Валерий Поволяев

Тихая застава

Этого чернобородого, с быстрыми светлыми глазами человека капитан Панков заметил в кишлаке и сразу обратил на него внимание. Во-первых, раньше он не видел его, а во-вторых, очень уж проворный был этот человек – весь в движении, словно ртуть. Лицо – резкое, точеное. От уголков носа ко рту, в жесткий смоляной волос бороды опускаются две твердые складки – словно два багра. Или два копья. Глаза – прозрачные, с медовым отливом, холодные, как горная вода, и что за рыба в этой воде плещется – сразу не поймешь. А может быть, не поймешь и никогда: человек этот был непростой. Сложный…

Интересно, почему это у нас повелось говорить про паршивого человека – сложный? Сложный, мол, человек… А чего в нем сложного, собственно, кроме гнили в желудке да желчи в сердце? Нет, не перевелись все-таки деликатные словотворцы в конце двадцатого века.

Чернобородый вышел из-за глиняного дувала прямо на пограничников, но назад, в дувал, не попятился, прятаться не стал, коротко и смело глянул на Панкова, сразу вычислив в нем командира, потом пробежался глазами по его бедной амуниции, усмехнулся едва приметно.

Панков со своим напарником сержантом Дуровым неспешно прошествовал мимо – хоть они и чужие на этой земле, к России уже никакого отношения не имеющей, – Таджикистан стал суверенным государством, только очень уж много кашля от этого суверенитета, – а все-таки хозяева тут они, пограничники, погранцы, – они, а не этот чернобородый душман.

Только душман ли он? Вдруг это выпускник университета из Душанбе, который приехал в кишлак просвещать здешних темных жителей по части алгебры с геометрией? Или какой-нибудь чин из Верховного Совета республики? Либо муфтий Таджикистана?

– Кто это был, бабай? – спросил Панков у бабая Закира, с которым успел установить добрые отношения.

Пару раз выручал Закира соляркой, один раз дал десять литров, в другой раз – пятнадцать, хотя сам считал солярку по каплям, готов был разливать ее пузырьками, стопками, как водку – продукт, кстати, еще более редкий на границе, – и каждому пузырьку вести строгий учет, записывать расход в журнал. Но бабаю солярку дал, поскольку знал – в кишлаке с горючим и с продуктами дело обстоит хуже, чем на заставе.

– Это? – бабай Закир помял пальцами воздух, словно бы соображая, что же ответить капитану, усмехнулся чему-то своему, далекому. – Горный таджик это, вот кто.

Горные таджики – особая нация в Таджикистане. Говорят, что это осколок арийской расы – светлолицые, светлоглазые, с тонкими европейскими лицами, они никак не походят на равнинных таджиков – тех же кулябцев или гиссарцев, к примеру. Горные таджики – это горные таджики…

Они жили много беднее равнинных таджиков и ненавидели их за свою собственную бедность: ведь в горах, кроме снега, камней да льда, ничего нет, а внизу, в долинах, растет виноград, растут огромные сахарные дыни и разные овощи, земля дает хороший хлеб и хлопок, она вообще дает все – земля здешняя такая, что воткни в нее, как говорят, пластмассовую расческу – обязательно вырастет слива или другое дерево, побогаче сливы; земля же вверху совсем иная – много требует и мало дает.

Впрочем, горных таджиков сейчас осталось всего ничего и разбросаны они по всему Памиру.

– Горный таджик – понятие растяжимое, бабай, – сказал Панков, – откуда он конкретно? Из какого кишлака? А может, он из города, – не знаешь, бабай?

– Не знаю, к сожалению, капитан.

– Ну кто он хоть, друг или недруг? Хороший человек или плохой, редиска, как говорил у нас один герой в очень популярном фильме, или нет? Кто?

– Наверно, это самое, капитан… редиска! Репа. Рад бы тебе сказать, что он хороший, да… – бабай красноречиво развел руки, вздохнув: – Хочешь чаю по-дунгарски, капитан, а? Настроение улучшает, здоровье укрепляет, в голову мысли хорошие приходят…А?

Панков отказался от вкусного дунгарского чая – не до того было, да и вообще уже пора возвращаться на заставу. Глянул внимательно на Закира.

– Больше ничего сказать тебе не могу, – бабай Закир приподнял тюбетейку, почесал бритую макушку, – поскольку сам еще не знаю.

– Но человек-то он в кишлаке посторонний…

– Посторонний, – согласился бабай Закир, – хотя и имеет тут одного родственника…

Капитан не стал торопить бабая Закира с ответом, глянул только на часы: времени у него было уже в обрез.

– Утеген Утенов доводится ему кем-то близким, – сказал бабай Закир.

Утеген Утенов мало чем отличался от остальных дехкан – ходил в таком же рваном халате и в промасленной тюбетейке, до перестройки работал трактористом на колесном «Белорусе», совхоз платил ему довольно приличные деньги, а потом все покатилось в тартарары – не стало ни совхозов, ни денег… В Таджикистане долго ходили старые советские деньги, а потом Москва прислала целый самолет новых, уже ельцинских рублей, но до народа дошли почему-то только пятисотрублевые бумажки…

Панков знал, что в некоторых кишлаках даже через несколько лет после развала СССР ни разу не видели новых российских рублей, хотя Таджикистан оставался в рублевой зоне, – эти деньги до них просто-напросто не дотянулись, ручей иссох раньше, на полдороге, среди коммерческих палаток пригородов Душанбе и крупных городов. Утеген-механизатор не был окрашен ни в какой цвет – ни в зеленый, ни в белый, ни в красный, – тихий как мышь, неприметный, бедный, с кагалом детей и зачумленной, носатой, по-вороньи горластой, с десятком длинных засаленных черных косичек женой, прозванной Мухой. Муха – сокращенно от ее имени Мухабад, а Мухабад, как знал капитан, в переводе на русский означает «любовь». Значит, Муха – это Люба.

– Ладно, бабай Закир, нам пора на заставу. – Панков обнял поднявшегося с тюфяка бабая, похлопал его по спине.

Тот в ответ похлопал по спине капитана Панкова.

Застава Панкова занимала каменистый аппендикс, на котором высились два тощих пирамидальных тополя – больше тополей не выросло, семена не зацепились за камни, не смогли. Когда-то здесь тянули дорогу и строители поставили на аппендиксе несколько балков – тут и вода рядом, и обдув есть, что очень важно: если в других местах людей добивают комары, то здесь ветер сносит их в сторону, оттесняет к расщелине, в которую с ревом уносится мутная пянджская вода, и дышать тут немного легче.

Комары здесь не дают жить ни людям, ни зверям, обгрызают до костей, выпивают кровь, и бывает, что от иного человека остается только кожа, в которой, как в мешке, бренчат кости. В общем, место это было неплохое, и, когда строители ушли, на аппендиксе поставили заставу. Строители по ведомости передали пограничникам свое имущество, то, что пограничники не приняли – бросили: все равно ведь не нужно, на прощание прокричали что-то по-таджикски, добавили по-русски: «Держись, погранцы, в-вашу мать!» – и исчезли.

«Погранцы» начали обживать аппендикс. Балки оказались гнилыми, сплошь в дырье, их надо было обшивать деревом, два длинных, схожих с хлевами дощаника тоже требовали доделки, туалета не было вообще – доблестные труженики в тюбетейках предпочитали обходиться кустами, бани тоже не было.

Начальник заставы, у которого Панков принял дела, кое-как залатал дыры, один из балков определил под баню и дальше заниматься благоустройством не стал – не до того уже было, началась война, а потом и вовсе угодил в госпиталь – не выдержал того, что видел, произошло помутнение в мозгах. Такое, увы, случается и с пограничниками.

Приняв заставу, Панков первым делом проверил жилье солдат, потом столовую и баню. Собственно, баню осмотрел даже раньше, чем столовую, поскольку знал: когда солдат намерзнется в горах и студь проникнет в кости, спасти солдата может только баня – без бани солдат уедет на родину изогнутым, горбатым, скрипучим от ревматизма, прострелов и знаменитой дворянской болезни люмбаго, и дома, пока не вылечится, не будет слезать с больничного листа – как сядет на него верхом, так вряд ли и соскочит. Если, конечно, врачи не подсобят.

Прибыл Панков на заставу в начале января, в банный день, предупредил старшину:

– Сегодня пойду со всеми в баню.

– Не ходите только первым, товарищ капитан, – неожиданно предупредил тот.

– Почему? – Панков нахмурился.

– Ну как сказать, товарищ капитан… У нас последующие моются на тепле первых.

– Что-то я ничего не понял.

– Как вам сказать, товарищ капитан, – старшина замялся. – В общем, для этого надо сходить в баню – тогда все станет понятно. Первые у нас идут только по жеребьевке.

– Ничего себе, – сказал Панков и пошел в баню первым. Без всякой жеребьевки.

Разгадка была проста: все тепло из бани довольно скоро уходило в разные щели и дыры – в старом непроконопаченном балке оно почти не задерживалось. И только когда доски в балке разбухали, утечка делалась меньше. Балок надо было не только изнутри обшивать досками, но и делать хорошую прокладку из утеплителя, подгонять дверь, чтобы не было щелей… Но где достать доски, где взять стекловату – лучший, как известно, утеплитель, – где взять обычные гвозди, в конце концов, не говоря уже о гвоздях деревянных, дорогих, потому что полки в балке надо скреплять шпоном – дубовыми клинышками, железный же гвоздь может оставить на заднице ожог.

Нет, ничего этого не достать в Таджикистане, бывшем когда-то таким теплым, дружественным, а сейчас – враждебном, затаившемся с ножом, зажатым в руке за спиной.

Надо было что-то придумывать, искать материал под ногами.

В баню Панков пошел вместе с сержантом Дуровым. В железной бочке, поставленной на печку-буржуйку, слабо потрескивали битые изоляторы, снятые с поваленных электрических столбов, – они держали жар лучше камней. Здешние камни, раскаляясь на огне, трескались с винтовочным грохотом, плевались осколками, – осколки эти людей не щадили, жалили, будто пули, поэтому колотые изоляторы были самым подходящим материалом для печи.

Все остальное вызвало у Панкова некий приступ зубной боли. Баню надо было делать. Холод в бане стоял собачий, вода, выплеснутая на изоляторы, мигом превращалась в крапивное облако пара, обжигала кожу, выбивала из глаз слезы и в ту же секунду вытягивалась в невидимые щели. В бане вновь делалось холодно.

– Как же вы тут паритесь, сержант? – не выдержал Панков, глянув на покрытые куриными пупырышками плечи Дурова. – Тут же воспаление легких можно получить в несколько минут.

– И коклюш тоже, – у Дурова была треснута нижняя губа, сочилась кровью – не только губы, бывает, все лицо сечет до крови злой здешний ветер, дырявит тело, пытается выдавить глаза, ноздри забивает снегом и каменной пылью так, что не продохнуть, – из-за треснутой губы Дуров не мог улыбаться, вместо улыбки у него жалко подергивались уголки рта. – Зато следующим, кто пойдет за нами, будет лучше, – сказал он.

Теперь Панкову окончательно стало понятно, о чем говорил старшина, он хмыкнул и с досадою покрутил головой: хорош гусь, этот старшина, вместо того, чтобы самому заколотить щели, заткнуть тряпками дыры, он предупреждает… Вот дипломат ленинской школы!

Из бани вылезли полувымытые, мокрые, следом за ними в баню нырнула очередная пара, более довольная, чем Панков с Дуровым: капитан с сержантом немного нагрели «парилку» – хоть зубами стучать не будут.

– Баню надо делать, – сказал капитан, – и чем раньше – тем лучше. В первую очередь.

Так он и поступил. О том, как Панков делал баню, – речь особая.

…В этот раз он также пошел в баню с сержантом Дуровым и тремя другими солдатами, заступающими в наряд, – озабоченный, молчаливый, обдумывающий встречу с памирцем и разговор с бабаем Закиром. Памирец появился в кишлаке неспроста.

На улице уже было темно, в горах всегда быстро темнеет, – тяжелое черное небо опустилось на хребты, скрыло в своей плоти округу, удушило, сжало в тисках землю, только с Пянджем никак не могло справиться – река, расположенная рядом с балками, метрах в сорока всего, беспокойно ворочалась, бурчала, клекотала недовольно, затихала, но потом словно бы пробуждалась вновь с громким захлебывающим звуком, будто пьяный мужик, подавившийся собственным храпом, пробовала высвободиться из черных тисков, напрягалась, но не тут-то было – ночь оказывалась сильнее реки. Было холодно, с заснеженных угрюмых вершин, скрытых темнотой, принесся секущий, пробирающий до костей ветер, такой острый, что от него невольно заныли зубы, – и, несмотря на холод, – душно.

Не хватало воздуха, дыхание прерывалось, что-то осекалось в легких, вызывало неудобство, внутреннюю оторопь; капитан не сдержался, закашлялся, вопросительно глянул вверх: что там, в небе?

Небо было по-прежнему черным, удушающе гулким, пустым – ничего в нем не изменилось, – ни одной звездочки, ни единой блестки, хотя звезды в горах всегда бывают крупные, сочные, влажно переливаются, подманивая к себе кого-то – наверное, души человеческие, – и вряд ли что изменится в ближайшие часы.

Из головы никак не выходил памирец. Зачем он сюда приехал? Поди проверь… Это раньше можно было проверить, когда существовал Советский Союз. Сейчас Союза нет, а Россия к Таджикистану имеет такое же отношение, как Аргентина к Румынии, это у себя в России можно проверить документы у любого гражданина, если он не понравился, а здесь, в Таджикистане, не очень-то проверишь. Вот времена наступили! А когда этот приезжий памирец возьмется за автомат – проверять будет поздно.

С другой стороны, сейчас на дворе март, самое начало, боевых действий пока быть не должно – перевалы закрыты. Если кто-то и затеет стрельбу, ввяжется в бой – вряд ли получит подкрепление: ходить через перевалы по снегу еще ни один душман не научился.

Но скоро, очень скоро все начнется. Весна в горах бывает бурная, снег тает быстро – как начнет таять, тогда и забряцают оружием разные чернобородые люди с яростными глазами и печеными от крепкого здешнего солнца лицами.

– А тишина-то, тишина, товарищ капитан, – даже дизеля не слышно, – задумчиво проговорил Дуров. – Дизель обычно всегда бывает слышно, а сейчас нет.

– Дизель стоит в бетоне, закрыт хорошо, да потом воздух – тяжелый, сырой, плотный, в таком воздухе все глохнет, все звуки. И Пяндж обычно ревет так, что хоть танковый шлем на голову натягивай, а сейчас вон – стыдливым стал, как невеста, едва-едва бормочет. Словно бы голоса у него нет, один шепот остался.

– Ночь и его задавила, товарищ капитан.

– Пора в обход, а потом спать, – сказал Панков сержанту. Крикнул в темноту: – Чара!

На окрик принеслась крупная остроухая овчарка, села на камень около капитана. Чару Панков привез с Большой земли, из России, взял щенком величиной с варежку, выходил, когда она заболела, вырастил – в результате хороший пограничник получился, ни одному солдату не уступит, и вообще, если бы не Чара, Панкову жилось бы намного труднее. И уж скучнее, это точно.

– Как только ребята в бане отмоются – дизель надо заглушить, – сказала Панков, – передай это старшине.

Застава продолжала сидеть на голодном пайке. Норма существовала одна: чем меньше они будут жечь горючего – тем лучше, чем меньше есть – тем лучше, чем меньше тратить патронов – тем лучше… И так далее. Россия о них словно забыла – о пограничниках, оставленных ради исполнения каких-то высоких государственных целей в Таджикистане, – бросили на произвол судьбы, как нечто ненужное, мешающее, лишь впустую занимающее место в доме, почти не присылает Россия ни денег, ни еды, ни патронов, ни людей для пополнения, ни горючего для машин – нич-чего! Только начальственные указивки да призывы держаться…

А как держаться? И без того они держатся на честном слове. Солярку считают по каплям, патроны по штукам, хлеб по кускам – по одному куску на день, норма, как в блокадном Ленинграде в годы войны, соль – по щепотям…

Хорошо, хоть здешняя живность выручает – дикие кабаны, которых местные жители-мусульмане не едят, горные козлы да дикобразы. Мясо у дикобразов очень вкусное. Котлеты из дикобраза – пальчики оближешь, пельмени – еще лучше.

Кстати, еда на кухне кончилась, завтра придется снова идти на кабана. И не дай бог, попадется какой-нибудь заразный, с трихинеллезом, с солитером или личинками неведомой звериной пакости – тогда денег у всех пограничников не хватит, чтобы вылечить одну заставу. Но делать нечего, на кабана идти придется – есть-то что-то надо!

От заставы в кишлак вела единственная дорога – узкая, по которой едва проходил бронетранспортер, и то в нескольких местах, где надо было поворачивать, задевал задом либо боками за камни, плотно подступающие к дороге, – слишком громоздка, сильна и неуклюжа была машина, – эту дорогу Панков приказал на ночь минировать. Сигнальными минами. Вреда от сигнальных мин никакого – если только какой-нибудь бабай от хлопка штаны обмокрит, а пользы много: застава будет знать, что ночью к ним кто-то идет. Главное – знать, а уж вопрос о встрече – это вопрос другой. Можно и компот приготовить для незваного гостя, а можно и пулеметную ленту. Хотя по ночам добрые люди в гости не ходят.

Еще по паре мин Панков решил поставить на обводных укороченных тропках, также ведущих в кишлак, – и эта мера предосторожности не помешает. Хлопот только много – вечером ставить мины, утром снимать.

Кишлак жил так же голодно, как и застава: в ином доме даже пару лепешек испечь было не из чего. А в доме – дети. Их у таджиков бывает много, не то что у русских. Тут по одному-два ребенка, как у нас, иметь не положено, положено иметь много детей – как минимум восемь – девять человек. Ну а максимум никто не определял – чем больше, тем лучше, ограничений нет. И все пищат, все кричат, все просят есть – забот больше, чем с целой заставой. Панков рад бы помочь кишлаку, но сам каждую щепоть крупы держит на учете, от постоянного, сосущего, словно застарелая болезнь, чувства голода живот уже слипся, щеки и глаза ввалились. Панков иногда смотрел на себя в зеркало и не узнавал, это был он и не он одновременно: брови взлохмаченные, глаза словно бы из темных колодцев просвечивают слабыми, едва живыми огоньками – в каждом зрачке будто бы по маленькой коптюшечке зажжено, волосы на висках поседели, хотя лет-то капитану всего ничего – двадцать пять и до седины тянуть надо еще как минимум лет двадцать. Но нет, Панков уже седой.

Он пробовал отпустить усы, но с усами не понравился сам себе, не то чтобы какой-нибудь женщине, – душман какой-то, а не русский офицер, – и сбрил их. Конечно, вид у него и у ребят, несущих службу на заставе, был бы другой, если бы имелась еда. Но еды не было. Ни на заставе, ни в кишлаке. Люди и тут и там добивали старые запасы, да еще пользовались тем, что удавалось сшибить на горной тропе либо выловить из ледяной воды Пянджа.

На этот раз Панков пошел в кишлак с рядовым Кирьяновым – смешливым, конопатым, как дикое птичье яйцо, питерцем, все лицо у Кирьянова было крапчатым, брови и ресницы – медные, в светлину, а голова – рыжая, как огонь, прикуривать можно. Ребята прозвали Кирьянова за огненную голову Трассером. Трассер был не только смешлив, но и болтлив, с ним было весело идти.

Пока шли в кишлак, Кирьянов все приставал к Панкову:

– Товарищ капитан, скажите: маленький, серенький, на слона похож… Кто это?

– Поросенок.

– Неверно. У поросенка нет хобота.

– Тьфу. А я думал, это что-нибудь из загадок девятого круга ассоциации, а у тебя, как оказывается, что-то совершенно реальное. Пиявка.

– Неверно.

– Камень с берега реки Пяндж, с дыркой, похожий на слона. С хоботом и хвостом.

– Неверно, – безжалостно произнес Трассер.

– Тогда кто же?

– Слоненок. А почему, товарищ капитан, штатские ходят в ботинках, а военные в сапогах?

– Не знаю. Так принято, Кирьянов.

– Неверно. Штатские в ботинках, а военные в сапогах ходят по земле.

Так в шутках, в прибаутках, в перескоках с камня на камень и дошли до кишлака. По дороге Панков засекал все, что видел, всякую мелочь: вот яркий оборванный проводок попался по пути – валялся на обочине в тридцати шагах от того места, где пограничники ставили сигнальную мину, – откуда он? Неужели ночью к заставе кто-то шел и останавливался на этой черте? К чему, как, к какой конструкции был прилажен этот заморский – явно не отечественного производства, – проводок? К какому такому фугасу?

А вон стреляная гильза валяется, потускневшая, с позеленевшими боками, от пистолета Макарова. Откуда здесь гильза?

На разъездной площадке, где могли разъехаться два «уазика» – на такой узкой дороге обязательно должны быть разъездные площадки, иначе машинам не разойтись, – сырое, похожее на масляное, пятно. Что за пятно?

Так что разной мелкоты, вопросов этих незначительных, по дороге возникало много. К сожалению, их было больше, чем ответов.

Едва войдя в кишлак, пограничники столкнулись со светловолосой, сероглазой, очень красивой девушкой, неважно, как и все здешние жители, одетой – в свободно-бесформенный полосатый халат и старую душегрейку. Девушка, увидев мужчин, привычно подняла край платка, закрывая себе лицо. Так было принято в кишлаке, и она подчинялась здешним законам.

«Мам-ма мия! – внутренне охнул Панков. – До чего же хороша, зар-раза! И откуда взялось это диво природы в этих мрачных горах, среди черных, как смоль, людей? Ну будто речка Каменка!» – у Панкова в детстве имелась памятная речка Каменка, он дважды отдыхал на ней пацаном, в пионерском лагере – хотя и считалась речка Каменкой, а в ней ни одного камня, ни одного голыша не было – сплошной золотистый песок. И сама она была светлая-светлая. «Мам-ма мия!» – еще раз внутренне охнул Панков.

– Юлия! – обрадовался, увидев девушку, Трассер. – Товарищ капитан, вы с Юлией разве не знакомы?

– Нет, как-то не довелось, – смущенно пробормотал капитан.

Юлия была диковата, воспитана, похоже, в местных традициях, по которым женщина не считалась человеком – лишь довеском, не самым достойным, хотя и необходимым приложением к бритоголовому и редкобородому, обутому в пропахшие потом галоши мужчине – какому-нибудь Юсуфу, Мурзе или Хабибулло. Она отстранилась от Трассера, который бесцеремонно раскинул обе руки в стороны, словно бы желая поймать девушку, косо глянула на капитана и произнесла тихим ровным голосом:

– Здравствуйте!

Панков, будто бы вспомнив свое прошлое, военное училище со строевой муштрой, ловко щелкнул сбитыми растрескавшимися каблуками своих десантных ботинок и стремительно поднес пальцы к старой выцветшей панаме:

– Капитан Панков Николай Николаевич! – представился он. Добавил: – Здравия желаю! – Почувствовал, как у него защемило, сжало сердце: что же делает здесь эта девушка со славянской внешностью? Славянам же здесь жить просто противопоказано. Даже служить и то непросто, не то чтобы жить, но ни у него, ни у Трассера выбора нет – они при погонах, но у Юлии-то выбор должен быть! Или нет?

Юлия еще раз взглянула на капитана – Панков отметил, что глаза у нее серые, тяжелые, спокойные, по ним трудно прочитать, о чем думает человек, – пошла по тропинке к крайнему дувалу.

– Красивая, правда? – тихо, чтобы не слышала Юлия, сказал Трассер. – У нас ребята пробовали к ней подкатиться, даже домой, в Россию, хотели увезти – она ни в какую.

– Очень красивая, – согласился с Трассером капитан. – Только раньше я ее что-то не видел, хотя я здесь нахожусь уже два с лишним месяца.

– Она на люди не выходит, боится местных. Потому и не видели, товарищ капитан.

– Интересно, что ее тут держит?

– Предыдущий начальник заставы – перед вами что был, – тоже к Юлии подкатывался, слюнями, извините, истек, – а Юлия нивкакую. Что ее тут держит? Бабка. Бабка у нее здесь живет, – совершенно чудовищный экземпляр. Страшна, как две роты арестантов, выстроенных в ряд…

– Русская?

– Русская, хотя веры нерусской – мусульманка. На фронте когда воевала, познакомилась с таджиком, чем-то он ее взял. В общем, привез он ее сюда. Но женился только тогда, когда она все обряды мусульманские выполнила и перекочевала в его веру. Но Аллах этой паре не помог – у них не было детей.

– Ни одного?

– Ни одного. Хотя в семьях здешних детей столько, что сосчитать невозможно. В любой дувал загляни – ребятишек, как в районном детском саду.

– А сама Юлия откуда?

– Юлия жила в Душанбе. Училась в университете. На третьем, кажется, курсе началась война. Когда стали убивать русских – убили ее родителей. На автобусной остановке. Подвалила толпа пьяных тюбетеек и накинулась на отца – военный, дескать! Мать стала заступаться. Убили и мать, и отца…

– С-суки! – не сдержавшись, выругался капитан, оглянулся на Юлию – та была уже далеко, входила в воротца крайнего дувала, походка у нее была легкой, птичьей, будто у балерины, – казалось, Юлия шла, не касаясь земли. Ни внешность, ни фигуру ей не могла испортить даже самая безобразная одежда.

– Вах! – восхищенно, на грузинский манер, воскликнул Трассер. – Какова порода, товарищ капитан?

– Действительно, порода, – согласился с Трассером Панков, хотя в слове «порода» было скрыто что-то смутное, чужое… Собачье, что ли. Это у Чары может быть порода, а не у Юлии. – А как она сюда попала?

– Бабка Страшила – дальняя ее родственница по отцовской линии. Страшила к ним в Душанбе за покупками ездила, часто останавливалась, а когда началась заваруха, забрала Юлию сюда, чтобы та отсиделась в кишлаке. Потом не отпустила в Душанбе, посчитала, что опасно.

– И правильно сделала, – сказал капитан. – Может, у Юлии родственники в России есть.

– Говорят, что нет. Раньше были, а сейчас нет.

– И что, из близких осталась только эта Баба-яга?

– Баба-яга, кстати, Юлию сделала мусульманкой. Иначе, сказала, на Востоке не выжить. И Юлия, говорят, приняла мусульманство. А может, враки все это.

– В Душанбе она не пробовала снова вернуться?

– Пробовала, только от квартиры-то у них один пепел остался. Все сожгли «вовчики» либо «юрчики» – те и другие научились обращаться со спичками, товарищ капитан. В этом вы еще убедитесь.

– Уже убедился, Кирьянов, я ведь здесь, на Памире, в отряде три года.

– Квартира у Юлии находилась в зеленом районе, не в центре, а на окраине Душанбе. Там – полный беспредел, людей жгли вместе с мебелью и книгами. Так поступили и с ее квартирой – вначале разграбили, а потом сожгли.

– Это памирцы, их почерк. Позавидовали городскому богатству, – убежденно проговорил Панков. – Памирцы оказались на редкость завистливыми людьми. Девиз у них был один – грабануть и умчаться к себе, спрятаться в норе. В иных дувалах на Памире стоит по пятнадцать ворованных машин. Да каких! «Скорая помощь», поливалки, машины для вывоза дерьма, бензовозы с мазутом, которые никогда уже не отмоешь, – они ничем не брезговали, все тянули. Вы, Кирьянов, в Душанбе бывали?

– Мимо проследовал. Без заезда, товарищ капитан.

– Странно, а мне показалось, что бывали, – больно уж убедительно говорите.

– Это я за Юлию переживаю.

– Русские сейчас действительно только в центре Душанбе живут, с окраин съехали – на окраинах по-прежнему убивают. А в центре наш танковый полк стоит, там же – штаб двести первой дивизии, русские к ним и жмутся. Больше надеяться им не на кого, защиты у них нет.

– Ох, и времена наступили, товарищ капитан!

– Поганые!

Дальше они шли молча. Так молча и свернули в дувал бабая Закира.

Чернобородый, светлоглазый памирец еще находился в кишлаке – бабай Закир видел его сегодня утром.

– Где он может быть сейчас? – спросил Панков.

– Кто знает, – задумчиво протянул бабай Закир, – сидит где-нибудь в дувале, насвой жует, думает.

Насвой Панков однажды пробовал – отвратительная штука: табак пополам с пеплом, но те, кто привыкнет к нему, потом, говорят, до самой гробовой доски отвыкнуть не могут.

– Одно знаю, капитан – пока ты в кишлаке, он из дувала не покажется. Один раз показался – и хватит!

Все дувалы здесь похожи друг на друга, будто лепил их один человек – толстобокие, растрескавшиеся, глина кое-где окаменела, просела, каждый дувал – это маленькая крепость, и что в крепости той происходит – не рассмотреть.

Увидел капитан Юлию – и сердце сжалось от тоски и любви к дому, России, к тому, что осталось там, где-то далеко-далеко за горизонтом, но в душе, в памяти, в теле сидит так прочно, что никакой саперной лопаткой не выскрести, и ножом, будто болевой нарост на дереве, не срезать. Но надо сдерживать себя, не раскисать – размякший человек не способен сопротивляться, а здесь, на памирской границе, люди, не способные сопротивляться, погибают. Сердце застучало громко, болью отозвалось в затылке, но капитан быстро одолел себя, спросил бабая Закира ровным, спокойным, почти бесцветным голосом: – А как, бабай, зовут этого памирца?

– Файзулло.

– Файзулло? И никаких фамилий? Больше ничего?

– Больше ничего. Файзулло. Коротко и ясно. Это у вас, у русских, – фамилии, имена, отчества, запутаешься, а у нас главное – не фамилия, а человек. Одного имени достаточно, чтобы жить с именем Аллаха на устах.

– Файзулло, Федька, если по-нашенскому, по-русски, значит. Или Федот.

– Федька, – невольно усмехнувшись, подтвердил бабай Закир.

– Можно по-другому назвать. Фаддей, Феодосий, Феофан, Фрол, Феоний… Но Федька – лучше всего. – Панков тоже улыбнулся: усмешка бабая была необидной, аккуратной, не задела Панкова, – душман этот Федька, редиска, нехороший человек!

Еще одну новость узнал Панков от бабая Закира: ночью несколько человек попытались разобрать колхозный дизель и унести его – сторожа оглушили тракторным шкворнем, хорошо, что череп не пробили, спеленали, будто ребенка, и спокойно приступили к разборке агрегата.

Если бы не раис-бобо – председатель колхоза, которому не спалось, – кишлак остался бы без дизеля.

Здесь, в Таджикистане, пока все сохранилось по-старому – и колхозы, и совхозы, и раисы – главные лица в кишлаках, нового ничего не придумали, да вряд ли новое, даже изобретенное гениальной головой, будет лучше старого.

«Значит, чуть не разобрали двигатель. А куда могли унести раскуроченный, разложенный по болтам дизель? Не в Душанбе же, через заснеженные, закрытые перевалы. И не в соседний кишлак – туда по снегу, по лавинам тоже не пройти, да дизель там окажется все равно, что топор посреди глиняного пола, – у всех на виду. Так куда же должен был уплыть дизель? Явно, за Пяндж, в Афганистан. Через границу. Больше некуда», – вот к такому выводу пришел Панков.

Обидно было: почему же душманы считают границу дырявой, сквозь которую можно протащить что угодно, даже слона с атомной бомбой на горбу? Но ведь это же не так!

Хоть и разгуливался сегодня денек, ветер сгреб остатки облаков, оттащил их в сторону, в ущелья, закупорил там каменные теснины, хоть небо и расчистилось, выглянуло солнце и стало светло, на душе светло не было.

В полдень из отряда прибыл вертолет – старый, с помятыми боками и тщательной железной штопкой на месте дыр, оставленных пулями, «Ми-8» привез несколько несвежих, месячной давности газет из России, – но это в России, в Москве они несвежие, а здесь самые свежие, свежайшие. Панков пересчитал их поштучно – всего было шесть пожелтевших, отпечатанных на не самой высокосортной бумаге газет, – несколько ящиков патронов, ящик гранат, два мешка крупы и два мешка муки.

Солдаты, увидев мешки с провиантом, повеселели:

– С хлебом будем! А то кишка кишке кукиш показывает. Хватит кукишей!

– А мяса нет? – спросил Панков у старшины из штаба отряда, доставившего груз. – Тушенки, консервированной колбасы?

– Что вы, товарищ капитан! Мы уже забыли, как консервированная колбаса выглядит. А что до тушенки, то мы лишь помним, как она пахнет, и все. Да на будущее надеемся.

– На нет и суда нет, – неожиданно спокойно отнесся к отсутствию мясных продуктов капитан, – сами добудем.

С вертолетом прибыл сотрудник разведотдела капитан Базиляк – хмурый, со сросшимися на переносице бровями, заикающийся после контузии, полученной в бою с «вовчиками», и плотно сжатым ртом.

– Продукты потом, – он потянул Панкова за рукав, – давай-ка отойдем, капитан, в сторону.

– Ты что, торопишься назад? Сразу обратно? Мы тут охоту на кабанов затеяли. Нашли одну кабанью семейку: папаша, мамаша и трое взрослых боцманят. Собираемся пару боцманят застрелить.

– Святое дело, – Базиляк одобрительно покивал, – особенно когда жрать хочется.

– Так что оставайся! Приглашаю. Горячей печенки попробуешь. На вертеле. С костра.

– Не могу. А новости у меня, значит, такие. Через неделю, через десять дней перевалы начнут таять, раскрываться, через них уже можно будет ходить…

– Да я и сам об этом думаю, в голове дырка уже образовалась. Самое главное время наступает, – при мысли о том, что перевалы скоро откроются, у Панкова внутри возникал невольный холод: рождался крохотный, острый, противно острекающий пузырь, увеличивался, – подросший, он стремительно подскакивал вверх, подкатывался под сердце, торкался в него, будто гвоздь, примерялся – а не вонзиться ли? – и лопался, причиняя Панкову боль. И все равно ему казалось, что откроются перевалы нескоро, где-то в далеком туманном будущем. Нет, – скоро.

– Ожидается большое наступление из Афганистана – такие у нас есть данные. Наступление будет идти по трем направлениям, два из них – Душанбе, одно – Куляб.

– И много народу собирается в это… в наступление? – спокойно спросил Панков.

– Много. Несколько тысяч человек. Предположительно – до четырех.

Четыре тысячи душманов, духов, прохоров, душков – как еще величают этих людей? Четыре тысячи… А у Панкова на заставе всего восемнадцать человек.

– Твоя застава попадает на одно из направлений, – сказал Базиляк. Речь у него была неровной, как бы мерцающей, он говорил то лучше, то хуже, иногда вообще не мог говорить – раздавалось сплошное аканье либо оканье – протяжное, беспомощное, с всхлипами. Базиляк мучительно краснел, рот у него обиженно дрожал, на глазах появились слезы, но ничего поделать с собой не мог. Одно утешало: со временем контузия должна была пройти.

– Я это понял, – сказал Панков.

– Тебе будет придано усиление – подвижная группа. Двадцать пять человек.

– Восемнадцать плюс двадцать пять… Итого – сорок три. Не так уж много, если на заставу навалится, скажем, тысяча человек.

– Больше людей нет, – сухо произнес Базиляк. – Никто ничего не даст. Бей не числом, а умением. Как Суворов. Вот и все люди.

– Спасибо! – Панков усмехнулся. – Дожили! – Он хотел добавить что-то еще, но вместо этого лишь обреченно махнул рукой: все разговоры будут пустыми; губы у него дрогнули, выдали состояние хозяина, и Панков вздохнул: – Эх, Россия, Россия!

– Закапывайся в землю, строй дополнительные инженерные сооружения.

– Я и так уж закопан по самую макушку, дальше некуда.

– М-да, – Базиляк помолчал. – А у тебя самого какие-нибудь новости есть?

– Так, кое-что по мелочам. Крупного ничего нет. Дядя один интересный в кишлаке появился.

– Имя, фамилию не знаешь?

– К сожалению. В кишлаке зовут его Файзулло. Но Файзулло ли он – один Аллах знает. В документы заглянуть нет возможности.

– Как выглядит?

– Типичный памирский таджик, ариец. Чернобородый, светлоглазый. Думаю, работу против нас ведет. Прикидывает, можно ли взять на заставе оружие. Возможно, людей к себе вербует…

– Это не «возможно», это точно. Эмиссары «юрчиков» сейчас по всему Таджикистану ездят, своих выискивают. Наши уже накрыли несколько человек, взяли с помощью таджикской безопасности. Ясно одно: если «юрчики» придут к власти – всех русских в Таджикистане вырежут. Так что попробуй, капитан, узнать точные данные этого душмана. Проверить чернобородого Файзулло никогда не помешает, – рот у Базиляка задергался, словно бы он впустую хватал воздух и никак не мог захватить, лицо покраснело, в груди начал раздаваться сухой древесный скрип, на крыльях носа выступил пот – Базиляку надо бы поехать на Большую землю, подлечиться, но он этого сделать не может – дело бросить не на кого, и из Таджикистана вот так просто – погрузился с чемоданом в «серебристый лайнер» и укатил – не укатишь. – Контузия проклятая! – кое-как справившись с собой и вытерев платком рот, огорченно пробормотал Базиляк.

– Со временем пройдет… Ты только держись! – сказал Панков. А что еще он мог сказать? Ему было жаль Базиляка.

– Со временем… Мне сейчас надо, а не со временем, – лицо у Базиляка сделалось морщинистым, как у старого лилипута, он вздохнул, сунул Панкову руку: – Ну, бывай! Попробуй узнать фамилию этого «прохора». Ладно?

– Еще раз приглашаю – оставайся на охоту! Тебе, сотруднику штаба отряда, надо знать, как живут люди на местах – в низах, так сказать. А?

– Знаешь, какое перо мне вставит в зад начальство за такое несанкционированное любопытство?

Это Панков знал, поскольку сам в прошлом работал в штабе отряда.

– Жаль, – сказал он и пошел вместе с Базиляком к вертолету. Базиляк несколько раз на ходу ловко подбил носком ботинка плоские, вышелушенные из горной породы голыши – он когда-то был хорошим футболистом, мог играть и в нападении, и в защите, и в воротах мог стоять, – это у него всегда здорово получалось.

– Лучше бы ноги у меня заикались, – сказал Базиляк с досадой, – а не язык. Очень униженно себя чувствую. Но ногам хоть бы хны, а язык… – он раздосадовано сплюнул себе под ноги.

Панков подумал о том, что слова обладают некой материальной силой, будто кто-то, кроме нас, их слышит, и если Базиляк просит, чтобы ему отбило ноги, а язык обрел прежнюю гибкость – так оно может и произойти. Лучше бы он ничего не говорил…

– Скажи там насчет боеприпасов, – Панков подергал Базиляка за рукав – из-за грохота вертолетного двигателя слов уже не было слышно, – пусть пришлют еще патронов, да гранат для подствольников…

– В отряде – пусто, вряд ли что пришлют. Держись пока на том, что у тебя есть.

* * *

– Скоро змеи из всех щелей полезут, будто тараканы, – сказал Дуров, вглядываясь в арчовые заросли, темнеющие за каменной россыпью, – а змеи здешние – хуже душманов. Особенно вредна гюрза. Очень подлая змея. Не то что кобра. Кобра – королевская змея, никогда не будет нападать исподтишка, со спины, а гюрза, собака, нападает.

– Полезут они еще нескоро.

– Если установится тепло – уже через несколько дней будут греться на солнышке. Здешние змеи рано вылезают из нор.

– Раньше нападали часто?

– Были случаи.

– Ну что ж, придется дедовским методом воспользоваться – деды наши отпарывали от шинелей рукава, надевали их на ноги – змея шинельное сукно не прокусывает.

– Товарищ капитан, тихо, – предупредил Дуров Панкова, – в арчатнике кто-то есть.

Дуров, шедший первым, остановился, присел, закрутил круглой, как мяч, головой с отросшими куделями волос, залезающими на воротник куртки.

– Где?

– Смотрите левее, товарищ капитан, в самый край осыпи. Такая осыпь у нас в Сибири зовется курумником. – Дуров прибыл на границу из Красноярского края. Сибирью он все проверял, родные тюменские края были для него эталоном.

– Затихни на минуту, Дуров. Давай послушаем!

Замерли, напряглись. Но ничего, кроме звона в ушах, не услышали – тишина стояла мерзлая, глухая, ничего в ней не было, никакого движения, лишь только где-то далеко со стоном рухнула небольшая лавина, ослабленный звук ее толкнулся в скальный отвес по ту сторону Пянджа и угас.

– Ничего нет, товарищ капитан, все пусто.

– А мне показалось, что сюда спустился киик.

– Киик – это м-м-м, – мечтательно произнес Дуров, облизал губы. – Киик – это вещь… С большой буквы.

Кийки – горные козлы водились выше, в заснеженных скалах, в облаках, в неприступных камнях, стремительно носились по гибельным стенкам, ловко одолевали всякую опасную крутизну, но случалось, что из занебесья их сгоняли снежные барсы, и тогда кийки уходили вниз, к людям.

Если таджики диких свиней не трогали – запрещал Коран: поросятина была неугодна Аллаху, – то кийков били вовсю – козлятина была для них самым сладким и вожделенным мясом.

– Правильно, Дуров, киик – это вещь. А кабаны, они, похоже, к Пянджу спустились, днюют в камышах.

– Возможно, возможно, товарищ капитан, – тоном бывалого охотника отозвался Дуров – собственно, охотничьего опыта у сибиряка Дурова было больше, чем у городского жителя Панкова. Дуров еще мальчишкой-третьеклассником ходил в тайгу с мелкашкой добывать белку. А белку могут добывать только опытные охотники, ее положено бить в глаз – только в глаз, чтобы в маленькой дымчатой шкурке не оставалось дырок, а с двадцати метров, – или даже с большего расстояния, – угодить в глаз неприметному зверьку – великая проблема, ловкость нужно иметь бесовскую. – Но здесь, в этих зарослях, надо тоже все облазить, товарищ капитан, чтобы убедиться – поросятиной тут не пахнет. Чару бы сюда!

– Нельзя, – Панков отрицательно качнул головой, – нельзя сюда Чару, опасно. А если кабан ей порвет бок? Застава останется без собаки.

– Да не порвет, товарищ капитан…

– Собака-то не охотничья.

– Я бы ее охотничьим премудростям живо научил, Чара – собака умная, все схватывает на лету. Она бы быстро на нас всех кабанов выгнала.

– Нет, Дуров!

Сержант вздохнул – продолжать разговор на эту тему было бесполезно: у капитана была своя правота, у Дурова – своя.

В зарослях арчи за осыпью было тихо. С другой стороны, кабан – зверь такой, что может залечь и замереть, будто его и нет – охотник в двух шагах пройдет и не заметит, кабан при виде его даже не шевельнется, ничем не выдаст себя. Конечно, в таких случаях нужна собака, она мимо затаившегося вепря не пройдет, обязательно вцепится ему в бок. Но овчарку на это натаскивать – роскошь, для этого достаточно обычной дворняги.

– Ну что, товарищ капитан, обойдем курумник? У нас, в Сибири, курумники опасны – заваливают человека с головой, попадешь – ни за что не выберешься. Погибали люди…

– Погибнуть где угодно можно. Даже на курорте в Ялте, от сорвавшейся с крыши сосульки или от плохо прожаренной котлеты.

– Вы в судьбу верите, товарищ капитан?

– Верю.

– И я верю.

– А в сны?

– И в сны верю.

– Так вот, товарищ капитан, у меня насчет курумника сон нехороший был… Еще в школьные годы. Вон сколько лет прошло, а я до сих пор помню. И до сих пор у меня мороз по коже бежит.

Они стали аккуратно, стараясь, чтобы из-под ноги не вылетел ни один камешек, обходить курумник по верху. Хотя и была у них привычка ходить по горам – опыт имелся, а не помогал он, ходить в горах всегда трудно, и вряд ли когда будет легко: здесь не хватает кислорода, в горле лопаются хрящи, легкие сипят пусто – без воздуха человек очень быстро слабеет, задыхается, делать ничего не может – все выпадает из рук.

Подтянулись под скалу, по крутым, будто бы специально проложенным камням прошли осыпь, стали спускаться в заросли арчи.

Арча – дерево удивительное, на Памире особое, оно словно бы из боли, из наростов, из опухолей, из ран и состоит – на этих полудеревьях-полукустах никогда не бывает живого места, оно донельзя измято каменьями, ветром, льдом, снегом, водой, простужено до самых корней, хребтина у этого дерева всегда бывает вымерзшей до дна, но оно живет даже мертвое, живучее этого дерева на Памире нет ничего. За камни, за лед способно цепляться там, где никто не может зацепиться – находит щелочки, норки, поры, всовывается туда узеньким крепким корешком, стонет, но держится.

Нет на Памире другого такого дерева, как арча, особенно на большой, в три-четыре километра, высоте. Арча растет и там, арча да эдельвейсы – небольшие нежно-желтоватые, шерстистые, не боящиеся мороза цветы.

Спустились в арчатник, осмотрели заросли, камни – пусто, не видно длиннорылых.

– Им тоже сейчас голодно, – шепотом пожалел диких свиней Дуров, – землю едят. А тут еще мы по их душу.

В нем, видать, заговорило извечно доброе начало добытчика, который никогда не загубит живое существо просто так, ради баловства или любопытства, – настоящий охотник стреляет лишь тогда, когда нужно, и заранее жалеет свою жертву. Так и Дуров.

– Т-с-с, – предупредил его капитан: он почувствовал на себе чей-то взгляд. Только чей это был взгляд – зверя, человека? – не понять.

Панков остановился, присел, выставил перед собою ствол автомата.

Сержант присел рядом, спросил едва слышно, почти не шевеля губами:

– Случилось что-то?

Панков повернул голову в одну сторону, туда, где громоздились пепельно-коричневые растрескавшиеся камни – очень удобное место для засады, целый взвод с пулеметами можно спрятать, – тихо, ни единого движения, потом глянул в другую сторону, на скрытый камышовый полосой Пяндж, – там тоже было тихо. Доносился лишь слабый бормоток воды, звук словно в воздушную равнину протиснулся, долетел до людей и тут же угас. Пяндж обомлел, обессилел, стал больше походить на ручей, чем на реку, – но это до поры до времени. Как только начнет таять снег – Пяндж станет другим. Обратится в зверя.

– Что случилось, товарищ капитан? – вновь почти беззвучно повторил вопрос Дуров.

– Есть тут кто-то. А кто именно – не пойму.

Через минуту стало ясно, кто так внимательно наблюдал за людьми. Едва прошли арчатник, как из камышей со скоростью снаряда вымахнул средних размеров хряк-одиночка с длинным черным рылом, стремительно одолел ложбину, по которой шли пограничники, и исчез. Ни Панков, ни Дуров выстрелить не успели.

– Ничего себе метеор, – восхищенно пробормотал Дуров. – Прямо астероид, небесное тело, вошедшее в плотные слои атмосферы.

– Тихо, Дуров. Этот кабан гуляет сам по себе. На семейку мы еще не наткнулись. Она где-то здесь, рядом.

Минут через пять они подняли и семью – худого, с жесткой длинной щетиной и опасно выставленными на манер винтовочных штыков кривыми клыками, папашу, который не замедлил этими клыками грозно щелкнуть, следом – четырех подсвинков одного размера и мамашу, длинноногую, как коза, ушастую, со светящимися красным кроличьим огнем глазами. Мамаша метнулась от людей первой, за ней, с отчаянным хрюканьем, подсвинки, глава семейства стал отступать последним, грозно хрипя и щелкая клыками.

– Мамашу не бей, – предупредил Панков, короткой очередью ударив по подсвинку, бегущему в середине стаи. Попал сразу – подсвинок взвился в воздух, поджал, будто ребенок, под себя ноги и пузом грохнулся на камни, – мертвым он был уже в воздухе, – проюзил несколько метров по инерции, брызгаясь кровью, голова у него, обычно негнущаяся, деревянная, подломилась, попала под туловище, и он перевернулся через нее. Разрезав воздух двумя задними ногами, уткнулся спиной в скрученный в клубок арчовый корень. Так, в стоячем положении, убитый подсвинок и замер.

Панков перевел ствол автомата на папашу, – семья, ведомая матерью, стремительно уходила, скорость у нее была вертолетная, только копыта сухо постукивали по камням, да в обе стороны отлетали черные, похожие на мелкие молнии, искры-кремешки, от свиного топота, казалось, вот-вот начнут плясать горы. Строй свой свиньи соблюдали строго: впереди шла мамаша, в середине – два подсвинка, прикрывал семью в этот опасный момент сам глава – матерый волосатый папаша. Бурый, с прилипшими каменными крошками зад его был костист, грязен, прочен.

– Во шпарят! – не удержался от восклицания Панков, приладился к автомату – семья вот-вот должна была скрыться в сухой камышовой гряде, но Дуров опередил его – экономной, в три выстрела, очередью подсек замыкающего. Хряк на ходу резко затормозил, взбив облачко каменной пыли, захрипел, разворачиваясь грудью к людям, морда его окрасилась кровью.

Нет, одной экономной очередью здесь не обойтись, придется стрелять в два ствола, хотя патронов на заставе, несмотря на привезенный припас, кот наплакал – каждый «масленок» на счету, – сейчас хряк пойдет на пограничников. Хряк снова захрипел, дернул головой, стараясь избавиться от боли, от пуль, всадившихся в его тело, и одновременно наливаясь ненавистью к двум людям в выцветшей маскировочной форме: за что они его так, что худого он им сделал?

