Николаи часа на два — на три уходил из клиники. Свидетелей можно найти множество, только я с ними пока еще не говорил.

Крейцер покосился на Николаи, но тот глядел в окно, упрямо стиснув губы. Ни продолжать разговор, ни оправдываться он, судя по всему, не собирался. Крейцер кивнул Арнольду, оба встали.

— Тогда пошли в клинику. Разрешите откланяться, господин доктор.

Николаи шумно засопел.

— Ну ладно, скажу вам имя. Но повторяю еще раз: я в тот вечер у нее не был. Кто-то неизвестный без моего ведома воспользовался машиной — вот единственно возможное объяснение. Почему вы не хотите мне верить?

— Потому что ваше поведение этому мешает. Однако мы тщательно исследуем каждую версию, в том числе и версию о неизвестном.

Николаи отодвинул кресло, стал спиной к окну, глубоко засунул руки в карманы и пробормотал тихо и неохотно:

— Ее зовут Бригитта Альвердес.

9

По выложенной пестрыми камушками садовой дорожке Крейцер подошел к старой вилле. Десятью минутами раньше он высадил Арнольда и доктора Николаи возле окружного управления, чтобы составить и оформить протокол по показаниям доктора.

Как ни сопротивлялся Николаи, Крейцер настоял на том, чтобы сделать это безотлагательно. Таким путем они лишали доктора возможности повидаться при желании с Бригиттой Альвердес и сговориться с ней.

Крейцер подошел к дому и через двойную шарнирную дверь с латунными ручками вступил в круглое, напоминающее зал помещение высотой в два этажа. Вдоль стены, там, где поднималась к сводчатому потолку мраморная лестница, тянулись овальные оконца. Бывший гардероб под лестницей преобразовали в комнату с окошечком, и там сидел старик вахтер.

Крейцер справился, где ему найти фрейлейн Альвердес, и получил любезный ответ. Нашел он ее на втором этаже за резной дубовой дверью с надписью: «Институт питания. Доктор И. Вейнтраут, заведующий отделом. Б. Альвердес, технич. ассистент».

Ассистент Альвердес сидела за большим письменным столом, на котором в проволочной подставке торчали различные пробирки, заткнутые ватой. Слева от нее стоял микроскоп, прямо перед ней лежали две стопки исписанной бумаги. Она сравнивала показания и ставила красные галочки.

На первый взгляд Крейцер дал ей лет двадцать пять. Слегка подкрашенные глаза были серо-голубого цвета с прозеленью, взгляд, которым она встретила Крейцера, — ленивый и в то же время волнующий. Из-под расстегнутого белого халата выглядывал костюм в елочку и светло-зеленая нейлоновая блузка с белыми рюшками по воротнику и на манжетах. Украшений на ней никаких не было, если не считать перстня с великолепным камнем зеленой воды, весьма напоминавшим брильянт.

Крейцер представился и сказал, что должен поговорить с ней по неотложному делу. Она ответила взглядом, отчасти любопытным, отчасти веселым.

— Уголовная полиция? Страсти-то какие. Тогда пойдем в красный уголок. Там и сидеть удобнее и мешать никто не будет. — Она встала. — А здесь мне вас даже толком усадить некуда.

Когда она развернула плечи, снимая халат, Крейцер мог убедиться, что фигура ее не содержит решительно никаких изъянов. Она закрыла кабинет, и они спустились вниз, в красный уголок, который оказался мрачной комнатой с высокими окнами, черными деревянными панелями и огромным мраморным камином — зияющее отверстие его в обрамлении химер вполне могло бы сойти за вход в преисподнюю.

Они сели в глубокие черные кожаные кресла с подковообразной спинкой. Бригитта Альвердес повернулась и зажгла стоявший за ее спиной торшер. Желтоватый свет залил комнату, несколько смягчив ее угрюмую неприветливость. Затем Бригитта откинулась на спинку кресла, положила руки на подлокотники и закинула ногу на ногу, отчего задралась узкая юбка, обнажая колени. Она выжидающе взглянула на Крейцера, сдержанно улыбнулась и чуть покачала туфелькой. Кстати, туфелька у нее была плетеная, из черной и белой кожи, на высоком каблуке, и Крейцер невольно подумал про себя, что эта девушка для занимаемой должности и для своего заработка слишком хорошо и слишком дорого одета. Уж не заботами ли доктора Николаи? Но, поймав себя на этих недостойных, как он полагал, мыслях, Крейцер сердито замотал головой. Фрейлейн Альвердес, судя по всему, ошибочно истолковала его поведение.

— Вам что-нибудь не нравится? — спросила она, и улыбка на тронутых розовой помадой губах стала откровеннее.

— Нет, — ответил он, — просто я кое о чем подумал.

Она рассмеялась.

— Ах, значит, с полицейскими это тоже случается.

Крейцер не понял ее намека, а если и понял, то не подал виду.

— Я подумал о «вартбурге» доктора Николаи. Вы ведь в хороших отношениях с доктором, не так ли?

Она подняла брови.

— С Эгбертом? А что он натворил? Вот уж от кого не ожидала.

— Кто-то оставил на дороге сбитого человека. А теперь попрошу вас отвечать только на мои вопросы.

— Ах, ах, какой ужас! Не разговаривайте со мной так строго, не то я заплачу.

Крейцер натянуто улыбнулся. Он не переносил подобного острословия, чувствовал, что его нарочно поддразнивают и что он бессилен этому помешать.

— Насколько… гм, гм… насколько у вас с доктором Николаи близкие отношения?

— Очень близкие. Мы любим друг друга, если вы это имеете в виду.

Крейцер нахмурил лоб. Такая беспардонная откровенность ему претила.

— Вы позавчера вечером с ним виделись?

Она задумалась на мгновение, постукивая кончиками пальцев по подлокотнику.

— Позавчера? В среду, значит? Нет, в среду мы не виделись.

— Давно ли вы знакомые доктором Николаи?

— Года два. Мы познакомились во время поездки в Дрезден. Он взял меня к себе в машину.

— Вы живете в Вильгельмсхорсте?

Она кивнула.

— И доктор Николаи бывает там у вас?

— Иногда. Чаще мы с ним уезжаем в Берлин, в театр или на танцы. Или просто так катаемся.

— А бывает ли он у вас в те дни, когда у него ночное дежурство?

— Не думаю. Он, правда, говорит иногда дома, что у него дежурство, но это чтобы не волновать жену.

— Но в среду вечером он у вас не был?

— Я ведь уже сказала вам. Почему это вас так интересует?

— Где вы провели вечер в среду?

— Боже мой, так сразу и не вспомнишь… Да, я была дома.

— Весь вечер?

— Весь. Спросите мою хозяйку, если мне не верите. Она член партии.

— Права у вас есть?

— Да.

— Доктор Николаи разрешает вам водить свою машину?

— Очень редко. Он вбил себе в голову, что, кроме него, ни один человек не умеет как следует обращаться с его машиной. Он вечно делает всякие замечания и действует мне на нервы. Уж лучше совсем не ездить.

— А без него вы ни разу не ездили?

Она наклонилась вперед и посмотрела на него растерянно, почти испуганно. Потом нахмурила лоб и обхватила подбородок большим и указательным пальцами. На бледной коже щек, словно раны, горели кроваво-красные ногти. Протяжным голосом она спросила:

— С чего вы взяли? Неужели вы думаете, что Эгберт доверит кому-нибудь свою драгоценную машину?

— Это не ответ, — сказал Крейцер.

Она бросила на него яростный взгляд.

— Мало-помалу наша беседа становится забавной. Шерлок Холмс задает тысячу вопросов. Вечер загадок с участием уголовной полиции. Может, вы все-таки изволите объяснить, о чем идет речь? Кто оставил лежать раненого? Или вам начальство не позволяет ничего объяснять?

Крейцер весь кипел, но держал себя в руках.

— Попрошу у вас еще минуту терпения, — сказал он. — Мне нужны предельно объективные ответы. А если я все вам расскажу, вы едва ли сможете быть столь объективны.

— Другими словами, вы хотите заманить меня в ловушку?

— Заманить в ловушку! — повторил он презрительно. — Вы что, на луне живете? Мне нужна правда, и только правда. А кроме того, лично вас это вовсе не касается.

— Зато касается человека, который мне близок. Это вы уже успели сообщить.

— Верно ли, что вы, хотя бы изредка, сами водите «вартбург» доктора Николаи?

Она вздохнула и снова откинулась на спинку кресла.

— Раза два, от силы три, с тех пор как мы знакомы. А за последнее время вообще ни разу. И я объяснила вам почему.

— А кто еще ездит на этой машине?

— Кто еще? Да никто, насколько мне известно. Спросите лучше у самого Эгберта, он-то скорей должен знать. А я понятия не имею.

— Ну спасибо, на первый раз довольно.

Крейцер в нескольких словах рассказал ей, что произошло, взял ее адрес и откланялся.

Она проводила его до дверей и глядела вслед, пока он не скрылся из виду. Затем вернулась к себе в кабинет, рассеянно мурлыча: «Зигфрид наш такой красавец, просто нету сил…»

10

— Да, вы правы, в среду у фрейлейн Альвердес были гости. У нее был мужчина.

Фрау Оверман наклонилась вперед и поднесла зажженную спичку к сигарете. Это была рослая брюнетка лет сорока пяти, над верхней губой у нее темнел пушок.

— А вы видели этого человека? — спросил Крейцер.

— Нет, я слышала только его голос. Фрейлейн Альвердес уже взрослая. Может делать, что хочет. Я не привыкла подглядывать за людьми.

— А вы не можете хотя бы предположить, кто у нее был?

— Мочь-то могу. Похоже, что доктор Николаи, с которым фрейлейн Альвердес в хороших отношениях.

Крейцер и Арнольд обменялись беглыми взглядами.

— Это лишь предположение или вы уверены?

Фрау Оверман ткнула сигарету в пепельницу, провела обеими руками по волосам — руки у нее были удивительно красивые, — потом обхватила шею так, что кончики пальцев соприкоснулись сзади, и медленно покачала головой.

— Нет, поклясться я не могу. Доктора Николаи я видела всего несколько раз, да и то мельком, когда он заезжал за фрейлейн Альвердес. Мы с ним обменялись несколькими словами, только и всего. Они были наверху, в комнате у Бригитты. Мужчина говорил очень громко, почти кричал. Они ссорились, во всяком случае, так мне казалось, и, по-моему, это был доктор Николаи. Но раз вы говорите, что фрейлейн Альвердес это отрицает, я тоже начинаю сомневаться.

— А из самого разговора вы ничего не разобрали?

Фрау Оверман пожала плечами.

— Отдельные фразы, без связи. Один раз он закричал: «Не могу я больше это терпеть» — или еще как-то в этом духе, а Бригитта ему очень резко ответила, чтоб он не думал о делах, которые его совершенно не касаются. Спорили они долго, минут двадцать или даже полчаса, и все громче. Я уже думала, не подняться ли, чтобы попросить их говорить немного потише — был уже девятый час, сынишке пора спать, — но вдруг у них все стихло. Я еще раз заглянула в детскую, мальчик уже спал. На детей в этом возрасте шум обычно не действует.

— А о чем они спорили, вы не знаете?

— Нет, меня это не интересовало.

— А вы не слышали, когда этот мужчина ушел от нее?

— Я слышала, как хлопнула дверь, а когда именно, хоть убей, не скажу. У меня был включен телевизор, и я ни о чем больше не думала.

— А какая была передача, не помните?

Фрау Оверман подергала себя за нижнюю губу и задумчиво поглядела на керамического гномика, стоявшего на телевизоре.

— По-моему, какая-то пьеса с Аннегрет Голдинг, она еще там влюбляется в марсианина, ах господи, как это называется…

Она встала, порылась в стопке газет, лежавших на нижней доске журнального столика, покачала головой.

— Ну конечно, газета с программой опять куда-то исчезла. Петер вечно уносит ее в свою комнату. Минуточку, я схожу посмотрю у него.

Она вышла, за стеной послышался скрип дверцы и шелест бумаг.

Крейцер и Арнольд молча глядели в вечереющий сад. Комната, где они находились, лежала на уровне земли, дверь на террасу была открыта. Два желтых садовых стула и сложенный зонт стояли возле невысокой ограды, делившей участок пополам. За террасой виднелся газон и пушистая клумба, на которой доцветали золотые шары и лиловые астры. Высокие темно-зеленые ели, чьи ветви свисали до самой земли, росли в дальнем конце сада, укрывая дом от любопытных взглядов. С соседнего участка доносилось стрекотание садовой косилки, комнату наполнял запах свежескошенной травы и влажной земли.

Фрау Оверман вернулась, держа под мышкой газету, и положила ее на стол перед Крейцером.

— Это был телеспектакль, он назывался «Дети Венеры». Начало в двадцать, конец в двадцать один сорок.

— Стало быть, вполне возможно, что этот человек ушел в двадцать один час.

— Возможно-то возможно, но он мог с тем же успехом уйти и после двадцати одного.

— Никакой машины вы не видели?

— Вы хотите спросить, на чем он уехал?

— Да, именно это. — Крейцер старался выглядеть как можно спокойнее.

— Точно я не могу сказать. — Фрау Оверман взглянула на обоих и смущенно улыбнулась. — Но помнится, перед домом взревел мотор, когда этот человек ушел.

— Из окна вы ничего не видели?

— Нет, шторы были задернуты, я сидела на тахте и ноги укрыла пледом. Спектакль меня очень увлек. Да и чего ради я стала бы глазеть из окна? Я и от природы не очень любопытна. Мужа моего это доводило до белого каления. Он считал, что это неженственно. Я проявляла недостаточно интереса к его похождениям, а он считал это равнодушием. Да, в жизни делаешь немало глупостей. Вы уж извините… — Она глубоко вздохнула и вдруг прямо на глазах как-то увяла.

Крейцер и Арнольд растерялись и не знали, что отвечать. Воцарилось молчание. Арнольд крутил в руках свой портсигар, открыл его, предложил сигарету фрау Оверман и дал ей огня. Она несколько раз глубоко затянулась, и лицо ее стало приветливым, как прежде.

— Извините, пожалуйста, — повторила она и улыбнулась. — Еще вопросы у вас есть?

Крейцер кивнул.

— Какое впечатление производит на вас фрейлейн Альвердес?

— Очень хорошее. Она живет у меня вот уже три года и ни разу, например, не дала мне повода упрекнуть ее в неискренности. Скорей наоборот. Иногда она так откровенно высказывает свое мнение, что некоторые ее за это даже недолюбливают. Я пыталась ей втолковать, что с такой прямолинейностью она только наживает себе врагов, но без всякого успеха. Она вбила себе в голову, что каждый, кто ее спросил о чем-нибудь, должен услышать в ответ самую неприкрашенную правду. А если кого это не устраивает, тот пусть катится подальше, она и без него обойдется. Человек она очень трезвый и рассудочный, чувства там всякие — ну как раньше у молодых девушек — это не для нее. Об этом она и слышать не желает, а если случайно зайдет речь, становится колючей и тотчас меняет тему. У нее критический ум, она хладнокровно высчитывает, как для нее будет лучше, и ведет себя соответственно. Может, это прозвучит чересчур грубо, но, по-моему, она хороший мужик. Аккуратна, не мотает деньги, всегда готова помочь другим. И отчего бы ей не завести друга сердца, не поразвлечься немного? Молодость пройдет быстро, дети и муж потребуют внимания, а для себя и времени не останется.

Фрау Оверман откинулась в кресле и провела кончиками пальцев по лбу.

— Как вы полагаете, почему она не сказала нам правду?

— На этот вопрос я при всем желании не могу ответить. Не знаю, какие у нее могли быть причины. Мне вся эта история не понятна.

— Скажите, фрау Оверман, вы не могли бы уделить нам еще немного времени. Я хотел бы пригласить вас на небольшую автопрогулку. Не дольше чем на час, потом мы, разумеется, доставим вас обратно. Этим вы окажете нам большую услугу.

— С удовольствием. Часом я вполне могу пожертвовать, если вам от этого будет польза. А что я должна делать?

— Я хочу знать точно, был здесь доктор Николаи или не был. А подробности я сообщу вам по дороге.

— Хорошо, я только скажу сыну и надену пальто. Фрау Оверман закрыла дверь на террасу, вышла в переднюю, и оттуда донесся ее голос: «Петер! Петер!»

Крейцер обернулся к Арнольду:

— А для вас у меня есть еще задание. Поспрашивайте у соседей, не видел ли кто позавчера вечером стоявшую здесь перед домом машину, а может, и шофера. Вдруг повезет.

Минут через десять в комнату заглянула фрау Оверман и сказала:

— Ну, я готова.

Крейцер вышел в переднюю. Дверь в комнату мальчика была распахнута, и он заглянул туда. С потолка свисали всевозможные авиамодели, от всепогодного истребителя до сверхзвукового бомбардировщика. Вся верхняя часть комнаты выглядела как столпотворение из крыльев и отливающих серебром фюзеляжей. На стенах были прикреплены кнопками портреты космонавтов, цветные и черно-белые, в скафандрах и без них, внутри космического корабля и снаружи.

Фрау Оверман стояла перед зеркалом и приглаживала свои блестящие, словно лакированные волосы. Крейцер помог ей надеть пальто, для чего ему пришлось подняться на цыпочки.

Когда они через палисадник направлялись к машине, им навстречу попался младший лейтенант Арнольд. Он пожал плечами и скорчил унылую гримасу.

— Увы. Двоих соседей не было дома, а остальные ничего не видели и не слышали.

Крейцер отвечал огорченным взглядом. Фрау Оверман улыбнулась, и все они сели в машину. Мотор взревел, и «EMW» вырвалась из тихих улочек Вильгельмсхорста на шоссе, ведущее в Клейнмахнов.

11

Часов в шесть с небольшим, когда уже начало смеркаться, они подъехали к дому доктора Николаи. Едкий запах осенних костров висел в сонном воздухе, между прямыми стволами сосен там и сям мерцали желтым светом окна редких домов поселка.

Зеленый «трабант» и огненно-красная «шкода» с обилием хромированных деталей и двумя антеннами на задних крыльях стояли у ворот. Под навесом бетонированной велостоянки скопилось великое множество велосипедов.

Крейцер подошел с фрау Оверман к дверям и позвонил. Им открыла молодая девушка в белом халате. На ней были очки в роговой оправе, крупные зубы на фоне почти коричневой кожи поражали неестественной белизной.

— На сегодня не могу вас записать. Прием кончается в семь, а в приемной еще полно народу. — Голос у нее шуршал, как подсушенная на солнце бумага.

— Доктор Николаи меня знает. Мне только сказать ему несколько слов.

Крейцер отстранил девушку в сторону и вошел. Перед дверью приемной он остановился и сказал следовавшей за ним фрау Оверман:

— Пожалуйста, оставайтесь в приемной, что бы ни произошло. Ваше дело только слушать его голос.

Он отворил дверь и пропустил фрау Оверман вперед.

— А вы доложите обо мне, — обратился он к сестре. — Моя фамилия Крейцер. Скажите доктору, что мне необходимо переговорить с ним.

Девушка повернулась, не проронив ни звука, и исчезла в кабинете.

Мгновение стояла тишина, потом на стеклянный столик упал какой-то инструмент и дверь распахнулась. На пороге вырос доктор Николаи. Во взгляде, который он бросил на Крейцера, смешались ярость и отвращение.

— Ну что у вас опять? — простонал он. — Вашей настырности позавидовал бы любой коммивояжер.

Крейцер нахмурил брови.

— Вы уверены, что здесь подходящее место для острот?

Николаи пропустил его и со вздохом затворил дверь.

— Итак, что вам угодно?

— Я хотел бы дать одному человеку возможность услышать ваш голос.

— Как-как?

— Мы нашли свидетельницу, которая полагает, что слышала ваш голос, причем отнюдь не в больнице. Но поскольку она не совсем уверена, мы решили устроить эту пробу.

Николаи сорвал с шеи фонендоскоп и швырнул на пол, еще немного — и он начал бы топтать его ногами.

— Черт подери! — взревел он. — Вы решили свести меня с ума. Всякой наглости есть свой предел. Сколько раз я должен вам объяснять, что провел всю ночь в клинике и ни на минуту из нее не отлучался. Любой тупица давно бы это усвоил.

— Вот именно, — невозмутимо отвечал Крейцер. — Это и есть нужная интонация. В тот вечер свидетельница слышала спор.

Николаи запустил руки в волосы и рухнул на стул, который стоял возле зеркала.

— Чего вы, собственно, добиваетесь? — прохрипел он. — Хотите упечь меня в психиатрическую лечебницу?

— Доктор Николаи, поймите наконец, что мы должны руководствоваться только фактами. Не пытайся вы с самого начала ввести нас в заблуждение, возможно, дело сейчас выглядело бы иначе. А теперь одну минуточку! — Крейцер вышел в приемную и затворил за собой дверь.

— Узнали голос? — спросил он у фрау Оверман.

Та кивнула.

— Думаю, да. Интонация и сама манера говорить такая же, что и у позавчерашнего посетителя.

Крейцер снова вернулся в кабинет.

— Фрау Оверман, квартирная хозяйка фрейлейн Альвердес, сказала мне, что, по ее мнению, именно ваш голос она слышала позавчера между двадцатью и двадцатью одним часом в комнате у фрейлейн Альвердес. Что вы на это ответите?

Николаи прижал ко лбу стиснутые кулаки.

— Нет, нет и еще раз нет! — вскричал он. — Это заговор. Я не был в Вильгельмсхорсте, я не разговаривал в этот вечер с Бригиттой. Я никого не сбивал. Почему бы вам не спросить у самой фрейлейн Альвердес?

— Уже спрашивал.

— А она? — Николаи прерывисто дышал, и лицо его выразило тревожное ожидание. — Она что сказала?

— Она утверждает, что вы у нее не были.

Искаженное лицо Николаи разгладилось.

— Вот видите? Чего же вы теперь хотите? Разве этого недостаточно?

— К сожалению, недостаточно. Фрау Оверман утверждает обратное, а у нас нет оснований меньше верить ей, чем вашей знакомой. Если виновник наезда действительно вы, у вас было полтора дня, чтобы уговориться с фрейлейн Альвердес насчет благоприятных для вас показаний. Она близкий вам человек и, вполне возможно, поэтому решила выполнить вашу просьбу. Ведь такой вариант нельзя исключить. А какие могут быть основания говорить неправду у фрау Оверман, человека совершенно непричастного?

— Теории, теории, — простонал Николаи, — все сплошь теории. Хитроумных вопросов я и сам могу задать сколько угодно. Почему, например, я должен был проявить звериную жестокость и оставить без помощи тяжелораненого? Разве я когда-нибудь в жизни совершал поступки, которые могли бы навлечь на меня подобные подозрения? Я разговаривал по телефону с доктором Эйзенлибом. Он мне сказал, что на дороге стоял густой туман, а велосипедист ехал без огней. При таких обстоятельствах любой может совершить наезд, и вина водителя машины очень незначительна. Способны ли вы придумать мало-мальски разумное объяснение, почему я все-таки сбежал и тем самым до такой степени запутал дело?

— Я не психолог, — отвечал Крейцер, — но я считаю, что каждый человек, особенно в минуту опасности, может совершить поступок, которому трудно подыскать логическое объяснение.

Николаи не глядел на Крейцера, он глядел мимо него, на обои в белую и серебряную полосочку.

— Каждое утро к шести я приезжаю в клинику, — заговорил он погасшим голосом. — Поскольку у нас не хватает врачей, я соглашаюсь даже на ночные дежурства, хотя и по возрасту и по стажу имел бы право отказаться. Теперь поглядите на свои часы. Сейчас без малого семь, а в приемной еще дожидаются двадцать пациентов. Ежедневно двенадцать часов работы, а то и больше. А ведь я мог бы, как делает большинство, лежать на диване с газетой в руках. Иди речь только о заработке, мне за глаза хватило бы и восьми рабочих часов, а тут являетесь вы и утверждаете, будто доктор Николаи бросил умирающего человека без всякой помощи, а сам преспокойно уехал, ах, да что говорить… — Он устало махнул рукой. — Все равно не поверите. Раз вы так убеждены, арестуйте меня, посадите в отдельную камеру, там меня по крайней мере никто не будет терзать.

— В отличие от вас, господин доктор, мы не имеем права выходить из себя, даже если у нас и есть такое желание. Всего доброго.

Крейцер быстро проследовал через переднюю, террасу и садовую дорожку к своей машине. Он усадил фрау Оверман и с силой захлопнул дверцу. Арнольд покосился на него, но свои соображения попридержал.

Обратный путь протекал в молчании. Фрау Оверман они высадили перед домом в Вильгельмсхорсте, Крейцер поблагодарил ее за помощь. Шофер развернул машину и помчал в окружной центр. Рабочий день подошел к концу, а в конюшню лошадь всегда бежит быстрее.

После Вильгельмсхорста Арнольд пересел на заднее сиденье к шефу. Он то выглядывал в окно, то рылся в карманах, отыскивая сигареты, то, спохватившись, что курить все равно нельзя, принимался грызть ногти — словом, никак не мог совладать со своим беспокойством.

— Черт возьми, а теперь куда податься?! — вдруг выкрикнул он. — Альвердес эту еще раз допросить, что ли? Эта дамочка наплела нам с три короба, ее нетрудно уличить на основе показаний фрау Оверман.

Крейцер энергично замотал головой:

— Не можем мы ее уличить. Она придумает какую-нибудь отговорку, уступит в какой-нибудь малости, а взамен попотчует нас десятком новых небылиц. Я лично рассуждаю так: мы не должны как последние дураки бегать от одного свидетеля к другому и упрекать их, что, когда мы виделись последний раз, они не сказали нам всей правды. Эдак мы только себя опозорим, а продвинуться ни на шаг не продвинемся. Нет-нет, нам нужны неопровержимые улики, которые нельзя будет вертеть и так и сяк. Факты свидетельствуют против Николаи. Уже доказано, что именно его «вартбург» совершил наезд. Он никому не доверяет свою машину, нет никаких следов того, чтобы кто-нибудь пользовался ею без его ведома, и никаких намеков на загадочного незнакомца. Он часто ездит через Филиппсталь, а от нас все скрыл, не желая выдавать Альвердес. Этим, кстати, можно объяснить и его бегство. Он не без оснований опасался, что расследование раскроет его связь с Альвердес. До сих пор мы имели дело только с такими свидетелями, которые ничего не берутся утверждать. Но если Николаи вечером в среду действительно ездил из Клейнмахнова в Вильгельмсхорст, а потом возвращался обратно, было бы чудом, чтобы по крайней мере два-три человека; не увидели его по дороге. Вот этих-то людей нам и необходимо разыскать, даже если придется обойти полсвета.

— Удача вознаграждает усердных, — пробурчал Арнольд.

— Дорога идет через деревни Гютерфельде, Филиппсталь, Саармунд и Берендорф, — продолжал Крейцер как ни в чем не бывало. — С них и следует начать систематические поиски. В первую очередь в пивных и трактирах. Там собирается больше всего людей, там ведется больше всего разговоров. Возможно, Николаи где-нибудь останавливался промочить горло или купить пачку сигарет. Вот завтра пораньше и приступим.

— Четыре деревни, — вздохнул Арнольд. — Считайте как минимум шестнадцать забегаловок. Да еще на голодный желудок.

12

Всю ночь и все утро лил дождь. Даже сейчас, в полдень, крохотные капли, сливаясь в серую завесу, все еще падали с хмурого неба, безотрадно нависшего над землей, а по мокрому жнивью сновали грачи. Крейцер и Арнольд направлялись из Саармунда в Берендорф, последний пункт своих поисков. Поблескивал черный асфальт, а над маленькими озерцами вдоль дороги стебли рогоза склоняли свои красно-бурые макушки. Машина обогнала трактор, тащивший два прицепа с картошкой, и, глухо затарахтев, въехала на булыжную мостовую деревни.

Чуть повыше других домов, за широкой полосой раскисшей земли и двумя рядами старых лип, расположился деревенский трактир. Это был обычный крестьянский дом с низкой замшелой крышей и маленькими окошками. Слева от узкой двери красовалась вывеска, изображавшая некоего советника за кружкой пива.

Крейцер и Арнольд вылезли из машины и зашлепали к входу. Шофер в ответ на приглашение отрицательно замотал головой, после чего извлек из портфеля термос и сверток с бутербродами. Когда они перепрыгивали через широкий каменный водосток, в котором булькала и свиристела торопливая вода, ветви липы осыпали их головы и плечи тяжелыми каплями.

В трактире царил полумрак, в застоялом воздухе запахи дыма и пива мешались с разными деревенскими запахами. В углу, возле двери, из-за которой доносилось негромкое позвякивание посуды, находилась стойка. Над ней горела лампа — зеленый колпачок, укрепленный на латунной трубке. Свет падал на краны и буфет мореного дуба, за стеклянными дверцами которого виднелись три карнавальные маски, пригоршня конфетти и две пустые бутылки из-под шампанского. Справа от стойки был добела выскобленный стол с укрепленной в металлической подставке надписью: «Для постоянных клиентов». Крейцер и Арнольд подошли к нему и сели на окружавший его с трех сторон красный плюшевый диванчик, который издал при этом металлический скрежет. И тут, словно дождавшись сигнала, в дверях кухни показался молодой человек лет двадцати с небольшим. Его белокурые свалявшиеся волосы вились мелкими колечками. Он широко зевнул, заморгал и, шаркая стоптанными войлочными шлепанцами, медленно направился к ним.

— Здрасте, — приветствовал он гостей. — Вам чего?

— Кофе, — сказал Крейцер, — а чем вы могли бы нас покормить?

— Колбасой жареной.

— С салатом?

— Нет, с хлебом. Крейцер поморщился.

— Спасибо. Тогда только кофе.

— А мне грог, — сказал Арнольд, — и погорячей, если можно. Холодина какой! Я прозяб как собака.

Молодой человек перегнулся через стол и зажег лампу, свисавшую с потолка. На лампе был абажур в виде кринолина из выцветшего розового шелка, по нижнему краю мотались на коротких ниточках черные шерстяные помпончики.

Прошло минут пять. В дверях возникло круглое девичье лицо. Девушка внимательно поглядела на гостей и скрылась, когда поняла, что ее видят. Еще через пять минут вернулся молодой человек с подносом и шумно поставил на стол кофейный прибор, потом шлепнул рядышком картонный кружок, на него поставил заказанный грог и, шаркая, удалился за стойку. Там он некоторое время пребывал в нерешительности, но вдруг, словно приняв какое-то решение, включил радио. Ткань, закрывавшая отверстие динамика, пришла в движение, и низкий зал заполнился ритмическим ревом толпы, а в этот рев время от времени врывался какой-то скрипучий голос, издавая нечленораздельные звуки.

Трагическим воздеванием рук Крейцер убедил Кудрявчика несколько приглушить музыкальное сопровождение и подойти к ним. Кудрявчик прикрутил радио, вынырнул из-за стойки и на ходу заправил в брюки отвисший мешком свитер. Крейцер допил кофе, отставил чашку и попросил:

— Присядьте к нам на минутку. Мы хотели бы получить от вас кое-какие сведения.

Молодой человек уставился на него с откровенным недоумением и только после этого нерешительно присел на диванчик.

— Речь идет об одном «вартбурге» цвета антрацит и слоновая кость. В среду от двадцати до двадцати одного часа он должен был проезжать через вашу деревню. Вы были в это время здесь?

Кудрявчик осторожно кивнул, но его водянисто-голубые глаза выразили неприятное удивление.

— Не заметили ли вы случайно машину такого цвета и не говорил ли о ней кто-нибудь из ваших посетителей?

Молодой человек подергал за слишком длинные рукава своего свитера и сказал:

— Не-е, у нас и «вартбурга»-то нету, у нас «москвич».

Он явно ничего не понял.

Крейцер глубоко вздохнул и глянул на Арнольда, словно ища поддержки. Но Арнольд отвернулся и с тихим стоном прикрыл глаза рукой. Тогда Крейцер попробовал зайти с другой стороны:

— В среду вечером возле Филиппсталя произошел несчастный случай: «вартбург» сбил велосипедиста и уехал. Нам удалось выяснить, что перед столкновением этот «вартбург» проезжал через Берендорф. Вот мы и разыскиваем свидетелей, которые его видели.

Во взгляде Кудрявчика блеснула искра воспоминания, он кивнул, не закрывая рта.

— Это когда велосипедиста сшибли, так? Слышали мы. Он никак помер?

— Нет, он тяжело ранен, но жить будет. Итак, можете ли вы припомнить вечер в среду? Кстати, не исключено, что шофер остановился и что-нибудь купил у вас, сигареты например.

— Вы никак из полиции?

— Да.

Теперь молодой человек взглянул на него более внимательно, в его взгляде смешалось уважение и растерянность.

— А какого цвета, вы говорите, был «вартбург»?

— Антрацит — слоновая кость, низ светлый, верх темный.

— А когда, вы говорите, он здесь проезжал?

— Мы думаем, примерно без четверти девять, потому что велосипедиста под Филиппсталем он сбил примерно в девять. Машина, скорей всего, ехала из Вильгельмсхорста в направлении Клейнмахнова. А когда и по какому шоссе он приехал в Вильгельмсхорст, нам неизвестно.

Молодой человек слушал очень внимательно, но, когда Крейцер кончил, лишь пожал плечами.

— Нет, навряд ли это тот «вартбург», который мы видели.

— Как, как? Здесь проезжал «вартбург»?

— Проезжал, но навряд ли это тот самый.

— Не спешите с выводами. Лучше рассказывайте.

Крейцер и Арнольд обратились в слух.

— Как пожелаете. Стало быть, в среду один «вартбург-люкс», точно как вы описываете, сверху темный, снизу светлый, стоял на дворе у Кранепулей.

— Это во сколько? — поспешно спросил Крейцер.

— Приехал так в полвосьмого, а в полдевятого уехал.

— В какую сторону, не видели?

— Само собой, видел. В Саармунд. Мы через гардину посматривали, а то от Кранепуля ни слова не узнаешь. Они люди другой породы, не какие-нибудь деревенские пентюхи, как другие прочие. А этот пузан прямо помирал по собственной машине, ну мы и подумали, что вот, мол, заполучил наконец… Эй, вы чего там пишете? — вдруг недоверчиво спросил он, указывая на блокнот в руках у Арнольда.

— Просто несколько слов, память у нас никудышная, — объяснил Арнольд.

— Ну, раз так. — Кудрявчик облегченно вздохнул. — Сами понимаете, хозяин трактира не должен впутываться во всякие истории, надо считаться с клиентами.

Молодой человек водрузил руки на стол. Вся история начала занимать его.

— А эти Кранепули что за люди? — спросил Крейцер.

— Много о них не узнаешь. Он, хозяин, стало быть, изобретатель, то есть, по правде, он, конечно, инженер, но у него есть патент на прядильную машину или, может, не машину, а как она называется, а за это гроши так и текут. Жене работать не нужно, у них есть мотоцикл с коляской, две дочки есть, собака и всякая скотина. Лет десять назад они купили свою виллу у Кафки — Кафка был хозяин мельницы, а потом драпанул отсюда.

— Вы не знаете, где работает этот Кранепуль?

— На каком-то заводе в Тельтове. Каждое утро в полшестого он седлает свой мотоциклет и мчится как наскипидаренный.

— А сейчас он дома?

— Нынче суббота, стало быть, он точно в одиннадцать на дворе. По нему хоть часы проверяй. Он недавно подметал улицу, вы, может, и сами видели. — Молодой человек бросил взгляд на часы над стойкой. — Час — значит, можно голову дать на отсечение, что он своими руками забивает воскресное жаркое.

Крейцер поблагодарил молодого человека за полученные сведения, они расплатились, не поскупившись на чаевые, и покинули трактир, чтобы нанести визит изобретателю Кранепулю.

13

У Кранепуля действительно оказалась настоящая вилла. Построенная, вероятно, на рубеже веков, она состояла главным образом из башенок, выступов и эркеров. На фасаде переплелись гирлянды роз, растущих в косо подвешенных горшочках. Лестница рюдердорфского мрамора вела из палисадника в бельэтаж. На изогнутой балюстраде стояли цветочницы из песчаника, а над заколоченной парадной дверью с пестрыми вставками свинцового стекла в мраморной нише пребывала полногрудая дама, которая рассыпала из рога изобилия всевозможные яства, как-то: фрукты, дичь, свиные головы, колбасы и бочонки с вином. Над дамой полукругом шла надпись «Вилла Клотильда». Крыша покоилась на фигурных балках, срез которых косо сбегал к стене дома, на фронтоне торчали две башенки, воссылавшие к хмурому небу флюгер и громоотвод, а между башенками стояла телеантенна, и провод от нее извивался по зеленой черепице и нырял в слуховое окно. В палисаднике, обнесенном железной решеткой, росли подстриженные, как пудельки, кусты самшита и гортензия, покрытая шапками синих цветов. Налево от дома возвышалась короткая кирпичная стена с двустворчатыми деревянными воротами и калиткой. Из верхнего ее края торчали осколки стекла. Шнурок от звонка с фарфоровой ручкой взбегал по стене рядом с калиткой и исчезал во дворе.