Хряк оттолкнулся от камней, взвился в воздух и поплыл, поплыл по нему, будто тяжелая торпеда, глаза ему забусило горячим, красным, на мгновение людей не стало видно, и он опять протестующе захрипел, дернул головой, сбивая красную мокреть с глаз, приземлился, втыкаясь ногами в землю, напрягся, чтобы совершить очередной длинный прыжок, но ноги уже не слушались его, подогнулись, в теле что-то захрустело, раздался стон, и хряк, заваливаясь набок, поехал по камням.

Метров пять его крутило, било о камни, потом он остановился, вздохнул тяжело и замер; ни Дуров, ни Панков не успели добить его – кабан, похоже, добил себя сам.

– Что, готов? – не веря, что кабан улегся навсегда, спросил Панков.

– Не знаю. Не должен бы. Вообще, бывает, что кабанов не пуля достает – у него шкуру пробить невозможно, кабан в ней, как в бронежилете, – достает сердце. Сердце рвется пополам, как у человека.

– Сам видел или кто-то рассказывал?

– Сам видел. В Сибири.

Стая, ведомая мамашей, врубилась в камыши и мигом исчезла в них – только макушки камышей шевелились, дергались, расходясь в разные стороны, смыкались, показывая, где находятся кабаны, да стоял жестяной мерзлый шум.

– Ну что, Дуров, на первый раз хватит? – спросил капитан, закидывая автомат за плечо. – Хряк и подсвинок. Остальные пусть бегают.

– Они уйдут отсюда, товарищ капитан.

– Далеко не уйдут, не альпинисты. Кругом же горы. И Пяндж не переплывут – не дано. Так они в этой каменной долинке да в камышах и будут коптить воздух, корни трескать, – Панков вытащил из кобуры ракетницу: – Ну что, зовем ребят?

Он заложил в ствол ракетницы один патрон с травянисто-светлым ободком, выстрелил.

Ракета с шипеньем ушла в воздух, расцвела сочным зеленым бутоном.

– Перекур, Дуров, – сказал капитан, – мы с тобою это заслужили.

Конечно, то, что они делали, было чистой воды браконьерством, да и охота с автоматом на безоружного зверя – это не охота, это убийство. Охота, – когда человек берет лук со стрелами, копье, нож и выходит навстречу вепрю, и побеждает его в единоборстве – вот это охота! А с автоматом можно ходить хоть на слона – все равно автомат окажется сильнее. Такая охота неинтересна.

Но у Панкова и его людей не было выбора – застава только охотой и могла поддержать себя. Панков почувствовал, как у него перед лицом тихо сдвинулась и поплыла в сторону земля, в глазах потемнело; он потер пальцами виски, шею, приходя в себя, достал из кармана сигареты – подмоченный «Памир», давно уже в России не выпускаемый, такой же, как и эти горы, горький, вышибающий слезы, опасный: капля никотина от этих сигарет может запросто оставить дырку в куске дерева, не только в живой плоти – в легких или в теле, – она способна продырявить даже камень.

– С табачком веселее, товарищ капитан, – сказал Дуров и тоже достал из кармана пачку «Памира», одним ударом пальца по донышку выколотил сигарету. Сигарета крохотной ракетой взвилась в воздух, попала сержанту точно в губы. Дуров чиркнул спичкой.

– Ловко, – похвалил капитан. – Да не веселее с табачком, это совсем не то, с табачком – сытнее. Голод меньше ощущаешь. Пососешь цигарку – будто кусок съешь, в желудке всякие боли с нытьем прекращаются.

Закурили. Пустили дым – ветра не было, сигаретный шлейф тихо поплыл по воздуху вверх, чуть скосил в сторону и бесследно растворился.

– Отрава, – Дуров помотал ладонью перед лицом, – ох, отрава! Здешний воздух только губит… А здешним воздухом можно торговать, правда, товарищ капитан? Очень хороший бизнес: набирать воздух в банки, запаивать на манер «кока-колы» и доставлять его куда-нибудь в Токио. А там за хорошие денежки – каждому желающему… Банка свежего горного воздуха – один доллар! А у нас он бесплатно.

Дуров покосился на лежащего неподалеку кабана. Предложил:

– Может, его здесь освежуем?

– На заставе лучше.

– Уж больно тяжело этого дурака тащить.

– Ничего, машина дотащит.

– Как-то странно он спустился. Может, у него действительно разрыв сердца? Что-то не нравится мне этот кабан.

– Что, больно тощий?

– У нас однажды было такое на охоте – положили пару боцманят, килограммов по пятьдесят каждый. Ну и решили их не свежевать – кожа-то у них нежная, молодая, тонкая, не задубела еще, как у хряка, – решили опалить на огне. Затащили одного боцманенка в костер, подложили сухой травки, соломы где-то нашли, зажгли огонь. Палим, палим боцманенка, он уже голый, словно баба в пруду, вдруг ка-ак поднимется из огня, да ка-ак взовьется! И – деру из костра. Одного охотника сбил с ног, пробежал по нему, копытом чуть глаз не выдавил. Хорошо, собака была, вслед кинулась.

– Ну и как же вы с ним справились?

– Стрелять пришлось.

– А ты, Дуров, не это самое? – капитан загнул палец крючком, показал сержанту. – По старой охотничьей традиции, а?

– Никак нет, товарищ капитан, все это – чистая правда и только правда. Я к чему веду разговор – подойдем мы к этому окровавленному хряку, а он вдруг ка-ак поднимется!

– Не должен, – произнес капитан с сомнением, но на всякий случай снял «калашников» с плеча, отщелкнул рожок, глянул в него, пытаясь рассмотреть, далеко ли находится пятка пружины, поддающей патроны в ствол, ничего не увидел и постучал ногтем по кожуху рожка, определяя, где в нем пусто, а где густо.

Патроны в рожке еще были, израсходована только половина.

– А впрочем, ты прав, Дуров, – сказал капитан. Передернул затвор. – Никто никому ничего не должен.

Дуров действительно оказался прав, все-таки охотничьих навыков у него было больше, чем у капитана, и зверей настрелял он в своей жизни больше. Когда, после перекура, они подошли к хряку, тот лежал, уронив окровавленную голову на плоский слоистый камень, подмяв телом левую переднюю ногу – видать, переломленную или перестреленную, – мертвая туша, мясо в шкуре… Тем не менее Дуров, как и капитан, передернул затвор «калашникова», пробормотал про себя:

– Береженого Бог бережет!

Панков оглянулся – показалось, что где-то недалеко громыхает мотором машина – вездеходный грузовичок «ГАЗ-66», приписанный к заставе, – но нет, сзади было тихо, ни грузовичка, ни людей. Зато услышал Панков другое – задавленное, но грозное хрюканье, стремительно развернулся и сам себе не поверил – кабан поднялся на ноги.

Левая передняя нога его была сломана, не прострелена, кабан, видать, сам сломал ее, когда падал – кость не выдержала тяжелого тела, нога была вывернута в сгибе копытом внутрь, с морды текла кровь, один глаз был вырублен пулей – вырвало вместе с мясом, была видна неестественно белая, будто отлитая из пластмассы, совершенно не испачканная кровью кость.

Кабан мотнул головой, захрипел еще более грозно, захоркал, словно северный олень и, резво сорвавшись с места, пошел на людей. Панков смотрел на него завороженно – надо же, какая жажда жизни, какая силища, какое чутье – и выждал ведь, несмотря на боль и муку, на свои звериные слезы, когда люди закончат перекур, пойдут на него и окажутся совсем близко, – выждал, чтобы расплатиться болью за боль, слезами за слезы, жизнью за жизнь. Дуров находился в трех метрах впереди Панкова, перекрывал капитану кабана.

Сделав несколько отчаянных скачков, кабан уже почти достал Дурова, нагнул голову в разящем боевом наклоне, выставил клыки, захрипел, разбрызгивая вокруг себя кровь, но на бегу попал на сыпучее место, застопорил движение, а потом и вовсе забарахтался в курумнике, поплыл назад.

Но Дуров не стрелял, чего-то медлил, стоя с поднятым автоматом.

– Он же мучается, Дуров!

Дуров по-прежнему продолжал закрывать капитану кабана, капитан не мог стрелять – стоит Дурову сделать одно неосторожное движение, и он обязательно попадет под пулю.

Кабан перестал сползать вниз по осыпи, уперся задними ногами во что-то твердое, надежное, резко взнялся над самим собой, сделался страшным, разбрызгал кругом кровь, и тогда Дуров нажал на спусковой крючок «калашникова». Он сделал один единственный выстрел. Этого оказалось достаточно. Недаром Дуров бил когда-то белку – пуля всадилась кабану в другой глаз, вывернула его наизнанку, облепила глазным студнем всю морду, всадилась в череп, кабан застонал, словно человек, грохнулся на осыпь и заскреб целой передней ногой по камням, подгребая под себя мелкие голыши.

Через несколько секунд силы у него кончились, кабан затих, по шкуре, дыбя волосы, проползла судорога, кабан вздохнул жалобно, щелкнул клыками и умер.

– Вот сейчас все, товарищ капитан, можно подходить без опаски, – сказал Дуров и, стерев пот со лба, добавил восхищенным голосом: – Во «бетр», настоящий «бетр» – хорошо вооруженный и заправленный по самую пробку, а не кабан! – Дуров сокращенное армейское слово «бетеэр» произносил еще более сокращенно, сжато, на сибирский, видать, лад – «бетр».

– А чего так долго не стрелял, тянул? – спросил капитан.

– Да нам его из курумника было не выволочь, товарищ капитан, я ждал, когда он курумник пройдет…

– Тьфу! – Панков отплюнулся. – Вот прагматик.

Минут через десять показались люди – пятеро свободных от наряда пограничников – кабанов предстояло бурлацким способом, волоком, на лямках перетащить к дороге, куда подогнали плосколицый, с высокими реечными бортами «ГАЗ-66».

Мясо на заставе – всегда праздник, это возможность хотя бы один раз наесться мяса досыта, похлебать вволю шулюма, как повар Юра Карабанов зовет суп из кабанятины, потому что жиденькая каша с заправкой из сухой памирской травы, напоминающей укроп, уже здорово надоела, – а шулюм Юра готовит мастерски, это его фирменное блюдо, в такой праздник можно отвести душу, осоловело откинуться, вытянуть ноги и, блаженно щурясь, слушать сквозь дремоту, как погромыхивает, ворчит, скребется о камни холодный, мутный Пяндж.

– Ну что там Россия, товарищ капитан? – спросил Панкова Трассер, алея своей яркой головой. – Мы считаем, что она забыла про нас.

– Нет, не забыла, – Панков вздохнул, он не знал, что ответить Трассеру, – не до нас ей сейчас.

– Разваливается Россия, разваливается, допекли нас, товарищ капитан, американцы и прочие империалисты, – Трассер сделал рукой неопределенный жест, – добили. Скоро слово «Россия» будем писать с маленькой буквы и делиться на вятичей, кривичей, тверичей… кто там еще был? А из Бердичевского уезда в Голопупковский ездить будем по визитам с загранпаспортами. Вот что происходит, товарищ капитан. Проговорили, пробормотали, проскакали мы нашу Россию. Да не мы, а… – Трассер снова сделал неопределенный жест, потыкал вверх пальцем, – там, мол, это сделано. – И будем мы отныне сырьевым придатком какой-нибудь Японии на уровне ну, скажем, неведомой страны Помидории либо княжества Турнепс, которые на широкомасшабной карте даже через десятикратную лупу не разглядишь.

– Что, за державу обидно?

– А как вы думаете, товарищ капитан? – лицо у Трассера напряглось, и в следующий миг он будто бы в футляр нырнул, закрылся там – слишком много наговорил не того. А если капитан – из ярых демократов?

– И мне за державу обидно, Кирьянов. Ты даже не представляешь, как обидно, – Панков не удержался, помял пальцами грудь: там, в сердце, что-то глухо покалывало, тревожило его.

И плевать, в конце концов, что они такие оборванные – нет на заставе ни одной куртки, ни одного комбинезона, ни одной пятнистой формы без заплат, плевать, что голодные – иной солдат ночью плачет от голода, кусает зубами подушку, но не жалуется никому; плевать, что холодные – сегодня холодно, завтра будет еще холоднее, главное, чтобы Россия выстояла, выжила, она – основная забота, а все остальное – мелочь, тьфу, пыль, легкий сор, который мигом уносит ветер. Лишь бы не разодрали ее на части разные политики, стакан стаканычи и люди с лицами футболистов, не умеющих играть в футбол, – таких полным-полно.

А они, всеми забытые, заброшенные на краю земли погранцы, продержатся.

Когда свиньи были освежеваны, разделаны, Панков попросил Карабанова:

– Юра, отруби заднюю ногу от поросенка и заверни в целлофан.

– Осмелюсь полюбопытствовать, товарищ капитан, зачем? Может, лучше что-нибудь другое?

– Нет, заднюю ногу. Не жмись. Бабке в кишлак надо отнести.

– Страшиле, что ли? Она же мусульманка, товарищ капитан. А мусульмане свинину не едят.

– Ты точно знаешь, что она свинину не ест? Ты ей носил когда-нибудь? – увидев, что Карабанов посмурнел и скосил глаза в сторону, капитан повысил голос: – И я ей не носил. И другие не носили. Откажется – ее дело, не откажется – значит, она нормальный человек. Я ей сам отнесу мясо.

Через пятнадцать минут Панков уже шел по каменистой, гулкой от навалившегося вечернего холода дороге, чутко ловил все звуки вокруг, совмещал их со звуком собственных шагов, думал о том, что должна же у людей когда-нибудь наступить мирная сытая жизнь, – неужели они не заслужили этого, – вглядываясь в недобро загустевшее, с перышками далеких серебристых облаков небо и, когда слышал в камнях скрип или шорох, поправлял лежавшую на плече кабанью ногу, словно бы ее у него мог кто-то отнять.

Он нарушил установившееся правило о том, что в здешние кишлаки нельзя ходить по одному, но только с подстраховкой, с напарником, чтобы была прикрыта спина: не то правоверные быстро всадят нож под левую лопатку. Но так уж получилось, что Панкову некого было брать с собой, людей по пальцам пересчитать можно, у каждого – своя нагрузка.

Свиная нога, завернутая в целлофан, хранившийся на заставе с давних, еще «застойных» времен, тяжело давила на плечо, автомат мешал ходьбе.

До кишлака Панков добрался без приключений, на улице остановился, вгляделся в ближайшие дома, стараясь понять, в каком из них живет бабка Страшила с внучкой, не обозначится ли где-нибудь типично русская примета – вывешенное на дувал одеяло либо поставленный на попа горшок? Но нет, все дома были безлики, как кирпичи, и похожи друг на друга, как близнецы-братья, – не узнать, где обитает бабка Страшила, а заходить в каждый дувал подряд – себе будет дороже. Идти к бабаю Закиру не хотелось, да и лишний раз засвечиваться у него, подставлять бабая было нельзя: с бабаем Закиром за связь с пограничниками могли расправиться.

Неожиданно из ближайшего дувала выскочил маленький, проворный, как собачонка, пацаненок, шустро понесся по замусоренной пустынной улице. Был он без обуви, босиком. Панков невольно поморщился: холодно же, а с другой стороны, – видать, таков народный обычай в здешнем кишлаке – детство босоногое у маленьких граждан республики. Окликнул пацаненка:

– Эй, бача!

Тот на бегу вздрогнул, будто от охлеста плети, – Панкова он не заметил, вывернул голову и, увидев человека с автоматом, мигом ударил по тормозам, так что из-под пяток заструилась пыль.

Знал пацаненок, что от автомата не убежать, пуля все равно окажется быстрее. Остановился, из-за плеча покосился на Панкова. Взгляд его был выжидательный, хмурый, но без испуга и вообще какого-то интереса.

– Э-э? – выкатилось у него изо рта нечто невнятное, вопросительное, округлое.

– По-русски говорить умеешь?

– Мало-мало, – отозвался пацаненок.

Панков хотел спросить, почему он без башмаков – ведь калекой может остаться на всю жизнь, но вместо этого спросил совсем другое:

– Где русская бабка живет?

– Вон! – пацаненок выбросил перед собой руку, показал на самый крайний дувал. – Там!

Панков подумал о том, что этого паренька надо пригласить на заставу, возможно, в каптерке для него найдутся какие-нибудь галоши-маломерки – самая модная в Средней Азии обувь, а если не найдутся, то для него можно будет, в конце концов, сварить что-нибудь из автомобильной резины. На заставе есть и такие мастера.

– Тебя как зовут? – спросил у пацаненка капитан, оглядел его с жалостью: ноги были черные, ороговелые, потрескавшиеся, такие лапы уже никогда не отмыть, не привести в человеческий вид. Впрочем, насчет «никогда» он был неправ.

– Э-э-э… – пацаненок приподнял хрупкие плечи, голова по самую макушку ушла ему в грудь.

– Что, не знаешь? Но имя-то у тебя есть?

– Э-э-э… Абдулла! – выпалил пацаненок облегченно.

– Абдулла, приходи завтра на заставу, у часового спроси капитана Панкова. Я тебе на ноги что-нибудь найду. Чтоб босиком не бегал, – капитан потыкал пальцем в землистые ноги пацаненка. – Больно ведь. И холодно. На заставе появись обязательно!

Пацаненок непонимающе глянул на Панкова, просек насквозь своими непроницаемо-черными глазами и припустил во всю прыть по пустынной улице кишлака. Только пыль поднялась за ним столбом. Как от автомобиля. Панков не удержался, засмеялся.

Дверь в дувал, где жила бабка Страшила, была открыта. «И в такое-то время – ведь каждый может заскочить в открытый дувал, уволочь отсюда все, может пристрелить и бабку, и внучку… За это сейчас даже денег не берут – стреляют ради интереса. – Панков поморщился, почувствовал, что к правой щеке его прилипла паутина – теплая, щекотная, неприятная, но паутины не было, было лишь нездоровое ощущение, это – нервное. – А с другой стороны, разве для человека с автоматом дувал преграда? Не преграда. И тем более не преграда хлипкая кособокая дверь». Панков вошел в дувал, огляделся.

Дувал был чист, хорошо подметен, никаких примет, что у бабки Страшилы есть в доме живность, не было. Панков неловко потоптался, не решаясь войти в саму кибитку, как здесь иногда зовут жилые помещения, сам дом, – неожиданно ощутил незнакомую робость, словно бы он совершил что-то недозволенное, за что придется отвечать, глухо покашлял. Кашель этот подполз изнутри внезапно, обдал глотку пылью, чем-то мешающим дышать, вызвал ощущение духоты, хотя на улице было холодно.

Хоть и был кашель глухой, слабый, а и этого неприметного звука оказалось достаточно, чтобы дверь кибитки скрипнула и на пороге показалась Юлия.

Юлия молча и строго посмотрела на Панкова. Была она одета все в тот же старый застиранный, потерявший форму полосатый халат, только в тот раз на голове у нее гнездилась какая-то хламида – что-то среднее между платком и тюрбаном, хотя это был платок, накрученный в виде тюрбана, со свободной нижней частью, чтобы прикрывать лицо, это Панков помнил точно, а сейчас Юлия стояла с непокрытой головой. Неприступная, далекая, невольно вызывавшая на сердце у Панкова какой-то нежный холодок.

– Я вот, – смущенно, словно неопытный браконьер, произнес Панков, скинул с плеча тяжелую, пахнущую сырой кровью ногу, – на заставе сегодня охота была, мы двух вепрей подстрелили, одного побольше, другого поменьше… Застава решила подкинуть вам немного мяса, – он сделал два шага вперед, положил ношу около ног Юлии, – вот!

Панков почему-то не рискнул посмотреть ей в глаза, что-то останавливало его: то ли он боялся, словно мальчишка, смутиться, то ли опасался услышать фразу, способную кого угодно повергнуть в уныние – типа: «Больше сюда, пожалуйста, не приходите», то ли просто разочароваться, хотя вряд ли Юлия могла разочаровать его, – но все равно внутри у Панкова, в груди, образовалось тесное пространство, этакая узкая клетка, в которой поселился опасливый холод, и он боялся этот холод расплескать, упустить. Слишком уж тот быстрый был, увертливый, словно ртуть.

– Солдаты мне сказали, что вы с тетушкой – мусульмане, свинину не едите, но дикие кабаны – это не свинина, мясо у них постное, ни единой жиринки, – оно постнее говядины, – Панков умолк, невесть чему вздохнул, развел руки в стороны и, словно бы что-то поняв, решив для себя, стремительно развернулся и бесшумно охотничьим шагом пошел прочь со двора.

Вслед ему донеслось тихое, очень робкое – эта робость невольно удивила его, Панкову захотелось остановиться, сказать Юлии несколько поддерживающих слов, сделать что-нибудь, чтобы ей стало теплее, но он не остановился, – произнесенное с тяжелой горечью:

– Спасибо.

Небо опасно почернело, опустилось на землю, слиплось с камнями. Панков спешным шагом двинулся на заставу – ребята ведь ждут его, беспокоятся, пока он не окажется на заставе – не будут минировать дорогу. Звезды уже часто высыпали на небе, далекие светящиеся облака продолжали тускло серебриться, вызывать на душе тревогу, некую странную неземную тоску – внутри все замирало при одном взгляде на эти облака – что-то там, на облаках, надо было его душе, его сердцу, что-то там было потеряно, а вот что? Поди, угадай… Нет, не угадать.

Он прошел примерно треть пути, как вдруг услышал сзади осторожные частые шаги, мигом свернул на обочину, присел, выставил перед собой ствол автомата – думал, увидит на фоне темного неба темное плотное пятно – фигуру человека, идущего за ним, но помешали камни, преследователь (а может, их было несколько) слился с ними, стал невидимым. Панков прислушался: не слышно ли шагов? Ничего не было слышно, преследователь видел в темноте лучше, чем Панков, – заметил, что капитан остановился и присел, – и сам остановился, припечатался к камням.

Панков стремительно поднялся, по косой пересек дорогу, пробежал несколько десятков метров по обочине, потом снова пересек, забирая в противоположную сторону, достиг массивного каменного выступа, остановился. Вслушался с тревогой – что там в темноте, в ночи?

Он не ошибся – за ним шли. И не один человек, а двое – шаги были спаренными. А что если на него накидывают силок, как на птицу, либо гонят в сетку и дорога на заставу уже перекрыта?

Можно было уйти по боковой тропе, но тропу в темноте не разглядеть, надо подсвечивать фонарем, иначе можно соскользнуть с нее, провалиться в каменную расщелину, либо вообще очутиться в пропасти, да и фонарь сам – хорошая мишень, бей в него в темноте – не промахнешься!

Нет, вряд ли здешние душманы-подпольщики, эти молодогвардейцы в галошах и нестираных рубахах, могли так быстро организовать засаду – слишком мало времени у них было для этого. Панков только что прошел по этой дороге, и заметили его уже в кишлаке, когда он разговаривал с пацаненком, и максимум, что они могли организовать, – погоню. А вдруг удастся перехватить «красного командира»? Он передернул затвор «калашникова», облизнул сухие, заскорузлые от ветра губы.

– Ну-ну, давайте, кто кого, – недобро усмехнулся он, – устроим социалистическое соревнование…

Снова вгляделся в темноту – если он различит в ней какие-нибудь тени, движение черного в черном, либо засечет звук, то этого будет достаточно, чтобы сориентироваться, куда стрелять, но ничего в ночи не было слышно, все замерло. Тишина установилась глухая, опасная, полая – ни одного звука в ней, сплошная пустота. Такая тишина бывает только в горах. Возможно, у преследователей был с собою прибор ночного видения, – если это так, то Панков был у них как на ладони, они его видели, а он преследователей – нет. Противное ощущение остается, когда неожиданно сделаешь такое открытие, – ну будто бы голенький, совершенно беззащитный, как цыпленок, только что вылупившийся из яйца и очутившийся в чистом поле, на ветру… Ну откуда у нищих душков приборы ночного видения? От американцев, с которыми мы побратались?

Ночь по-прежнему была тиха и пустынна. Панков снова стремительно, по косой, пересек дорогу, пробежал немного по обочине, потом совершил обратный маневр, опять пересек дорогу по косой, пробежал метров сто, остановился и присел, давя в себе тяжелое рвущееся дыхание. В ту же секунду услышал топот ног – за ним уже не шли, а бежали.

– Вы что, действительно хотите меня прихватить? – пробормотал он изумленно. – В самом деле? – он втянул в себя воздух – надо было погасить пожар в легких, – задержал его в груди и поднял автомат. – Да после первого же выстрела ко мне с заставы придет подмога. Хотя… Может, вы и ребят планируете повязать со мною?

Пленные, конечно же, душманам нужны, но не менее пленных их интересуют оружие, боеприпасы, рация, дизель, запас солярки. Взяв капитана в плен, они могут получить за него премию либо выменять, например, на солярку. Или на патроны. Других интересов у душманов нет. Но Панкова еще надо взять. Хоть и недокомплект на заставе, но все люди на ней – калиброванные, откованы из хорошего железа. Из местных на заставе никого нет, ни «вовчиков», ни «юрчиков», есть таджики, но они с севера, не здешние… Эти заставу предать не должны… Панков приготовился стрелять – хватит бегать от этих полосатых комсомольцев, как тушканчик от лисы, вона – чуть легкие себе бегом не разодрал. Он зажал в груди дыхание, но выстрелил первым не он – тишину взрезало несколько гулких металлических ударов, слившихся в один, потом еще – по Панкову стреляли из какого-то заморского автомата, а у каждого автомата, как известно, свой голос, одинаковых голосов нет, стрельбу разных отечественных автоматов Панков знал – и «калашникова», и ППШ, знал также, как звучит «узи», «шмайссер», американская автоматическая винтовка М-16, как «говорят» чешский и бельгийский автоматы, – но это было ни одно, ни другое, ни третье, это было что-то новое.

Несколько светящихся пуль прошли у него над головой, штуки три впились в камни рядом, раскрошили старую плоть, обдали Панкова горячим мелким сеевом.

«Сразу из двух автоматов бьют», – отметил Панков. Снова раздалась очередь, на этот раз длинная, нерасчетливая; хорошо видимые в темноте пули пошли веером – «хозяин» стрелял с живота, не экономя, вопреки обыкновению, патроны, стараясь захватить как можно больше пространства. Душманы потеряли нырнувшего в камни Панкова, открыли стрельбу первыми и тем самым проиграли – им надо было играть в «молчанку» до конца, это было бы для них лучше всего, но они не выдержали, нервы у душков оказались гнилыми… Вот шансы и сравнялись.

Панков подождал еще немного – пусть «прохоры» расстреляют свой боезапас, пожалел о том, что на его автомате нет подствольника, он очень хорошо мог бы накрыть душманов из подствольника гранатой, но чего нет, того нет, подумал о том, что недаром ребята, когда идут в наряд, обязательно берут с собой подствольники и гранаты для стрельбы, – хоть и тяжело это, и вышибает из организма последние остатки дыхания, с кашлем рвет легкие, а в теле, в крови вообще не остается кислорода, обязательно тащат с собой дополнительную, не предусмотренную никакой инструкцией тяжесть – они верят в оружие больше, чем в хлеб, в доброту, в песни. И бывают правы, поскольку из подствольника можно запустить гранату метров на четыреста и поразить цель, которую никогда не поразишь автоматной очередью.

Снова заработали два автомата, пули с сырым противным чавканьем всаживались в камни, в землю, вспарывали хрустящий ночной воздух, уносились в небо, чертили яркими строчками пространство, обсыпали Панкова каменной крошкой, одна из отколотых щепок врезала Панкову по лбу, словно стрела, выбила кровь. Душманы стреляли, а Панков не стрелял, он сейчас думал уже не о том, как отбиться, а как взять кого-нибудь из этих наглых «прохоров» в плен. И еще один вопрос занимал Панкова: имеет ли отношение к этой стрельбе чернобородый Файзулло или действует кто-то другой?

Скорее всего, имеет.

Со стороны заставы в воздух ушла ракета, осветила ночное пространство, отодвинула тьму в сторону, вырвала у нее каменные нагромождения, скалы, валящиеся в неровном свете друг на друга, безжизненную плоскую дорогу – скорбный лунный пейзаж, чуждый человеку. Среди камней Панков увидел две проворные гибкие тени – это были преследователи.

– Спасибо, ребята, помогли! – поблагодарил капитан своих солдат, подвел ствол автомата под одну из теней. Нажал на спусковую собачку.

Ствол автомата окрасился тусклым пламенем, запахло дымом, железом, еще чем-то горячим и кислым, рядок пуль подсек тень – душман, спасаясь от очереди, проворно отпрыгнул в сторону, за камни. Панков переместил огонь на вторую тень, пули всадились в камни, взбили пыль, которая была хорошо видна в угасающем свете ракеты, подсекли душмана.

«Попал! – спокойно отметил Панков. – Зацепил ведь, точно зацепил! А вдруг один из этих двух – памирец? Как его зовут, Файзулло?..»

Он услышал сзади крики, топот – это бежали солдаты с заставы. Опустил автомат. Стрелять было бесполезно: ракета угасла, ночной оптики у Панкова не было.

По камням метнулся луч фонаря. Панков поморщился: человек с фонарем – отличная мишень, сейчас пальнут с той стороны, даже не целясь, вслепую, – и попадут ведь. Да и немудрено не попасть в такую толпу. Панков на всякий случай послал в камни, за которыми исчезли преследователи, две короткие очереди – береженого, как говорится, Бог бережет.

Душманы не ответили, они все поняли и ушли, вполне возможно, оба раненые, – по этой части душки большие мастера, смываться умеют быстро. Еще они мастера по части пыток и разных злобствований – и головы отрезают православным, и животы вспарывают, и мужского достоинства лишают, и в солярке живых солдат варят, и на крюк, будто баранов, подвешивают. Русский человек никогда не додумается до такого и никогда не бывает так бессмысленно жесток.

– Товарищ капитан, а, товарищ капитан! – услышал Панков задыхающийся крик Дурова. – С вами все в порядке? Вы живы?

С Дуровым бежали еще несколько человек, три или четыре. Панков снова послал короткую очередь в камни, за которыми скрылись преследователи, и лишь потом ответил:

– Жив!

Дуров подбежал к нему первым, распластался на камнях рядом, выставил перед собой автомат, гулко забухал в руку кашлем.

– Кто это был, товарищ капитан, не знаете? – откашлявшись, спросил он, отер рукою рот.

– Если бы, если бы… Хотя, вполне возможно, что одного я знаю.

– Тот самый? Черноволосый, с глазами цвета пива? «Нет слов, душат слезы», – как говорил один малоизвестный классик. Да? Памирец? Он?

– Думаю, он. С фонарем поосторожнее, – предупредил Панков, – не подставляйся.

– Они ушли. С нами связываться вряд ли будут. Эти ребята только тогда связываются, когда имеют перевес в силах один к двадцати, – Дуров снова забухал в руку кашлем.

Здесь, в горах, ветер гуляет на ветре и ветром погоняет, простуда сидит на простуде. Впрочем, завтра они уже будут ночевать не в дощанике, а в опорных пунктах, как называются в разных воинских донесениях окопы, вырытые в камнях.

Панков, когда прибыл на заставу, увидел, что окопы вырыты мелкие, собрал бойцов, сказал им:

– В таких окопах «прохоры» могут вам не только голову прострелить, но и задницу. Окопы надо углублять. Не шибко, не до Америки, но чтоб с коня стоя можно было стрелять. Понятно?

– Зачем с коня, товарищ капитан? – спросил тогда Трассер. – Ведь скоро дембель.

– До дембеля можно и не дожить. Весной откроются перевалы и начнется такое… Уж пусть лучше руки поноют, зато голова останется цела. А ну, бойцы, хватайся за лопаты!

Хоть и скрипели бойцы, и ныли, и капитана поругивали, а окопы вырыли такие, какие надо было вырыть. Панков каждый окоп сам проверил, лично, не поленился спрыгнуть в каждую каменную щель, ощупать все руками, проверить, а поместится ли в окопе спальный мешок, – и каждый «опорный пункт» принимал, будто учитель, ставил оценки и предъявлял «списки недоделок».

Дуров наконец откашлялся.

– Ну что, товарищ капитан, похоже, я прав – ушли.

– Вроде бы ушли. Но все равно нужно быть настороже. Одного я, кажется, ранил. За мной, Дуров! Надо посмотреть… Остальные пусть остаются здесь.

Панков, пригнувшись, выскочил из укрытия, в темноте ловко перемахнул через большой камень, потом так же легко и ловко одолел второй, а вот на третьем споткнулся, не рассчитал чего-то впотьмах и яростно зашипел от боли.

Остановился, когда под ногами звякнули гильзы, выброшенные душманскими автоматами, присел. Сзади на него налетел Дуров. Капитан с силой притиснул его к земле.

– Т-тихо!

Дуров присел рядом, стукнул прикладом автомата о камни, Панков недовольно поморщился – слишком много шума от двух человек, напрягся, вслушиваясь в пространство… Донесся до него лишь далекий звериный шорох – прошел осторожный дикоша, дикобраз, да высоко вверху, в старых скалах, куражливо забормотал пьяный от осознания собственной силы и способности носиться по миру ветер. А так – ни одного лишнего звука. Все замерло.

– Нет их, товарищ капитан.

– Да. Ушли.

– Сколько их было? Двое, трое?

– Было двое, но не это важно. Они могли перекосить всех вас, когда вы шли лавиной. Двух автоматов как раз бы хватило. Разве так можно, Дуров? Ведь вы же все – опытные люди. Э-эх! – капитан с досадою покрутил головой. – Обстрелянные и…

Дуров виновато вздохнул, пробормотал невнятно:

– За вас беспокоились, товарищ капитан.

– За вас, за вас, – пробурчал капитан. – Та-ак, теперь надо посмотреть, есть ли здесь кровь? Если есть – значит, один душок получил свое.

Аккуратно, плоско водя фонарем по земле, Панков нашел чернильно-блесткое красное пятно, в котором рыжими комочками свернулась грязь.

– Есть попадание, товарищ капитан, поздравляю, – удовлетворенно проговорил Дуров.

– Хорошо бы знать, в кого именно я попал?

Панков подобрал несколько быстро остывших, – было уже холодно, – гильз, глянул на шляпки: гильзы были испанские, по калибру подходили к нашему «калашникову». Если душманы стреляли из родных, уже надоевших «калашниковых», то почему же звук был такой незнакомый, бухающий, жестяной? Патроны маломощные, что ли? Либо наоборот – патроны – дальнеметы, обладают повышенной убойностью? Панков сунул несколько гильз в карман. Надо будет исследовать их на заставе.

– Все, Дуров! Минируем дорогу и уходим за заставу!

Уже ночью, находясь у себя дома, переведя дыхание, капитан выругался – вот и сходил в кишлак, вот и сделал доброе дело, наделил голодных русских кабанятиной, – еще немного – и лег бы на каменистой холодной дороге…

Свою небольшую квартиру, положенную ему на заставе, как и всякому начальнику, он постарался обиходить, сделать ее получше, привез сюда холодильник, в Душанбе купил занавески, повесил на окна, чтобы душманы с горы в стереотрубу не увидели, постель накрыл роскошным клетчатым пледом – сделал это сразу же, едва заняв крохотную, из двух неказистых комнатенок, квартиру.

Ему нравилось жить здесь, нравилась прозрачная, с таинственными шорохами тишь, что бывает присуща всякому человеческому жилью, словно бы где-то в углах, под потолком и под кроватью, в изгибах неумело сложенной печки живут некие добрые домовые, бородатые духи прошлого, не совсем удачно совместившиеся с нынешним днем, это для них опасно – ведь по жилью нынче стреляют, в окна кидают гранаты, с гор приносятся беспощадные «эресы», домовым в таких условиях не до жизни – впору подхватить ноги в руки и мотануть отсюда подальше, но здешние домовые этого не делают, они – храбрые ребята.

Нравилось тепло, которое – в отличие от дырявой бани, – умел хранить этот дом. Панков оценил это буквально на второй день пребывания здесь. Нравилась неказистая обработка стен, покой, тишь (в дни, когда граница замирала и не было стрельбы), нравилась даже неровная, разлапистая, словно бы готовая вот-вот расползтись в разные стороны печь, хотя на деле она была очень крепкой и могла в считаные полчаса нагнать в квартирку капитана африканский жар, нравились даже занавески – полосатые, словно бы вырезанные из халата, местного производства, но другие в Душанбе не продавались – эти и то нашел с большим трудом: всюду пусто, товаров нет, словно народ сидит сложа руки, ждет, когда с облаков просыпется манна небесная, и ничего не производит – только патроны… Патроны в Душанбе можно купить на каждом углу, они здесь продаются, как раньше продавался хлеб.

Раздеваться Панков не стал – снял только ботинки, бросил их у изголовья, рядом поставил автомат, положил пару гранат, отдельно – запасной рожок, фонарь, и так, в одежде, повалился на кровать – часа через полтора надлежало подниматься, сон должен быть коротким и тревожным, он, собственно, таким и был, – тревожным, серым. Панков кожей, ноздрями, порами ощущал опасность, ловил шорохи. В частности, засек странный шелестящий звук – это мимо его кровати быстро проползла змея – королевская кобра, втянулась в нору, уводящую под печь. Ловил также скрип в камнях, чьи-то голоса и далекую тихую музыку – это солдаты в «спальном помещении» слушали приемник и тосковали по дому. Несмотря на то что Панков спал, он готов был в любую секунду потянуться к автомату и открыть стрельбу на звук. А уже потом проснуться…

Десантники прибыли на двух вертолетах – бокастых, с мятой обшивкой, грязных от гари и огня «Ми-8», быстро вывалились из машины, повыкидывали на камни несколько ящиков с тушенкой, четыре ящика макарон и три мешка муки.

«Негусто, – отметил Панков, – на такую ораву дня на три только и хватит, не больше». С боеприпасами было получше – начальство все-таки понимало, что предстоят тяжелые бои.

Командир десантников – плотный, в старом, тщательно зачиненном камуфляже, с огромными руками, способными свалить быка, подошел к Панкову, козырнул:

– Старший лейтенант Бобровский! – повернулся, подозвал к себе шустрого, со стремительными, хорошо рассчитанными движениями паренька, лицо которого напоминало лик святого – на нем застыли пронзительно синие, будто холодное южное небо, глаза, подтолкнул к Панкову: – Это мой боевой заместитель – лейтенант Назарьин. За непримиримость характера, резкость суждений и неожиданность решений мы зовем его Взрывпакетом.

– Вполне современное воинское прозвище, – Панков не удержался от улыбки. – У нас есть один такой, современный – Трассер. Рыжий, как автоматный огонь.

– Тоже ничего! – одобрил Взрывпакет. – Надеюсь, нормальный парень?

– А тут ненормальные не застревают. Мигом линяют… На Большую землю, к маме с папой.

– Хорошая линька. И таких много?

– Были, были. Но уже ни одного не осталось.

– Жаль. А то можно было бы перевоспитать.

Вертолеты задерживаться не стали, взмели лопастями каменное крошево, до самых небес взвихрили пыль, поднялись, набирая высоту, сделали пару коротких, усеченных «коробочек» над заставой и ушли, быстро превратившись в просяные хрупкие зернышки.

– А теперь всем на обед, – скомандовал Панков, – размещаться потом будем. У нас повар Карабанов такой шулюм сготовил – м-м-м! Из кабанятины.

– На охоте были? – оживился Бобровский. – Кабанов здесь много?

– Раньше было много, а сейчас всех уже повыбили. Да и война распугала. А раньше, говорят, было много, куда ни плюнь – обязательно в кабана попадешь. Таджики их не трогали, кабаны плодились, как кошки.

– И тем не менее вы нашли?

– Выследили одну семейку, завалили секача и боцманенка. Так что кусок мяса на тощенький кусок хлеба есть.

– Я представляю, что это за кусок мяса, – Бобровский хмыкнул. – Особенно с голодухи…

– Ну что там, точат душки зубы, группируются, смазывают галоши маслом? – поинтересовался Панков у командира десантников уже в столовой, глянул в окошко, из которого был хорошо виден каменистый афганский берег. – Все целятся сюда?

– Целятся, – кивнул в ответ Бобровский, – зубы напильниками обрабатывают, чтобы острее были. Но мы им обувь живо продырявим, раз они хотят этого.

– Хотят, очень хотят… Новостей в отряде нет?

– Хороших нет.

– А плохих?

– Плохие всегда найдутся. Два сапера вчера подорвались. Мину на растяжке ставили. Один мину держал, другой растяжку регулировал. Споткнулся и упал. Растяжку потянул на себя. В результате – взрыв. Один на месте лег, второй находится в госпитале. В тяжелом состоянии. Выживет, не выживет – никто не знает.

Панков поморщился – представил себе, что сделала мина с человеком, который держал ее на руках – вместо тела сплошная мешанина, фарш, зубы перемешаны с ногтями, перемолоты с мясом… Болезненно передернул плечами.

– Самое интересное, в момент взрыва рядом сержант находился, наш же, десантник, помогал саперам, – встрял в разговор Взрывпакет, покрутил в воздухе рукой, изображая что-то сложное, – так ему хоть бы хны. Ни одной царапины.

– Повезло. Редкая штука.

– В момент взрыва он стоял за сапером, – пояснил Бобровский, – сапер и прикрыл его, все осколки взял на себя. У сержанта даже не то чтобы ни одной царапины – его даже пламя не опалило. Что повезло, то повезло.

– Все равно, от того, что он видел, инвалидом можно остаться на всю жизнь.

– Верно, – согласился Бобровский.

– Скажите, господа офицеры, вы старше меня по званию, – Взрывпакет сделал в воздухе замысловатое движение, был он совсем еще мальчишкой, только что из училища. Панков лишь сейчас разглядел, какой Взрывпакет юный, – а раз старше, то больше меня знаете. Чем отличаются «вовчики» от «юрчиков», а? До сих пор уяснить не могу.

– Ничем, – грубо произнес Бобровский.

– Знаю только, что «вовчики» – это исламисты, – сказал Панков, – так называемые «ваххабиты». Это в основном горцы, люди из бедных полуграмотных районов, а «юрчики» – из районов богатых, из долин, где деньги растут на кустах. «Вовчики» всегда завидовали «юрчикам» и стремились сжить их с белого света. Если же говорить с ученых позиций, то «ваххабиты» – это последователи Мохаммеда ибн Абд аль-Ваххаба, готовые идти на что угодно, даже на убийство собственных братьев, лишь бы победить. Ради победы своей они способны на все. Для них мы – кафиры, собаки проклятые, люди из черной дыры, и чем больше они нас истребят, тем милостливее будет к ним Аллах.

– А по мне, они все одинаковы. Говорят, что «вовчики» имеют поддержку президента, у гаранта. «Юрчики» – нет. А «юрчики» к нам более терпимы, чем «вовчики». «Вовчики» готовы вырезать всех русских в Таджикистане, всех до единого, «юрчики» же уговаривают русских не уезжать: «Не покидайте Таджикистан!» В результате вон что получается: Ельцин поддерживает тех, кто режет здесь русских. Как это, а?

– Налить бы ему такого коньяку, чтобы он уснул и не проснулся, – яростно блеснув глазами, проговорил Взрывпакет. Видать, недаром его прозвали Взрывпакетом, заводится он мгновенно, с полуоборота.

– Что, не любишь его? – спросил Панков.

– Не его самого, а окружение. Воры все, воры! Обобрать Россию, развалить такую страну, сделать, чтобы во имя трех сотен богатых Буратино миллионы людей ходили без штанов, не имели куска хлеба на столе, нищенствовали – для этого надо иметь особые мозги.

– Вот они у него такие и есть. Не голова, а репа с грядки – произнес Бобровский напрягшимся злым голосом. Они были достойны друг друга, десантники Бобровский и Назарьин, чужих ошибок не умели прощать.

– Разные Стерлиговы, Кивелиди, Мавроди и прочие «иди» и «оди» жиреют, наедают щеки, шеи и животы, а Ивановы, Петровы, Сидоровы нищают, продают последние тряпки, продают даже ордена, чтобы купить хлеба и картошки, кое-как продержаться, пожить еще немного.

Одна защита остается – автомат Калашникова. И побольше патронов.

– И чтоб цель была видна получше, – одобрительно усмехнулся Бобровский, ковырнул пальцем грубый, через край, шов, которым была заделана у него дыра на рукаве, – видишь, до чего довели нас, капитан? Сплошь в дырье ходим. Хорошо, что еще не обовшивели, хотя мыла у нас ни одного куска нет, – он остро, цепко глянул на Панкова. – А ты, капитан, чего отмалчиваешься? Что в стороночке сидишь, на ус наматываешь?

– Бесполезно ругать. Это все равно, что мочиться против ветра.

– Тоже верно, – Бобровский отвел глаза в сторону. – А выглядишь ты лучше нас, не так оборванно.

– Все еще впереди.

– Нетипичный у тебя вид для российского солдата.

– Я же говорю – все еще впереди. Скоро нитки кончатся – буду ходить такой же оборванный, как местные бабаи.

– Нитки я тебе подарю. А шулюм у тебя отменный, хорошего повара на заставе держишь, – Бобровский со смаком облизал ложку. – В отряде узнают – заберут.

– Не отдам.

– А у тебя и спрашивать не будут, заберут, и все.

– Юра! Карабанов! – выкрикнул Панков и, увидев, что Карабанов высунулся из своего окошечка, спросил: – Если в отряд тебя будут забирать, пойдешь?

– Не-а!

– М-да! – Бобровский не удержался, досадливо крякнул. – А повар у тебя действительно на «ять». Небось, хорошие отбивные умеет делать даже из фанеры?

– Умеет, – капитан кивком отпустил Карабанова, продолжающего выглядывать из своего окошка, потом поднял откляченный большой палец, показал его Карабанову. Добавил, засмеявшись: – Главное, на кусок фанеры кусок мяса побольше положить.

* * *

Через два дня на афганском берегу появились люди – настороженные, с крадущимися мягкими движениями, в халатах и чалмах. Они цепочкой прошли к Пянджу.

Ночь только что отползла к западу, на востоке лишь десять минут назад появилась светлая сливочная полоска, горы же на западе были еще черны и угрюмы, небо смыкалось с хребтами.

– Разведчики, – глянув на цепочку подвижных, почти бестелесных теней, пробормотал Бобровский, выматерился. – Он-ни, с-суки! – Подвернул колесико бинокля, увеличивая резкость. – Раз, два, три, семь… тринадцать… – он смолк, губы его теперь шевелились беззвучно, словно бы сами по себе, – двадцать пять человек, – объявил он, – ровно столько, сколько у меня солдат, баш на баш.

– Добавить тебе людей или сам справишься? – сухим, будто в горле у него что-то запершило, голосом спросил Панков.

– Твое дело, капитан, охранять границу – вот ее и охраняй! – грубо, скрипучим начальственным тоном произнес Бобровский. – А мое – бороться с халатами! – Голос у него смягчился: все-таки Панков был старше его по званию и уж никак не меньше по должности. – Занимайся своим делом, а я займусь своим.

Бобровский задом, будто рак, уволакивающий в нору свою добычу, выбрался из каменистого окопа, в котором они находились, щеки у него порозовели, это было заметно даже в предрассветном сумраке, взгляд оживился, потерял свинцовую жесткость, рот плотно сжался – такое преображение всегда происходит с человеком, приготовившимся к броску, к стычке с врагом, – и, пригнувшись, помчался к длинному, топорно сработанному «опорному пункту» десантников.

Десантники оказались не мастера по части рытья, не было у них того пороха и терпения, что были у пограничников, Панков от них не мог потребовать того, что требовал от своих. Лопатой окоп для «стрельбы стоя с лошади» никогда не выроешь – тут надо брать лом, по-шахтерски долбить породу, ахать и потеть от напряжения. Панков, кстати, наравне со всеми рыл окоп себе, поскольку старый, оставшийся от прежнего начальника заставы, ему не понравился, капитан выбрал место чуть выше и открытее, и взялся за лопату с ломом. Вырыл настоящий командирский, большой, поскольку при нем в любом бою находился радист с переносной рацией, а так как это был не просто окоп, а КНП – командно-наблюдательный пункт, то он обязательно еще должен быть укреплен и грязновато-серым, пористым от того, что отлит из плохого материала, бетонным поясом.

Если все окопы укреплены бетонными плитами – это хорошо, но если только один командирский, то, спрашивается, где во время боя находится командир? Задача, которую может успешно решить не только неграмотный человек в галошах, а и несмышленый ясельный ползунок, не слезающий с ночного горшка. Остается душманам только получше прицелиться из гранатомета.

Неплохо бы бетоном укрепить и окопы бойцов – всё целее ребята будут, хотя иногда бетон попадается такой, что пули в него входят, словно в сыр. Это во-первых, а во-вторых, такой бетон плохо действует на организм, руки от него все время бывают влажными, в ушах стоит звон, в носу накапливается простудная мокреть. Так что от такого бетона надо держаться подальше… Панкову повезло – он укрепил КНП нормальным бетоном.

Тени на афганском берегу на несколько минут растворились в промерзших, покрытых инеем камнях – будто под землю нырнули, потом появились вновь. Уже внизу.

Стремительно пересекли голый пятак, отделяющий камни от густых рыжих зарослей старого камыша, и исчезли в них. Через полчаса разведчики переправятся через Пяндж и окажутся на нашем берегу. Панков вздохнул, натянул на себя лифчик с запасными рожками и четырьмя гранатами, всаженными в кармашки. Боя не миновать.