Крейцер дернул за ручку, и где-то вдали зазвучало бам-бам-бам… вечерний звон… Не успели они опомниться от удивления, как калитка распахнулась.

Невысокий кругленький человечек, в бриджах, желтой рубашке с розовыми подтяжками и в берете на голове, возник перед ними. Выглядел он лет на пятьдесят пять, у него было бледное круглое лицо, быстрые водянистые глазки в жировых подушечках проворно перебегали от одного посетителя к другому.

— Чем могу служить? — спросил он низким голосом, в котором явно угадывалось чувство собственного достоинства.

Крейцер показал свое удостоверение.

— Мы хотели бы поговорить с господином Кранепулем и кой о чем расспросить его.

Толстяк опустил подбородок так, что на шее обозначились три жирные складки, и учащенно задышал, разинув рот, как рыба, выброшенная на сушу.

— Кранепулем? Верно, это я, но я не думал… да вы заходите…

Он отстранился, пропуская гостей, и первым пошел к дому. Калитка за ними закрылась сама: противовес — кусок стали — бесшумно скользнул вниз по направляющей и затворил дверь, зажужжало какое-то колесико, выдвинулся засов, противовес опустился еще сантиметра на два и вошел в проушину. Дверь была заперта.

Во дворе царил образцовый порядок. Нигде ничего не валялось. Двор был недавно прочесан граблями, и не просто, а с каким-то узором, а вокруг ствола большого ореха узор был в форме звезды. Низкие надворные постройки, заменявшие забор, были аккуратно оштукатурены, двери и окна сверкали зеленой краской. Мохнатая черная, с белой грудью овчарка, в число предков которой, без сомнения, затесался хоть один колли, лежала в белой с зеленым будке, выложив на порожек лапы, и смотрела на хозяина и гостей умными глазами. Другая сторона дома ничем не отличалась от обычных в окрестностях Берлина деревенских домов эпохи грюндерства: ненужная роскошь фасада спереди, а сзади — неприглядная унылость строго хозяйственного назначения. Перед голой стеной дома выстроилась батарея бочек для дождевой воды. Проходя мимо, Кране-пуль взял подвижный конец водосточной трубы и передвинул его от уже наполнившейся бочки к другой. Затем, поднявшись на несколько ступенек, они попали на застекленную террасу, где Кранепуль снял деревянные башмаки и сунул ноги в домашние туфли. Здесь же, на доске, прибитой к стене, головой вниз висел кролик. Шкурка с него была снята почти до ушей, от тушки еще шел парок. Кровь стекала в миску, а на тарелке, рядом с разделочным ножом, лежали потроха. Кранепуль на ходу вытер полотенцем жирные руки и вошел вместе со своими гостями в просторный коридор, протянувшийся через весь дом до входной двери на парадной стороне. Пахло свежеиспеченными пирогами, пестрый, сказочный свет падал сквозь цветные стекла парадного входа.

Две девчушки в баварских платьицах сбежали вниз по лестнице, остановились, увидев посторонних, смущенно сделали книксен и опять убежали наверх.

Кранепуль снял берет, обнажив обширную лысину, повесил его на крючок и, опустив закатанные рукава, локтем открыл дверь в гостиную.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он, — я сейчас вернусь.

Арнольд и Крейцер сели в угол, где стоял красно-коричневый диван и два кресла, развернутые так, чтобы удобнее смотреть телевизор. Через мгновение вернулся Кранепуль в домашней куртке черного бархата с серебряной выпушкой на рукавах и воротнике. Он опустился на диван, теребя короткими пальцами пуговицы куртки.

— Итак, господа, чем могу служить? — спросил он не без некоторого трепета.

Крейцер взглянул на него поверх букета искусственных тюльпанов, стоявших на подставке торшера.

— Позавчера в конце дня на вашем дворе видели «вартбург». Что вы можете об этом рассказать?

Кранепуль не мешкал с ответом. На лице его отразилось едва заметное удивление, но отнюдь не растерянность.

— Что угодно. Я хочу купить этот «вартбург». Разве это противозаконно?

— Конечно же, нет, господин Кранепуль. Но мы хотели бы узнать, у кого вы собираетесь купить машину?

— У доктора Николаи из Клейнмахнова.

— Черт подери! — не удержался Арнольд.

Крейцер тоже не мог скрыть свою радость.

— Расскажите нам, пожалуйста, все по порядку. Откуда вы знаете доктора Николаи и как он с вами встретился?

Кранепуль досадливо передернул плечами.

— Вы извините, но я никак не возьму в толк… Что-нибудь случилось?

— Машина доктора Николаи попала в аварию.

— А-а, тогда понятно. — У Кранепуля стало скорбное лицо. — Она сильно повреждена? Я, признаться, уже уплатил задаток.

— Нет, всего лишь царапина на крыле. Но при столкновении тяжело пострадал велосипедист.

Кранепуль опустил глаза и промолчал.

— Вы готовы отвечать на вопросы? — упорствовал Крейцер.

— Конечно. — Кранепуль уперся большим пальцем в щеку, а указательным поднял кончик носа. — Вот уже год, как мы надумали купить машину. Дети подрастают, а жене врач посоветовал не увлекаться мотоциклом. Вообще-то мы заядлые мотолюбители.

Он указал на многочисленные фотографии, развешанные по стенам. Фотографии изображали господина и госпожу Кранепуль возле мотоцикла на фоне всевозможных достопримечательностей. Госпожа Кранепуль была на целую голову выше своего супруга, имела несколько худощавое лицо, сияющие глаза с морщинками от смеха и приятный рот. В одежде она отдавала предпочтение пестрым юбкам, вышитым блузкам и туфлям на низком каблуке. Кранепуль окинул горделивым взглядом эти многочисленные свидетельства своих туристских успехов и продолжал рассказ:

— Деньги на машину свалились неожиданно. Жена получила наследство. И вы, конечно, знаете, что новой надо очень долго дожидаться. Поэтому мы начали подыскивать себе подержанную машину в хорошем состоянии. И вот примерно две недели назад мы нашли в «Меркише фольксштимме» объявление о продаже «вартбурга» выпуска 1964 года. Мы сразу написали, и нам повезло. Еще через неделю, нам позвонил некий доктор Николаи, сослался на объявление и наше к нему письмо, и мы договорились, что в среду примерно около половины восьмого он приедет к нам, чтобы показать машину. Ну, приехал он без двадцати восемь, я хорошенько осмотрел машину, через час примерно мы столковались, и он уехал.

Круговыми движениями Кранепуль огладил венчик волос на голове, достал из кармана своей бархатной куртки кожаный кисет, резную трубку и принялся набивать ее.

— Вы, помнится, что-то говорили про задаток?

Кранепуль раскурил трубку, загасил спичку и бросил ее в круглую пепельницу, стоявшую на подставке возле кресла.

— Понимаете, такой вышел занятный случай, — заговорил он и, надув щеки, выпустил облачко сладковатого дыма. — Доктор Николаи закатил машину во двор, и я осматривал мотор, покрышки и дно кузова — должен, кстати, отметить, что машина у него в образцовом порядке и прекрасно ухожена, — как вдруг с улицы позвонили. Молодой человек на «яве» требовал вызвать к нему доктора Николаи. От волнения он весь побагровел, сразу набросился на доктора и начал кричать истерическим голосом, что доктор уже пообещал продать «вартбург» ему, что он по роду службы никак не может без машины, что он, мол, хочет подрядиться таксистом и открыть какую-то мастерскую — словом, много чего наговорил.

— А доктор Николаи как на это реагировал?

— Доктору все это было очень неприятно, он то глядел на меня, то качал головой, то пожимал плечами. Этому молодому человеку он объяснил, что ничего ему не обещал, он говорил с ним примерно месяц назад о продаже машины, но разговор был не конкретный, и у него, у доктора, создалось впечатление, что, хотя молодому человеку машина действительно нужна, он не располагает пока необходимой суммой. Ну и наконец, он, доктор Николаи, хотел бы узнать, как молодому человеку пришло в голову устраивать эту сцену именно здесь и в такой момент. А молодой человек от этих слов прямо лишился рассудка, я даже испугался, что у него начнется приступ падучей: он дрыгал руками и ногами, заикался, чуть не пускал слюну. Он-де видит, что доктор Николаи намерен продать машину, как же так, ведь все его будущее зависит от этой машины. Он был в Клейнмахнове, на квартире у доктора, а там ему сказали, что доктор уехал в Берендорф к некому господину Кранепулю, который хочет купить машину. — Кранепуль сердито посмотрел на погасшую трубку, снова раскурил ее и продолжал свой рассказ: — Он расстегнул молнию на своем комбинезоне, вынул из кармана пачку денег, ткнул ее доктору под нос: «Вот я достал деньги, пять тысяч в задаток, — вопил он, — обещайте машину мне, и я немедленно передам деньги вам! Я не постою за ценой, сколько скажете, столько будет!» От волнения у него свалился с головы защитный шлем, он успел подхватить его, снова нахлобучил на голову, но при этом уронил деньги — короче, вел себя как заправский псих. Доктор Николаи успокоил его как мог, сказал, чтобы он пришел к нему утром — и они все спокойно обсудят. Ведь еще нигде не сказано, что я возьму машину. Ну, молодой человек вроде бы успокоился, вскочил на свою «яву» и умчался.

Крейцер поднял руку, словно желая приостановить поток слов, и сказал:

— А теперь я попросил бы описать этого доктора Николаи. Как он выглядел?

Кранепуль ненадолго задумался, после чего дал описание, никак не подходившее к доктору. Крейцер и Арнольд вопросительно переглянулись.

— Спасибо, этого достаточно, — сказал Крейцер. — Да, почему вы дали ему задаток?

Кранепуль пожал плечами:

— Знаете, после всей этой истории у меня возникло странное чувство: доктор Николаи как-то переменился, стал каким-то рассеянным, словно мысли его были где-то далеко. У меня создалось впечатление, что слова молодого человека оставили след в его душе. Я и призадумался. «Вартбург» был роскошный, чем дольше я его обнюхивал, тем яснее мне это становилось. Мне даже и цвет исключительно понравился. Я не хотел выпускать его из рук. Я тогда подумал про себя: а чем мы хуже этого мотоциклиста? Наличность у меня дома имелась, так как я знал, что при таких сделках продавец предпочитает взять хотя бы часть наличными. Было немного, три тысячи марок, но я все равно предложил доктору задаток. Возьмет он его — считайте, что сделка состоялась, он уже не сможет раздумать или передумать. — Кранепуль положил трубку в пепельницу и сел поудобнее. — Доктор Николаи, как мне показалось, был удивлен моим предложением и сперва даже не хотел его принять. Мы прошли в дом, выпили по чашечке кофе, потолковали о том о сем, к слову он упомянул, что впереди у него трудная ночь, дежурство в клинике, и приехал он ненадолго, чтобы не ломать уговор. Поэтому он не может дольше оставаться. Я еще раз спросил, не возьмет ли он задаток. Доктор помялся, помялся и взял. На деньги он выдал мне расписку и еще конверт со своим адресом, который нашел у себя в бумажнике, когда искал листок бумажки, чтобы написать адрес на нем. Далее он сказал мне, что раньше чем через месяц машину я не получу. У него через месяц подходит очередь на «волгу», да еще он хочет перед этим куда-то уехать. Как только все будет в порядке, он мне позвонит. Я, конечно, согласился — лишний месяц меня ничуть не смущал.

— А молодой человек называл себя? — спросил Крейцер. — Мы обратились бы к нему как к свидетелю.

— Нет, к сожалению. Он не представился, но доктор Николаи, судя по всему, был с ним знаком. Он ему, правда, говорил «вы», но раз или два назвал по имени. Похоже на Конни или что-то в этом роде.

— А местности, откуда приехал Конни, никто не называл?

— Нет, об этом речи не было.

— Номер мотоцикла вы не запомнили?

Кранепуль покачал головой.

— Кто в такие минуты запоминает номер! По-моему, я его вообще не видел.

— Какого цвета был мотоцикл?

— Не то черный, не то темно-синий, а может быть, красный. Я ведь его недолго видел, да и мысли у меня были заняты другим. Хотя, постойте минуточку, кажется, вспомнил: номер был весь залеплен грязью и глиной, словно мотоцикл долго колесил по болотам и проселочным дорогам. Да-да, весь залеплен грязью.

— А как выглядел этот Конни? Можете его описать?

— Среднего роста, во мне метр шестьдесят пять, а он был чуть выше, ну скажем, метр семьдесят. А вообще я плохо запоминаю людей, да и виделись мы очень мало. Вот шлем у него был красный и серый кожаный комбинезон. Лицо я вообще не могу представить. На шее — мотоциклетные очки, молодой еще, двадцать — двадцать пять лет от силы. — Кранепуль сокрушенно развел руками. — Очень жаль, но больше я ничего не смогу сказать.

— Господин Кранепуль, — сказал Крейцер, — не дадите ли вы нам на несколько дней расписку и конверт с адресом доктора Николаи? Мы со своей стороны выдадим вам расписку.

— Конечно, дам. Одну минуточку.

Кранепуль грузно поднялся и подошел к секретеру красного дерева, стоявшему возле окна, выдвинул ящик и достал из него старомодную металлическую шкатулку, крытую темно-зеленым лаком. Водрузив шкатулку на стол, он извлек из брючного кармана связку ключей, прикрепленную серебряной цепочкой к ременной петле его бриджей, и отпер замок. Из пачки всевозможных бумаг достал желтоватый конверт, снова запер шкатулку и отнес ее на прежнее место.

Крейцер взял конверт и достал оттуда расписку в получении трех тысяч марок, составленную двадцать девятого сентября в Берендорфе и подписанную размашистой неразборчивой закорючкой, которую при большом желании можно было расшифровать как «Николаи». Расписка была напечатана на сложенном вдвое листе обычного канцелярского формата и содержала некоторые опечатки.

— Кто ее печатал? — спросил Крейцер.

Кранепуль вернулся к столу и занял прежнее место на диване.

— Я, — сказал он, — на моем старом «ремингтоне». Я печатаю на нем все деловые письма.

Крейцер молча кивнул и принялся разглядывать конверт. Конверт был узкий и длинный, с темно-коричневым подбоем из шелковой бумаги. Верхний край был в нескольких местах надорван при вскрытии. Напечатанный на машинке адрес гласил: «Г-ну доктору Эгберту Николаи. 1532. Клейнмахнов. Шпанишервег, 14». Отправитель: «Иоганнес Мехлер, 18, Бранденбург, Мюленторштрассе, 137». На конверте была наклеена двадцатипфенниговая марка, проштемпелеванная 14 сентября в Бранденбурге. Крейцер вложил расписку и конверт в свой бумажник, изготовил встречную расписку и передал ее Кранепулю.

— Скажите, а газета с объявлением у вас не сохранилась? — спросил он немного погодя. — Если не сохранилась, то, может, вы помните дату выпуска.

— Пойду посмотрю. Может, и сохранилась.

Кранепуль встал, открыл двери и крикнул:

— Эльза, сделай одолжение, принеси нам газеты за прошлые две недели. Нам нужна «Меркише фольксштимме» с объявлением доктора Николаи.

Немного спустя в комнату решительным шагом вошла» женщина. Заплетенные в косу волосы были искусно уложены венцом вокруг головы. На ней было такое же голубое платье баварского кроя, как и на ее дочерях, из выреза выглядывала белая блузка, кончавшаяся у ворота рюшкой. На ногах у нее были черные домашние туфли с вышивкой, их загнутые кверху концы напоминали рог носорога.

— Добрый день, — сказала она низким, почти мужским голосом и поочередно кивнула Крейцеру и Арнольду»! В руках она держала стопку газет, которую положила мужу на колени. Потом, повернувшись на каблуках так, что взметнулись юбки вокруг тощих ног, она строевым шагом удалилась.

В стеклянной горке тихо звякнули декоративные чашки.

Кранепуль порылся в стопке и скоро вытянул из нее лист с объявлениями. Под рубрикой «Продажа автомобилей» зеленым карандашом было подчеркнуто следующее объявление: «Продаю первокл. «вартбург-люкс-1000», 12 000 км, выпуск 1964, по гос. цене за наличн. Письм. предл. направл. в ред. на номер 1703».

— А можно это взять с собой? — спросил Крейцер.

— Ну конечно, — отвечал Кранепуль. — Она больше нам вообще не нужна. Просто девочки собирают старые газеты для школы.

Крейцер свернул газетный лист, положил его в бумажник и встал. Арнольд сунул свой блокнот во внутренний карман пиджака и последовал его примеру.

Кранепуль провожал гостей.

— Конечно, вы должны выполнять свой долг, — говорил он, — но лично мне очень прискорбно слышать, что человек, подобный доктору Николаи, нажил себе неприятности не без моего косвенного участия. Он произвел на меня очень приличное впечатление, иначе я не доверил бы ему свои деньги. А ошибки здесь не может быть, господа?

— Следствие еще не закончено, — отвечал Крейцер, — и мы не можем пока сказать ничего определенного.

Дождь перестал. Холодный и сырой западный ветер срывал листья с лип и забрасывал их через стену во двор к Кранепулю. Собака по-прежнему лежала на пороге своей бело-зеленой будки, словно была не живая собака, а чучело. Двигалась у нее только голова, когда взгляд блестящих глаз провожал гостей до калитки.

Кранепуль привел в движение механизм, и калитка бесшумно распахнулась.

14

Понедельник выдался дождливый и серый. Крейцер сидел в кресле за своим столом, подперев голову руками, и злобно глядел на папку с материалами по делу Николаи. За соседним столом сидел Арнольд и с помощью неотточенного карандаша делал цепь из канцелярских скрепок. При этом он сердито насвистывал сквозь стиснутые зубы.

В комнате было холодно. Сводка, грозившая похолоданием, явно не дошла еще до котельной, либо им тоже не хватало какого-нибудь документика, или во всем был виноват понедельник.

Порывистый ветер выл за углом дома, то и дело начинал хлестать дождь, и из прохудившейся водосточной трубы назойливо и монотонно падала на оцинкованный скат окна дождевая капля. Крейцер поднял голову и, нахмурив лоб, наблюдал, как тяжелая капля разбивается о карниз и обдает окно мелкими брызгами. «Сколько раз я им говорил, чтобы заделали трубу, и хоть бы хны», — сердито думал он.

В серой пелене виднелся пустой и унылый стадион, ряды скамей почернели от влаги. Тросы трех флагштоков на бетонированном цоколе под аркой главного входа скрипели и бились о ржавый металл.

Голос Арнольда отвлек Крейцера от мрачных мыслей:

— Как вы провели воскресенье?

Крейцер досадливо фыркнул.

— Уж если не повезет, так не повезет. Как говорится, хоть вешайся. Я уже целый месяц обещаю жене и сыну съездить с ними за город, и все что-нибудь мешает: то служба, то спорт. Наконец вчера вроде бы получилось, жена приготовила корзину с провизией, все уложили, и— вот здрасте — как зарядил дождь, да на целый день.

— Ну и что ж такого. От этого хороший брак не развалится, — лицемерным тоном утешил Арнольд.

Крейцер недоверчиво поглядел на него.

— Жена обиделась, мы еще в прошлое воскресенье хотели поехать, да не смогли, и я, дурак, помнится, еще доказывал ей, что бабье лето — это надолго. Пацан чуть не ревел, когда распаковывал свои рыболовные принадлежности и выпускал червей. На обед у нас были холодные бутерброды из дорожной корзинки. Потом сломался телевизор, да еще мы с женой поцапались, когда сыночек, уйдя, хлопнул дверью, а она взяла его под защиту.

— Разделенное страдание уменьшается вполовину, — вздохнул Арнольд. — Я тоже провел превеселое воскресенье. Дама моего сердца подбила меня сходить в кино, а там такое показывали… Лучше и не вспоминать. Кто хочет творить, пусть не падает духом. — После чего он энергично смахнул скрепки в выдвинутый ящик стола.

Крейцер некоторое время мрачно смотрел перед собой, потом вдруг ударил кулаком по столу и пробурчал:

— Это ж надо, как не повезло.

Арнольд грустно кивнул. Неудача в расследовании дела Николаи лежала у него на сердце тяжелым грузом. Поскольку данное Кранепулем описание афериста не совпадало с внешностью доктора, Крейцер решил, чтоб не оставалось ни тени сомнения, еще раз послать своего помощника к Кранепулю с фотографией доктора. Арнольд качал головой, словно до сих пор не мог понять, что произошло.

— Все так здорово совпадало. Кто бы мог подумать о жульничестве!

— Вы же видите, что и об этом необходимо думать, я не хочу осрамиться во второй раз.

— Н-да, жизнь жестока, — философствовал Арнольд, — а судьба слепа, бьет и доброго и злого.

— От вас рехнуться можно! — рявкнул Крейцер. — Мы по уши увязли в расследовании, а вы потчуете меня дурацкими шуточками. Все наши прежние версии оказались ошибочными. Аферисты облегчили Кранепуля на три тысячи марок. Один аферист воспользовался машиной доктора Николаи и с помощью другого выманил у Кранепуля деньги, а на обратном пути совершил наезд. Тогда понятно, почему он бросил пострадавшего.

— Само собой, — поддержал Арнольд, — иначе афера лопнула бы. Кстати, я не удивлюсь, если окажется, что Кранепуль не единственный, кого одурачили таким манером. Уж больно хороша идея. Если наши молодчики все время используют один и тот же метод, что вполне вероятно, ибо какой жулик по доброй воле откажется от удачной идеи, нам остается только ждать, пока жертвы не начнут взывать к доктору Николаи, напоминая о задатке за машину.

— Вполне, возможно. Но мы тоже не должны сидеть сложа руки. К девяти меня с отчетом вызывает Григолейт. Он желает узнать, какие шаги мы намерены предпринять. Николаи пожаловался на нас. Боюсь, Григо нам хорошенько всыплет, а хуже всего, что нам даже нечего сказать в свое оправдание. Мы вели себя легкомысленно и заслужили взбучку.

— Мне идти с вами? — спросил Арнольд.

— Нет-нет, — сказал Крейцер. — Отвечать я буду один. Теперь нам нельзя терять времени и, главное, надо действовать наверняка. Каждое, даже самое незначительное подозрение надо тщательно проверять, прежде чем высказывать вслух. Впрочем, задание, которое я приготовил для вас, тоже не сахар. Вам для начала надо совершить хождение в Каноссу — извиниться перед доктором Николаи и заодно выяснить, ему ли принадлежит конверт, а если нет, то знаком ли ему по меньшей мере отправитель. Далее, вам надлежит поинтересоваться всеми пишущими машинками, у него дома и в клинике. Попросите у него разрешения взять со всех машинок образец шрифта, но, умоляю вас, подходите к делу как дипломат.

— Приложу все усилия.

— Отлично. Затем отправляйтесь с конвертом и образцами в отдел экспертизы, и пусть доктор Фриче их немедленно сравнит. О надписи на конверте я хочу знать все, что только возможно: на какой машинке печатали, фирма, год выпуска, когда напечатано, особенности печатавшего — словом, все, что из этого удастся выжать. Результаты нам нужны как можно скорей, хорошо бы уже вчера. Ясно?

— Чего уж тут неясного!

— Ладно. А когда сделаете все это, попытайтесь выяснить в редакции «Фольксштимме», в какой именно пункт: по приему объявлений было сдано это. Нам нужно описание того, кто его сдавал, нам нужна квитанция, на которой он расписывался. Пока все. А теперь не вешать носа и за работу!

Крейцер встал, глянул на часы, сунул папку под мышку, ободряюще улыбнулся Арнольду и вышел из кабинета. Впрочем, этот бодрый вид никак не соответствовал истинному настроению Крейцера.

Капитан Григолейт сидел за своим дубовым письменным столом. Это был солидный мужчина лет шестидесяти, у него были черные, с проседью волосы, смуглая кожа и спокойные глаза. Вместо левой руки — протез.

— Доброе утро, товарищ лейтенант, — сказал он входящему Крейцеру. — Садитесь, и давайте приступим к неприятному разговору. Я знаю, что вы не курите, но при сложившейся ситуации вы едва ли откажетесь от сигареты!

15

Пункт приема заявлений помещался в угловом доме в главной торговой улице города. Две витрины высотой в человеческий рост были закрыты тюлем, а перед витринами стояли керамические горшки с какими-то полосатыми растениями.

С неба сеялся тонкий, все пронизывающий дождь. Арнольд вылез из машины, поднял воротник плаща, пересек улицу и вошел в дом.

В углу за обитой тканью перегородкой раздалось тихое жужжание. В комнате никого не было. Арнольд подошел к прилавку, крытому пластиком, прокашлялся и начал негромко барабанить по нему пальцами. Примерно через минуту послышалось шарканье и из-за перегородки вышла рыжеволосая дама не первой молодости, запихивая в рот остатки бутерброда. Дама поправила очки и уселась за пишущую машинку. Она кивнула Арнольду, проглотила кусок, вытерла руки листом бумаги, скомкала его и бросила в корзинку.

— Слушаю вас. Вы, вероятно, хотите дать объявление? — спросила она, слизнув с губы приставшую крошку.

— Нет, — ответил Арнольд и, достав из внутренне» кармана газету Кранепуля, выложил ее на барьер, раскрыл и указал отчеркнутое зеленым объявление. — Мне хотелось бы узнать, кто давал это объявление?

— То есть как кто? — Она бросила беглый взгляд на газету и подняла недоумевающие глаза на Арнольда.

— Мне нужно его имя. У вас не сохранились какие-нибудь документы, квитанция или что-нибудь в этом духе?

— А зачем вам нужно имя? В объявлении указан помер, по которому можно писать. — Она подтянула газету к себе, отыскала глазами дату. — Да и объявление было опубликовано две недели назад, так что вы все равно опоздали.

Арнольд, смеясь, покачал головой.

— Вы меня не поняли. Речь идет о полицейском расследовании. — Он достал свое удостоверение и раскрыл его. Она даже и не глянула туда, она глядела только на Арнольда, и лицо ее выражало безмерное удивление.

— Итак, не поищете ли вы в бумажках?

Она кивнула, встала и попятилась к шкафу, не спуская глаз с Арнольда. Там она постояла некоторое время и потом растерянно произнесла:

— Да, но квитанция, которую мы выдаем на руки… она хоть у вас есть? Иначе я не имею права…

— Нет. Я только предполагаю, что объявление сдавалось от имени доктора Николаи.

Она вернулась и снова села.

— Николаи? — пробормотала она. — Николаи? Не припомню.

Рядом с машинкой лежала большая книга заказов. Она раскрыла ее.

— Когда, вы говорите, было опубликовано объявление?

— Двадцать первого числа прошлого месяца.

— Значит, его, самое раннее, сдавали за четыре дня до этого, то есть семнадцатого. — Она раскрыла книгу, потом начала водить по строчкам кончиком карандаша. — Николаи, Николаи, — пробормотала она, переворачивая страницы. — Так-так, вот он, номер заказа 1378.

Она достала из шкафа скоросшиватель, вынула скрепку и после недолгих поисков нашла листок, на котором был отпечатан текст объявления. Пониже номера шифра и цены стояла подпись клиента.

Арнольд с первого взгляда узнал тот же почерк, что и на расписке у Кранепуля: неразборчивая закорючка, без сомнения подделанная подпись Николаи.

— Если разрешите, я возьму этот листок с собой.

Женщина засомневалась.

— Уж и не знаю… Это как-никак документ. Имею ли я право выдавать его на руки… Не поймите меня превратно, но сперва я хотела бы справиться в редакции.

Она сняла трубку, набрала номер редакции и доложилась коллеге по имени Майерлинг. Ответ ее, судя по всему, удовлетворил. Она с довольным видом положила трубку.

— Все улажено. Можете взять. Коллега Майерлинг говорит, что по истечении года они все равно идут в макулатуру.

Арнольд поблагодарил и сунул свою добычу в папку.

— А вы не припоминаете человека, который сдавал это объявление?

Она сняла очки, стиснула зубами кончик дужки, нахмурила лоб и поглядела в потолок.

— Понимаете, — сказала она наконец, — ведь с тех пор прошло уже больше двух недель. — Склонив голову к плечу, она глянула поверх занавески в окно, на сплошные струи дождя. — По-моему, это был мужчина, ничем не примечательный, в нем не было ничего необыкновенного или заметного, не то я запомнила бы. На мужчин у меня хорошая память. — Она вдруг искоса глянула на Арнольда и, уловив едва заметную улыбку на его губах, опустила глаза и залилась краской. — Я просто хотела сказать, что чаще всего сдавать объявления приходят женщины, а мужчины очень редко, вот почему их легче запомнить.

— Может, вы запомнили этого человека, когда он пришел получать письма, поступившие на его имя? Или за; письмами приходил кто-нибудь другой?

— Нет, по-моему, это был тот же самый мужчина, но больше я при всем желании ничего не могу сказать. Может, у меня как раз была спешная работа и не было времени разглядывать посетителей.

— Сколько пришло писем, не помните?

— Думаю, много, как всегда, когда объявляют о продаже «вартбурга». Сколько их было точно, не могу сказать помнится, целая пачка писем.

— За всеми пришли или какие-нибудь остались у вас?

— Минуточку.

Она достала из-под прилавка картотеку и начала просматривать ее.

Нет, больше ничего. Всем известно, что на такое объявление надо откликаться немедленно, иначе будет поздно. — Она убрала картотеку. Арнольд откланялся.

Через двадцать минут он уже был в своем кабинете и, повесив на плечики мокрый плащ, сел за стол. Когда он доставал из папки объявление, вошел Крейцер. Под мышкой у Крейцера была стопка книг, которые он взял в библиотеке для себя и для жены.

— Ну, все в порядке? — спросил он, укладывая книжки на несгораемый шкаф.

— Да, Николаи был сегодня вполне благодушно настроен, он даже приветливо улыбался и в ответ на мои извинения сказал, чтобы я перестал изображать из себя дипломата, так как любой человек может ошибиться. Он лично готов поставить крест на этой истории. Он имел беседу с капитаном Григолейтом и пришел к выводу, что это очень разумный человек.

— А как насчет жалобы, ни звука?

— Нет. Он охотно показал мне свою пишущую машинку, дал снять образец шрифта и даже позвонил в больницу, чтобы мне там не чинили препятствий. В больнице оказалось пять машинок, образцы шрифта я имею с каждой. Все это заняло час с небольшим. В половине одиннадцатого я пришел в отдел экспертизы, передал весь материал доктору Фриче и сказал, как обычно, что дело очень спешное. Он, разумеется, ничего другого не ожидал и пообещал позвонить, как только будут результаты.

Арнольд замолчал и принялся вертеть в пальцах пачку сигарет. Тогда Крейцер выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда два апельсина и кинул один Арнольду.

— Если уж вам вздумалось чем-то поиграть, съешьте лучше апельсин, хоть польза будет.

— Спасибо, — сказал Арнольд и начал ногтем сдирать кожуру. Крейцер же чистил своим перочинным ножиком, которым обычно точил карандаши.

— А как обстоит дело с объявлением? — спросил Крейцер. — Зря прогулялись?

— Не совсем. У нас есть теперь на руках вторая подделанная подпись и почти твердая уверенность, что Кранепуль не единственная жертва мошенников. В ответ на это объявление поступила масса писем.

Арнольд бросил зернышки в пепельницу и рассказал все, о чем узнал в пункте приема объявлений.

— Хорошо, — сказал Крейцер. — Большего я и не ждал. А я за это время выяснил, что в Бранденбурге нет ни номера сто тридцать семь на Мюленторштрассе, ни человека по имени Иоганнес Мехлер. — Он положил в рот дольку апельсина и продолжал: — Но отсюда вытекает ряд новых вопросов. Во-первых, кто из ближайшего мужского окружения доктора Николаи умеет водить машину? Я не допускаю, чтобы мошенник был совершенно посторонним человеком. Так, к примеру, он должен был четко знать, когда у Николаи ночное дежурство, чтобы заранее условиться о встрече с Кранепулем, далее, ему нужен был ключ от машины или его дубликат, и, наконец, он, как и Николаи, был в желтом плаще.

— Верно, — согласился Арнольд, — но почему всеми этими сведениями мог располагать только мужчина? Человек, выдававший себя за Николаи, имеет сообщников, как минимум этого мотоциклиста, а то и больше. Тогда почему же среди них не может быть женщины?

— Вы подразумеваете какую-нибудь конкретную женщину?

— Мне не хотелось бы торопиться с выводами, но не следует упускать из виду эту самую фрейлейн Альвердес, пока мы не выяснили, по какой причине она дала нам ложные показания.

— Разумеется, это надо выяснить.

— Вообще же я полагаю, — продолжал Арнольд, — что и постороннему человеку не так уж трудно раздобыть нужные сведения. Доктор Николаи — человек известный. Расписание дежурств висит в больнице. Номер ключа стоит на замке дверцы, при достаточной ловкости можно раздобыть дубликат. С ключом зажигания дело обстоит потруднее, но, уж если человек попал в машину и у него нет заводского ключа, он может при наличии известного проворства за несколько минут сменить весь замок зажигания. Потому что замки зажигания для «вартбурга» вместе с ключом, разумеется, можно купить в любом магазине запчастей за несколько марок.

— Боже мой, — простонал Крейцер, — и без того все черт те как сложно, а вы еще усложняете. Сперва надо думать о том, что более вероятно, то есть о ближайшем окружении доктора. Если на этом пути нам не повезет, мы всегда успеем вернуться к вашей версии.

— Да это вовсе и не версия, — сказал Арнольд, — я просто хотел сказать, что преступник может быть и посторонним человеком.

— Ну ладно, сказали. А теперь вернемся на твердую почву реальных фактов, что уже само по себе даст нам некоторые преимущества, — Крейцер бросил кожуру в стоявшую у него под столом корзину для бумаг. — Перейдем ко второму вопросу: какими сведениями мы располагаем относительно Лжениколаи и его сообщника? Давайте подытожим. Это человек среднего возраста и без особых примет, у него хорошо подвешен язык, он носит или носил желтый плащ и может водить машину. Сообщнику его лет двадцать — двадцать пять, рост метр семьдесят, носит красный шлем и серый кожаный комбинезон, ездит на красной «яве». Кстати, исходя из всего нам известного, я убежден, что «ява» не зря была залеплена грязью. Это чтобы Кранепуль не заметил номер. Жулики допускали возможность, что человек с хорошей памятью на цифры может запомнить номер, и не желали рисковать. Из чего следует, что вся акция хорошо продумана.

— Не сказать, чтобы много, — вздохнул Арнольд.

— Минуточку, я еще не кончил. Еще у нас есть конверт со шрифтом машинки и подделанная подпись.

— Боюсь, что от этой закорючки большого проку не будет. Эксперты-графологи — люди осторожные, и я бы на их месте тоже осторожничал, если бы не имел в руках ничего, кроме этой закорючки. Ну что могут дать семь буковок? Человеку добросовестному — ничего.

— Может, мы получим какие-нибудь данные на основе образцов шрифта?

— Не думаю. Преступник не такой дурак, чтобы воспользоваться собственной машинкой, из-за которой его могут в два счета уличить. Нет, боюсь, это совершенно нам неизвестная машинка.

— Ну а что вы скажете, если мы обнаружим ее в клинике доктора Николаи? Правда, там к ней имеет доступ великое множество людей, но круг поисков это все же ограничит.

— Да, неплохо бы, только это все домыслы, — сказал Арнольд, — и потом…

Зазвонил телефон. Крейцер снял трубку.

— Минуточку, — защебетал девичий голосок, — с вами будет говорить доктор Фриче.

16

В трубке что-то щелкнуло, и вслед за тем звучный голос доктора Фриче пророкотал:

— Алло! Это вы, товарищ Крейцер? У меня интересное сообщение. Слушайте же: адрес Николаи напечатан на абсолютно новой «Эрике». А теперь можете разинуть рот от удивления: эта самая машинка примерно полгода назад была похищена в числе других предметов при ограблении тельтовского универмага.

Крейцер знаками попросил Арнольда прислушаться.

— Но как вам удалось так быстро докопаться? — изумленно спросил он. — У вас что, есть эта машинка? Или образец ее шрифта?