Увидел, как внизу, метрах в пятидесяти от него, Бобровский рысью провел своих десантников – поджарых, быстроногих, бесшумных. Панков устремился следом за ними. Бобровский действовал грамотно, Панков и сам бы так действовал: сделал две засады, одну группу отправил в противоположную сторону, к Голубому ключу, возле которого Панков недавно был на охоте, другую отвел чуть в сторону от тропы, на которой могли, – а вообще-то должны были – появиться разведчики, группа эта могла стремительно ссыпаться с камней и задавить противника…

Панков залег за грядой старых, поросших диковинным рыжим мхом валунов.

Ожидание перед боем всегда бывает тоскливым, мучительным – все мозги высасывает из человека, иссушает его, – человек в эти полые, наполненные лишь стуком собственного сердца минуты успевает многое передумать, многое увидеть – перед ним обязательно возникают лица из прошлого, из детства, из школьной поры, в горле от этих видений собирается что-то теплое, соленое, – то ли кровь, то ли слезы, глаза влажнеют…

Отсюда, с войны, многое видится совершенно по-другому, чем дома, – и события, происходящие в России, и люди, варящиеся в тамошнем котле, – кажется, немало из них забыли, что такое совесть, но очень хорошо знают, что такое подлость, и успешно пользуются этим, заменив одно другим, как, собственно, заменили и многие понятия, считавшиеся незыблемыми. Что такое ныне с точки зрения Москвы порядочность, добродетель, чувство локтя, верность присяге? Впрочем здесь, в Таджикистане, знают лучше, чем в Москве, что такое верность присяге. Это многие испытали на своей шкуре: и по полгода жалованья не получали, и по паре месяцев – боеприпасы с продуктами. Боеприпасы – ладно, их можно, в конце концов, отбить у противника, а вот насчет продуктов, то их и у противника нет, а в Москве почему-то считают, что пограничники запросто могут прокормиться святым духом, яйцами каких-нибудь утконосов, либо дикобразов – старших братьев ежей, у которых яиц, между прочим, не больше, чем у мужика в штанах, молитвой родному начальству да супом из фанеры. Так, собственно, и было, пока не была образована Федеральная пограничная служба.

Панков старался в минуты перед боем не думать ни о чем и ничего не вспоминать, тем более что вспоминать ему особенно нечего было – жизнь у него выдалась такая…

До капитана донесся тихий, похожий на птичий писк свисток, и прямо перед собой, странно увеличенного расстоянием, будто хорошей оптикой, он увидел душмана с прочными кривоватыми ногами, выглядывающими из-под стеганого халата, с изрезанным морщинами темным, лоснящимся от пота лицом и жидкой черной бородой, которую теребил боковой, приносящийся со стороны Пянджа ветер.

В руках душман держал пулемет с большой патронной коробкой, привинченной сбоку, и двумя легкими алюминиевыми стойками, похожими на разъезжающиеся ноги. Панков недобро усмехнулся – слишком проворным оказался душок, быстро переправился… И не один, небось, переправился, а вместе с компанией.

Душман сделал несколько шагов, остановился, осторожно глянул влево, перевел взгляд вправо, вновь сделал несколько шагов, опять остановился. Было такое впечатление, что сзади его кто-то подталкивал стволом автомата. Душман этот был не самым смелым человеком среди своей мусульманской братии и умирать за Аллаха, похоже, не собирался – жизнь ему была дороже смерти.

«Надо бы одного душка прихватить в плен, – подумал Панков, – интересно, сообразит Бобровский или постарается перебить всех до единого?» Капитан задержал в себе дыхание, взял душмана на прицел. Хотя до того было еще далеко.

Следом за первым душманом из камней показались еще двое – такие же неприметные, с печеными коричневыми лицами, в халатах и сапогах, на которые были натянуты галоши, отлитые из грубой автомобильной резины.

«Ноги промочить боятся, Пяндж одолевали на плоту, – Панков покусал какую-то горькую, пахнущую мышами травину, сплюнул, – опасаются сквозняков и насморка… как и мы, собственно. Ну, давайте, тюбетейки, подгребайте поближе, разговаривать не только с помощью жестов будем…»

Панков слился с камнями, с пожухлой, жестяно потрескивающей прошлогодней травой, с серой, пробивающейся к свету на малой полоске земли порослью эдельвейсов, с угрюмой пепельностью неба, неспешно отступающей на запад, домой… Домой – это означает, что и к его дому, хотя дома у Панкова, собственно, и нет, а детдом никто никогда родным домом не считал и вряд ли будет считать. И все-таки отсюда даже детдом видится родимым кровом, жилищем, хранящим запахи предков, их шаги, таинственные уютные звуки, звонкий треск истершихся сухих половиц, тонкий ровный гул в трубе, раздававшийся, когда за окном стояла ветреная погода… Все это накапливается, собирается в каждом доме, все это – принадлежность места, где живут люди.

Но не было никогда у капитана Панкова своего жилья, лишь на этой заставе он получил две маленькие комнатенки – служебную квартиру, как говорится, вот так выспренно это звучит, – которые и поспешил обставить по собственному разумению и вкусу. Хотя зачем ему в этой квартире холодильник – непонятно. Продуктов-то все равно нет. И электричества нет. Он гулко сглотнул собравшуюся во рту горечь. Не надо было жевать эту чертову памирскую полынь.

Хотелось есть. Кабана с боцманенком успели уже «оприходовать» – десантники помогли, – остались только косточки и копыта. Еще, может быть, – хрящики хвоста.

Из-за камней тем временем вытянулась вся душманская группа, все двадцать пять человек, – через несколько минут они миновали первую, фронтовую, передней линии, засаду, выставленную Бобровским, двинулись к заставе. Попадись им, конечно, пограничный наряд по пути – спастись у наряда не было бы ни одного шанса. Почему-то лица у всех разведчиков были одинаковые, будто они из-под одной юбки вылезли, а потом кормились одной титькой и одним дядькой были пороты, – лишь одежда позволяла малость различать этих людей, хотя и одежда эта была без вкуса, без выдумки: один халат, как тюремная роба, схож с другим…

Несколько минут понадобилось Панкову, чтобы приглядеться к лицам, он понял, что лики у душманов все-таки разные: у одного овал широкий, как тыква, украшен пришлепнутой к макушке тюбетейкой, у другого – узкий, заостренный на манер редьки, хвостом вниз, у третьего голова вообще похожа на кулябскую дыню, уши на плечах лежат… У одного душмана нос орлиный, с резными ноздрями, у другого – обычная нахлобучка, кусок гутапперчи, кое-как пришлепнутый к «морде лица», у третьего – чеканный римский руль, у четвертого – обычное таджикское фейсоукрашение и так далее.

Все лица были разными, одинаковыми их делало выражение – настороженно-злое, хищное и трусливое одновременно. Панков понимал этих людей – им было чего бояться.

Он снова покусал зубами травинку, очутившуюся около его лица, поморщился от полынной горечи – едкая все-таки зараза, во рту осталась горечь еще от прошлого раза, выругал себя матом – ведь нельзя же тянуть в рот что ни попадя… Особенно здесь – может и паралич ударить, и язык покрыться струпьями, на глаза наползти бельмистые пятна – ничего, кроме тумана, не будешь видеть, только отвратительное молоко, муть, способную свести с ума, и глотку может сдавить спазмами – на Памире всего этого полным-полно. Средняя Азия есть Средняя Азия.

Пулемет десантников ударил внезапно, вызвав в ушах болезненный звон, Панков громко сплюнул, закашлялся – теперь можно было не таиться. Длинная очередь скосила сразу несколько человек, в том числе и нерешительного душмана: тот ткнулся лицом в землю, заморский пулемет вывалился у него из рук, отлетел в сторону с раскуроченной магазинной коробкой – в нее, выбив густое сеево искр, всадилось сразу несколько пуль, две из них отрикошетили в душмана, разом превратив его лицо в бесформенный кусок мяса.

Один из гостей – то ли подбитый очередью, то ли он сам оказался таким прытким, – проворно, будто большая ворона, отлетел в сторону, в камни, – он и впрямь походил на ворону, сжался там, превратившись в кучу тряпья, замер.

Следом свалились еще несколько человек – пулеметчик работал зло и точно. «Мне бы такого, – с завистью подумал Панков. – А с другой стороны, чего завидовать? Надо своего учить, пулеметчики – не грибы, от дождя не рождаются».

Хоть и велика была разведка душманов – двадцать пять голов, полновесный стрелковый взвод, – а разметали ее быстро: часть осталась лежать, другая часть, упрямо и довольно метко отстреливаясь – пули летели низко, над самой головой, не давали оторваться от камней, – отошли. Панков пожалел, что Бобровский не выставил засаду повыше в камнях, чтобы контролировать переправу, – если бы там было хотя бы два человека с пулеметом, ни один душман бы не ушел.

Человек, обратившийся в кучу тряпья за камнями, зашевелился, хотел было отползти, но его заметил пулеметчик десантников, отсек короткой очередью, тогда душман сунулся вперед, под прикрытие низкой скальной грядки, схожей с дувалом, под ее прикрытием также можно было уползти, раствориться в камнях, но пулеметчик не дал ему сделать и этого, зло рубанул по грядке пулями, взбил кучу каменной пыли.

Крошки, будто дробь, секанули по душману, он взвизгнул ранено, страшно, повалился на спину и поднял обе руки. Тут же отдернул их, опасаясь, что руки прострелят – и меткий пулеметчик-десантник, и свои, они тоже могут запросто это сделать: десантник – случайно, свои – со злости.

– Зыдаюсь! – прокричал душман громким рваным голосом, будто птица, у которой пробило глотку.

Через несколько минут стрельба стихла, Бобровский по рации связался с Панковым.

– Капитан, как считаешь, что это было?

– Разведка боем.

– А смысл?

– Проверить нас, хорошо ли сидим.

– И ради этого они столько положили народа?

– Ради этого, – подтвердил Панков, усмехнулся недобро, почувствовал, что у него треснула нижняя обветренная губа и из нее потекла кровь. – А мы что, воюем иначе? Так же криворуко воюем и так же гробим людей, совершенно не жалея их.

– Ну и что они узнали?

– Пока ничего. Но вообще-то, мне показалось, кое-кто из душманского начальства обеспокоен тем, что не знает, сколько людей находится сейчас на заставе.

– Отбой! – вяло произнес Бобровский.

Отключился. Вскоре Дуров приволок душмана, которого зажали в камнях и не дали уйти – носатого, с угрюмыми хитрыми глазами и редкой, состоящей буквально из пяти волосинок бородой, швырнул его на камни.

– Что будем делать, товарищ капитан? Может, это? – Дуров приставил на манер пистолета палец ко лбу и выразительно щелкнул языком.

– Не нада, не нада, – забеспокоился душман, едва не вылезая их своего халата, – не нада! Я все расскажу!

– Да что ты расскажешь? Мы и без тебя все знаем, – Дуров устало вздохнул. – Из тебя рассказчик, как из меня папа Римский.

– Все расскажу! Сколько командиров, сколько пулеметов, какие планы…

– Планы? И что же это за планы? – насторожился Панков, глянул на плененного повнимательнее, приказал связисту вызвать Бобровского – тот загнал разведку уже в Пяндж, сидел у нее на хвосте. С реки доносилась стрельба. Связист протянул ему трубку:

– Старлей на проволоке!

Панков не удержался, хмыкнул: хорошо сказал связист – «на проволоке»…

– Бобровский, как ты там? Помощь не нужна? – спросил он у старшего лейтенанта. – Добивай, если кого-то еще можно добить, и давай сюда! Похоже, пленный нам собирается сообщить кое-какую информацию. Может быть, даже важную.

Информация действительно оказалась важной. Попавший в плен душман служил посыльным у полевого командира Дзура, а до того как взялся за оружие, – работал в совхозе под Душанбе, жил безбедно, перекидывал костяшки на счетах, начисляя местным дехканам зарплату, – был, в общем, маленьким начальником и эта должность его радовала. А потом все закрутилось, завертелось… Настолько закрутилось, что афганцы стали считать Таджикистан своей провинцией, наподобие Нангархара, Пактии и Бадахшана… Потому они и гонят сюда народ…

Гонят таджикских боевиков-беженцев, гонят таких дурачков, как этот бывший счетовод, гонят своих душманов, которые ничего, кроме как стрелять из оружия, не умеют делать, – в Афганистане от них все равно проку нет, они разучились работать, могут только воевать и теперь держат ухо по ветру – бегут туда, где платят за умение ловко кидать гранаты и проворно «играть» автоматом. Страшная это музыка, а уж исполнители…

По информации пленного, завтра через Пяндж должны перейти три тысячи человек. Часть их – человек шестьсот – в районе панковской заставы. Панков совместил данные счетовода с тем, что ему сообщил Базиляк, – все сходилось. Что же до других застав, то счетовод не знал, а вот насчет панковской заставы знал точно – полевой командир Дзур ее просто соскоблит, срежет с земли, оставит лишь ровное место с черными, густо обмахренными сажей горелыми камнями – вот к чему была приговорена застава.

– Ну уж дудки! – Панков не выдержал, потемнел лицом.

– Шестьсот человек будет – вот сколько! – заводясь, азартно выкрикнул бывший счетовод, загнул шесть пальцев, показал их капитану, – шесть раз по сто! А вас сколько? Двадцать человек, тридцать? Это же тьфу! Дирка от бублека, – он говорил то правильно, совершенно не искажая слова, то наоборот, начиная их коверкать безбожно, произнося на немыслимом грузино-памирско-китайском воляпюке. – Тьфу! – повторил он, сплюнул на камни и растер плевок галошей.

– Шестьсот человек – это много, – поморщившись, покрутил головой Бобровский, пососал сбитые в кровь пальцы – зацепил кулаком за камни, а костяшки кулака место больное, кровянистое.

– И я говорю, шестьсот – это много, – начал горячиться счетовод; он совсем не боялся того, что попал в плен, не боялся, что его могут, как военного преступника, поставить к камням и шлепнуть, и ни один человек не задаст вопроса: «За что?» – все и без объяснений будет понятно… Счетовод разглагольствовал, будто попал к себе в контору с низким, засиженным мухами потолком, где уютно попискивает электрический чайник, а на тумбочке стоит наготове грязная, с коричневыми краями пиала, и главная его задача – крутить ручку арифмометра. Он не боялся Панкова, не боялся мрачного Бобровского, не боялся злых угрюмых десантников. А ведь у всех автоматы, все уже хлебнули этой войны вдосталь, все разозленные: ведь почти нет ни одного человека, который не имел бы погибших друзей или знакомых. А кое у кого погибли даже родственники.

Неужели счетовод забыл, как всего десять минут назад он истошно орал: «Не нада, не нада!» и в ужасе старался отползти от сержанта Дурова, в шутку предлагавшего пленного шлепнуть? Забыл, явно забыл…

– Ну и что же ты от нас хочешь? – хмуро, не отойдя еще от боя, спросил Бобровский.

– Чтобы вы сдались в плен.

– Кому?

– Мне. Я вам гарантирую жизнь и то, что в Афганистане вам будет хорошо.

– А хо-хо не хо-хо? – издевательски спросил Бобровский.

– Как это? – не понял счетовод.

– А вот так! Жалко мне тебя, дурака слюнявого. Твое счастье, что я не привык стрелять в безоружных людей, было бы у тебя оружие в руках – пристрелил бы не задумываясь. А так с тобой надо проводить профилактические работы, – Бобровский сунул под нос бывшему счетоводу кулак, – почистить кое-чего… Да и это, жаль, нельзя – разные у нас весовые категории. Да и аргументы мои посильнее будут, – Бобровский снова повертел перед носом счетовода волосатый, в рыжем крапе, кулак, убрал его, перевел взгляд на Панкова. – Ну что, капитан? Информация насчет завтрашнего дня ценная. Надо бы ее в отряд передать.

– Этого попугая в галошах – тоже. Разведчики его раскрутят не так, как мы. Нужно вертолет вызывать.

– И патронами набивать рожки.

Панковым овладело беспокойство: а как там в кишлаке Юлия с бабкой Страшилой? Ведь они – помеха для правоверных, бельмо в глазу, которое всякий мусульманин почтет за честь соскрести – кровь кафира (неверного, значит, немусульманина, – и плевать на то, что бабка приняла ислам и теперь тянет туда Юлию, для правоверных они все равно кафиры, как и Панков с Бобровским) смывает грехи, возвышает перед Аллахом… Страшиле с Юлией надо уходить из кишлака под прикрытие заставы.

Но как забрать их оттуда? Пойти за ними в кишлак? Они не послушаются Панкова. Да и понятно станет сразу – застава готовится к встрече душманов. А лучше сделать вид, что застава беспечна, никаких гостей из-за Пянджа не ждет, отдыхает – для этого надо бы еще раз баньку затеять, дыма в небо побольше напустить, душки этому как пить дать поверят, клюнут…

Нет, в кишлак идти нельзя. Да и бабка Страшила может повести себя, как это принято сейчас говорить, неадекватно. Дурацкое слово!

А с другой стороны, бабке Страшиле с Юлией в кишлаке может быть безопаснее, чем на заставе. Когда на заставе идет бой, то горит все – земля, камни, воздух. Да и пули, как известно, поражают не только военных… Капитан выругал себя за нерешительность. Все равно надо принимать решение! Пусть даже ошибочное, но принимать обязательно.

Неожиданно послышался выстрел. Одиночный. На заставе, на ее территории. Из пистолета. Потом еще один. Также одиночный. Затем третий. Панков круто развернулся и побежал на выстрелы.

Неужто кто-то кого-то решил продырявить из «макарова»? Кто кого? Десантник пограничника, вольнонаемный военного, чужак местного жителя, украинец таджика или, наоборот, таджик украинца? Тут всякое может быть.

Хорошо, что пленного дурачка-счетовода успели увезти, его-то ребята могли шлепнуть. А с другой стороны, за что шлепать-то? Разведка откатилась за Пяндж несолоно хлебавши, ни у пограничников, ни у десантников ни одной потери. Никого даже не поцарапало. Тьфу, тьфу!

При таких исходах ребята обычно бывают спокойны.

Он пробежал мимо слесарки – металлического сарая с простеньким набором инструментов и тисками, который никогда не пустовал, в нем всегда кто-нибудь что-нибудь чинил, латал дыры в проржавевшем имуществе, мимо хозяйственного блока, вынырнул к забору, которым была обнесена застава. Остановился. От резких движений в горах всегда осекается, опасно останавливается дыхание, перетягивает горло, может вообще умолкнуть сердце, – схватился рукою за шею, закашлялся. Живот пробила боль. Панкову показалось, что его сейчас вообще вывернет наизнанку, будет рвать кровью.

– Стой! – просипел он с трудом, стараясь накрыть сердце собственной грудной клеткой. – Прекрати стрельбу! Стой!

Человек, который стрелял, не услышал Панкова. Это был прапорщик из десантной группы, заведовавший у Бобровского нехитрым хозяйством – нитками, мылом, патронами. Фамилия его вылетела у Панкова из головы.

Прапорщик, испуганно кривясь лицом, стрелял по змее, вставшей на хвост в боевой позе. Это была крупная красивая кобра с раздувшимся ярким капюшоном. Хоть и стрелял прапорщик прицельно, но всякий раз промахивался и ругался. Подойти к змее ближе боялся – та могла оказаться проворнее пули и в отчаянном прыжке достать человека.

Что-то очень уж рано змеи начали выползать из своих нор – солнце ведь пока еще не такое сильное, что на нем можно загорать. Но факт остается фактом, и его надо принять к сведению: змеи начали выбираться из зимних укрытий. Выходит, Трассер был прав, говоря, что здешние змеи – пташки ранние. Или кто там это утверждал? Дуров?

– Прекрати стрельбу! – вновь прокричал Панков, и прапорщик опять не услышал его.

Он в очередной раз прицелился, нажал на спусковой крючок, черный короткий ствол пистолета дернулся, подпрыгнул вверх, змея едва уловимо качнулась влево, пуля же выщербила кусок бетонного ограждения справа, высекла густой сноп искр и с сочным вжиканьем унеслась в пространство. Прапорщик прицелился в змею снова. Панков понял, что тот никогда не сумеет застрелить кобру.

Змея не уходила, она словно бы специально ждала очередного выстрела, дразнила прапорщика, выводила его из себя. Прапорщик вновь, в пятый или шестой раз, нажал на спуск. Выстрелы звучали громко, будто из крупнокалиберного ствола, звук усиливался эхом, отскакивал от камней, двоился, троился, и всякий одинокий выстрел в кишлак приносился, наверное, пулеметной очередью.

Кобра на этот раз стремительно нырнула вправо, пуля выщербила кусок забора слева, обдала змею пылью, крошевом, выбила, как и прежде, огонь, со свистом ушла в сторону.

– Во гадюка! Це гадюка, так гадюка! – испуганно и одновременно изумленно воскликнул прапорщик – хохол из глухой украинской глубинки, который переиначивает на свой лад треть слов и половину букв, «г», например, произносит, как «гх», а «це» – вообще любимая присказка, звучит как обязательная приставка почти к каждому предложению.

Прапорщик выстрелил снова. Змея стремительно, почти неуловимо вильнула своим бескостным телом, уходя от пули, пуля вновь зло и бессильно впилась в бетон, прапорщик опять нажал на спусковой крючок. В ответ послышалось пустое клацанье – прапорщик расстрелял всю обойму.

– Ы-ы-ы, ы-ы, – завздыхал, заныл прапорщик, окончательно поддаваясь страху, отступил от змеи – ему показалось, что она сейчас кинется на него, вцепится кривыми ядовитыми зубами в ногу, – ы-ы, ы-ы…

Круто развернувшись, прапорщик совершил длинный козлиный прыжок и столкнулся с Панковым. Глаза у него выкатились из глазниц, поблескивали мокро, по лицу тек пот.

– Ы-ы-ы-ы, – вновь немо, испуганно взвыл прапорщик, показал пальцем в сторону змеи.

– Как твоя фамилия? – холодно, на «ты», хотя никогда не позволял себе «тыкать» незнакомым людям, спросил Панков.

– Ы-ы-ы, ы-ы, – выкатывая глаза еще больше, промычал прапорщик, он, похоже, не слышал вопроса капитана, испуганно оглядывался на змею. – Ы-ы!

– Ладно, иди! – капитан махнул рукой. – Иди! Со змеей я сам разберусь.

На этот раз до прапорщика дошло, он с гулким лошадиным топотом понесся прочь. Капитан сделал шаг к кобре. Та снова обеспокоено поднялась на хвост.

– Тихо, тихо, – сказал ей капитан, – я тебе ничего не сделаю. Тихо!

Змея эта словно бы понимала язык человека, – а может, она действительно понимала и была сообразительна, как собака, всю жизнь находившаяся рядом с человеком и великолепно знающая его повадки, – послушалась и опустилась на землю.

И раньше слышал Панков, что реакция кобры сродни молнии, но чтобы она могла так ловко уходить от пули – видел впервые. Прапорщик стрелял в нее почти в упор, и тем не менее змея успевала засечь пулю, она видела ее полет и уходила в сторону, уклоняясь от свинца. Панков и сам был изумлен не меньше прапорщика, только соображение в отличие от этого специалиста по хозяйственному мылу не потерял. А бедный прапор не только соображение потерял, но и речь. Как бы вообще заикой не остался.

Кобра – змея благородная, она никогда не нападает на человека первой – в отличие, например, от гюрзы. Та может подползти со спины, исподтишка, совершенно беззвучно, и прыгнуть. Таких случаев было много. Теперь надо будет ломать голову, как защитить солдат от змеиных укусов. Рукава шинелей – это лишь половина всех забот.

Ведь кобра, отогревшаяся у себя в норе и вылезшая на обдуваемое ветерком место, чтобы подышать свежим воздухом, – первая ласточка. Скоро этих змей будет, как кузнечиков в июньской траве, – куда ни ступи, всюду будут шипеть змеи.

Панков подозревал, что у него в доме тоже живет змея. Кобра. Он ни разу ее не видел: она всегда исчезала до того, как Панков появлялся в своей квартирке, вычисляя его шаги среди десятков других шагов, и никогда не ошибалась.

Кобра сторожила его жилье не хуже собаки – в дом никто никогда не проникал, в нем не могли завестись ни мыши, ни крысы – кобра мигом расправлялась с любым грызуном, забредающим в его «хоромы».

– А теперь уходи, – сказал Панков кобре, – театральное представление окончено. Всё!

Змея чуть приподнялась, капюшон у нее стремительно раздулся и тут же упал, она что-то прошипела Панкову – вполне возможно, сказала ему, что все поняла, – и тихо поползла вдоль низкой бетонной стенки, у которой ее засек и обнаружил прапорщик.

Панков проводил ее взглядом. Не дай бог убить змею – на заставу тогда явится все ее семейство – мстить. Все змеи, конечно же, погибнут под пулями, но кто-нибудь из них изловчится и обязательно всадит зубы в солдата. Кобра хоть сама первой и не нападает, но правила «око за око, зуб за зуб» придерживается строго. Панков с запозданием вспомнил фамилию прапорщика – Грицук.

Да, скоро лето и со змеями придется повоевать. На границе почти всегда, на всех заставах, каждое лето, без исключения, – один-два укушенных. И обычно нападает гюрза, это как закон, кобра бьет редко, только когда ее основательно раздразнят, либо в случаях мести, когда она выходит мстить за кого-нибудь из погибших сородичей.

– Ах, Грицук, Грицук, – пробормотал Панков с досадою, – ты такую беду мог на нас навлечь!

А с другой стороны, если Панков расскажет об этом случае десантникам, те засмеют Грицука, превратят его в «мальчика для битья». Но не рассказывать нельзя, ведь прапорщик сжег целую обойму «маслят» – патронов для пистолета Макарова, и отчаянную стрельбу его засек не только один Панков.

* * *

Днем на заставу пришел босой, с окровяненными лодыжками Абдулла. Панкова вызвал из канцелярии дежурный:

– Товарищ капитан, вас один важный гражданин в халате и тюбетейке спрашивает!

Панков подумал, что пришел бабай Закир с бидоном просить солярку, а оказалось, бача с пронзительно-антрацитовыми глазами и неряшливо, в «лесенку», остриженной головой, с пятнами засохшей простудной влаги под носом.

– Ноги-то где сбил? – спросил Панков. – Вчера вроде бы еще были целы.

– Там, – Абдулла неопределенно махнул тощей цыплячьей рукой, – в камнях.

– Ладно, сгородим тебе обувь, сто лет носить будешь. Ноги сохранишь. Из автомобильной резины. Как у душманов. Хочешь?

– Хочу.

– Тогда пошли!

Абдулла шел за капитаном и зыркал глазами по сторонам, стараясь засечь, где на заставе находятся люди, в каких точках их больше всего, какие помещения занимают, много ли оружия, не видно ли в помещениях ящиков с патронами – то самое, что часто бывает невозможно разглядеть с гор.

Неожиданно что-то толкнуло капитана в спину, он словно бы лопатками почувствовал взгляд таджичонка, резко оглянулся, заметил бегающие глаза Абдуллы, сощурился недобро: «Что же ты тут, бачонок, высматриваешь? Хочешь злом отплатить за добро? Вот что значит советский мусульманин – добра не помнит, ни настоящего, ни будущего не признает, я собираюсь сделать ему добро, а он прикидывает, как бы продать меня подороже. Хотя Аллах и Коран учат его добру… Но советское – значит, отличное, ничто не способно исправить такого человека… Только, пожалуй, пуля».

Нет, советское, – хотя и стало в последнее время модным подсмеиваться над всем советским, – здесь ни при чем. Виною время не советское, а более позднее.

Абдулла – пацаненок сообразительный, все понял, понурился. Но глазами зыркать не перестал. Капитан привел его к Дурову – тот считался на заставе мастером на все руки.

– Вот, сержант, клиент знатный, – сказал капитан, подтолкнул Абдуллу вперед, – в кишлаке проживает.

– Вижу, что не в городе Париже, товарищ капитан, – неожиданно недовольно пробурчал Дуров, – у меня аж дух захватывает, какой это знатный клиент.

– Сможем сообразить что-нибудь на ноги?

– Из какого материала прикажете, товарищ капитан? Из шевро, из хрома, из свиного спилка, из нубука?

– Из автомобильной резины.

– Из автомобильной резины сможем, товарищ капитан, это не проблема, – Дуров вздохнул, глянув на «бачонка», – склепаем лапти такие, что не только весь кишлак – приходящие из-за Пянджа душманы будут завидовать.

– Времени много понадобится?

– Тут огнем надо поработать – вулканизация-то у нас на уровне каменного века… Часа два понадобится.

– Потрать, пожалуйста, Дуров, эти два часа, а? Считай, что на меня, – попросил капитан, увидев, что на лице Дурова появилось упрямое выражение, рот отвердел, губы сжались, словно Дуров пытался сопротивляться ветру, течению, стихии, чему-то такому, чего капитан не видел. – Святой Аллах это дело зачтет как угодное его милости.

– М-да, зачтет, – Дуров покачал головой – вспомнил о чем-то своем: собственно, и не надо быть провидцем, чтобы понять, что он вспомнил. – Так зачтет, что потом кровью будешь кашлять – не откашляешься.

– И вот еще что, сержант, – Панков сделал рукой выразительный жест, понятный им обоим, Панкову и Дурову, – нарисовал перед глазами круг, показывая, что пацаненка за этот круг нельзя выпускать – он смотрит, что есть на заставе, запоминает, – словом, работает на кого-то. – Все понятно?

– Как дважды два – четыре, товарищ капитан, – Дуров нагнул голову. – Все будет тип-топ.

«За этим черноногим вообще неплохо было бы поглядеть, – подумал Панков. – Хотя как? Бабай Закир за ним смотреть не будет, а других людей – своих, в кишлаке нет. Юлия? Нельзя. Бабка Страшила? Тем более нельзя». Панков задумчиво подкинул на плече автомат.

– Через два часа зайду, – сказал он Дурову.

Над заставой развевался красный, истрепанный ветрами, в трех или четырех местах продырявленный пулями красный флаг. Собственно, от дождей и снега он перестал быть красным – скорее был белесо-серо-розовый, в пятнах. Российское же трехцветное полотнище на заставу так и не поступило, да и Панков его особенно и не требовал – какая тут к черту российская граница!..

Какая угодно она, эта охраняемая черта, проложенная вдоль Пянджа, но только не российская. И сниться она будет долго всем, кто здесь бывал и служил, – до коликов, до старческого посинения, до гробовой доски будет сниться, вот ведь как, – и немало худых слов будет еще произнесено в ее адрес. В дополнение к тем, что уже были произнесены. Ведь здесь столько русских ребят осталось! И кто их считает, этих убитых парней, какая такая счетная служба?

Наверное, правильно над заставой их полощется красный флаг, другой здесь просто неуместен.

Но то, что увидел Панков в этот день на противоположном берегу Пянджа, его удивило. К реке прямо напротив заставы по узкой каменной тропке спустилась группа ветхих старцев – семь человек, белобородых, в рванье халатов, напряженно оглядывающихся, – старцы эти шли на косу, где рос камыш – самое лучшее топливо для обогрева. А чтобы российские пограничники не обстреляли их, к палке прикрутили красную тряпку, подняли, как охранное знамя над головой.

– Чего это они? – изумленно пробормотал Бобровский. – Под красным знаменем идут…

– Предупреждают, что свои, просят не стрелять.

– И часто они тут такие демонстрации устраивают?

– В первый раз вижу. Все очень просто: дрова кончились, вот старики и пошли на Пяндж за топливом, – Панков говорил нерешительно, поскольку не знал, так это или не так, но ему очень хотелось думать, что это так.

– Они что, думают, что у нас по-прежнему Советский Союз, раз пошли с красным флагом?

– Наверное.

– Ах, бабаи-бабаи, аксакалы-саксаулы! Да у вас давным-давно творится такое, что Господь на небесах только ахает, глядя сверху на происходящее. Войны еще нет, но она будет. Точно будет. Слишком сильно в воздухе пахнет порохом.

– Почему будет? – возразил Панков. – Она уже есть! Люди, задушенные голодом – разве это не жертвы войны? А нищета, дырки на штанах профессоров, то, что треть населения забыла вкус мяса, – разве это не война?

– Война, но лишь экономическая. Называется кризисом. Только выхода из этого кризиса что-то не видно…

– Ну почему не видно? Я как-то прочитал, что из нашего экономического кризиса есть два варианта выхода – реальный и фантастический. Реальный – это когда прилетят инопланетяне и помогут нам. Фантастический – это когда мы сами поможем себе.

– Анекдот-с!

– Не скажи, Бобровский. В каждом анекдоте есть только доля анекдота, все остальное – правда.

Старики спустились к воде, выстроились цепочкой, помахали заставе флагом, потом дружно подняли руки, показывая, что у них нет оружия. Затем каждый из стариков приложил руку к сердцу и поклонился заставе.

– Спектакль какой-то, – пробурчал Бобровский, – религиозный танец, прославляющий Аллаха.

– Видать, холода еще предстоят, раз старики пришли за топливом. У них внутренние приборы на этот счет работают безотказно. Хоть и наступила весна – а еще не весна!

– Это весна календарная, а на деле… Разве календарная весна – в счет? Молодых, что ли, не могли послать?

– Молодые, Бобровский, воюют против нас с тобою.

– Тогда чего мы с этими… – Бобровский не нашел нужного слова, потыкал рукой в сторону замерзших стариков, продолжающих отвешивать поклоны заставе, – чего мы с ними чикаемся? Нет бы к пулемету – и одной очередью…

– Нельзя!

– Хочешь, я сам лягу к пулемету и всю ответственность возьму на себя?

– Не хочу!

– Жаль, не моя воля, – недовольно пробурчал Бобровский, – они нас не щадят. И шкуру живьем сдирают, и яйца отрезают, и на кол сажают. И еще глумятся, называя остро заточенный кол мягкой турецкой мебелью.

– Пусть рубят камыш деды и уходят с миром, – Панков подумал о том, что он устал, замотался, в голове стоит свинцовый звон, виски ломит, в затылке тоже сидит свинец – натек туда жидкий, застыл, отвердел, – и никак его теперь не выгрести, не выковырнуть из-под кости, и осознание этого добавляло усталости. – Мы их трогать не будем. Со стариками мы не воюем. А «чеге» – часовые границы – за ними проследят. Мало ли чего!

– Вот именно, мало ли чего? Сейчас какой-нибудь саксаул вытащит из-под халата безотказное орудие и врежет прямой наводкой по заставе. И мы утремся.

– Не врежет. Это сделают другие. Да и врезать по заставе проблем нет. Это делали уже много раз. Ну и что?.. Застава привыкла.

Разговор этот был пустой: Панков стоял на одном, Бобровский – на другом; Панков был сторонником мира, Бобровский, еще не уставший от стрельбы, – поддерживал войну; Панков относился к российским властям с сочувствием, Бобровский же – ненавидел; если Панков принимал фамилию Гайдара – хотя бы из-за дедушки нынешнего преобразователя отечества, а в общем-то, обычного неудачника, то Бобровский ненавидел эту фамилию, и одинаково не принимал ни деда, ни отца, ни внука; Панков видел все-таки выход из штопора, а Бобровский не видел, и патрон в кармане куртки у него был отложен не только как НЗ на безвыходье, когда уже не дано ни выжить, ни прорваться к своим, а для того, чтобы пустить пулю в лоб самому заклятому своему врагу… Либо застрелиться самому, когда он окончательно устанет жить и белый свет ему сделается не мил. Но еще резче, непримиримее Бобровского был лейтенант Назарьин. Если бы разговоры Назарьина услышал кто-нибудь из преданных демократам контрразведчиков – не сносить бы Назарьину головы, а так – нет, Взрывпакет спокойно ходит по земле и умело, как заметил Панков в утреннем бою с душманскими разведчиками, работает автоматом.

Внутри прочно сидело беспокойство, сочилось острекающим холодом, заставляло сжиматься сердце: а как завтрашний, послезавтрашний и послепослезавтрашний дни сложатся, все ли они будут живы?

Афганские деды провели в камышах минут сорок, также с красным флагом медленно одолели каменную крутизну и исчезли за коричнево-пепельными старыми валунами. Каждый из них нес с собою по большой вязанке камыша.

– Жаль, – задумчиво глядя им вслед, проговорил Бобровский. – Хорошая была цель…

Дуров сварил для пацаненка настоящие вездеходы – мокроступы и говнодавы, в которых не дано сорваться с крутизны, какой бы отвесной она ни была – фирменная обувь Дурова держалась мертво, будто в подошвы были вживлены специальные присоски. Если альпинисты готовят себе специальную обувь со стальными скобками и высокой шнуровкой, трикони и шекльтоны, то памирские аборигены – деды, пасущие в камнях баранов, и пограничники, которым по должности положено везде бывать, не знают, что такое ледорубы, скальные крючья, трикони, кошки и шекльтоны – они ходят по горам в простой обуви, чаще всего в самодельной, способной хорошо держать человека на любой крутизне.

Рассказывают, что как-то группа альпинистов совершала очень сложное восхождение на один из пиков, за которое должна была получить золотые медали чемпионов. Восхождение это вместе с тренировками и технической подготовкой заняло у них целых полгода… Полгода! И вот наконец-то оно началось! Группа идет на пик сутки, вторые, третьи, выдыхается, по дороге теряет людей – их, обмороженных, заболевших тутеком – горной болезнью, приходится отправлять вниз, идут четвертые сутки, пятые, и лишь на шестые сутки, после смертельно опасной ночевки с кислородными масками, двое самых отчаянных, самых выносливых горовосходителей добираются до вершины. Вместе с флагом, который по традиции надо установить на макушке, чтобы таким образом отметить свою тяжелую победу.

И что же видят победители на вершине? Видят, что там уже сидят двое пограничников в мятых солдатских шапчонках из рыбьего меха, в сапогах, на которые натянуты автомобильные чуни, сваренные сержантом Дуровым или другим таким же, как и он, умельцем, и, раскурочив ножом банку говяжьей тушенки, собираются ее разогреть, чтобы от всей души позавтракать.

И – никаких баллонов с кислородом, никаких штурмовых веревок со стальными карабинами – никакого сложного имущества.

– Получайте товар, товарищ капитан, – сказал Дуров, подтолкнул Абдуллу к Панкову, – на галоши можете ставить штамп ОТК!

Ноги пацаненка были обуты в мягкую резиновую обувь – судя по аккуратному верху, и – в настоящие вездеходы, если взглянуть на низ, в таких не страшно карабкаться на любую вершину. Сбитые мослы на лодыжках были смазаны йодом – это также постарался сержант Дуров.

– Ну-к, поворотись-ка, сынку, – сказал Панков Абдулле, развернул его на триста шестьдесят градусов, пробормотал удовлетворенно: – Ну что, хоть в загс с невестою…

– Или в мечеть, лбом разбивать… В переводе на русский – совершать намаз.

– И это можно, – согласился Панков. – Ты ведь, Абдулла, русский язык немного знаешь?

– Совсем немного, – согласился Абдулла, – мало-мало, вот столько, – он колечком свел два пальца, большой и указательный, оставив между ними крохотный зазор, – столько вот.

– А в школе никогда не учился?

– Никогда.

– С тобою, Абдулла, все понятно. Чего нового в кишлаке?

– Ниче, – шмыгнув носом и втянув в себя мокреть, коротко, совершенно по-российски отозвался Абдулла.

– То, что там ничего нового, мы и без тебя, Абдулла, знаем. Гостей в кишлаке не ожидают, не слышал?

Абдулла вопросительно приподнял плечи, склонил голову набок, снова громко шмыгнул носом:

– Не-а, – и тут же стремительно отвел глаза в сторону.

Зырканье Абдуллы Панков заметил, качнул головой понимающе, достал из кармана старый, крохотным кирпичиком отлитый леденец, какие подают в самолетах, чтобы пассажира не мутило, – карамель «Взлетная», сунул Абдулле, тот с жадным проворством ухватил леденец лапкой, сунул вместе с бумагой за щеку.

– Бумагу-то выплюни, – сказал ему Панков. Абдулла непонимающе глянул на капитана, захлопал мокретью, скопившейся в носу, зачмокал языком, потом пробубнил про себя что-то невнятное.

– А теперь всё, теперь дуй с заставы… И забудь всё, что ты здесь видел, – Панков поддел пацаненка под спину, подумал, что у того в одежде полно вшей, махнул рукой прощально: – Дуров, проводи гостя!

Абдулла припустил с заставы так, что за ним только пыль завихрилась – будто маленький автомобиль, засверкал, затопал новой обувью.

Проводив пацаненка, Дуров вернулся к капитану.

– Мне жаль этого «бачонка», – проговорил он сожалеюще, взгляд у него сделался затуманенным – дома, в Сибири, у него осталось полным-полно таких пацанят – и родные братья, и братья двоюродные, есть еще племянники – дети сестер, все они часто снились Дурову и он жалел их, спрашивал самого себя: как они там? Ответа не находил и молча переживал. – Да, жаль, – повторил он, – это во-первых, а во-вторых, «бачонок» – вражеские глаза и уши, он кое-что все же заметил и, едва добежав до кишлака, понесется к памирцу, докладывать, что видел и что слышал… Так что наше задабривание его, наш подарок – мертвому припарка.

– А мы и не собирались с тобою, Дуров, задабривать его.

– Ну все-таки…

– Как бы там ни было, мы хорошее дело сделали, и оно нам зачтется.

– В Библии есть хорошая мысль, товарищ капитан: содеявший доброе дело – подставляй спину для наказания. Так и мы с вами. Этот Абдулла нам еще покажет.

– Критикуй, критик!

– Да не критикую я, товарищ капитан, я так… Материала хорошего жалко.

– Подумаешь – автомобильная резина! У меня есть, Дуров, пара старых камер, есть покрышка, я их тебе презентую. Что же касается дела, то скажи: Абдулла засек, что мы раскочегариваем баню?

– Засек. Я ему баньку нашу специально показал.

– Молодец! Пусть памирец в кишлаке думает, что он возьмет нас тепленькими, распаренными.

– Дым из нашей баньки явно и за Пянджем заметили.

– Верно. В камнях, думаю, человека три сейчас лежат с биноклями, нас рассматривают.

– М-да. Все хорошо, товарищ капитан, да только неприятно, – Дуров передернул плечами, – в душу тоска наползает, давит, собака.

– До темноты все находимся на виду, в темноте рассредотачиваемся.

Они пошли в этот вечер в баню, хоть и была она неурочной, не по расписанию.

– В баню я готов ходить семь раз в неделю, – признался Бобровский, – готов четырнадцать раз ходить, по два раза на день.

– Баня – это единственная радость у нас, других нет. Еще, может, ловля маринки в Пяндже. Но маринка – это когда будет тепло.

– Пробовал я эту рыбку. Уха из нее ничего, а в жареве суховата, – Бобровский отер рукой мокрое горячее лицо, сощурился: – Чего такой озабоченный, капитан?

– От того, что забот много. Слово-то «озабоченный» от «заботы» происходит.

– Каламбурист.

– Что, разве не так? Помимо заставы у меня еще Чара на руках, она – тоже ведь как человек, человеческого отношения к себе требует. Но это ладно, это все ерунда, а вот в бою я за нее боюсь. Она ведь, гадина, под пули лезет. Хоть и знает, что это такое, а лезет.

– Русская лихость, как у наших солдат.

– Лихость лихостью, не скрою, но соображения у нее побольше будет, чем у иного нашего солдата. А с другой стороны, я, когда сижу в окопе, то стараюсь наступить ей на хвост ногою, удержать около себя. Чаре больно, но она молчит, не кусается. А с третьей стороны, бывало, что я ее сам из окопа под огнем выгонял, к «чеге» посылал. С записками. Чара приползет к ребятам, малость приободрит и назад. Не-ет, такая собака – больше, чем человек. – Панков скатился с полки вниз, нырнул в предбанник, из ведра зачерпнул стакан кислого, мутновато-розового напитка, сваренного из кизиловой ягоды, выпил, помотал перед ртом рукой – напиток прошибал насквозь, такой кислый был, от него даже в ушах зазвенело, – вернулся в парилку.

– Ты как пикирующий бомбардировщик, капитан, – недовольно заметил Бобровский, – мотаешься туда-сюда…

– Все правильно, чтобы внутри ничего не сгорело…

– Ты женат?

– Нет. Не довелось. Хотя надо…

– Чего тянешь?

– Это не я тяну, это красивые девушки тянут. Ты ведь тоже не женат, Бобровский?

– Нет.

– Был у меня момент, когда я собрался жениться… Родители у меня в Риге живут, так я подыскал девушку, оч-чень симпатичную латышку… Лаймой зовут. Мы с ней со школьной поры дружили, а официально женихаться начали, когда я учился в Бабушкинском училище. Переписывались, восторги друг на друга изливали, дело шло к финишу, но когда я получил назначение после училища, она мигом развернулась на сто восемьдесят градусов. «Почему я из-за твоих лейтенантских звездочек должна ехать в Среднюю Азию, к тамошним вшам? Не поеду! Почему тебя не оставили в Москве?» Я ничего не ответил ей, тоже развернулся на сто восемьдесят градусов, – только в обратную сторону, и ушел. И никогда ей больше не звонил и не писал. Хотя скучал сильно. Плакал даже как-то. А потом отпустило. И я перестал верить женщинам вообще, – Бобровский закряхтел от жара, наконец пробившего его, согнулся как можно ниже, постарался захватить ртом немного воздуха. – Ну и банька у тебя, – восторженно просипел он, – классная!

– Видел бы ты, что здесь было, когда я приехал сюда. Первый раз, когда пошел париться – вместе с Дуровым, с сержантом, – то чуть не обморозился.

– Охотно верю. На заставах у нас мало хороших бань.

– Одному Богу известно, чего нам стоило наладить эту баню. Но, как видишь, наладили.

Бобровский вновь закряхтел, зацепил губами немного воздуха, обжегся им. Просипел с прежним восхищением:

– Хар-раша банька! А тебя она чего-то не очень берет.

– Я – свой. Своих баня не кусает.

– А ты, капитан, попробовал себе жену подыскать?

– Когда в отпуск ездил – присматривался. Хорошие девушки попадались, не скрою, но, как правило, они делились на три категории: либо дура, либо истеричка, либо просто хотела из меня выколотить деньги.

– Ничего себе – хорошие!

– А вот что-нибудь со знаком качества, да с интересом к моей работе – ни разу!

– Не везет тебе, в общем-то, как и мне. Но ничего, капитан, прорвемся! Повезет и нам. Все пройдет, все перемелется и станет на свои рельсы. И мы с тобою женимся. Быть того не может, чтобы не женились.

Панков молча покивал – вспомнил Юлию, что-то щемящее возникло у него в душе, зашевелилось тихо, вызвало ощущение, с которым он еще не был знаком, и одновременно тревогу. Юлию надо было обязательно выдергивать из кишлака, не то ее там в конце концов убьют. Может быть, устроить ее на заставе поваром? Но нет такого места в штатном расписании, поваром в здешней столовой служит обычный солдат-срочник. Не получится поваром…

– А я в последний раз в отпуск попал совсем недавно, в декабре. Перед самым Новым годом. Остановился в Москве у ребят из погранакадемии. На Рождество наших пограничников из академии всегда приглашают в Дом культуры педагогического института, – только холостяков, женатиков не берут, – танцы там организовывают, шманцы всякие, обжиманцы, столики накрытые наготове, на каждом столике «чернобурка».

– Что это такое? – Панков хоть и слушал Бобровского вполуха, а незнакомое слово приметил.

– Бутылка шампанского из черного стекла с напитком фирмы «Три пиявки». Огнетушитель. А «Три пиявки» – это Московский завод шампанских вин, выпускающий всякую шипучку по ускоренной технологии. Если глаза закрыть, нос зажать, то пить можно. В вазах на столиках – еловые лапы, на тарелках – закусочка, все чин чином. Я с одним знакомым майором очутился за одним столиком. Мы вдвоем, и две девушки у нас – одна Лариса, другая Светлана. Обе приехали в Москву сдавать сессию. Лариса – из-под Твери, из маленького текстильного городка, Светлана – из Астрахани, обе институт заканчивают, на последнем курсе. И такие это оказались душевные девушки, такие пригожие, что… В общем, майор уже женился, а я запрет на женщин снял, – Бобровский не стерпел, нырнул с полки вниз, застонал, прополз на четвереньках в предбанник, освежился кизиловым напитком. Перевел дыхание. – Уф! Я тебе все как на духу рассказал. Не то ведь хрен его знает – будем мы завтра живы или нет.

– Завидую тебе, Бобровский, – признался капитан, – а у меня ни Светы, ни Ларисы нет.

– В отпуск почаще надо ездить.

– Когда получается – тогда и езжу.

– А ты демократов ругай почаще. И не сдержанно, а последними словами. Тогда тебя будут стараться всякий раз сплавить на Большую землю, чтобы ты, не дай бог, кому из начальства на глаза не попался. Увидишь, как участятся твои отпуска.

– Спасибо за совет.

– Не веришь?

– Как сказать? – Панков неопределенно приподнял плечи, ему не хотелось обижать Бобровского; спину обдало колючим паром, жар проник до самых костей, до хребта, внутри полыхнул огонь, и Панков, сжавшись в колобок, вновь нырнул в предбанник, к ведру с «кизиловкой».

Время в разговорах проходит незаметно, тревога, что успела уже натечь буквально в каждую мышцу, переносится легче. И плевать, о чем говорить, – лишь бы говорить.

– Ожидаю, что удар нам будут наносить не только из-за Пянджа, Бобровский, а и в спину тоже – со стороны кишлака.

– С-суки! – выругался Бобровский. – Кормили их, поили семьдесят лет, последнее отдавали, учили жить по-новому, от сифилиса вылечили, а они…

– У них свое, у нас свое. Чего их ругать?

– Все равно.

– Может быть, – Панков не стал возражать Бобровскому, как не стал с ним и соглашаться. – Все может быть.

– Я предлагаю малость поспать на заставе, а часа в четыре ночи выдвинуться в окопы.

– Нет, Бобровский, в окопы выдвинемся, как только стемнеет, и спать будем там.

– Ты с ума сошел! Это же смерти подобно. Все легкие, всю утробу свою оставим в мокрых спальниках.

– Ночевать будем там!

– Ты, капитан, либо больно умный, либо больно хитрый!

– В четыре часа здесь уже камни могут плавиться, – упрямо гнул свое Панков, – тут такое будет твориться…

– Не пугай! Я – пуганый!

– В этом я не сомневаюсь.

– Ну давай, хотя бы до трех поспим. У солдат сил будет больше.

– Как только стемнеет – уходим наверх в окопы, – упрямо проговорил Панков. Он чувствовал то, чего не чувствовал Бобровский.

У Бобровского главное ведь что – свалиться внезапно на душманов, подмять их, раскатать в блин, нашуметь, настреляться вдоволь – во всяком случае столько, сколько позволит запас патронов, всколыхнуть землю и исчезнуть, а у Панкова главным было другое – он слушал тишь, сторожил границу, был неприметным и стрелял лишь тогда, когда его к этому вынуждали.

– Ну ты и га-ад! – протянул Бобровский.

– Сегодня душки из кишлака разведчика к нам присылали, – Панков даже не обратил внимания на резкость Бобровского, он специально не услышал старшего лейтенанта и вообще старался слышать только то, что ему было нужно, – сопливого, правда, но зоркого, как ворона, с цепкими глазами.

– А ты привечай тут всяких!

– И не хотел бы, да приходится. В общем, был лазутчик… Этот факт тоже намотай себе на ус, когда решишь окончательно остаться на заставе вместо того, чтобы забраться в окоп.

До самой темноты по каменному пятаку, занимаемому заставой, праздно шатались солдаты, из окон канцелярии доносилась музыка, из казармы – тихая песня под гитарный звон, из тонкого шпенька трубы, украшавшей баньку, словно перископ подводную лодку, струился высокий светящийся дым, тихо уплывал в небо, растворялся далеко-далеко – он был хорошо виден и с афганского берега и из кишлака.

А потом на горы опустилась ночь – маслянисто-черная, недобрая, с крупными серыми звездами. По весне звезды в здешних горах всегда бывают серыми, а вот наступят жаркие дни в конце мая, в июне с июлем, звезды сделаются зелеными, искристыми, нарядными, словно иллюминация на Рождество, опустятся совсем низко, будут цепляться буквально за макушки хребтов, и все здесь сделается совершенно иным, преобразится неузнаваемо.

Уже в ночи саперы заминировали дорогу в кишлак – поставили двенадцать боевых мин. Панков сам проверил их расстановку, потом с досадою потер колючую от выросшей за день щетины щеку, сказал Бобровскому:

– Одну полезную вещь мы с тобою не сделали – в кишлак не сходили. А надо было бы там появиться, к бабаю Закиру заглянуть…

– Чтобы через час бабай Закир лежал где-нибудь в канаве с перерезанным горлом.

– Да я бы повидался так, что ни одна собака не узнала бы. И ты, Бобровский, прикрыл бы меня.

– Здешние кишлаки – дырявые, секретов не хранят: все видно, все слышно, все простреливается.

– И так это, Бобровский, и не так. А с другой стороны, и без того все понятно: как только начнется заваруха и на нас попрут из-за Пянджа, то тут же попрут и из кишлака. Единственное что – не будем знать, сколько душманов подгреблось к кишлаку.

Панков организовал шесть засад – три поставил слева от заставы, откуда должна была повалить основная масса моджахедов из Афганистана, две справа, где тропки были поуже, скальные скосы – покруче, а камни – скользкие и опасные, одну засаду сделал на дороге, ведущей в кишлак, на обходных тропках, которыми пользовались не только жители, но и пограничники, поставили мины.

В окопы – их Панков все никак не мог назвать «опорными пунктами», не мог привыкнуть просто, – перетаскали почти все ящики с патронами, оставив на заставе совсем немного, тщательно укрыли эту заначку, забрали с собою все гранаты.

– Ну вот, кажись, и финита, – сказал Панков Бобровскому, – финита ля комедия… Не ругай меня за то, что не дал поспать на заставе. Там оставаться опасно. Поверь мне, у меня все-таки шкура резаная-перерезаная, вся в отметинах, и каждая отметина сегодня скулит, словно ревматизм у бабки, дым и стрельбу предсказывает. Если утром не увидимся, значит, всё, – Панков помотал в воздухе рукой, – значит, там увидимся, где звезды, – он поднял голову, посмотрел на небо.

– А ты моим напиши, если со мною случится, в Ригу. Адрес я тебе сейчас нарисую. И на меня, капитан, тоже не обижайся: это у меня характер такой ругательный, покою не дает, а так я человек смирный. – Бобровский потянулся к Панкову, чтобы обняться.

– Да уж, смирный… Когда спишь зубами к стенке, с палкой можно пройти мимо.

Бобровский засмеялся.

– Жаль все-таки, что не удалось похрапеть на заставе.

– Не жалей об этом. Живы будем – похрапим.

* * *

В тот момент, когда темнота сгустилась над горами и саперы готовились ставить мины, жизнь в кишлаке практически прекратилась. Кишлак стих, зажался, людей в нем словно бы совсем не стало – были люди и исчезли, растворились, вымерли, обратились в землю, в ничто, в тени… В темноте на улице появился одинокий старик с суковатым посохом, вырезанным из дерева, которое в здешних горах не растет. Старик беззвучно двигался по улице, прижимался к дувалам, зорко вглядывался в темноту, часто протирал слезящиеся от напряжения глаза.

Шел он в сторону заставы. Он уже прошел весь кишлак, но у последнего дувала задержался, оглянулся в темноту – показалось, что он слышит скрип, собачий скулеж, хотя время сейчас наступило такое, что в кишлаке не стало собак – бродячие перевелись все до единой, и того псиного ора, что сопровождал всякое ночное движение по пыльной кишлачной улице, сейчас уже нет.

Нет, это только показалось: сзади никого. И ничего.

Старик вздохнул, потрепал пальцами бороду, вспушил, словно бы стараясь сделать ее воздушнее и гуще, расчесал ее – нерешительность не покидала старика, он колебался.

Через несколько минут он аккуратно, стараясь, чтобы под ногами не хрустнул ни один камешек, двинулся дальше.

Он прошел метров сто, когда камни впереди вдруг зашевелились и из-за них вытаяли две темные фигуры, едва различимые в ночи. Рослые, в халатах, с автоматами, повешенными на грудь.

– Ты куда, бабай Закир? – негромко поинтересовался один из них. Голос был жестким, чужим, бабай Закир невольно поморщился: голос подействовал на него неприятно.

– Кто вы такие? Я вас не знаю.

– А нас и не надо знать. Важно, что мы тебя знаем, бабай Закир. Куда ты идешь?

– Так… – бабай Закир неопределенно махнул рукой. – Никуда. Прогуливаюсь… Впрочем, – он потыкал рукой в темноту, – туда иду.

– Куда туда? Что-то непонятно. На заставу, что ль?

– Зачем мне застава, я человек старый, чтобы с пограничниками чаи гонять. А водку я не пью.

– Старый – не старый, но начальник заставы к тебе несколько раз приходил в гости. К другим людям не ходит, а к тебе ходит. Раз ходит, значит, ты для него не чужой.

– Был случай, я у него солярку просил. Один раз или два. Он мне давал немного. Потом заглядывал ко мне, и все. Но это и не в счет.

– Не один раз он у тебя был, и не два – больше был… И сейчас ты идешь на заставу.

Человек с автоматом был прав – бабай Закир действительно шел на заставу – хотел предупредить Панкова о том, что ночью готовится нападение. В кишлаке появились посторонние люди. Много людей, все вооруженные. Часть из них осела в домах, спряталась, часть ушла на ближайшую гору – там есть пещеры. Бабай Закир немо помотал головой – врать он не умел, гулко высморкался, стараясь не попасть мокретью ни себе на ноги, ни на ноги своих грозных собеседников, обутых в крепкие, сшитые из толстой кожи ботинки. Ботинки эти он сумел хорошо разглядеть в темноте: от сознания того, что он попал в капкан, из которого вряд ли выкрутится, зрение у бабая обострилось, стало кошачьим…

– Ну, признавайся, бабай Закир, не тяни, на заставу ведь путь держишь?

Бабай Закир молчал. Он знал, что будет дальше, горестно склонил голову, по щекам у него заскользили горючие слезы. Душманов он не боялся, смерти тоже не боялся – познал, что это такое, давным-давно, еще на Великой Отечественной, забравшей у него три лучших года жизни и оставившей на теле две глубоких отметины. Единственное, чего ему было жалко – дом свой и домашних, особенно внуков, – как они станут жить без него?

– Предатель ты, бабай Закир, – жестко проговорил человек с автоматом, нагнулся к старику, дохнул на него луком и мясом, – предатель таджикского народа.

– А ну, наклонись ко мне поближе, послушай, чего я тебе скажу, – тихо, отвердевшим голосом потребовал бабай Закир.

– Ну! – человек с автоматом наклонился к старику еще ниже. – Говори, говори, в результате я, может быть, тебя помилую.

Бабай Закир повозил во рту языком, сбивая слюну в комок, выпрямился и плюнул в лицо человеку с автоматом. Тот стоял близко, совсем близко, бабай Закир не промахнулся – он просто не мог промахнуться.

– Больше никогда так не говори, поганка! – сказал бабай. Вовремя он вспомнил любимое слово своего фронтового командира младшего лейтенанта Игоря Лопатина – «поганка»… Ах, как кстати оно легло на язык, и прозвучало не хуже плевка. А бояться этой поганки с автоматом – значит, предать память того же Игоря-джана, сложившего свои кости под Кёнигсбергом.

Человек с автоматом от неожиданности даже вскрикнул, отступил чуть назад и изо всей силы ударил бабая Закира кулаком в лицо. Было слышно, как у бабая хрустнула какая-то костяшка; старик вскрикнул, задохнулся от боли – собственный крик вошел ему внутрь, он сглотнул болевой пузырь и вскрикнул снова, взмахнул руками, пытаясь удержаться на ногах, но не удержался, пополз вниз, человек с автоматом схватил его за воротник:

– А н-ну стоять, с-собака!

Бабай Закир захрипел – человек с автоматом сдавил ему шею, бабай ухватился обеими руками за руку незнакомца, попробовал оттянуть от своего горла, но не тут-то было. Человек с автоматом выдернул из-за пояса пчак – азиатский нож с широким темным лезвием, на котором золотилась насечка, и узкой тяжелой рукоятью, – поднес его к лицу бабая:

– Бороду обрезать тебе я не буду – Аллах не простит! Но Аллах будет доволен, если я тебе отрежу голову целиком. Вместе с бородой.

– Гхэ-гхэ-гхэ, – забился в плаче-кашле бабай Закир.

Человек с автоматом коротко, не замахиваясь, нанес рукояткой ножа удар по лицу бабая Закира. Тот вскрикнул, снова кулем пошел вниз, но боевик удержал его – крепкий был мужик, с железной рукой, – под глазом у бабая Закира образовалась черная кровянистая рана. Плечи бабая затряслись – то ли плач, то ли кашель начал выворачивать его наизнанку, мешал говорить, в груди раздался хрип, и старик прошептал едва слышно:

– Дай Аллах тебе здоровья, сынок!

Но «сынок» не услышал его – он предпочитал сейчас вообще не слышать старика. Кроме одного – того, что касалось заставы.

– А теперь скажи, зачем ты шел на заставу? Ну, повинись перед смертью, бабай!

– Гхэ-гхэ-гхэ! – бабая Закира продолжало трясти.

– Не хочешь, значит, – со злым сожалением протянул человек с автоматом. – Ну чего тебе надо на этой заставе, у этих рашен-шарашен? Хотел предупредить неверных, что мы пришли?

Боевик раздумывал: можно, конечно, отрезать бабаю голову острым пчаком и тогда – никаких хлопот, предатель будет мертв, а в кишлаке ни один человек даже пальцем не пошевелит, чтобы защитить его – это боевик знал точно, – и похоронят бабая, как собаку, поскольку будет считаться, что он пал от руки моджахеда, борца за правое дело, но тогда, как ни крути, на нем все равно будет кровь единоверца, а можно и отпустить его восвояси… Пусть идет на заставу. Пограничники уже поставили мины, на первой же бабай подорвется. И тогда пограничники будут виноваты в его смерти. Кишлак на этих ребят в потрепанной форме будет смотреть косо…

А если бабай не подорвется, если пограничники мины еще не поставили? Или поставили, но не боевые, а сигнальные? Или еще хуже – бабай свернет с дороги на боковую тропку и обходным путем вернется в кишлак?

Человек с автоматом ударил бабая Закира еще раз рукояткой пчака, тот дернулся в руках боевика, захрипел, лицо его залила кровь, оно стало страшным, черным. Бабай на несколько секунд потерял сознание, обвис, но потом пришел в себя, выплюнул изо рта какую-то окровавленную костяшку, и человек с автоматом перестал колебаться – дух свежей крови раздразнил его, поглотил остатки нерешительности. Он сбил с бабая тюбетейку, жестко, будто плоскогубцами, ухватил старика за ухо и в ту же секунду секанул пчаком по выгнувшемуся, с костистым кадыком горлу.

С шумом, будто из надувшегося шара, выпростался воздух, человек с автоматом сделал еще одно резкое движение пчаком, и на дорогу, на камни полилась дымная липкая кровь; боевик брезгливо отстранился от бабая, секанул ножом еще раз, потом ловко перерезал позвоночный столб, угодив точно на стык позвонков, и бабай Закир повалился на землю без головы. Голова его осталась в руках боевика.

– Вот так, – произнес боевик удовлетворенно и отбросил голову бабая.

Его напарник молчал, стоял как изваяние в нескольких метрах от старика, держа руки в карманах халата. Автомат висел у него на плече стволом вниз.

– Ну как, все тихо? – спросил его старшой, брезгливо вытирая руки о полу куртки.

– Все тихо.

* * *

Панкову снились пельмени – маленькие, слепленные вручную из нескольких сортов мяса – говяжьего, свиного, бараньего, с чесноком и луком, аккуратные подушечки, сваренные в большом «семейном» чугуне, и во рту у него невольно собиралась слюна. Хотелось пельменей. У них в детдоме пельмени считались предметом некоего культа. Их делали в день рождения директора, один раз в году. В тот день вся кухня священодействовала, стараясь угодить начальству, – пельмени варили, пельмени жарили, после пельменей пели песни. А потом целый год ждали, когда же снова подойдет день рождения директора.

Все это осталось в прошлом – там, далеко позади, куда уже никогда не суждено вернуться. Панков почувствовал, как в горло ему натекло что-то соленое, теплое, но во сне растерялся, не сразу поняв, что это слезы. Возникнув внутри, они так внутри и остались, не выкатились наружу, не пролились.

Панков спал, но на каждый звук реагировал, все фильтровал: и случайно раздавшийся солдатский голос засекал, и чирканье спичек в соседнем «опорном пункте», и добродушное ворчание Чары, и треск рации, которую радист держал постоянно включенной, и плеск воды в Пяндже, и глухой гул далеких лавин, – точно так же он научился спать и во время многодневного боя, среди отчаянной стрельбы, когда надо хотя бы на полчаса забыться, иначе всё – могут вскипеть мозги, и во время бомбардировок «эресами», и в пору страшной звонкой тиши.

Засекая стрельбу во сне, он обязательно фильтровал ее: вот прозвучала очередь из автомата, из родного «калашникова», а вот это – из заморского, вот грохнул «бур», а вот раздраженно тявкнул старый кавалерийский карабин, вот гулко вспорол пространство своим задыхающимся бабаханьем ручной пулемет, вот кто-то начал беспорядочно палить из «макарова», вот ударила «муха» – разовый гранатомет, – каждый выстрел различался им, выделялся от остальных, слух бодрствовал, а мозг отдыхал, тело тоже отдыхало – все в Панкове, кроме слуха, во время сна было отключено. На грохот и пальбу в его организме имелся один фильтр, на тишину и ее звуки – другой.

Окоп у командира был холодный, с углов промерз, по ночам в углах вообще проступала блесткая, как мелкое свежее стекло, изморозь – после захода солнца мороз бpал свое, поигрывал мускулами; меховой, со скатавшейся шерстью спальник, в который забрался Панков, от холода не спасал, он вообще никак не мог высохнуть, прочно пропитался влагой, тянул ее из воздуха, вбирал в себя крохотные струйки мокрети, просачивающейся сквозь камни наружу, – в таких условиях в ночи можно было запросто примерзнуть к земле…

Чара, лежавшая у ног Панкова, дернулась, глухо зарычала, напряглась, готовая выпрыгнуть из окопа. Панков, не просыпаясь, протянул руку, ухватил собаку за крепкий толстый хвост, осадил, Чара послушно сникла, вновь легла на дно окопа, заняв собою почти все пространство. Она что-то слышала, что-то чуяла – то, чего не слышал и не чуял Панков.

Лицо Панкова во сне разгладилось, приобрело детскость – исчезли строгие ломаные складки и морщины, щеки сделались припухлыми, губы разомкнулись в обиженном выражении. Каждый из нас, когда видит во сне детство, обязательно бывает обижен. Чем обижен? Да хотя бы тем, что никогда уже не сможет в это детство вернуться.

Спал Панков, видел во сне пельмени, свое прошлое, совершенно лишенное темных пятен, привычную природу, обижался на тех, кто в детстве причинил ему зло и боль, одновременно тихо улыбался.

Во сне Панков ждал, когда грохнут первые выстрелы и раздастся громкое «Аллах акбар!» атакующих душманов. Все его естество, сам он был уже нацелен на предшествующую схватку, но организм пользовался передышкой, накапливал силы – ведь неизвестно еще, когда Панкову удастся поспать вновь.

Тихо было, очень тихо, но, как известно, ничего нет более изматывающего, более вредного и даже опасного для солдата, чем такая тишина, – нервы в ней становятся гнилыми, организм расшатывается, плесневеет. В такой тиши бывает хуже, чем в яростном бою. В бою все понятно, здесь же непонятно ничего.

* * *

На той стороне Пянджа тоже было тихо, черно, шевеление и перемещение людей, собравшихся совершить бросок через реку, шума не производили. Люди эти были опытными, умели ходить и общаться друг с другом беззвучно, умели нападать, стрелять и резать, нe привлекая внимания, умели перемещаться по пространству, не оставляя после себя никаких следов.

Руководил душманами плотный, с литыми плечами человек в новой пятнистой форме, в такой же пятнистой кепке с длинным козырьком и утепленными, простроченными машинкой наушниками, застегнутыми на пуговицу. Говорил он по-таджикски и по-русски, на языке пушту и на английском, был строг и умен, было у него три помощника – в халатах, обвешанных оружием, грозных и исполнительных.

– Что из кишлака? – спросил он у одного из помощников полевого командира. – Есть вести?

– В кишлаке все готово. Как только мы выступим, наши люди начнут действовать с тыла.

– Переправа?

– В четырех местах можно переправиться на плотах, в трех – на конях.

– Кони меня не интересуют.

– Готовы три переправы, где можно переправляться своим ходом.

– Оружие?

– Как и было решено – у всех автоматы. Даже у тех, кто не смог их купить.

– Потом расплатятся. Да и после первой атаки должников уже не будет, счет сравняется: тем, кто останется в живых, перейдет пай мертвых.

Полевой командир в халате, крест-накрест перетянутом патронными лентами, деликатно промолчал, покхекал в кулак.

– К Пянджу все подтянулись? Как там тылы со своим барахлом?

Полевой командир опять смущенно покашлял в кулак: он не знал, что такое тылы.

– Не слышу ответа!

– Люди уже у реки. Те, кому надо быть уже у воды – находятся у воды.

– Хорошо, – начальственный собеседник отвернул пятнистый рукав куртки, поглядел на дорогие японские, с голубоватой подсветкой часы в титановом корпусе, недовольно поморщился – до времени атаки оставалось еще пятнадцать минут, а ему хотелось начать атаку сейчас, незамедлительно. Губы у него нетерпеливо дрогнули, поползли вниз, сжались крепко. Коротким движением руки он отпустил своего помощника.

Аллах даст, они собьют пограничную заставу – и не только эту, что находится напротив, а и другие, смешают с камнем упрямых белобрысых и курносых кафиров, сплющат слабенькое хозяйство их тылов, и дорога на Душанбе будет открыта. Его не интересовали ни Куляб, ни Гиссар, ни Курган-Тюбе, ни Гарм, ни Ходжент, который по старинке до сих пор назывался Ленинабадом – только Душанбе. В Душанбе он должен войти победителем, въехать на белом танке, как на верном белом, благородных кровей коне, и выступить на площади Шохидон перед народом.

Человек в пятнистой форме был жестким и умным ваххабитом, или, как говорят русские, «вовчиком», имел свои убеждения, и не только их – за то, что он сегодня сотрет с памирских святых камней русскую заставу, над которой развевается красный обтрепанный флажок, он получит сто тысяч долларов. Каждая застава на этой линии имеет свою цену – от семидесяти до ста двадцати тысяч долларов. В среднем же получается сто тысяч за один объект. Когда будет прорвана граница – взрывы зазвучат во всем Таджикистане. В дело вступят, конечно же, полки 201‑й дивизии – бывшей афганской, но, на его взгляд, уже заевшейся, обленившейся, наполовину разложившейся, и поскольку эта русская дивизия обязательно прольет кровь, то русских можно будет очень легко очернить.

Фотоснимки, фотомонтажи, разные компрометирующие материалы – их несложно собрать – сделают свое дело, русские будут оплеваны, унижены, забиты собственными же демократами и «солдатскими матерями», поднимутся и уйдут из Таджикистана. Таджикское правительство и тех, кто ныне находится наверху, ждет участь Наджибуллы – бывшего афганского лидера. Наджибуллу Россия предала, оставила одного в пылающем Кабуле, так предаст и тех, кто управляет Таджикистаном. И кто же в результате придет здесь к власти? Губы начальственного человека в камуфляже тронула горькая усмешка – он, конечно же, знает, кто придет, но и этот могущественный аксакал, считающий, что он владеет государством, землей и людскими душами, не будет владеть всем этим – он, увы, станет обычной куклой, которую за ниточки будут дергать некие силы – скорее всего, на Западе, в Штатах, потому что в этой победе победителей не будет – будут только побежденные: и российские военные, и ваххабиты, и все мусульмане в целом…

Как только Рахмонов падет, начнется резня. Следом за Таджикистаном то же самое произойдет в Узбекистане и в Киргизии. В России также сменится власть, – это произойдет обязательно, – к управлению придут люди, вооруженные патриотическими лозунгами, но на самом деле это будут лжепатриоты, они так же, как и таджикские куклы, будут подвластны своим кукловодам – их также будут дергать за веревочки. Вдоль всей границы России начнется пожар, конфликт между русскими и мусульманами неизбежен. И это будет поражением и тех и других, поскольку и русские, и мусульмане в борьбе ослабнут, а кукловоды выиграют борьбу и своими ракетами уткнутся русским прямо в горло.

Во время борьбы русских с мусульманами на Западе образуется новая цивилизация, с новым оружием, которая задавит всех, а если надо, то и уничтожит. И это очень печально, хотя конца этого не видит никто. Жаль. И прежде всего жаль потому, что разглядеть его совсем несложно – надо только чуть-чуть приподняться, стать на одну ступеньку, чуть выше, – и всё. Для этого не нужны заоблачные высоты.

Человек в пятнистой форме тяжело, будто больной, вздохнул, посмотрел на часы – время тянулось медленно, очень медленно, томительно, внутри у него что-то ныло, но беспокойства он не ощущал. Этот человек был уверен в себе, медлительно спокоен, и, хотя будущее его обещало быть задымленным, сумеречным, он был уверен, что сумеет пройти сквозь дым с незаслезившимися глазами: совесть его и перед Аллахом, и перед таджикским народом была чиста. Он жестом подозвал к себе полевого командира, перепоясанного патронными лентами, словно матрос-анархист времен Керенского, и выразительно стукнул пальцем по стеклу часов:

– Через три минуты начинаем! – сощурил жесткие умные глаза. Полевой командир заметил этот прищур – он обладал совиным зрением, ночью видел, как днем, а днем видел не хуже орла – замечал все детали, все мелочи, видел даже то, что ему было лучше не видеть. Воинские качества, чутье, храбрость с лихвой перекрывали то, что он был неграмотен.

– Во славу Аллаха – через три минуты, – полевой командир послушно склонил голову, посмотрел на свои часы – крупную золотую луковицу, прикрепленную ремешком к запястью, дорогая вещь эта была снята им с руки убитого в бою мусульманина-нигерийца, приехавшего из Африки воевать за Аллаха, – и никак не вязалась с бедной, основательно протертой и густо пропахшей дымом костров одеждой.

– Как там застава?

– Приняли баню, спят теперь, цветные сны видят.

– Цветные сны видят только сумасшедшие, нормальные люди видят сны черно-белые. За заставой наблюдали – перемещений не было?

– Не было, кроме десанта, прибывшего на заставу из поселка Московский.

– Десантами укреплены все заставы, не только эта. У русских плохая традиция: отмечать все свои праздники баней, хорошим ужином и сном, как вы говорите.

– Разве вчера был праздник?

– А как же! Русские отмечали день смерти своего бывшего вождя Сталина. Человек он не очень популярный в России, но русские люди любят отмечать всякие даты. Главное, чтоб выпить можно было.

– Разве смерть положено отмечать?

– Я же говорю – главное, чтобы выпить можно было. Иначе с чего бы им устраивать внеурочную баню?

– Верно, – осторожно согласился полевой командир.

– Если бы с нашей стороны не последовала неосторожная разведка боем – совсем было бы хорошо.

– Человек, приказавший сделать эту разведку, расстрелян.

– Я знаю. Правильно поступили… Слава Аллаху, хоть улей этот не расшевелили, не то могли бы расшевелить так, что в воздухе было бы темно от вертолетов, – человек в пятнистой форме отлично знал, что у русских почти нет вертолетов, полк, который стоит в Душанбе, имеет на своем счету лишь старые, выработавшие летный ресурс машины, сплошь в заплатах, дырявые, с задыхающимися двигателями, те вертолеты, что добираются сюда, на границу, ходят на честном слове, да и на ловкости пилотов, знал, что у русских почти нет еды и патронов, нет денег, нет горючего, половина машин стоит на приколе и Москвой, столицей своей, они совсем забыты – знал, но не говорил об этом. То, что положено знать ему, не положено знать подчиненным.

О расстрелянном моджахеде он не жалел. Он был мелкий полевой командир, примкнувший к его отрядам, имевший опыт войны с «шурави» в Афганистане – командир этот решил провести самостоятельную разведку боем, чтобы засечь огневые точки на том берегу Пянджа, – разрешения на разведку он не получил и, посчитав, что он сам себе хозяин, сам волен определять, что ему можно, а чего нельзя, переправился через реку.

В результате разведку он провалил, людей сгубил, сам едва ушел от пули и заставу растревожил. Когда он с тремя моджахедами вернулся на свой берег, то был скручен и поставлен к камням. Через несколько минут три коротких автоматных очереди из трех стволов отправили его к Аллаху.

Глянув вверх, в черное, в тусклом сером сееве звезд небо, он кивнул полевому командиру:

– Теперь пора!

Тот наклонил голову, приложил руку к груди и проворно исчез в ночи.

* * *

Сон длился недолго, хотя Панкову казалось, что долго: он улыбнулся во сне, смотрел и не мог насмотреться на ребят своих, детдомовских приятелей, которых потерял, едва отправившись в самостоятельное плавание по жизни, а также внимательно разглядывал спокойное симпатичное лицо незнакомой женщины и непонятно почему старался запомнить его. У женщины был мягкий, большелобый, рано постаревший лик старой дворянки, печальные, украшенные авосечками морщин глаза, круглый, в нежно-девчоночьем пушку подбородок… Это лицо неожиданно вызвало у него теплоту в висках, потянуло к себе.

В следующий миг Панков понял: это же мать. Его родная мать, которой больше нет на свете. Ах, как он хотел увидеть в детдоме свою мать – больше, чем кого бы то ни было.

Внутри невольно, сам по себе, возник тихий слезный скулеж, одновременно с ним – что-то щенячье, восторженное: он лишь знал, что мать его звали Любовью Николаевной, и все, – он никогда не видел ее…

Сквозь сон к Панкову пробилось далекое шипение, словно в воздух запустили огромную, полыхающую, будто царский фейерверк, ракету, воздух сделался плотным, как вата, многослойным, мигом пропитался противным духом серы и прочей военной кислятины, и видение исчезло из сна Панкова.

Панков кинулся вслед за женщиной, пытаясь остановить ее, но она оказалась проворнее его, удаляясь слишком быстро, тогда он закричал отчаянно ей вслед: «Мама!», но голос у него пропал… А через несколько мгновений и кричать уже было некому – мать исчезла.

Шипение усилилось, земля под спящим Панковым заворочалась, поползла в сторону, он отчаянно забарахтался во сне, пытаясь ухватиться за какой-то странный, уползающий от него предмет, похожий на старинную бронзовую ручку от двери, закричал немо, когда это не удалось, услышал встревоженное рычание Чары и в следующий миг проснулся.

Черное глубокое небо над ним окрасилось неземной розовиной, будто северным сиянием, приподнялось беззвучно, и в следующий миг в уши ему толкнулся горячий столб воздуха, в голове что-то взорвалось, в ушах грозно забухал медный колокол.

«Эрес» лег точно под основание бетонной рубашки, укрепляющей командирский окоп – всего метров пять не достал, взбил в воздух тучу мелкого каменного крошева, всколыхнул землю. Похоже, что окоп командира был взят под особый прицел. Земля дернулась от боли не только под Панковым, а и в десяти метрах от командирского окопа, закряхтела, застонала, словно бы весь Памир попал в эту минуту под взрыв. Панкова приподняло, спиной всадило в жесткий неровный угол окопа, потом придавило второй взрывной волной. Панков застонал, приходя в себя, попробовал подняться – ноги не слушались его.

«Неужели ранен? – подумал он испуганно, – лучше бы убило, чем ранило». Застонал снова, потянулся к ногам, торопливо ощупал их – вроде бы целы.

Значит, не в ногах дело, – когда его приподняло и грохнуло о камень – зацепило какой-то нерв, крохотная чувствительная жилка, управляющая конечностями, попала под удар, вырубила ему низ, – и теперь уж как повезет: ноги могут отойти через десять минут, а могут лишь через два года. С контуженными всякое случается. Панков изогнулся как мог, помял пальцами спину, сам позвонковый столб, обнаружил под пальцами боль и вновь застонал. Собственного стона он не услышал – кругом все гремело, полыхало пламя, в воздух летели камни, земля тряслась, грохотали взрывы – после первого залпа заставу накрыли вторым. Причем стреляли не только из-за Пянджа, но и из тыла, со спины – из кишлака тоже норовили всадить под лопатки снаряд поздоровее.

– М-мать твою! – выругался Панков, подполз к краю окопа, кое-как приподнялся на неслушающихся ногах, застонал. Высунул перед собой ствол автомата, потом высунулся сам.

Сбоку к нему подползла Чара, тоже оглушенная, заскулила, прижимаясь к ноге Панкова. Застава горела, огонь бушевал в столовой, злыми красными языками взметывался над дощаником, в котором располагалась казарма, уже почти расправился со слесарной – сожрал ее буквально в несколько секунд, заодно ел и тупорылый «газ», стоявший рядом, который каждую неделю ремонтировали умельцы; машина уже отработала свое и ее надо было не чинить, а с крутого каменного откоса сбросить в Пяндж.

Людей не было видно – все находились в окопах. «А что было бы, если бы я уступил Бобровскому?» – подумал Панков, глянул на часы. На часах стрелки показывали всего десять минут третьего.

Светло было, как днем. Автоматная стрельба еще не раздавалась – пока грохотали «эресы». Бетонная рубашка, защитившая командирский окоп, в трех местах была расколота. Панков оглянулся: как там радист со своей техникой? Связист, сахарно-бледный, с плоским опрокинутым лицом, сидел в противоположной стороне «опорного пункта» и суетливо ощупывал руками рацию, проверяя, цела она или нет. Из ноздрей у него вытекли две страшновато резкие, выглядевшие почти черными, струйки крови, застыли на белой мертвой коже.

– Жив? – выкрикнул капитан.

Радист вместо ответа потряс головой, словно вытряхивал что-то из ушей. Раз трясет котелком, значит, на этом свете парень находится, не на том.

– Жив? – снова выкрикнул капитан, ему важно было привести связиста в себя, услышать ответный выкрик, застонал, разворачиваясь всем корпусом к этому пареньку, пришедшему на заставу вместе с Панковым – безотказному, тихому, «рабоче-крестьянскому» сыну, взятому в пограничные войска из маленького городка под Тулой. – А, Рожков?

Рожков поковырял пальцем в одном ухе, потом в другом и неожиданно расплылся в бесцветной неверящей улыбке:

– Жи-ив!

– А связь? Связь есть? Рация работает?

– И связь цела, товарищ капитан. Должна работать!

– Настраивай машину, связывайся с отрядом. – Панков вновь помял пальцами позвоночник, морщась от простреливающей до ботинок боли, подтянул к себе ноги, – отметил радостно: отошли лапы, уже подтягиваются, если дело так дальше пойдет, минут через двадцать он уже бегать сможет, – приподнялся на руках, снова выглянул из «опорного пункта».

Земля горела. «Эресы» продолжали рваться на заставе, но уже жидко, – ковром, как в первые два раза, их перестали накрывать, – вон хлопнулся один снаряд, заискрился ярко, выбивая слезы из глаз, будто электросварка, вон в землю врезался второй.

«Сейчас из-за Пянджа попрут халаты, – понял Панков, – минут через двадцать душки будут здесь». Попросил, не оборачиваясь:

– Рожков, давай связь с отрядом!

Радист завозился за спиной, забубнил монотонно, вызывая штаб отряда:

– Мастер, Мастер… Ответьте, Мастер! Мастер, Мастер…

Такая рация хороша в степи, на открытом пространстве, никогда она не откажет и в лесу, но в горах… В горах связь всегда плохая, прежде чем достучишься до кого-нибудь – десять раз убьют.

– Мастер, Мастер… – продолжал глухо бубнить Рожков, – Мастер, Мастер…

– Ну что там? – нетерпеливо выкрикнул Панков, протянул к радисту руку, словно тот мог тут же дать ему телефонную трубку со «связью» – дежурным по отряду, голос которого будет звучать так далеко, словно он находится не в Московском – маленьком памирском поселке, а в самой столице. – Есть связь?

Радист даже не повернул головы на выкрик капитана, он продолжал бубнить монотонно, без всякого выражения в голосе:

– Мастер, Мастер…

Недалеко от их окопа в камни врезался «эрес», забрызгал окоп какой-то светящейся гадостью, мелкими камнями, одна крупная дымящаяся глутка даже сумела залететь в окоп, ткнулась в бок Чаре, собака взвизгнула, устремилась прочь из каменной ловушки, в которой они находились, и Панков, боясь за Чару, закричал громко, зло:

– Чара, назад!

Чара нехотя повиновалась, опасливо покосилась на дымящуюся глутку и легла на дно окопа.

– Мастер, Мастер…

Ну хоть бы радист стер красные сопли со своего изображения, очень уж вид у него разбойный; капитан хотел кинуть Рожкову свой платок, но рядом в камни снова всадился «эрес» и их опять накрыло каким-то горящим мылом, ошметками вонючего пепла, схожего с лягушачьей тиной, щебеночным сеевом, вышелушенным из горы, на рубашку кинуло измученный ревматизмом и зимними холодами крючковатый ствол арчи, скрученный в несколько раз, как проволока, изрубленный осколками, с живыми, терпко пахнущими можжевеловой ягодой, лепестками – хвоинами. В ушах у Панкова что-то громыхнуло медным колокольным боем, взорвалось, и он, оглохнув, отчаянно закрутил головой, закричал на Рожкова:

– Связь!

Глухота вскоре прошла, сквозь ватный настил до него донесся далекий, бубнящий, но такой родной голос радиста:

– Мастер, Мастер, отзовись!

Панков стер слезы с глаз, прокричал, не оборачиваясь:

– Может, рация у тебя уже не фурычит, Рожков? А?

– У меня все фурычит, товарищ капитан. А вот в отряде может не фурычить.

Капитан поморщился:

– Как так?

– А вдруг на них тоже налет?

– Продолжай вызывать отряд! – Панков и допустить не мог, что до поселка, где расположен штаб пограничного отряда, могли добраться душманы.

Наконец отряд ответил. Рожков закричал обрадованно:

– Есть, товарищ капитан, и-есть!

Развернувшись всем корпусом, Панков переместился к радисту, обрадованно обнаружил, что ноги стали работать немного лучше, не сдержал улыбки, даже всхлипнул, перехватил у радиста трубку, приказал:

– Ты это… Сопли вытри!

Недоуменно глянув на него, Рожков прижал пальцы к темным подрагивающим губам, спросил:

– Какие сопли?

– Под носом кровь, – пояснил капитан.

В следующую секунду радист уже перестал существовать для него: крепко прижав трубку к уху, Панков безуспешно старался разобраться в треске, в шуме, в писке и стонах, наполнявших эфир, к шуму эфира примешивался еще и грохот рвущихся «эресов» – снаряды продолжали падать на заставу, – беспорядочно, редко, но еще грохались, поднимали землю, крушили камни, вызывали ощущение боли и обиды: рушилось то, что было жизнью, бытом, кровом пограничников.

– Мастер, Мастер, это я – Гранит! Ответьте Граниту, – монотонно, тупо, как это только что делал радист, забубнил Панков. – Мастер, Мастер…

– Что, товарищ капитан, опять? – Рожков ногтем соскреб с кожи красное засохшее пятно, притиснулся к Панкову, проорал в трубку что было мочи: – Мастер, Мастер, ответьте Граниту!

Наконец в пороховых всплесках, в писке шевельнулось что-то живое, более-менее похожее на человеческий голос – речь была неразборчивая, далекая, сплющенная пространством, в помехах. Панкову показалось, что если бы он сам ввинтился в трубку, стал бы частью этого механизма, и то ничего бы не услышал – он ни за что не поймет, что ему говорит отряд, а отряд не поймет, что он ему доложит… Капитан с досадою выматерился, удивился тому, что мат помог – голос в трубке стал чуть разборчивее и громче.

– Гранит, это я – Мастер. Докладывай, что там у тебя случилось?

– Духи через Пяндж переправляются, – прокричал в трубку Панков, – докладывал он не по форме, но в такой обстановке это мелочь, на которую вряд ли кто обратит внимание, – пока идет огневая подготовка, но минут через десять на заставу уже полезут халаты…

– Держись, Гранит! – услышал Панков традиционное, ободряющее, с досадой отвернул голову в сторону, чтобы слова эти, совершенно безликие, затертые, от которых ни холодно ни горячо, не слышать, поморщился. – У нас почти на всех заставах, кроме одной, уже идет бой. Тихо только в одном месте – у твоих соседей. Понял, Гранит? – донеслось до него далекое, едва различимое, но все-таки различимое.

– Понял, чем дед бабку донял, – у Панкова перетянуло горло, воздух застрял в груди.

– Что ты там говоришь, Гранит? Ни черта не слышно!

– Понял, что надо держаться! – прокричал Панков в трубку.

– Как только будет возможность прислать вертушки – пришлем! Жди, Гранит, вертушки!

Вертушками они звали вертолеты. На афганский лад. Танки – слонами, автоматы – металлом, душманов – прохорами, десантников – полосатыми, истребители Су-27 – грачами.

В эфире что-то полыхнуло громким треском и голос пропал.

– Рожков, есть связь или нет? – капитан повернул свое яростное лицо к радисту.

– Была, товарищ капитан, была, – радист подхватил трубку, забубнил в нее привычно: – Мастер, Мастер, Мастер, ответьте Граниту!

Панков подтянулся к брустверу посмотреть, что там происходит на заставе, снова выматерился: не вовремя подвели его ноги. Чертова контузия! Морщась, помассировал позвоночник, там, где было больнее всего, вгляделся в сторону Пянджа – идут душманы или нет?

Душманы пока не шли – боялись попасть под огонь собственных «эресов». Застава продолжала гореть. Горел дощаник, в котором должны были жить семейные офицеры, положенные заставе по штату, – с небольшим ухоженным огородиком, на котором солдаты собирались посадить в этом году картошку, – но семейных офицеров на заставе не было, да и вообще офицеров, кроме Панкова, здесь не было – ни замбоя, заместителя по боевой части, ни по воспитательной, пламенного борца с личным составом, ни зампотеха, отвечающего за то, чтобы вся техника на заставе «фурычила»; а картошка на огородике уже вряд ли вырастет. Панков снова выругался, бросил, не оборачиваясь, радисту, продолжавшему нудеть в трубку в безуспешном вызове отряда:

– Ладно, Рожков, в отряде знают, что у нас творится – достаточно! Переключайся теперь на своих – все ли живы?

Радист от приказа Панкова даже повеселел – к своим далеко не надо «бегать», они рядом.

«Эресы» продолжали летать не только из-за Пянджа, а и со спины, из кишлака – там вовсю старался светлоглазый памирец: над самой головой с густым змеиным шипением прошел снаряд, всадился во двор заставы, в самый центр, вспыхнул жарко. Вверх полетели черные каменья, какие-то тряпки, закувыркалась большая и легкая, вырезанная из хорошо высушенного дерева доска, сорванная с длинного ротного рукомойника, и где-то в стороне пронзительно заржала лошадь. Панков не поверил ушам своим – откуда здесь лошадь? Если только какой-нибудь «ба-алшой начальник» прибыл с афганской стороны на тонконогом арабском скакуне?

«А нам, татарам, все равно, – вспомнилась старая, не к месту присказка, – нам что чистокровный скакун, что наездник, сидящий на нем – все равно раком поставим». Панков сплюнул через бруствер, вгляделся в берег Пянджа – показались «прохоры» или еще нет?

Радист тем временем подал ему трубку рации:

– На связи – Дуров.

– У тебя все живы? – не называя ни своего позывного, ни имени сержанта, спросил Панков. – Потери есть?

Панков почувствовал, как на шее у него зашевелилось что-то колючее – он подумал: а вдруг сержант сейчас оглушит его убийственным: «Все полегли, остался один я» – такое ведь на войне случается сплошь и рядом, но Дуров ответил спокойным, даже чуть сонным голосом:

– Потерь нет!

«Слава Богу!» – Панков стер грязной ладонью пот со лба. Подвигал правой ногой, ощупал ее, подтянул к себе вторую ногу… Ноги слушались. Глаза невольно застило чем-то теплым, искрящимся. Он не сразу понял, что это слезы.

«Отпустило, отпустило…» – звонким молоточком заколотилось у него в висках. Не оборачиваясь, он приказал радисту задрожавшим голосом:

– Вызывай Бобровского!

Бобровский отозвался сразу, словно бы специально ждал вызова Панкова.

– Ну что? – спросил капитан.

– Твоя взяла. Ты оказался прав.

– Я не об этом.

– Пока тихо. Но через несколько минут начнется. Как только последний «эрес» взорвется на нашей территории – тут они и полезут.

– Люди все целы?

– На эту минуту все.

– И то добро. Отбой! Вызывай Трассера! – приказал Панков радисту.

«Старичок» Кирьянов, которому до демобилизации осталось всего ничего, также командовал засадой.

– На проволоке – Трассер, – сказал радист, протягивая Панкову трубку.

– На проволоке, – усмехнулся Панков, покрутил головой: неистощим на выдумки русский народ и типичный его представитель рядовой Женька Рожков. – На проволоке… Ну как там у тебя, Трасс… Хм… Все целы?

– Молимся, товарищ капитан, вот Бог нас и оберегает. Пока все целы.

– Не ерничай! Бог есть на самом деле.

– А я чего говорю, товарищ капитан.

– Бога ты тоже товарищем зовешь?

– Естественно.

– Не прогляди душков!

– Есть не проглядеть душков!

Казалось бы, разговор ничего не значащий, пустой – обычное перекидывание фраз из одного конца «проволоки» в другой, но как много он значил на самом деле, как много вообще значил спокойный голос, прозвучавший в трубке рации, разные смешки и подковырки – все это подбадривало людей, добавляло уверенности в том, что их не забыли, о них помнят, что конец света еще не наступил и вообще не так страшен черт, как его малюют.

Душманы просчитались, явно просчитались – они весь огонь сосредоточили на заставе, – бьют по пустым помещениям, молотят так, что земля подпрыгивает, воздух от огня стал дымным, плотным, тяжелым, ветра нет, вся гарь остается здесь, в горной впадине, часть этой разрушающей легкие дряни, может быть, прилипает к пянджской воде, уносится с нею вниз, но это не спасает – глотку все равно ошпаривает, как кипятком, легкие рвутся на мелкие куски.

В небе появился странный свет, будто оно высветилось изнутри, серые звезды посерели совсем, почти пропали, свет неба усилился. Был он дрожащий, неровный, словно от далекого пожара. А может, небо так осветила горящая застава?

Все люди Панкова были живы. И это было главное. Со стороны кишлака снова с раскаленным шипением принесся «эрес», взорвался во дворе заставы, – он почти угодил в воронку от прежнего «эреса», взял лишь метра три правее от воронки, из которой еще не вытек весь дым. «А говорят, снаряды дважды в одну и ту же воронку не падают…»

Лежавшая около ног Панкова овчарка встрепенулась, заворчала, поднялась.

– Чара, сидеть! – скомандовал ей Панков, понимая, что сейчас все и начнется. Чара чувствует чужих людей, переправившихся через Пяндж. Чара сникла, но ворчать не перестала: она видела то, чего не видел хозяин, – на берег Пянджа метрах в трехстах от заставы вылезли мокрые, с оружием люди, метнулись в сторону, залегли за камнями, выставив перед собой автоматы, – это была первая группа, обеспечивающая прикрытие пятачка, за ней через несколько минут из воды вылезла еще одна группа, а потом душманы повалили один за другим, будто их в несметном количестве рождала черная пянджская вода, – и их действительно была несметь. Они шли без счета, один за другим, десяток за десятком – в мокрых халатах, злые, хорошо вооруженные, с большим запасом патронов, готовые воевать столько, сколько прикажет им Аллах, – хоть до конца жизни…

Обстрелом, который душманы вели из кишлака, руководил светлоглазый памирец. Он сделался резким в движениях, быстрым как ртуть. Памирец преобразился не только манерой держаться, памирец переоделся, он носился теперь по кишлаку в пятнистой форме, перепоясанный офицерским ремнем с портупеей, в такой же, как и форма, пятнистой кепке, украшенной длинным, будто у жокея, козырьком.

Памирец со своей группой поддерживал наступление боевиков, пересекающих сейчас Пяндж вброд. Собственно, для этой цели он и был сюда заброшен. Из двух дувалов по заставе били «эресы», памирец при каждом выстреле замирал, вытягивая голову, и выжидательно осматривался, пытаясь по звуку определить, точно ложатся снаряды или нет, и всякий раз досадливо морщился, плевал себе под ноги – ему казалось, что снаряды перелетают через реку, ложатся на том берегу, и по лицу его пробегала тревожная тень: если хотя бы один «эрес» упадет на тот берег, на головы моджахедов, памирцу расстрела не миновать.

Люди, знающие артиллерийскую технику и умеющие хотя бы мало-мальски делать расчеты целей, ценились у моджахедов особенно, – как собственно, и саперы, и водители бэтээров и танков, и оружейники, это были аристократы среди душманов, их головы стоили много, в помощь каждому такому «аристократу» обязательно давали «негров» – чтобы было кому перенести тяжесть, подставить закорки под «эрес» и вообще защитить «аристократа», если в воздухе запахнет жареным.

Памирцу приходилось метаться из двора во двор, от «аристократа» к «аристократу», дергать то одного стрелка, то другого:

– Смотри не промахнись! Если снаряд ляжет по ту сторону реки, знаешь, что с тобой будет? – памирец в угрожающем движении приподнимал ствол автомата. Он мог, конечно, и ударить какого-нибудь стрелка прикладом, но боялся это делать – «аристократы» могли ему отомстить.

Зарево, поднявшееся совсем недалеко, за несколькими каменными взлобками, было тревожным, неровным – пожар на заставе не был виден из кишлака, но то, что застава горела, угадать было нетрудно, и это доставляло памирцу радость. Раз застава горит, значит, «аристократы» бьют точно. И еще: когда у пограничников не станет крыши над головой, их будет проще сковырнуть с пянджского берега.

Памирец в очередной раз вгляделся в зарево и зло ударил рукой о руку:

– Так их! Так их! – на лице его от радости появились слезы.

Иногда он морщился – причиняло боль недавнее ранение, но быстро приходил в себя и снова азартно колотил рукою о руку.

Глянул на часы – скоро должно было наступить время «икс» – то самое время, когда он должен будет повести своих людей в атаку на заставу.

Дорогу пограничники заминировали – и лях с ними, пусть мины гниют в земле, на боковые тропки, по которым гоняют коз, тоже поставлены мины – и к этому памирец отнесся спокойно: во-первых, его люди проторили в камнях новую тропу, о которой пограничники еще не знают, – по этой тропе его группа и пройдет, ударит по неверным с тыла, а во-вторых, есть у памирца свой метод разминирования… Он ухмыльнулся. Скоро земля эта будет свободной – никаких Советов, никаких погранцов! Памирец не сдержался, азартно потер руки, понюхал их, словно бы руки вкусно пахли порохом.