— Да, у нас есть образец. Сначала мы, разумеется, обработали те образцы, которые доставил нам товарищ Арнольд, и сличили их со шрифтом на конверте; безуспешно, как вы понимаете. Потом мне вдруг пришла в голову мысль провести сравнение по картотеке хищений. И это себя оправдало. Взломщик оставил на полу в магазине технический паспорт, который прилагается к каждой новой машинке и содержит образцы шрифта. Паспорт помещен в нашу картотеку, что дало нам возможность провести стопроцентную идентификацию.

— А взломщик задержан?

— Насколько мне известно, да. Но дальше начинаются всякие загадки. Преступник, некий подросток по фамилии Першке, был пойман уже через несколько часов после совершения преступления. Почти все украденные им вещи удалось обнаружить, но вот одна пишущая машинка и один фотоаппарат не сыскались и по сей день. Дело вел старший лейтенант Зоммер. Так что лучше вам обратиться к нему, ибо я располагаю только отрывочными сведениями.

— Сейчас же и обратимся. А вам огромное спасибо, товарищ Фриче. Да, а как обстоят дела с машиной доктора Николаи?

— Следствие закончено. В субботу машину возвратили владельцу, письменное заключение отправлено вам.

— А что в нем?

— Что и следовало ожидать! — засмеялся доктор Фриче. — У нас не осталось никаких сомнений: наезд совершен именно на этой машине. Проведенное сравнение подтвердило эту версию по всем пунктам. Фотографии подтверждают идентичность отпечатков на месте преступления и рисунка протекторов на «вартбурге» доктора Николаи. Кусочек лака на раме велосипеда полностью совпадает с краской и материальной структурой, полученной из среза на левом крыле. Микрофотоснимки говорят о том, что отломанный кусок молдинга идеально стыкуется по линии излома с молдингом на «вартбурге» доктора Николаи. И наконец, осколки стекла замыкают цепь доказательств. Обнаруженные на месте преступления остатки поврежденной фары и найденные в мусоросборнике у доктора Николаи безупречно совпали. Как сложные и рельефные изломы, так и трещины, которые возникают вследствие внутренних напряжений, свидетельствуют о том, что стекла вылетели из одной и той же фары, и в свою очередь позволяют доказать, что и требовалось: наезд совершен машиной доктора Николаи.

Крейцер поблагодарил доктора Фриче еще раз и положил трубку. Потом он набрал номер старшего лейтенанта Зоммера, и Зоммер тотчас же изъявил готовность рассказать коллегам все, что ему известно по делу Першке.

Итак, Крейцер и Арнольд явились в кабинет Зоммера. Зоммер был довольно полный мужчина, начисто лишенный выправки, в мятом двубортном пиджаке синего цвета, от глаз его во все стороны разбегались морщинки, как бывает у тех, кто часто смеется, а голова у Зоммера была почти лысая. На столе, заставленном кофейными чашками, пепельницами, книгами, цветочными горшками и бумагами, лежала тоненькая папочка, которую он перелистывал. Кивнув вошедшим, он протянул им через стол руку и попросил сразу переходить к делу, так как он торопится.

— Нам хотелось бы узнать подробности о деле Першке, и прежде всего куда исчезла машинка.

— Мне этого тоже хочется, и еще раньше, чем вам, — сказал Зоммер, и его брюшко заколыхалось от смеха. — Вы хотите мне помочь, ребятушки, или у вас другая цель?

Крейцер рассказал, как они вышли на эту машинку, а Зоммер поглядывал на него, нахмурив брови.

— Ну ладно, — сказал он, — теперь послушайте, что известно мне, но не ждите от этого большого проку. Итак, прошу. — Он постучал кулаком по папке и раскрыл ее. — В ночь с первого на второе апреля сего года около двадцати трех часов в универсальном магазине Тельтова было совершено ограбление. Преступник по имени Вольфганг Першке, подросток шестнадцати лет, проник в магазин со двора через ненадежно закрытое подвальное окно. Он состоял грузчиком в частной транспортной конторе и несколько дней назад при доставке товара приметил эту лазейку. Согласно его показаниям, он первоначально собирался взять только две бутылки водки, чтобы с ними отправиться на день рождения. Денег на подарок у него не было, а приходить с пустыми руками не хотелось. Но когда он залез внутрь и увидел все это добро, которое лежало перед ним, то не мог побороть искушение. Из отделения кожгалантереи он притащил два больших чемодана и принялся пихать туда транзисторы, фотоаппараты, две портативные машинки, водку, сигареты. Набил доверху и вылез через то же окно. Потом долго петлял по садам и полям и, так никому и не попавшись на глаза, добрался до домика своего деда в садовом кооперативе Штансдорф, где и спрятал оба чемодана. Около двадцати четырех часов он появился в Тельтове на упомянутом дне рождения, уже под хмельком, с множеством непочатых бутылок, которые он одну за другой выставлял на стол. Потом он принялся обхаживать одну из девушек, посулил ей часы и начал громко похваляться своим подвигом. Впрочем, никто из присутствующих ему не поверил. Впоследствии они утверждали, будто до того упились, что даже не поняли толком, о чем он говорит. Я склонен этому верить, ибо, когда наутро мы осматривали квартиру, в которой состоялось празднество, она выглядела как поле битвы и позволяла сделать выводы о состоянии участников. Квартиру свою предоставила семнадцатилетняя девушка, у которой родители куда-то уехали.

На другой день утром Першке не вышел на работу и уже около десяти был задержан при попытке угнать мопед со двора тельтовской малярной артели, чтобы на нем доставить домой свою новую подружку. Оба были еще в сильном подпитии, и, когда их — его и девушку Карину Гейне — допрашивали в полиции, Карина, помимо всего прочего, рассказала про многочисленные бутылки водки и про обещанные часы, а Першке, немного поломавшись, во всем признался. Он даже рассказал про домик своего дедушки в Штансдорфе, Грюнервег, шестьдесят один, где спрятал награбленное, и спустя два часа все это было там обнаружено.

Крейцер перестал делать пометки и спросил:

— А куда дел Першке машинку и фотоаппарат?

— То-то и оно. — Зоммер пожал плечами, и его улыбчивое лицо приняло скорбное выражение. — Вот с этого места вполне ясная история начинает становиться загадочной. Лишь на другой день, сопоставив наш богатый улов со списком украденных вещей, мы обнаружили, что недостает одной «Эрики» и одной малоформатной зеркалки «Пентина ФМ». Спросили Першке, но он категорически отрицал, что где-то припрятал часть добычи, и повторил старые показания: он принес все добро в двух чемоданах, спрятал их и прямиком отправился в гости. Кроме четырех бутылок и нескольких пачек сигарет, он из чемоданов ничего не доставал. Он признавал, что украл две машинки и пять фотоаппаратов, а точней ничего сказать не может, поскольку хватал вещи второпях и бессистемно. Мы строжайшим образом перепроверили его хронометраж и несколько раз допросили участников попойки. Результаты убедили нас — убедили, если отвлечься от малой толики неуверенности, которая всегда остается в не до конца выясненных делах, — что у Першке попросту не было времени прятать машинку и зеркалку в другом месте. Время, ушедшее на дорогу от магазина к дедушкиному дому и от дома в квартиру новорожденной, рассчитано точно. Ни минуты лишней, чтобы делать крюк. Остальные участники попойки в один голос показали, что Першке до утра не выходил из квартиры, стало быть, не мог за ночь наведаться в Штансдорф. Их мы так же тщательно допросили, чтобы выяснить, не побывал ли на даче кто-нибудь из них и не взял ли эти вещи. Но, во-первых, никто не отлучался на такой срок, чтобы успеть сделать оба конца — из показаний это следует неопровержимо, — а во-вторых, Першке никому и не рассказывал, где он спрятал чемоданы. Попытка навести справки у родителей и соседей тоже ни к чему не привела. После всех допросов осталось три версии, хотя две из них звучат более чем неправдоподобно. Значит, первая: кто-то неизвестный нам видел, как Першке совершил кражу, или случайно обнаружил незакрытое подвальное окно. Когда Першке ушел, он нырнул в окно, взял машинку и камеру. Но в этом случае было бы естественней, если бы он взял не только два предмета, и, кстати, зачем тогда Першке наговаривать на себя и признаваться в двух машинках, когда на деле он взял только одну? Версия вторая: кто-то из работников универмага воспользовался ограблением, чтобы тоже кое-что украсть или покрыть уже совершенную кражу. Таким простым методом можно переложить свой грех на плечи другого. Но и этой версии противоречит показание Першке о двух машинках. Третья, и, на мой взгляд, самая правдоподобная: некто, возможно знакомый с Першке, наблюдал, как тот тащился с чемоданами через поле, кое-что смекнул, пошел следом, а когда Першке ушел, влез в незапертый домик и взял себе то, что ему больше всего приглянулось.

— Да, — сказал Крейцер, — это и мне кажется самым разумным объяснением. А никаких следов неизвестного вора не удалось обнаружить?

— Конечно, удалось бы обнаружить, но сначала мы даже не думали о такой возможности, а уж когда пришли на другой день, все вокруг было вытоптано и перерыто. Даже сам Плутон, и тот не мог взять след.

— А с Першке что стало? — спросил Арнольд.

— В конце июня его отправили в колонию, и, насколько мне известно, он сидит там до сих пор.

— А сбежать он не мог? Это ведь случается — в колониях надзор не больно строгий.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что он имеет непосредственное отношение к вашему делу? — приветливо полюбопытствовал Зоммер.

— А что ж, не исключено, — ответил Арнольд, — недаром снова всплыла на свет божий эта машинка, а единственная известная нам связь идет через Першке.

— Ну, тогда позвони в колонию. Вот самый простой способ избавиться от этой мысли. Я уверен, что Першке еще там. Насколько я понимаю, в вашем случае мы имеем дело с бывалым и опытным мошенником. Я просто не могу себе представить в этой роли Першке. Он, правда, не дурак, но слишком ленив думать, да и держать язык за зубами не умеет. Никакой матерый уголовник не станет связываться с таким типом. Нет, ребята, это надо выбросить из головы. А вот о том неизвестном, который обокрал Першке, стоит подумать.

— Тогда посоветуйте, в каком направлении его следует искать, и я с превеликой радостью присоединюсь к вашему мнению.

Зоммер грустно поглядел на Арнольда.

— До чего молодежь пошла нетерпеливая, а ведь у вас в запасе куда больше времени, чем у нас. Надо вооружиться терпением. Все, кто нарушает закон, рано или поздно допускают ошибки, рано или поздно срываются. Срываются даже самые удачливые, слишком уверовав в свою безнаказанность. Нет, ребята, они от вас не уйдут. Они и так уже наворотили глупостей. Мой вам совет: на время отодвиньте машинку в сторону и попробуйте взяться за дело с другого конца.

Когда они вернулись в родные стены, Крейцер со стоном упал в кресло.

— Опять тупик, — мрачно сказал он. — Уж коли этот хитрец не мог продвинуться дальше, нам и пробовать нечего. Я думаю, он прав. Давай попытаемся подойти к делу с другой стороны. Мы, собственно, на чем остановились, когда позвонил доктор Фриче?

— Мы сопоставляли те факты, которыми в настоящее время располагаем.

— Верно. Но это мы в основном завершили. Вот я и предлагаю: побеседуем еще раз с фрейлейн Альвердес, вы, помнится, были в этом весьма заинтересованы. — Крейцер взглянул на часы. — Постойте-ка, а вы сегодня обедали?

— Да, в закусочной-автомате ел жареную колбасу, когда вышел из пункта приема объявлений.

— Ладно. Тогда вызовите машину, а я тем временем отнесу книги к себе и буду ждать вас на выезде.

17

Перед чугунными воротами Института питания Крейцер и Арнольд вылезли из машины и по дорожке, выложенной черными и белыми камушками, подошли к дому. Под сводами дежурки дремал вахтер. Голова у него склонилась на грудь, он шумно дышал открытым ртом. Не видя причин его беспокоить, Крейцер и Арнольд на цыпочках поднялись по мраморной лестнице на второй этаж.

Когда они вошли в комнату, где работала Бригитта Альвердес, тощий мужчина лет сорока торопливо поднялся из-за стоящего у окна стола, надел очки с очень сильными стеклами и, моргая, протянул им руку.

— Доктор Вейнтраут. Очень рад, что вы наконец пришли. Я жду вас уже семнадцать минут.

Он достал из жилетного кармана серебряные часы на бархатной ленточке и, нахмурив лоб, сравнил их с наручными, для чего поднес близко к глазам и те и другие.

— Это как же? — удивился Крейцер. — У вас есть телепатические способности?

Вейнтраут дернулся и оторвал взгляд от часов.

— Вы разве не от водоснабжения?

— Увы, нет, мы хотели бы поговорить с фрейлейн Альвердес.

— Ах, тогда прошу прощенья. Я уже давно поджидаю этих господ. — Он спрятал в карман часы. — Разрешите полюбопытствовать, по какому вопросу вы желали бы побеседовать с фрейлейн Альвердес. По служебному? Тогда, возможно, я мог бы ее заменить.

— Едва ли, — отказался Крейцер. — У нас сугубо личное дело. А разве фрейлейн Альвердес нет на работе?

— Нет.

Вейнтраут ушел за свой стол и опустился в кожаное кресло, отбросив назад полы белого халата, как отбрасывают фалды фрака. С этой позиции он принялся недоверчиво разглядывать посетителей.

— Вы извините мое любопытство, но мне все это кажется очень странным. С кем, собственно, имею честь?

Крейцер и Арнольд переглянулись. Углы рта у Арнольда подозрительно дернулись. Крейцер показал Вейнтрауту свое удостоверение.

Вейнтраут насадил на нос очки и принялся разглядывать его.

— Боже милостивый! Этого… нет, этого не может быть! — залепетал он. — Бригитта совершила преступление?! Разве… — Драматическим жестом он снял очки и устремил прямо перед собой невидящий взгляд. — А я-то, я-то… — Он проглотил слюну. Кадык его судорожно дергался. — Я-то собирался… — Узкие губы будто свело судорогой.

Крейцер и Арнольд привыкли к самым различным реакциям людей, которым предъявляли удостоверение, но такого они еще никогда не видели. Крейцер даже немного растерялся и сказал:

— Помилуйте! У вас нет никаких причин волноваться! Объясните нам, пожалуйста…

Доктор Вейнтраут медленно поднял глаза. Он был бледен, его длинные пальцы дрожали.

— Прошу простить меня, — прошептал он, — я испытал своего рода шок, все получилось так неожиданно. А нервы мои, они и так на пределе в последнее время. Я предчувствовал, я давно уже предчувствовал, что назревает катастрофа. Она просто висела в воздухе.

— Не понимаю, — покачал головой Крейцер. — Мы ведь всего только хотели узнать, на работе ли фрейлейн Альвердес.

Мало-помалу Вейнтраут пришел в себя, откинулся в кресле и сказал голосом, полным глубокой усталости:

— Разумеется, я обязан вам объяснить. Мое поведение, бесспорно, показалось вам смешным, и, признаюсь, мне крайне стыдно.

Он глубоко вздохнул, не глядя, достал мягкую тряпочку из ящика и начал машинально протирать стекла очков. Затем медленно, с трудом подбирая слова, продолжал: — Ну, чтобы покороче: я в субботу обручился с фрейлейн Альвердес. После долгих, после мучительных месяцев ожидания я наконец получил ее согласие, правда не без оговорок. И тем не менее последние два дня я испытывал блаженство, неведомое мне прежде, хотя и сознавал, что отдаюсь преступным иллюзиям. Как я уже говорил, меня давно терзало недоброе предчувствие, что у Бригитты есть какие-то тайны. Однако я и помыслить не мог, что она окажется запутанной в дела, которыми интересуется уголовная полиция. — Он откинул голову на высокую спинку своего кресла и мрачно уставился в потолок.

— Да нет, у нас просто несколько вопросов к фрейлейн Альвердес. И вам из-за них не стоит волноваться. Вы знаете, где мы можем ее найти?

Вейнтраут кивнул.

— Дома, скорей всего. Она позвонила сегодня утром и сказала, что больна. Сильная мигрень. У нее часто бывают мигрени. И однако, мне показалось странным… Голос у нее был — как бы это выразиться — какой-то ускользающий, я даже подумывал, не навестить ли мне ее сегодня вечером. Она, правда, не велела к ней заходить, по крайней мере до тех пор, пока мы не объявим о нашей помолвке.

— А как она объяснила этот запрет?

— Да никак, — смущенно признался Вейнтраут. — Просто не хочет, и все тут. Стоит мне сказать хоть слово, которое ей не по душе, она сразу просит избавить ее от моих воспитательских замашек, а если мне, мол, не нравится, я могу убираться ко всем чертям. И я, разумеется, тут же уступаю.

— Еще один вопрос, господин Вейнтраут. Вы говорили, что у госпожи Альвердес есть тайны от вас. Это просто подозрение или вам известны какие-нибудь факты?

У Вейнтраута сделалось озабоченное лицо.

— Фактов в прямом смысле слова нет, это намеки, или, правильнее сказать, известные моменты, которые поначалу вызвали у меня удивление, перешедшее потом в недоверие. Так, например, ей кто-то звонит раз или два в неделю, но, кто и зачем, она объяснять не желает. Далее, я ни при каких обстоятельствах не смею открывать сумочку Бригитты, не смею даже сбегать за ней, когда Бригитта ее где-нибудь забудет. Порой она запрещает мне провожать ее до автобуса, на котором едет домой. Все это не укладывается у меня в голове. Но на другой день после таких стычек она бывает со мной особенно мила. А когда я спрашиваю у нее, в чем дело, она выходит из себя и не удостаивает меня ответом. Так я уж и не спрашиваю, чтобы не ссориться с ней.

— И больше у вас нет никаких причин для дурных предчувствий?

— Никаких. А разве этого мало? — возмутился Вейнтраут.

Крейцер и Арнольд почти одновременно вздохнули. — Разрешите спросить вас, — сказал доктор Вейнтраут и нервическим движением сплел свои длинные пальцы, — серьезно ли фрейлейн Альвердес… я хочу сказать, в ее жизни, которую она от меня скрывает, нет ли в этой жизни какого-нибудь мужчины, который ей близок?

— Видите ли, — сказал Крейцер, подыскивая слова, — мы не имеем права вмешиваться в личную жизнь граждан. Я на вашем месте попытался бы сам добиться у нее ответа.

— Ах так, — пробормотал Вейнтраут и часто-часто закивал головой. — Во всяком случае, я вам очень признателен. — Он устремил взгляд на посетителей и внезапно содрогнулся. — Вы все еще стоите! Я и впрямь ужасно невежлив. Ради бога, извините! Ради бога, садитесь!

Он вскочил, приволок два мягких зеленых стула, что стояли возле окна, поставил их перед своим письменным столом.

— Большое спасибо, — сказал Крейцер, — но вы, пожалуйста, не беспокойтесь, наш разговор все равно уже закончен. Разрешите откланяться.

— Неужели? Ну тогда…

Вейнтраут пожал плечами и унес стулья на прежнее место, после чего попрощался с посетителями.

Внизу, в вестибюле, Крейцер и Арнольд снова удостоились лицезреть вахтера. Он уже проснулся и сидел у дверей своей комнаты на изодранном плетеном стуле, сложив руки на животе. Он благосклонно кивнул им.

До Вильгельмсхорста добирались двадцать минут. Темные облака громоздились над лесистыми холмами, снова припустил дождь. Капли барабанили по машине, стекла запотели изнутри. Шофер, чертыхаясь, включил дворники и отопление.

У госпожи Оверман уже горел свет. Они позвонили, и немного спустя она сама в махровом красно-зеленом халате и с чалмой на мокрых волосах открыла им дверь.

Крейцер объяснил, что они пришли к фрейлейн Альвердес.

— Фрейлейн Альвердес больна. Но если вы согласны подождать, я поднимусь и спрошу, может ли она принять вас.

Госпожа Оверман взбежала по лестнице, шлепая ванными сандалетами, где-то наверху открылась дверь, послышался шепот, после чего госпожа Оверман крикнула:

— Поднимитесь, пожалуйста.

Наверху в маленьком коридорчике сильно пахло бадузаном. Госпожа Оверман кивком указала на среднюю из трех дверей, улыбнулась и скрылась за другой дверью.

18

Бригитта Альвердес возлежала на широкой тахте в позе, которая привела бы в восторг любого художника, специализирующегося на обнаженной натуре. Легкий шелк бордового с глубоким вырезом кимоно скорее подчеркивал, чем скрывал ее формы. Перламутровые пуговицы кимоно не были застегнуты донизу, и смуглые ноги открыты много выше колен.

В комнате стояла приятная теплота. Два электрических рефлектора на низкой печке с расписанными от руки изразцами светились красными спиралями, уставив отражатели как раз на тахту. Пахло свежим кофе, и на мозаичном столике у изголовья тахты стояла стеклянная баночка с растворимым кофе, недопитая чашка и серебряная сахарница.

Возле вазы с букетом поздних астр лежали стеклянные трубочки с таблетками и роман карманного формата в розовой целлофановой обложке. В эмалевой пепельнице лежала надорванная пачка сигарет.

Когда Крейцер и Арнольд вошли, она развела скрещенные на затылке руки и слегка приподнялась. Белокурые волосы, подхваченные зеленой лентой, упали ей на глаза. Она откинула со лба непослушные пряди и снова засунула острыми ноготками под ленту.

— Если угодно, прошу садиться, — скучливо протянула она и указала на два кресла в черную и белую клетку, стоящих подле ее тахты.

Крейцер, раздосадованный этим небрежным тоном, спросил:

— Почему вы в пятницу сказали нам неправду? Не будь ваших ложных показаний, нам не пришлось бы потратить столько времени.

— Не кричите! У меня болит голова, и вообще я прескверно себя чувствую.

— Мы видим, — буркнул Крейцер, переложил с кресла на ковер газеты и журналы и сел. — Не будете ли вы так любезны объяснить противоречие между вашими показаниями и показаниями госпожи Оверман, которая сообщила нам, что у вас были гости в тот вечер, когда произошло столкновение?

Она состроила гримасу оскорбленной невинности, взяла плед, развернула его и с раздражающей медлительностью укутала ноги.

— Просто не пойму, чего вы от меня хотите, — равнодушно сказала она. — Я вам не лгала, и никаких противоречий тут нет. Насколько я могу припомнить, я никогда не утверждала, что у меня в тот вечер вообще никого не было. Вы спрашивали, был ли у меня доктор Николаи, и я в соответствии с правдой ответила отрицательно.

— Но какой-то мужчина у вас был? Этого вы не отрицаете?

— С какой стати? — Она потянулась, упала в подушки и продолжала с закрытыми глазами: — У меня не было ровно никаких причин подносить вам на серебряном подносе эти сведения, раз вы сами не спросили. Не так уж вы меня очаровали!

Крейцер злобно прикусил губу.

— Кто был у вас? — спросил он хрипло.

— Николаи, — прошелестела она и бросила на него зазывный взор из-под длинных ресниц.

Он вскочил.

— Вы что, издеваетесь? — рявкнул он.

Она приподнялась на локте и удивленно на него посмотрела.

— Итак, кто у вас был? — кипя от ярости, повторил Крейцер.

— Как я уже сказала, — ответила она колючим голосом, — у меня был Николаи.

Крейцер даже зажмурился.

— Госпожа Альвердес, мы с вами не в игрушки играем. И я могу привлечь вас к ответственности за умышленную дачу ложных показаний.

— Не пойму, отчего вы горячитесь. Испугались за свое достоинство? — Она рассмеялась. — Ну, раз уж вы сами ни до чего не можете додуматься, так и быть, подскажу, пока вы мне тут все не разнесли вдребезги. Прошу вас, присядьте, господин Крейцер, не то как бы вас не хватил удар в стоячем-то виде.

Он сунул в карман стиснутые кулаки и опустился на самый край сиденья.

— А теперь навострите уши: в гостях у меня действительно был господин Николаи, точнее говоря, Дитер Николаи, достойный сын некоего доктора Николаи, проживающего в Клейнмахнове.

Крейцер и Арнольд не шелохнулись, и лица их не выразили никаких чувств. До какой степени потрясло их это признание, понять было нелегко.

— С какой целью он к вам приходил? — спросил наконец Крейцер.

— Неужели так трудно угадать? — Она самодовольно хмыкнула. — Он хотел пообщаться со мной. Я не виновата, что нравлюсь ему. Уж не прикажете ли мне просить за это прощения? Да и вообще, какое вам дело?

Саркастическая усмешка тронула губы Крейцера.

— Так, так, а почему вы тогда обручились с доктором Вейнтраутом?

Она вздохнула.

— Ну ладно. Уж раз вы бог весть почему вбили себе в голову, что моя персона играет какую-то роль в вашем деле, я несколько приподниму завесу тайны над своей личной жизнью. Только не вздумайте читать мне мораль. Мы с вами не в церкви и не в Армии спасения, а из СНМ я уже год назад вышла по возрасту. — Она протянула руку за сигаретами и зажигалкой. — Конечно, от этого еще хуже разболится голова, но, когда я нервничаю, мне не обойтись без сигареты. Не угодно ли? — Она достала сигарету для себя и протянула им пачку.

— Благодарю, — ответил Крейцер, — мы не курим. — И с удовлетворением отметил, что Арнольд фыркнул и неодобрительно на него покосился.

— Тогда прошу прощенья, — сказала она и закурила.

— Пожалуйста, к делу, — попросил Крейцер.

Она удобно подперла одной ладонью локоть, другой — подбородок, постучала по щеке кончиками пальцев и несколько мгновений задумчиво глядела на своих посетителей.

— Как вам известно, — с нарочитой медлительностью начала она, — я уже два года состою в близких отношениях с доктором Николаи. Он очень хорошо ко мне относится, но я-то сдуру серьезно в него влюбилась. Разум подсказывал мне, что это нелепо, что он слишком стар для меня и вдобавок женат и так далее и тому подобное, но все напрасно, да и кому в таких случаях помогает разум? Несмотря на все доводы, я вышла бы за него замуж, но он, к сожалению, не хочет, по крайней мере до тех пор, пока жива его жена, а ведь она может запросто прожить еще тридцать лет. О разводе он и слышать не желает. Он просто не в силах предать свою жену, он и сейчас-то терзается угрызениями совести из-за того, что должен ее обманывать. Конечно, он догадывается, что у меня на сей счет другое мнение, но ведь я не могу сказать ему об этом, для этого я достаточно себя уважаю. — Она умолкла и задумчиво выпустила облачко дыма, — Ну так вот. Мне сейчас двадцать шесть. Еще два, ну от силы три года, и я войду в тот возраст, когда мужчины смотрят на тебя искоса, если ты не удосужилась выйти замуж, и бросаются врассыпную, едва прозвучит слово «женитьба». И я, разумеется, не намерена играть эту жалкую роль, выбиваться из сил, чтобы раз в три года справить себе новую шубу, и прозябать в одиночестве.

— Достойная похвалы откровенность, — ввернул Арнольд.

Она глянула на него и продолжала:

— И если вы до сих пор ничего не поняли, вот вам объяснение, почему я так обращаюсь с доктором Вейнтраутом. Он человек весьма старомодный, чем нередко действует мне на нервы. Впрочем, я никогда его не обманывала, а сам он достаточно умен, чтобы при желании понять, почему я так себя веду. Но он нарочно не желает понимать. Ну что ж, дело хозяйское. Впрочем, с другой стороны, я верю, что он меня искренне любит, а это в конце концов всего важней, остальное приложится. Вдобавок он солидный человек, на хорошей должности и куда симпатичнее мне, чем жалкие подражатели типам из «Плейбоя», которые бегают за мной. — Она последний раз глубоко затянулась и загасила сигарету.

— Значит, вы готовы выйти за доктора Вейнтраута, не любя его? — недоверчиво спросил Арнольд.

— Вполне возможно. Он человек надежный, и, если мне не судьба выйти за того, кого я люблю, лучшего, чем доктор Вейнтраут, и пожелать нельзя. А после того, что произошло вчера, эта возможность стала делом недалекого будущего.

— У вас весьма практический склад ума, — сухо заметил Крейцер. — Всегда есть какой-нибудь запасной вариант. А дозволено ли будет спросить, что именно произошло вчера?

— Разумеется, дозволено, к чему лишние церемонии? Разве вы не исполнены решимости выжать из меня все, что возможно?

— Но предпочли бы при этом оставаться в рамках приличия.

Она рассмеялась.

— Ладно. Попробую исправиться. Вчера днем — у нас было назначено свидание, мы хотели съездить в Берлин — Эгберт явился ко мне в самом скверном настроении. Он что-то кричал про фрау Оверман, которая вместе с полицией поставила его в дурацкое положение, хотя таким путем он по крайней мере узнал, что я до сих пор поддерживаю отношения с Дитером. Он не дал мне даже рта раскрыть, он кричал, что спросил сына и тот во всем признался. Неразборчивость была не самым страшным обвинением, и мало-помалу мы начали ссориться всерьез. Я никак не хотела портить наш день, но его грубость стала до того нестерпимой, что я просто не могла сдержаться. Я ему не жена и не позволю указывать мне, кто у меня может бывать, а кто нет. Дитер, на мой взгляд, очень славный паренек, но еще почти ребенок, и сойтись с ним я не могла бы ни при каких обстоятельствах, хотите — верьте, хотите — нет. Ну да, он пишет мне, звонит, часами поджидает меня, почему бы и не разрешить ему изредка побывать у меня, если он будет себя прилично вести? — Она заглянула в чашку, поднесла ее к губам и допила. — Эгберт, разумеется, об этом и слышать не желает, но я не понимаю, почему я вечно должна со всем соглашаться. Ведь и он почти никогда не делает так, как мне нравится. Часа три мы ругались самым ужасным образом, и тогда он в ярости ушел. Немного спустя явился Дитер и тоже закатил мне сцену… Он приревновал меня к своему отцу, потребовал, чтобы я с ним рассталась, и под конец заявил, что, если я не возражаю, он немедленно на мне женится. Он даже готов бросить институт, чтобы зарабатывать деньги. Он был смешон и нелеп. Мне пришлось его выгнать, потому что он совсем уже вышел из границ и пытался меня поцеловать. Эти мерзкие сцены до того меня измотали, что я после них сразу забралась в постель. У меня разыгралась мигрень, и поэтому я не вышла сегодня на работу.

— Вы намерены расстаться с доктором Николаи? — спросил Крейцер.

— Не уверена, но боюсь, что к этому идет.

Последние слова она произнесла совсем тихо, затем откинулась на подушки, и в глазах ее блеснули слезы. Пошарив под подушкой, она достала оттуда носовой платок, потом взяла со стола флакончик одеколона, капнула на платок и протерла лоб и виски.

Крейцер и Арнольд тем временем разглядывали комнату. Она была не очень большая, но убрана со вкусом. Крейцер встал, чтобы получше рассмотреть объемистую, обтянутую тисненой кожей шкатулку, крышка которой была отделана серебром и перегородчатой эмалью. Похожую он видел однажды в магазине художественных изделий и даже хотел купить, но цена двести пятьдесят марок оказалась ему не по карману.

— А как попал сюда в тот вечер Дитер Николаи?

— Он давно уже просил у меня разрешения зайти ко мне. Ну и в конце концов я разрешила.

— Я не это имел в виду. Я хотел узнать, на чем он приехал?

— Ах, так. На мотоцикле, наверное.

— Какой у него мотоцикл?

— «Ява», кажется.

— А цвет?

— Темно-синий. Почему вы спрашиваете?

Крейцер улыбнулся.

— Да так, по привычке. Когда он уехал?

— Вскоре после восьми. Я обычно всегда выставляю его в это время.

— Как он был одет?

— Господи, да не помню я. Наверное, в костюм и пуловер.

— А еще что? Так ведь на мотоцикл не сядешь.

— Значит, еще пальто и шлем.

— Шлем у него какого цвета?

— Красный, по-моему.

Крейцер кивнул.

— А сколько лет Дитеру?

— Двадцать один, но он выглядит старше своих лет. Он ростом с отца, но поуже в плечах. Ему вполне можно дать и двадцать четыре и двадцать пять.

— Вы говорили, он студент. Где он учится?

— Пединститут. Собирается преподавать физкультуру.

— Он учится в том институте, что в Сансуси?

— Да, за Новым дворцом.

— Чем он занимается в свободное время, когда не молится на вас?

Бригитта Альвердес скривила губы, словно хотела сказать: «Ах, как остроумно», вслух же произнесла:

— Он очень увлечен своим мотоциклом, еще больше интересуют его автомобили, он их здорово фотографирует, на мой взгляд лучше, чем профессиональный фотограф.

Арнольд дернулся, и Крейцер успокоительно положил ему руку на плечо.

— Не знаете случайно, какой у него аппарат? — спросил он с предельно доступным ему спокойствием.

Она покачала головой.

— Понятия не имею. Какая-то штука с двумя объективами.

— Почему он так интересуется машинами, а сам даже не умеет водить?

— Кто это вам сказал? — удивилась она. — Конечно, он умеет.

— Да ну? Значит, я ошибся. А какая у него машина? — Крейцер едва заметно улыбнулся.

Она в еще большем изумлении воззрилась на него и вдруг хлопнула себя по лбу.

— Подловили меня все-таки. — И добавила, вздохнув: — Ну ладно, теперь терять нечего. Он сделал себе дубликат ключа и порой, тайком конечно, ездит на отцовской машине.

— Вы хотите сказать, что доктор Николаи, который замечает каждую пылинку на своей машине, до сих пор об этом не догадался?

— Пока нет. Дитер очень осторожен. Ездит лишь изредка. Прошлой осенью, например, когда Эгберт уезжал на какой-то симпозиум в Западную Германию, Дитер пригласил меня на воскресную прогулку. И заехал за мной на новом «вартбурге». Я очень удивилась и спросила, разрешил ли ему отец брать машину. Тут он мне все и выложил.

— А доктору Николаи вы ничего не рассказали?

— Не будьте так наивны. Во-первых, я не вижу, никаких оснований вмешиваться в их отношения, а кроме того, при этом неизбежно выяснилось бы, что мы ездили вместе с Дитером, чего я, разумеется, никак не хотела, чтобы не ссориться с Эгбертом.

— А почему вы не могли просто сказать, что случайно видели, как Дитер ездит на отцовской машине?

— Нет, господин Крейцер, вы поистине не от мира сего. Вы что ж, думаете, Дитер мне так бы это и спустил? Я ведь была у него в руках. Скажи я про машину, он рассказал бы о нашей поездке. Так, прямо, он мне не грозил, но всем своим видом дал понять… Дал понять, что мы связаны общей тайной… — Она нахмурила лоб, рассеянно играя зажигалкой. — Ну да, раньше я как-то не задумывалась над этим, но теперь я почти уверена, что он не без умысла предпринял эту прогулку. Может, именно таким путем он хотел посеять недоверие между мной и Эгбертом.

Крейцер мрачно глядел на свои ладони и молчал. Наконец он все-таки не вытерпел:

— Вам не кажется, что вы его несколько переоцениваете?

Она подняла брови и глянула в окно.

— Может, и переоцениваю, — тихо сказала она, — но парень и в самом деле на редкость умен. Когда, например, Дитер садится за шахматы с отцом — а Эгберт очень и очень неплохой шахматист, — он играет с ним как кошка с мышкой, а когда захочет кончить игру, он выводит из засады какую-нибудь фигуру — и готово. В шахматах Эгберт против него бессилен.

Крейцер взглянул на часы и поднялся.

— Думаю, на сегодня хватит. Не исключено, что нам еще раз придется к вам обратиться, чтобы занести в протокол некоторые моменты, однако… — Он не договорил и сердито воззрился на Арнольда; тот стоял у письменного стола в стиле бидермайер и бренчал мелочью в кармане. Бренчание прекратилось, и Крейцер продолжал: — Однако кое-что надо еще уточнить. Когда у нас все будет готово, мы вас известим.

Одна монета упала и закатилась под стол. Крейцер обернулся и застыл, с трудом удержавшись от восклицания. Арнольд пробормотал извинение и на коленках полез под стол. Слышно было, как он сопит, как передвигает корзинку для бумаг. Когда он вылез оттуда, галстук у него съехал набок, зато между большим и указательным пальцами была зажата монета.

Они откланялись.

Фрейлейн Альвердес кивнула им с язвительной усмешкой и гибким движением приподнялась с кушетки, обнажив при этом ноги гораздо выше, чем того требовали обстоятельства.

19

Когда оба уже сидели в машине, Крейцер, одарив своего коллегу недобрым взглядом, покачал головой и сказал:

— Это было необходимо — ползать на четвереньках под столом из-за какой-то дурацкой монеты?

— Что ж, так было и оставить ей за здорово живешь две марки? — обиженно огрызнулся Арнольд.

— Какая чушь, — буркнул Крейцер, — неужели вы не понимаете, что выставили себя на посмешище? — Он отвернулся и свирепо поглядел в окно.