В темноте на него надвинулась костлявая женская фигура, одетая в бесформенное тряпье.

– Чего тебе, бабка? – раздражаясь, спросил памирец. В фигуре бабки Страшилы ему почудилось что-то недоброе, опасное. Памирец невольно вздрогнул.

– Это русская, – бесшумно подступил к нему помощник – верный Мирзо, человек с литыми плечами и наголо обритой головой, которому памирец доверял, как самому себе.

– Вижу, что русская. И что из этого? Сейчас русским быть опасно. Иной горячий моджахед под шумок может и голову отрезать, Аллах только поблагодарит его за благое дело, – памирец отодвинулся от бабки Страшилы, тронул рукой правое, отчаянно зазвеневшее ухо: из соседнего дувала один из «аристократов» запустил очередной «эрес». – Чего тебе? – прокричал он бабке Страшиле. – Хочешь в наши ряды вступить? – Памирец коротко хохотнул, блеснув в темноте яркими чистыми зубами. – Это право надо еще заслужить. Чего тебе надо, говори!

Бабка Страшила, покачиваясь на тонких непрочных ногах, молча всматриваясь в лицо памирца, словно бы хотела понять, что находится внутри этого человека, что он замышляет, и вообще, что за двигатель в нем установлен?

– Ну! – поторопил Страшилу памирец.

– Давай, давай, старая, – подбодрил бабку Мирзо.

– Тебя ведь Файзуллой зовут? – спросила бабка Страшила тихо, странно шелестящим, будто угасающим голосом. – А по-нашему Федькой, так?

– По какому это еще по-вашему?

– Ты ведь у меня учился, Федька! Фамилия твоя – Ходжаев. Очень распространенная фамилия, как в России – Иванов. Я тебя азбуке в школе обучала, разве не помнишь?

– Не помню, – твердо и жестко произнес памирец.

– Это было в Дараут-Кургане.

– Ну и что? Я там действительно жил, но это еще ничего не значит.

– Ты был способным учеником, хотел стать ветеринарным врачом… Стал им?

– Как видишь, старая, не стал. Стал полковником.

– Сейчас что ни бандит, то полковник, – горько произнесла бабка Страшила, – и кто только вам эти звания присваивает?

– Кому дано это право, тот и присваивает.

– Не стал ты, Федька, ни ветеринарным врачом, ни полковником – ты стал инструктором райкома комсомола, а потом перешел в райком партии, – бабка Страшила, похоже, знала биографию памирца не хуже его самого, слышать памирцу про собственное партийное прошлое было неприятно, он угрюмо отвернул голову в сторону. Можно было, конечно, дать этой бабке кулаком в зубы, можно было насадить на нож или загнать в нее пару-тройку пуль из автомата, но памирец этого пока не делал – не понимал, чего хочет от него бабка. Он не помнил, преподавала эта карга ему что-нибудь в школе или нет, а тревожить свою память и возвращаться в прошлое он не хотел. Если бабка считает, что преподавала, – значит, преподавала. – В райкоме партии ты был уважаемым человеком, а сейчас ты… – бабка споткнулась, закашлялась, по-мужицки некрасиво сплюнула себе под ноги.

– Ну, кто я, говори! – потребовал памирец.

Бабка Страшила молчала.

– Ну!

Страшила неприятно подвигала крупной нижней челюстью, костлявой, темной, снова по-мужицки сплюнула себе под ноги. Теперь памирец вспомнил ее: действительно, в пятом или шестом классе эта бабка, которая тогда еще не была бабкой – была вполне справной молодой женщиной с некрасивым лицом, но зато с очень привлекательной фигурой, преподавала что-то: то ли алгебру, то ли географию, – сейчас это в памяти уже не восстановить. Да и не нужно восстанавливать – лишний груз, выковырнутый из прошлого, словно булыжник, лишь утяжеляет жизнь.

– Тебе что, этих жалко? – памирец показал рукой на недалекое дрожащее зарево. – Кафиров?

– Они не кафиры.

– Они русские, а значит – кафиры.

– Я тоже русская.

– Ты, как мне сказали, приняла ислам.

– Аллах считает, что убивать людей – грех, – сказала бабка Страшила. Почему-то ей именно это суждение Аллаха показалось очень убедительным.

– Мало ли что считает Аллах! – воскликнул памирец и невольно прижал ладонь ко рту: а ведь не то он сказал! Бабка Страшила это заметила и лишь горестно качнула головой, подняла глаза к небу, поймала ими далекий, совершенно не видимый постороннему взору лучик света, прочитала что-то там одной ей ведомое и сделалась еще более суровой, более неприступной.

– Не трогай ребят на заставе! Они молодые, они ничего не знают в этой жизни, они вообще ни при чем…

– А кто при чем? Рейган или этот, как его… нынешний главный американец… Билл Клинтон, он, что ли? – памирец снова потер правое ухо: «аристократ» запустил из правого дувала еще один «эрес». – Они кафиры, – памирец опять ткнул рукой в сторону недалекого зарева, – потому и будут убиты. Мы отрежем им головы.

– Мерзко как! – бабка Страшила передернула плечами, остро глянула на памирца. – Но знай, Федька, убьешь кого-нибудь беспричинно – Аллах будет недоволен!

Она покачнулась, словно бы слабые ноги уже совсем не могли держать это усохшее худое тело, круто развернулась и, заваливаясь на одну сторону, побрела в темноту.

– Вот курва! – памирец сплюнул, передернул затвор автомата. – Сейчас всажу ей в задницу пару очередей – будет знать! В школе-то ведь учила кое-как…

– Не надо, муалим! – мягко тронул его рукой Мирзо. – Она – сумасшедшая, а сумасшедшие – святые люди. Аллах действительно может потребовать ответа.

Памирец с сожалением опустил автомат – Аллаха он побаивался, поскольку знал: жизнь здесь, на земле, – временная, а там, на небесах, в загробном мире, куда он в конце концов прибудет, – постоянная. Тамошняя жизнь – навсегда. Сколько он ни вглядывался в темноту, бабку Страшилу так больше и не увидел, она, как и все ведьмы, умела растворяться бесследно.

Ломая сухие трескучие камыши, пластая их, давя, боевики выгнали на простор двух очумелых сонных кабанов, хотели с лихим гиканьем послать им вдогонку автоматную очередь, но командир головной группы, резко остановившись, повернулся к своим подчиненным и вздернул крупный костистый кулак:

– Во имя Аллаха!

– Алла акбар! – все поняв, отозвались боевики послушно: нетерпение, предчувствие схватки исказило их лица. Смириться с требованием командира было трудно, но многие из них знали его крепкую руку, точный глаз и особую жестокость – он мог, не задумываясь, всадить любому боевику пулю в переносицу, если тот начнет неровно дышать в его сторону, и придержали себя. С командиром связываться опасно.

За спиной, среди крупных звезд, прорезалась луна – такая же крупная, каждого боевика она наделила тенью, отчего стало казаться, что нападающих моджахедов не просто много, их – очень много. Первое, что заметила засада, ожидавшая боевиков в камнях, были тени – страшновато извивающиеся, неровные, бестелесные, каждая тень жила своей жизнью, существовала как бы вне человека.

В передовой засаде за пулеметом лежал лейтенант Назарьин. Он с неясной тоской глянул на тени и погладил рукой холодный ствол пулемета. Скоро этот ствол нагреется так, что на нем можно будет жарить мясо.

– Вот суки! – выругался Назарьин. Непонятно было, кого он имел в виду – душков, воровато выбравшихся из камышовых дебрей, разных бородатых дядьков, сидящих в Кабуле, в Мазари-Шарифе, в Исламабаде, собственное начальство – равнодушных любителей холодной водки и потных баб, таких же хреновых, как и кабульские бородачи, – ох, как их всех ненавидел простой человек Мишка Назарьин, ох, во что выльется сейчас вся его злость. А выльется она в длинную раскаленную струю свинца, которая положит рядом с шевелящимися, воровато ползущими по камням тенями их хозяев.

Он втянул сквозь зубы воздух, задержал его во рту, прикинул, пора стрелять или еще не пора? Решил немного выждать, подпустить душманов поближе.

Тут главное – не передержать, не позволить им подойти совсем близко. Иначе закидают гранатами.

Последние минуты перед боем бывают обычно самыми тяжелыми, они тянутся невероятно долго, от напряжения начинают шевелиться даже волосы на голове, а по лицу ползет колючая холодная судорога.

«Всё, хватит», – молча сказал себе Назарьин и приложился уже к пулемету, но в следующий миг остановил палец, готовый надавить на спусковой крючок, – решил подпустить душманов к себе еще метров на двадцать.

«Три минуты нужно выждать, всего три минуты», – Назарьин беззвучно выдавил изо рта остатки застрявшего дыхания, вновь набрал воздуха – так ему было легче сдерживать себя.

Поймал стволом пулемета здоровенного, сильного, как лошадь, душмана в халате, идущего с пулеметом в руках, пожалел его: а ведь явно, как и сам Назарьин, «рабоче-крестьянский сын», явно пахал землю, сеял хлеб – здешняя пшеница, кстати, славится своими высокородными сортами, из которых булки получаются белые, словно сметана, может быть, даже окончил какое-нибудь учебное заведение, и вот финиш – через несколько минут этого крепкого рабочего парня не станет.

Как не станет и его соседа – худенького, с впалыми, будто всосанными внутрь щеками, полустаричка-полумальчишки, бредущего наперевес с неподъемно тяжелым «буром» в руках. Эта старая английская винтовка была ему не под силу, он еле тащил ее, по лицу паренька было видно, что он готов бросить оружие, только боится – за утерянный «бур» его распластают, как барана, ножом выпустят кишки наружу и оставят подыхать в таком состоянии на камнях – даже патронов на него не потратят. Патроны ныне стоят дорого.

Назарьин переместил ствол пулемета на третьего человека, одетого в новый стеганый халат, с древним маузером в деревянной кобуре, хлопающим его по тощей ляжке, азартно скалящего крупные зубы. Этот халат был у боевиков маленьким начальником, он подгребал рукой воздух то слева, то справа, поочередно подгонял людей и одновременно красноречиво придавливал ладонями пространство: тише, мол, тише… Назарьин усмехнулся, переместил ствол пулемета на четвертого душмана – одышливого чернобородого бабая с заплывшими глазками, вооруженного десантным автоматом с откинутым прикладом.

Бабай мелко семенил ногами, обутыми в галоши с завязками. С концов его «шальваров» густо струилась вода – перебираясь через Пяндж, бабай здорово набрал воды штанами.

«А тебя, дур-рак, что сюда несет? Кто тебя послал? Что ты тут будешь делать?» Не было ответа на его немой вопрос. Он поудобнее приложился к пулемету, поспокойнел лицом, отогнал от себя все лишние мысли – наступала пора других дум. Эти четверо попадут под одну очередь, решил он – одним махом он их и срежет.

Если бы Назарьина спросили, ненавидит ли он этих людей, он недоуменно приподнял бы плечи и спросил: «За что?» Он их не знает, лично ему они ничего худого не сделали. Но они нарушили правила игры, в которую играет Назарьин, и он вынужден стрелять.

Сзади, на заставе, продолжали гулко рваться «эресы» – хоть и поредели взрывы, и в воздухе стало меньше пахнуть жженой селитрой – этот ядовитый дух неизменно вышибал у людей слезы, – а напряжение усилилось, и ощущение беды повисло над здешней землей. От горящих дощаников заставы тянуло гарью. Если застава будет сожжена вся, ее придется бросать – слишком в неудобном месте она находится, простреливается со всех сторон, у нее нет прикрытого тыла, и если уж возводить заставу заново, то – в другом месте. «Надо полагать, это не только я понимаю, – подумал он с легким вздохом, – понимают те, у кого звезд на погонах больше». Недалеко в воздухе с горячим шуршанием прошел еще один «эрес», перелетел через заставу, не причинив ей вреда, и плюхнулся в Пяндж, взбив высокий султан воды.

Взрыва не последовало, был только водяной столб от удара, и все.

«Продолжайте так и дальше, господа хорошие, – немо шевельнув губами, похвалил стрелков Назарьин, – так держать! Жаль только, маринки в Пяндже половить не удастся. Не сезон…»

Он нажал на спусковой крючок пулемета.

Тяжелый ствол даже приподнялся от густой струи свинца, выплеснувшейся из него. Душманы находились совсем рядом, им оставалось одолеть еще чуть – и они уже смогут закидать пулеметное гнездо гранатами, – но Назарьин никогда не даст им этого сделать.

Очередь первым завалила чернобородого толстого бабая, тот, взбрыкнув мягкими удобными галошами, взвился в воздух, завалился на спину, автомат вылетел у него из рук, бесполезной жестянкой заскакал по камням. Несколько пуль смяли оружие, исковеркали «калашников», от ствола отшибло прицельную планку и она, будто ножом, вспорола бабаю живот. Пока он падал, из распахнутой теплой полости вместе с паром выметнулись кишки.

Бабай мягким бесформенным комом шлепнулся в камни и затих – он даже не колыхнулся, не дернул ни ногой, ни рукой, в нем все сразу отказало. Все было пересечено назарьинской очередью.

Следом пострадал «начальник», наряженный в новый халат, он не отлетел назад, как бабай, наткнувшись на очередь, широко раскинул руки в стороны и, будто птица, проскользил чуть по воздуху, потом задержался на несколько мгновений в таком птичьем положении, будто уловил своим телом несущий поток и лег на плоский, хорошо видимый светлый камень, мигом сделавшийся дегтярно-черным, будто его действительно облили дегтем – выдернули из душка пробку и вся жидкость выплеснулась наружу. И сам «началнык» стал весь черный, только безжизненно раскинутые руки с вывернутыми пальцами были белыми, словно бы сотворенными из дорогого камня. Пальцы шевелились, задевали друг за друга – они жили своей жизнью, никак не связанной с жизнью поверженного тела, – и уже тем более никак не связанной с его смертью. Так, во всяком случае, казалось Назарьину.

Он рассчитал все точно – третьим лег паренек с ввалившимися щеками, вооруженный «буром», – очередь буквально сдула его с земли, будто невесомое перо, и унесла за камни, на земле лишь остался тяжелый нелепый «бур» со свежеокрашенным светлым прикладом.

«Бур» – оружие надежное, такое же надежное, как наша знаменитая винтовка-трехлинейка.

Здоровенный, с крестьянским лицом пулеметчик успел развернуться в сторону Назарьина и дать короткую очередь. Назарьин пожалел, что сшибал его из этой четверки последним, его надо было сбивать с ног первым, потому что именно он, и никто другой, мог наделать беды, – хорошо, что очередь этого «рабоче-крестьянского сына» лишь впустую вспорола воздух над головой, битюг с крупными надежными руками не успел прицелиться, – Назарьин рубанул ему струей по голове, отделив ее от тела.

Голова оторвалась от туловища, брызгая кровью, полетела в сторону, черепушка, срезанная очередью, отделилась от нее на ходу – голова располовинилась и обдала одного из душманов розовым дымящимся мозгом, душман в страхе закричал: ему показалось, что убит он, а не его напарник.

А парень с пулеметом продолжал шагать без головы, ноги его размеренно двигались по земле, ствол пулемета, крепко зажатого руками, был направлен на Назарьина, хотя уже не окрашивался страшноватым красным пламенем, – душман шел, а головы на его плечах не было, вместо головы из воротника выглядывал неровный красный обрубок. Безголовый душман продолжал идти на Назарьина, все, кого подсекла очередь, уже распластались на камнях, лежали, а этот все шел и шел, словно бы ведомый нечистой силой.

Дальше Назарьин уже не видел, кого конкретно поражали его пули – отметил лишь первых четырех, выбранных им из остальных: то, как легли на землю, как умерли эти четверо, он запомнит надолго, – в деталях, в красках (не дай бог об этом кому-нибудь рассказывать), – остальные были для него безликой шевелящейся опасной массой, которую нельзя было допустить до невидимой черты, что он сам мысленно начертил от ровного, будто отбитого по линейке среза скалы до растворяющегося в дрожащем неровном свете Пянджа.

Если он не допустит врагов до этой черты – уцелеет в нынешнем бою, если же душманы перешагнут через нее – он, Мишка Назарьин, погибнет.

Патроны ему подавал – так определяется роль напарника в пулеметном расчете, – прапорщик Грицук. Этого человека Назарьин недолюбливал – Грицук, как истинный хохол, был прижимист, хитер, про себя, посмеиваясь, говорил, что «там, где прошел хохол, еврею уже делать нечего», – и доказывал этот постулат на деле.

Бобровский как-то не выдержал и сказал ему: «Если тебе, Грицук, на плечи голову от еврея переставить – цены такому кадру не будет!» Грицук хотел было обидеться, но подумал-подумал и не обиделся. Засмеялся довольно.

– Ну что, Грицук? – Назарьин повернул к нему потное, со сжатыми в щелки глазами лицо. – Жив, курилка?

Он перестал стрелять, и образовавшаяся минутная тишина была полой, страшной, она оглушила, в ней ничего не было слышно, она была хуже долгой стрельбы, поэтому Назарьин вопрос свой прокричал. Иначе бы он сам себя не услышал.

Часть душманов, попадавших на землю, отползли назад, некоторые не шевелились – их достали очереди Назарьина. С небес продолжал литься лунный свет, сделавшийся ярким. Застава продолжала гореть.

– Жив, жив, – пробурчал Грицук, голос его донесся из далекого далека, – куда ж я денусь?

– Да мало ли куда? – пробормотал Назарьин. Хорошо, что звон, поселившийся в ушах после стрельбы, начал отступать, пробки, заткнувшие уши, ослабли. В западных армиях во время стрельбы, говорят, на головы обязательно надевают танковые шлемы.

– Смешной вы человек, товарищ лейтенант, – сказал Грицук.

– Вот именно! – непонятно было, согласился с ним Назарьин или возразил. Увидел, что один из душманов привстал, оглянулся воровато назад, словно хотел улизнуть с поля боя, но вместо этого поднял с земли гранатомет и приладил его к плечу. – Ах ты, с-сука! – воскликнул Назарьин и, опережая душмана, дал короткую очередь.

И словно бы сбрил с земли – был человек и не стало его, как некоего героя из фильма Диснея.

– Хорошо, что луна начала светить, как днем, все видно, – сказал Грицук, – что будет, когда ее не станет?

– В новых условиях, Грицук, будем драться по-новому. Нам без луны будет хуже – это верно, но и им, – он шевельнул стволом пулемета, – тоже хуже будет. Мы эту игру будем играть на равных.

Грицук промолчал, ничего не сказал лейтенанту. Дым, тянувшийся с заставы, погустел, сделался едким, выдавил из глаз слезы.

Следом за Назарьиным огонь открыла другая засада – сержанта Дурова, находившаяся в противоположной стороне: душманы появились и там, шли плотным валом, ничего не боясь, словно бы хлебнули перед атакой горькой – хотя им это запрещал Коран, – или накурились «травки».

Дуров подпустил их поближе – практика у него на этот счет, как и у Назарьина, была хорошая, – и первой же очередью, длинной, во всю ленту, положил добрых полтора десятка человек. Напарником у Дурова был повар Юра Карабанов, он проворно извлек из патронного ящика конец новой металлической ленты, приставил ее к обрывку, торчащему из казенной части пулемета, защелкнул патроном, будто шпилькой.

– Хороший шулюм сегодня у нас, Серега, получился! – восторженно воскликнул он.

Недалеко в камни шлепнулась граната, выпущенная из подствольника, завертелась заведенно и затихла.

– Гля, не взорвалась! – удивленно воскликнул Карабанов. – А я приготовился уже на небо взлететь. Рыбкой.

– Рано еще, – Дуров, сжав зубы, снова дал длинную очередь, повалил поднявшуюся цепь душманов, – полежите, полежите, мужики, в камнях, погрейтесь! Чахоточка никому из вас не помешает, – он нащупал стволом место, откуда по ним ударили гранатой, послал туда очередь, раскрошил несколько камней – во все стороны полетели куски, – следом дал еще одну очередь, на этот раз короткую. Гранатометчик был для засады опаснее всего, его, как и командира, надо было сшибать в первую очередь.

– Хорошо, что у них подствольников мало, не то каждый бы палил, засыпали бы они нас и похоронили быстро. – Карабанов подтянул к себе новый ящик с патронной лентой, выругался, покосившись на пулемет: – Вот, собака, патроны лихо жрет… Как корова силос – не напасешься!

– Скоро перейдем на режим строгой экономии, – пообещал Дуров.

– Как тот кот… Из мультфильма про Простоквашино, – одобрительно отозвался Карабанов. – «А я эконо-мить буду!» Серега, гранатометчик поднимается снова.

– Вижу, – отозвался Дуров, короткой очередью срубил душмана, гранатомет, похожий на диковинный музыкальный инструмент, вылетел у него из руки, взметнулся в воздух. Дуров тут же приподнял ствол пулемета, ударил по нему очередью.

Одна или две пули угодили в гранатомет, вышибли сноп искр, превратив грозное оружие в обычную железку.

– Попал! – обрадованно воскликнул Карабанов. – Надо же – попал! Ладно бы днем, а то ночью! Но-очью! Ну, Серега, ну, Серега! – Карабанов ткнул Дурова кулаком в бок. – Лунный свет – не в счет. Чего не стреляешь?

Дуров, приподняв голову над камнями, напряженно вглядывался в лежащую душманскую цепь, лицо его, освещенное луной, было бледным, даже синюшным, как у покойника, потом он вытащил из ниши ночной бинокль, приложил к глазам, выругался:

– Вот дерьмо в галошах!

– Чего там? – встревожился Карабанов.

– Сзади еще душки лезут, через Пяндж уже переправились. Будет нам, Юр, жарко.

– Выдюжим, – бодро отозвался Карабанов, – из душков капусты нарубим, котлет нажарим!

– Если бы это было так легко, – хмуро проговорил Дуров, глядя, как колдовской лунный свет преображает землю, приподнимает тяжеленные камни в воздух, переставляет их с места на место, подсовывает под грузные глыбы воздушно невесомые, схожие с дорогой материей под названием шифон прослоечки тумана, меняет облик этого скального пятака, делает его незнакомым, хотя он уже набил оскомину, – здесь Дуров знает каждый камень, каждый голыш, каждую ломину, знает, куда можно нырнуть, уходя от пули, и откуда вынырнуть, чтобы выстрелить самому. А луна, большая обманщица, сейчас дурила его. Дуров не выдержал, пробормотал: – Свят, свят, свят! – сплюнул через плечо, снова приложился к пулемету.

Душманы пока молчали, не поднимались в атаку, и он молчал. Можно было, конечно, для острастки постоянно тревожить их короткими очередями, но патронов было мало, и осознание этого мучило Дурова; счет на штуки пока, правда, не идет, но через час, через полтора этот счет придется вести.

– Луна, зар-раза, как начала шпарить, – восхищенно пробормотал Карабанов, потом выругался матом, – всё видно, как на ладони, а афганский берег – хоть бы хны, там темно, словно в заднице у негра. Нич-чего не разглядеть!

Афганский берег действительно был непроглядно черным, зловещим, в черноте иногда коротко вспыхивали таинственные светлячки, тут же гасли, словно бы чьи-то души обозначали себя неземным светом и исчезли, пропадали в темноте, либо, затаившись, начинали вглядываться в распластанных на земле людей, стараясь понять, что происходит на противоположном берегу реки.

Карабанов перевернулся на спину, чуть приподнялся, задержал в себе дыхание, пытаясь по далекому стрекоту определить, где идет бой, зло ударил кулаком по камню:

– Похоже, обложили нас, брат Серега, со всех сторон. Из кишлака душки тоже наступают. Вот жизнь!

– Это не жизнь, старик, это смерть, – спокойно проговорил Дуров.

Карабанову от его спокойного тона ознобно сделалось, он нырнул вниз, под прикрытие камней, закашлялся – из валунов, из плиты, на которой они лежали, из каждого кремешка сочился холод, старался всосаться в человеческое тело, смешаться с его теплом, раствориться.

– И застава горит, – откашлявшись, сказал Карабанов, – зарево такое, что, пожалуй, посильнее всякого лунного света будет.

– Не только зарево – дымом пахнет, самым хреновым, самым плохим дымом, – Дуров продолжал напряженно вглядываться в распластанную душманскую цепь, покусывал зубами нижнюю губу. – Что-то мне все это не нравится.

– Что именно не нравится?

– То, что душманы не суетятся, не лезут в атаку.

– Жить хочется, вот и не лезут.

– Нет, не то, не то…

– Тогда что же?

– Похоже, подкрепления ждут. Еще ожидают, когда на нас кто-нибудь свалится с гор, забросает гранатами.

– Ну, это мы им не позволим, – голос у Карабанова дрогнул, сделался нерешительным: одно дело сказать, другое – «не позволить».

С собой у них имелась винтовка с оптическим прицелом – штука крайне нужная, если кого-то необходимо снять с далеких скал. Дуров, который начал охотиться еще ребенком, снайперскую винтовку почитал не менее пулемета – ею можно было много «накрошить капусты».

– Юра, – сказал он Карабанову, – бери винтовку, переключи прицел на ночное видение и пошарь по скалам – вдруг там гости незваные прячутся?

– Да их можно и без ночного прицела разглядеть, при такой луне все видно, как днем.

– Выполняй приказание! – скомандовал Дуров.

* * *

Ноги у Панкова отошли – не совсем еще, правда, но отошли; стометровку ему, конечно, за десять и три десятых секунды, как в училище, не пробежать, но все равно это были уже свои ноги – слушающиеся, легко сгибающиеся и разгибающиеся, хотя из мышц еще не исчезло некоторое одеревенение, но оно исчезнет обязательно, в этом Панков был уверен.

Бой шел уже всюду – слева, где находилась засада Бобровского, справа, где обосновался Дуров; стрельба слышалась и в других местах. Трех человек, несмотря на то, что дорога, ведущая в кишлак, была заминирована, Панков выставил и в направлении кишлака: от памирца, которого он, к сожалению, не арестовал, – нельзя было, прав таких не имел, – можно было ожидать чего угодно, он мог и специальную тропку пробить в скалах, чтобы нежданно-негаданно свалиться пограничникам на голову, и по воздуху, будто дух, мог переместиться, поскольку имел прямую связь с нечистой силой, и пустить по минам жителей, чтобы потом самому свободно пройти к заставе. Поэтому, хоть и находился у Панкова каждый солдат на счету, он сделал засаду и на кишлачном направлении.

Он правильно поступил. Как только завязался бой слева, у засады Бобровского, в которой находился Взрывпакет с прапорщиком-хохлом, как стрельба послышалась со стороны кишлака, затем раздались два взрыва. Издали непонятно было, то ли мины сработали, то ли это были обычные гранаты, брошенные сильной рукой в пограничников.

– Рожков, вызывай кишлачную засаду! Что там у них стряслось, надо узнать.

Рожков привычно склонился над рацией, забубнил монотонно, но живым голосом:

– Шестой, шестой, ответь первому! Шестой, шестой…

Наконец засада отозвалась.

– Ну, что там у вас?

– У нас – тихо, а на дороге – подрывы.

– Кто подорвался, не знаете?

– Пока нет. Ночь, товарищ капитан. Утром узнаем.

– А стрелял кто?

– Не мы. Мы пока не стреляли, товарищ капитан, это душки чего-то всполошились.

Панков хотел было выругать старшего засады за то, что тот обращается к нему в эфире по званию, а не по номеру, потом подумал: «Какая, собственно, разница?» и не стал. Действительно, какая разница – «первый» или «товарищ капитан»? Если душманы подслушивают переговоры по радио, то они и без маскировки все поймут. Случается, они вообще влезают в разговоры, подают свои советы, ругаются, требуют, чтобы русские покинули Таджикистан… Панков никогда не отвечал на выпады душманов в эфире, справедливо полагая, что «у них – своя компания, у него – своя».

– Добро, шестой, – проговорил он спокойно, – жди гостей, скоро будут… Отбой!

Над головой прошел запоздалый «эрес», выпущенный из кишлака, всадился в командирский дощаник, – как раз рядом с квартирой капитана, проломил стену, Панкову послышалось, что он даже услышал звон разлетающегося на мелкие доли стекла. Капитан сморщился, закрыл на секунду глаза, будто не верил тому, что видит, втянул в себя запах дыма, чего-то горького, незнакомого, чем был насыщен воздух: вот и пошло псу под хвост все, что он нажил…

Хотя что он, собственно, нажил? Ничего особенного – нич-чего, кроме чемодана с барахлом – парадной формой, пятнистым комплектом, много раз стиранным, много раз штопанным, приготовленным на смену, джинсами, кроссовками, двумя майками и курткой… Больше ничего из одежды у Панкова нет. Правда, Панков купил холодильник, но холодильник на заставе больше простаивал, чем работал: то электричества нет, то продуктов. Еще – три книжных полки, он их с собой привез, повесил на стену – думал собирать библиотеку. Не получилось. Документы? Документы у него, как и пистолет, и патрон для «личных нужд», всегда с собой, – лежат в кармане, перетянутые широкой красной резинкой.

Стол у него в квартире стоял примитивный, сколоченный из обычных досок, накрытый новенькой клеенкой со сказочными рисунками, у стола – четыре табуретки и старое кресло – хозяйское, полученное в наследство от прежнего начальника заставы.

Все это было, было, верно служило человеку, и вот – похоже, добра не стало. Ведь пламя вряд ли пощадит жилой уголок с неказистым имуществом капитана. Панков подавил подступившую обиду, отвернулся в сторону, украдкой от Рожкова вытер глаза. В конце концов, может, оно и к лучшему, что все так происходит. Дом, даже такой плохонький, временный, как этот, привязывает военного человека к себе, спутывает ему ноги, становится помехой, а когда у человека нет дома, он легко поднимается с места, перемещается, куда ему прикажут, – куда угодно, словом. Лучшее жилье для военного человека – брезентовая палатка.

– Горит, товарищ капитан, ваш дом горит, – с детским изумлением пробормотал Рожков.

– Вижу, – сухо, в горле что-то застряло и теперь мешало говорить, отозвался Панков. – Деревянный, потому и горит, – он отвернулся от радиста и снова стер слезы.

Кроме личных вещей у него в квартире остался альбом с фотоснимками, орден, который он получил в прошлом году, немного денег. Оставалось что-то еще, но что именно – Панков сейчас не помнил.

– Жалко, товарищ капитан!

– Жалко бывает у пчелки.

Из окон квартиры выплеснулось пламя, потом погасло. Может, пожар утих? Через минуту раздался глухой далекий хлопок, за первым второй. «Взорвались гранаты, – понял Панков. – Но в квартире ли?» Дома у него почти всегда лежала в ящике стола пара «лимонок» – заначка на всякий случай. Но на этот раз заначку он оставлять не стал – забрал гранаты с собой. Тогда где же разорвались гранаты? Через стенку, где расположена канцелярия заставы? Забыл какой-нибудь раззява?

Над головой низко – как только за каменный гребень не зацепился, – с ошпаренным сипением проскочил очередной кишлачный «эрес», грохнулся во двор заставы, подпрыгнул, прокрутился в воздухе тяжелой черной чушкой и ударился о бок «газика».

Послышался резкий металлический скрежет, следом – взрыв. В воздух полетели исковерканные обломки «газика», так верно в свое время служившего заставе. Оторванный радиатор взметнулся выше всех, он был виден издали, следом в воздух взлетел, бултыхаясь краями, будто огромный морской кит, капот, расщепленные доски кузова заискрились неземно, ярко, будто специально подожженные для киносъемки, закувыркались в разные стороны… «Газик» долгое время был единственной машиной заставы, на которой можно было еще куда-то уехать, послать наряд в помощь к соседям, вообще оторваться от душманов, теперь этой возможности не стало.

– Всё, – пробормотал, вяло шевеля одеревеневшими и от того ставшими чужими губами, Панков, – финита ля… – слово «комедия» застряло у него во рту. Какая уж тут комедия? Путь к отступлению отрублен.

Колесо «газика» с жирно чадящей резиной шлепнулось недалеко от бруствера командирского окопа – вон какая жуткая сила была у «эреса», – затем приподнялось на камнях, будто живое, встало на попа, в ночь от него полетели жирные яркие брызги, и, горящее, видное издали, покатилось с камней вниз – вначале медленно, едва одолевая сантиметры, потом набрало скорость, заскакало по-козлиному, споткнувшись о какой-то камень, взметнулось в воздух и, рассыпая вокруг горящую рвань, метров тридцать пролетело над землей, словно болид, и вновь врубилось в пожар.

В балке, где располагалась столовая, с грохотом рухнуло перекрытие, пламя, словно бы освободившись от тяжести, давившей на него, взметнулось, загудело басовито, облизало светлое небо.

– Вот и всё, заставы нет, – глядя слезящимися глазами в огонь, проговорил Рожков. – А хорошая была застава. Самая тихая из всех памирских застав.

Панков промолчал.

* * *

Группа боевиков, вышедшая из кишлака на заставу по обходной тропе – той, которую памирец считал потайной, неведомой пограничникам, наткнулась на мину; одному из душманов по самую лодыжку смяло, превратив в мясное месиво, ногу, – пограничники о тропе узнали, заминировали ее, и группа вернулась.

– Вот собаки! – выругался памирец, яростно ощерил зубы. Главная дорога – каменистый проселок – также была заминирована, это пограничники делали всегда, ставя на проселке сигнальные либо боевые мины, две обходные тропы, одна слева от дороги, другая справа, тоже были заминированы. – Тьфу! – сплюнул под ноги памирец. Не оборачиваясь, зычно выкрикнул в темноту: – Масуд! Мирзо! Где вы есть, ети вас за ногу!

Первым из ночи беззвучно, бестелесно, словно привидение, выдвинулся Масуд, безбородый и безусый паренек – усы и борода у него еще не начали расти, – в пятнистой куртке, снятой с убитого русского солдата, с новеньким, тускло посвечивающим в ночи «калашниковым», повешенным на грудь.

– Я, муалим, – Масуд на солдатский манер щелкнул каблуками и в знак уважения к «учителю» готовно склонил голову: – Слушаю вас, муалим.

Следом из ночи вытаял Мирзо, встал рядом.

– Масуд, Мирзо, идите в кишлак, подымите эту самую… суку старую, русскую, вместе с дочкой… Поднимите всех, кто есть в доме бабая Закира, пригоните сюда. Возьмите людей в помощь, вдвоем вы можете не справиться.

– Если надо – справимся, муалим, – самоуверенно произнес Масуд.

– Поступайте так, как я сказал! – опасно повысил голос памирец, и Масуд вновь покорно склонил голову на грудь:

– Слушаюсь, муалим!

Масуд и Мирзо исчезли в ночи так же беззвучно, как и появились, – растворились, будто таблетки французского аспирина в воде. Этого аспирина памирец наглотался в последние дни на всю оставшуюся жизнь. Теперь, когда мюриды пригонят это стадо продажных овец, он пройдет к заставе беспрепятственно – никакие мины его уже не остановят.

Памирец вытянул голову, прислушался к тому, что происходило на заставе. Там глухо бухали рвущиеся «эресы», рвалось что-то еще – вполне возможно, мины, выпущенные с афганского берега; автоматная стрельба была редкой, разрозненной – то в одном месте прозвучит очередь, то в другом, и всё; слаженного, по команде, организованного отпора не было. Памирец усмехнулся: «Всё, поскакали души кафиров в преисподнюю, лапками засверкали… Были пограничники, и нет их!»

Но минуты через три на правом участке стрельба ожила, сделалась густой, громкой, небо осветилось оранжевыми всполохами, и памирец помрачнел: «Нет, не все еще кафиры отправились на тот свет», отогнул рукав куртки, посмотрел на часы, цепким взором засек в темноте положение тоненьких, едва видимых стрелок, выругался:

– Где Мирзо? Где Масуд?

Подопечные появились минут через двадцать, толкая перед собой прикладами автоматов растрепанную и усталую, с выбившимися из-под платка патлами волос бабку Страшилу. Сзади двое моджахедов гнали семейство бабая Закира – двух похожих на бабку Страшилу старух, двух девчонок и женщину с большим, туго распершим халат животом.

– А мужчины где, моджахеды? – недовольно поморщившись, спросил памирец. – Чего только одни женщины?

– Мужчин нет, все ушли, – коротко доложил один из конвоиров – человек неопределенных лет с бритой головой, в тюбетейке.

– Куда?

– Если бы я знал!

– А вы, правоверные, чего только одну бабку волокете, и то справиться с ней не можете, – повернулся памирец к своим помощникам Масуду и Мирзо. – А где вторая? Молодая которая?

– Нет ее, муалим, – повесив голову, ответил Масуд. – Всю кибитку перерыли – будто сквозь землю провалилась. Даже на крышу забрались…

– Успела скрыться, собака! Ладно, – он подошел к бабке Страшиле, вгляделся в угрюмое, изрезанное морщинами, испачканное землей лицо. Усмехнулся. – Ну что, бабка, воевать вместе будем?

Рот у Страшилы дрогнул, скривился, и памирец поспешно отступил назад – в темноте показалось, что она сейчас плюнет – как в прошлый раз. Вот верблюдица! Памирец выругался. Повернулся к семейству бабая Закира:

– Ну и сколько нас тут набралось? Шесть человек? Негусто. Ладно… – памирец махнул рукой: – Вперед! – добавил, потыкав пальцем в бабку Страшилу: – Ты, карга, иди первой! А ты, – он ткнул в беременную женщину, поддерживающую руками тугой бочонок живота, – ты – последней!

Женщины выстроились в цепочку и, подгоняемые конвоирами, потянулись в сторону заставы.

– Моджахеды – следом! – скомандовал памирец молчаливым, обвешанным оружием людям, сбившимся в кучу неподалеку от него. – Не отставать! Теперь нам никакие мины не страшны.

– Чу, курва! – раздался впереди резкий вскрик конвоира, следом за ним – слезное оханье бабки Страшилы. Конвоир подогнал бабку, как кобылу, командой: «Чу!» – в Средней Азии и особенно на Памире лошади команд «Но!» и «Тпру!» не понимают; если надо подогнать лошадь, то ей приказывают: «Чу!», если надо придержать ее: «Чшш!». Команду свою конвоир подкрепил ударом приклада; бабка не выдержала и взвыла. Памирец удовлетворенно улыбнулся. – Чу, собачий желудок! – снова послышался вскрик моджахеда.

Через минуту моджахед, подогнав бабку Страшилу, переместился назад – идти рядом с бабкой было уже опасно: а вдруг где-нибудь среди камней лежит замаскированная мина?

Ночь грустно смотрела на этих людей, небо, увенчанное яростной луной, выгнулось печально, из светлого, прозрачного обратилось в рыжее, дорогой лунный бархат окрасило в неряшливо-грязноватый цвет – огонь горящей заставы был силен. А сама ночь – она была тревожна и задумчива, словно бы кто-то, находящийся там, наверху, не понимал: чего, собственно, люди хотят друг от друга, почему стреляют, творят зло, и, вообще, что происходит на земле?

Конвоиры тоже оттянулись назад. Впереди цепочки медленно брела бабка Страшила, тыкала клюкой в землю, тяжело опиралась на нее, переставляла ноги, за ней почти вплотную, иногда касаясь рукой бабкиной спины, шла старшая женщина из семьи бабая Закира, постанывала глухо – она тоже, как и люди на небе, не понимала, что происходит, часто оглядывалась назад, ловила слезящимися глазами силуэты людей, кашляла и невольно убыстряла шаг, словно бы стремясь уйти от моджахедов, толкалась в спину Страшилы, и на несколько минут стоны ее затихали.

Бабка Страшила остановилась на секунду, потыкала клюкой в темноту, словно бы потеряла тропку, сделала очередной тяжелый, вымученный шаг, оперлась на палку, и тут же из-под Страшилы вырвался упругий красный сноп огня, отбил от нее Закириху, палка переломилась в нескольких местах, осколки разлетелись в разные стороны, бабку Страшилу приподняло над землей, сдернуло с нее юбку, обнажив худые старческие ноги, содрало кофту и швырнуло в сторону от тропы.

Бабка Страшила исчезла за камнями, будто ее и не было; над тропой повис едкий, заставивший боевиков закашляться, дым.

– Все, одной мины нет, – подбил итог памирец. – Спасибо старой карге! – хмыкнул неожиданно весело: – Учить меня вздумала, на прошлое намекала! Да нет у меня прошлого, оно исчезло, провалилось в тартарары. Его не стало, как не стало Советского Союза и всего, что с ним было связано.

– Муалим, прикажите идти дальше? – осторожно поинтересовался оказавшийся рядом с ним Масуд.

Памирец глянул на рыжеватые всполохи пламени, мечущиеся по небу, скомандовал:

– Вперед!

Закириха выкинула перед собою руки, уперлась ими во что-то невидимое, выкрикнула гортанно, сильным мужским голосом:

– Не-ет!

– Впере-ед! – повторил команду памирец.

Один из конвоиров ударил Закириху прикладом. Выругался и снова ударил, посчитав, что добавка в такой серьезной воспитательной мере, как битье, никогда не вредит.

– Кому сказали – вперед!

Закириха на дрожащих полусогнутых ногах, оглушенная, по-прежнему не понимающая, что происходит, двинулась вперед.

Через несколько минут не стало и ее – очередная мина смела жену бабая Закира с тропы, ослепила боевиков ярким неприятным пламенем, обдала вонючим дымом. Закириха была жива, застонала из-за камней, призывая на помощь, но памирец на стон даже не оглянулся.

– Вперед!

Цепочка снова двинулась по тропе к заставе, к всполохам и стрельбе, начавшейся разгораться еще больше, – памирец недовольно подвигал челюстью: неверно посчитал, что застава уже мертва и Аллах прибрал пограничников, застава еще живет, но удар с тыла, который нанесет памирец, будет последним, удар сметет ее, – выругался:

– У-у, кафиры, хвосты собачьи! Шакалы! – снова вырикнул зычно, зло: – Вперед! На месте не стоять!

Всего на обводной тропе стояло три мины – третья взорвалась под девчонкой, дочерью бабая Закира, мина была сильная, девчонке, будто топором, отрубило сразу обе ноги и смятой большой тряпкой швырнуло под ноги моджахедов.

Вскоре перед боевиками открылась каменистая, сжатая угрюмыми старыми скалами долинка, по которой металось пламя, все помещения заставы горели – не горел только камень, стрельба была слышна со всех сторон, сильно пахло гарью, химическим дымом, какой-то странной резиновой вонью, горящим маслом.

– Муалим, а что с этими делать? – к памирцу подошел Масуд, ткнул стволом автомата в трясущихся и тонко, будто зверьки, поскуливающих женщин.

– Надо бы расстрелять, да… – памирец сделал резкий жест рукой, – да ладно, пусть живут и помнят Аллаха, а заодно и нас, пусть помнят о нашей доброте. Отпусти их!

– Может, все-таки потратить три патрона, муалим? Три патрона – это немного!

– И без тебя знаю, много это или немного. Отпусти их! – памирец не выдержал, усмехнулся. – Вполне возможно, они нам еще понадобятся, чтобы разминировать какую-нибудь другую тропу.

Масуд подошел к женщинам, ткнул одну из них стволом автомата, рявкнул:

– А ну, вон отсюда! И молите Аллаха за то, что муалим наш сегодня добрый!

– Правильно сделали, муалим, что не расстреляли их, – подступил к памирцу Мирзо. – Незачем нам иметь тут врагов! Мало ли – а вдруг придется вернуться?

– Все жалеешь, миротворец? – памирец усмехнулся, вспомнил своего родственника Утегена Утенова, забитого молчаливого человека, которым был недоволен, – родственник не сумел достойно принять и приютить гостя, вспомнил его жену, сладкую черноглазую Муху, и облизнул языком губы. Махнул рукой, отгоняя от себя Мирзо. – Ну, жалей, жалей!

Через минуту боевики памирца Файзулло понеслись по осыпающейся каменной тропе вниз, к заставе.

Памирец бежал впереди. На бегу он подумал о том, что пограничники, кафиры, могли сделать засаду и здесь, и решил, что надо обогнуть возможную засаду. Скрываясь за камнями, взял резко вправо, в обход засады. Душманы побежали за ним.

«Береженого бог бережет», – мелькнуло в голове памирца знакомое. Он в школе учил русский язык и иногда мыслил, как русский, и пользовался русскими пословицами.

Дуров обернулся – его словно бы что-то толкнуло в спину, под лопатки, и увиденное заставило сержанта зажмуриться на несколько мгновений, будто он видел не людей, а привидения, – прямо на его окоп в ночи наплывала беззвучная в грохоте взрывов и стрельбы цепочка душманов.

«Откуда они тут взялись? С неба, что ли? Ведь все тропы заминированы. Они что, сумели снять мины? И теперь из кишлака прут сюда?» У Дурова нехорошо стянуло болью лицо, в сердце образовалась колючая пустота, будто сердце остановилось, – если сейчас он ничего не предпримет, то минуты через три их с Карабановым уже не будет в живых.

А что такое три минуты? Тьфу, плевок, ничтожно малая долька времени. Он засипел яростно, втягивая в себя воздух, приподнял пулемет, отрывая его от бруствера, стиснул зубы от напряжения и перекинул пулемет на противоположную сторону окопа. Прохрипел трескуче:

– Карабаныч, поправь ленту! – и с ходу, длинной очередью ударил по боевикам памирца, выругался громко, с тоской, добавил к мату одно нематерное слово. – Скоты!

Очередь смела боевиков, в памирца угодили сразу три пули, превратили его новенькую пятнистую куртку в неряшливую смятую тряпку, одна из пуль снесла памирцу половину лица, другая вдолбила в него приклад автомата – памирец умер мгновенно, не успев даже почувствовать боль, которую ощущала, например, перед смертью та же бабка Страшила, – а бабка Страшила умерла через три минуты после того, как подорвалась на мине.

Рядом с Файзулло легло еще несколько человек, – крупные раскаленные пули, выпущенные в упор, не оставляли никакого шанса выжить.

– Ы-ы-ых! – задавленно выкрикнул Масуд, ныряя за ближайший валун, с ходу ударился о холодную твердь, до крови рассек себе руку и висок. Сплюнул: – Вот шакалы! Раньше у пограничников здесь окопа не было. Когда вырыли? Когда? – он с досадой ударил кулаком по камню, за которым сейчас лежал.

В ответ что-то гулко и страшно загрохотало, земля под телом Масуда дрогнула. Он не сразу понял, что по камню прошлась пулеметная очередь, тяжелые литые плошки металла были способны встряхнуть не только тяжелый, в несколько десятков тонн весом валун – способны были даже встряхнуть и разрушить большую скалу. Масуд сжался, подтянул колени к голове, становясь маленьким, совсем маленьким, обреченно закрыл глаза.

Это самое нужное, самое милое дело на войне – стать маленьким, чем меньше – тем лучше, тогда большой пуле будет трудно отыскать человека, быть может, она никогда не найдет Масуда, – от тяжелого грохота хотелось испариться, зарыться по-червячьи в землю, заползти под камень, прикрыть голову руками и затихнуть там.

Он открыл глаза и неожиданно недалеко от себя увидел мертвого, с раскрытым ртом, из которого медленными затихающими толчками вытекала кровь, лицо убитого «аристократа» – специалиста, стрелявшего по заставе из реактивной установки, тихо позвал его:

– Ибрагим! А, Ибрагим!

Ибрагим не отозвался, он уже не слышал сейчас Масуда.

Чуть дальше лежал памирец. Муалима можно было узнать лишь по фасонистой пятнистой куртке, которая, впрочем, перестала быть фасонистой, – лица он не имел, лицо его было стесано, раскроено пулей, прикладом автомата, вбитого в него, в рот вляпался отлетевший откуда-то каменный обломок, оторванный автоматный ствол лежал рядом. Масуд одолел тошноту, подступившую к горлу, и на всякий случай позвал командира:

– Муалим! А, муалим!

Памирец не отвечал. Камень, за которым лежал Масуд, снова задрожал от тяжелых гулких ударов – по нему опять прошлась очередь пулемета, вверх полетели электрические брызги огня, каменные осколки, гулко попадали на землю. Один свалился Масуду на голову, выбил в ушах звон.

– Муалим! – вновь позвал Масуд.

Звать памирца было бесполезно, боевики остались без командира, и Масуд понял, что теперь он сам может стать командиром. Так однажды произошло и с его дедом на фронте, когда воевали с немцами, дед сам, добровольно, без всяких приказаний, заменил в атаке убитого командира взвода – русского паренька-лейтенанта, певучеголосого вологодца, и получил за это орден Красной Звезды, да и в школе Масуд, на уроке литературы, писал однажды сочинение по какой-то книжке, название которой не помнил, где также было рассказано, как солдат заменяет в бою убитого командира.

Не стало муалима – Аллах прибрал его к себе, – ну что ж, значит, так оно должно и быть, теперь он – муалим. Масуд выплюнул изо рта каменные, невкусно хрустевшие на зубах крошки, потом, почувствовав, что пулемет перестал бить, – пограничники, видно, вставляли новую ленту, приподнялся над камнем.

Было светло, как утром, и хорошо видно: ярко светила луна, застава догорала, огонь суматошно метался по каменьям долины, выхватывал то одно, то другое – будто луч прожектора бегал, светились редкие перистые облака – хоть утро еще не наступило, а Масуд почувствовал, что в судьбе его оно наступило, – он теперь муалим, старший, учитель – он, а не жестокий памирец.

– Эй! – позвал Масуд слабым голосом, – эй, оставшиеся в живых, – отходим! – Он откашлялся, повысил голос. – Все подчиняются теперь мне, я отныне старший. Всем это понятно? Отходим. Слушай мою команду! За мной!

Несколько человек, лежавших на земле, отозвались на оклик Масуда, зашевелились.

– За мной! – снова скомандовал Масуд. – Нас этот дурак Файзулло прямо на пулемет вывел, погубил нас… За мной! – он пулей вылетел из-за камня, стремительно, почти по воздуху, одолел расстояние до другого камня, упал за него. Приподнялся на руках, удовлетворенно отметил, что его команде последовали несколько человек – пошли также короткими перебежками, от камня к камню, – кивнул удовлетворенно: – Хорошо… Хорошо, правоверные!

Через несколько минут Масуд вывел оставшихся в живых боевиков из зоны огня, пересчитал их: было всего девять человек.

А двадцать минут назад по тропе бежали к заставе сорок два человека. Девять от сорока двух – да-а, негусто, за такой маневр тело памирца Файзуллы надо бросить собакам, он заслуживает этого. Масуд озадаченно почесал затылок. Был он совсем еще мальчишкой – тощим, гладкощеким, с редкой порослью, пробившейся под носом, с маслянисто-черными ласковыми глазами, – и, как всякому мальчишке, вчерашнему школяру Масуду хотелось подвигов.

Но девять оставшихся в живых из сорока двух человек – это много… Это было страшно даже Масуду, который к крови относился очень легко и считал, что он ничего на свете не боится.

* * *

Хуже всего пришлось десантникам, засаде, в которой находились Взрывпакет и прапорщик Грицук. После короткой передышки и громкой, в которой буквально лопались барабанные перепонки, тишины – именно ею восхитился памирец, посчитав, что с заставой все покончено, – на засаду начали накатывать валы душманов.

– Это что же, сюда весь Афганистан бросился, что ли? – ругался Взрывпакет, поворачивая потное, красное от напряжения лицо к напарнику. – Ты за лентой следи, за лентой! Не дай бог перекос – от нас тогда одно сырое место оставят!

После второй атаки последовала третья – практически без передышки, вслед за третьей – четвертая. Десантников спасало то, что недалеко от засады была расположена каменная горловина; любая накатывающая волна должна была сжаться, чтобы втиснуться в горловину, а сжимаясь, попадала под огонь назарьинского пулемета.

Лейтенант жестко сжимал глаза, ругался во время стрельбы и зло скалил зубы.

В минуты передышки поворачивал к прапорщику потное лицо и что-нибудь говорил: ему важно было слышать свой голос.

– Китайский вариант, – сказал он на этот раз. – Помнишь, китайцы на вьетнамцев лет двадцать назад полезли? Китайцев было много, вьетнамцев мало, но боевого опыта у китайцев было меньше, чем у вьетнамцев. Боевой опыт победил, вьетнамцы положили китайскую несметь на землю пятками вместе, носками врозь. Встречали их пулеметами, только перегревшиеся стволы меняли один за другим и без задержки отправляли хунгузов на тот свет. Очень лихая была, Грицук, операция, весь мир удивила.

– Я-то помню, лейтенант, а вы тогда маленьким были, под стол пешком ходили…

– Все верно, но эту операцию мы специально в училище изучали, – Взрывпакет, ожесточаясь, сплюнул что-то невидимое на землю, помотал головой.

– Чего-нибудь случилось?

– На зубах горечь какая-то. Такое впечатление, что «эрес» съел. Кстати, возможно, что один из «эресов» был химическим.

Грицук насупился, свел брови вместе, – сообщение лейтенанта ему не понравилось, еще не хватало оставить в здешних камнях собственные легкие, – в следующий миг молча приложился к автомату, очередью прошелся по недалеким, недобро зашумевшим камышам.

– Бегает там какая-то тварь, – через минуту сообщил он, – не пойму, какая. Камышовый кот, может?

– Камышовые коты здесь не водятся.

– Тогда кабан.

– Ага, на двух ногах, – подтвердил Назарьин, – в чалме. Я тоже заметил. Минуту назад шевелился, сейчас не шевелится. Не до того…

По камышам, будто по живым, пробежала дрожь, Грицук снова дал по ним очередь, Назарьин тоже развернул пулемет в сторону камышей.

– Кабаны, – недовольно пробормотал Грицук.

– Слишком много их что-то… Целое стадо. Молодец Грицук, вовремя раскусил планы ворога, – похвалил Назарьин и также дал по камышам очередь – длинную, превратившую сухие стебли в рубленую капусту, помотал головой огорченно: – Эх, близко очень мы находимся от этого места – из рогатки можно достать.

– Вот вам и кабаны, лейтенант, – Грицук отщелкнул от автомата пустой рожок, бросил себе под ноги, носком ботинка отодвинул на видное место, чтобы в горячке боя не расплющить его, не втереть в камни огромной ногой, ведь рожок – это не только ценное солдатское имущество, за которое прапорщик расписывался, рожок еще ценен и другим – слишком мало у них патронных магазинов, все по пальцам считаны-пересчитаны, – хм, кабаны! – Грицук вставил в «калашников» новый рожок.

– Очень не нравятся мне эти камыши, – не слушая напарника, пробормотал Взрывпакет, – если бы их можно было поджечь – поджег бы.

– Не загорятся. Это они с виду сухие, а на деле – нет.

– То-то и оно, – Взрывпакет прицелился и снова дал короткую очередь по камышам. Там неожиданно что-то загорелось неярким факелом и, словно бы в подтверждение разговора, который вели лейтенант с прапорщиком, из камышей с давящимся слезным криком «ы-ы-ы» вывалился человек в полыхающем на спине халате и, поскользнувшись, плашмя повалился на землю. Потом перевернулся, затих – лишь дернул раза три ногой, словно был подбит пулей, выгнулся на земле судорожно, вытянулся и больше не двигался.

– Он что, готов? – спросил прапорщик.

– Не знаю.

– Не повезло душку. Кто же его подпалил? Свои если только. За нарушение веры, за то, что не так трактовал Коран, какую-нибудь суру не прочитал перед жратвой – вот его и превратили в свечку.

В прогале между камнями снова показались душманы. На этот раз они шли показательно, с криком «Алла акбар!», в чалмах, с темными, поблескивающими в свете луны лицами, с автоматами наперевес, страшноватые – Грицук, глядя на них, не удержался, гулко сглотнул слюну.

– Не боись, родимый, – подбодрил его лейтенант, – это всего-навсего сырое мясо, из которого мы наделаем хороших котлет. Не видать им заставы, как своих ушей. Хоть и сгорела она… Построим новую. В землю зароемся, сверху железом накроем голову – все равно жить будем. Ну, нехристи, держись! – Взрывпакет передвинул пулемет, повел стволом из одного края в другой, проверяя угол, который он может захватить во время стрельбы, машинально отметил, что неподвижно лежавший душман, а вместе с ним и камыши, выпали из сектора обстрела, поморщился от неприятного чувства, будто от зубной боли, вздохнул, ощущая, как на него наваливается усталость – тяжелая, ночная, иссасывающая, а вместе с ней – безразличие. Это происходило не только со Взрывпакетом – со всеми воюющими людьми, лейтенант это знал, но от подобных знаний легче никогда не становится. Стиснув челюсти, он пробормотал угрюмо, словно бы борясь с самим собою: – Ну, нехристи… ну!

Надавил на послушный, мягко ускользнувший под пальцем спусковой крючок, длинной очередью свалил несколько душманов – только галоши с обрывками халатов полетели в разные стороны, – душманы мигом рассеялись, каждого теперь надо будет отстреливать отдельно, как горного козла, короткими очередями, – но нет, душманы, продолжая кричать: «Алла акбар!», на бегу стреляя из автоматов, снова собрались в два ручья и понеслись в обход засады к заставе: один ручей покатился слева, другой справа.

Лейтенант дал несколько коротких гулких очередей по левому ручью, сбил человек шесть с ног, потом переместил огонь на правый ручей, также дал несколько очередей, выругался.

– Уж больно вы шустрые! Чего «Алла акбар» перестали орать? А, душки?

Подумал о том, что вообще-то мусульмане кричат «Аллах акбар» – «Аллах велик», – а не «Алла акбар», но букву «х» они никогда не произносят, проглатывают ее в крике, как нечто непотребное, чужое для языка, мешающее дышать, – вот и получается усеченный протяжный крик, словно бы состоящий из нескольких «а» – «Алла акбар!» Как русское «ура!».

«Ура» – это тоже, наверное, что-то усеченное, какая-нибудь старая хвала Господу Богу.

Снова свалил несколько человек слева, потом несколько человек справа, плюнул на горячий ствол пулемета, усмехнулся:

– Спортсмены! Уж больно вы раскипятились! Заставу вы никогда не возьмете! Скорее атамана своего закусаете до крови.

Подумал о том, что, если разобраться, застава им и не нужна, это ведь обычная общага, пахнущая потом и портянками, запасов оружия там нет, запасов патронов тем более, документы все с собой у Панкова, кроме, может быть, журнала наблюдений, в котором все равно нет ничего секретного… – что им там надо? Дизель? Дизель уже спален «эресами». Запас солярки? Этого запаса тоже нет. В баньке попариться? Но и славная банька, великолепно доведенная до ума, спалена…

Что тогда заставляет душманов лезть на пулемет, чтобы дотянуться до заставы? Желание воткнуть в какой-нибудь горелый паз, в обугленную притолоку зеленый мусульманский флаг – клочок выгоревшей грубой материи? Но это же не стоит жизни. Тогда что? Деньги? Может, мусульманскому Мелитону Кантарии за это обещали хорошие деньги – водрузи, мол, знамя Аллаха, – и сразу станешь Рокфеллером! Это? Или что-то еще?

– Тьфу! – снова отплюнулся Взрывпакет: он этих людей не понимал.

Ручей справа снова ожил, несколько человек вскочили на ноги, понеслись на десантников.

– Дураки! – спокойно произнес Назарьин, дал по ним очередь, – и мигом охладил их пыл, свалил на землю. – Ну куда вы суетесь, дураки?

Последние пули очереди всадились в твердый камень – наверное, попала гранитная прослойка, вышибли сноп искр, ярко осветивший пространство, с тоскливым пением унеслись в небо, на афганскую сторону.

Залегшие боевики начали торопливо отползать, изредка кто-нибудь из них пускал в сторону десантников автоматную очередь, трассирующие пули проходили наверху. Назарьин на эти очереди не отвечал, лишь ругался коротко:

– Дур-раки!

Минут через пять каменистое поле перед пулеметным гнездом сделалось чистым, на нем лишь «загорали» убитые боевики, да где-то в камышах надорвано, громко стонал находящийся без сознания человек.

Над далеким каменистым кряжем зажегся коричневый утренний свет, небо завспыхивало легкой розовиной, слабыми звездочками, в выси засочилась, проступая сквозь невидимые поры, утренняя мокреть, эта таинственная игра завораживала всякого человека, увидевшего ее, – Взрывпакет тоже увидел, улыбнулся по-мальчишески радостно, освобожденно, словно бы вернулся в собственное детство, – но вот скромная заря эта пошла вразнос, рассыпалась, будто сырой весенний снег, застыла на несколько минут и погасла, словно бы жизнь ее на этом закончилась. Взрывпакет разочарованно сощурил холодные синие глаза, вздохнул. Повернулся неловко, услышал, как у него ревматизно захрустели кости.

– Чертовы камни! – выругался он. – В них можно всю свою требуху оставить.

– Эти камни опасные, лейтенант, – сказал Грицук, – из человека тепло вытягивают, из костей – мозг, а обратно, в тело да в кости, студь закачивают.

Но Взрывпакет не стал слушать прапорщика – не до того было, – сделал несколько частых вздохов, проговорил словно бы для самого себя – горько, с недоумением:

– Застава-то вон, догорает… Жалко заставу, – вздохнул, затих на мгновение, пробежался глазами по каменистому полю, по растерзанной кромке камышей, поглядел на одиноко валяющиегося душмана, примявшего своим халатом огонь, спросил у напарника: – Патронов сколько у нас осталось? Полчаса еще продержимся?

– Полчаса продержимся. Но больше – нет.

– А нам больше и не надо. Чую я – придется отсюда уходить, – лейтенант ткнул пальцем в лежащего душмана. – А этот все лежит!

– Отдыхает.

– Слышь, Грицук, на родине у себя давно был?

– Дома? Давно, – в голосе Грицука не слышалось ни сожаления, ни досады, голос был спокойным и ровным, – хотя снится мне родина часто. А в последнее время – каждую ночь. Как только закрою глаза – дом свой вижу.

– Ты ведь с Украины… Из какого города?

– Из Луцка.

– Не знаю… Никогда не был.

– У вас, товарищ лейтенант, все впереди, – ободряющим голосом произнес прапорщик, – вы ведь в два раза моложе меня… Сколько вам лет?

– Двадцать один.

– Чуть не угадал, самое чуть – мне сорок четыре. Луцк – яблоневый город. Сиреневый. Вишневый, грушевый, каштановый. Фрукты у нас на тротуарах валяются, как апельсины в Испании.

– Про Испанию откуда знаешь?

– Читал.

– Если будем живы, то приедем половиной десанта и в Луцк. Вареники с вишней трескать. Хотя, наверное, вряд ли, Украина теперь – забугорье, иностранное государство, и ты, Грицук – иностранный гражданин.

– Я украинского гражданства не принимал, паспорта с трезубцем у меня нету.

– Чего так?

– Не успел. Да и желания особого, честно говоря, не было. Жил я в большой стране, присягу давал большой стране, а меня решили заставить жить в каком-то фитюлечном государстве, присягу давать бендеровцам… Не могу я… – прапорщик мученически сморщился, поймал глазами тускнеющий, поутру сильно пошедший на убыль свет луны – наступало самое опасное для засады время: погаснет луна, в темноте к пулеметному окопу можно будет легко подобраться – вязкая предрассветная мгла, серая, пропитанная дымом, туманом и какой-то странной влажной крупкой, способна растворить, скрыть в своей плоти любой предмет, малый и большой, натянуть на него шапку-невидимку, и лейтенант, поняв это, так же, как и луна, потемнел лицом, потускнел, покивал согласно, слушая напарника, – тот все говорил правильно… Видать, настрадался Грицук, много думал в последнее время, в душе появились болячки. – Не могу я и не хочу быть в России иностранцем, – заключил прапорщик, – хотя на родину тянет очень…

Взрывпакет снова кивнул ему.

– Дело говоришь. Тем, кто пропил нас в Беловежской пуще, потомки памятника не поставят. Дай Бог, чтобы могилы, их не тронули – не то ведь выроют. У нас народ изобретательный, умеет расправляться.

– Действительно, лейтенант… Не пойму я ни хрена, что происходит. Вот вы человек умный, объясните мне простую вещь. Развалили великую страну – действительно великую, это признавали все, и друзья и вороги, остановили промышленность, разорили заводы, из земли потихоньку тянут то, что в ней осталось, разные морды набивают себе карманы деньгами так, что карманы лопаются по швам, армию обгадили, офицеров пустили по миру, флота нет, погранцы вместо хлеба приклады автоматов грызут – полный раздрай… И во имя чего, спрашивается? Во имя того, чтобы две-три тысячи человек наелись долларами под самую завязку, а сорок тысяч разных торговцев могли вместо Крыма ездить на отдых в Турцию?

Пока Грицук говорил, Взрывпакет угрюмо молчал, ощупывал глазами каменистую плешку, слушал стоны раненого, застрявшего в камышах – тот то вскрикивал звонко, голосисто, надрывая своим голосом душу, то вдруг затихал, бормотал что-то бессвязно и был едва слышен, – вглядывался в померкшую, тихую заползающую в неведомо откуда появившиеся облака луну, думал о чем-то своем.

Он был согласен с прапорщиком – он мог бы произнести те же самые слова, только более напористо, более резко, с матом и издевательскими подковырками: то, что происходит в России, здесь, в Таджикистане, не понимают не только прапорщик Грицук и лейтенант Назарьин – не понимают генералы и крупные государственные мужи, не понимают академики и слесари, учителя и домработницы, дахкане и вертолетчики, не понимают все, кроме небольшой кучки людей, по ошибке именующих себя демократами. Да демократии от них, как от жадюги – куска снега зимой, не дождешься, любого человека, даже мать родную, эти демократы удавят за десять долларов. Тьфу! Назарьин пожевал губами и громко сплюнул в угол окопа:

– Тьфу!

Луна вползла в темное, похожее на сгусток вонючего порохового дыма облако. Сделалось черно и холодно. Блескучая рассыпчатая розовина рассвета, появившаяся минут пятнадцать назад на востоке, вновь не прорезалась, мир сделался непроглядным, глухим, время остановилось…

«Самая пора умирать, – невольно подумал Взрывпакет, – даже дыхания не хватает, воздуха нет, так тяжело… И темно, очень темно: руку вытяни – не видно».

Душман, которого они с Грицуком посчитали убитым, ожил, приподнял голову, бросил осторожный взгляд на окоп – глаза у него были цепкими, как у кошки, – перевернулся на живот и беззвучно, ловко, не издавая ни единого звука, пополз к окопу.

В районе заставы стреляли, одинокие гулкие хлопки перемежались с сухими очередями «калашниковых» – стрельба эта была на руку ползущему душману, прикрывала его…

– Ловко мы им врезали! – неожиданно по-мальчишески азартно воскликнул Грицук.

– Это было давно, я уже и забыл, когда… – Назарьин усмехнулся, – это все в прошлом.

А прапорщика начал разбирать восторг – он гордился собою, победная улыбка растеклась по его бледному, плоско растворяющемуся в темноте лицу.

– Больше они вряд ли сунутся.

– Сунутся, еще как сунутся, – лейтенант был настроен не так оптимистично, как прапорщик.

С неба пролился короткий тусклый свет – в разверзнувшиеся на несколько минут облака глянул осколок угасшей, обретшей папиросный цвет луны; душман замер, уткнулся головой в землю, враз превращаясь в комкастый неподвижный камень, мертво вросший в памирскую твердь. Взрывпакет приподнялся и, вглядываясь в сумрак, – нет ли чего опасного, – проговорил обрадованно:

– О, посветлело!

– Сейчас все кончится, – мрачно пообещал Грицук и оказался прав – слабенький прозрачный свет начал угасать. – Интересно, как там наши, держатся?

– Держатся. Если бы не держались, стрельбы б уже не было, – сказал Назарьин. – Хотя держать уже нечего, застава сожжена. Всем нам надо уходить, прорываться на соседнюю заставу.

– Если она, конечно, не в пример этой… если она цела – тогда да.

– Если, конечно… – согласился с Грицуком лейтенант, выругался. – Самое поганое время сейчас, хуже, чем вечером, когда половина людей мается куриной слепотой.

– У меня, слава Богу, куриной слепоты нет, – сказал Грицук.

«Нет, так будет», – хотел было сказать лейтенант, но сдержал себя, промолчал, обеспокоенно помотал рукой в воздухе и взялся за старую тему:

– Отвратительное время. Умные люди называют его «между волком и собакой». Действительно, ни одного волка, ни одной собаки не видно.

Душман пополз дальше. Он полз, не издавая ни одного звука – ни царапанья, ни бряцанья, ни шороха, – душман был беззвучен, бестелесен, как привидение.

– Мы уйдем, а дальше что? – Грицук потерся щекой о воротник куртки, пожаловался: – Холодрыга! – высморкался за бруствер. – Мы уйдем – придут другие. Душманы захватят власть, большая кровь прольется. Ведь душманы – голодные. Пока не наедятся – не остановятся. Вот дела, так дела… И еще, лейтенант, мне не понятна жестокость мусульман. Вот что они делают – отрезают головы, с живых людей сдирают шкуру, вспарывают животы, набивают их землей. Разве этого требует от них Аллах?

– И мне не понятна их жестокость, – сказал Назарьин, – думаю, что Аллах здесь ни при чем.

– Если не Аллах, тогда кто заставляет их быть такими? Вера? Ислам?

– Что вера, что Аллах – это одно и то же.

– Не знаю. Думаю – собственная душевная убогость, злость на русских за то, что те работали на них, а сейчас перестали работать. Или что-то еще… Я не знаю, что. Не специалист. Был бы специалистом – ответил бы.

Плоско прижимаясь к земле и по-прежнему не издавая ни одного звука, душман продолжал ползти к пулеметному гнезду. Он находился совсем недалеко от окопа.

– А вдруг они сейчас полезут? – опасливо ежась, спросил Грицук. – В темноте… Мы не увидим их.

– Если не увидим, то услышим, – уверенно произнес Назарьин. – Руки-то с ногами они имеют? Имеют. Значит, топотнут где-нибудь, шаркнут, на камнях споткнутся – услышим!

Чуть поднявшись над землей, душман огляделся, точно услышав бормотанье – промахиваться было нельзя, – и ловко метнул в окоп две гранаты – вначале одну, потом другую, нырнул вниз, прижался к земле, головой притиснулся к небольшому холодному камню.

Из окопа донесся вскрик – первая граната булыжиной ударилась в лейтенанта, отбила ему плечо и хлопнулась вниз, под ноги, за первой в него попала вторая, обожгла бок, и Назарьин, складываясь пополам, ткнулся головой в стенку окопа.

В следующее мгновение из-под тела у него выплеснулся огонь, рванулся вверх. Яркий слепящий свет – это было последнее, что увидел Назарьин в своей короткой жизни, свет ослепил его, обварил яростным жаром и в следующую секунду растворил в себе.

Взрывом с Назарьина содрало одежду, швырнуло в сторону, тяжелый пулемет выбило из окопа, подбросило в воздух. На лету у пулемета оторвало ножки, они по-козлиному резво заскакали по камням. Назарьина скрутило восьмеркой, поотрывало пальцы на руках… Следом за первой гранатой под ним взорвалась вторая. Грицука волной выдавило из окопа, покатило по земле, прапорщик закричал, когда его спиной ударило о камни, продавило хребет, – и потерял сознание.

В каменном проеме появились душманы и – вначале жидкой, осторожно пригибающейся к земле, а потом быстро уплотнившейся, стремительной, опасной лавой покатили на пулеметный окоп Назарьина. Лава, одолев окоп, понеслась дальше, в гнездо спрыгнули два душмана, ухватились руками за остатки спортивного трикотажного костюмчика, который Назарьин надевал вниз вместо белья, приподняли то, что еще несколько минут назад было Взрывпакетом, с сожалением поцокали языками:

– Мертв!

– И ничего нельзя взять? – спросил остановившийся около окопа полевой командир, возглавляющий группу.

– Бесполезно.

– Даже документы?

– Даже документы. Гранаты все перемесили. Ничего целого.

– Оружия нет?

– Кроме одной гранаты, нет, – душман снял с каменной, специально вырубленной полки «лимонку», подкинул в руке, похвалил: – Хороший овощ!

– Тогда не задерживайтесь, догоняйте нас! – скомандовал полевой командир и побежал дальше.

Около оглушенного Грицука также остановились душманы, рывком подняли на ноги. Грицук, приходя в сознание, застонал.

– Живой, – удовлетворенно пробормотал один из душманов, хапнул рукой карман куртки прапорщика, выдернул оттуда пистолет – старый, поставленный на предохранитель «макаров».

– Я ему не завидую, – сказал второй душман.

– Нечего болтать! Поволокли его в тыл – бакшиш получим!

Они подхватили грузного, с отшибленными ногами прапорщика под мышки и проворно, оглядываясь на огонь, взметывавшийся над заставой – пожар неожиданно усилился, хотя на заставе гореть было уже нечему, все сгорело, – потянули Грицука в тыл. У них, кроме полевого командира, остановившегося около пулеметного окопа на несколько мгновений, был свой командир. Он-то и должен был решить судьбу пленного и выдать доблестным моджахедам премию.

А в каменный проем продолжали втягиваться душманы. Они устремлялись к заставе. Ничто больше не сдерживало их. Застава перестала существовать.

В такой странной войне, как война на таджикской границе, которую официально никто не объявлял, могло случиться всякое – такое, что не случается даже на войне настоящей, большой, объявленной всему миру. Ощущения, состояние солдат, которые находились на фронтах Великой Отечественной, где-нибудь под Великими Луками или в Праге, и психологическое состояние тех, кто лежал сейчас на стылых памирских камнях, – совершенно разные. Все зависит от цели, от выбора: тогда была одна цель, сейчас другая. Одно только осталось неизменным – боль, которая оглушает человека, подсеченного пулей.

Всегда, во все годы и века, воюющие люди одинаково остро чувствовали боль и радость, слезы и облегчение, одинаково стремились к теплу и песне, одинаково хотели женщин и ненавидели стрельбу.

Только вот это, пожалуй, и не изменилось. Все остальное стало другим.

* * *

Рация, которая находилась при Панкове, работала плохо – стационарная была разбита «эресами» на заставе, а переносная, сколько над ней ни колдовал Рожков, не могла одолеть высоких каменистых кряжей: связь с отрядом то возникала, то исчезала. Голоса были далекими, трескучими, словно говорили не люди, а какие-то тараканы, прилетевшие к нам из других миров и залезшие в пластмассовую трубку.

– Дальше будет хуже, – мрачно проговорил Панков, – когда рассветет и связь вообще прервется.

В светлое время связь всегда была хуже, чем в темноте, это было проверено тысячу раз. Так было до Панкова, так будет после него.

Перед рассветом на Панкова вышел начальник отряда.

– Доложи потери!

– Потерь пока нет. Есть раненые.

– Сколько?

– Один.

– А у Бобровского?

– Не знаю. Бой идет… Десять минут назад потерь не было.

– Узнай и доложи!

– Есть!

– И готовься к отходу! – приказал начальник отряда.

Он перечислил заставы, где сейчас шел бой. Правда, положение там было получше, чем на «тихой» заставе.

– Жаль, – вздохнул Панков.

– Мне тоже жаль, но делать нечего. Восстанавливать заставу не будем. Восстановим – ее снова сожгут. Куда отходить – ты понял хорошо?

– Так точно! – Панков прикинул, сколько же им, – а главное не сколько, а как, – придется идти до соседней заставы, где этой ночью было на удивление тихо, ни одного душмана, ни одного выстрела, – поморщился: восемнадцать километров. Восемнадцать километров – это дорога немалая. Так что идти придется со сбитыми ногами. С боезапасом. Да еще и огрызаться. Душманы ведь обязательно потянутся следом. – Все понял, – бодро отозвался Панков.

– В общем, когда рассветет, – отходи. А пока держись. И жди помощь! – голос начальника рассыпался, будто столбик пепла под ветром, что-то в нем зашипело, захрустело, голос перерос в пороховой треск и исчез. Эфир теперь был целиком заполнен звуком горящего костра.

– Не вовремя оборвалась связь, – сожалеюще проговорил Панков и передал трубку Рожкову. – Спасибо, Жень.

Поглядел вниз, на заставу. Казарма догорала, в слабеньком свете были видны гигантские зубья обугленных стропил; сгорела и канцелярия, и баня, и слесарка – все сожрало пламя. Строители, тянувшие дорогу, срубили этот поселок наскоро, кривобоко, криворуко – работа была сделана «тяп-ляп», ни уму, ни сердцу, и, хотя Панков вложил в заставу много души, труда – думал, что задержится здесь, а задержаться, как видно, не удастся. Квартира его, похоже, также выгорела – на горы пялились пустые черные зенки окон.

Панков вздохнул, потер рукою грудь – что-то перехватывало ему дыхание, сдавило горло, кислорода совсем не было, в глотке скопилась одна горечь, желудок тупо болел, – Панков вспомнил, что давно не ел, и эти боли были голодными, – в ушах звенело. Он позвал тихо:

– Чара!

Собака поспешно ткнулась ему в руку холодным носом, поддела вверх, словно бы хотела что-то сказать.

– Связи больше нет, товарищ капитан, – вздохнув, сообщил радист. Ну как будто открыл Америку. – И до ночи вряд ли будет.

– Понял, – сказал капитан. – Значит, так, Рожков… Я сейчас с Чарой быстро спущусь к себе в дом, заберу, что у меня там осталось… А ты прикрой меня, если что. Ладно?

– Так точно! Лады.

– Чара, за мной! – скомандовал Панков, перемахнул через бетонную опояску, заперебирал ногами по каменистому склону. Ноги вроде бы отошли окончательно, слушались Панкова. Следом за ним, громыхая и подпрыгивая, понеслись голыши, каменные сколы, спекшиеся комки породы. Чара бежала рядом с капитаном.

Над головой, жарко обдав воздухом, пропела крупнокалиберная пуля, Панков невольно отметил, что задержись он на сотую долю секунды – пуля впилась бы ему в тело, но он оказался проворнее ее, прыгнул в каменистую воронку, оставленную «эресом», не долетевшим до цели. Скомандовал:

– Чара, сюда!

Чара послушно легла в воронку рядом с хозяином. Панков, тяжело дыша, – в горах даже бег вниз заставляет загнанно биться сердце, вызывает слезы, боль, спазмы в легких, дыхание осекается, здесь никогда не хватало и не будет хватать кислорода и привыкнуть к этому не дано никому, никакие тренировки не помогают, – огляделся.

Справа работал пулемет Дурова – на него, похоже, навалились не только душманы, пришедшие из-за Пянджа и переправившиеся через реку ниже заставы, но и люди памирца. Дурову повезло – из-за Пянджа на его участок пришло не так много людей, основная часть душманов переправилась через реку выше заставы и воюет она теперь с десантниками Бобровского. Памирец, судя по всему, разминировал одну из троп и его задержал Дуров. Слева было тихо. Из деревни также перестали стрелять.

– Чара, вперед! – коротко выкрикнул Панков и, ловя сердце собственной грудной клеткой – накрыл его, как плетеным сачком, – выпрыгнул из окопа.

Оскользнулся на камне, проехал немного на ногах, перемахнул через широкую гранитную грядку. Недалеко в валун впилось несколько пуль, металл выбил искры, земля под ногами невольно дрогнула – земля наша вообще отзывается на все чохи, на все уколы и царапины, на всю боль, что мы причиняем ей, вздрагивает, словно живая, – и в этот раз Панков, сострадая ей, сморщился, выплюнул изо рта хриплый выкрик, перемахнул через очередной валун.

Минут через семь он был уже у своего дома.

В сенцах тлели головешки, попыхивали едким дымом, в одной комнате обгорела и затухла от холода и сырости мебель, вторая комната, странное дело, была почти нетронута. Панков удивился – снаряд-то ведь почти точно лег в его квартиру, тут живого места не должно было остаться, только дым да головешки, – все остальное, казалось ему, еще час назад превратилось в пепел, но снаряд, оказывается, лег не в квартиру, а прошел чуть выше ее и в стороне, сбил часть крыши и разрушил вторую, не видимую с гор, «пянджскую» часть дощаника. Холодильник и телевизор – самое ценное, что имелось в квартире – были разбиты.

– Мура все это! Наживем, – пробормотал Панков, схватил висящий на спинке железной кровати рюкзак, сунул туда альбом с фотоснимками, лежавший в шкафу, альбом был припорошен копотью, но цел, дернул на себя перекошенный ящик стола, вытащил коробку с орденом, кинул туда же, в рюкзак, швырнул письма, сложенные вместе и засунутые в плотный полиэтиленовый пакет, покидал кое-что из мелочей – небьющийся стакан, бритвенный прибор, горсть карандашей, полбуханки сухого, глинистого цвета хлеба и три луковицы – НЗ на нынешний день; он рывком выдергивал ящики один из другим, хватал что-нибудь приметное, бросал в темное нутро рюкзака, последнее, что он кинул туда, была бутылка водки с надписью «пшеничная» – тоже НЗ, – купленная в Душанбе, в аэропорту, у стюардов московского рейса.

Задернул горловину рюкзака, замер, стоя с согнутой спиной посреди комнаты, прощаясь с тем, что находилось здесь, – с остающимися вещами, с собственным недавним прошлым.

Откуда-то сбоку резко и вонюче потянуло дымом, будто где-то рядом жгли резину, – наверное, от машины, но горящая машина оставляет совсем иной запах, он поморщился, помотал головой, снова поморщился от того, что в затылке тупо и тяжело заплескалась жидкая горячая боль. Заглянул в соседнюю комнату – может быть, там что-то вновь загорелось, какая-нибудь химия, пропитанная особым составом тряпка, допустим, для протирки мебели, или что-нибудь еще, но в комнате ничего не дымилось, дым приплывал со сторон, и Панков, вздохнув, пробормотал на прощание:

– Ну, всё!

Потом, словно бы вспомнив что-то, метнулся к печке, клюкой отдернул заслонку, глянул в под – где-то здесь должна быть кобра, если, конечно, она жива, но скорее всего, змея сгорела, когда в дом попал «эрес».

Сбоку у печи была сделана специальная выемка, куда Панков складывал дрова, чтобы они немного просохли, правда, в последнее время сушить было нечего, все, что добывалось, немедленно шло в печь, запасов не было, не делали, – капитан нагнулся, посмотрел туда и неожиданно увидел лежащую на пыльных, плохо подметенных кирпичах сморщенную, сухую и от сухости ставшую жестяной змеиную шкуру.

«Значит, все-таки у меня действительно жила змея, – Панков закашлялся от дыма – слишком едок тот был, всасывался в едва приметные щели, нещадно драл глотку, глаза, ноздри, – это хорошо, когда в доме живет змея. Хозяина она, кстати, никогда не укусит – не позволит себе просто такого, а дом охраняет не хуже Чары».

Рядом со «взрослой» змеиной шкурой лежали шесть штук шкурок маленьких – дети домашней кобры тоже сменили одежду. Панков думал, что линяют только взрослые змеи, а оказывается – не только, змееныши тоже линяют, пригнулся, словно над ним прошла струя пуль. «Век живи – век учись…» Недаром так говорят. «И все равно дураком помрешь».

Кобра ушла из дома, она почувствовала опасность уже тогда, когда боевики еще только думали напасть на заставу, кучковались на том берегу Пянджа, жевали насвой и курили анашу, набивали рожки и ленты патронами, молились, оглашая унылыми голосами окрестности, – змея ушла сама и увела с собою детей.

Что-то горькое, горячее возникло во рту у Панкова, сбилось в комок; он, освобождаясь, сплюнул себе под ноги, вздохнул еще раз и, подхватив одной рукой рюкзак, другой автомат, шагнул к выходу.

На улице заметно посветлело, облака, плотным слоем навалившиеся перед рассветом на землю, втянулись в ущелья, утренняя розовина поползла уже по небу, в ней желтоватыми воздушными перьями повисли далекие, расположенные на большой высоте облака. Погода в горах – особенно весной, – меняется стремительно.

Стрельба была слышна со всех сторон, но была она вялой, затухающей – и пограничники, и боевики экономили патроны: у пограничников их почти не было, а боевики покупали патроны на свои деньги, и не всем из них была по карману лишняя коробка «маслят». Раз есть стрельба, хоть и вялая, – значит, люди его живы.

Над командирским крылечком, обугленным, сваливающимся на одну сторону, взметывался в небо металлический прут, на котором болталось выцветшее красное полотнецо – флаг заставы. Флаг этот, вяло болтающийся над крыльцом, был подпален с одной стороны, украшен тремя пулевыми дырками и выгорел уже настолько, что от красного цвета там уже не осталось ничего. Это была обычная линялая тряпка, ветхая, изодранная ветром, спаленная солнцем, пробитая пулями. И все-таки это был флаг. Флаг «тихой» заставы.

Флаг надо было обязательно снять с заставы – капитан Панков был нисколько не хуже какого-нибудь краснодонца, подсыпающего песок в бензобаки немецких грузовиков. Он положил рюкзак на землю и вдруг совсем рядом услышал выстрел.

Пуля прошла над самой его головой, ошпарила жаром и оглушила Панкова – непонятно было даже, что больше оглушило его, пуля или выстрел, – Панков отпрыгнул в сторону, ударился спиной о стенку дома. Сполз вниз и невольно ощупал себя – все ли в порядке, цел ли?

Он был цел. Откуда стреляли? Рядом с ним оказалась Чара, запрядала ушами.

– Чара, в дом! – шепотом скомандовал Панков овчарке. Еще не хватало, чтобы подстрелили собаку. Это xуже, чем подстрелили бы его самого. – В дом, Чара!

Чара тонко, обиженно заскулила, присела на лапы и поползла к двери. Панков нетерпеливо махнул рукой: быстрее, Чара! Выглянул за угол дома – никого. Понял, что к дому просочились два или три человека, – скорее всего, боевики видели, как он козлом, перемахивая через валуны, несся с горы вниз, и теперь решили взять его живым.

– Ну уж дудки! – Панков выматерился. Обидно было, что это хотели сделать люди, которые еще вчера служили вместе с ним одной власти, пели песни о дружбе народов, пили коньяк и заедали его сладкими таджикскими фруктами, и между ними никогда не пробегала кошка, а сегодня они норовят взять капитана живьем, накинуть на него мешок, чтобы потом вволю поиздеваться… – Вот вам! – он сложил три пальца в известную комбинацию и передвинулся к крыльцу.

Прикрывшись кирпичным столбцом, положенным под крыльцо, стал ждать. Минуты через две он увидел, как из-за угла дома высунулась серая грязная чалма, качнулась в воздухе, будто НЛО – неопознанный летающий объект, усмехнулся, поняв, что чалма эта повешена на прутинку. Неужели душманы считают его таким примитивным, неужто полагают, что он будет стрелять по любому движущемуся предмету? Дудки! Панков ждал.

Чалма, насаженная на прут, благополучно уплыла за угол дома, и через минуту оттуда высунулась голова. Бородатая, ушастая, с любопытными глазами. В чалме, естественно. Чалма у душмана была надвинута на самые глаза.

Душман этот был плохим мусульманином, он не покрывал каждый день голову тридцатиметровой лентой, формируя из нее чалму, а вечером, перед сном, не сматывал ткань в пухлый рулон, как это делают другие правоверные, – он, как и все ленивцы, сделал из проволоки каркас, на него намотал ткань, закрепил нитками и как корону надевал чалму на голову. Душман зорко стрельнул глазами в одну сторону, в другую, ничего не обнаружил и, не боясь больше ничего, выдвинулся из-за угла.

Капитан скосил глаза в сторону: как там Чара? Чара замерла в маленьком спаленном предбаннике, затихла, ее совсем не было видно. Главное, чтобы она выдержала игру, не бросилась сейчас на душмана; тот, настороженный, державший автомат наизготовку, а палец на спусковом крючке, в ста случаях из ста опередит собаку. Надо было выждать момент, когда он расслабится.

Душман снова сделал несколько шагов и остановился. Прощупал глазами пространство, понял, что никого нет, и опустил автомат, взгляд у него помягчел, крутые напряженные складки, пролегшие от носа к уголкам рта, в бороду, разровнялись. Панков неспешно выдвинулся из-за кирпичной стойки и снизу, чуть ли не из самой земли, произнес:

– А вот и я!

Глаза у душмана расширились, словно бы он встретился с нечистой силой, и уж, наверное, лучше было, если бы он встретился с нечистой силой, это было бы для него менее опасно, – вскинул свой «калашников», но Панков опередил его, коротко повел стволом своего автомата вверх.

Очередь просекла душмана, сбила с него чалму. Чалма, подскакивая на неровностях, словно колесо, покатилась за угол дома. Душман ничком лег на камни, протянул к Панкову руку, вцепился ногтями в плоский, вытертый подошвами до блеска булыжник, оцарапал его и затих.

Капитан беззвучно метнулся в дом, по дороге притиснул Чару ладонью к полу, предупредил ее шепотом:

– Тихо!

Прижимаясь к обгорелой стенке, плоско, стараясь быть невидимым, Панков переместился на противоположную сторону своей крохотной квартиры, выглянул.

Под домом, на четвереньках, сливаясь с серым сумраком, сидели два душмана. Один из них, проворный, тощий, на пальцах, жестами, объяснял другому, что надо делать дальше, чтобы накинуть на капитана мешок.

«Сейчас вы у меня такой мешок накинете, такой мешок…» – про себя проговорил капитан, задержал в себе дыхание, стянул с пояса вафельно-ребристую, похожую на маленький ананас «лимонку», выдернул чеку и легонько столкнул гранату с обгорелого подоконника вниз.

Услышал, как та звонко хлопнулась на камни, крутанулась, стукнулась о булыжник. Панков выждал еще чуть и стремительно бросился в противоположный угол своей квартиры, прыгнул за печку, присел. Запоздало скомандовал:

– Чара, ко мне!

Чара успела, в одном прыжке одолела пространство, отделяющее ее от хозяина, ловко приземлилась на пол рядом с Панковым. В ту же секунду раздался взрыв.

Несколько осколков пробили хлипкую скорлупу дома, всадились в печку. По кирпичам только звон пошел. Черное горячее облако поднятой пыли, копоти, сажи пронеслось по дому и проворным хвостом втянулось в распахнутую дверь.

– За мной, Чара! – скомандовал Панков, метнулся следом за взрывным облаком к двери, выпрыгнул на улицу, подхватил левой свободной рукой рюкзак и лихо, словно бы у него и не было недавней контузии, перемахнул через убитого душмана, очутился на углу дощаника. Выглянул.

Граната уложила обоих душманов, не пощадила ни одного ни другого. Один, уже мертвый, неподвижный, находился в странной позе – взрыв поставил его на голову, ноги закинул в окно, и он так, зацепившись ногами за подоконник, и остался висеть, упираясь в камень обрубком оторванной руки; второй лежал, опрокинутый навзничь, и, громко хлопая открытым ртом, ловил воздух. Было слышно, как каменисто щелкают окровавленные молодые зубы.

«Сюр какой-то, мистика, – невольно отметил Панков, – фильм ужасов. Да, впрочем, в ужастике никакой режиссер не придумает то, что может придумать реальная жизнь. Вот он, наш современный соцреализм, построенный на фактах жизни… Так нас, кажется, учили? Или не так?»

Он недобро усмехнулся и в следующий миг услышал тихое, произнесенное жестко, отвратительно резко, с присвистом:

– А ну, неверный, руки в гору!

Панков замер на мгновение, ему показалось, что он ослышался, скосил глаза в сторону. Из-за крыльца, а точнее, из-за остова сгоревшей машины, выступил молодой редкобородый душман с автоматом – Панкова он держал на мушке, палец замер на спусковом крючке.

Борода у душмана не росла – лишь вились длинные, редкие, кривые черные волосы, их можно было пересчитать по одному, так было мало волос. Как же он не заметил этого юнца, как промахнулся? Досада и боль возникли в Панкове одновременно.

– Руки, кому сказал! – прежним тихим голосом потребовал редкобородый душман, сделал торопливый шаг вперед, словно боясь упустить добычу. – И автомат, автомат положи на камень! Нехорошо, – произнес он знакомо, с интонацией главного героя фильма «Белое солнце пустыни», нетерпеливо повел стволом «калашникова» вверх, словно бы насаживая Панкова, как вкусного живца, на рыболовный крючок.

Панков нагнулся, положил автомат около ног на грязный, замаранный копотью и слизью, оставшейся от сгоревшей солярки, камень. Глянул в сторону окопов, где находились пограничники. До своих было далеко, никто не сумеет дотянуться, достать выстрелом, помочь ему, – у Панкова от досады даже сдавило горло, захлюпало там что-то соленое, теплое, чужое, он выпрямился. Страха не было, страх еще не успел накатить на него и подмять, как это обычно бывает. А бояться капитану было чего – пыток. Правоверные так пытают православных, что хоть воем вой, небо величиной не в овчинку – в детскую варежку кажется.

– Пистолет… Пистолет тоже на землю, – прежним тихим голосом скомандовал душман и покачал головой, будто имел дело с невоспитанным ребенком: – Ай-ай-ай… Рас-стегивай кобуру, доставай пушку.

Панков расстегнул старую, в царапинах, в драни кобуру пистолета, вытащил оттуда «макарова» и также положил у ног.

– А теперь три шага назад и спиною к стенке!

У Панкова малость отпустило, полегчало на душе. «Вот тут-то я тебя и сделаю, – подумал он, – главное, чтобы тебя рукой достать можно было. Со своим громоздким, с деревянным прикладом, автоматом ты даже развернуться не успеешь».

– Ну, кому сказал! – душман повысил голос, черные угольки глаз его насмешливо и жестко блеснули.

Было уже совсем светло, в сером, странно шевелящемся от холода воздухе все было хорошо видно, утренняя глубокая розовина, наползавшая с востока, морозно густела, делалась яблочно-красной, крепкой. Панков, держа руки над собой, развернулся лицом к противнику, сдавил зубы. «Что же ты, дурак, делаешь? Не спиной к стенке надо ставить, а лицом». В голове, в ушах, в затылке родился заполошный металлический звон, с ним трудно было совладать, он не вытряхивался из ушей, сидел там, как клейкая капелька воды, да и то, чтобы вытрясти капельку из уха, надо долго прыгать на одной ноге, – Панков отступил назад на несколько шагов, прислонился спиной к горелой стенке.

– Руками не играй – живо продырявлю, – предупредил душман. Он хорошо говорил по-русски, чем отличался от здешних таджиков, многие из которых вообще не знают русского языка, – видать, прибыл этот человек из Душанбе или Куляба, в школе учился на пятерки, был надеждой папы и мамы… Теперь папиным и маминым надеждам сбыться уже не суждено. – Понял, что я тебе сказал?

– Само собою разумеется, – спокойно произнес Панков. Он услышал свой голос со стороны, подивился ему: холодный, неожиданно сочный и почему-то чужой, – но это был его голос.

Панков приготовился. «Давай, давай, сейчас я тебя, душок, сделаю…»

Душман, держа автомат наготове, облезлым тусклым стволом вперед, аккуратно ступая по камням, приблизился к Панкову, облизал губы – увидел на мягких матерчатых погончиках Панкова четыре звездочки, хохотнул обрадованно:

– Командир, никак? Сам? – и, не удержавшись, похвалился: – Много денег получу… Какое у тебя звание?

– Капитан, – помедлив, ответил Панков – очень уж не хотелось отвечать этому школяру, усмехнулся: повезло мальчику с редковолосым подбородком – капитана взял в плен. «Ну, давай, ближе, ближе… Чего остановился-то?»

– Капитан? – словно бы не веря тому, что услышал, переспросил душман.

– Капитан, капитан, – подтвердил Панков, продолжая внимательно разглядывать душмана.

А тот уже что-то почувствовал, сделал еще один шажок вперед и опять остановился: в угольных глазах его поблескивало любопытство и кроме любопытства, где-то в глуби, на дне зрачков, – страх: этот паренек боялся капитана. Боялся и в ту же пору не верил своей удаче: надо же, на кого накинул мешок!

Он опять продвинулся чуть вперед и опять остановился. Подобрал пистолет, ногой отодвинул автомат Панкова. Душман находился всего в двух метрах от капитана, приблизься он еще чуть – и можно было бы бить, но душман не пересекал некую невидимую черту, словно бы знал, что ее нельзя пересекать. Глянул на капитана зорко, в упор, по-взрослому, качнулся на тонких стеблях ног, обутых в сапоги, на которые были натянуты аккуратные мягкие галоши, улыбнулся задорно, будто пионер.

Не верилось, что все это происходило наяву, что не сон это и не пьяная одурь, в которой может привидеться все что угодно. Панков, набычившись, расставил ноги чуть шире, душман увидел в этом простом движении что-то угрожающее для себя и поспешно отступил от Панкова, закричал предупреждающе:

– Но-но, но-но!

Получалось так, что капитан вспугнул душмана. Панков поморщился.

Но не все еще было потеряно. Метрах в десяти от душмана, за спиной, из-за камней выползла Чара – бесшумная, опасная, почти невидимая, – шкура ее сливалась с камнями, будто змея, глядя в затылок душману. Панков невольно поежился, у него сами по себе перекосились плечи – показалось, что душман сейчас почувствует завораживающий взгляд Чары, обязательно обернется, и тогда Панкову надо будет спасать собаку. Он приготовился к прыжку.

Но первой прыгнула Чара – чуть-чуть подгреблась бесшумно к душману, потом напружинилась, сжимаясь в комок, и стремительно, будто снаряд, оторвалась от земли, понеслась на душмана, широко расставив лапы и ощерив зубастую пасть.

Она ударила лапами душмана в спину, отбросила на Панкова, капитан резко пригнулся, стремительно ушел в сторону, левой рукой перехватывая автомат у душмана и задирая его ствол вверх. Душман нажал на спусковой крючок, яркая трассирующая очередь с оглушающим стуком, – будто железом били по железу, – ушла вверх, лицо душмана с погасшими угольными глазами и желто-коричневыми, словно налитыми порченой кровью белками оказалось совсем рядом с Панковым, душман дохнул на него вкусным сырым табаком – видать, недавно жевал листья, – и капитан что было силы ударил юнца кулаком по лицу. Чара же, вцепившись зубами в затылок душмана, рванула на себя.

Ремень автомата лопнул – гнилой был, старый, душмана унесло куда-то в сторону, завертело, и Панков больше не обращал на него внимания – на несчастного налетчика верхом села Чара. Раз она села, то уже не выпустит – душман с ней не справится. И вообще, если он сделает хотя бы одно неловкое движение, Чара перережет ему горло.

Панков подобрал свой автомат, засунул пистолет в кобуру, присев, глянул налево, потом направо – никто не приближается к нему. За спиной догорало здание столовой, слева и справа слышалась стрельба – там шел бой.

Странное дело – он так плотно переключился на душмана, что все в нем угасло, умерло – он не слышал ни стрельбы, ни далекого воя боевиков, который сейчас донесся до него, выругался. Впрочем, выругался довольно беззлобно – к душману, например, он не ощущал ни зла, ни ненависти, ни досады с обидою, – словно бы ничего и не произошло.