В мокром сосняке по обе стороны дороги уже растекались сумерки, а с запада гряда за грядой наплывали сизые облака. Изредка между деревьями возникала фигура одинокого грибника с опущенной головой — ни дать ни взять охотничья собака.

Арнольд ухмыльнулся себе под нос, придумывая, как бы половчее возобновить разговор с Крейцером.

— Если в ее рассказе есть хоть половина правды, — начал он, — тогда этот Дитер Николаи — прелюбопытная личность.

— Еще бы. — Крейцер решил сменить гнев на милость. — Еще бы, придется как следует заняться этим молодчиком. Подделка ключей отдает уголовщиной.

— А не вытекает ли из этого, что такой продувной тип способен учинить аферу а-ля Кранепуль?

— Пока нет, — урезонил его Крейцер. — Покамест нам известно лишь то, что рассказала о нем Альвердес. А ее рассказа еще недостаточно для таких смелых заключений.

— Да я просто так предположил. Во всяком случае, совпадения есть прямо удивительные: «ява», молодой пособник, тайно используемый «вартбург» и, разумеется, точное знание графика отцовских дежурств. А если поискать, может и еще что-нибудь выплыть.

— Очень даже может, но не будем предвосхищать события. — Крейцер недовольно повел плечами. — Не пойму, в чем дело, но как-то мне это все подозрительно. Уж слишком хорошо все сходится. Такая расчетливая женщина не даст обвести себя вокруг пальца. При нашей первой встрече она не проговорилась, наоборот, очень искусно умолчала о том, чего не хотела рассказывать.

— Вы не хотите этим сказать, что она с умыслом направила наши подозрения против Дитера?

— Утверждать пока не могу, но зато я знаю, какая она хитрая штучка. Если она замешана в деле, нам надо держать ухо востро, чтобы не оказаться в дураках.

— Значит, вы полагаете, что она замешана? Крейцер пытливо взглянул на своего помощника.

— Я пока ничего не полагаю, я просто считаю это правдоподобным. А почему вы так настойчиво спрашиваете? У вас что, есть свои соображения?

Арнольд примирительно улыбнулся.

— Да нет, не подозрения, скорее предположения. И еще у меня есть просьба: сразу поехать в экспертизу. Может, доктор Фриче еще не ушел домой.

— Не будете ли вы так любезны объяснить мне, в чем дело?

— Это всего лишь попытка, и боюсь, она ни к чему не приведет. Просто, когда мы были у Альвердес, мне пришла в голову одна мысль.

На лице Крейцера отразилось недоумение.

— Какая мысль?

— Вы не обратили внимания на машинку, которая стояла на специальном столике возле письменного?

— Нет.

— На ней лежало несколько листов бумаги. Совсем новая машинка, серая, «Эрика»…

— Черт возьми! Вы полагаете… Почему же вы сразу ничего не сказали? Ведь надо же проверить…

— Я не хотел, чтобы Альвердес почуяла неладное. Ведь без доказательств мы не смогли бы изъять машинку.

— Так.

— А пока мы обзавелись бы доказательствами, машинка могла исчезнуть. Объяснений тут хоть пруд пруди: украли, забыли в автобусе, уронили в речку и так далее и тому подобное. Правда, на суде такие увертки производят не очень хорошее впечатление, но тем не менее вещественное доказательство исчезло и вступает в силу правило: всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого. In dubio pro reo.

Крейцер кивнул.

— Лучше для начала узнать у доктора Фриче, какого цвета была та машинка.

— Да, это дало бы нам какую-то надежду. И тогда уже, в глубине души рассчитывая на успех, я покажу доктору этот образец шрифта.

Арнольд достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги, на котором было что-то напечатано, и протянул Крейцеру. Крейцер выхватил лист у него из рук.

— Где вы это взяли? — спросил он.

— В корзине для бумаг. Впрочем, она едва ли заметит — там целая куча таких листков.

Крейцер весело засмеялся, но, когда заговорил, в словах его звучала скрытая горечь.

— Видно, я и впрямь малость придурковат. Меня то и дело кто-нибудь водит за нос.

Арнольд покраснел.

— Я ничего такого не думал. Я просто хотел…

— Да ладно уж, — перебил его Крейцер. — Что тут извиняться. Раз я не сумел угадать, чего ради вы затеяли это представление с монетой, значит, поделом мне. Не ссориться же нам из-за такой ерунды, как говаривала моя мать. — Он засмеялся и вернул Арнольду листок. Потом наклонился вперед, тронул шофера за плечо: — Франц, забрось нас в отдел экспертизы.

— Сам знаю, — буркнул Франц. — Что я, глухой, что ли.

Когда они распахнули дверь кабинета доктора Фриче, в лицо им ударили клубы дыма. Доктор сидел за столом, усиленно дымил и наговаривал в стоящий перед ним диктофон какой-то текст. Он поднял голову, услышав шум распахнутой двери, и нажал стоп-клавишу. Катушки с легким шипением остановились.

За большими окнами, глубоко внизу, мерцали городские огни. Арнольд нажал выключатель около двери и зажег верхний свет.

— Ага, вот это кто, — протянул Фриче. — И у вас, конечно, опять срочное дело.

— Нет, один пустяк. Не можете ли вы сказать нам, какого цвета была машинка, которую украл Першке?

— Конечно, могу. Вот только загляну в картотеку. Одну минуточку…

Он встал и прошел в соседнюю комнату. Звякнула связка ключей, скрипнула дверца шкафа, и вскоре Фриче вернулся с длинным картотечным ящиком. Он водрузил ящик на стол, вынул изо рта трубку, положил в пепельницу и проворно забегал привычными пальцами по ряду карточек. Затем, наполовину вынув одну из них, громко произнес:

— Серая.

Крейцер облегченно вздохнул.

— Ну, тогда мы с чистой совестью можем показать вам образец шрифта.

Арнольд протянул Фриче сложенный лист.

— Хотелось бы узнать, не совпадает ли этот шрифт со шрифтом украденной машинки? Сколько на это понадобится времени?

Фриче развернул лист.

— Пять минут, — сказал он. — Трудность заключается в том, что наш образец взят с абсолютно новой машинки, а в ходе использования каждый шрифт приобретает свои, присущие только ему особенности, которые облегчают идентификацию. — Он взял трубку, воткнул ее в угол рта и начал читать, потом вдруг остановился и поднял глаза: — Странно, текст, оказывается, научный. — Потом он рассмеялся, выдвинул ящик стола и после недолгих поисков достал красную папку, — Чуть было не совершил привычную ошибку: делать выводы, не располагая фактами. Все мой импульсивный характер. К сожалению, я никогда, не избавлюсь от этого недостатка. А теперь все-таки будем придерживаться фактов.

Он раскрыл папку и положил технический паспорт украденной «Эрики» рядом с листком, подобранным у Альвердес. Из кармана он извлек лупу в кожаном футляре и начал скрупулезно сравнивать шрифты. Последовало продолжительное молчание.

Крейцер и Арнольд сперва внимательно наблюдали за Фриче, но, так как его лицо оставалось невозмутимым, не вытерпели и подошли к окну, откуда можно было любоваться панорамой ночного города.

Вдруг Фриче вскочил, так что они даже вздрогнули. Отбросив лупу, Фриче торжествующе воздел руки.

— Поздравляю, поздравляю. Вы напали на след. — И он помахал листом бумаги. — Шрифт совпадает со шрифтом украденной машинки. Конечно, окончательными доказательствами мы будем располагать лишь тогда, когда получим результаты микроскопического исследования, но лично я убежден уже сейчас. Совпадения так очевидны, что сомневаться трудно.

Крейцер в неожиданном порыве с силой хлопнул своего коллегу по плечу и сказал взволнованно:

— Мать честная. Вот это нюх!

20

Осенний запах вянущей листвы и влажной земли висел в воздухе. Золотом поблескивало солнце из-за отступающих облаков, и косые лучи отражались в каплях дождя, что сверкали на деревьях парка и в осенней паутине над лужайками. Черный как уголь дрозд выпрыгнул из укрытия, встряхнулся и робко чивиликнул.

Крейцер остановился и загляделся на дрозда, но тот, заметив человека, испугался и улетел. В утренней тишине Крейцер побрел дальше по скрипящему гравию дорожки между рядами темно-зеленых кустов тиса и белых мраморных статуй.

Вот перед ним вырос Новый дворец. Нежной зеленью сверкала медная крыша, экзотические божества из желтовато-коричневого песчаника и высокие стеклянные двери украшали розовый фасад. На длинных, усыпанных гравием террасах в четком строю, как гренадеры, стояли фонари. За дворцом разместились здания педагогического института.

Крейцер взглянул на часы. До конца занятий оставалось несколько минут. Медленно пересек он аллею с пирамидальными тополями, прошел затем вдоль зданий обеих «Коммюн», а когда приблизился к красному кирпичному зданию со стеклянным куполом, — зданию, странно выделяющемуся на фоне других строений и напоминающему скорее вокзал эпохи грюндерства, ему навстречу хлынула толпа студентов.

Он ждал, пока в оживленно дискутирующей группе, состоявшей преимущественно из девиц, не углядел человека, могущего быть Дитером Николаи. Тогда он подошел к Дитеру и попросил разрешения поговорить с ним наедине.

Дитер был молодой человек спортивного сложения, ростом примерно метр восемьдесят пять, с приветливым беззаботным лицом. На нем был тонкий синий пуловер с выпущенным поверх него воротничком рубашки, расклешенные джинсы защитного цвета и плетеные кожаные мокасины. Он вопросительно взглянул на Крейцера и пожал плечами.

— Вам наверняка известно, что машина вашего отца недавно совершила наезд, — так без околичностей начал Крейцер. — В этой связи я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Удивление отразилось на лице Дитера.

— А я-то здесь при чем? — спросил он. — Вы из полиции?

— Да. Где бы мы могли спокойно поговорить?

— Не знаю. — Дитер растерянно огляделся. Потом указал кивком на какое-то деревянное сооружение на краю лужайки. — Лучше всего там. Там и скамейка есть.

— Хорошо.

— Только времени у меня мало. Через полчаса у меня семинар по научному коммунизму.

— Тридцати минут хватит за глаза, — успокоил его Крейцер. В маленьком музыкальном павильоне, окруженном рододендронами, стояли белые скамейки. Они сели. Сквозь просвет в кустах виднелась лужайка и ярко-желтый дом под каштанами — некогда королевская конюшня. Крейцер ненадолго закрыл глаза, чтобы вернуть свои мысли в служебное русло.

— Господин Николаи, когда вы были в последний раз у фрейлейн Альвердес? — спросил он.

Дитер очень удивился.

— Вы ведь собирались расспрашивать меня про аварию, не так ли?

— Одно с другим связано. А поскольку вы торопитесь, лучше всего отвечайте непосредственно на мои вопросы.

— Ладно. Я просто так спросил.?

— Вы, вероятно, человек обидчивый. Но к делу: когда это было?

— Позавчера.

— Зачем вы к ней приезжали?

— Ни за чем. Хотел поболтать с ней.

— И это все? — спросил Крейцер.

Дитер состроил озабоченное лицо.

— Я в нее влюблен, мы оба совершеннолетние и не состоим в родстве. Какое дело полиции до этого?

— Ваши чувства к фрейлейн Альвердес нас нисколько не занимают.

— Что же тогда?

— Вы ничего не приносили ей в воскресенье?

— Приносил? Ах да, мою машинку. Бригитта попросила ее, чтобы перепечатать что-то для своего шефа.

— Откуда у вас эта машинка, господин Николаи?

— Да понимаете, — Дитер хмыкнул и смущенно пожал плечами, — это совершенно фантастическая история. А если говорить коротко, я ее нашел.

— Вы не могли бы рассказать эту фантастическую историю поподробнее?

— Несколько месяцев назад, не то в начале, не то в середине июля, я заглянул вечером в приемную отца. Хотел взять какой-нибудь журнал. И под одним из стульев обнаружил машинку. Почти новую. А мне уже давно хотелось завести такую вот, портативную, потому что с ней вся эта лекционная писанина будет выглядеть аккуратнее и мой фотокаталог тоже. Я спросил у отца, отец ее не признал. Карла, наше хозяйственное чудо, тоже ничего не знала. На другой день я спросил у фрау Зингер, это сестра, которая помогает отцу вести прием. С тем же успехом. Она не знала, чья это машинка и как она попала к отцу в приемную. Мы составили объявление, что, мол, найдена пишущая машинка и так далее, одно повесили на воротах, другое — в приемной. Вдобавок фрау Зингер опросила всех пациентов, которые были в тот день, и никто ничего не знал. Прошел месяц, владелец так и не объявился, и тогда я счел эту историю божьим промыслом, взял машинку себе и с тех пор пользуюсь.

— Звучит и в самом деле фантастически, — сказал Крейцер, не скрывая своего недоверия. — Но если предположить, что все сказанное вами — чистая правда, тогда вы повинны в сокрытии находки.

— Господи, — вздохнул Дитер и возвел очи к небу с выражением тоски, — что я еще мог сделать? Бежать в полицию, лишь бы избавиться от машинки?

— Существует еще бюро находок.

— Возможно. Но я понятия не имею где. А кроме того, я был уверен, что сделал все, чтобы хозяин мог получить свою машинку обратно, хотя в глубине души подозревал, что он вовсе не желает ее получить. Понимаете, машинка — это вам не брючная пуговица, человек должен вспомнить, где и когда он ее оставил, и тот, кто дорожит ею, постарается разыскать. Поскольку ничего подобного не случилось, остается предположить, что владелец не желает получать ее обратно. Можете взять ее себе.

— Уже взяли. Вчера вечером машинка была изъята у фрейлейн Альвердес.

Дитер поднял брови и посмотрел вдаль. Крейцер рассердился. Он ждал другой реакции.

— Мне можно идти или за сокрытие находки полагается тюрьма?

Крейцер задумчиво посмотрел на парня. Он не понимал, что это означает — то ли протест несправедливо заподозренного человека, то ли наглость.

— Мы еще не кончили, — сказал он. — А в прошлую среду, в тот вечер, когда произошел наезд, вы тоже были у фрейлейн Альвердес?

— По-моему, да.

— С какого часа и до какого?

— Примерно с шести до восьми.

— А вы не могли уйти в половине восьмого?

— Мог, так точно я уже не помню.

— Чем вы занимались, когда ушли от фрейлейн Альвердес?

— Наверно, поехал домой.

— Вот как? А согласно показаниям вашей домоправительницы, вы попали домой без малого в девять. Как вы могли добираться полтора часа, когда там всего двадцать минут езды?

Дитер смолк, призадумался.

— Ах да, вспомнил, я еще просто немного поездил. Я очень люблю ездить.

Крейцер некоторое время смотрел перед собой застывшим взглядом.

— Как вы были одеты в тот вечер?

— Ей-богу, это смешно. Вы расспрашиваете меня так, будто в чем-то подозреваете. Ну, будь по-вашему. Наверно, я был одет как обычно: серый костюм, пуловер, защитного цвета плащ.

— Мы слышали, что вы иногда ездите на «вартбурге». А как ваш отец, согласен?

Дитер промолчал, достал из кармана связку ключей, принялся их перебирать. Наконец нерешительно ответил?

— Нет, не согласен. Он просто ничего об этом не знает;

— А как вы попадаете в машину?

— Очень редко — лишь когда отец уезжает.

— Он оставляет вам ключи?

— Нет, он берет их с собой, — нехотя отвечал Дитер. Вот почему я… — Он замялся.

Крейцер ждал. Он видел, как Дитер беспомощно ерзает на скамье, как дергаются его пальцы, теперь уже с трудом удерживающие связку.

— Я сделал дубликат, — наконец процедил он сквозь зубы.

— Это как же?

— Очень просто: я часто бываю у своего дружка, его зовут Бруно Гехт. Отец Бруно держит авторемонтную мастерскую. После работы мы там возимся со своими мотоциклами, мы с ним состоим в мотоклубе. А по стенкам висят целые связки ключей от «вартбургов», вот я и отыскал себе парочку подходящих.

— А что вы делаете со спидометром во время таких ездок?

— Вам и это известно? Хотел бы я знать откуда? — Он спрятал в карман связку ключей и задумчиво потер себе лоб. — А впрочем, все равно. Ну так вот. Спидометр я прокручиваю назад ручной дрелью — гибкий тросик отсоединяю, нижний его конец сую в сверлильный патрон вместо сверла и начинаю крутить дрель против часовой стрелки.

При этом километраж бежит в обратную сторону. Несколько минут возни, и вы имеете на спидометре то же число километров, какое было, а тросик снова присоединяется куда нужно.

— Изобретательный вы человек.

Дитер презрительно отмахнулся.

— Это доступно каждому, кто хоть немного смыслит в машинах. Проще бы отсоединить тросик перед поездкой, но тогда сама поездка не доставит такого удовольствия.

— А вдруг с вами что-нибудь случится? Подумайте, как легкомысленно и безответственно ездить, не имея прав.

Дитер наклонился вперед, достал из заднего кармана черную обложку, раскрыл ее, и Крейцер увидел шоферские права.

— Я давным-давно сдал экзамен, но, поскольку отец был категорически против, я сохранил это событие в тайне.

Крейцер взял книжечку у него из рук, разглядел — все правильно, закрыл, отдал обратно.

— В тот вечер, когда произошел несчастный случай, вы ездили к фрейлейн Альвердес на машине? Правильно?

— Откуда вы взяли? — Дитер изумленно воззрился на него и вскочил. — Это ложь! Кто вам наплел такую ересь?

— На чем же вы тогда приехали в Вильгельмсхорст?

— На мотоцикле, разумеется.

— Какой у вас мотоцикл?

— «Ява» двести пятьдесят.

— А цвет?

— Темно-синий, сиденье светло-желтое.

— Шлем у вас случайно не красный?

— Красный, но я не вижу связи…

— И комбинезон кожаный у вас тоже есть?

— Само собой, что ж тут такого?

Крейцер не ответил. На скулах у него забегали желваки, он опустил голову и, нахмурившись, смотрел в землю.

— Вы не знаете некоего Вольфганга Першке? Ему семнадцать лет, а живет он в Тельтове.

Дитер покачал головой.

— Першке? Нет, не припомню. Имя, во всяком случае, мне ничего не говорит. А откуда я должен его знать?

— Я просто спросил, — ответил Крейцер. — Мы тщательнейшим образом проверим ваши показания. Если вы не на все вопросы дали мне точные ответы, меня всегда можно застать в окружном управлении, чтобы внести необходимые коррективы. Так что поразмыслите на досуге хорошенько. Вы еще очень молоды, в молодости нетрудно ошибиться, это не беда, вот если у человека не хватает мужества исправить свою ошибку — это беда настоящая. И еще одно: мы сейчас вместе с вами пойдем в институт и вы на несколько часов отпроситесь с занятий. Вы нужны мне для опознания. А кроме того, я хотел бы в вашем присутствии осмотреть ваше фотоснаряжение. — Он пытливо взглянул на Дитера. — Ну как, хотите что-нибудь добавить?

При этих словах Крейцер поднялся. Теперь они оба стояли и в упор глядели друг на друга. Дитер не отвел глаз. Он смотрел с тревогой, удивлением и даже вызовом. Ни сознания вины, ни страха в его взгляде не было.

— Нет, — твердо сказал он. — Я ничего не могу добавить! Кроме одного: не понимаю, чего вы вообще от меня хотите?

— У вас есть среди прочих фотоаппарат «Пентина ФМ»?

— Нет. У меня один аппарат «Экзакта».

Крейцер опять испытующе поглядел на него.

— Ну ладно, — сказал он после небольшой паузы. — Это мы проверим, — и, повернувшись, направился через кусты к дороге, ведущей в институт.

Дитер следовал за ним, засунув руки в карманы.

21

— Совершенно ясно, — сказал Крейцер, — что машинка Дитера Николаи и есть та самая, которая была полгода назад похищена в универмаге. Именно на ней надпечатывали адрес на конверте, который был оставлен псевдодоктором у Кранепуля. Экспертиза это доказала. Дитер все отрицает. И «Эрики» он не крал, и конвертов не надпечатывал, и вообще ничего не знает про аферу с Кранепулем. Ну, что вы можете сказать по этому поводу?

Арнольд задумчиво помешал ложечкой в чашке и ответил не сразу. Они сидели в Тельтове, в маленьком ресторанчике, полупустом в этот ранний час.

— Сперва мне хотелось бы узнать, чем кончилась очная ставка с Кранепулем и допрос медсестры.

— Да ничем. Кранепуль ничего не мог сказать с уверенностью. Он, правда, допускает, что Дитер и есть тот самый мотоциклист, но не ручается. За те несколько минут во дворе он его не очень-то разглядывал и лица не запомнил, поскольку не мог предвидеть, какое значение приобретет эта встреча. В результате мы имеем «не исключено». Чего недостаточно, чтобы уличить Дитера, но недостаточно и для того, чтобы снять с него подозрение. А помощница доктора фрейлейн Зингер в основном подтверждает показания Дитера относительно появления машинки. Но помимо того, она утверждает, что после окончания приема убирала комнату и при этом никакой машинки не обнаружила. Следовательно, она считает маловероятным, чтобы ко времени уборки машинка уже была там, хотя ничего не может сказать с уверенностью. Итак, у нас есть на выбор три версии. Либо машинку забыл один из пациентов, а фрейлейн Зингер не заметила ее при уборке, либо кто-то из домашних — или по меньшей мере имеющих туда доступ — поставил ее по окончании приема, либо — это третья версия — Дитер сам туда ее принес, чтобы иметь своего рода алиби. Если он действительно вынес ее с дачи стариков Першке, он же не мог прямиком принести ее в комнату. Ему нужно было правдоподобное объяснение — по меньшей мере для домашних, — откуда у него взялась машинка. Если взглянуть с этой точки зрения, идея насчет приемной очень и очень недурна. Правда, домочадцам могло показаться странным, что кто-то просто-напросто забыл новехонькую машинку и потом не вернулся за ней, но зато против Дитера не возникло и тени подозрения. Я просмотрел список пациентов, которые в тот день были у Николаи. Среди них нет ни одного, кого можно как-то увязать с нашим делом.

— А что дал осмотр фотолаборатории Дитера?

— Ничего, что можно было бы как-то использовать. Никакой «Пентины», с тех пор как мы с ним разговаривали, он ни на минуту не оставался один и, следовательно, не имел возможности перепрятать камеру. Но ведь не дурак же он. Самое позднее после первого нашего визита к доктору Николаи он должен был ждать обыска и, если «Пентина» была у него, мог сто раз перепрятать ее.

— Да, но если он спрятал камеру, ему следовало также спрятать и машинку. Это же логично.

— Он и спрятал. Отнес ее к Альвердес. Считал это надежным местом. Не мог же он предположить, что у вас сработает шестое чувство. Уж не говоря о том, что это все-таки счастливое совпадение. Не скажись Альвердес в тот день больной, наш разговор прошел бы в институте — и не видать бы нам «Эрики» как своих ушей.

Арнольд допил кофе и переставил чашку на соседний столик.

— Это верно, — согласился он. — Да и Альвердес, когда я вчера вечером изымал у нее машинку, сказала, что Дитер сразу предложил ей «Эрику», как только она упомянула, что ей надо перепечатать какой-то текст для доктора Вейнтраута, а в институте, мол, никак не выберешь времени.

— А вы спрашивали доктора Николаи, почему он вчера, когда я снимал у него образцы шрифта, ни словом не обмолвился о машинке своего сына? Я ведь очень четко спросил, есть ли в доме другие машинки, кроме этой.

Крейцер кивнул.

— Да, он дал нехитрое, но убедительное объяснение: случай с машинкой произошел целых полгода назад, да ему не так уж и подробно докладывали, он попросту о нем забыл.

— Ничего не поделаешь, придется поверить ему. Трудно допустить, что в этом деле отец и сын действуют заодно.

— И я так думаю, — сказал Крейцер, — впрочем, давайте по порядку рассмотрим обстоятельства, которые свидетельствуют против Дитера Николаи. Начнем с фактов. Он точно знал, когда у отца ночное дежурство, — это раз. Он умеет водить «вартбург», и у него есть ключи от машины — это два; у него обнаружена машинка, которой пользовались мошенники, — это три; у него есть темно-синяя «ява», красный шлем и серый кожаный комбинезон; Кранепуль допускает, что именно Дитер был одним из аферистов; сам Дитер не может правдоподобно объяснить, как попала к нему машинка; и наконец, у него нет алиби на те часы, когда мошенники были у Кранепуля. Из этих фактов складывается следующая картина: Дитер Николаи тайком пользуется машиной своего отца. Поскольку и для этого, и для таких дорогостоящих увлечений, как фотография и мотоцикл, требуется много денег, он сам — или по чьей-то подсказке — додумался использовать машину и имя отца для выгодной аферы. Вместе со своим сообщником он тщательно все подготовил. Они помещают объявление в газете, условливаются о встрече с Кранепулем, выяснив предварительно, когда у доктора дежурство, надпечатывают на «Эрике» конверт, что, во-первых, избавило Николаи от необходимости писать адрес от руки и тем облегчить опознание, а во-вторых, лишний раз убедило Кранепуля в подлинности Лжениколаи.

— Минуточку! Ведь марка на конверте погашена бранденбургским штемпелем. Значит, его именно там опустили в ящик.

— Не обязательно опустили. Марку можно проштемпелевать и на пустом конверте — так поступают филателисты. Кроме того, остается еще возможность: письмо действительно пришло на имя доктора, но Дитер тайно вытащил письмо из домашнего почтового ящика — он ведь знал, когда оно придет. А уж отправить письмо из Бранденбурга не составляет при наличии мотоцикла никакого труда.

— Верно. Теперь я и сам вижу.

— Продолжим развивать нашу версию. Вечером того дня, когда был совершен наезд, Дитер сперва побывал у Альвердес, которая живет всего в нескольких километрах от дома Кранепулей. От нее он прямиком направился к Кранепулям. Правда, это не дает ему полного алиби, но на случай, если его кто-нибудь видел в тех местах, визит к Альвердес может служить каким-никаким объяснением. Расследование, которым мы занялись после несчастного случая, вскрыло аферу раньше, чем они предполагали. Поскольку наши подозрения вначале были направлены на доктора Николаи, у Дитера было время унести машинку из дома и по возможности уничтожить следы. Остаются открытыми следующие вопросы: кто Лжениколаи? Существует ли связь между Дитером Николаи и Вольфгангом Першке? Если да, то была ли у Дитера возможность унести машинку из садового домика? Куда девался фотоаппарат «Пентина»? Кто подбросил «Эрику» в приемную и зачем? Какую роль во всей этой истории играет Бригитта Альвердес? Почему она «проговорилась», что Дитер ездит на «вартбурге» и обзавелся для этой цели поддельным ключом? Правдивы ли ее показания насчет костюма Дитера в тот вечер или она с ним сговорилась?

Крейцер замолчал, так как официантка принялась убирать посуду, а когда она ушла, продолжил:

— Что вам удалось узнать о Вольфганге Першке?

— Целую кучу подробностей, — ответил Арнольд. — До ограбления Першке жил в Тельтове у деда с бабкой, по Рульсдорферштрассе, восемнадцать. Учился в школе — до седьмого класса. Потом поступил учеником садовника, но из-за частых прогулов был уволен. Потом устроился грузчиком к торговцу углем. К этому периоду он, по рассказам, уже состоял в тельтовском мотоклубе. С четырнадцатого марта сего года он содержится в исправительно-трудовой колонии. Там ни в чем дурном не замечен, не позволил себе за все время ни одной самовольной отлучки и по работе взысканий не имеет.

— Ну хорошо, а теперь посмотрим, что можно узнать у деда с бабкой.

22

Многоквартирный дом представлял собой мрачную узкогрудую коробку, с фасада которой местами отвалилась штукатурка. Уныло и одиноко торчал он между заброшенным садом и пустырем. На пустыре дотягивали свой век старые косилки и телеги.

Супруги Першке проживали на пятом этаже, под самой крышей. Седая маленькая женщина с увядшим лицом провела Крейцера в комнату.

— Альфред! — окликнула она. — Тут опять пришли из полиции насчет нашего Вольфганга.

В высоком кресле у окна сидел мужчина в черном костюме, наполовину закрытый журналом филателистов. Журнал медленно опустился на колени. Дряхлый старик поглядел на гостей поверх очков и сказал:

— Мы не желаем иметь с этим негодяем ничего общего. Моего порога он больше не переступит. Если он сбежал, сюда ему дорога заказана. Напрасно вы карабкались на пятый этаж.

Полуотвернувшись, он разгладил истрепанный журнал, дрожащей рукой в коричневых пятнах достал из нагрудного кармана шариковую ручку и начал что-то подчеркивать в журнале.

Комната была так плотно набита мебелью, что свободного места в ней почти не оставалось. Возле одной стены стояла двуспальная кровать, покрытая красным стеганым одеялом. Над кроватью висела олеография, показывающая, как Спаситель въезжает на осле в некий город и народ машет ему пальмовыми ветвями. Угол за кроватью занимала высокая — до потолка — темно-зеленая изразцовая печь, вся в лепных завитушках. На другой стороне комнаты стояли плюшевый диван, стол и два стула с высокими спинками. Между кроватью и столом оставался узкий проход. На комоде стоял приемник военных времен; место, где полагалось быть свастике, было заклеено пластмассовым слоном.

Фрау Першке придвинула Крейцеру и Арнольду стулья.

— Муж вовсе так не думает, — пробормотала она, — но с мальчиком ему и впрямь несладко пришлось.

— Слышать не желаю про этого уголовника! — вскричал старик.

— Альфред, успокойся! — взывала жена.

Старик яростно швырнул журнал на пол.

— Я говорю, что он такой же подонок, как и его отец.

Лицо старика застыло. Он отвернулся к окну и глядел через щель между тюлевыми гардинами на голые поля и луга. Фрау Першке присела на край дивана, сложила руки на коленях, опустила глаза и начала рассказывать тонким, жалобным голосом:

— Скрывать нечего, мы не любим об этом говорить, душа-то болит, сами понимаете, а разговоров и в свое время было достаточно. Да, Эрна покончила с собой, едва мальчик родился на свет. Слишком она была молодая, не вынесла позора да оговоров. Все в нее тыкали пальцем. У мужа моего за всю жизнь ни пятнышка на добром имени — и вдруг такая напасть! Он не смог это выдержать. Может, он отнесся к ней слишком строго, а я все причитала над ней, квартирка у нас была крохотная, еды в обрез. Вот она и бросилась под поезд. На нас лежит не меньше вины, чем на ней.

— Перестань говорить вздор про мою вину! — решительно вмешался старик. Пальцы его судорожно вцепились в вырез жилета, запавшие губы дрожали, подбородок все время двигался. — Меня это не касается, не касается. Я пятьдесят лет честно делал свое дело и никому ничего не должен. Я не позволю себя упрекать, тебе тоже не позволю, запомни раз и навсегда. — Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. Из водянисто-голубых глаз за толстыми стеклами очков выкатились две слезы и побежали по впалым щекам.

Жена глянула на него, потом снова опустила взгляд на свои руки. На ее скорбном лице появилось сострадание. Она вздохнула и тихо промолвила:

— Конечно, он прав, когда так говорит. Дожив до старости, начинаешь понимать, что по-своему прав каждый. Во всем воля божья, мы должны с покорностью принимать свою судьбу. Против судьбы человек бессилен.

— Мы не затем пришли, чтобы бередить ваше горе, — заговорил Крейцер. — Насколько нам известно, Вольфганг сейчас ведет себя примерно. Но вы, по всей вероятности, помните, что тогда из вашей дачи исчезли пишущая машинка и фотоаппарат. Мы отыскиваем эти предметы и хотели бы кое о чем у вас узнать.

Старик неумолимо глядел в окно, но старушка кивнула.

Крейцер продолжал:

— Не приходилось ли вам слышать от Вольфганга такое имя: Дитер Николаи? Не был ли Вольфганг знаком с этим молодым человеком?

Фрау Першке задумчиво посмотрела на свои руки и отрицательно покачала головой.

— Что-то не припомню.

— Вольфганг состоял в мотоклубе?

— Да, состоял. Он был прямо помешан на мотоциклах, даже диплом получил один раз. У Акселя, его дружка, был свой мотоцикл. Они ходили в клуб вместе. А потом поссорились, и у Вольфганга пропала охота, потому что своего мотоцикла у него не было. Ходить в клуб просто так ему не хотелось, вот он и просил то у одного, то у другого, чтоб дали поездить.

Старушка подошла к комоду, выдвинула верхний ящик, извлекла оттуда грамоту и с гордостью протянула ее Крейцеру, который принялся ее рассматривать, держа так, чтобы и Арнольд тоже мог поглядеть.

Грамота была выдана тельтовским мотоклубом активному члену Вольфгангу Першке, занявшему второе место в соревновании.

Крейцер встал и подошел к фрау Першке, которая все еще рылась в комоде. Он положил грамоту на приемник и при этом скосил глаза в выдвинутый ящик. В ворохе всевозможных бумаг там лежала стопка фотографий, а из стопки выглядывал уголок цветного снимка. Крейцер спросил, нельзя ли взглянуть на эту фотографию. Фрау Першке растерянно кивнула, и он вытащил фотографию из пачки. Это был групповой снимок членов мотоклуба, сделанный во время какого-то спортивного мероприятия в октябре прошлого года, как о том сообщала подпись.

— А Вольфганг здесь есть? — спросил Крейцер, передавая снимок фрау Першке.

Ее глаза скользнули по снимку, и она указала на лицо в предпоследнем ряду.

— Вот он, с черными звездочками на белом шлеме.

Крейцер перегнулся через ее плечо, а Арнольд подошел с другой стороны. После минутного молчания Крейцер воскликнул:

— А вот и он, наш друг спортсмен!

Впереди слева, за лежавшим на траве мотоциклом, стоял на коленях Дитер Николаи в сером кожаном комбинезоне, шейном платке и с красным шлемом под мышкой, за ремень шлема были засунуты перчатки с крагами.

— Вы не разрешите взять этот снимок на несколько дней?

На лице фрау Першке мелькнула тень, она протянула руку за снимком, но передумала, опустила руку и сказала неуверенно:

— Хорошо, берите. Но пообещайте, что непременно вернете. Это память, а у нас так мало карточек мальчика.

— Не тревожьтесь, госпожа Першке, мы переснимем и немедленно вернем, — заверил ее Крейцер. Он указал на Дитера Николаи: — Вам знакомо это лицо? Может, вы когда-нибудь видели Вольфганга с этим молодым человеком?

Фрау Першке надела очки с тонкими гнущимися дужками и вгляделась в снимок.

— Не думаю, — сказала она, — к Вольфгангу вообще мало кто ходил из друзей. Тесно у нас, да и муж на это косо смотрел. К нам изредка заходил только Аксель. А этого я ни разу не видела.

— Не беда, — сказал Крейцер, — по фотографии мы можем заключить, что они по крайней мере встречались в клубе, — значит, были знакомы. Если вы не возражаете, мы хотели бы посмотреть ваш садовый участок.

Старичок в кресле вдруг словно пробудился ото сна. Он повернул к ним голову, скрипуче прокашлялся и сказал:

— Это мой участок, спрашивать надо у меня.

— Не позволите ли вы нам осмотреть ваш участок?

Старик пристально посмотрел на Крейцера поверх очков. Подбородок у него непрерывно двигался. Лицо вдруг утратило упрямое, ожесточенное выражение.

— Ключи на кухне, на доске, — сказал он. — Достань их, жена.

Фрау Першке открыла дверь на кухню, и в комнату ворвалось облако щелочного пара.

— Слишком мы стары, чтобы держать сад, — вдруг заговорил старик. — Раньше у нас был образцовый сад, а теперь он одичал и заглох. Я не могу больше делать тяжелую работу. Арендовать его никто не хочет. Люди стали сытые и обленились.

Фрау Першке вернулась из кухни с ключами в руке. Их было два: один — от дверей, другой — маленький — от замка на калитке. Она передала ключи Крейцеру, тот некоторое время держал их на ладони, потом сунул в карман.

— Вы не скажете, как лучше туда добраться?

— Это в Штансдорфе, Грюнервег, шестьдесят один. Раньше мы ходили туда пешком, прямо через поле. — Он слабо махнул рукой в сторону окна. — А вы можете доехать на автобусе. До трактира. Там выйдете и пойдете налево, вверх по холму. С холма сразу увидите садовые участки и свернете во второй проход налево. Это и будет Грюнервег. Вначале дорога там засыпана шлаком, а потом начнется песок и глина. Наш участок в конце дороги, примерно с полкилометра, на левой стороне. На воротах номер, так что ошибиться нельзя.