В это время душман закричал. Панков стремительно развернулся, беря душмана на мушку, хотел было выкрикнуть: «Чара!», согнать собаку с поверженного «вовчика», – а ведь этот редкобородый юнец явно был «вовчиком», ваххабитом, но не успел, собака уже расправилась с ним.

Душман, пока Чара сидела на нем, потянулся рукой к поясу, где у него висел пчак – кривоватый азиатский нож с насечкой и костяной, хорошо обработанной ручкой, вытянул его из лакового кожаного чехла, не обращая внимания на то, что Чара начала предупреждающе рычать – рычит ведь, не кусается, и когда замахнулся, чтобы ударить собаку пчаком, Чара вцепилась ему в горло.

Боевик закричал задавленно, с шипением, будто из него выпустили воздух, как из продырявленного резинового матраса, нож выпал из ослабевшей руки, звякнув о камни.

«Вот и все, – отметил Панков, – вот и не стало бывшего отличника». Чара не выпускала душмана, да и не было у него ни одного шанса обвести, одолеть ее – Чара была и хитрее, и умнее, и опытнее боевика.

«Отличник» корчился на камнях, из прогрызенной глотки выхлестывала кровь. Панков поднял его автомат, перевел рычажок на одиночную стрельбу, приставил к виску ствол и, обрывая мучения этого человека, выстрелил.

* * *

Прапорщика Грицука волокли по камням вдоль камышовой гряды. Приходя в сознание, он невольно отмечал, что где-то совсем недалеко, в кровянистой мути пространства, хрипит, грохочет Пяндж, мотал тяжелой головой, стремясь выговорить чужое неувертливое слово «Пяндж», но язык не слушался его, перед глазами все плыло, тело болело.

Он не понимал, куда его тащат, кто тащит, зачем, пытался звать на помощь лейтенанта Назарьина, своего напарника по засаде, и, кажется, успешно выговорил его фамилию, но Назарьин не отозвался, и прапорщик сник.

Носками ботинок он цеплялся за камни, ноги его безвольно дергались, тело встряхивало. Боевики, которые волокли его, сменяли друг друга – похитителей было несколько, сипели от напряжения, задыхались, ругались по-русски и по-таджикски, ругань доходила до Грицука смятая, просеянная сквозь сито, съеденная кровянистым туманом, и прапорщик кусал зубами вялый, вспухший от прежних прокусов язык, задыхался, как и люди, которые волокли его.

– Тяжелый, сволочь! – просипел кто-то над самым ухом Грицука. – Сало, похоже, ел каждый день.

– Ничего, сейчас мы это сало из него вытопим.

Разговор шел по-русски.

– Хватит его тащить! Приехали… Пора кончать.

– Кончать… А деньги? Мы должны получить за него хорошие деньги.

– Деньги мы и так получим. Предъявим голову, погоны и получим. Вот если бы он был большим человеком, командиром заставы, тогда надо было бы предъявлять живьем.

– А он не командир?

– Нет, командира я знаю. Тот молодой, а этот – старый.

– Ну что, стоп?

– Давайте еще чуть, иначе нас накрыть могут.

– Уже не могут, погранцам сейчас не до нас – стрельба-то усиливается, значит, их теснят.

– Все равно дерутся, собаки, здорово.

– Обученные. Потому и дерутся.

Душманов вначале было несколько человек – прапорщика волокли, кто взял его в плен, кто отбился от атакующих, потом к ним присоединились остатки отряда памирца. Грицук по-прежнему не мог понять, где он, куда его тащат и зачем, почему ему выворачивают руки – все тело злыми электрическими разрядами пробивает боль. Ноги не слушались его, волочились безвольно за телом, словно коряжки, цеплялись за всякую дрянь. Сотни вопросов жаркими пламенеющими кривыми знаками возникали у него в мозгу, нарисовывались жарким огнем перед самыми глазами и исчезали. Грицук застонал.

– Живуч, однако, дядя, – услышал он далекий, будто бы вышедший из-под земли гортанный, с акцентом голос…

В ответ раздался злорадный смех.

– Это состояние – временное. Хороший русский – мертвый русский.

Через несколько минут Грицука бросили на камни; от боли и секущего жара, обварившего ему позвоночник, он застонал, выгнулся спиной, хлопнулся о камни, в следующий момент его окатили ледяной водой, которую в куске резиновой камеры принесли из Пянджа.

– Это чтоб жарко не было, – засмеялся кто-то довольно.

Грицук по-рыбьи захлопал ртом, давясь, захлебываясь воздухом, водой, кровью, еще какой-то дрянью, очутившейся у него во рту, захрипел. Хрип подавили вторым ведром воды, потом на Грицука вылили третье, жар внутри угас, холод пробил все тело до пяток, выстудил в костях мозг. Он выплюнул воду изо рта и, выплывая из красного, а сейчас присыпанного нехорошей тусклой пудрой, марева на поверхность, открыл глаза.

Из груди сам по себе выколотился кашель, боль немного отступила. Прапорщик застонал, повозил рукою по камням, ища свой автомат.

Он лежал на каменном слоистом пятаке, белом от изморози – камни черно дымились лишь под телом Грицука, там, где на них попала вода, – вокруг шелестящей стеной вставали густые мерзлые камыши. Стебли, украшенные коричнево-мышастыми метелками, подрагивали, отзываясь на каждое движение воздуха. Грицук заметил это движение глазами, дернулся. Спросил, переведя взгляд в хмурое розовато-серое чужое небо:

– Где?

Люди, стоявшие вокруг него, захохотали.

– В аду, где же еще!

Он прислушался, стараясь пробиться сквозь нудный медный звон, поселившийся в ушах, и засечь стрельбу, сориентироваться по ней – слышна ли? Нет, ничего, кроме звона в собственных ушах, он не слышал, только звон, звон да звон – легкий, вызывающий рвоту и слабость. Грицук застонал.

Около него столпились люди, одетые в халаты, куртки, в чалмах, в тюбетейках, в шапках – кто в чем, один даже нахлобучил на голову большую солдатскую каску, украшенную проволочно-тонкой, нарисованной краской, звездой, – каска была старая, командирская, вполне возможно, привезена с войны, сидела она на голове душмана, будто ночной горшок. Не хватало только к этому горшку ручки.

– А может, ручка внутри? – неожиданно просипел Грицук, раздвинул губы в страшной окровяненной улыбке. Губы у него были рассечены, изгрызены до мяса, почернели, но боли он не чувствовал – эту боль у него перебивала другая.

– Клиент дозрел, – объявил душман в барашковой, из серого меха, полковничьей папахе, с резным, будто из кости тонкоскулым лицом и аккуратным артистическим ртом, передвинул на живот кожаную скрипучую кобуру с пистолетом. – Давай, Масуд, – он повернулся к пареньку, перетянутому новеньким, остро пахнущим свежей кожей ремнем, пареньку, заменившему погибшего памирца. – У тебя умер командир, кафиры отняли у него жизнь… Мсти!

Грицук невольно зажмурился, застонал – он понял, что сейчас будут делать эти люди, в глотке у него сбились в теплый соленый ком слезы, он сглотнул их. Рукою пощупал пояс – есть ли там пистолет? Ни кобуры, ни пистолета на поясе не было. В кармане куртки тоже не было.

Из горла прапорщика вырвался шипящий слезный звук, он зашевелил губами, пытаясь что-то произнести, но голос пропал, язык, губы не слушались Грицука, шипение повторилось. Наконец прапорщик справился с собой, попросил униженно:

– Дайте мне пистолет, я застрелюсь!

Душман в серой барашковой папахе захохотал, потом оборвал смех, враз становясь хмурым, покачал головой:

– Ты что, смеешься над нами?

– Не мучайте меня, – попросил Грицук.

– Ты слишком легко хочешь уйти из жизни. Не получится. Аллах нам не простит, если твоя смерть будет легкой, – душман сжал губы, повернулся к растерянному черноглазому Масуду, нервно перебирающему что-то на поясе, повел подбородком на прапорщика: – Ну, чего же ты?

У Масуда по лицу пробежала судорога, он гулко сглотнул слюну – никогда еще не пытал людей, ему было боязно, но тем не менее, боясь опозориться, он боком подступил к прапорщику. В глазах у Масуда неожиданно вспухли слезы, подбородок, которого еще не касалась бритва, обиженно задрожал, словно бы душман этот хотел спросить, почему начинать казнь выпало ему, а не кому-то еще, в это время Масуда отодвинула в сторону маленькая цепкая рука, и вперед выдвинулся одетый в лохмотья мальчишка. Обут он был в «вареные» резиновые боты, ладно сидевшие у него на ногах, через плечо был перекинут тяжелый автомат – взял «калашников» у убитого душмана, – прокричал громко и радостно, будто весенний скворец, удачно устроивший свое гнездо:

– Дай я! Можно я?

Это был Абдулла, кишлачный «бачонок», пацанок с землистыми растрескавшимися ногами, которого еще совсем недавно пытался обиходить, подбодрить Панков, – голодный, злой, холодный, забитый, – Абдулла улыбнулся мстительно и глянув на поверженного прапорщика, азартно поцокал языком.

Душман в барашковой папахе с интересом посмотрел на него и согласно наклонил голову:

– Давай! Разрешаю.

Абдулла проворно метнулся к прапорщику, выдернул из-за пазухи ржавую четырехзубую кошку с привязанной к ней бечевкой – кошка была заранее приготовлена у этого сметливого мальчишки, – и ловко кинул кошку, целя ею Грицуку в разъем ног. От удара Грицук вскрикнул.

– Не ори, – деловито сказал ему Абдулла, – рано! Орать позже будешь. Все еще впереди.

– Орать он не будет, – сказал Абдулле душман в барашковой папахе, – есть средство, чтобы он не орал.

Абдулла готовно улыбнулся, показывая, что он знает это средство. Душман некоторое время с интересом поглядывал на пацаненка, потом лицо его тронула горькая улыбка, он покопался в полевой сумке, висящей у него на боку, достал оттуда моток клейкой, глинистого цвета ленты, протянул Абдулле:

– Залепи ему рот.

Тот зубами вцепился в край ленты, дернул за уголок, с треском отслаивая ленту от бобины, потом по-собачьи потянул головой вверх.

– Особо не разбегайся, – предупредил его душман в барашковой папахе, – ленты мало.

– Вижу, муалим, – Абдулла ловко перехватил ленту грязными цепкими пальцами, – я чуть-чуть, много не буду, – зубами он надсек ленту посередине, потянул концы в разные стороны. С лентой он справился по-зверушечьи проворно, разъял ее, оставив неровный, с «зубчиками» след.

Командир в барашковой папахе одобрительно покивал – ему начал нравиться ловкий, ничего не боящийся независимый пацаненок, Абдулла рукавом отер Грицуку губы, чтобы лента не легла на мокрое, поморщился, когда ткань впитала в себя кровь, проступившую у Грицука изо рта и ловко наложил ленту ему на лицо. Склеил рот – вначале прилепил одну половинку, потом другую. Лента прочно стянула прапорщику губы, он замычал потрясенно, глухо, закрутил головой, пытаясь раздвинуть рот, ухватить зубами клок ленты, порвать, прокусить липучку, но все было тщетно, испуг проступил на лице Грицука, по лбу его, по щекам потек обильный мертвенный пот.

Абдулла схватился обеими руками за конец веревки, выдернул из прапорщика кошку и с силой всадил ее снова. Всадил в старое место, между ногами. Грицук вскинулся на земле, выгнулся горбато, одной рукой вцепился в веревку, другой беспомощно зашарил по воздуху, Абдулла дернул веревку на себя, прапорщик, мыча, изгибаясь на земле, не отдавал ее, и тогда душман в барашковой папахе приказал:

– Да свяжите же вы кафиру руки наконец!

Грицука вместе с кошкой, вонзившейся ему в пах, перевернули лицом вниз, руки задрали за спину, стянули веревкой запястья и, чтобы не брыкался, перехватили также в локтях, затем поволокли к одинокому, с узловатыми крепкими ветками дереву, невесть как выросшему среди камышей. Перекинули веревку через ветку, кошка острыми проржавелыми зубьями выдрала у Грицука что-то внутри, он замычал, из носа у него полилась кровь. Грицук сорвался и хлопнулся на землю.

– Стоп! – попросил Абдулла. – Я с него ботинки сниму, у него ботинки очень хорошие! – Метнулся к ногам Грицука, испачкался кровью и выругался матом – умело выругался, по-русски, хлестко и сочно. – Оч-чень хорошие у русского ботинки!

Грицук находился без сознания. Когда Абдулла расшнуровывал и сдернул с его ноги один ботинок, прапорщик пришел в себя, открыл мутные, сдавленные болью глаза, замычал.

Предводитель в барашковой папахе склонился над ним, взялся рукой за подбородок, повернул голову прапорщика к себе, приказал повелительным голосом:

– А ну, русский, смотри сюда!

Грицук в ответ снова замычал, попробовал выдрать свою голову из цепких пальцев душмана. Тот повозил языком во рту, словно бы наматывая на него слюну, как вату, примерился и плюнул Грицуку в лицо. Сказал:

– Сейчас мы тебя убьем. Но прежде, чем ты умрешь – проклянешь день, когда появился в Таджикистане, – он снова повозил языком во рту и плюнул во второй раз. – Мы тебя убиваем за то, что вы, русские, убиваете нас. И убивать будем до тех пор, пока вы будете жить. Мы не умрем – умрете вы!

Абдулла тем временем содрал с ноги Грицука второй ботинок, хотел содрать и носки, но носки были грязные, попахивали потом, и Абдулла, брезгливо подергав уголками рта, хлопнул ботинком о ботинок, подпрыгнул с радостным вскриком:

– Хороша обувка!

Масуд уже пришел в себя, розовина наползла ему на щеки, оживила лицо, ему сделалось стыдно за свою слабость, и он гортанно, по-орлиному вскрикнув, бросился к веревке, перекинутой через сук, навалился на нее всем телом, поволок Грицука на верхотуру. Прапорщик замычал сдавленно, задергался и стих…

…Всегда, во все времена, за просчеты политиков, за их неумение договориться друг с другом, свести концы с концами, расплачивались простые люди – рабочие, крестьяне, интеллигенция, вышедшая из бедноты, самый необеспеченный и самый обширный ее слой. Людей жгли на кострах, рвали на дыбе, протыкали каленым железом тела, подвешивали, как Грицука, на крюки, выдергивали из пальцев ногти, кромсали топорами, саблями, сучкорубами и ножами, пластали лопатами, и несть числа погибшим… Погибших возводили в ранг святых либо объявляли преступниками – всегда были виноваты только мертвые, только они, но никак не «сильные мира сего», не политики, пославшие их на бойню, разделившие вчерашних однокашников, живших ранее душа в душу, на наших и не наших, на два лагеря, и заставивших их стрелять друг в друга.

Так и Грицук оказался виноватым в том, что происходит в Таджикистане, в здешней войне, и вообще во всем – в разделе бывшего Союза, в голоде, в развале, в слезах старух и баб, в том, что вчерашние друзья – «кореша до гроба» – стали ненавидеть друг дружку…

Пока Панков карабкался, обрывая себе дыхание, выплевывая его со слюной, к себе на гору, в «опорный пункт», пуля срезала с него старую выгоревшую панаму – с хрустом рванула ткань, обрубила ремешок, продернутый под подбородком, и отшвырнула панаму за камни, метров на десять вперед.

Панков выругался, проворно переместился к камням, догоняя шляпу, мимо него ловкой торпедой просвистела Чара, ухватила панаму зубами, подтащила к хозяину, стукнула несколько раз поленом хвоста по камням.

– Чара, гадина ты такая, – просипел задыхающийся Панков, ощущая в себе нежность к собаке, – не лезь под пули, кому сказал! – И, поймав укоризненно-внимательный взгляд собаки, поняв, о чем думает умная псина, добавил: – Мне лезть можно, мне это положено по должности, тебе – нельзя!

На ходу натянул на себя панаму, переместился на рыжий, в светлых пулевых выковыринах валун, сбросил с плеча рюкзак, сверху кинул автомат, отнятый у душмана, присел рядом – сбитое дыхание уже выворачивало его наизнанку, он начал выкашливать себя по кускам, сплюнул под ботинки что-то тягучее, противно-сладкое, словно варенье, прилипшее к губам. Слюна не сплевывалась, он пальцем поддел ее, вытер о серый, в красных прожилках-вкрапинах камень. Рассмотрел камень получше, отметил: «А ведь это гранаты… Или, может быть, даже рубины. На Памире много рубинов».

Он вытер камень о штанину, колупнул пальцем несколько вкраплений – цветные зерна сидели в камне прочно, – сунул в карман: а вдруг пригодится? Камень глухо звякнул об «НЗ» – патрон, оставленный для себя. В левом кармане у него лежал пистолетный патрон, к «макарову», в правом – автоматный, к «калашникову».

Это – последняя молитва, последнее «прости» этой непутевой жизни: если невозможно будет выпутаться – душки насядут, окружат, – тогда придется стреляться. Жизнь и смерть на войне всегда идут рядом, ноздря в ноздрю, копыто в копыто, как закадычные подружки, соревнуются – то одна другую перегонит, вырвется вперед, то другая… Впрочем, чего лукавить: смерть все-таки сильнее жизни, особенно сейчас, когда полно первоклассного оружия, которое не было ведомо предкам, – смерть берет верх чаще, и тогда отсюда в Россию идут грустные «черные тюльпаны» – похоронные самолеты с грузом «двести».

Чара привстала, напряженно вытянулась, над ее головой тоненько, будто синичка, свистнула пуля – не наша, выпущенная из иноземного оружия, определил Панков, – Чара на пулю не среагировала, и Панков резко хлопнул ладонью по каменной плите, на которой сидел:

– Чара, сюда!

Собака, заскулив, чуть пригнула голову, но с места не стронулась, Панков приподнялся, выглянул сам, определяя, куда же смотрит и что чувствует Чара. Противоположный берег Пянджа был угрюм, он раскис, расползся в серовато-буром тумане, будто в облаке, смешался с дымом и копотью. От дивной ночи и колдовской луны не осталось и следа.

Сам Пяндж не был виден, но наш берег хорошо обозначался догорающими головешками заставы, светлой и широкой, будто лес, полосой камыша, уходящей от заставы по обе стороны, и влево и вправо, камыш не рос только в том месте, где стояла застава.

Слева над камышом приподнялся, навис, неспешно свиваясь в воздухе в жгуты, нехороший черный дым, будто там жгли резину или какую-нибудь удушливую химию.

«Там душманы, – определил Панков, – интересно, чего они делают? Собираются подпалить камыши? Бесполезно. Камыши мерзлые, сырые, их можно поджечь, только полив с воздуха напалмом. Это душманы знают лучше меня. Тогда что же они делают?»

Чара задвигала лапами по земле, заскулила.

– Тихо, Чара, – предупредил ее Панков. – Я все понял. А теперь – за мной! И не застревай на открытых участках, дуреха! Не подставляйся под пули!

Через несколько минут Панков спрыгнул в свой окоп, скорчился калачиком на дне, выравнивая дыхание. Чара распласталась рядом.

– Ну что, Рожков? – наконец выбил Панков из себя вопрос вместе с хрипом и слюной. – Как ты тут без меня? Отряд на связь выходил?

– Выходил.

– Странно. Как же они смогли пробиться? Вроде бы не должны, ночь-то осталась позади…

– Не знаю, как, товарищ капитан, но выходил…

– Ладно. Чего хорошего сообщил? Хотя чего ж тут может быть хорошего? – за то, что с отрядом говорил не Панков, а радист, капитану могло влететь – и звание очередное могли задержать, и представление на орден не подписать, и вообще хвост прижать – Панков, как начальник заставы, обязан был всюду таскать с собою радиста. Даже если он шел в уборную – все равно должен был брать радиста.

Но капитану было жаль Рожкова: ведь когда он ходил к себе домой на заставу, то здорово рисковал. Рожков мог попасть с ним и под пулю, и под осколок – подо что угодно! Неведомо было, что ждало их у самого дощаника – душманы-то просочились к самому командирскому домику, они запросто могли накрыть Женьку Рожкова, пока капитан копался у себя в вещах, разбирался с манатками. Нет, все-таки спокойнее, если радист остается в «опорном пункте».

– Конечно, ничего хорошего, – повторил капитан хрипло. – И что сказал отряд?

– Просил объявить вам выговор, товарищ капитан.

– Это понятно. А еще?

– Приказал отходить. Вертолетов не будет. Метеорологи не дают погоду.

– Понял, Женя. С Бобровским связь есть?

– Есть.

– А с Трассером?

– И с Трассером есть.

– С сержантом Дуровым?

– Нет, товарищ капитан, – Рожков потупил голову, словно был виноват в том, что с Дуровым нет связи, – у него радио, наверное, пули раскололи. Я раз пятнадцать пробовал вызывать его – молчит.

– Но пулемет-то его работает… – Панков поморщился: это он должен был знать лучше радиста, но пока он бежал сюда, пока телепался, борясь с собственным дыханием, и слепым стал и глухим – все потерял…

– Минуту назад работал.

– Значит, живы, – Панков вытащил из кармана блокнот, карандаш, быстро написал на бумаге несколько строчек – приказ Дурову об отходе, – позвал: – Чара!

Чара, лежавшая на дне окопа, поднялась, сунулась к хозяину головой. Панков загнал под пряжку ошейника записку, показал рукой на правый фланг, где находилось пулеметное гнездо Дурова, произнес, медленно выговаривая слова, чтобы Чара все поняла:

– К Ду-ро-ву, Чара, к Ду-ро-ву… Только не рискуй, – он прижал собаку к себе, ткнулся подбородком в широколобую голову, потом решительно подтолкнул Чару под зад: – Вперед!

Легко, в прыжке, вылетев наружу, Чара пошла пластаться между камнями по склону горы, на открытом пространстве залегла, поползла. Она была почти не видна, ее трудно было заметить даже острому охотничьему глазу.

– Товарищ капитан, душманы что-то жгут в камышах, – озабоченно пробормотал Рожков.

– Вижу, Женя.

– Интересно, что они жгут? Не взяли ль кого из наших в плен? Они ведь большие мастера измываться.

– Не дай Бог, – капитан уже не видел Чары, она пропала в камнях, снова сел на дно окопа, приподнял рюкзак, рассматривая: не пробило ли где пулей? Рюкзак был цел. Панков выдернул из него флаг заставы, аккуратно свернул, рюкзак ткнул в угол и приказал радисту. – Рожков, связь с Бобровским!

Рожков, согнувшись над своим мудреным железным ящиком, начал вызывать старшего лейтенанта, голос его преобразился, сделался унылым, серым, лишенным жизни. Панков вновь выглянул из окопа. Стрельба практически смолкла, лишь кое-где сыро, растворяясь в наползавшем с Пянджа тумане, щелкали отдельные выстрелы, их можно было пересчитать, они не сливались друг с другом, да еще где-то далеко, на афганской стороне, ухнула граната – вполне возможно, взорвалась в неосторожных руках какого-нибудь юного душка, променявшего кишлачную школу на служение Аллаху, и далеко-далеко за спиной раздалась автоматная очередь. Это стреляли в кишлаке. Панков подумал о Юлии, о бабке Страшиле, и в сердце ему толкнулась тревога: как они там, русские люди?

Радист тем временем перестал бормотать, обрадованно вскинулся, позвал Панкова:

– Товарищ капитан, на проволоке – Бобровский!

Панков не удержался, хмыкнул, как и в прошлый раз – «На проволоке!» – взял в руку трубку рации и прокричал зычно, поняв, что связь плохая – Бобровский хоть и находится в полутора километрах от него, а тянуться к старшему лейтенанту далеко, эфир дырявый, в нем полно щелей и обрывов:

– Бобровский, ты слышишь меня?

По комариному писку, странным образом сложившемуся в некую едва различимую фразу, понял, что Бобровский слышит его, и слышит много лучше, чем он Бобровского – все-таки у Панкова передатчик был помощнее, чем у Бобровского, поэтому капитан, чтобы не надрываться, сбавил голос:

– Приказ из отряда поступил, Бобровский… Слышишь? Действуем по варианту номер три. Повторяю: действуем по варианту номер три.

На этот раз Панков решил зашифровать свой разговор: есть вещи, которые совсем необязательно знать душманам. Есть сведения, которые им надо знать, а есть те, что не надо. Все радиопереговоры пограничников душманы перехватывали – они следили за эфиром, как разведчики за командующим враждебной армией, – все засекали, поэтому иногда разговоры приходилось кодировать, либо переходить на междометия и мычание, где каждый звук обозначает что-то конкретное, или же довольствоваться указаниями-намеками типа: вариант номер один, что означает: «Занимайте круговую оборону и ждите подхода наших», вариант номер два: «При поддержке вертолетов сбрасываем душманов в Пяндж», вариант номер три, самый тяжелый: «Покидаем заставу и своим ходом перебираемся к соседям, на их заставу», вариант номер четыре: «Эвакуируемся с заставы с помощью вертолетов» и так далее.

Каждому из офицеров было ведомо, что означает тот или иной вариант, ведомы не только прямой приказ и схема его исполнения, ведом и «подтекст» – то, что остается за полями бумаги, за простым разговором.

Точно так же поступали приказы и из отряда – иногда прямым текстом, иногда скрытым, типа: «В таком-то часу принимает баню» и так далее. Даже самый хитроумный душман сломает себе голову, разбираясь в таких текстах. А вообще-то в бою люди обходятся минимумом слов, да и те слова – матерные. Впрочем, что касается переговоров, которые сейчас капитан вел с командиром десантников, то он перестраховывался – можно было бы говорить открытым текстом.

– Время? – из далекого далека донесся едва различимый комариный голос Бобровского. – Сообщи время исполнения!

– Семь тридцать… Бобер, ты слышишь меня? Что за пожар в камышах на твоем правом фланге? Нас, что, душки собираются дымом, как комаров, отсюда выкурить?

Уловив далекий, едва различимый ответ, Панков удовлетворенно кивнул – Бобровский еще не знал, что у него погиб Назарьин, а прапорщик Грицук взят в плен, а раз этого не знал Бобровский, то не знал и Панков.

– У тебя все целы? – спросил он у Бобровского.

– Все, – ответил старший лейтенант, – хотя Взрывпакет с Грицуком что-то молчат, не отвечают. Но Взрывпакет – анархист известный, может все слышать и не отвечать, за ним такое водится…

Чара вернулась минут через пятнадцать, мокрая, будто попала в воду, с каплями, висящими на морде, прыгнула в окоп и, устало дыша, распласталась на дне.

– Молодец, Чара! – похвалил собаку капитан, платком вытер ей морду. Достал из-за ошейника записку, прочитал, обрадованно, будто предстояла выпивка, потер руки, по его лицу расползлась улыбка. – С ребятами все тип-топ, – сказал он радисту, – а насчет рации ты оказался прав: с тыла ударили очередью, повредили. Не жалеют душки наше «казенное имущество»…

Над окопом прошла дымная красная струя – трассирующая пулеметная очередь всадилась в камни где-то вверху, над головой, метрах в двадцати от «опорного пункта». Панков удивленно хмыкнул, сцепил зубы – что-то уж очень осмелели душманы, – привстал чуть над окопом, увидел недалеко среди камней ловко пластающегося по горе душмана. Душман был молодой, с некрасивой бородкой, портящей его лицо, и густыми, как две сапожные бархотки, сросшимися на переносице бровями.

Капитан быстро сообразил, куда и зачем ползет этот душман, что будет делать через три минуты, через пять и через пятнадцать минут, – ползет он, чтобы кинуть гранату в окоп командира, а потом, оглушенному, стянуть руки веревкой и получить хороший бакшиш.

«Ну-ну, сволота, давай, ползи… Давай ближе, – довольно безразлично, будто речь шла о пустяке, подумал Панков, аккуратно выставил перед собой ствол автомата, перевел “калашников” на стрельбу одиночными. – Давай, чтобы уж наверняка…»

Поймал концом ствола бледное далекое лицо, то исчезающее среди камней, то появляющееся, – очень уж спешит, торопится душок… А ведь не только он такой умный, не только он знает, где находится «опорный пункт» командира заставы, – знают и другие, только вот что-то не очень спешат, возложили эту обязанность на услужливого неопытного юнца.

Юнец, бледнея лицом, в очередной раз приподнялся над камнями, чтобы сориентироваться, так же, как и капитан, выставил перед собой автомат – засек Панкова, увидел его лицо, но Панков опередил душка, на войне всегда кто-нибудь кого-нибудь опережает, а опередив, выигрывает, – коротко и зло нажал на спусковой крючок «калашникова».

Автомат несильно и добродушно, как-то по-собачьи, играючи толкнул его в плечо. Панков нажал на спуск вторично, потом нажал в третий раз.

Все пули попали душману в лицо, он поднялся над камнями во весь рост и, хотя уже ничего не видел, ничего не слышал – лицо у него превратилось в кровянистый фарш, замахал руками, потом развернулся на сто восемьдесят градусов и сделал несколько шагов вниз, уходя от страшного панковского окопа. Не удержался, ноги у него подогнулись, и юнец с грохотом покатился по склону к каменистой гряде, крепостным валом отделяющей заставу от гор.

Следом зазвякал пусто, зашаркал битым прикладом по камням, запрыгал автомат.

– Ловко вы его, товарищ капитан, – восхищенно произнес Рожков, – попрыгал, как куренок.

* * *

Уходили с заставы, отстреливаясь, короткими перебежками, а кое-где и ползком, держа и в голове, и в хвосте по пулемету, пусто хлюпая носами, тяжело дыша, не в состоянии отделаться от горькой, почти слезной тяжести, засевшей в груди, не взяв с собой почти ничего, – Панков не в счет, – лишь патроны, гранаты, остатки еды и медикаменты, неся на себе двух раненых пограничников – еще молодых, неотесанных, отслуживших лишь по году, и двух десантников Бобровского, угодивших под взрыв гранаты.

Когда оторвались от душманов, кинувшихся было им вслед, Панков задержался около командира десантников:

– Бобровский, нам надо два захода в сторону сделать: в кишлак, забрать там двух женщин, и в плавни – что-то там в камышах чадит. Останешься пока за старшего, а я пощупаю, что там за производство наладили душки в камышах… Да, на дороге стоят наши мины. Сними их, а потом поставь. Ладно? Я пройду в кишлак по боковой тропке. Дуров, отдай пулемет десантникам и – за мной! Кирьянов, Карабанов – также за мной!

– А я? – к капитану, запыхавшись, подгребся, едва справляясь с тяжелой рацией, Рожков. – Мне ведь всегда положено быть с вами!

Рожков был прав.

– Ладно, отдай рацию старлею и – за мной! – Панков снова повернулся к Бобровскому. – Сдается мне, что пропавший твой прапор находится в камышах.

– Тогда пойду я, – твердым голосом заявил Бобровский.

– Нет, тебе не надо. Ты веди людей к кишлаку, жди нас там. Мы придем в кишлак.

– А может, это и не Грицук в плавнях, – голос Бобровского сделался нерешительным, – может, лежит Грицук где-нибудь среди камней, как Взрывпакет, и ждет, когда его похоронят?

– И это тоже может быть. Все надо проверить…

Через минуту группа Панкова уже растворилась среди камней, а еще через десять минут бесшумно вошла в камыши. Панков шел первым, по-лисьи сгибаясь, проползая под выворотнями, почти бесшумно втискиваясь между толстыми и прочными, словно бамбук, стеблями, – казалось бы, камыш должен был шуметь, громыхать мерзлыми стеблями, выдавать каждый шаг людей, но камыш не шумел, лишь подергивал макушками, словно в нем перемещалась с места на место стая жирующих птиц, склевывала разное добро, застрявшие в метелках семена, мелких ракушек, улиток, клопов и тлю, прикипевших к стеблям, и летела дальше.

То, что увидел Панков на округлой, странно уютной поляне, заставило его присесть, зажмуриться – в горле у него что-то нехорошо заскрипело, виски обдало ознобным жаром: душманы на поляне мучили человека. Вернее, домучивали его. В то, что это был прапорщик Грицук, поверить было трудно: окровяненный, обугленный человек был еще жив, лицо его было покрыто черной коркой крови и гари, изо рта вместе с сукровицей наружу вырывался хриплый протяжный стон, подвешен человек был на крюк, болтался на нем, словно тяжелый упитанный бычок.

– Кто это? Что за человек? – Панков онемело повозил во рту языком, содрал с нёба какую-то противную налипь. Пахло горелым мясом, еще чем-то бытовым – уборной, что ли…

Ближе всех к Грицуку, к котлу, в котором была солярка, и чадно дымило какое-то тряпье, стоял, дергая ногами, словно разогревающий кровь танцор, юркий пацаненок в самодельных резиновых ботах, с автоматом, приходившимся ему явно не по «росту». Панков пригляделся: Абдулла! Поиграл желваками:

– Сволочь!

Вокруг костра бегал, суетился гибкий, с девичьей фигурой и ласковыми глазами мюрид – копия работящего комсомольца, которых раньше любили изображать на плакатах – светлолицего, улыбчивого, с открытым взглядом. Абдулла, безмятежно посмеиваясь, гордясь тем, что находится среди взрослых мюридов, нравясь самому себе, почтительно называл комсомольца: «Муалим Масуд».

А рядом мучился, умирал и никак не мог умереть человек. Хоть и трудно было узнать его, а по одежде, по хриплому мату, дважды сорвавшемуся с языка, по нескольким украинским словам Панков понял – это тот самый непутевый прапорщик, неудачно стрелявший в змею, Грицук – он это… Приглядевшись, Панков увидел, что у прапорщика отрезаны уши, их душманы собираются предъявить для получения гонорара.

– С-суки! – беззвучно выругался капитан.

Первым под пули Панкова попал «муалим» – очередь вогнала его в котел с чадящим тряпьем, он лег точно на огонь, закупорил его, следом перерубила пополам Абдуллу – с этим пацаненком все было понятно, он потерял право на жизнь, – рядом гулко загромыхали, располосовывая воздух свинцом, еще несколько автоматов. Лишь один из душманов успел развернуться к нападавшим и сдернуть с плеча автомат, но выстрелить не успел, его опередили, сбили с ног очередью.

Через несколько минут все было кончено. Один из посеченных пулями душманов попытался приподняться на земле, повернул к Панкову безглазое лицо, протянул к нему руку, словно бы собираясь что-то сказать, но ничего не сказал, вновь ткнулся головой в землю.

Обугленный измученный Грицук дернулся, засипел мученически, безголосо, Панков подскочил к нему, секанул ножом по веревке, аккуратно опустил прапорщика на землю.

– Ах, Грицук, Грицук, – пробормотал он сыро, слезно, – как же они сумели тебя взять?

– Сы-сы-сы, – выпростался из рванины, бывшей когда-то ртом, украшенной крупными крепкими зубами, скомканный звук, – сы-сы-сы…

Панков отер пальцами глаза.

– Товарищ капитан, он уже говорить не может, мучается, – к Панкову приблизился Дуров, страдальчески скривился лицом, хотя совсем недавно матерился…

– Он уже все равно не выживет – весь порван, сожжен, он умрет. Но перед смертью будет сильно мучиться. Самое гуманное теперь – помочь ему умереть…

Наверное, так оно действительно было бы лучше, но у Панкова не поднималась рука, чтобы застрелить своего, – пусть находящегося в таком состоянии, изуродованного огнем и болью, измятого донельзя, но все-таки своего человека, носившего такую же форму, как и капитан Панков.

– Ты сможешь это, Дуров? – спросил капитан.

– Нет.

– И я… – капитан поморщился, тяжело вздохнул: а ведь сержант был прав…

– Сы-сы-сы-сы, – мучаясь, сипел, давился воздухом, проблесками сознания, болью, прапорщик, это был уже не человек, а страшный, укороченный, обугленный обрубок, изуродованный кусок мяса…

Панков невольно всхлипнул, отвернулся от Грицука. В груди у него само по себе, произвольно, прозвучало точно такое же сипение – «Сы-сы-сы-сы», перемежаемое скрипом, зажатым писком, – отер рукою лицо, ему показалось, что пальцы, да и не только пальцы, вся ладонь у него в крови, рука горячая, прикосновение к коже причинило боль, и он немо, почти про себя вскрикнул, точнее, промычал что-то очень короткое, невнятное.

– Сы-сы-сы, – просил его, умолял Грицук, просил застрелить, чтобы оборвать мученья, которые невозможно было описать словами, – сы-сы-сы… сы…

Не в силах это слышать, Панков отворачивался в сторону, смаргивал с глаз мокрую радужную пленку и нехорошо, будто бы видя все со стороны, с небес, отмечал, что, несмотря на смерть, жизнь-то продолжается: и мутный говорливо-хриплый Пяндж продолжает заигрывать с людьми, звать к себе, и воздух пахнет не только горелым мясом, а земля дымом и порохом – и воздух, и земля пахнут сырыми корневищами камышей, гнилью, грибами, звериным пометом, еще чем-то живым, что щекочет ноздри и зовет к жизни. Панков снова всхлипнул, плечи у него вздыбились высоко, вобрали в себя голову, он поглядел на своих солдат красными затравленными глазами, видя и в ту же пору не видя их…

* * *

Пограничники расположились на краю кишлака и, заняв круговую оборону, ждали Панкова. Хорошо в кишлаке занимать круговую оборону, удобно – в крепость можно превратить любой дувал, были бы только пулеметы. Перед кишлаком Панков со своими спутниками залег – надо было послушать, что творится кругом: вдруг Бобровского накрыло какое-нибудь хорошо вооруженное бандформирование «вовчиков»? Было тихо. Стрельба, возникающая было на заставе, – скорее всего, душманы сцепились с душманами, – прекратилась.

– Где сейчас душманы, как считаете, товарищ капитан? – шепотом, загоняя слова внутрь, спросил Рожков. – Что-то уж больно тихо.

– Душманы сейчас везде, – зло ответил Панков.

– Больно тихо… – повторил радист.

– То-то и оно – тихо. Потому и лежим. Когда стреляют – все бывает понятно, сориентироваться всегда можно. А когда тихо – хрен в нос! Не люблю я тишину.

Неожиданно откуда-то справа легкий ветерок принес шепот. Говорили по-русски, и говорили свои, русские: таджики, хорошо знающие русский язык, так говорить не могут – все равно обозначится акцент. Панков вложил два пальца в рот, коротко свистнул.

В ответ раздались три коротких свистка.

– Пошли, – сказал Панков, поднимаясь с камней, – все нормально.

– А где же душманы? – повторил свой вопрос Рожков. – Чего не сидят у нас на хвосте?

– Душки сейчас на заставе. Грабят. Потому они и не преследуют нас – осматривают, чего можно унести с собой. А когда насмотрятся – кинутся вслед.

Капитан легко перепрыгнул через дувал, увидел лежащих во дворе солдат, прокопченных, грязных, измазанных сажей и пороховым отгаром. Половина солдат была перевязана, Панков от досады даже крякнул – думал, что поцарапанных гораздо меньше. Когда снимались с места, их точно было меньше… Бобровский поднялся, подошел к капитану.

– Ну что?

– Это был он… Грицук твой, – помедлив, ответил Панков, горько, с болью вздохнул. – Несчастный человек!

Бобровский повесил голову: это его люди погибли, он за них в ответе, – да ладно бы только перед начальством – в ответе перед родными, за Взрывпакета – перед его матерью, за Грицука – перед его дочкой. А отвечать перед родными – это куда тяжелее, чем докладывать о потерях какому-нибудь генералу. Он сцепил зубы, вытянул перед собой огромные толстопалые волосатые руки. Драный камуфляж затрещал на нем.

– Вытащить тело никак нельзя?

– Нет. Увязнем. Сейчас нам надо уйти. А позже вернемся с вертолетами и заберем. А теперь все, старлей, уходим!

– Эх-хэ! – Бобровский скрипнул зубами, ударил кулаком о кулак. В такие руки лучше было не попадать. – Л-ладно. За все расплатимся, и за мелкое, и за крупное.

– С дороги мины снимали?

– Да.

– Где же они тогда прошли? По боковой тропе? Тогда как разминировали? – спросил сам себя Панков и, увидев непонимающие глаза Бобровского, пояснил: – Это я о группе памирца. Он где-то прошел с людьми, а потом навалился на Дурова. Скорее всего, просочился по боковой, либо по своей, специально пробитой тропе. Мы на нее наткнулись, не упустили, и тоже заминировали. Но… просочился гад! Мины после себя поставили?

– Сколько сняли, столько и поставили.

– Молодцы! – похвалил Панков.

– Тут в одном из дувалов наши ребята установку для запуска «эресов» нашли. И комплект снарядов.

– Душков не было?

– Утекли.

– Мастаки по части стрельбы «эресами» у тебя есть?

– Всякие найдутся.

– Тогда чего же мы медлим? «Эресы» – за Пяндж, «ридным другарям», чтобы не болели у них почки, а мы забираем в кишлаке двух русских баб и уходим. Дуров, за мной!

Пригибаясь, бегом, – в кишлаке, несмотря на сообщение о том, что все душманы «утекли», они все-таки могли оставаться, а пуле, как известно, надо кланяться, – он пронесся мимо глиняных заборов, быстро сбил себе дыхание, но остановился лишь у дувала бабки Страшилы. Сел. Рукою взялся за грудь – надо было отдышаться. Дуров, хрипя, приткнулся рядом. Тоже взялся рукою за грудь. Пожаловался:

– Больно, блин! Сердце в глотке сидит.

– Горы. Сколько здесь ни живи – все равно задыхаться будешь.

– А если стакан спирта хватить – отдышка такая же будет?

– Можно вообще загнуться, – Панков сплюнул под ноги, в очередной раз нехорошо подивился тому, что слюна была тягучей и сладкой, как варенье. – Тьфу! Если напьешься – навалится горная болезнь, а от нее лекарств нет. Подъем, Дуров!

Панков ловко перемахнул через дувал бабки Страшилы, присел, огляделся. В дувале было пусто. Пахло старыми кизяками, кислой овчиной, стылым дымом, духом жилища, которое собираются покинуть люди, – этот острый запах возникает лишь тогда, когда из него уходят жильцы, а здесь возник до ухода. Панков подивился этому, поднялся с корточек, вошел в дом.

Дверь в доме была низкая, кособокая, черная от времени – чувствовалось, что к ней давно не притрагивалась мужская рука, закуток, ставший для бабки Страшилы сенцами, был пуст, в углу стояла хорошо наточенная, с гладким, приработавшимся к руке черенком, лопата. Вторая дверь была такая же, как и первая, – перекошенная от дыма и холода, старая, давно не ремонтированная.

Помещение было бедным, тесным, из мебели в доме были лишь две табуретки, стол и лавка. Но и этого, по таджикским меркам, было много: в таджикских домах ни столов, ни стульев не бывает – только подушки. На подушках сидят, на подушках лежат. Едят на полу. Раскладывают ковер – если семья побогаче, у нее обязательно есть ковер, если же победнее, – то расстилают обычную тряпку-скатерку и на нее ставят еду.

В углу, заметил Панков, к стене была прибита небольшая икона. Значит, не была бабка Страшила мусульманкой, значит, верила в нашего православного Бога, в Иисуса Христа.

– Никого, – сказал Дуров.

На полу валялась посуда, одна тарелка была раздавлена чьей-то грубой ногой: Панков понял, что до них здесь побывали душманы. Валялось опрокинутое ведро. По земляному полу была разлита вода.

– Никого, – угрюмо подтвердил Панков.

– Как это никого? – раздался сзади тихий голос.

Панков резко, всем корпусом развернулся, Дуров стремительно отпрыгнул в угол.

В сенцах стояла Юлия, в руках так же, как и пограничники, держала автомат.

– Слава Богу, жива! – облегченно вздохнул Панков, повесил свой автомат на плечо. – А где бабка… бабушка где? Мы за вами специально в кишлак зашли, чтобы забрать вас с бабко… с бабушкой.

– Нет ее.

– Как нет? – Панков нахмурился. – Что-то непонятно.

– Убили ее. Памирец, который находился здесь, в кишлаке, он убил…

Земля под ногами неожиданно дрогнула, стекла сухо звякнули – из соседнего дувала «умельцы» Бобровского дали залп «эресами». Было слышно, как снаряды с воем располосовали пространство, располовинили небо, за воем раздалось шипение, а потом где-то далеко-далеко – ждать пришлось долго, – вздохнула и задрожала земля по ту сторону Пянджа.

– Не бойся, Юлия, – сказал Панков, – это наши бьют.

– Того стоит, – рот у Юлии дрогнул: видать, она знала и испытала то, чего не знал и не испытал Панков, у Юлии была своя правда, у Панкова своя. Большие серые глаза мстительно сжались.

Капитан покрутил головой.

– Как бабушку убили? Памирец? Как же это случилось?

– Памирец погнал несколько человек по тропе, где стояли ваши мины. В том числе и бабушку. Она первой погибла.

– А я-то ломал голову, дурак, все не мог понять, как он сумел произвести разминирование?

Под ногами снова дрогнула земля, воздух опять, будто сыпучий сырой снег, располосовали снаряды.

– Все, Юлия, забирай, что есть. – Панков споткнулся: если забирать мебель, тряпки, посуду, то сил всего отряда на это не хватит, а с другой стороны, в доме ничего ценного и нет, – забирай то, что есть, – твердо повторил он, – и уходим. Медлить нам нельзя.

– Хо-ро-шо, – задумчиво, по слогам, проговорила Юлия, прошла в угол комнаты, сняла со стены икону и, обтерев ее рукой, положила себе в широкий карман телогрейки, икона как раз вместилась. – Бабушка, она и в Аллаха, и в Иисуса верила – такая она была. Странная, может быть…

– Что еще берешь с собой?

– Больше ничего.

– Юлия, ты пойми… Можно на ты? – споткнувшись на полуслове, спросил Панков и, поймав утвердительный кивок Юлии, неожиданно заторопился, кашляя и глотая слова: – Мы тебя в отряде устроим работать по контракту, ты не журись… А сюда… сюда мы скоро вернемся. На вертолетах. Бабку твою похороним.

– Не надо, – оборвала Панкова Юлия. – Бабушку я уже похоронила.

Панков смолк, затянулся воздухом, услышал загнанное сипение в своих легких, вздохнул.

– А автомат откуда?

– Это я душмана убила, – просто, словно бы речь шла о чем-то очень обыденном, ответила Юлия. – Автомат – его.

– Всё, уходим! – скомандовал Панков. – Времени – нуль!

Он неожиданно почувствовал себя усталым, выжатым, будто его лишили всего, что в нем было, выпотрошили. С другой стороны: чего же тут неожиданного? Все так и должно быть, железных людей нет.

Надо было спешить – душманы, хозяйничающие на заставе, скоро очухаются, кинутся вослед и тогда уже плотно сядут на хвост. Отбиваться от них будет тяжело.

Когда выходили из глинобитного, косо сидевшего на земле домика бабки Страшилы, камни под ногами вновь всколыхнулись, в уши ударил тугой резиновый звук, воздух располосовало железное шипение – на афганскую сторону ушли два очередных «эреса».

– Тьфу! – запоздало выругался Дуров. – Так от неожиданности может что-нибудь лопнуть.

На лице Юлии не отразилось ничего, она даже головой не повела на грохот снарядов – ушли «эресы» за Пяндж и ушли, это справедливо. Возможно, какому-нибудь головорезу, виноватому во всем этом, сделают в черепе дырку. Она подняла к небу печальное, сделавшееся некрасивым и серым, лицо, поймала глазами странное оранжевое облачко, неторопливо, будто дым, плывущее под плотной пороховой наволочью, мертво закрывшей высь, помолилась про себя ему, словно Богу, прося наказания для того, кто устроил на здешней земле погром и заставил брата стрелять в брата.

Под ногами вспухала тяжелая пыль, было холодно, за горой, там, где находилась застава, слышались частые хлопки – там стреляли. Кто стрелял, в кого? Панков устало отмахнулся от этого вопроса, было не до него.

Два «эреса» – из тех, что были выпущены из кишлака, попали в лагерь моджахедов, разбитый в плоской каменной долинке по ту сторону Пянджа, – один поднял вверх палатку с людьми и имуществом, второй «эрес» взорвался неподалеку от людей, которыми руководил спокойный, с властным лицом и уверенными движениями человек, наряженный в пятнистую форму, – он командовал всей операцией прорыва боевиков по трем руслам к Душанбе.

Лицо у него сделалось мучнисто-белым от боли, он вскинул руки, словно бы обращался к Аллаху с просьбой, живот у него окрасился кровяным пятном, и руководитель в пятнистой форме рухнул на землю. Осколок «эреса» всадился ему в живот.

Через несколько минут машина увезла его в Мазари-Шариф, а оттуда, самолетом, он был отправлен в Кабул. В Кабуле руководитель операции по захвату исламистами Душанбе скончался.

Группу Панкова некоторое время никто не преследовал, погоня, устремившаяся было поначалу вслед, оторвалась, отстала от группы быстро – полтора десятка душманов, погнавшиеся в горячке боя за пограничниками, но потом отставших, – и Панков невольно удивился: с чего бы это? Группа уходила скоро, почти бегом, в одном месте Панков остановил ее – людям надо было дать отдышаться, а на дороге поставить мины.

– Может, мины не надо? – мрачно тиская зубами сигарету, спросил Бобровский. – Может, они – лишние?

– Мины лишними не бывают.

– И все-таки?..

– А если нас настигнут душки?

– Встретим их достойно. Для этого у нас есть все, – Бобровский косо, одним уголком рта усмехнулся, – все возможности. Главное другое – чтобы кто-нибудь из кишлака не высунулся, – арчатника нарубить, и не попал нечаянно на мины… Жалко, если кто подорвется.