23

Изгородь из побуревших жердин ограждала участок со стороны дороги. Несколько опорных столбов насквозь прогнили. Кое-где изгородь завалилась, и только одичавший кустарник не давал ей окончательно упасть. Калитка до того перекосилась, что запереть ее на обычный врезной замок было уже невозможно, поэтому между столбиками пропустили цепь, а концы цепи соединили висячим замком, изрядно пострадавшим от непогоды. Крейцер отпер замок, толкнул калитку, жалобно заскрипевшую всеми петлями, и они вошли на участок. Грядки заросли травой, сухие стебли кукурузы шуршали на ветру. По правую руку вдоль границы с соседним участком, который выглядел не менее запущенным, тянулся ряд высоких берез.

Домик стоял в глубине сада. Был он деревянный — доски сохранили еще кое-где следы некогда покрывавшей их зеленой краски, — на каменном фундаменте, четырехскатная крыша крыта коричневым толем. Вдоль передней стены протянулась терраса с перилами из неструганой березы и скамейкой из того же материала. На торцовой стене, увитой ветвями ползучих роз, находилась дверь. Когда Крейцер хотел ее отпереть, он заметил, что она взломана, полуоткрыта и дверной косяк раскрошен в щепы. Кто-то взламывал ее, и к тому же совсем недавно: дерево на изломе еще не заветрилось. В доме было две комнаты: сразу как войдешь — кухонька, а из нее через раздвижную дверь вход в жилую комнату. В кухне стояла плита из белых изразцов, над плитой узкое отверстие, скорее люк, чем окно, через которое проникало немного света. Кухонный стол, два стула и старый посудный шкафчик довершали меблировку. Дверцы шкафа были распахнуты, на полках оставалось несколько запыленных тарелок, чашек и кружек, зато на полу валялось множество осколков битой посуды между лопнувшими пакетами с мукой, сахаром, крупой.

Комната тоже носила следы жестокого разгрома. Окно раскрыто, стекла выбиты, гардины изодраны в клочья и набухли от дождя. Воздух сырой и затхлый. Обивка дивана исполосована ножом, из него лез конский волос, и весь пол был тоже усыпан волосом. Овальный столик лежал на боку. Единственная резная ножка не пережила падения, источенное жучком дерево надломилось под самой столешницей. На потемневших обоях над диваном выделялся светлый четырехугольник. Картина, еще недавно там висевшая, валялась в углу, между диваном и комодом. Обломки позолоченной рамы и осколки стекла пропороли тонкое паспарту, приведя тем самым хоровод нимф на лесной поляне к горестному, хотя, может быть, и не совсем незаслуженному концу. Комод, фанеровка которого от сырости отстала и пошла трещинами, был выпотрошен. Ящики выдвинуты, их содержимое вывернуто на пол, жестяные коробки с уже легендарными надписями «Маноли» и «Мурати», наполненные ржавыми винтиками, гнутыми гвоздями, перегоревшими пробками, поломанным инструментом, проволокой, мелом, валялись вперемешку со старыми штанами, рваными сорочками и прочим хламом: патентованными лукорезками, консервными ножами, бутылочками и баночками со сгнившим содержимым, ампулами, коробками — все сплошь отбросы, старье.

Крейцер и Арнольд растерянно переглянулись, покачали головой и принялись носками ботинок ковырять в этом помойном натюрморте со смешанным чувством любопытства и отвращения. Первым пришел в себя Арнольд.

— Счастье маленького человека, — промолвил он, — вот развалины счастья покамест дымятся, а остатки уже никуда не годятся.

Крейцер наморщил лоб, насмешка показалась ему в этих обстоятельствах не совсем уместной.

— Боюсь, вы из тех, кто для красного словца не пощадит и родного отца. Но когда видишь, как набезобразничали здесь хулиганы, ваша шутка кажется безвкусной.

— А жизнь — она тоже порой бывает безвкусная, — сопротивлялся Арнольд.

Крейцер взглянул на него.

— Это не оправдание. Вы чуть ли не радуетесь. — Он пожал плечами. — Может, я и старомоден, но мне этот ваш цинизм не по нутру. А теперь скажите, что это все, по-вашему, означает? Случайность?

— Думаю, да. Заброшенные домики довольно часто взламывают. Я нередко с этим сталкивался, когда гулял по отдаленным поселкам.

— А по-моему, тут систематично и планомерно искали какие-то конкретные вещи.

— Тоже не исключено. Люди по легкомыслию нередко оставляют в своих дачных домиках ценные вещи — часы, приемники, фотоаппараты. Именно надежда на богатую добычу и привлекает стервятников.

— Наверно, вы правы. Во всяком случае, старикам Першке надо об этом сказать. Может, они пожелают заявить в полицию.

Крейцер, как сумел, закрыл окно, и, переступая через обломки, они выбрались в сад. Трава вокруг домика была истоптана множеством ног, следы разбегались во все стороны по запустелым грядкам. Тропинка, которая выглядела так, будто по ней постоянно ходят, пересекала участок наискось, убегала сквозь дыру в бирючинной ограде, замыкавшей сад с задней стороны. Метрах в двухстах от этой ограды сияла яркими красками островерхая крыша небольшого домика, по виду это был здесь единственный дом, где круглый год жили люди. По фасаду карабкались пестрые листья винограда, в середине поблескивало окно.

Крейцер еще раз обежал участок пытливым взглядом, но не обнаружил ничего достойного внимания. Подозвав Арнольда, он сказал:

— Давайте заглянем к соседям. Авось найдем кого-нибудь, с кем можно поговорить.

Они вышли на тропинку, протиснулись между кустами бирючины, осторожно, чтобы мягкие черные ягоды не оставили пятен на костюмах, и оказались на соседнем участке. Ограды здесь вообще не было, лишь несколько заржавевших железных труб указывали то место, где она когда-то стояла. Кусты можжевельника и полузасохшие фруктовые деревья еще пытались хоть как-то сопротивляться натиску крапивы и пырея. Тропинка вилась сквозь эти заросли и вливалась в песчаную дорогу.

Выйдя на дорогу, Крейцер и Арнольд увидели прямо перед собой дом, к которому они направлялись. Дом был аккуратный и ухоженный. Штакетник покрыт морилкой, живая изгородь вдоль забора недавно подстрижена. На газоне позади дома под пестрым зонтом стоял столик и несколько садовых стульев. Сбоку проходила широкая подъездная дорога, которая вела к мастерской, на задний двор. Там в два ряда стояли «вартбурги», «трабанты» и «Ф-9». А за скоплением автомобилей расположилось низкое строение в виде буквы Г. Хвостик буквы примыкал к дому. Строение имело большие застекленные окна и раздвижные двери. Часть его была закончена совсем недавно и еще не покрашена. Ворота двора стояли на запоре. К ним были прикреплены две таблички. Одна белым по синему сообщала: «Техническое обслуживание «вартбургов», другая, светлая алюминиевая, — «Герман Гехт, автомеханик».

— Я ведь был здесь на прошлой неделе, — вспомнил Крейцер. — Мы тогда разыскивали по всем мастерским «вартбург», потерпевший аварию.

Они стояли перед калиткой, от которой короткая бетонированная дорожка вела к дверям дома. Рядом со звонком и литыми чугунными буквами «Гехт» была укреплена черная дощечка с надписью «Вальдемар Кривиц».

Арнольд прочел и с удивлением посмотрел на Крейцера.

— Странное совпадение. Здесь живет Вальдемар Кривиц, тот самый, который чинил машину доктора Николаи!

— Ничего странного, — засмеялся Крейцер. — Кривиц мне еще на той неделе рассказал, что живет в доме своего зятя. Доктор Николаи и познакомился с ним у Гехта, где ему и по сей день делают крупный ремонт. — Он на минуту умолк. — А в общем, это здорово получилось. Вдруг Кривиц дома? Мы могли бы получить у него некоторые сведения о Дитере Николаи. Не исключено, что он знает что-нибудь про семейство Першке и их дачу. Ну-ка, нажмите; звонок.

Дверь отворилась почти сразу, и из нее высунул голову, паренек в спецовке, сплошь заляпанной черными масляными пятнами. У него было мягкое, какое-то детское лицо. Гостей он встретил неприветливо — шмыгнул носом, но не произнес ни звука.

— Мы хотели бы поговорить с господином Кривицем. Он дома? — спросил Крейцер.

Паренек пожал плечами.

— Не знаю. Наверно, спит. А чего вам надо?

Крейцер открыл калитку, и они прошли по бетонным плитам дорожки, а потом поднялись на крыльцо. Взгляд паренька стал еще неприветливее. Он сердито поджал губы и повторил:

— Спит он. Неужто непонятно? Я его будить не стану. Он, знаете, как озлится?

— Дело важное, — сказал Крейцер, — попытайтесь все-таки разбудить его. Можете передать, что с ним желаете побеседовать лейтенант Крейцер. Он меня знает.

— Лейтенант? Без мундира?

На детском лице мелькнул какой-то проблеск мысли. Удивление сменилось недоверием. Наконец до него дошло:

— Так вы из полиции?!

Крейцер и Арнольд не ответили.

Детское лицо отличалось редкостной переменчивостью. Секунду назад оно было недовольным и упрямым и вдруг почти без всякого перехода стало смиренным и по нему во всю ширь расплылась слащавая, раболепная улыбка.

— Я слетаю наверх, скажу ему… Вы только секундочку подождите…

Он шаркнул ногой и исчез за наборной деревянной дверью. Подхваченная сквозняком дверь бесшумно распахнулась. Крейцер и Арнольд увидели переднюю, застеленную красными джутовыми половиками. Зеркало на низком подзеркальнике, подставка для зонтов, вешалка — все красного цвета — помещались в нише за дверью. Подальше, возле окна, выходившего в сад, начиналась винтовая лестница на второй этаж. В передней были три двери, одна из них застеклена сверху матовым стеклом. Эта дверь была неплотно прикрыта, из-за нее доносилась музыка, звяканье тарелок, запах кофе. Потом музыка оборвалась и диктор с напускной беспристрастностью в голосе начал распространяться насчет «видов на урожай в зоне». Щелкнула ручка, голос умолк, дверь закрыли изнутри.

На втором этаже с грохотом захлопнулась дверь, и паренек кубарем скатился по лестнице. Левая щека пылала огнем, в глазах стояли слезы. Он с трудом сдерживал рыдание.

— Можете подняться, — сказал он сдавленным голосом и исчез за серой дверью.

Крейцер и Арнольд вступили в переднюю, закрыли входную дверь, подошли к лестнице. Крейцер приоткрыл серую дверь. За дверью оказалась полутемная мастерская, в которую надо было спускаться по бетонным ступеням.

Паренька нигде не было видно, зато было слышно. Он бушевал где-то в дальнем конце мастерской, бранился как каторжник и, судя по звукам, играл в футбол пустыми ведрами.

Крейцер и Арнольд переглянулись, потом Крейцер закрыл дверь и оба пошли к лестнице.

24

Комната была вытянутая, со скошенными с двух сторон стенами. Единственное окно располагалось на торцовой стене против двери.

Когда Арнольд и Крейцер вошли, Вальдемар Кривиц стоял, наклонившись к зеркалу на умывальнике, и причесывался. Он был в нижней рубашке без рукавов, защитного цвета бриджах, завязки которых свисали до щиколоток, и кожаных тапочках на босу ногу. Перед ним на обшарпанной мраморной доске умывальника стоял фаянсовый таз, такой же кувшин и множество коробочек, бутылочек с кремом для бритья, бриолином и прочими косметическими средствами, а на краю — стеклянная пепельница, полная окурков.

Кривиц медленно обернулся, выпрямился и прислонился к умывальнику. В угол рта он неторопливо воткнул сигарету. Лицо его было свежевыбрито, кожа на скулах блестела. Он едва заметно улыбнулся, и в серо-зеленых глазах мелькнуло смущение.

Крейцер обвел глазами комнату и сказал:

— Извините, что мы так неожиданно к вам врываемся. У нас были дела неподалеку. Не найдется у вас несколько минут, чтобы ответить на некоторые вопросы?

— Какие такие вопросы?

Крейцер попытался изобразить приветливую улыбку.

— Мы вас надолго не задержим, господин Кривиц. Мы хотим только расспросить о Дитере Николаи и садовом участке по соседству.

Кривиц чуть сгорбился, достал зажигалку и раскурил сигарету, потом глубоко затянулся и медленно выпустил дым из ноздрей.

— Мои холостяцкие апартаменты не бог весть как выглядят, да и беспорядок у меня, — промолвил он извиняющимся тоном. — Если не побрезгуете, могу предложить вам табуретки.

Оттолкнувшись от умывальника, он выдвинул две коричневые табуретки из-под стола, стоявшего в центре комнаты, и обмахнул их. Крейцер и Арнольд сели, а Кривиц тем временем подошел к металлической кровати, положил сигарету в пепельницу на тумбочке и принялся заворачивать перину и подушку в простыню.

— Работал всю ночь. Немного поспал и вот только что проснулся. Менял у «москвича» задний мост. Для одного приятеля. Он директор магазина, и машина ему нужна позарез. А зятек работает только с двухтактными. Мне же он иногда по ночам разрешает пользоваться мастерской.

Он накрыл пледом свернутую постель, сунул в рот сигарету и подошел к столу, сколоченному из некрашеных досок, а потому имевшему очень прочный и солидный вид. На столе лежали остатки завтрака — кусок хлеба на газете, рядом испачканный нож с червой деревянной ручкой, огрызок ливерной колбасы, масло в пергаментной бумаге, огуречная кожура и две пустые бутылки из-под пива. Кривиц собрал вместе колбасу и масло, переложил их на газету рядом с хлебом, перенес все в большой, грубо сколоченный шкаф, стоявший в ногах кровати. Шкаф был платяной, но Кривиц отвел полки узкого отделения под посуду и продукты. Затем Кривиц открыл вторую створку — там висела одежда, — снял с плечиков черную рубашку с короткими рукавами, надел ее и застегнул. На внутренней стороне дверцы кнопками были приколоты изображения голых женщин из журнала «Магазин». Кривиц повернулся к гостям, и, когда увидел, что оба уставились на эту картинную галерею, в его глазах мелькнуло понимание и он локтем прихлопнул дверцу.

— Вы хотите что-нибудь узнать про Дитера Николаи? — спросил он. — Вы его подозреваете?

Крейцер улыбнулся.

— Мы ведь не можем подозревать каждого, о ком расспрашиваем. Кстати, кто был тот молодой человек, который открыл нам дверь?

Теперь улыбнулся Кривиц, презрительно и вместе с тем покровительственно.

— Это был Бруно, мой племянник, сын моей сестры.

— Ваша сестра замужем за господином Гехтом?

— Да, моему зятю больше повезло в жизни, чем мне. У него работящая жена, отличный домик, мастерская — не мастерская, а золотое дно, — и вдобавок руки-ноги при нем. Он всю войну просидел дома, мастером у Боша, в Клейнмахнове. Весь автопарк был у него под началом. Недурной исходный капитал после сорок пятого. — Он замолчал, поглядывая на свою сигарету. — Не то чтобы я завидовал. Я от души желаю ему добра, он неплохой мужик, если, конечно, не обращать внимания на его странности.

— У Бруно, вероятно, тоже есть странности? — вставил Крейцер.

— У Бруно? — Кривиц был явно удивлен вопросом. Потом он глубоко затянулся и вздохнул. — С ним просто горе. Порой он бывает не в себе, на него вроде как находит, и тогда его надо привести в чувство. Но отец, по-моему, с ним чересчур круто обращается.

— Когда он от вас спустился, у него одна щека была заметно красней другой. Вам тоже понадобилось приводить его в чувство?

— От вас поистине ничего не укроется, — хмыкнул Кривиц. — Да, как ни жаль, мне пришлось дать ему леща. Знаете, когда он ко мне поднялся, он был прямо невменяемый, все из-за вашего прихода. Он собирался попросту отшить вас, соврать, будто меня нет дома. Вот я и попытался его урезонить, объяснил ему, что это вполне безобидный визит, что, если человек ни в чем не виноват, ему и бояться нечего. Но без толку: у него началась вроде как истерика — он страдает манией преследования или как это там в медицине называется. Вот и пришлось разок ему смазать — эта мера творит чудеса и совершенно его успокаивает.

Крейцер и Арнольд переглянулись. Они вспомнили грохот в мастерской: спокойствия хватило ненадолго.

— А он не дружит с Дитером Николаи? — спросил Крейцер. — Как мы слышали, они любят вдвоем поколдовать над своими мотоциклами.

— Ну, дружат — это сильно сказано. Дитер как-никак студент, какой ему друг из нашего Бруно. Они, правда, возятся иногда вдвоем с Дитеровым мотоциклом, здесь и инструмент есть, и машины всякие, а Дитер ему за это подбрасывает марку-другую. Старик бедняге ни гроша не дает, на сигареты и то не хватает.

— А у него есть мотоцикл?

— Вы со смеху помрете, если увидите эту колымагу. Усовершенствованный садовый стул, старый как мир «РТ», куплен за пятьдесят марок на оптовой распродаже и собран по кусочкам.

— Вы не знаете, он состоит в мотоклубе?

— Понятия не имею, спросите у него самого. Вполне возможно, если только там не надо платить слишком высокие взносы. Машины и мотоциклы — это его страсть. Модная болезнь нашего времени.

— А вы сами, господин Кривиц, по профессии автослесарь?

— Нет, я учился на строителя. Потом началась война, меня взяли в десантные войска. И вот в мае сорок первого, на Крите — осколок зенитного снаряда. С тех пор я калека, хотя снаружи ничего не видно. Пенсия по инвалидности. Какой из меня теперь строитель? Но только на одну пенсию не проживешь, сами понимаете. Вот почему я малость подрабатываю — когда здоровье позволяет. То одно, то другое, когда в саду, когда как обойщик или там машины — мелкий ремонт. Мне бы и половины хватило, но знакомые пристают прямо с ножом к горлу. Рабочей-то силы недостача, и, если можешь удружить людям, отчего ж не удружить. Лежать на боку и считать ворон я все равно не могу, хотя доктор скандалит и предсказывает, что я таким манером загнусь раньше положенного. А я себе говорю, что двум смертям не бывать, а одной не миновать. Я и на Крите мог сыграть в ящик. И если суждено мне прожить еще пару годков, я не хочу никому быть в тягость, даже сестре не хочу, а уж зятю и подавно. — Он покачал головой, и глаза его, при последних словах блеснувшие слезами, снова ясно глянули на мир. — Вы уж извините, я слишком много болтаю. Но человеку надо порой выговориться, если он почти всегда бывает один. Вы сами видите, как мне тут живется. Гостя сюда не позовешь. И барахло-то это почти все не мое, зависишь от чьей-то милости.

Кривиц говорил правду. Судя по всему, жилось ему не очень хорошо. Комнату и впрямь не назовешь уютной. Ни коврика, ни половика, на окне какой-то вылинявший кусок материи. Да и прочее убранство довольно скудное: в углу возле двери железная печка с перекошенной трубой, от печки за долгие годы жизни отломились почти все украшения; на опрокинутом ящике электроплитка на две конфорки. Единственной мало-мальски ценной вещью был большой новый транзистор, стоявший на тумбочке возле кровати.

Крейцер, отвлекаясь от гнетущих впечатлений, спросил:

— Вы знаете зеленую дачу неподалеку от вас?

Кривиц посмотрел на него с недоумением.

— Она принадлежит семейству Першке, заброшенная такая, — пояснил Крейцер.

Кривиц поскреб в затылке.

— Ах да, я понял, о чем вы. Это куда недавно наведывалась полиция. Какая-то кража со взломом — в магазине, кажется. Бруно, нет, не Бруно, а сестра мне, помнится, рассказывала об этом.

— Верно, — подтвердил Крейцер. — Вам известно что-нибудь про этих Першке?

— А я думал, там все ясно.

— Не до конца. Еще кое-что надо выяснить.

— Внук этих Першке, который и совершил кражу, он вроде сидит? Его ведь взяли в тот же день, а на даче нашли все добро. Чего ж тут неясного?

— Уже после того, как грабитель спрятал все на даче, оттуда бесследно исчезла пишущая машинка и фотоаппарат. Некто неизвестный изъял эти предметы для собственных нужд.

Кривиц поднял глаза.

— А я и не знал. Машинка и камера? Тогда вашему незнакомцу чертовски повезло, что он как раз в ту ночь, когда добыча была еще там, вздумал навестить дачу.

— Не думаю, что это везение. Скорей всего, он знал, что на даче можно поживиться.

— Это как же?

— А так: он следил за вором и потом взял себе, что ему приглянулось.

— Почему он тогда не взял себе все? Я слышал, там было много стоящих вещей и все уложено в два чемодана.

— Это нам неизвестно. Может, он был любителем и взял только то, что могло понадобиться лично ему. А идти на риск и сбывать остальное не решился.

Арнольд одобрительно кивнул и добавил с улыбкой:

— Вот когда мы его поймаем, надо будет об этом спросить.

Кривиц удивленно поглядел на Арнольда.

— Ах, вот вас что интересует! А я-то думал, вы расследуете дорожное происшествие под Филиппсталем! — Он поднялся с кровати, подошел к окну, выглянул на улицу. Потом повернулся и спросил задумчиво: — А зачем вы мне все это рассказываете? Я здесь ни при чем и, стало быть, не могу вам помочь.

— Просто так получилось, — сказал Крейцер. — Мы осматривали дачу, а потом случайно прошли мимо вашего дома. Мы так и так искали кого-нибудь из соседей, чтобы порасспросить, а раз мы с вами уже знакомы, я и подумал, что, может, стоит начать с вас.

— Понимаю, но какой от меня может быть прок?

— Такой, что вы просто ответите на некоторые интересующие нас вопросы и не будете при этом ломать голову. Итак: нет ли у вас каких-нибудь соображений насчет того, кто мог проникнуть в дачу?

— Только самые общие. В этих краях околачивается тьма-тьмущая подростков. Они-то, наверно, и взломали дачу.

— Вы сами видели?

Кривиц засмеялся.

— Видеть, само собой, не видел. Не то я бы их живо шуганул.

— Вы знаете Вольфганга Першке?

— Нет. Это кто?

— Тот самый молодой человек, который прятал награбленное на даче своего деда.

— Ах, этого… Постойте-ка, сдается мне, что он бывал у нас в мастерской. Дитер привозил его на своем мотоцикле.

— Какой еще Дитер?

— Дитер Николаи. Они с Вольфгангом Першке знакомы по мотоклубу. Бруно мне, помнится, что-то такое рассказывал.

— Это очень любопытно. Вы уверены, что Дитер знаком с Вольфгангом?

— Уверен. А разве это так важно?

Крейцер пропустил его слова мимо ушей.

— Еще нам было бы интересно услышать, какого вы мнения о Дитере Николаи. Вы ведь его хорошо знаете.

— Ну, хорошо знаю — это слишком сильно сказано. Я иногда встречал его, когда они с Бруно возились в мастерской либо когда я сам делал что-нибудь в доме его отца.

— Ну и как вы его находите?

Кривиц сунул руки в карманы, опустил голову, подошел к своей кровати и сел на нее.

— Это не так-то просто, — заговорил он, — я и обманывать вас не хочу, но, с другой стороны, не хочу порочить человека только потому, что он мне не очень по душе. Понимаете, тут всякого может занести.

Он вытряхнул на тумбочку сигарету из пачки и закурил.

— Об этом вы не тревожьтесь, господин Кривиц, — успокоил его Крейцер. — Нас интересует только ваше мнение, и, разумеется, это останется между нами. А уж мы будем делать выводы.

— Ну хорошо, будь по-вашему. Но ничего приятного я рассказать не могу. Думается, у Дитера бывает слишком много денег. Он ведет легкомысленный образ жизни. А уж отсюда все беды, как говорит народная мудрость.

— Деньги у него откуда?

— Как откуда? Небось отец дает.

— Почему вам кажется, что Дитер ведет легкомысленный образ жизни?

Кривиц пожал плечами.

— Чего не увидишь, когда умеешь смотреть. У него дорогой мотоцикл. Обычно студент, да еще не получающий стипендии, себе такого позволить не может. Он гоняет на бешеной скорости по всей округе, что опасно для окружающих. Но мало этого. Когда отец уезжает, он тайком берет его «вартбург» и катает на нем своих девочек. Без водительских прав и вдребезги пьяный. Ну как вам это покажется? — Кривиц затянулся и умолк.

— А дальше? — спросил Крейцер. — Продолжайте.

— Куда уж дальше. Дальше некуда.

— Вы ведь еще что-то знаете. Вот и расскажите.

Кривиц замялся.

— Ладно. Раз вы настаиваете. Хотя и не хотелось бы. Значит, так. Дело было в воскресенье, в Глиндове, там ресторан в саду. А он был с такой рыжей девицей! — Кривиц плутовски возвел глаза к небу и прищелкнул языком. — И они под ручку топали к автомобилю. А официантка им сказала, что в таком виде за руль не садятся, но девица только огрызнулась в ответ, а Дитер сел за руль, и они умчались. Люди так и ахнули.

— А вы почему не вмешались? Вас он знал, может, и послушался бы.

— Я слишком поздно подошел. Они уже захлопнули дверцы. Мне потом официантка все рассказала. Ох, и кипела же она!

— А почему вы ничего не рассказали отцу Дитера?

Кривиц недовольно поморщился.

— Понимаете, он был в отъезде и вернулся только через две недели. А Дитер несколько дней спустя подошел ко мне и сказал, что случайно впутался в эту дурацкую историю и чтобы я ради бога ничего не рассказывал отцу. Больше это никогда не повторится. Ну, понимаете, я и сам был когда-то молод, пожалел парня и обещал помалкивать. Кстати, у меня и доказательств никаких не было. Вздумай он все отрицать, я бы и остался в дураках. Нет, я положил себе за правило не совать нос в чужие семейные дела.

— А эта рыжая девушка вам знакома?

— Я ее первый раз увидел.

— Больше не видели?

Кривиц отрицательно замотал головой.

— Думается, это было случайное знакомство.

Крейцер кивнул и опустил глаза.

— А приятельницу доктора Николаи вы знаете?

— Один раз видел, когда они проезжали мимо. Я ведь уже вам рассказывал.

— А случись вам встретиться, вы узнали бы ее?

— Навряд ли. Мало ли на свете красивых блондинок.

— И еще одно, господин Кривиц. У вашего зятя в мастерской есть ключи для «вартбурга»?

— Вы про ключи от дверцы или про ключи зажигания? Есть, целая связка. Ведь то и дело случается, что кто-нибудь из клиентов теряет свои ключи или оставит машину, а ключи отдать забудет.

— И все имеют доступ к этой связке?

— Кому нужен ключ, тот идет к шефу и берет у него.

— Это понятно, — нетерпеливо вставил Крейцер, — но где их хранят? После конца рабочего дня, к примеру?

Кривиц заморгал, потом качнул головой.

— Нет-нет, к ним доступа нет. Мой зять очень осторожен. Ключи у него всегда хранятся под замком, в ящике письменного стола. И всю связку он никому на руки не дает, только именно тот номер, который нужен.

— Ну хорошо, — сказал Крейцер вставая, — на этом и покончим.

— Извините, — произнес Кривиц, тоже поднимаясь. — Вы вроде что-то говорили о пишущей машинке и о фотоаппарате. Как они выглядели, я хочу сказать, какой фирмы?

— Серая портативная «Эрика» и малоформатная камера «Пентина ФМ». А вы слышали об этом?

— Нет, ничего не слышал. Но я много где бываю, вдруг и услышу что интересное.

Крейцер одобрительно кивнул, затем, подойдя к окну, нечаянно задел локтем красную занавеску, и, когда та сдвинулась в сторону, взорам присутствующих открылся цейссовский ночной бинокль. Он висел на большом гвозде, вбитом у самого края в оконную раму.

Крейцер протянул руку.

— Можно?

— Конечно.

— Красивый у вас сад. Вы за ним ухаживаете?

Кривиц засмеялся.

— Какое там! Это обязанность Бруно. Зять держит его в ежовых рукавицах.

25

Утром следующего дня, в начале девятого, взволнованная секретарша влетела в кабинет Крейцера. Она была еще очень молодая, с розовым личиком, темные волосы, разделенные посередине пробором, торчали в обе стороны смешными хвостиками, перехваченными белой ленточкой. Крейцер и Арнольд, занятые спором насчет душевных качеств Дитера Николаи, недовольно взглянули на нее.

— Там какой-то господин! Я сказала, что вы заняты, но он очень грубо потребовал, чтобы я провела его к вам.

— А чего ему надо? — спросил Крейцер.

— Он напустил на себя таинственный вид, в руке у него письмо, и он им размахивает. А назвать себя отказался.

— Ну ладно, впустите его. Надеюсь, он не из тех субъектов, которые слушают каждый чих своего соседа. Когда я позвоню и попрошу дать нам кофе, немедленно приходите и под любым предлогом вызовите нас из комнаты.

— Да, но… — Девушка растерянно взглянула на неге. — А что мне говорить-то?

— Да уж придумайте что-нибудь. Ну, лев откуда-нибудь сбежал или еще кто-нибудь. Неужели у вас нет фантазии?

— Слушаюсь, товарищ лейтенант, — сказала она и с выражением растерянности на лице вышла из комнаты.

Потом дверь рывком распахнули, и в комнату ворвался доктор Николаи. На нем был плащ и серая фетровая шляпа. Лицо его поражало нездоровой краснотой. В правой руке доктор Николаи держал письмо и размахивал им.

— Десять минут я пререкался с этим младенцем, прежде чем меня пропустили. У меня время-то не купленное, — рычал он.

Крейцер и Арнольд были так ошарашены, что лишь безмолвно глядели на него. Николаи же воспринял их молчание как признание вины, швырнул шляпу на стол и примирительно сказал:

— Ну ладно, это все пустяки. Меня вывела из себя вот эта бумажка. Вы только полюбуйтесь: верх наглости! — И он швырнул на стол голубой конверт.

Они увидели самое обыкновенное письмо на имя доктора Николаи. Адрес был написан от руки крупным, по-старомодному витиеватым почерком. В одном месте перо зацепилось за бумажное волоконце и оставило на бумаге брызги чернил. Крейцер перевернул конверт. Адрес отправителя указан не был. Он достал из конверта сложенный вдвое листок и развернул его. Текст, написанный той же рукой, гласил:

«Глубокоуважаемый доктор Николаи! Вы, вероятно, помните, что более пяти недель тому назад были у меня и мы договорились, что я приобретаю у вас «вартбург-люкс». Поскольку мне и моей семье очень понравилась ваша машина, я уплатил вам 4 (четыре) тысячи марок наличными, а это далеко не пустяк! При расставании вы сказали, что, мол, не позже чем через месяц эта лошадка будет стоять у меня на конюшне, так как за это время вы рассчитываете получить новую «волгу».

Глубокоуважаемый господин доктор! Сверх названного срока прошла целая неделя, вот почему я позволяю себе поинтересоваться, когда же наконец? Если возникли какие-то трудности, я готов отнестись к вам с полным пониманием, но хотелось бы знать точно. Если это не слишком вас затруднит, я бы покорнейше вас просил известить меня, когда можно надеяться получить машину и как обстоят дела. На этом кончаю.

В ожидании ответа остаюсь с наилучшими пожеланиями и почтением Фердинанд Ленкейт».

Ниже стояла дата и зеленый штемпель:

Фердинанд Ленкейт

Хлеб и кондитерские изделия

Людвигсфельде, Округ Потсдам-сельский

Зитенерштрассе, 21

Крейцер положил письмо и взглянул на Николаи. Тот уперся обеими руками в письменный стол.

— Ну, что вы на это скажете? Эти негодяи составили себе целое состояние. Прикрываясь моим именем, используя мою собственность! Что вы намерены делать, чтобы положить конец этому безобразию?

Крейцер со вздохом встал.

— Вы не хотите раздеться и сесть? Иначе нам будет трудно разговаривать.

Николаи фыркнул, но плащ с помощью Крейцера снял. Сел на придвинутый Арнольдом стул.

— Когда вы получили это письмо?

— Вчера вечером, но…

— Прошу вас, — перебил его Крейцер, — давайте по порядку. А на нервах далеко не уедешь.

— Я и не думаю нервничать, — яростно бросил Николаи. он собирался продолжать, но, увидев на губах Крейцера усмешку, отказался от своего намерения. он достал из кармана коричневый кожаный футляр, раскрыл его и вынул одну из своих черных сигар. Арнольд дал ему огня, Николаи несколько раз затянулся и заговорил уже на полтона ниже: — Ну хорошо, этого следовало ожидать, а теперь валяйте, можете заспрашивать меня до смерти.

Крейцер поставил на стол пепельницу.

— Почему вы не известили нас сразу же, как только получили письмо?

— Я его прочел только вечером — днем у меня нет времени на почту. А разыскивать вас вчера было уже слишком поздно.

— Могли позвонить.

— Нет, я хотел поговорить с вами лично. Какую роль могут сыграть несколько часов, когда и без того прошло уже пять педель!

— Не могу вам сказать, какую роль играют несколько часов. Может, и большую. Вы показывали кому-нибудь это письмо?

— Разумеется. Я дал прочесть жене, а когда я вскрывал его, в комнате была Карла.

— Вот видите!

— Что вы этим хотите сказать? — взорвался Николаи.

— Ничего.

Николаи потер лоб.

— Извините, я просто чересчур возбужден. И поэтому снова начинаю делать все не так, как надо.

Он сгорбился и опустил глаза. У него явно оставалась на сердце какая-то невысказанная забота, но он не находил в себе силы заговорить о ней. Наконец он собрался с духом и негромко начал:

— Вообще-то я человек выносливый, но эта проклятая история измотала меня до предела. Я не могу спать, я ломаю голову, я каждый день стал пить коньяк. Не лучшее занятие, особенно для врача.

Он поглядел на свою сигару, расщепленный кончик которой делал ее похожей на растрепанную кисть, придвинул пепельницу и стал стряхивать пепел, но мысли его, судя по всему, блуждали где-то далеко.

— Мой сын Дитер, — нерешительно продолжал он, — упрям как осел и до ужаса несговорчив. Я в его возрасте был точно таким же и не раз бывал за это бит, что, впрочем, ничего не меняло: я становился еще упрямее и еще, несговорчивее. А теперь можете себе представить, что происходит, когда сшибутся два лба, сделанные из одного материала. С тех пор как парень научился думать самостоятельно, между нами не было ладу ни одного дня. В спокойные минуты я иногда даже шел на уступки, чтобы как-то положить конец этой вечной вражде. Но без всякого толку. Каждую мою уступку он считает признаком слабости и ведет себя еще более нагло. Отчего я со своей стороны просто зверею от ярости, но тут уж ничего не поделаешь: нельзя прыгнуть через собственную тень. В последнее время отношения между нами еще более обострились — и не только из-за Бригитты.

Николаи судорожно сцепил руки, и на висках у него набухли жилы. Ему, очевидно, стоило большого труда сдерживать себя и не давать выхода подступившему гневу. Приглушенным голосом он рассказывал дальше:

— И все же я приехал к вам. Один бог знает, чего мне это стоило. Я ведь мог отправить письмо по почте, мог позвонить вам еще вчера вечером. Я не сделал ни того ни другого, потому что хочу вас кое о чем попросить и потому что понадобилось еще несколько часов, прежде чем я решился на эту просьбу.

Арнольд порывался что-то сказать, но Крейцер остановил его взглядом.

— Вот неплохая увертюра для моего благородного замысла. — Губы Николаи тронула чуть заметная усмешка. — А теперь без обиняков: я знаю, что вы подозреваете Дитера. Наверняка вы располагаете какими-нибудь фактами, говорящими против него, как, например, эта история с пишущей машинкой, которая мне и самому представляется в высшей степени непонятной и таинственной. Но вспомните, сколько фактов свидетельствовало против меня, и, однако же, выяснилось, что я отнюдь не тот негодяй, за которого вы меня принимали. Я лучше знаю собственного сына, чем вы. Возможно, он и обманщик, возможно, он в молодом задоре наделал какие-то глупости, но… — Николаи перевел дух и посмотрел Крейцеру прямо в глаза, — …но он не уголовный преступник, который способен сбить человека и потом оставить его на произвол судьбы.

— Мы этого никогда не думали. За рулем сидел человек средних лет. Но сообщник у него молодой и ездит на «яве».

— Нет, — горячо возразил Николаи, — нет и нет. Даже если вы приведете сто доказательств, Дитер не имеет никакого касательства к этому преступлению. Я допускаю, что Дитер из дерзости, или ложно понятого товарищества, или просто из любви к приключениям позволил вовлечь себя в какую-нибудь жульническую проделку. Но самое позднее в ту минуту, когда случилось что-то серьезное, ну к примеру, этот наезд на велосипедиста, он прибежал бы ко мне, или к матери, или к вам, наконец. Если вы не верите мне, значит, вы идете по ложному пути. Очень вас прошу, примите это к сведению.

— Мы не имеем обыкновения чересчур полагаться на свою веру, — сказал Крейцер.

Николаи подозрительно поглядел на него, но не увидел в лице собеседника ни малейших признаков иронии. Подперев голову руками, он продолжал:

— А если говорить серьезно, меня очень тревожит мой сын. Он не дурак и знает не хуже меня, что вы его подозреваете. Он ничего не ест и ни с кем не хочет разговаривать, часами мечется по своей комнате либо сидит, забившись в угол, и о чем-то думает. Недоверчивость ко всем и всему он простер даже на меня. Позавчера вечером позвонила Бригитта и сообщила, что полиция конфисковала у нее Дитерову машинку и при этом учинила ей унизительный допрос, выпытывала, известно ли ей о каком-то фотоаппарате, который в свое время был якобы где-то украден вместе с этой машинкой. Я не принял ее звонок всерьез, у меня голова была занята другим. А кроме того, ко мне как раз пришел человек, с которым я хотел договориться насчет окраски левого крыла, чтобы мне не остаться на целую неделю без машины. Вчера за обедом я вскользь, к слову, сказал, что знаю об изъятой машинке и потому могу предположить, что полиция, надо думать, еще раз пожелает навестить меня по этому поводу. Услышав это, Дитер страшно возмутился, что я ничего ему не рассказал. Потом он еще пробормотал, что все словно сговорились против него, бросил ложку, выскочил из-за стола, побежал к себе и заперся там. Вот я и боюсь, как бы он не совершил в этом состоянии непоправимую глупость. До границы от нас рукой подать, он считает, что его несправедливо обвиняют, что его обложили со всех сторон. Я пришел попросить вас как можно скорей что-нибудь предпринять, чтобы снять с мальчика эту тяжесть. Я ему в данном случае ничем помочь не могу, но вы наверняка можете его как-нибудь успокоить, к примеру сказать, что не собираетесь брать его пока под стражу или что вы не только его подозреваете, но и еще несколько человек.

Николаи закашлялся, достал носовой платок и шумно высморкался.

— Не хотим вас обманывать, — сказал ему Крейцер, — Дитер у нас по-прежнему на подозрении. Одно могу вам обещать: неопределенность для всех причастных к делу скоро кончится.

— А больше вы ничего не можете? — разочарованно спросил Николаи.

— Разумеется, я сегодня же готов переговорить с Дитером, если вы это имеете в виду.

Николаи кивнул.

— Буду очень рад. Но вы сказали: «Неопределенность скоро кончится». Кого же вы считаете преступником? Хотелось бы узнать.

— А вот этого я вам сказать не могу, я и сам покамест точно не знаю. Есть одно обстоятельство, которое скоро все прояснит, но надо собрать доказательства, прежде чем я смогу что-либо утверждать. Ну, как у вас в медицине: пациент последним узнает, что намерен с ним делать врач.

Николаи засмеялся и встал.

— Лишь бы вы не поставили ошибочный диагноз, дорогой коллега. А то будет неприятно, если вы оттяпаете уши тому, кто ни сном ни духом…

— Не тревожьтесь, — засмеялся и Крейцер, — мы свои жертвы не усыпляем, они находятся в здравом уме и твердой памяти и могут защищаться.

— Если только у них до этого был здравый ум, — сказал Николаи, после чего нахлобучил шляпу, подхватил плащ и исчез за дверью.

Арнольд поставил на прежнее место стул Николаи.

— Ну-с, что вы скажете о причинах этого визита? — спросил он.

Крейцер пожал плечами.

— Хочу думать, что он сказал нам правду. Других причин я просто не вижу.

— Вы упомянули об одном обстоятельстве, которое скоро все прояснит. На мой взгляд, подобное заявление отдает ненужной загадочностью или вы просто хотели его утешить?

— Отнюдь, отнюдь. — Крейцер повернулся и взглянул на своего коллегу с нежной улыбкой, не свободной, впрочем, от насмешки. — Вы ведь обычно так проницательны! Неужели вы не заметили, что Николаи дал нам в руки отличную улику?

Арнольд задумался, нахмурив лоб.

— Нет, — сказал он наконец, — не могу сообразить.

Крейцер по-прежнему улыбался.

— Пока это всего лишь подозрение, а мне нужны факты, и как можно быстрей. Возьмите машину и поезжайте в исправительную колонию. Спросите там у Першке, знает ли он Дитера Николаи и Бруно Гехта или по крайней мере одного из них. Когда вернетесь, составьте отчет о поездке со всеми подробностями. Это очень важно.

— Хотите, чтобы я истомился неизвестностью?

— Любопытен, как старая дева, — ласково сказал Крейцер. — Честное слово, сейчас нет времени для дискуссий. Лучше сами пораскиньте умом. — Он достал из шкафа плащ, перебросил его через руку. — А я съезжу в Людвигсфельде, поговорю с булочником. Итак, до скорого.

Дверь захлопнулась, шаги Крейцера проскрипели по свеженатертому коридору и затихли. Несколько минут Арнольд просидел неподвижно, подперев голову руками и неотрывно глядя на дверь.

Но его так и не осенило.

26

На ярко-желтом фасаде с двумя большими витринами была укреплена черная стеклянная вывеска, а по ней золотыми буквами: «Фердинанд Ленкейт. Хлеб и кондитерские изделия». Маркиза в белую и красную полоску дарила тень тортам, возлежавшим на ажурных бумажных салфеточках, и пирамидам, возведенным из булочек с маком и соленых палочек. Дом был в один этаж, с плоской крышей и четырьмя окнами на улицу. Вход в пекарню и в жилые комнаты находился слева, за белым, свежевыкрашенным забором. Ворота были распахнуты настежь, на подъездной дороге стоял желтый пикап, кузов которого наполовину прятался в гараже.

Крейцер нажал кнопку звонка. Полная химическая блондинка с перманентом впустила его и, после того как он изъявил желание побеседовать с господином Ленкейтом по делу, проводила в узкую комнатушку позади торгового зала. Комнатушка, судя по всему, служила конторой. Она была обставлена темной мебелью, а над письменным столом, заваленным деловыми бумагами, висел в золотой рамке диплом мастера, датированный 1929 годом.

— Прошу вас, присядьте. Муж сейчас придет, — сказала она и вышла из комнаты.

Не успел Крейцер сесть, как в комнату явился сам господин пекарь. Это был человек лет пятидесяти — шестидесяти, с брюшком, черными глазами, узенькой полоской усов над верхней губой, очень смуглым цветом кожи, на фоне которой особенно резко выделялись белые ровные зубы и среди них — золотая коронка. На голове у него сидела белая пекарская шапочка, надетая набекрень, с умышленной небрежностью, обличающей вкус и кокетливость; пекарские штаны из легкой ткани в мелкую клеточку были прикрыты чистым белым фартуком. Словом, вид у него был свежеиспеченный, а некоторая тучность лишь усугубляла впечатление южной элегантности.

— Ленкейт, — сказал он, протягивая руку. — Добрый день. Чему обязан?

Крейцер назвал себя и объяснил, что пришел по поводу «вартбурга», который пять недель назад обещал ему продать человек, назвавшийся доктором Николаи. Ленкейт бросил на него испытующий взор, глаза его вспыхнули. Приглашающим жестом он указал Крейцеру на мягкий стул, а сам уселся за письменный стол.

— Вы сказали «назвавшийся доктором Николаи». Как прикажете вас понимать?

— Этот человек — аферист. «Вартбург», который он вам продемонстрировал, ему не принадлежит, а четыре тысячи задатка он, по всей вероятности, выманил у вас, прибегнув к жульническому трюку.

Лицо Ленкейта посерело, несмотря на смуглый цвет кожи. Глаза его вдруг сузились.

— Кто же вы? — спросил он упавшим голосом.

— Я из уголовной полиции.

Ленкейт закатил глаза, после чего погрузился в красноречивое молчание. Крейцер ждал, но, поскольку пекарь не делал никаких поползновений заговорить, нарушил молчание сам:

— Я желал бы кое-что у вас уточнить. Надеюсь, вам было бы приятно в один прекрасный день получить назад свои четыре тысячи? — Засунув руку во внутренний карман, Крейцер достал оттуда конверт с письмом Ленкейта.

— Это вы писали, верно ведь?

Ленкейт взял конверт и внимательно посмотрел на него.

— Да, это писал я. — Он равнодушно кинул конверт поверх кучи бумаг, покрывавших его стол. — Но если этот Николаи жулик, как к вам тогда попало мое письмо?

— Существует подлинный Николаи. Жулик воспользовался его машиной и его настоящим адресом на случай, если жертвам придет в голову мысль справиться в телефонной книге или каким-нибудь другим способом навести справки касательно доктора. Настоящий доктор Николаи получил ваше напоминание и передал его нам.

— Ах, вот оно что. — И Ленкейт снова погрузился в молчание, лишь время от времени недоверчиво покачивая головой. Потом он спросил: — Все-таки не понимаю, почему жулик воспользовался правильным адресом. Из-за этого обман должен был неизбежно раскрыться, раньше или позже.

— Обман при всех обстоятельствах должен был раскрыться. Узнав, что их обманули, жертвы непременно обратились бы в полицию. Но он выигрывал определенный срок в зависимости от той сказки, которую он сочинил для покупателя. Воспользоваться несуществующим именем и несуществующим адресом было много опаснее. При определенном стечении обстоятельств у жертвы раньше времени могло возникнуть подозрение. Вот почему он назвал имя подлинного владельца машины. Чтобы при случае сказать, будто действует по поручению владельца. Надо полагать, он считал свою выдумку достаточно надежной, чтобы пойти на риск.

Ленкейт потер кончиками пальцев подбородок.

— И все же не могу понять. Машина продавалась по объявлению в газете. Я написал по указанному номеру, мне позвонили, мы договорились о встрече, и этот субъект приехал ко мне однажды вечером на машине. Со дня публикации объявления прошло примерно две недели. Как же он рискнул две недели ездить на угнанной машине? Ведь в полицию незамедлительно сообщают об угоне.

— Нет, не так. Машину взяли в тот же вечер, незадолго до визита к вам. А получив задаток, ее тихонько поставили туда, откуда взяли.

— Разве возможно взять чужую машину в определенное время? Как-то не укладывается.

— Очень даже возможно, если действовать по строго продуманному плану. Мошенники, без сомнения, в курсе всех дел владельца. А ключи они раздобыли заранее.

Ленкейт слушал, полузакрыв глаза, слегка подавшись вперед и подперев руками подбородок.

— Но в таком случае подозревать можно только тех, кто составляет непосредственное окружение доктора Николаи. — Он открыл глаза и засмеялся. — Извините, что я лезу не в свое дело, но меня всегда занимали подобные проблемы.

— Вот и отлично, — сказал Крейцер, — тогда незачем объяснять вам, как важна для нас ваша помощь. Кстати, насчет непосредственного окружения вы совершенно правы, мы пришли к тому же выводу. Одна беда: слишком оно велико, это окружение, теоретически к нему можно причислить всех пациентов и весь персонал клиники. От вас же мне нужно предельно точное описание преступников и их поведения.

— Готов служить. Но ведь все это произошло пять недель назад. Так что задача будет не из легких.

— Как выглядел человек, назвавшийся доктором Николаи?

— М-м, на нем был светло-желтый плащ из какой-то синтетики, роста среднего и… в шляпе. Шляпу он так и не снял, я помню, что меня это очень удивило.

— Он не курил, когда разговаривал с вами?

— Вот чего не помню, того не помню. Минуточку, я постараюсь себе представить, как это все было. Итак, он заявился в начале девятого. Ворота были еще не заперты, он подъехал к гаражу. Я вышел из дому, мы познакомились. Я осмотрел «вартбург» бегло, так как с первого взгляда стало ясно, что он почти новый, потом мы перешли сюда, в мою контору. Я уже давно не курю, но для посетителей держу в ящике сигареты. — Он выдвинул ящик и достал оттуда пачку сигарет. — Кстати, не желаете ли? — спросил он Крейцера.

— Нет, благодарю, — ответил Крейцер. — Я тоже некурящий.

Ленкейт кинул пачку обратно в ящик.

— И хорошо делаете. Так вот, я, помнится, предложил ему сигарету. Он отказался, да-да, вспомнил, он достал из нагрудного кармана сигару и закурил ее.

Крейцер досадливо фыркнул.

— Ну точь-в-точь настоящий Николаи. Еще что-нибудь запомнили? Какие-нибудь особенности в поведении, внешнем виде, манере держаться?

Ленкейт беспомощно хлопнул в ладоши.

— Я вообще очень плохо его запомнил. Мы проговорили с ним от силы полчаса, и произошло это больше месяца назад. К тому же он был с виду вполне обычный, ничем не выделялся. Раз он мошенник, значит, у него были веские причины избегать того, что может потом облегчить опознание. Лица его я себе вообще не могу представить: ни глаз, ни носа, ни рта. Сплошное серое пятно. Бороды не было. Вот и все, что я могу сказать.

— А руки? Были на них кольца? Грубые или холеные? Кто умеет видеть, тот может по рукам определить, занят ли человек физическим трудом или — воспользуемся общей формулировкой — канцелярским.

Ленкейт сокрушенно покачал головой.

— Не знаю, не знаю. Мне думается, среди тысячи человек едва найдется один, который запоминает такие мелочи. Способность к наблюдению развита в нас так слабо, что уже через час после беглого знакомства мы не можем сказать, какой костюм был на нашем собеседнике, не говоря уж о башмаках или рубашке. Я вполне заурядный человек, не ждите от меня чудес.

Крейцер вздохнул.

— Ну ладно, перейдем к следующему вопросу. Опишите, пожалуйста, мотоциклиста.

— А откуда вы про него знаете? Ведь я про него не обмолвился ни словом.

— Вы не первый, с кем я разговариваю. У афериста была цель выбить из вас задаток. Выбивать следовало активно, но так, чтобы у вас не возникло и тени подозрения. Когда первый чувствует, что покупатель клюнул, появляется второй и делает вид, будто хочет перебить у вас добычу, предложив в качестве задатка весьма внушительную сумму. Как должен поступить после этого деловой человек? Он должен со своей стороны предложить задаток.

Ленкейт хлопнул себя по лбу.

— Я болван! Как я мог попасться на такую дешевку! Все было именно так.

— Расскажите подробнее.

— Значит, так: Лжениколаи как раз втолковывал мне, будто продает машину лишь потому, что через месяц должен получить новую «волгу», которая больше подойдет для его многочисленной семьи. Тут в дверь позвонили. Жена вышла, потом вернулась и сказала, что там какой-то молодой человек, который хочет непременно поговорить с доктором Николаи. Тогда мы вышли к нему. Этот мерзавец делал вид, будто ничего не понимает и не может догадаться, как его тут разыскали. Едва мы вышли на крыльцо, юнец рванулся к нему и сразу поднял ужасный шум.

— Как он выглядел?

— Красный шлем, серый кожаный комбинезон. Шлем он с головы не снимал, подбородок упрятал в шейный платок, на лбу у него были очки. Словом, безличен, как марсианин.

— А какой у него был мотоцикл?

— Не знаю. Он оставил мотоцикл на улице, слева, позади нашего дома, от гаража не видать. Я только потом услышал, как взревел мотор и как он уехал.

— Какой между ними был разговор?

— Молодой человек начал причитать, что вот, мол, доктор Николаи обещал продать машину ему, что без машины ему зарез, что он положился на обещание доктора. Николаи притворился, будто эта история ему крайне неприятна, пытался успокоить мотоциклиста и потихоньку спровадить. Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление и не возникло ни малейшего подозрения, что все это может быть подстроено.

Тогда-то молодой человек и предложил тут же, не сходя с места, уплатить задаток в пять тысяч, достал из кармана толстую пачку денег и принялся совать их доктору.

Николаи, помнится, ответил: «Вы ведь знаете, что раньше чем через месяц машину не получите», а молодой человек сказал, что это не играет роли, что пять тысяч он желает внести немедля, чтобы машина точно досталась ему. Эти слова вроде бы подействовали на Николаи. Он сказал: «Приходите ко мне сегодня вечером, мы спокойно все обсудим. Твердого слова я покамест никому не давал». Тут я заволновался, машина мне понравилась безумно, я не хотел, чтобы в последнюю минуту ее увели у меня из-под носа. И я начал соображать, как поступить. Когда молодой человек уехал, мы снова вернулись ко мне в контору. Я сразу почувствовал, что Николаи витает мыслями где-то далеко. Он меня почти не слушал и думал, наверно, про эти пять тысяч. На мой вопрос, может ли он твердо пообещать мне машину, он отвечал уклончиво и вообще как будто решил сыграть отбой. Для меня все это прозвучало сигналом тревоги и побудило к решительным действиям. Я пошел ва-банк и предложил ему такой же задаток. Причем сперва я хотел побывать у доктора на следующий день и там вручить ему эти пять тысяч, потому что такой суммы у меня дома, разумеется, не было. Но он мое предложение не принял. У него-де очень много дел в ближайшие дни, его и дома-то почти не будет, а еще через несколько дней он уходит в отпуск и намерен провести его за границей. И лучше бы всего отложить переговоры на несколько недель, а там он, возможно, даст о себе знать. Но я со своей стороны не принял его предложение из вполне понятных соображений, как мне тогда казалось.

Ленкейт сделал паузу и белоснежным носовым платком, вытер лоб, на котором выступили капельки пота. Потом достал из кармана трубочку с леденцами, развернул обертку и предложил Крейцеру. Крейцер, поблагодарив, отказался. Ленкейт с сожалением развел руками, сунул одну лепешку в рот и продолжил свой рассказ:

— Я собрал все деньги, которые нашлись в доме, вышло тысячи полторы с лишним, потом позвонил зятю — он живет поблизости и, как мне известно, всегда держит при себе некоторое количество свободных денег. Когда я изложил ему ситуацию, он сказал, что через четверть часа принесет две тысячи. Еще пятьсот я набрал у своих подручных и у продавщицы, которые все живут в моем доме. Тогда Николаи наконец согласился, хотя и делал вид, что все это вовсе ни к чему. Он оставил мне свой адрес, и я…

— Минуточку, — перебил Крейцер, — в каком виде он вам его оставил?

— В каком виде? — удивился Ленкейт. — Вы хотите сказать… Ах да, он достал бумажник, хотел, вероятно, написать адрес, но нашел конверт, на котором адрес был уже напечатан, и дал конверт мне. «Зачем разводить всякую писанину?» — сказал он или что-то в этом роде. Ну а мне было все равно…

— Конверт у вас сохранился?

— Думаю, да. — Он встал и принялся рыться в стопке бумаг, лежащих в ящике на противоположном краю стола. — Пожалуйста, вот он. — Он протянул Крейцеру уже не совсем чистый конверт из желтоватой бумаги.

Адрес был напечатан на машинке, в верхнем правом углу наклеена двадцатипфенниговая марка, погашенная второго августа в Потсдаме. По цвету и форме конверт ничем не отличался от того, который получил Кранепуль, это не вызывало сомнений. Крейцер перевернул его. Отправителем была Бригитта Альвердес, Вильгельмсхорст, Лорцингвег, 5. Крейцер не мог сдержать улыбку. Наглость этих типов дошла до того, что они осмеливаются еще и острить.

— Можно, я возьму его? — спросил он.

Пекарь кивнул, и Крейцер сунул конверт во внутренний карман.

— Да, я вас перебил. Продолжайте, пожалуйста.

Ленкейт несколько секунд собирался с мыслями.

— Значит, так: зять принес деньги. Я тем временем составил расписку, этот тип подмахнул ее, и я выплатил ему задаток.

— А можно взглянуть на эту расписку?

— Пожалуйста. — Ленкейт достал тоненькую папочку, вынул из нее листок и положил перед Крейцером. Листок обычный, белый, вырванный из блокнота, а на нем Ленкейт написал синими чернилами расписку в получении четырех тысяч марок. Подпись Лжениколаи была неразборчива, та же небрежная закорючка, что и на расписке Кранепуля, и в бюро по приему объявлений.

— Берегите как следует эту бумажку, она хоть и подписана мошенником, но своих денег стоит. Когда мы его поймаем, ему придется выплатить все до последнего грошика, даже если на это потребуются годы.

— А вы уверены, что поймаете его? — спросил Ленкейт, укладывая расписку в папку, а папку — на прежнее место.

— Да, — невозмутимо ответил Крейцер, — а мотоциклиста вы хоть сколько-нибудь запомнили? Возраст, рост, поведение, манера говорить, голос?

— Я, признаться, мало его видел, он был весь закрыт. Мне кажется, это был молодой человек лет двадцати пяти или чуть моложе. Рост метр семьдесят примерно, довольно плотный, но я могу и ошибиться, потому что на нем был кожаный комбинезон. О голосе ничего сказать не могу, голос был вполне обычный, не то я бы его запомнил. А манера говорить? Вполне обычная, здесь все так говорят.

— Это мог быть студент?

Ленкейт пожал плечами.

— Да как вам сказать… Мог. Он был очень возбужден, очень быстро втолковывал что-то Николаи… Ну как это опишешь… Может, слегка визгливо или истерически, да, пожалуй, истерически и есть подходящее определение.

— А когда ваш зять принес деньги, он не видел Лжениколаи?

— Дайте поразмыслить. Значит, как это было?.. — Ленкейт задумчиво посмотрел на свои руки. — Нет, просто жена сказала мне, что Петер уже здесь. Я вышел к нему, и он передал мне деньги прямо в передней. Нет, он его не видел.

— Зато ваша жена видела. Я охотно поговорил бы с пей. Может, она что-нибудь запомнила?

— Позвать ее?

— Да, пожалуйста.

Ленкейт встал, открыл дверь и крикнул в пустоту передней:

— Бетти, Бетти, зайди сюда на минуточку.

Где-то хлопнула дверь, и немного спустя в комнату вошла фрау Ленкейт. Она предстала перед ними в синем шерстяном платье с белым воротником и белых элегантных туфлях. Голубые глаза под красиво изогнутыми бровями были окружены длинными ресницами, и, несмотря на толстый слой пудры и двойной подбородок, на ее розовом лице легко угадывались следы былой красоты. Вместе с ней в комнату вплыл аромат дорогих духов.

Крейцер подал ей руку и назвал себя. Она ответила ему приветливой улыбкой и обратилась к мужу:

— Я уже собралась уезжать. Ты ведь знаешь, что я на половину двенадцатого записана к врачу. У тебя неотложное дело?

— Этот господин из уголовной полиции, — сказал Ленкейт сдавленным голосом. — Он хочет задать тебе несколько вопросов.

Губы его тронула легкая усмешка, ему явно доставляло удовольствие припугнуть жену. Но из этого замысла ничего не вышло. Жена оправила складки платья и сказала:

— Господи, перестань наконец шутить. Я тебя серьезно спрашиваю, в чем дело.

Мужчины сели.

— Увы, это не шутка, госпожа Ленкейт. Ваш муж собирался купить «вартбург» и внес четыре тысячи марок задатка. Увы, он стал жертвой обмана. Человек, выдававший себя за доктора Николаи, на самом деле не был ни доктором Николаи, ни владельцем данной машины. Я попросил бы вас как можно точнее описать этого человека. Вы ведь его видели.

Фрау Ленкейт поджала цикламеновые губы, с шумом выдохнула через нос, переводя недоверчивый взгляд с одного на другого.

— Быть этого не может! Он оставил свой адрес. И объявление в газете, оно ведь тоже было настоящее. — Голос ее поднялся на целую октаву. — Как же он мог?..

— Это я тебе потом объясню, — перебил ее муж, — ты лучше отвечай на вопросы.

Она метнула в него ядовитый взгляд из-под полуопущенных век и сказала резко:

— Ладно, если ты непременно хочешь командовать. Задавайте ваши вопросы, молодой человек.

Ленкейт с довольной улыбочкой откинулся на спинку стула. Развернул леденец, далеко высунул язык, пальцами возложил на него сладкую лепешку и втянул язык, заведя при этом глаза, словно бы от чрезмерного удовольствия.

— Перестань кривляться! — яростно прошипела его жена и, обратись к Крейцеру, сказала: — Понимаете, я с превеликим трудом отучила его курить и приучила вместо этого сосать глюкозу. И вот он не упускает ни одного случая, чтобы не поддразнить меня. Мерзкая привычка.

Крейцер вежливо кивнул и спросил:

— Госпожа Ленкейт, как выглядел этот мошенник?

— Как бы вам сказать… По-моему, он был выше меня.

Ценность этого ответа была весьма сомнительна, так как во фрау Ленкейт было от силы сто пятьдесят пять сантиметров.

— Возраст, по-вашему, какой?

— Не могу вспомнить.

— Ну хоть приблизительно. Молодой или старый?

— Не знаю. Примерно от тридцати до пятидесяти.

Она вполне откровенно не желала задумываться над вопросами Крейцера. Однако Крейцер не вышел из терпения.

— Как он был одет? — спросил он, делая вид, будто не замечает ее сопротивления.

Глаза у фрау Ленкейт блеснули. Вопрос, судя по всему, затронул ту область, которая весьма ее занимала.

— Светло-желтый нейлоновый плащ, серо-бежевые ботинки, плетеные, кожаные. Ботинки мне бросились в глаза прежде всего — я питаю слабость к обуви и подумала, что хорошо бы такие для Петера, мужа моей дочери. В тон ботинкам были и перчатки: светло-коричневые, автомобильные, представить себе не могу, чтобы какой-то жалкий мошенник…

— Бетти! — перебил ее муж умоляющим голосом. — Бетти, не отвлекайся. Тебе и не надо ничего себе представлять. Твое дело рассказать, что ты видела.

— Лицо этого человека вы не запомнили?

Фрау Ленкейт поджала губы.

— Муж не дает мне рта раскрыть. Как же я могу отвечать вам?

— Пожалуйста, говорите спокойно. Мы больше не будем вас перебивать.

— Ну хорошо. Так о чем вы меня спрашивали? Как он выглядел? Нельзя сказать, чтобы неприятно, если вы понимаете, что я имею в виду. Конкретные черты я, разумеется, забыла, но он излучал такое, знаете, мужское обаяние… Как хотите, а на меня он произвел очень приятное впечатление.

— В чем это выражалось? Манера держаться, поведение или чисто внешние признаки?

— Нет, ни то и ни другое. Теперь я уже и не скажу. Наверно, все, вместе взятое. Мне уже после первых слов почудилось в нем что-то родное.

Ленкейт многозначительно покачал головой.

— Я знаю, тебе это кажется смешным, — осадила она мужа. — Я не могу объяснить, в чем причина, но, право же, так бывает.

— Некоторым людям, например, импонирует приятный голос, — сказал Крейцер, — может быть, в голосе вам и почудилось что-то родное?

— Голос? Голос… — Фрау Ленкейт задумчиво опустила голову, положила руки на подлокотники и принялась играть кольцом на левой руке — четыре брильянта чистой воды в квадратной золотой оправе. — Да, — наконец заговорила она, — может, и голос. Я выросла на побережье. И пожалуй, именно поэтому мне симпатичны люди, которые говорят на нижненемецком диалекте. А у этого человека были такие интонации, я теперь точно вспомнила. Когда он хотел уезжать и уже сел в машину, я заметила, что коврик под ногами у него очень грязный. Он перехватил мой взгляд и извинился такими примерно словами: «Здесь» — на коврике, стало быть, — «тоже надо бы пройтись утиркой», или как-то в этом духе. Он употребил слово «утирка», которого тут никто даже и не знает, а у нас на побережье так называют тряпку, которой вытирают пыль или моют полы. Да, я уверена, что он с побережья.

— Оч-чень хорошо, — сказал довольный Крейцер. — Думаю, нам это очень пригодится.

Затем он вынул из бумажника конвертик и вытряхнул оттуда две фотокарточки паспортного формата.

— Вам знакомы эти люди?

Он протянул ей снимки. Она поглядела на них, покачала головой и передала мужу.

— Нет, этих людей я никогда не видела. В магазине, конечно, бывает много народу, поэтому я не могу ручаться. Но близкого знакомства у меня с этими людьми не было.

Муж подтвердил ее слова. Ему тоже эти снимки ничего не говорили. Крейцер опять запрятал их в бумажник.

— Я почти ожидал такого ответа, — сказал он. — Это был настоящий доктор Николаи и его сын Дитер, у которого, между прочим, есть серый кожаный комбинезон и красный шлем.

Ленкейт насторожился.

— Постойте, постойте. Красный шлем и серый комбинезон? Ведь так был одет младший из них. Уж не хотите ли вы намекнуть, что… Дайте мне, пожалуйста, еще раз взглянуть на снимок.

Крейцер дал, Ленкейт еще раз внимательно поглядел на карточки и погрузился в раздумье. Наконец он сказал неуверенно:

— Не берусь утверждать, что этот молодой человек и есть тот мотоциклист. Подозревать кого-нибудь без достаточных оснований не в моих правилах. Но не исключено, что это был он. Какое-то сходство все-таки есть. — Ленкейт покачал головой, потом вдруг решительно отмахнулся. — Но нет, быть этого не может. Вы ведь сказали, что это сын настоящего Николаи. Это ставит его вне подозрения. Ему ведь вовсе не нужно добывать деньги таким грязным способом.

Крейцер промолчал. Ему доводилось вести дела пострашнее, чем проступок сына, использующего в преступных целях имя и машину отца.

Он подошел к столу, взял письмо Ленкейта, адресованное доктору Николаи, и, пряча его в карман, сказал:

— Благодарю вас за сведения. В ближайшие дни я дам о себе знать. Сдается мне, скоро наши птички будут в клетке.

27

Порывистый ветер, предвестник осенних бурь, хозяйничал в сучьях бука, срывал листья с ветвей и катил их по газонам. Стремительные клочья облаков затягивали узкий серп луны. Ее тусклый свет, мерцавший на белых стенах дома и на пластинах покатой шиферной крыши, словно сдуло ветром. Большой дом стоял темный, погруженный в сон. Только деревянный ставень на окне приемной комнаты доктора Николаи выстукивал в ночь нескончаемые истории болезней да две сросшиеся сосны на соседнем участке кряхтели и стонали под порывами ветра.

От густой тени розовых кустов отделилась темная фигура, она мелькнула вдоль стены, завернула за угол террасы и поднялась по пологим ступеням к зимнему саду. Тихо стукнуло разбитое стекло, темный клубок пролетел и шлепнулся в пышное цветение выбеленных луной георгинов. Звякнул ключ. Дверь подалась бесшумно, и темная фигура исчезла в зимнем саду. Осторожно, ощупью пробиралась она между плетеными креслами и буйно разросшимися декоративными кустами, скользнула через озаренный луной холл и торопливо поднялась на второй этаж. Толстый половик в коридоре заглушал шаги. Достигнув предпоследней двери на левой стороне, она тихо нажала дверную ручку и скрылась в комнате. Вспыхнул притененный платком свет карманного фонарика, рассеялся по комнате, мельком задел кровать, стол, стулья, обежал стены, на которых висели в узких рамках фотографии наиболее знаменитых марок автомобилей. Достигнув открытой полки, световое пятно помедлило, затем перепрыгнуло на узкую и невысокую дверцу, за которой в чердачной каморке помещалась фотолаборатория. Потом начался приглушенный стук.

В соседней комнате рука нащупала кнопку настольной лампы. Под розовым абажуром вспыхнул, свет, и Карла Фогель в чепце и полосатом ночном балахоне выпрямилась как струна и приложила ухо к стене. Множество непонятных звуков коснулось ее слуха: шорох, звяканье, тихий скрежет. Она решительно вылезла из постели, тощими ногами нащупала шлепанцы, накинула махровый халат и вышла в коридор. Дверь за собой она не закрыла. Широкая полоса света упала на половик и противоположную стену. Карла осторожно приблизилась к соседней комнате, нагнулась к замочной скважине, прислушалась. Загадочный шум продолжался. Она хотела войти, уже протянула руку, но, охваченная сомнением, передумала. Робко постучав в дверь, она спросила приглушенным голосом:

— Дитер, это ты? Что с тобой?

Звуки за дверью тотчас затихли. Воцарилась зловещая тишина. Карла слегка тронула дверную ручку, потом нажала. Дверь чуть приоткрылась с негромким, словно недовольным, скрипом. Приглушенный крик, испуганный и в то же время злобный, раздался из комнаты. Дверь рванули изнутри, и в замке повернулся ключ. Карла отпрянула. Леденящий страх сковал ее тело. Она беспомощно огляделась, закрыла лицо руками, мысли метались как перепуганные куры.

В комнате тем временем поднялся яростный шум: со свистящим звуком рвалась материя, что-то с грохотом рухнуло на пол, затем посыпались книги с полки. За дверью больше не стремились приглушить звук. Напротив, казалось, что там вознамерились по кусочкам разнести комнату и в щепки изрубить мебель. Карла не сводила с двери расширенных ужасом глаз. Холодная невесомость подступающей дурноты поднималась по телу вверх от колен.

Световая вспышка, сопровождаемая глухим стуком и звоном разбиваемого стекла, мелькнула сквозь щель между полом и дверью, после чего воцарилась непроницаемая темнота. Лампа в комнате у Карлы тоже погасла. Послышался металлический лязг, дверь с силой распахнулась и ударила Карлу. Карла отшатнулась, почувствовала на своем лице горячее прерывистое дыхание, увидела голубоватый свет и призрачную фигуру, которая тенью промелькнула по коридору, к лестнице. Торопливые шаги загрохотали по ступенькам, последний отблеск голубоватого света скользнул по потолку холла.

Карла привалилась спиной к стене и стала медленно сползать на пол. Пронзительный, протяжный крик вырвался у нее из груди.

28

Было половина восьмого. Сноп солнечного света падал на сервированный для завтрака стол, играл на серебряных приборах и хромированном тостере. Благоухание свежего кофе наполняло комнату со светлыми обоями и желтыми шелковыми подушками на диване, мелодично позвякивал мейсенский фарфор, когда кто-нибудь ставил чашку или задевал ложкой синее с белым блюдечко.

Николаи с женой и сыном сидел на одном конце большого стола, Крейцер и Арнольд — на противоположном. Дитер был сонный и украдкой зевал, прикрывая рот рукой. Аппетита у него явно не было: разрезанная пополам булочка так и лежала на тарелке, зато кофе он наливал себе уже третью чашку. Николаи надкусил булочку и пожал плечами.

— Мы так же не можем понять это нелепое происшествие, как и вы. Карла рассказала вам решительно все. Меня разбудил ее крик. Я встал, чтобы посмотреть, в чем дело. Но свет не горел. Я поискал спички, потом на кухне нашел свечу. Как выяснилось позднее, у нас перегорели пробки. Когда я поднялся наверх, Карла, бледная как полотно, лежала на полу в коридоре. Она вся дрожала, цеплялась за мою руку, несла какой-то вздор про убийцу и маньяка, не пускала меня в комнату Дитера и причитала: «Он убил нашего мальчика, он убил нашего мальчика».

Дитер помотал головой и, смущенно хмыкнув, помешал в своей чашке. Крейцер поднял голову.

— Вот вы сказали: «Когда я поднялся наверх». Но ведь ваша спальня на втором этаже. Скорее, вы должны были увидеть фрау Фогель, когда спускались.

— Нет, в эту ночь я спал у себя в кабинете. Вчера я допоздна просматривал отчеты, читал, а потом уже решил не тревожить жену и заночевал у себя.

— Вы часто ночуете у себя в кабинете, господин доктор?

— Бывает иногда.

— Иногда? — Фрау Николаи рассмеялась. — За последний год, насколько я помню, ты спал внизу всего один раз, а именно этой ночью. У тебя в кабинете очень жесткий диван.

— А вы сами слышали что-нибудь или, может, видели, господин доктор?

— Нет, ничего. Меня разбудил крик Карлы. А к этому времени он уже сбежал.

— Но, согласно показаниям фрау Фогель, он поднял ужасный шум. Если взглянуть на комнату, в этом не остается никаких сомнений. Как же вы могли ничего не слышать?

В лице Николаи что-то дрогнуло, он опустил глаза и сказал с усилием:

— Научное объяснение я вам дать затрудняюсь. У меня очень крепкий сон, больше я ничего сказать не могу.

— Тогда расскажите, пожалуйста, что произошло после того, как вы обнаружили в коридоре на полу фрау Фогель.

— Я отвел Карлу в комнату жены, которая, разумеется, тоже проснулась от всего этого. Немного успокоившись, Карла рассказала нам, как было дело. Затем я прошел в комнату Дитера и увидел, что этот маньяк запустил вазой в розетку, отчего произошло короткое замыкание. Я соскреб со стены обуглившиеся куски розетки, обмотал концы провода лейкопластырем и спустился в подвал, чтобы снова ввернуть пробки. Когда всюду загорелся свет, я дал обеим женщинам препарат брома и позвонил в полицию. Жена подозревает, что между аферистами и этим актом вандализма существует какая-то связь, и поэтому настояла на звонке, хотя я отнюдь не убежден, что она права. Но, с другой стороны, исключать такую возможность тоже нельзя, а поскольку ей это казалось очень существенным, я выполнил ее просьбу. Иначе я оставил бы все как есть, по крайней мере до тех пор, пока не переговорю с Дитером и пока мы не установим, исчезло что-нибудь или нет.

Крейцер обернулся к Дитеру.

— А вас тогда в комнате не было. Где же вы находились?

— В ресторане «Виноградник». Там был прощальный вечер выпускников этого года, и меня пригласили, чтобы щелкнуть несколько снимков на память.

— Вернулись вы когда?

— Часов около четырех. Отец уже собирался лечь снова. Мы с ним с полчаса толковали о происшествии, потом я постелил себе здесь, на кушетке. У меня в комнате полиция не велела ничего трогать до ее прибытия.

— Когда взломщик проник в ваш дом, господин доктор?

— А я откуда знаю? Когда Карла спугнула его и обратила в бегство, было без малого три. А сколько времени он пробыл до этого, я не знаю. Во всяком случае, ничего ценного он не взял, — закончил доктор Николаи.

— Вы уверены?

— В общем, да. Мы очень внимательно осмотрели комнату. Никаких пропаж не обнаружили. Транзистор, наручные часы, деньги, которые хранятся у нас в ящике, — все осталось на своем месте.

— Его спугнули, и ему пришлось спасаться бегством, — заметил Дитер.

— Нет-нет, — возразил Николаи, — это был не совсем обычный вор. Во-первых, и младенцу ясно, что в комнате у студента редко можно найти ценные вещи. Другие комнаты сулили улов гораздо богаче. Во-вторых, нормальный вор не поднимает такого шума, если намеревается уйти незамеченным.

— Разумно, разумно. Но как вы можете тогда вообще объяснить его цель?

— Я ведь уже сказал: это был сумасшедший.

— Допустим. Но даже сумасшедшему нужна какая-то причина. Зачем он вообще залез в ваш дом и почему учинил разгром именно в комнате у вашего сына?

— У психопата найдется тысяча причин учинить какую-нибудь бессмыслицу. Душевно здоровый человек просто не способен проникнуть в лабиринт его безумных представлений. Это мог быть акт мести за воображаемое оскорбление, или мания разрушения, или патологическое стремление хозяйничать в чужих домах. Ночь была лунная, а помешанные при луне особенно возбудимы и активны.

Крейцер энергично замотал головой.

— Нет, это значило бы объяснить все простым стечением обстоятельств. Я привык, что нам, криминалистам, нередко приходится уповать на случай, но тут, господин доктор, я, скорей, разделяю мнение вашей жены. — Крейцер отхлебнул кофе и сказал Арнольду: — Узнайте, пожалуйста, выяснилось ли что-нибудь при осмотре места происшествия?

Арнольд вышел.

— Мне думается, — продолжал Крейцер, — что вопрос о причинах взлома разумнее отложить до тех пор, когда мы будем располагать результатами осмотра. На одних гипотезах далеко не уедешь. А я хочу использовать паузу и разобраться в некоторых деталях, по которым у нас еще нет полной ясности. Если позволите, я хотел бы вернуться к тому дню, который последовал за дорожным происшествием. Как вы обнаружили повреждения на своей машине, господин доктор, и что вы после этого сделали?

— М-м, — сказал доктор, — значит, дело было так: рано утром, примерно в половине шестого, я вышел из клиники и направился к стоянке. Подойдя к машине, я увидел царапины, вмятину на крыле и разбитую фару. Само собой, я рассвирепел, потом внимательно осмотрел повреждения и решил, что какая-нибудь машина задела мою при развороте. Сперва я хотел вернуться в клинику и позвонить в полицию, но потом решил не связываться. Во-первых, я очень устал и хотел спать, во-вторых, не надеялся, что полиция разыщет виновного. Ну и наконец, повреждения в общем-то были несерьезные и страховку я за них все равно не рассчитывал получить. Вот я и поехал домой.

— Но если бы столкновение действительно произошло на стоянке, возле машины валялись бы осколки стекла. Однако осколков не было. Вам это не бросилось в глаза?

Лицо Николаи стало растерянным.

— Черт возьми! Об этом я и не подумал.

— Ну и из персонала кто-нибудь должен был все это видеть, вахтер к примеру.

— Нет, стоянка находится с торцовой стороны дома, там глухая стена. Вдобавок она окружена деревьями и кустарником. Никто также не видел, что моя машина куда-то уезжала.

— Итак, вы поехали домой. А потом?

— Я прилег отдохнуть. Примерно в десять я встал и за завтраком рассказал жене о том, что произошло с машиной. Потом я позвонил в авторемонтную мастерскую Гехта и спросил, нельзя ли пригнать машину к нему. Гехт сказал, что у него все ближайшие дни расписаны до последней минуты и что раньше чем через две недели об этом и речи быть не может. Но если, мол, я желаю, он свяжет меня со своим шурином, который быстренько все сделает, если, конечно, повреждения не очень значительные. Ну я, разумеется, согласился. Господин Кривиц уже не раз выручал меня из беды.

— Когда же пришел господин Кривиц?

— Примерно через час. По-моему, в начале двенадцатого. Я дал ему ключ от гаража, и он принялся за работу. К двенадцати я снова ушел в клинику, а когда вернулся около пяти, Кривиц уже все починил. Он получил деньги, сел на свой мопед и уехал.

— Он работал один или ему кто-нибудь помогал?

— Насколько мне известно, ему немного подсобил Дитер. Он в тот день оставался дома.

— Да, — подтвердил Дитер, — мне надо было ехать на занятия только после обеда. Часа два я помогал господину Кривицу.

— Как это было?

— Примерно в половине двенадцатого я увидел, что господин Кривиц выкатывает машину из гаража. Поскольку меня это интересовало, я спустился вниз. Господин Кривиц распаковал свой рюкзак, достал инструмент и новую фару. Я тоже взялся за дело, мы подняли машину домкратом, сняли левое переднее колесо, потом он изнутри выровнял вмятину на левом крыле. Это заняло довольно много времени, потому что такая работа требует большой осторожности. После обеда я вывинтил поврежденную фару и бросил ее в мусорный бак. Потом я ушел в дом отмываться и переодеваться, после чего сел на мотоцикл и поехал в институт.

Крейцер кивнул и снова обратился к доктору Николаи:

— Вы но телефону объяснили господину Гехту, какого рода ремонт вам нужен?

— Нет. Во-первых, он не дал мне ничего объяснить и сразу сказал, что раньше чем через две недели ничего не получится.

— Но если он собирался послать к вам своего шурина, он должен был по крайней мере объяснить тому, какой понадобится ремонт?

Николаи пожал плечами.

— Чтобы сразу не нарваться на отказ, я для начала сказал, что ремонт нужен очень незначительный. Он сослался на мои слова, когда сказал, что передаст все шурину, а уж тот посмотрит, какой нужен ремонт. Я это хорошо помню, так как очень тогда рассердился, что господин Гехт даже не дал мне договорить до конца. Этот человек временами позволяет себе разговаривать с людьми совершенно недопустимым тоном. О вежливости нет и помину. Но работу он выполняет безупречно и думает, наверное, что это дает ему право обращаться с клиентами как заблагорассудится. А если кто-нибудь на него обидится, его это, кажется, не пугает, он и без того завален работой.

Распахнулась дверь, вошел Арнольд. В руках он держал узкопленочную камеру в кожаном футляре. Ни на кого не глядя, Арнольд положил ее на стол перед Крейцером. Крейцер снял колпачок с объектива. Взорам собравшихся явилась новенькая «Пентина ФМ». Крейцер достал записную книжечку и поочередно оглядел всех членов семейства Николаи. Сперва все трое смотрели на аппарат с безмолвным недоумением, потом в их глазах засветился интерес и даже тревога. А на лице у Дитера все чувства вытеснил испуг. Крейцер открыл записную книжку, сравнил маркировку на металлической оправе объектива со своими записями. Чтобы исключить всякую возможность ошибки, он вытащил аппарат из футляра и снял заднюю стенку. В выемке для кассет был выбит номер, и он тоже совпадал с записанным у Крейцера. Крейцер закрыл аппарат и положил на стол.

— Этот аппарат, — начал он, — был полгода назад похищен из универсального магазина в Тельтове вместе с рядом других предметов, к примеру пишущей машинкой, которая позднее при весьма странных обстоятельствах появилась в вашем доме. Вор спрятал свою добычу на даче в Штансдорфе, где все и было обнаружено, за исключением пишущей машинки и этого аппарата. Где вы нашли «Пентину», товарищ Арнольд?

— В комнате у Дитера. Она валялась на полу вместе с книгами.

Дитер вскочил. При этом он задел коленкой стол, так что все чашки задребезжали. Лицо его было искажено яростью и болью. Он кричал:

— Не может этого быть! Я и в глаза не видел эту проклятую «Пентину»!

Крейцер встал и, положив руку на плечо Дитеру, заставил его сесть.

— Не горячись, мальчик, — сказал он. — Сейчас внесем ясность.

Николаи и его жена обменялись растерянными взглядами. Дитер сидел скорчившись и потирал коленку.

— Несколько дней назад в присутствии понятых я тщательно обыскал комнату Дитера, — продолжал Крейцер. — Аппарата не было ни в шкафу, ни в фотолаборатории — словом, нигде. Итак, возникает вопрос: а не для того ли затеяна вся эта история со взломом, чтобы подбросить «Пентину» Дитеру? Что вы еще обнаружили, товарищ Арнольд?

— Тряпку, смазанную жидким мылом и полную осколков. Она лежала на клумбе с георгинами; это с ее помощью выдавили стекло в двери террасы. Кроме того, в мягкой садовой земле перед кабинетом доктора ясно просматриваются следы. Взломщик, очевидно, хотел убедиться, что в доме все спят. К сожалению, эти следы ничем не могут помочь следствию, поскольку преступник обмотал свои ботинки тряпками.

— Как он открыл дверь террасы?

— Ключ торчал изнутри. Когда он выдавил стекло, ему осталось только протянуть руку и повернуть ключ.

— Отпечатки пальцев обнаружены?

— Он был в резиновых перчатках.

— Похоже, что действовал профессионал. И следовательно, нельзя полностью исключить, что это была обычная кража со взломом. Мы до сих пор даже не можем с уверенностью сказать, все ли вещи целы.

— Лично я с трудом допускаю такой вариант, — возразил Арнольд. — Слишком многое говорит против. А кроме того, существует и еще одна возможность, которую мы до сих пор не принимали в расчет. Вся эта история со взломом есть не более как обманный финт, чтобы уверить нас, будто аппарат подброшен таинственным незнакомцем. Тогда подозрения падают на кого-то постороннего и тем самым снимаются с обитателей дома.

Николаи поднял голову, сдвинул брови, но потом одумался и засмеялся:

— Никак не могу привыкнуть к тому, что вы никого конкретно не имеете в виду, — сказал он. — Против вашей сокрушительной логики нечего возразить.

Крейцер поддержал его. Он с облегчением констатировал, что Николаи перестал выходить из себя всякий раз, когда его в чем-нибудь заподозрят.

— У нас есть еще несколько нерешенных вопросов, которые касаются вашего сына. Если вы не будете против, мы хотели бы тут же с этим и покончить.

— Прошу прощения, — перебила госпожа Николаи, — если я вам больше не нужна, я охотно вышла бы на солнышко.

— Разрешите вам помочь?

Не успел Крейцер подняться, как Дитер вскочил и помог матери выйти на балкон.

— Давайте перейдем в гостиную, — предложил Николаи, — чтобы нам никто не мешал.

Когда все четверо уселись в кресла вокруг курительного столика и сигара Николаи уже дымилась, Крейцер заговорил снова:

— Речь пойдет о деле малоприятном. К сожалению, интересы следствия настоятельно требуют ничего не замалчивать. Мы с великой неохотой поднимаем эту тему, и я просил бы вас… известную неловкость… — Он замялся в поисках подходящего слова.

Николаи махнул рукой.

— Полноте! Мы по собственной дурости впутались в эту историю, так что спрашивайте без церемоний, и пусть это как можно скорей останется позади. Мой драгоценный сынок только что исповедовался передо мной, и потому я догадываюсь, о чем пойдет речь. Даже вообразить трудно, что может натворить один такой лоботряс за спиной у отца.

Крейцер обратился к Дитеру:

— Вы иногда пользовались машиной без ведома отца, не так ли? А где вы брали ключи?

— Ну, с ключами это проще простого. У Гехта в мастерской висит целая связка ключей, и Бруно втихаря подобрал для меня подходящие. Я их уже вернул.

— Ну что ж, вполне приемлемое объяснение. Вопрос второй: почему вы утаили от нас, что знакомы с Вольфгангом Першке?

— То есть как это утаил? Я и сейчас не могу припомнить, чтобы когда-нибудь слышал это имя.

Крейцер со вздохом покачал головой.

— А у нас есть доказательства, что вы знаете Першке. Он тот самый вор, который ограбил тельтовский магазин. Вчера товарищ Арнольд побывал у Першке в исправительной колонии, и тот подтвердил, что очень даже хорошо вас знает по мотоклубу.

— Так вы про Муньо? Наконец-то я понял! Конечно, я с ним знаком. Значит, его зовут Вольфганг Першке. А я знал его только по прозвищу. Да во всем клубе ни один человек не называл его Вольфганг или там Першке. Все Муньо да Муньо.

Крейцер поглядел на него с удивлением и чуть недоверчиво.

— Ладно, примем это за основу, тем более что в данный момент это не так уж и важно. Но тогда вы, следовательно, знаете и дачу его деда?

— Само собой. Такая халупа, зеленого цвета, очень заброшенная, а расположена как раз за гехтовским участком. Я не раз встречал там Муньо.

— Хорошо. Теперь подытожим: Першке спрятал краденое на даче, пишущая машинка «Эрика» и фотоаппарат «Пентина» были похищены уже оттуда. На краденой машинке надпечатывались конверты для Кранепуля и Ленкейта, а мы ее обнаружили у фрейлейн Альвердес, причем узнали, что машинку принесли вы. Далее мы узнали, что эта машинка при более чем загадочных обстоятельствах появилась у вас в доме до начала серии афер. Когда же мы брали образцы шрифта со всех имеющихся у вас в доме машинок, никто почему-то не вспомнил про «Эрику». — Крейцер перевел духи продолжал — Это еще не все. У вас есть темно-синяя «ява», серый кожаный комбинезон и красный шлем. В тот момент, когда некий молодой человек в таком облачении появился у господина Кранепуля, чтобы подыграть своему напарнику, вы, согласно показаниям фрау Оверман и фрейлейн Альвердес, находились неподалеку от места происшествия. Другими словами, факты подобрались так, что даже слепой увидит, в чем дело. Какие же выводы можно сделать из вышеизложенного?

Прежде чем Дитер успел ответить, поспешил вмешаться доктор Николаи.

— Мне все это представляется в высшей степени загадочным, но звучит так, будто вы всерьез подозреваете Дитера. Не могу не признать, улики столь многочисленны, что из них вполне складывается доказательство вины Дитера. Таковы ли ваши намерения, господин лейтенант? Крейцер рассмеялся.

— Нет и нет, господин доктор. Ни в наши задачи, ни в наши намерения не входит подгонка улик. Напротив, мы хотим найти истинного виновника и одновременно всеми силами помочь невиновным, навлекшим на себя подозрения, освободиться от них.

— Звучит весьма успокоительно. Должен ли я из ваших слов заключить, что вам уже известно, кто преступник?

— Хотим так думать. Наш разговор, как и обычно, обогатил нас ценными сведениями, которые, будем надеяться, и послужат окончательными доказательствами. Больше я пока сказать не могу. Говорить о результатах еще не завершенного следствия не положено. Но вы услышите о нас в самом ближайшем времени.

Крейцер и Арнольд поднялись. Николаи проводил их до дверей. Когда церемония прощания уже была завершена, Николаи осторожно удержал Крейцера за рукав и тихо сказал:

— Поначалу я ужасно злился на вас. Вы, наверно, это заметили. Но теперь я даже рад, что все сложилось именно так. Вечно разрываться между женой и Бригиттой — состояние невыносимое. А принудить себя к разрыву не хватает сил, человек слаб, нужен толчок извне, иначе не выйдет. Кстати, жена все время знала про Бригитту, это я, осел, воображал, будто от нее можно что-нибудь скрыть. Просто она молчала, не считая себя вправе упрекать меня. — Николаи вздохнул и перевел грустный взгляд на кончик своей сигары. — Бригитта, судя по всему, отлично приспособилась к новым обстоятельствам, — продолжал он. — Как я слышал, она намерена выйти замуж за некоего доктора Вейнтраута, сослуживца по институту. Пожалуй, так оно будет лучше для нас для всех.

Крейцер кивнул ему с задумчивой улыбкой, повернулся и пошел к машине.

29

Стены в мастерской были выбелены, яркий свет падал через большое окно, на верстаках и в крытых зеленым лаком жестяных шкафах с инструментом царил образцовый порядок. Кругом стояли машины с открытыми радиаторами, воздух содрогался от ударов молотка, от шипения горелки, от шума полировальной машины.

Герман Гехт был владельцем мастерской, но для него это отнюдь не означало стоять с сигаретой в зубах и давать слесарям мудрые указания. Он сам работал как лошадь, приходил в мастерскую первым, уходил последним. В своем деле он не знал себе равных: за какую бы работу он ни брался, все у него спорилось. Но беспощадно требовательный к себе, он был так же беспощаден и к своим работникам. Он не выносил пустой болтовни, и не один клиент из тех, кто слонялся по мастерской, проявляя максимум заботы о своей прекрасной машине и минимум знаний, получал от него отпор. «Забирайте свою телегу, если вы лучше нас понимаете, — говаривал Гехт в таких случаях, — не крадите у нас время. Не каждый ведь сидит на таком месте, где можно часами ничего не делать». И несчастные, которые и говорили-то с самыми лучшими намерениями, пристыженно отступали, ощущая на затылке ехидные взгляды слесарей, хотя им самим не меньше доставалось от неумолимого шефа. Любить они хозяина не любили, но уважать уважали. Платил он хорошо, чаевые лились рекой, поэтому от него никто и не уходил.

Гехт был коренастый мужчина, среднего роста, лет примерно пятидесяти, с холодными серо-голубыми глазами, которые взирали на людей и предметы с критическим недоброжелательством. Душевные качества весьма роднили его с акулой, поэтому мало кто осмеливался ему перечить. Он хотел зашибать деньгу, своих намерений не скрывал, а на все прочее ему было наплевать. Вот и сейчас, разговаривая с Крейцером, он даже не подумал прервать работу. Склонившись над мотором «трабанта», он сквозь зубы цедил ответы и не скрывал негодования из-за того, что к нему лезут с такой ерундой. Но Крейцер, как ни крути, был в лейтенантском звании, и потому выставить его, как других докучливых посетителей, Гехт все-таки не рискнул.

В мастерскую вошел Бруно и подал отцу новую крышку распределителя и ключ от склада. Гехт, не издав ни звука, взял у него и то и другое, затем спрятал ключ в карман своего комбинезона.

Бруно, искоса взглянув на Крейцера, тут же хотел улетучиться, но отец удержал его за руку и кивком указал на отвертку:

— Открой карбюратор.

Гехт явно использовал сына как мальчика на побегушках.

Бруно взялся за работу, но что-то его смущало. Он бестолково суетился, руки плохо его слушались, по лицу градом бежал пот.

— Кто это вас так отделал? — спросил Крейцер.

Под левым глазом у Бруно красовался лиловый фонарь, на шее и подбородке желтые пятна, нос был ободран. Он на мгновение оторвался от своей работы, покраснел и, заикаясь, пролепетал:

— Я… я сам… не знаю… было темно, споткнулся, а там ящик, ну я и… — Он растерянно смолк.

Гехт выпрямился и буркнул с нескрываемым презрением:

— Ко всем своим достоинствам он еще и глуп как пробка! И руки — крюки! Сам за себя цепляется! Он себе и на хлеб не зарабатывает!

Он достал отвертку из ящика с инструментом и опять склонился над машиной.

— А сколько он все-таки зарабатывает? — полюбопытствовал Крейцер.

— Триста двадцать, если без вычетов, минус за стол и квартиру.

— На руки, значит, почти ничего?

— Шестьдесят марок на карманные расходы! Этого за глаза хватит!

— А не маловато для человека двадцати четырех лет?

Гехт вытолкнул сквозь зубы короткий смешок.

— В его возрасте я и того не зарабатывал. А этот живет на всем готовеньком. Жена о нем заботится. Вечно ему что-нибудь подсовывает, из-за своего дурацкого мягкосердечия. А к чему это привело? К тому, что парень вырос дурак дураком, что портачит он больше, чем все остальные, вместе взятые.

Гехт подошел к верстаку и продемонстрировал Крейцеру бензиновый насос, у которого был отломан фланец.

— Вот полюбуйтесь! Пятьдесят марок кошке под хвост! — Он сердито швырнул насос обратно. — В прежние времена за это можно было схлопотать такую взбучку, что потом три дня в голове гудело. Старик меня просто выгнал бы монтировкой из мастерской да вдобавок прислал бы счет. Нет, господин хороший, пусть Бруно сперва научится работать. Вот как заплатит все, что я на него израсходовал, тогда пусть катится на все четыре стороны.

Бруно молча трудился над карбюратором. Винты сидели словно приваренные и не желали поддаваться. Пронзительно проскрежетав по металлу, отвертка вдруг вырвалась у него из рук и упала на пол. А тут еще Бруно ободрал палец об острый край и с искаженным от боли лицом принялся высасывать кровь. Гехт так и взвился. Глаза его метали искры. Он с трудом удержался от оплеухи, поднял отвертку с пола и уставился на нее.

— Согнул, чертов болван! Любой осел сообразил бы, что для карбюратора эта отвертка не потянет.

Он швырнул отвертку на верстак, где уже лежал насос, достал из кармана спецовки другую и двумя-тремя энергичными движениями открыл карбюратор.

— Вот как надо, — буркнул он, — сто раз я тебе показывал, но тебе один черт — показывай не показывай. Тебе бы дерьмо возить, там небось ничего не испортишь.

Бруно стоял, как мокрый пудель, сгорбившись и беспомощно свесив руки. Красное от стыда лицо являло собой смесь испуга и упрямства. Вдруг громко, из глубины души вырвались рыдания, прозвучавшие как хрип загнанной лошади, после чего Бруно опрометью бросился из мастерской. Слесари молча склонились над своей работой, хотя руки их не двигались. Крейцер заметил, что всем им как-то не по себе, да и сам он не мог отделаться от тягостного чувства, что при его молчаливом попустительстве издевались над беззащитным человеком. Гехт сделал нарочито беззаботное лицо, словно ничего не произошло. Едва за Бруно захлопнулась дверь, он пожал плечами и вернулся к прерванной работе. Сунул голову под капот машины, и слышно было, как он усиленно шурует отвертками внутри, насвистывая при этом фальшиво и негромко.

— Вы случайно не помните про звонок доктора Николаи? Его «вартбург» стукнули несколько дней назад.

Гехт вынырнул из-под капота.

— Как же, как же, помню. Он звонил мне на прошлой неделе.

— Расскажите, пожалуйста, какой между вами состоялся разговор. Только как можно подробнее.

Гехт положил гаечный ключ на тряпку, которой он застелил крыло машины, со вздохом вытер руки и неохотно принялся рассказывать:

— Он объяснил, что его стукнули на стоянке. Так, слегка. Но я его не мог принять сразу, у меня все время расписано на много дней вперед. И всем надо позарез. Если я пропущу одного без очереди, другие поднимут шум — словом, я все делаю в порядке очереди.

— А дальше что?

— Ну, помочь-то человеку хочется — он сказал, что в таком виде не может ездить. А Владо, мой шурин, делает кое-что по мелочам, ну я и обещал доктору поговорить с Владо, пусть хоть посмотрит, что там за ремонт такой. Владо еще спал, бегать за их сиятельством у меня времени не было, но все-таки я пообещал доктору вскорости послать к нему Владо.

— Господин Кривиц служит у вас?

— Еще чего не хватало. Владо — пенсионер, трудоспособность — двадцать процентов. У него тяжелый порок сердца. Но от коньяка он иногда проходит: пропустит Владо стаканчик-другой и забегает как встрепанный. Он за всю свою жизнь нигде не состоял на службе, такого человека я к себе взять не могу — он мне испортит все заведение. И вообще, не желаю иметь ничего общего с родственниками. Во всяком случае, никаких дел. А Владо на своих халтурках зарабатывает временами больше, чем мог бы платить ему я.

— Следует ли из ваших слов, что господин Кривиц симулирует, чтобы получать пенсию по инвалидности, а сам халтурит и живет припеваючи?

Гехт невольно отшатнулся.

— Нет, черт возьми, совсем даже не следует. Я этого и не говорил, и не думал. С вами, я чувствую, надо держать ухо востро.

— А звучало именно так.

— Правда? Тогда очень жаль. В болезнях я ни черта не смыслю. Может, ему водка заменяет лекарство. А вообще меня не касается, чем он занят, не мое это дело. Я и то вон как разболтался.

Крейцер засмеялся.

— Не тревожьтесь, господин Гехт. У меня нет привычки цепляться к каждому слову. Болен ваш шурин или здоров — это пусть решает врач.

Гехт одобрительно кивнул и снова взял гаечный ключ.

— И вы затем передали шурину свой разговор с господином Николаи?

— Да.

— Как именно?

— Ну, я сказал ему, что звонил Николаи и чтоб он туда съездил. Если можно, сразу же. У Николаи машина не в порядке.

— А что ответил господин Кривиц?

— Само собой, съезжу, говорит, вывел свой мопед из сарая и укатил.

— Когда примерно?

— Утром, но не очень рано, примерно в десять — в половине одиннадцатого.

— А больше вы ничего господину Кривицу не сказали? Ну например, какого рода повреждения ему придется исправлять.

— Конечно, нет. Я ведь и сам не знал какие. «Ерунда, мелочь», — сказал доктор по телефону, а больше я и по сей день не знаю.

— Где господин Кривиц достает запчасти?

— Если за наличность, то у меня. У нас с ним была грызня, когда он помаленьку да полегоньку перетаскал кучу деталей и не выложил за все ни пфеннига. Вечно какие-то отговорки. Ну, я и прикрутил кран. Тогда он заплатил долг, и дело опять пошло на лад. Но только так: сперва гони монету.

— А в тот день, когда его ждал Николаи, он у вас ничего не покупал?

— Постойте-ка… Да, покупал, фару покупал, новую модель.

— Вы ему продали?

— Ну, само собой.

— А какие у вас вообще с ним отношения? Он, кажется, не очень вам по душе?

— Не будь он братом моей жены, я бы давно его выставил к чертям собачьим. Но она просто обожает его и вечно берет под защиту. Конечно, ничего не скажешь, за последнее время он заметно исправился. Раньше он вел себя как последний подонок: пьянствовал, делал долги, приводил девок. Но это все позади, вот только пьянку он никак не может бросить. С тех пор как мы поцапались из-за запчастей, он начал меня избегать. Теперь у меня, по правде говоря, нет причин жаловаться. И еще одно: не живи он у нас, мне пришлось бы сдать комнату постороннему человеку. Тельтов — заводской центр, и бюро по учету жилплощади, или как оно там называется, давно бы подсунуло мне жильца. Уж лучше все-таки Владо, чем незнамо кто.

— А где господин Кривиц сейчас? Хотелось бы еще раз с ним побеседовать.

— Понятия не имею. Сегодня он в порядке исключения ушел спозаранку. Спросите лучше у моей жены, может, она вам скажет.

— Ваша жена дома?

Гехт глянул на электрические часы, висевшие на беленой стене.

— Она на кухне. Пройдете через контору, оттуда сразу в переднюю. А там — первая дверь направо.

Крейцер поблагодарил и ушел. Уже в передней ему ударил в нос крепкий запах душистого перца. Постучав, он открыл дверь кухни. У плиты, где во множестве кастрюлек что-то кипело и булькало и клубились облака белого пара, стояла госпожа Гехт, маленькая кругленькая женщина лет сорока пяти. Бледно-голубые глаза на увядшем лице глядели испуганно и робко; вечный страх, который терзал ее по любому поводу и без всякого повода, прочертил множество скорбных морщинок вокруг ее губ, придав лицу недоверчивое и забитое выражение. Щеки ее пылали нездоровым румянцем, как это часто бывает у гипертоников. Тонкие светло-русые волосы, кое-где прочерченные серебряными прядями, были собраны в узел, а на убегающем безвольном подбородке, который она передала в наследство сыну, сидело овальное родимое пятно, и из него торчало несколько волосков. Когда Крейцер притворил за собой дверь и подошел поближе, она оторвала взгляд от своих кастрюлек и посмотрела на него с испугом и неприязнью.

— Муж в мастерской, — сказала она. — Как вы сюда попали? Я не слышала звонка.

Голос у нее был надтреснутый и звучал жалобно, даже когда она говорила о вполне обычных вещах.

— Мне надо поговорить с вами, госпожа Гехт, а не с вашим мужем.

— А кто вы такой? Что вам нужно?

— У меня к вам несколько вопросов.

— Вопросов? Тогда поговорите лучше с моим мужем. Я ведь ровным счетом ничего не знаю.

Она перешла к столу, покрытому пестрой клеенкой, и начала на большой доске рубить петрушку.

— С вашим мужем я уже говорил. Он меня и направил к вам. Моя фамилия Крейцер. Я хотел бы узнать, где находится в данную минуту ваш брат Вальдемар Кривиц.

Глаза у нее широко раскрылись, она поглядела на него испуганно, словно предчувствуя несчастье.

— Владо? Зачем он вам? Вы из полиции?

Крейцер кивнул. Она выронила нож и без сил опустилась на табурет. Потом собралась с духом и, не обращая внимания на слезы, которые вдруг хлынули из ее глаз, заговорила:

— Нет, не надо! Не надо его трогать! Он ничего плохого не сделал. Не то я знала бы об этом. Он исправился, это точно. Уж я его уговаривала, уж я его уговаривала, вот он и дал мне слово. Не спорю, в свое время он наделал глупостей, по ведь нельзя же человека попрекать всю жизнь, нет, нет, нельзя и нельзя. Герман, мой муж, он тоже, как вы, он терпеть его не может и был бы рад-радехонек вышвырнуть его из дому. Но ведь у Владо на всем свете нет больше никого, и никому до него не будет дела, когда меня не станет. Жену он себе тоже никак не подыщет. Ему всю жизнь не везло. Весь мир ополчился против него…

Она всхлипнула, поднялась с табурета и яростно принялась крошить петрушку, словно эта безобидная зелень и была причиной всех ее несчастий.

— Не надо так волноваться, госпожа Гехт, — успокоительно заговорил Крейцер. — Это вредно для вашего сердца.

Она с благодарностью поглядела на него и тыльной стороной ладони смахнула слезы.

— Вы первый человек, который подумал о моем здоровье, — сказала она, смущенно улыбнувшись. — Даже как-то непривычно. А вы не могли бы мне сказать, зачем вам понадобился Владо?

— Какие у него отношения с Бруно, вашим сыном? — уклонился от ответа Крейцер.

Она печально покачала головой.

— Плохие. Очень даже плохие. Это самая великая моя забота. Муж тыркает Бруно, словно какого-то несмышленыша. У бедняги из-за этого ум за разум заходит. Владо тоже с ним не ладит, насмехается и, когда думает, что меня поблизости нет, говорит ему: «Ах ты, мой придурочек!» или «Валяй, Бруно, осваивай мотоцикл. За мотоциклистами знаешь как девки бегают!» У Бруно со вчерашнего дня все лицо в синяках. Он, хоть убей, не хочет мне ничего сказать, но я думаю, они подрались с Владо, потому что тот вконец его задразнил.

— Ну и ну! — воскликнул Крейцер. — Как же он смеет так обходиться с Бруно? Придется нам с ним поговорить и сделать ему предупреждение.

— Правильно! — Фрау Гехт была обрадована. — Поговорите, пожалуйста. Полиции они оба послушаются, а меня они всерьез не принимают, говори я хоть с утра до вечера.

— А где же найти Владо?

— В Клейнмахнове, у доктора Штерненбурга. Он писатель, такой, знаете, образованный, такой ученый! Недаром же у него докторское звание. Только в технике, как говорит Владо, беспомощен, словно дитя. Он и башмаки-то свои толком зашнуровать не может. Владо говорит…

— Хорошо, госпожа Гехт, хорошо, я с удовольствием выслушаю вас в другой раз. Адрес вы знаете?

— Нет, к сожалению. Никак не могу запомнить название улицы: у них там уж такие мудреные названия. Но ведь доктора Николаи вы, наверно, знаете, а Штерненбург живет на той же улице в соседнем доме.

— Не у него ли господин Кривиц на прошлой неделе перекапывал сад?

— У него.

— Спасибо. Тогда я знаю, где это. А Бруно у себя?

— Хотите поговорить и с ним? Он должен быть в мастерской.

— Он убежал после стычки с отцом.

— Вечно одно и то же, — запричитала фрау Гехт. — Отец чересчур сурово с ним обращается. А Бруно, когда ему стыдно, забивается, как в нору, к себе в комнату. Сейчас я его кликну.

Она повернулась к двери, но Крейцер задержал ее.

— Если позволите, — сказал он, — я сам к нему поднимусь. Перед обедом у вас, наверно, полно дел на кухне.

— Да, — сказала она. — Спасибо вам большое. Вверх по лестнице, дверь направо. Спасибо.

— Не за что, госпожа Гехт, — ответил Крейцер и добавил: — Обещаю вам, что мы позаботимся о Бруно. Он снова станет толковым пареньком, когда избавится от вредных воздействий.

Фрау Гехт кивнула, и Крейцеру почудилось, что на лице ее мелькнуло выражение благодарности и умиротворения. Он повернулся и вышел из кухни, где на занавесках были вышиты изречения, где был ослепительно чистый пол и стопка пестрых брошюрок роман-газеты на полке над обеденным столом.

30

Вот уже несколько минут служебная машина стояла за живой изгородью гехтовского сада. Через кухонное окно Крейцер видел, когда она подъехала, и поспешил к ней, не притворив за собой дверь.

Арнольд сидел рядом с шофером. Когда Крейцер приблизился, Арнольд вылез из машины, бросил сигарету на дорожку и растер ее каблуком.

— Вы были правы, — сказал он, — все прошло как по-писаному. В пункте проката семь раз брали темно-синюю «яву», каждый раз на два дня. Они там ведут строгий учет клиентов, хотя бы ради страховки. Я выписал все даты, так вот, две из них, в июле и сентябре, совпадают с появлением аферистов у Ленкейта и Кранепуля. Хотите посмотреть? — Арнольд протянул в открытое окно машины руку за своим портфелем.

— Нет, спасибо. Это от нас не уйдет. Пойдемте лучше поговорим с Бруно.

Они вошли в дом. Комната у Бруно была узкая и тесная, скупо обставленная самым необходимым: всей мебели — старый обшарпанный шкаф, стол, два нескладных стула и кровать. Левая стена была образована скосом крыши; сквозь стекло люка под самым потолком в комнату пробивался мутный свет.

Воздух был спертый и затхлый, и во всей комнате — ни единой картинки, ни единой книжки, ничего задушевного, своего. Все выглядело голо, безлично, и, не будь стены комнаты оклеены отставшими во многих местах обоями с изображениями разных сценок из «Макса и Морица», ее можно было бы сравнить с тюремной камерой.

Бруно лежал на кровати, зарывшись лицом в подушку. Он вскочил на скрип открываемой двери, бессмысленно уставился на вошедших, потом вдруг закрыл лицо руками и закричал:

— Нет! Прочь! Я не хочу! Не хочу вас видеть! Вообще никого…

Голос его прервался рыданиями. Он снова упал лицом в подушку.

Крейцер взял стул, придвинул его к кровати и сел.

— Бруно, — начал он спокойным и дружелюбным тоном. — Возьмите себя в руки. Вы ведь взрослый человек. Скажите, кто вам подбил глаз?

Молчание. Бруно катался по кровати, спрятав голову в сгиб руки. Плечи его вздрагивали.

— Бруно! Кто это сделал? Ваш отец? — Крейцер успокоительно положил ладонь ему на плечо.

Бруно взвился, словно его укусил скорпион, потом забился в угол спиной к стене. В глазах его сверкнул панический страх.

— Не трогайте меня! — хрипел он. — Больше не дамся! Я не позволю себя бить. Все топчут меня, все считают меня идиотом, мальчиком для побоев, ничтожеством. Вкалывать я должен не меньше других, а вот деньги… не-е, насчет денег и не заикайся! Все надо мной насмехаются, девушки и те… «Бруно?! Ну, у него же не все дома, он же придурок!» Да, да, я придурок, отец твердит это с утра до вечера. Придурок, придурок, придурок! — подтянув колени к животу, он принялся барабанить по ним кулаками.

— Бруно! За что вас избили вчера?

— Отстаньте от меня, — прошипел он и вдруг прыжком слетел с постели.

Арнольд загородил было дверь, но Крейцер дал ему знак не вмешиваться.

Бруно сновал по комнате, лицо парня было искажено гримасой; грязь на лице размазана слюной и слезами.

— Перестаньте кривляться, — сказал Крейцер, повысив голос. — Расскажите нам про себя, но только правду. А уж тогда мы будем знать, что делать дальше.

— Перестаньте терзать меня, проклятые псы! — взвизгнул Бруно и, как подрубленный, рухнул на пол. — Ладно, признаюсь. Ну, я спер машинку с Першкиной дачи. И аппарат тоже. Муньо всегда надо мной измывался, а тут как-то вечером втихаря притащил два чемодана. Я как раз сидел на яблоне, я его видел. Что-то тут не так, подумал я и, как он ушел, залез в ихнюю дачу. Нашел чемоданы, вынул оттуда машинку и аппарат. У него там еще навалом оставалось, а я тоже хочу хоть когда пожить по-человечески. Машинку у меня этот гад отобрал, а вот аппарат я спрятал, про аппарат он ничего не знает. — Бруно опять вскочил и закатился пронзительным смехом. — Эту штучку обратим в наличность, вам понятно? В звонкую монету! Хватит сидеть на мели! Пора пожить по-человечески! Чтоб выпивка, девки — все как у людей. Зарубите себе на носу, Бруно вам больше не нищий побирушка! Дайте срок, и у меня в кармане забренчат монеты! Справлю новые шмотки! Заведу шикарный мотор! Я аравийский шейх! Я нефтяной король! — Он захихикал, довольный.

— Так ведь аппарата больше нет, — деловито заметил Крейцер.

Бруно так и взвился. Лицо, горящее торжеством, вмиг померкло. С глухим стоном он уронил голову на грудь.

— Вот гад, — пробормотал он, — вот гад. Все гады, все до единого.

— Кто отобрал у вас аппарат?

— Отобрал? — Бруно презрительно хмыкнул. — Я его никому не отдавал. Этот гад избил меня как собаку, а я все равно молчал, я ни словом не проговорился. Тогда он перерыл у меня все вверх дном и в шкафу…

Он метнулся к шкафу, распахнул дверцу и достал из стопки синих рабочих рубашек помятую жестяную банку. Круглая крышка забренчала по полу. Бруно потряс банку, перевернул ее и протянул Крейцеру.

— Пусто! Ограбили! Ничего не осталось! Для меня им любой малости жалко, — и с отвращением швырнул банку на пол. Она упала с резким жестяным стуком.

Глаза у Бруно засверкали, тело напряглось, он оскалил зубы, как собака, которую раздразнили, и струйка слюны побежала у него изо рта.

— Бах! Придет еще день — мы сведем счеты. У меня будет кольт. Сорок пятый! Восемь пуль и одна в стволе.

Он стал в «ковбойскую» позу: ноги расставлены, спина согнута, голова и плечи чуть наклонены вперед, руки свободно болтаются вдоль тела, но раскрытые ладони готовы к захвату.

— Я его прикончу! — цедил он сквозь зубы. — Я всех прикончу разом!

Он выхватил из левой и правой кобуры два воображаемых кольта и прицелился на уровне бедра.

— Бац! Бац! Бац! До последнего патрона! Ковбои не сдаются!

Он повернулся на каблуках. Лицо его было искажено лютой яростью.

— А где красный шлем и серый кожаный комбинезон? — спросил Крейцер.

Бруно уронил руки, забыв про ковбоя. Он тупо смотрел перед собой. Словно нехотя возвращалась к нему жизнь, возвращалась память. Но издевательская ухмылка согнала эти проблески.

— Ничего вы не найдете! Уничтожено, сожжено, закопано, брошено в море, спрятано в чемодане, заложено в ломбард!

— Квитанция где залоговая?

— Квитанция? Она у этого гада в бумажнике, или нет, в кармане брюк, или… не знаю. Я ведь придурковат, перестаньте меня мучить…

Крейцер вздохнул.

— Ну ладно, Бруно. Сейчас мы кое-куда съездим на машине и там спокойно обо всем поговорим. Идем.

С диким криком Бруно отпрянул к стене.

— Нет! — взвизгнул он. — Нет и нет! Я не пойду с вами! Вы, черти, хотите засадить меня! А я не хочу в тюрьму! Я ни в чем не виноват! И не хотел я этого! Этот гад меня заставил, да, заставил! Я пригрозил, что расскажу отцу, так он сказал, что я замешан в краже. Старик из меня сделает отбивную, да еще упрячет за решетку! Что мне оставалось? Пришлось уступить, не то он в два счета продал бы меня отцу! Я не хочу, чтоб меня колошматили все кому не лень!

— Бруно! Успокойтесь наконец! Никто вас больше не станет бить. Вам нечего бояться. Мы за вас заступимся.

Парень с надеждой посмотрел на Крейцера, но так и не смог до конца побороть сомнение.

— Никаких колотушек?

— С этим покончено раз и навсегда. Даю вам слово. А теперь пошли!

— Ладно, — сказал Бруно неожиданно разумным тоном. — Я пойду с вами. Хуже, чем здесь, мне нигде не будет. А вы меня не обманываете? Если нет, я скажу вам все, как оно было по правде.

Крейцер улыбнулся и ободряюще кивнул ему. Они спустились по лестнице и прошли через сад к машине. Бруно шел посередине.

И в это мгновенье перед ними вырос Гехт. Он тяжело дышал.

— Как это понимать? — спросил он хриплым голосом. — Чего этот болван натворил опять? Я требую ответа!

Крейцер неприязненно поглядел на него.

— Это мы и хотим выяснить. Пока нам нужны только его показания. — И он подтолкнул Бруно к машине.

Гехт загородил им дорогу. На его скулах перекатывались желваки, рука сжимала гаечный ключ.

— Я отец! Я желаю знать, в чем дело! Я имею право знать!

— Ну хорошо, раз вы так настаиваете. Есть подозрение, что Бруно повинен в краже и мошенничестве. И нам необходимо выяснить, как велика его доля вины.

— Кража и мошенничество! — взревел Гехт и тут же бросился на Бруно. Он схватил его за отвороты пиджака и ударил сперва по левой, потом по правой щеке. — Мерзавец, негодяй!

Крейцер подскочил и оттолкнул Гехта.

— А ну, прекратите! — потребовал он. — На вас тоже лежит доля вины. Вам тоже предстоит отвечать.

Гехт и не глянул на Крейцера. Он пытался обойти его и прорваться к машине. Арнольд затолкал Бруно, словно тряпичную куклу, на заднее сиденье и быстро залез в машину с другой стороны. Крейцер оттеснил Гехта, сел рядом с Бруно и захлопнул дверцу.

Гехт пытался отворить ее, но ручка не поддавалась.

— Я всю жизнь честно зарабатывал свой хлеб, — ревел он, — а этот мерзавец запятнал мое имя!

Машина тронулась. Гехт в злобе потрясал кулаками.

— Стой! А ну, подайте его сюда! Я ему все кости переломаю!

Взвилась пыль. «EMW» запрыгал по насыпной дороге. Воинственные клики Гехта замерли вдали.

Бруно сидел, откинувшись головой на подушки. Изо рта у него бежала струйка крови, по оцепенелому детскому лицу катились крупные слезы.

31

Тяжелая свинцово-серая пелена облаков затянула небо, и сразу начал накрапывать почти незаметный дождь, одевший серебристой водяной пылью дома, улицы и деревья.

Скоро машина остановилась перед домом причудливой конструкции: он был словно составлен из кубиков, а на фасаде было несколько иллюминаторов. Каждый кубик имел свою окраску: горчичный кубик, желтый, салатный — и весь дом напоминал страшный сон кубиста.

Крейцер и Арнольд открыли невысокую калитку и направились к входной двери — сооружению из чугунной решетки и матового стекла. Рядом с дверью в стену была вделана медная физиономия черта со стеклянными глазами и высунутым языком. Арнольд нерешительно тронул язык указательным пальцем и тотчас за дверью раздался звонок. Затем последовало затяжное молчание. Узкие листья плакучей ивы, чьи ветви, словно нити, нависли над дорожкой, беззвучно падали на землю. Косяк диких уток, со свистом разрезая воздух крыльями, тянулся над садом.

Крейцер бросил на коллегу встревоженный взгляд и кивком указал на заднюю часть дома. Арнольд направился туда. И почти в то же мгновенье за матовым стеклом обозначилась темная тень и железная решетка двери бесшумно поплыла назад. Пожилой господин, отдаленно смахивающий на Герхарда Гауптмана, возник на пороге, глядя водянисто-голубыми глазами сквозь Крейцера в пустоту. У господина были длинные седые волосы, в хаотическом беспорядке обрамлявшие голову, а туалет его был небрежен донельзя: рваные сандалии, непомерно широкие вельветовые брюки с пузырями на коленях, грязный пуловер, по всей вероятности уже много лет избегавший встречи с водой и мылом. Крейцер объяснил цель своего визита. Хозяин дома не удостоил его ни единым словом. Он просто указал желтоватым пальцем в чернильных пятнах на лестницу за своей спиной. Лестница вела вниз, в подвал. На лице хозяина застыло отсутствующее и в то же время утомленное выражение. Он невнятно пробормотал что-то, повернулся и проследовал тихим, сомнамбулическим шагом обратно в свой кабинет.

Крейцер спустился по лестнице. Когда он толкнул раздвижную дверь подвала, в уши ему ударил гулкий стук, доносящийся откуда-то издалека. По темным переходам Крейцер поспешил на звук — мимо деревянных полок, уставленных банками с консервами и маринадами, мимо солидных залежей зеленых винных бутылок. Миновав помещение, заваленное углем, он услышал удары молотка совсем близко. Тогда он остановился и огляделся.

В одном углу, подстелив кусок мешковины, на коленях стоял Кривиц и колотил молотком по ржавой трубе парового котла. В такт ударам он насвистывал марш котбусовских кирасиров. За открытым окном подвала возникли две ступни, помешкали секунду и скрылись из поля зрения. Кривиц, очевидно, заметил мелькнувшую за окном тень. Он подозрительно огляделся по сторонам, хмыкнул и снова засвистел.

Но в дверном проеме уже стоял Крейцер.

— Придется вам подпортить настроение, — сказал он.

Кривиц так и подскочил. При этом он ударился спиной о треногую табуретку, а оттуда со звоном упали на каменный пол зажигалка и портсигар. Тогда Кривиц нагнулся и принялся ощупью шарить вокруг себя, пока не нашел упавшие вещи. Когда он наконец выпрямился, лицо у него было мертвенно-бледное, перекошенное от страха. Рука, пытавшаяся засунуть зажигалку в карман зеленого халата, судорожно цеплялась за ткань.

— Черт подери! — со стоном выдохнул он. — Ну и напугали же вы меня, господин лейтенант. У вас, никак, опять возникли вопросы?

— Нет, не возникли, — отвечал Крейцер. — Главный вопрос уже решен. Преступника мы нашли.

— Как вы сказали? — Кривиц невольно отпрянул назад. Голос у него сразу сел, и он продолжал уже хриплым шепотом: — А зачем же вы тогда ко мне пришли?

Крейцер насмешливо улыбнулся.

— Перестаньте ломаться, Кривиц. Игра проиграна. Вы арестованы.

— Я? А в чем меня обвиняют?

— Кражи, мошенничество, бегство с места дорожного происшествия, нанесение тяжелых телесных повреждений, подделка документов. Пожалуй, хватит, а?

Кривиц дрожащими руками зажег сигарету.

— А доказательства у вас есть? — спросил он и покосился через плечо на открытое окошко.

— Куда больше, чем требуется, — сказал Крейцер. — А теперь пошли. У нас еще полно всяких дел.

Затолкнув сигарету в угол рта, Кривиц тихонько подбирался к длинной кочерге, лежавшей возле котла. Широко распахнутые глаза, выражавшие отчаянный страх, неотрывно глядели на Крейцера, словно хотели его загипнотизировать.

Крейцер невольно рассмеялся.

— Перестаньте изображать героя. Это действует только на слабую психику, вот как у бедного Бруно. А на деле вы жалкий трус.

Кривиц тем временем подобрался к кочерге и стиснул ее в руке.

— Вы бы лучше оглянулись, — спокойно посоветовал Крейцер.

Кривиц вздрогнул и быстро глянул в окно. В прямоугольном проеме он увидел ноги Арнольда. Тогда он закрыл глаза, и кочерга с грохотом упала на пол. Тело Кривица сразу обмякло. Он схватил сигарету, глубоко затянулся и вместе с дымом вытолкнул сквозь зубы грязное ругательство.

Крейцер подошел вплотную к нему, взял за плечо и повлек к выходу. Безропотно и безвольно позволил Кривиц себя увести.

32

Кривиц сидел на стуле в нескольких метрах от стола Крейцера. Сегодня он выглядел совсем по-другому. И дело было вовсе не в одежде — одет он был точно так же, но изменилось его лицо, изменилась вся повадка, исчезла самоуверенная, высокомерная складка в уголках его рта.

Крейцер уже привык к самым неожиданным превращениям своих «клиентов» и воспринимал их с полной невозмутимостью. Но Арнольд, как человек новый, даже не пытался скрыть, до чего ему претят старания преступника казаться паинькой.

— Расскажите свою биографию, — сказал Крейцер.

— Слушаюсь, господин лейтенант, — угодливо ответил Кривиц, причем ухитрился поклониться сидя. — Я родился тридцать первого октября тысяча девятьсот двадцатого года в Фульсбюттеле под Гамбургом в семье портового рабочего. Мать была прачкой. Мы жили очень бедно, потому что эксплуатация в капиталистическом обществе…

— Понятно, давайте про образование.

— Я ходил в начальную школу, а потом отец послал меня на стройку, где я до начала войны…

— В ученье вас куда-нибудь отдавали?

— Нет, у нас совсем не было денег, мне пришлось сразу пойти на заработки.

— В тридцать восьмом вас призвали в армию?

— Да, и после начальной строевой подготовки меня как отличившегося перевели в двадцать первый десантный полк. Там…

— Покороче, пожалуйста.

— Слушаюсь, господин лейтенант. Как вам известно, я был тяжело ранен над Критом в мае тысяча девятьсот сорок первого года и попал в плен к англичанам. В конце сорок пятого вернулся в Германию, проработал несколько лет на киностудии.

Крейцер заглянул в дело.

— Вижу. Три месяца в одном цирке, потом в другом, потом статистом на киностудии ДЕФА, рабочим сцены, опять статистом. Прямо по морям, но волнам. К судебной ответственности привлекались?

— По-моему, нет.

— Ах, по-вашему. Сорок седьмой год — шесть месяцев за кражу кроликов. Вы еще дешево отделались. Целый ряд хищений следствие не сумело доказать, хотя на вас падали очень серьезные подозрения.

— Прошу прощения, совсем забыл.

— Еще что-нибудь было?

— Нет, с тех пор я исправился.

— Тысяча девятьсот пятьдесят шестой — предупреждение за перепродажу продовольственных товаров в Западный Берлин. Здесь вам тоже удалось уйти от суда. Хотя было много улик и сигналов от населения, что вы вели спекуляцию в больших масштабах. К сожалению, вас не удалось поймать с поличным.

— Все клевета, все оговоры, господин лейтенант. Соседи, знаете, какой завистливый народ.

— О да, Кривиц, я знаю, вы сама порядочность. Как я вижу, вы за девять лет сменили двадцать семь мест работы. Круглым счетом — по три смены в год, не говоря уж о том, что порой вы вообще месяцами тунеядствовали.

— Это я по болезни. У меня сердце не в порядке, вам же известно.

— Мне известно, что вы с пятьдесят девятого получаете пенсию по инвалидности. А зная вас, я могу предположить, что болезнь вы симулируете. Мы предпримем тщательное медицинское обследование, нас не проведешь стародавними уловками, так что не трудитесь глотать мыло, пить воду с табаком или принимать противопоказанные лекарства. И если выяснится, что вы действительно симулянт, я вам не завидую. Социальное обеспечение взыщет с вас незаконно полученные суммы.

— Но мое состояние могло улучшиться, господин лейтенант. У нас ведь на такую высоту поднято здравоохранение, совсем не то что в Западной Германии.

— Да будет вам, просто уши вянут, — остановил его Арнольд, с трудом подавляя ярость.

Крейцер неодобрительно покачал головой.

— Давайте лучше перейдем к вашему последнему преступлению. С чего все началось?

— Я ведь и не хотел вовсе, господин лейтенант. Я сколько лет вел себя хорошо, и ни к чему мне это все было. Я прилично зарабатывал…

— Довольно ходить вокруг да около. Как и когда у вас возникла мысль устроить эту аферу?

— Да понимаете ли, это мой племянник Бруно меня натолкнул. Я видел, как он залез в дачу Першке и вынес оттуда вещи.

— Каким образом видели?

— Из окна, в ночной бинокль.

— А зачем вам вообще понадобился ночной бинокль?

— В нашей местности, видите ли, много заброшенных дач, и молодежь тут шатается всякая. Вот я и решил проследить, чтобы они не забрели на наш участок и не свистнули чего-нибудь.

— А в этом вы весь, Кривиц. Молодежь — надо полагать, парочки, не так ли?

— Ну так. Вы правы. А что с того?

— Как и следовало ожидать, вы не понимаете, что прилично, а что нет. Ну хорошо, значит, Бруно принес машинку. Что было дальше?

— Ну, я взял его в работу. Поначалу я просто хотел, чтобы он отнес машинку назад. Но он разревелся, и мне стало его жалко. У бедняги никогда не бывает ни гроша собственных денег. Он и подсказал мне мысль воспользоваться машинкой, чтобы немного заработать.

— Лжете, Кривиц. — С этими словами Крейцер открыл папку. — Я зачитаю вам показания Бруно по этому пункту: «Когда я принес домой машинку, мой дядя Владо отобрал ее у меня и сказал, что все видел. И что, если я не буду поступать, как он велит, он расскажет отцу, что я вор, и отец тогда оставит от меня мокрое место. А еще я угожу за решетку… Я испугался и решил отнести машинку назад, но он сказал: «Ишь ты чего выдумал, никуда ты ее не понесешь». Потом Владо сказал, что у него есть отличный план, как заработать кучу денег. Без всякого риска. Но что ему нужен помощник. Он не первый раз заводил со мной такой разговор, но я не хотел с ним связываться, уж больно это опасно. А теперь мне пришлось согласиться». Ну и так далее. Короче, ваше обращение с племянником — это чистой воды шантаж. А теперь можете сочинять дальше. У нас довольно времени, чтобы вскрыть любое противоречие и опровергнуть любую выдумку. Значит, как обстоит дело с дорожным происшествием? Почему вы не оказали помощи велосипедисту?

Кривиц заклинающе воздел, руки.

— Помилуйте, господин лейтенант. Был густой туман, а я очень спешил. И потом, я даже и не заметил, что сбил велосипедиста, не то наверняка остановился бы и оказал ему первую помощь. Нет, я думал, что задел какое-нибудь транспортное средство, возможно просто телегу, которая стояла без огней на дороге.

— Телегу, говорите? — Крейцер презрительно рассмеялся. — Ваши увертки раз от разу становятся все глупее. Даже если люди бросят машину без огней, они не оставят ее посреди дороги. А вы ехали именно посредине. И задели велосипедиста передним крылом, и его перебросило через капот. Это установила экспертиза. Следовательно, вы не могли его не видеть, если, конечно, не страдаете слепотой, а этого вам, пожалуй, не доказать даже при вашей лживости.

Кривиц смотрел в пол.

— Ну, я видел его, — пробормотал он, — просто я не подумал, что он ранен.

Крейцер пропустил эти слова мимо ушей.

— Сколько человек вы обманули?

— Точно не скажу, времени прошло слишком много. Я при всем желании…

— Сколько, Кривиц?

— Ну примерно троих или четверых.

— Это правда?

— Я же сказал, что точно не помню.

— На что вы, собственно говоря, рассчитываете? Что кто-нибудь из обманутых промолчит? Что он не обратится в полицию, поскольку у него самого рыльце в пушку? На это вам рассчитывать нечего. А теперь выслушаем Бруно. У него память лучше вашей.

Арнольд снял трубку. Через несколько минут привели Бруно. Крейцер велел ему сесть, а потом спросил:

— Бруно, сколько раз вы проделывали махинацию с «вартбургом» доктора Николаи?

Бруно боязливо покосился на Кривица и ничего не ответил.

— Бруно! Твой дядя ничего тебе не сделает, — сказал Крейцер. — Его ты можешь больше не бояться. Итак, сколько человек вы обманули?

— Семь, — прошептал Бруно. Крейцер кивнул.

— Вот это правда. Точная правда. В прокате «яву» брали семь раз. Впрочем, к этому мы еще вернемся. А сколько денег вы выманили у людей?

— Не знаю. Я не получил ничего. Этот гад давал мне лишь несколько марок, чтоб расплатиться за бензин и прокат. А так все кормил меня «завтраками».

— Он верно говорит, господин лейтенант, — с жаром вмешался Кривиц, — я не хотел деньгами развращать племянника, вы ведь знаете, какой он у нас неуравновешенный. Он начал бы пить, а то и похуже начудил бы что-нибудь. Вот я и хотел уберечь племянника — при его умственном состоянии…

— Сколько денег вы выманили?

— Да так тысяч тридцать, господин лейтенант.

— Где же они, эти деньги? Кривиц пожал плечами.

— Накладные расходы были очень велики, сами понимаете. А кое-что я потратил. Почти ничего и не осталось, почти ничего.

— За четыре месяца вы промотали тридцать тысяч?

— Да.

— Ну ладно. Расследуем и это. И уж во всяком случае, позаботимся о том, чтобы вы возместили все убытки до последнего пфеннига. Для этой цели вам наверняка дадут достаточный срок. И не надейтесь, что Бруно вам поможет. Его вынудили к сообщничеству, а из денег, выманенных у людей, он не получил ни гроша. Скорей всего, мы поместим его не в тюрьму, а в неврологическую клинику, чтобы он мог там отдохнуть от своих милых родственников.

Во второй половине того же дня в кабинете Крейцера собрались четыре посетителя, а именно: доктор Николаи, его сын Дитер, инженер Кранепуль и пекарь Ленкейт.

К тихому отчаянию Крейцера, воздух в его кабинете сгустился до удушливости из-за докторской сигары и Кранепулева самосада. Он откинулся назад и чуть пошире открыл окно у себя за спиной. Но надежда, что хотя бы Арнольд поймет этот тонкий намек, не увенчалась успехом. Он незамедлительно, причем с самым невинным видом, раскурил сигарету, пятую — Крейцер сам подсчитал.

— Показания господ Кранепуля и Ленкейта, а также очная ставка с Бруно неопровержимо изобличили Вальдемара Кривица как преступника. Я прошу вас подписать протоколы, они лежат в соседней комнате, и на этом мы можем считать нашу сегодняшнюю беседу завершенной. Благодарю вас за содействие.

Крейцер встал, но остальные не выказали ни малейшего желания последовать его примеру.

— У меня к вам еще несколько вопросов, — сказал доктор Николаи. — Если это не противоречит вашим служебным предписаниям, я хотел бы получить на них ответ.

— Охотно дам. — Крейцер даже попытался изобразить приветливую улыбку и с тайным вздохом снова опустился на стул.

— Не можете ли вы объяснить нам, — начал Николаи, — как у Кривица вообще появилась идея заняться подобным мошенничеством?

— Здесь можно дать следующее объяснение: пока и поскольку спрос на известные товары, например на. автомашины, превышает предложение, всегда найдутся мошенники, которые способны извлечь выгоду из этого обстоятельства. По мере увеличения производства таких возможностей становится все меньше и меньше. К сожалению, эти элементы всегда находят питательную среду благодаря легкомыслию и легковерию тех, с кем они имеют дело! Этот упрек в известной мере адресован вам, господин Кранепуль, и вам, господин Ленкейт. Если хочешь вести дела с человеком, которого не знаешь, непременно надо требовать от него удостоверение личности. Кривиц явно рассчитывал на вашу халатность, как мы видим, не без оснований.

После множества уверток Кривиц наконец сознался, и оказалось, что мысль торговать «вартбургами» у него возникла после того, как он случайно подслушал в мастерской зятя разговор двух владельцев «вартбургов». Они говорили о том, что могут выручить бешеные деньги за свои автомашины. После этого Кривиц стал подыскивать среди клиентов своего зятя подходящую кандидатуру, и его выбор пал на вас, господин доктор, поскольку ваша машина в очень хорошем состоянии, а кроме того, можно заранее узнать, когда вы оставите ее на целую ночь на неохраняемой стоянке возле здания клиники.

Итак, Кривиц продумал план во всех деталях и пришел к убеждению, что без помощника ему нечего рассчитывать на успех. Он пытался вовлечь в эту аферу своего племянника, но племянник отказывался — до тех пор пока однажды ночью дядя не подкараулил его, когда тот выносил с чужой дачи пишущую машинку. Теперь Бруно был у него в руках и он мог сделать его своим послушным орудием, ибо Бруно панически, смертельно боялся отца.

На пишущей машинке Кривиц надпечатывал конверты, потом наклеивал марку и просил на почте погасить ее, выдавая себя за филателиста. Потом он незаметно подсунул машинку в приемную доктора Николаи. Таким путем он, во-первых, избавлялся от нее, а во-вторых, на тот случай, если будут проводить сличение шрифтов, направлял подозрение на доктора Николаи и лиц его ближайшего окружения. Темно-синяя «ява» и костюм Бруно должны были придать ему сходство с Дитером Николаи — как вы знаете, Кривицу удалось на весьма длительное время ввести нас в заблуждение.

Запланировал Кривиц примерно десять афер на месяц, после чего собирался закрыть дело. Сперва все шло как по маслу, потом возникли непредвиденные осложнения. Заболел доктор Николаи и, следовательно, неожиданно для Кривица перенес дежурство. Тем самым Кривиц не мог явиться на условленную встречу с покупателем. Испугавшись, что клиенты начнут справляться у доктора Николаи, он на время приостановил свою деятельность, позвонил заинтересованным лицам и сообщил, что машина уже продана.

В надежде, что доктор Николаи скоро выздоровеет, он поместил в газете новое объявление. На сей раз все сошло гладко, и в этот вечер господин Кранепуль стал его первой жертвой. Но в списке значилось еще два покупателя, один в Шенкенхорсте, другой в Гросберене, как мы узнали от Бруно. Поэтому Кривиц очень торопился. За Филиппсталем он неожиданно попал в туман и наехал на велосипедиста.

— Кстати, как себя чувствует этот молодой человек? — спросил Николаи.

— Неплохо. Он поправляется. Доктор Эйзенлиб считает, что в конце месяца его можно будет выписать.

— А что было потом?

— Кривиц отогнал машину обратно на стоянку. О продолжении в этот вечер нечего было и думать. А третья накладка произошла тогда, когда доктор Николаи обратился к Гехту по поводу ремонта, последний же в свою очередь передал его просьбу Кривицу. Кривиц рассчитывал, что после этой последней махинации пройдет по меньшей мере недели две, прежде чем обманутые им жертвы спохватятся и заявят в полицию. Но из-за дорожного происшествия полиция незамедлительно приступила к следствию и, само собой, проводила его более тщательно, чем это имело бы место при сравнительно, скажем так, безобидном обмане.

Не будь дорожного происшествия, Кривиц остался бы в стороне и никто даже не подумал бы причислять его к ближайшему окружению Николаи. А тут его втянули в этот круг. Он не рискнул отказаться от ремонта, чтобы не навлечь на себя подозрение, а кроме того, он надеялся, быстро устранив повреждение, скрыть следы наезда и по возможности затруднить розыск автомобиля.

Но с этого дня его преследовали неудачи, да и сам он допускал серьезные просчеты, которые и позволили в конечном счете изобличить его.

— Какие просчеты? — полюбопытствовал Дитер.

— Ну, первый, что он дал себя вовлечь в окружение доктора Николаи. Ему надо было под любым благовидным предлогом отказаться от ремонта. Далее, он навел нас на фрейлейн Альвердес. С его стороны это был весьма ловкий ход, потому что Филиппсталь лежит как раз на дороге, связывающей Клейнмахнов с Вильгельмсхорстом, что навлекало серьезные подозрения на доктора Николаи. Но у фрейлейн Альвердес мы нашли пишущую машинку, а уж от машинки протянулась ниточка к Кривицу. На окне Кривица я обнаружил цейссовский ночной бинокль и, глянув в него, увидел прямо перед собой входную дверь дачи Першке. И тут у меня первый раз мелькнула мысль, что Кривиц причастен к преступлению. Да, а перед этим он допустил еще одну ошибку. Решив, что нам известно больше, чем на самом деле, он вообразил, будто мы связываем его с разгромом на даче Першке. Вот почему он принялся расспрашивать про фотоаппарат да еще делать вид, будто впервые о нем слышит. Рассудил он так: если мы ему поверим, значит, он не имеет к разгрому на даче Першке никакого отношения.

Но мы в то время полагали, что хулиганские разрушения на даче не имеют ничего общего с нашим делом, и потому, разумеется, не поняли, куда он клонит. Лишь на другое утро, услышав о взломщике в доме Николаи и узнав попутно, что у доктора два дня назад был человек, с которым он столковался насчет окраски машины, мы уразумели, что к чему. Человек этот был, разумеется, Вальдемар Кривиц. Находясь у доктора, он впервые услыхал про аппарат и испугался до крайности. Выходит, Бруно украл не только машинку, но и фотоаппарат. Если полиция найдет его у Бруно, тогда все пропало. Значит, надо во что бы то ни стало завладеть аппаратом. Он поехал домой и учинил племяннику допрос. Бруно все отрицал. Кривиц ночью перерыл дачу в надежде, что аппарат где-то там. Безуспешно. Тут появились, мы. Бруно растерялся и чудом не выдал себя. Пришлось Кривицу с помощью пощечин приводить его в чувство. Но ситуация складывалась угрожающая.

Едва мы ушли, он опять взялся за Бруно, зверски избил его и наконец разыскал «Пентину» у Бруно в шкафу. На следующую ночь он забрался в дом к доктору Николаи и подбросил аппарат, чтобы отвести подозрение от себя и навлечь его на Дитера.

Но накануне я слышал от госпожи Ленкейт, что преступник, скорей всего, родом с севера Германии, если судить по его выговору. Это тоже была улика против Кривица, поскольку я уже знал, что он родился и вырос в окрестностях Гамбурга. Тем временем мой коллега Арнольд из разговоров с Вольфгангом Першке узнал, что тот знаком не только с Дитером Николаи, но и с Бруно Гехтом. Теперь уже не стоило большого труда обнаружить в пункте проката автомобилей и мотоциклов в списке клиентов Бруно Гехта, который брал там темно-синюю «яву».

И наконец, Кривиц допустил решающий промах, который дал нам в руки последнее недостающее доказательство, а именно: в тот день, когда он отправился чинить машину доктора Николаи, он по собственной инициативе принес новую фару, хотя доктор Николаи по телефону даже и не заговаривал о том, какого рода ремонт потребуется машине. От возбуждения Кривиц не сообразил, что выдает себя с головой. Знать, какие запчасти понадобятся ему при ремонте, он мог только в том случае, если сам был виновником дорожного происшествия.

Крейцер поднялся с места, его гости тоже встали. Когда обмен рукопожатиями кончился и последний гость ушел, Крейцер со вздохом облегчения повернулся к Арнольду:

— Ну так, с этим делом мы покончили. Не сходить ли нам теперь в столовую и не выпить ли по чашечке хорошего кофе? Мне необходим свежий воздух и что-нибудь укрепляющее.

— Если позволите, — отвечал Арнольд, — я хотел бы угостить вас в честь торжественного события рюмочкой водки. — И, немного помолчав, продолжал с коварной усмешкой: — Лично я уже три дня знал, что Кривиц и есть преступник, но не осмеливался высказать это вслух.

Крейцер так и взвился:

— Вы про что толкуете? Как это знали?

— А помните, Кривиц рассказывал про садовый ресторанчик в Глиндове, откуда Дитер Николаи якобы уехал на «вартбурге»? Я вырос в Глиндове, там есть целых два ресторанчика такого типа, один — на берегу озера, другой — на сосновой горке. Так вот, ни к одному, ни к другому нельзя подъехать на машине.

— Какого же черта вы молчали?!

— Не хотел, чтоб вы опять сердились, как тогда, в случае с монетой. К тому же у вас было такое приподнятое настроение после визита к доктору Николаи.

Крейцер молча воззрился на своего коллегу, на его обычно бесстрастном лице отразилась явная борьба чувств. Потом он пробурчал:

— Я принципиальный враг алкоголя, хотя бы как спортсмен. Но у меня возникло серьезное подозрение, что вы, дорогой Арнольд, личность абсолютно несерьезная и вообще шутник. Такое подозрение можно смыть только водкой. Итак, пошли.

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

Штайнберг Вернер, родился в 1913 г. в Нейроде (ныне Нова-Руда, Польша). Изучал педагогику. В 1933 г. пытался эмигрировать в Советский Союз, но в буржуазной Латвии был арестован и выслан обратно. Год спустя как руководителя группы антифашистского Сопротивления его приговорили к трем годам тюремного заключения. После освобождения работал служащим в книжной торговле. С 1945 г. занимался журналистикой в Западной Германии. В 1956 с. переехал в ГДР, поселился в Дессау.

Опубликовал ряд романов, повестей, рассказов, стихотворений, в том числе сборник рассказов «Тициан в чистилище» (1941), романы: «Музыка в ночи» (1943), «День, влюбленный в ночь» (1955), «Когда часы останавливаются» (1957), «Вода из высохшего колодца» (1962), «Перекладные» (1974) и др.

За успехи в литературном творчестве ему присуждены премия имени Генделя округа Галле (1964) и премия Объединения свободных немецких профсоюзов (1966).

Шнайдер Ганс, родился в 1927 г. в Лангбуркерсдорфе. Был рабочим на лесопильном заводе, потом матросом в торговом флоте. В последний год войны мобилизован, служил на военном флоте. С 1940 г. — рабочий, затем штатный сотрудник Союза свободной немецкой молодежи в округе Готтбус. В 1953 г. поступил в Академию общественных наук и права (Потсдам — Бадельсберг). Работал прокурором, начальником отдела прокуратуры округа.

Писательским трудом занимается с 1962 г. Написал около шестидесяти рассказов, которые публиковались в газетах и журналах, а также романы «Мертвые не молчат» (1965), «Власть полиции» (1972), автобиографический роман «Возвращение, полное приключений» (1969) и др. Удостоен премии им. Карла Блехена округа Готтбус.

Ранк Хайнер, родился в 1931 г. в Бадельсберге. Учился на драматическом отделении училища им. Гельмгольца (Потсдам), где три года был секретарем комитета Союза свободной немецкой молодежи. Окончив училище, один год работал трактористом. В 1952–1954 гг. занимал административно-хозяйственные должности на киностудии ДЕФА, в областном театре в Пархиме. Был режиссером народного театра Хальберштадта.

С 1956 г. пишет сценарии преимущественно приключенческого жанра для радио, телевидения и киностудии ДЕФА. Его первый роман, «Бессилие всесильных», увидел свет в 1972 г., за ним последовали другие приключенческие романы: «Автомобильный вор», «Фальшивая монета», «Зеленый призрак».

Примечания

1

В стиле сладкой жизни (франц., итал.).

2

Во всеуслышание (лат.).

3

Шпитцвег, Карл (1808–1885) — немецкий художник.

Content

Современный детектив ГДР

Вернер Штайнберг ШЛЯПА КОМИССАРА

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

Глава седьмая

1

2

3

Глава восьмая

1

2

3

4

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

Глава десятая

1

2

3

4

5

6

7

Глава одиннадцатая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава двенадцатая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Ганс Шнайдер НОЧЬ БЕЗ АЛИБИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Хайнер Ранк ДОРОЖНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

Примечания