– Из кишлака сейчас вряд ли кто высунется… Даже если нужда подопрет. Да и кто может высунуться? Только какой-нибудь душок. А душка, сам понимаешь, лучше встретить миной, чем сливочным мороженым. Штук пять противопехоток обязательно надо поставить. На самоликвидацию, естественно, чтобы через несколько дней сами взорвались. Мало ли что…

Мины они поставили. И мины задержали запоздавший вал погони, Панков правильно рассчитал – душманы, опомнившись, вновь кинулись вслед за пограничниками, на сей раз организованно, – и наткнулись на минное поле.

Но поле они преодолели, да и невелика была преграда для опытного воюющего человека, а несколько душманов с покалеченными ногами – это не потеря для большого наступления – те, кто разрабатывал эту операцию, занесли в графу расходов куда большее их число, – и вскоре над отступающей цепочкой пограничников прошла длинная пулеметная очередь.

Очередь была пущена издалека, находилась на излете, пограничники даже не оглянулись на нее. Хотя понимали, – и прежде всего опытный Панков, – что душманы, идущие налегке лишь с одним оружием, без раненых, скоро догонят пограничников.

Поставить еще одно минное поле или сунуть под камни пару гранат на растяжках? Гранаты, кстати, лучше, чем мины, – особенно если «лимонку» положить так, чтобы она осколками своими накрывала колонну… Но гранат у них было мало, можно сказать, почти не было. Панков, подумав, приказал:

– Дуров, Трассер, Карабанов, поставьте под камни по одной гранате. Всё минут на пятнадцать душков задержит.

Они шли по изматывающе пустой, без единого живого следа, каменистой дороге. Панков двигался впереди и поглядывал на камни – вдруг какой-нибудь сдвинут с места, перевернут? Это было очень важно – вовремя зацепиться глазом за подозрительное место: ведь душманы могли побывать на этой дороге и до них. И так же поставить мины. Обмен «любезностями» в такой необъявленной войне – обязательное условие, само собою разумеющееся, поэтому на сюрпризы противника лучше было не попадаться.

Воздух спекался, делался твердым в глотке, застревал комками в легких, было тяжело дышать, люди часто останавливались, хрипя, пробовали ртами ухватить немного горького, почти лишенного кислорода воздуха, – это не помогало, солдаты задыхались, держась руками за грудь, мучительно выбухивали оттуда кашель, матерились, не обращая внимания на то, что в их цепочке находится женщина.

Панков чуть придержал шаг, предупреждая Бобровского:

– Следи за дорогой, могут быть мины!

Бобровский понимающе кивнул – лицо у него было серое, измученное, рот широко распахнут, язык покрыт белым налетом, – поплелся дальше. Панков подождал, когда с ним поравняется Юлия, взял ее за руку:

– Ну как, тяжело?

– Если честно – не очень. Меня горы не берут… Я даже не знаю, почему не берут. Я к ним привыкшая.

– Может, подсобить? – Панков подкинул на плече рюкзак, – я сюда могу еще один автомат повесить.

– Не надо, автомат может каждую минуту пригодиться.

– Стрелять-то умеешь?

– Плохо. Но время сейчас такое, что без автомата нельзя.

– Да… «Тяжело в деревне без нагана!»

– Это что, стихи? – Юлия улыбнулась одними глазами.

– Строчки из одной дурацкой песни. Услышал давно в Москве, когда учился… Залезло в голову. В голове всегда оседает всякая мура, – он поймал себя на том, что говорит топорно и грубо, скосил глаза на Юлию, что-то светлое, сочувствующее проклюнулось в нем – будто нарядная быстрая птица пролетела над головой, он улыбнулся виновато: конечно, не женское это дело – делить с мужчинами тяготы военного быта и ломать себе руки, неловко обращаясь с оружием, – а вообще, я хочу сказать, Юлия…

– Что?

– Все будет тип-топ!

Она вздохнула, улыбнулась: высота ее действительно совсем не допекала, дыхание не рвалось, горло не раздражала боль, рот не сушило, – обошла выбоину, оставленную в камнях взрывом гранаты.

– Давно я не слышала этого слова: «тип-топ». Хорошо звучит. Это слово из моего детства.

– Вы кто по профессии, Юлия?

– Я еще не закончила университет. А после окончания… После окончания у меня будет самая распространенная для женщины профессия – педагог. Учитель средней школы. Историк.

– Самое трудное в нынешней школе – быть историком. Еще вчера мы почитали Ленина, сегодня Ленин выброшен на помойку, к лысине прилип мусор, позавчера был могучий Советский Союз, сегодня – полтора десятка нищих, залитых слезами государств. Все, чему мы поклонялись, улетело в пропасть времени…

– Вполне возможно, что вернется.

– Вряд ли.

– История развивается по законам спирали, а не замкнутого круга. Все должно вернуться, – но только на новом витке и обязательно с новыми приметами. Время не только лечит общество, но и делает отбор: то, что плохо – будет отброшено, а то, что хорошо, обязательно останется.

– А историку все время придется вносить поправки – особенно учителю истории: ведь ему каждый год сверху будут диктовать то одно, то другое… В один год: белое – это черное, в другой год: белое – это красное, через пару лет: белое – это синее и так далее. И никогда политики не скажут, что белое – это белое. Они будут до бесконечности манипулировать цветами, выдумывать серо-буро-малиновые и грязно-зелено-коричневые оттенки, чтобы скрыть истину. А кому больше всего достается, кто страдает сильнее всех? Учитель истории, у которого то учебников новых нет, то циркуляр из министерства не поступил, то указивок, что можно говорить, а чего нельзя, не хватает – не отпечатали в нужном количестве, то приказ из гороно, как вести и как писать слово «Москва», с большой буквы или с маленькой, задерживается, и так далее. – Панков говорил горячо, неожиданно горячо, Юлия послушала, послушала его и горько усмехнулась.

– Чего же вы хотите? Россия – родина слонов.

– А я не хочу, чтобы она была родиной слонов. Пусть родиной слонов будет какая-нибудь Индия, Эфиопия, Бирма… Настоящая родина слонов там, где слоны живут. А вы… ты хочешь ездить в школу на слонах?

– Нет, – Юлия медленно покачала головой, – я вообще больше ничего не хочу: ни Таджикистана, ни России, ни войны, ни жизни в кишлаке, – в ней что-то надорвалось, голос истончился, стал обиженным, – нич-чего!..

– Юлия, все будет в порядке. В отряде мы найдем вам… тебе работу, оформим контракт. В отряде очень нужны контрактники. С незаконченным высшим образованием в том числе.

Юлия не выдержала, всхлипнула.

– Юлия… – пробормотал Панков и смолк. Глянул печально на ближайшие хребты, на потускневшее, ставшее неряшливым небо, на которое наползли низкие темные облака, – из-за них вертолеты и не смогли пробиться к пограничникам, перемещение «воздусей» на Памире происходит стремительно, ночью облака прятались в ущельях, спали, приклеившись к хребтам – гнилые, опасные, недобрые, а когда рассвело, сделалось легче дышать, стронулись с места, поползли к Пянджу.

Юлия продолжала всхлипывать.

– Не надо, – он тронул ее за плечо, ощутил в себе что-то щемящее, в голову неожиданно пришла мысль, от которой Панков невольно покраснел, покрутил шеей. В горле у него запершило. Он хотел сказать Юлии несколько очень доходчивых, очень верных слов. Они вертелись у Панкова в мозгу, но на язык никак не соскакивали – не хотели, похоже… А может, потому не соскакивали, что он стеснялся их?

Так он и не произнес слова, которые собирался произнести, не хватило пороха.

Перестав всхлипывать, Юлия отерла пальцами, самыми кончиками, глаза, пожаловалась стиснутым тоненьким голосом:

– Бабушку только жалко. Она этому Таджикистану все, что у нее было, отдала. А он ее убил.

– Ну, Юлия, какие-нибудь два-три ублюдка, убивших ее – это еще не весь Таджикистан, – произнес Панков фразу, которую должен был произносить, наверное, не он, а какой-нибудь опытный политработник либо журналист, – Панков словно бы не сам говорил, а читал этот текст по бумажке. Конечно же, убийца бабки Страшилы – это не весь Таджикистан, но неприятие русских в нынешнем Таджикистане – несправедливое, оскорбительное, – сконцентрировалось именно в этом убийце… Панков говорил что-то еще, потом неожиданно уловил фальшивые нотки в собственном голосе, дернул головой, будто контуженный, – не то он говорит, совсем не то, – и умолк.

– Все равно, это сделано в Таджикистане, и сделано таджиками, – сказала Юлия, вновь кончиками пальцев сбила с глаз слезы.

Сзади Панкова настиг запыхавшийся кашляющий Дуров, доложил:

– Три гранаты поставлены. На стальке. Сталька хоть и дорогая проволока, но зато надежная. Сейчас ее ставить лучше всего.

– Молодец, – похвалил Панков, – ты прав, сталька сейчас – лучше всего.

Сталька – это тонкая, как нитка, стальная проволока, что никогда не оборвется, обязательно выдернет чеку из забитой между камнями гранаты.

– Легкие ни к черту, – пожаловался Дуров, закашлялся снова.

Минут через тридцать сзади грохнул взрыв.

«Сработала одна граната, – отметил Панков, – плотно, однако, душки сели на хвост. Без боя не обойтись. Идут они в два раза быстрее нас. Так скоро догонят. Надо выбирать место для достойной встречи».

– Бобровский! – позвал он старшего лейтенанта.

Командир десантников, тяжело хрипящий, со сжатыми зубами, пробрался сквозь цепочку к Панкову. Сзади вторично глухо всколыхнулось пространство, звук пробежал по горам и затих – сработала вторая граната.

– Ну что, капитан, будем принимать бой? – спросил Бобровский.

– А что, разве есть другой выход? Если они нас догонят, то они будут нам диктовать условия, а не мы им. Этого допускать нельзя. Надо выбирать место для боя.

– Ну что ж, выбирать, так выбирать.

Место они выбрали удобное – горная дорога сужалась, в каменный сжим едва мог протиснуться бортовой военный «газик», плюс ко всему дорога делала крутой поворот и, чтобы машина случайно не сверзлась в бездну, на краю было поставлено несколько низких бетонных столбцов, но они были слишком слабы, чтобы удержать машину, если та поползет вниз, – так, лишь ориентир для водителя, не больше, – у столбцов поставили мины.

– Значит, так, со мной остаются Дуров, Кирьянов и трое десантников, – сказал Панков. – Бобровский, кто из твоих людей останется – определи сам… Итого – шесть человек. Остальные продолжают движение!

– Я тоже остаюсь, – сказал Бобровский. Понимая, что Панков будет ему отказывать, он упрямо, по-бычьи нагнул голову.

– Нет, ты с колонной должен продолжить движение, – сказал Панков.

– Я остаюсь! Приказывать ты, капитан, мне не можешь. Не ты – мой командир!

– Пойми, Бобровский, так нужно – это во-первых, а во-вторых, я старше тебя по званию, – терпеливо, словно дело имел с больным, оглядываясь на подчиненных, начал втолковывать Панков, – а по уставу младший по званию подчиняется старшему. Один из нас должен остаться здесь, другой – уйти с колонной. Тяжелораненые, Бобровский, твои люди, ты их должен унести.

– Я никому ничего не должен. Это война, – Бобровский поудобнее повесил автомат на плечо. – У тебя вон… – старший лейтенант покосился на Юлию, стоявшую неподалеку, она, прислонившись спиной к камню, отдыхала, – женщина появилась…

Панков почувствовал, как у него погорячели щеки.

– Это к делу не относится, – пробормотал он.

– Еще как относится! Ведь должны же мы жить ради кого-то! А у меня такой цели нет, – Бобровский сплюнул под ноги.

– Перестань, Бобровский!

– Пустая фраза! Перестань, не перестань, это ничего не меняет.

– Может быть, фраза и пустая, но все-таки я старший, а не ты. Если будем препираться – проиграем. Время потратим на никчемные споры, а потом и самих себя пустим в расход. Поэтому, Бобровский, извини, но я вынужден воспользоваться правом, данным мне… Я приказываю! Понял?

– Может, монету кинем?

– Никаких монет!

– Ладно, – нехотя сдался Бобровский.

– Ты пойми, тебе будет труднее, чем мне, тебе людей надо спасти, вывести их. А нам что? Нам, татарам, все равно, – Панков улыбнулся, постарался, чтобы улыбка его выглядела как можно беспечнее, – нам ведь все равно, что на спусковой крючок нажимать, что душков в канаву оттаскивать… Других забот у нас нет. А ты… Ты уводи людей! – он шагнул к Бобровскому, обнял его, похлопал ладонью по спине. – Единственная просьба: подкинь немного патронов к пулемету. Из своего запаса, из десантного. А то у меня… – Панков выразительно развел руки в стороны.

– Ладно, – снова нехотя произнес Бобровский.

Панков подошел к Юлии.

– Юль, мы останемся, – он почувствовал, как в горле у него возникло что-то теплое, захлюпало предательски, покашлял в кулак, пояснил хрипло. – В глотку что-то попало… Прошу прощения. Мы остаемся, Юль.

Юлия посмотрела на капитана горько и серьезно, уголки губ у нее дрогнули, и она спросила сырым шепотом:

– Почему?

– Потому что мы должны прикрыть вас.

– Почему вы, а не кто-то еще? Почему не этот лохматый? – так она обозвала Бобровского. – Почему не…

– Потому что я – командир, Юлия. Звучит это, конечно, выспренно, по-дурацки высоко, будто тезис из патриотической литературы, но командир есть командир, и я не могу оставить кого-то вместо себя. Не имею права просто.

– На погибель ведь…

– Никакой погибели, Юля, не будет, мы не позволим, чтобы нас перещелкали, как курят… В годы Отечественной войны дивизии останавливали, а это – тьфу! Горстка басмачей!

Юлия сморщилась, покрутила в воздухе рукой.

– Ах, как я хочу, чтобы все вы были живы! Кому надо молиться, чтобы вы были живы?!

Одного только этого вопроса, одной фразы, – даже не самой фразы, а тона, которым она была произнесена, было достаточно, чтобы Панков увидел некий свет, пролившийся ему с неба, он почувствовал его, впитал в себя, словил радостный лучик, будто цветок, упавший в руки, пробормотал смятенно:

– Ах, Юлия, Юлия! – Достал из кармана блокнот, написал на нем несколько слов, отодрал лист: – На, если раньше меня доберешься до штаба отряда, отдашь капитану Базиляку. Он все сделает… Поможет и с работой, и с жильем.

– Раньше-то в отряд я вряд ли смогу попасть.

Панков в ответ лишь улыбнулся.

– И вот еще что… – он достал из рюкзака несколько бумаг, связанных вместе, пачку денег, альбом с фотоснимками и красную пластмассовую коробку с орденом, – сохрани все это, ладно? Ведь мало ли что, – он снова скупо улыбнулся. – Все под Богом ходим…

Юлия вздохнула:

– Все.

Воздух всколыхнул еще один сдавленный, сплющенный расстоянием взрыв. «Третья граната, – отметил Панков, – всё, больше на дороге у душков ничего не стоит. Чиста дорожка!» Панков достал из кармана слоистый кремешок с крупными, жесткими, будто отлитыми из железа вкраплениями, протянул Юлии:

– Возьми на память!

– Что это?

– Амулет. Камень, приносящий счастье. В условиях Памира – сущая ерунда, но эта ерунда может быть приятной, – Панков колупнул ногтем одно из вкраплений. – Это памирские гранаты. Если их вылущить из гнезд, отшлифовать – будут не хуже рубинов. Памирские гранаты – такие же яркие, как и рубины. Сегодня утром нашел. Люди воевали, а я геологическими исследованиями, – он невольно усмехнулся, – занимался. А теперь – всё! – капитан повысил голос: – Бобровский, уводи людей!

Улыбнувшись Юлии на прощание, Панков коснулся рукой ее плеча, ощутил, как у него беспорядочно, вразнобой забилось сердце, сжал губы и отвернулся.

Из облачных лохмотьев повалил густой неряшливый снег – сырой, пропитанный мокретью, будто простудой, из каждой снежины можно было выжимать воду, горы скрыло в круговерти, – да что там горы – мир скрыло, и Панков очень остро, больно ощутил одиночество: он и его люди находились здесь одни, никого с ними не было, – оторванные от родины, от своих, всеми забытые…

– Дуров, Сережа, ставь пулемет справа, это твоя точка, – Панков ткнул рукой в камень, который был обложен мелким, собранным из плоских сланцевых плиток дувальчиком, – кто-то тут уже держал оборону, может быть, даже пограничники, бывшие здесь до Панкова, – а вы, десантура, сюда! – он показал десантникам место слева и чуть дальше точки Дурова – эта пулеметная точка метров на пятнадцать была уведена в тыл. – Кто у вас старший?

Старшим оказался высокий парень в штопаном камуфляже, с костистым лицом и блеклыми спокойными глазами разжиженного серого цвета.

– Сержант Карасев, – представился он.

– Зовут как?

Сержант смутился: не привык, чтобы капитан спрашивал у него, простого сержанта, имя, неловко переступил с ноги на ногу.

– А зачем, товарищ капитан?

– Вдруг помирать вместе придется?

– Помирать нам нельзя, товарищ капитан. Нам домой надо, – угрюмо проговорил десантник, – да потом, если бы помирать за родину – это одно дело, – он поднял глаза, посмотрел вдаль, за плечо капитана, где бешено крутился снег, – а за это помирать не хочется. И снег тут не русский, чужой.

– Ладно, националист! Как все-таки тебя, говоришь, зовут?

– Сергеем, Сергей. Отчество нужно?

– Не нужно.

– Тезка! – не сдержался, кашлянул Дуров.

Панков повернулся к Дурову.

– А тебе, друг Серега, еще одно задание: ставь противопехотные мины. Ставь, сколько осталось, – приказал капитан Дурову – сержант Дуров мог ставить мины так, как никто, – ни одна собака потом не в состоянии бывает их найти. Чара метнулась было за сержантом вслед, но Панков выкрикнул сердито и коротко, словно выкашлял: – Чара, назад!

Чара нехотя, склонив тяжелую голову к ногам, вернулась к капитану.

– А ребят твоих, сержант, как зовут? – Панков оглянулся на десантников, устанавливающих пулемет в каменном гнезде, – низкорослого, похожего на лесной лохматый корень паренька в натянутой на самые глаза каске с выглядывающим из-под нее пятнистым козырьком кепки и его напарника – такого же низкорослого, с бесцветными реденькими бровками и конопатым крестьянским лицом.

– Один – Чугунов, другой – Никитенко.

– Не графья, – не удержавшись, произнес Панков, – как и все мы. Все мы – тоже не графья, а обычные рабоче-крестьянские люди. Как и армия наша, не только пограничные войска. Дети графьев да палаточников у нас не служат – откупаются.

– Чугунова зовут Колей, Никитенко – Игорем.

– Коля, Коля, Николай, сиди дома, не гуляй… Кто из них умеет орудовать пулеметом, как швейной машинкой?

– Чугунов, – Карасев не сдержался, растянул потрескавшиеся губы в улыбке, – он что угодно может сделать… Может птице в полете отстричь хвост.

– Вторым номером кто? Ты или Никитенко?

– Никитенко. Я – на подхвате. Буду осуществлять общее руководство десантниками, так сказать.

– Общее руководство буду осуществлять я, а ты получи персональное задание: займи точку, с которой можно осуществлять более, чем общее руководство, – Панков показал на едва просматривающийся в снеговых вихрях мрачный каменный пупырь, нависающий над дорогой. – Сможешь туда забраться?

– Попробую, – Карасев неопределенно поднял одно плечо, – альпинистом никогда не был, но ходить по камням научился. В десанте ведь мастера всякие есть.

– На заставах тоже. Возьми с собой гранаты. У ребят своих возьми, пусть оставят себе по одной, этого хватит… Вот тебе пара гранат из моего запаса, – Панков отстегнул от пояса две «лимонки», отдал десантнику. – Там, на пупыре – самая удобная позиция. Двигай, Сережа, – Панков протянул Карасеву руку, тот в ответ – свою. Предупредил: – У тебя на обустройство – меньше всех времени.

– Ничего, справимся!

Через несколько мгновений Карасев уже растворился в снеговой круговерти. Панков специально послал его наверх – если на этот каменный пупырь поднимется хотя бы один душман, все пограничники окажутся у него как на ладони, – поодиночке перестрелять их окажется несложно, поэтому мрачный каменный пупырь этот должен держать свой человек.

Снег усилился, повалил так плотно, что стоило вытянуть в нем руку – рука пропадала. Панков поежился, глянул на часы: минут через пятнадцать душманы будут уже здесь. Поежился зябко – снег залез ему за шиворот, – подышал себе в горловину ворота, в сам распах куртки – было холодно, и если бы не старый, привезенный еще из училища шерстяной пуловер ручной вязки, купленный с рук на железнодорожном вокзале в Москве, – совсем плохо было бы.

Не хотелось ложиться на мокрые камни – студь опять будет пробираться внутрь, но ложиться надо было. Как только ребята установят пулеметы, устроятся, залягут в камнях, тогда заляжет и он.

Было тихо. Снег беззвучно валил с дырявых небес, крутился, хлопья были крупными, слипались на лету, становились еще более крупными, стремительно неслись к земле, рушились на нее, будто камни, но звука от падения этих камней не было, хлопья разваливались бесшумно.

Капитан присмотрел себе камень – пупырчатый, будто бы обросший бородавками, с выковыринами, прочный. На Памире водятся камни двух пород: старые – «деды» и те, что помоложе, поновее, – старые рассыпаются, пуля, случается, прошивает их насквозь, словно гнилье, а случается, и застревает, но на его величество случай здесь лучше не рассчитывать, а подбирать себе защиту понадежнее – камень помоложе, он прикроет, словно хороший щит.

Камень, который присмотрел Панков, был молодым. У старых камней совершенно нет блеска, они тусклые, мшистые, похожие на куски спекшейся пыли, а молодые поблескивают срезами, отличаются от старых своей формой. Старые камни обычно бывают округлые, сглаженные, никаких угловатостей, молодые же – сплошь из углов, оставляют ощущение некой колючести, что ли. Молодых камней на Памире много меньше, чем старых, памирские горы – это горы в возрасте.

Панков вздохнул: лезет же в голову какая-то каменная ерунда. Он помял пальцами виски – отросли патлы, волос полно и на голове и на затылке, пора обрезать их, усмехнулся устало: вот доберется он до следующего места службы, до следующей бани – тогда и пострижется. Если только доберется…

Послушал пространство, горы, камни. Здесь всегда бывает полно птиц – горластых красноногих памирских галок, кекликов, орлов, все зимуют рядышком, соседствуют друг с другом, сосуществуют, воруют у людей и у зверей пищу, орут, поют, дерутся, а сейчас жизнь словно бы вымерла на Памире: ни одного птичьего голоса, ни вскриков, ни клекота, ни пения.

Пусто, тихо. Тоскливо. Слышно лишь, как кровь хлопками бьется в уши. Панков красной закоченевшей рукой сгреб снег с камня, лицевую, обращенную к дороге, часть не тронул: душки – люди глазастые, сразу обратят внимание, соскреб снег внизу, подтащил два камня поменьше, поставил их стоймя, сверху положил еще один, плоский, получилось что-то вроде загончика с крышей, в загончик положил два рожка с патронами и две гранаты – последние, что у него были, из НЗ.

Позвал, не оборачиваясь:

– Чара!

Собака находилась рядом, она не покидала Панкова, держалась теперь только около него, словно бы опасалась за хозяина. Панков смел еще немного снега рядом с закутком, показал Чаре. Та покорно улеглась на камни.

Снег по-прежнему продолжал валить. Плотный, вязкий, холодный. Хотелось, чтобы он прекратился. Панков попытался вспомнить что-нибудь из детства, из своего прошлого, детдомовской жизни – ничего, все пусто. Голова пуста. И внутри все пусто. Ни прошлого у Панкова, ни будущего, одно только настоящее.

Он приподнялся, посмотрел на расчет Дурова – нормально ли устроились ребята? Собственно, как они устроились, он знал, но вот как они чувствуют себя, не знал. Собственно, а как может чувствовать себя человек перед боем? Естественно, плохо. Пулеметчиков почти не было видно – накрыл, присыпал снег, растворил в пространстве. Есть, выходит, от тяжелых влажных чушек, что густо валят с неба, кое-какая польза. Оглянулся в другую сторону, туда, где лежали десантники. Десантники тоже устроились нормально, замерли – их также не было видно.

Самое худшее в жизни – особенно в жизни молодого человека, который еще не успел толком понять, что такое жизнь, – ожидание. И ожидание не где-нибудь в прихожей у заевшегося чиновника, а вот такое, как у Панкова, Дурова с Трассером, у десантников, когда и жить хочется и в бой вступить не терпится. А ведь одно противоречит другому.

И сердце продолжает колотиться оглушающе громко, изматывающе, оно ощущается во всем теле, во всех мышцах, в каждой косточке. Панков не выдержал, застонал, в следующий миг обернулся обеспокоенно: не слышали ли этот стон его ребята?

Вроде бы нет. Люди были скрыты валом снега, продолжающего обвально рушиться на землю с небес. Снег отрезал их от всего мира, друг от друга, сделал их одинокими, потерянными, от которых отказались и боги и другие люди.

Прошло еще несколько минут. Вдруг снеговой вал взвихрила розовая огненная вспышка, за ней послышался взрыв, за взрывом – острый, подсеченный железом, вскрик, потом мат и следом буквально в унисон с матом – еще один взрыв, более сильный, чем первый, заставивший снег замереть в воздухе. Чара вздрогнула, привстала на камне, но Панков рукой осадил ее, приказал:

– Чара, сидеть!

В воздух ввинтилось несколько красных трассирующих очередей, пули просекли пространство горячими стежками, утонули в рыхлой плоти старых гор. Это была слепая стрельба – самая неопасная, самая беспомощная.

Следом из-за поворота, из снеговой пелены вытаяли несколько фигур, и тут же десантники, заваливая их, дали длинную пулеметную очередь.

Душманов сдуло, снег, кажется, стал валить еще сильнее и гуще – от него делалось холоднее, чем было на самом деле, от камней тянуло холодом, по коже начали бегать колючие неприятные букашки – мурашки не мурашки, червячки не червячки, а именно букашки – близкие родственницы сырого тяжелого снега, беспардонные, вызывающие боль и усталость; букашки бегали, ползали – каждая со своей скоростью, – не только по коже, они проникали внутрь, в мышцы, в кости, грызли плоть.

«Сейчас будет жарко, так жарко, что снег до земли вряд ли будет долетать – он прямо в воздухе начнет превращаться в воду».

Из-за поворота неожиданно оглушительно гавкнул гранатомет, снежная пелена всколыхнулась, раздвинулась покорно, пропуская черный проворный предмет, и в камнях, взбив тучу щебня, взорвалась граната. Вреда она не причинила, выстрел был пустым.

Следом снизу, откуда-то из-под снега, прозвучала автоматная очередь, стихла. Панков присмотрелся, разглядел внизу плоскую шевелящуюся фигурку, похожую на собачью, понял, что это ползет душманенок – в халате и в здоровой мужской чалме, нахлобученной на голову, словно горшок, – от страха палит в воздух, себя подогревает, хотел было смести юного правоверного парой выстрелов, но не стал: пусть пока ползет парень, пусть живет.

Чара приподняла голову, зарычала, предупреждая Панкова.

– Тихо, Чара, – сказал ей капитан, – я все вижу. Не зевну, не бойся!

Ему было жаль пацаненка, не хотелось стрелять в него – молодой еще, глупый, но, с другой стороны, самыми безжалостными, лютыми бывают именно такие «молодые и глупые». Абдулла – тому пример. И добра они никогда не помнят… Если им кто-то попадает в плен – издеваются, мучают лишь ради интереса, ради того, чтобы хотя б немного подняться над своими сверстниками, утвердиться. Эти юнцы с выцветшими намотками на котелках и ошалелыми от напряжения, страха и любопытства глазами – страшные, они страшнее взрослых и чаще взрослых нажимают на спусковой крючок автомата, чтобы отправить кого-то на тот свет.

Панков подцепил душманенка мушкой автомата, вздохнул сожалеюще; юнец, словно бы что-то почувствовал, неожиданно замер, потом стремительно развернулся и также плоско, бесшумно, почти невидимый в снегу, пополз обратно.

«Так-то лучше», – удовлетворенно отметил Панков. Душманенок заполз на камень, оттуда снова дал короткую слепую очередь. «Вот гаденыш!» – Панков усмехнулся, перевел дыхание, поежился – за воротник ему въехала крупная холодная лепешка, потекла по телу вниз со спины на живот. Панков приподнял воротник куртки, приник к камню.

Несколько минут было тихо – душманы не рисковали высовываться из-за скалы, о чем-то советовались, а может, просто жевали насвой – табак, смешанный с пеплом, и думали о том, как бы засаду проскочить лётом, по воздуху, не задерживаясь тут ни секунды, и догнать уходящих пограничников, добить их… А засада пусть остается засадой, пусть кукует тут…

За каждую голову им, похоже, положили хороший гонорар, так что игра стоит свеч.

Конечно, жалости на войне не место, но Панкову было жаль хлипкого душманенка, хотя, может быть, и напрасно он его жалеет: тот со своим «калашниковым» начнет петь такие песни, что… А потом, всегда проще убивать человека, которого не видишь, не знаешь, что у него за глаза и как тонка цыплячья шея, на которой сидит непомерно тяжелая голова, – человека же, на котором хоть раз остановил свой взгляд, убивать трудно. И уж тем более трудно бывает убить пацаненка – ребенка, которого взрослые заставили взять в руки оружие. Впрочем, Абдулла тоже был ребенком…

Панков не сдержался, вздохнул. Чара укоризненно-понимающе покосилась на него и вдруг насторожилась, крупные уши ее поднялись, она, привстав на лапах, заворчала. Все было ясно – душманы пошли в атаку.

В следующий миг из-за камней с тихим хрипом вынеслась людская лава в халатах, в пятнистых куртках и в солдатских штанах, в джинсах и телогрейках – кто в чем, единой формы у этих архаровцев не было; несколько секунд лава неслась молча, потом кто-то из душманов не выдержал, располосовал снеговое одеяло автоматной очередью, закричал сипло, азартного стрелка поддержали другие стрелки – такие же коллеги в чалмах, научившиеся передергивать затвор автомата, но не больше, воздух заполыхал розовыми, желтыми, мертвенно-зеленоватыми, алыми огнями – боезапас у душманов был «новогодний», всех расцветок. Панков не выдержал, усмехнулся – любят душки иллюминацию!

Первым заговорил пулемет десантников – заговорил басовито, уверенно, спустя несколько секунд к нему присоединился пулемет Дурова. «Все-таки у моих ребят выдержка крепче, чем у десантников, много крепче», – невольно отметил Панков. Да, и выдержка крепче, и нервы получше – Дуров подпустил душманов к себе совсем близко и лишь потом ударил, он бил почти в упор, кромсая тела, халаты, куртки, вышибая из глоток мат и крики.

Лавина душманов еще некоторое время катилась на пулеметы, движение происходило больше по инерции, чем по боевому азарту, ноги сами несли людей вперед, но вот лавина остановилась, словно бы уперлась в стену, и люди, подавив в себе дыхание, зажав его зубами, понеслись назад. У них была одна задача – как можно быстрее уйти от пулеметов.

Чара вскочила, лапами уперлась в камни, ноздри у нее затрепетали от азарта.

– Чара!

Чара нехотя сползла вниз и вновь легла на камни, глянула на хозяина чистыми, ставшими от ярости совершенно прозрачными глазами.

– Наше время еще не пришло, Чара, – сказал Панков, – терпи, старуха!

За скальным поворотом раздалось несколько взрывов – это сверху сбросил гранаты сержант-десантник. «Неэкономно, – поморщился Панков, – сразу три гранаты… Ох, неэкономно! Можно было обойтись одной». Из-за скалы послышались вой, стрельба, вновь ударил гранатомет, и заряд, врубившись в камни, вздыбил кучу крошева, дождем прошедшегося по земле. Несколько крупных горячих кремешков залетело и в схоронку Панкова, один шлепнулся прямо перед его лицом, плюхнулся в снеговой пирожок, камень зашипел горячо и озлобленно, дохнул на капитана паром и стих.

Сержант Карасев ударил со скалы автоматной очередью – видно, к нему кто-то полез.

«Один человек на скале – этого мало, – с сожалением отметил Панков, – надо бы усилить… Но хорошая мысля приходит опосля. Надо бы усились, да поздно, поезд уже ушел. Под огнем душманов на скалу не взобраться».

На несколько минут снова все стихло. На каменистом изгибе осталось лежать человек десять, один из раненых громко и протяжно, словно бы не мог совладать с собственным голосом, стонал – он был без сознания, хотя ранен был не очень тяжело, пуля просто ошпарила его, но не покалечила.

– Стони, стони, – Панков выругался, – в следующий раз не полезешь, куда не надо.

Снег продолжал валить с небес, вызывал раздражение, резь на зубах, холод в костях, ворчание во всем организме – в такой холод только в доме, у огня, сидеть, пить красное вино, заедать его горячим, с лопающимися пузырями масла мясом…

Панков невольно сглотнул слюну – в беспорядочном движении нынешнего дня, в стрельбе и в холоде, в том, что он видел – совсем забыл про голод, про то, что надо бы сжевать хотя бы один сухарь и пару сухарей дать Чаре, но и Чара, так же, как и хозяин, забыла о голоде. Панков порылся в кармане куртки, нащупал газетный сверточек, разорвал его прямо в кармане и вытащил два куска сахара.

Подсунул под нос собаке:

– Подкрепись-ка!

Чара аккуратно взяла сахар с руки, следом Панков дал ей еще два куска, потом, подышав на пальцы, достал сухарь. В рюкзаке лежал хлеб, взятый из дома, но хлеба не хотелось, хотелось сжевать именно сухарь. Панков вгрызся в него. Подумал о тех, кто ушел с Бобровским, – слышат ли они эту стрельбу? Скорее всего, вряд ли – ее задавил тяжелый, хуже дождя, снег.

Сухарь вкусно пахнул, возвращал в прошлое, в детство. У них в детском доме была нянечка с громким девчоночьим именем Иветта – неуклюжая, похожая на объевшуюся утку, с валкой походкой, которая сушила к чаю дивные сухари – белые, серые, черные, – из разного, остающегося после обедов хлеба, присыпала их укропом, какой-то мелкой пряной травкой, Панков уже и забыл, какой, тертым чесноком, колечками жареного лука, сахарной пудрой – на все вкусы. Иветтины противни с сухарями ребята растаскивали мигом, ждали их, как праздника.

А сейчас нет ни сухарей, ни Иветты, которая скончалась от закупорки вен на ногах, ни детского дома.

На детский дом у государства не нашлось денег, здание приглянулось представителю высшей власти в губернии и тот не постеснялся вытурить из дома детишек, а стены с крышей купил по «остаточной стоимости», заплатив за них столько, сколько иной душман платит за галоши.

Такое впечатление, что все эти чиновники забрались в свои кресла лишь затем, чтобы воровать, набивать свои карманы «зеленью» – американскими долларами, валютой, ранее почти неведомой в России, хапать и хапать, богатеть и с ухмылкой наблюдать, как нищают другие. Рядом с представителем высшей власти успешно трудился на собственное благо глава областной администрации, вдвоем они многое успели сделать, прежде чем покинули свои кресла.

Наказания для них не было никакого – кто-то где-то мягко пожурил зарвавшихся чиновников и этим все кончилось. А в бывшем детском доме ныне разместились ночной бар и казино с огромными, по сто двадцать килограммов весом, вышибалами, и еще какая-то странная контора по «оказанию массажных услуг».

Впрочем, почему контора странная? Отнюдь нет. Понятно, что за «массажные услуги» она оказывает.

Панков не заметил, как сгрыз сухарь. Было по-прежнему тихо, душманы выжидали. Чем дольше они застревали здесь, в этой горной теснине, тем спокойнее становилось на душе у Панкова – отряд уходил все дальше, под прикрытие соседней, хорошо оборудованной, – не той времянки, которой командовал капитан Панков, – заставы.

Душманов там сдержать будет гораздо легче, чем здесь, на соседней заставе есть все, вплоть до оборудованной вертолетной площадки, на которой ночью можно включать сигнальные огни.

Заслон Панкова, если душманы будут брать его впрямую, не сбить – пока есть патроны, пулеметы не дадут пройти каменную теснину, вкривую, стороной, тоже ничего не получится – в здешних горах нет обхода, это Панков знал, поэтому душки пойдут все-таки на прорыв. Другого пути у них нет. Завалят дорогу собственными телами, нахлынут стремительным валом и, когда пулеметы замолчат, – успешно порубают десантников, пограничников и с воплем «Алла акбар!» покатятся дальше.

«Фиг вам, – устало подумал Панков, достал из кармана еще один сухарь, отдал Чаре, – накося вам, выкуси! К тому моменту, когда вы нас сможете рубать, как капусту, от вашего вала останется лишь один мусор, что обычно остается от всякого пустого вала – накатывается на берег и так же откатывается назад, лишь грязь да щепки прилипают к мокрому берегу, и всё. Так и с вами будет, как бы Аллах о вас ни заботился, – он облизнул губы, почувствовал хлебный вкус… Вот странное дело: пока грыз сухарь – не чувствовал хлебного вкуса, а попали на язык несколько крошек, разбередили что-то – сразу почувствовал».

За скалой, разрывая снеговой полог, послышалась частая стрельба, затем воздух встряхнул взрыв тяжелой гранаты. «Ого, противотанковая», – отметил Панков. Похоже, душманы пробуют забраться на скалу, но сержант Карасев им не дает.

Это излюбленная тактика душманов, еще в Афганистане разработана – сажать снайперов на каменные пупыри и держать под мушкой все, что движется в округе. Правда, одна маленькая деталь мешает моджахедам: Панков занял господствующий пупырь первым.

Потянуло в сон, тело источало слабость, мышцы ныли, постреливали болью, во рту было сухо, вкус съеденного сухаря уступил место застойной голодной кислятине, поднявшейся изнутри, глаза слипались.

За скалой снова грохнула граната, звук заставил снеговой поток, отвесно падающий с неба, смешаться, скрутил его в несколько гигантских грязных жгутов, на несколько мгновений обнажил горы, расположенные неподалеку. Панков помял пальцами виски, прогоняя сон, потом с силой, морщась, растер уши.

В ушах – в мочках, в хряцах, в коже – расположены разные нервные окончания, в том числе и те, что вгоняют человека в сон, лишают его сил, стоит холоду лишь чуть прихватить их: и «венец природы» превращается в вялого зайца.

Интересно, далеко ли успел уйти Бобровский с людьми? Километра три старший лейтенант, надо полагать, уже одолел.

Панков чуть приподнялся над камнями, огляделся. Чара повторила его движение, насторожилась, сжалась в пружину, готовая к прыжку. Панков коротким движением руки осадил собаку:

– Сидеть! – затем добавил ворчливо, старческим смерзшимся голосом: – Твое время еще не пришло.

Собака сегодня уже выручила его один раз, если бы не она, то кто знает – может быть, ободрали бы его душманы живьем, кожу растянули на колья сушиться, либо поджарили бы, как несчастного прапорщика.

И для чего люди придумали войну? Нет бы ограничить себя охотой и тем и обойтись, с выстрелом по дикому, способного клыками пропороть человека насквозь кабану выпускать из себя дурной дух, злобу, все черное, что накопилось в организме, – и чувствовать себя после этого нормально, не полыхать огнем, не страдать от избытка перестойной желчи, перелившей где-то внутри через край, но нет, человек затевает охоту на человека.

Начинают люди с малого – с царапины, с синяка под глазом, с дырки в боку либо в пузе, с красной вьюшки, густой, текущей из носа, а заканчивают большим. Вон сколько охотников валяется среди камней, уже присыпанных снегом, и перестали люди быть похожи на людей – те же камни. Душман, что стонал в голос – стоны его были схожи с криками, – забылся, голос его сделался глухим, от потери крови он обессилел. А ведь предназначен человек был совсем для другого – для радости, для песни, для того, чтобы печь лепешки либо работать на земле. Но нет – взялся дурак за автомат.

И ведь кто-то подбил его на это, кто-то сунул в руки автомат. Вот теперь и расплачивайся, Тюбетейкин, за участие в охоте на людей.

Отряд Бобровского слышал стрельбу, раздающуюся за спиной – задавленную расстоянием, частую, похожую на треск рвущейся крепкой материи. Бобровский, шагавший в конце цепочки, замыкающим, остановился, повернул в сторону стрельбы тяжелое мрачное лицо, сплюнул под ноги:

– Во, бля! Жалко, меня там нет! Я бы показал душкам, чем галоши надо клеить! – Бобровский зло рубанул рукой воздух. Увидев, что из цепочки выдвинулась и тоже остановилась Юлия, рявкнул железным командирским басом: – Не отставать!

– Так стреляют же!

– Ну и что? Стреляют и стреляют. Не бабье это дело… Раз стреляют – значит, так надо.

Очень он вежлив был, старший лейтенант Бобровский, внутри у него все сжималось, холодело от сострадания к тем, кто остался прикрывать их в каменной теснине, – лучше, много лучше самому быть там, в огне, в вареве, посреди стрельбы, чем слушать эту стрельбу со стороны.

Юлия, обидевшись, отвернулась от Бобровского, широко зашагала следом за цепочкой, быстро растворившейся в густом липком снегу. Бобровский посмотрел на ее спину, перевел взгляд на ноги, поиграл желваками и, поддернув автомат на плече, также двинулся в снег, в холод, совершенно не зная, что с ним будет сегодня, завтра, послезавтра, через неделю, через месяц.

А вообще, на нем и его людях лежала печать смерти – Бобровскому надлежало навсегда лечь на этой земле, либо, подобно Взрывпакету, прибыть домой в роскошном «черном тюльпане», в металлическом «бушлате», – да и то, если тело его смогут отбить у душманов, – ведь, например, совершенно неведомо, смогут они отбить тело Назарьина или нет.

Сколько их таких, хороших и славных ребят, гниет в здешних камнях, сколько растаскано, съедено зверьем, склевано птицами, – не счесть. Одним – цинковый «бушлат» и пули, застрявшие в кишках, в ногах и в голове, другим – звезды на грудь, звезды на погоны, лампасы на штаны: каждому свое, словом…

Мысли Бобровского были мрачны, холодны, злы, душа болела, не давала покоя.

* * *

Вторую атаку душманы начали так же, как и первую, – лавой выкатились из-за скалы и пошли на пулеметы. Панков удивился – что, разве у правоверных толкового командира нет? Выходило, что не было.

Он выругался.

– С ума люди сошли! Словно бы травы своей, марихуаны, наелись. Сучье, куда вы лезете? И чем занимаетесь? Шли бы лучше к себе домой, в кишлаки, в колхозы, землю пахать, овец выращивать, хлопок убирать!

Но, с другой стороны, иного пути у душманов действительно не было, только этот, через каменную теснину.

Оба пулемета заработали почти одновременно – подпустили вал душманов поближе и ударили. Панков поморщился от боли, словно бы пули хлестали по нему самому, выколачивали из тела последнее, что в нем имелось, – душу.

А с другой стороны, у этой второй атаки, вполне возможно, была и вторая цель: отвлечь внимание десантника, сидящего наверху, и под шум стрельбы убрать его. А потом, уже сверху, поодиночке, перещелкать всех, кто мешает душманам идти дальше.

Панков как в воду глядел, только изменить ничего уже не мог, и подсобить сержанту Карасеву, подстраховать его, тоже не мог.

Пока душманы накатывались на пулеметы, били из «калашниковых», стараясь поразить пограничников, по ту сторону скалы двенадцать самых ловких, почти бестелесных – их скрывал снег, цепких моджахедов поползли вверх. По той тропке, что была пробита давным-давно, по которой прошел десантник, но не смогли пройти четыре душмана – он сбил их вниз несколькими автоматными очередями, – они не поползли, тропка эта словно бы напрочь вырубилась из их сознания, из мозгов – она перестала существовать, душманы двигались по целине, по непроходимой альпинистской стенке.

Люди эти с самого детства имели дело с горами, знали, как идти по прямой стенке, не имея под руками ни ледоруба, ни веревок с крючьями, на которых можно зависать, – многие в галошах, случалось, забирались на очень крутые вершины – такие, как пик Ленина и пик Академии наук. Впрочем, пограничники тоже забирались на те вершины, и тоже без приспособлений.

Душманы ползли на пупырь медленно, беззвучно, терпеливо выискивая в скальных стенках заусенцы, за которые можно было бы ухватиться руками, щели, куда можно было бы просунуть носок обуви, крохотные полочки, чтобы опереться если уж не всей ступней, так хотя бы ребром ее, пяткой, кончиками пальцев, – и находили все это там, где каменная стенка была ровная, даже, кажется, отшлифована неведомым мастером – так она была ровна и скользка, ну словно бы лед, зар-раза, – и поднимались все выше и выше, сливались с камнями, пропадали в снегу, не обращая внимания ни на громкую, с криками и взрывами гранат атаку, ни друг на друга, и когда один из них сорвался с камней и, беспорядочно размахивая руками, словно подбитая птица, полетел вниз, то никто даже не оглянулся на неудачника, не выдал себя ни вскриком, ни чохом, да и сам несчастный ушел с крутизны беззвучно, даже не пикнул, чтобы предупредить Аллаха о близкой встрече.

Лишь глухой удар – не удар даже, а тупое шмяканье, которое оставляет мешок, брошенный с высоты на землю, – достиг их ушей, но ни один из оставшихся одиннадцати не повернул головы, не замер, чтобы посочувствовать правоверному, а может, даже и позавидовать ему – земные муки погибшего закончились, а их муки продолжаются.

Вскоре сорвался еще один – самый ловкий и самый скорый, который когда-то с комсомольскими альпинистскими экспедициями ходил на пик Коммунизма, горланил песни Высоцкого на Луковой поляне, в базовом лагере, услужливо разогревал на керогазе гречневую кашу, стараясь потрафить своим «старшим братьям» – русским горовосходителям из Москвы и Свердловска, восхищался их ловкостью и умом, выклянчивал ледорубы и шекльтоны – меховые ботинки с зубчатой стальной нарезкой на подошвах, играл на губах и исполнял национальные танцы на ровной, как стол, площадке ледника Федченко, – не стало и этого «комсомольца». Из-под пальцев у него вышелушилась каменная плитка – вылезла из монолитного тела горы, словно гнилой зуб на пораженной гнойной плоти, под ногами не оказалось нужной полочки, и правоверный так же беззвучно, без крика и стона, как и его предшественник, отправился в путешествие из этого мира в мир тот – в иной, как ныне говорят.

Моджахедов осталось десять человек – десять жаждущих вцепиться в глотку русскому, оседлавшему этот каменный пупырь.

Хотя они не думали, что на пупыре сидит всего один человек – голодный, синюшный от холода и болей в желудке русский, думали, что макушку оседлало не менее пяти человек, и велико было удивление душмана, первым одолевшим отвесную крутизну, когда он выглянул из-за кромки, – он увидел всего лишь одного человека. В ту же секунду он своим взглядом уперся во взгляд сержанта Карасева.

«Пс-с-с-с», – пусто и испуганно засипел моджахед, глаза у него расширились, налились кровью, он сделал рывок наверх, закидывая ногу на край пупыря, но Карасев отрицательно поцокал языком, качнул головой, и душман, не спуская с десантника глаз, снял ногу с закраины, соскользнул вниз, на плоскую осыпающуюся полочку, чтобы не видеть ни самого русского, ни черный страшный глазок его автомата. Потом сдвинулся чуть ниже, вцепился пальцами в заусенец, но заусенец не выдержал, и душман беззвучно – без вскрика – полетел вниз, на далекие заснеженные камни.

Следующего моджахеда Карасев сбил короткой очередью, выругался сквозь зубы:

– Ловкие, сволочи, по воздуху ходить научились… – резко перекатился на другой бок, сбил еще одного душмана, высунувшегося из-за закраины, потом подсек третьего. А вот четвертый оказался хитрее и проворнее сержанта Карасева.

Четвертый тихо толкнул рукою под спину сержанта гранату – «лимонку». Карасев душмана не видел, но посторонний звук все-таки расслышал, сделал резкое движение, перекатываясь на другой бок, и спиной накрыл гранату.

В следующий миг раздался взрыв. Карасев ничего не почувствовал. Ни испуга, ни боли, разнесшей его тело на несколько рваных кусков, ни ослепления – просто он мгновенно погрузился в красную прохладную купель, подставил голову под шипучую струю, ударившую невесть откуда, и через мгновение перестал чувствовать себя: был просто паренек из Липецкой области Витька Карасев по прозвищу Судак, – в детстве вообще любят давать странные клички, которые потом не отстают от человека всю жизнь.

Логичнее было бы назвать его Карасем – по фамилии, что называется, но Витьку прозвали Судаком. Прозвали так за стремительность и силу, за молочно-белый цвет кожи и желание обязательно верховодить – в любой причем компании, даже в рыбьей.

Через минуту на обледеневшую макушку пупыря вскарабкалось сразу несколько душманов, один из них послал в снеговую мешанину зеленую ракету – пустил ее не вверх, а параллельно земле, – дал знать боевикам, что на пупыре больше никто не сидит…

Когда на скале, где находился десантник, раздался взрыв гранаты, Панков понял, в чем дело, сжал зубы:

– Вот сучье! – покрутил головой огорченно: если на пупырь залезут душманы, то пограничникам долго не продержаться, со скалы их перещелкают по одному, словно цыплят.

Ему захотелось раздвинуть рукой снеговой полог, рассмотреть повнимательнее, что происходит на скале, но снег продолжал валить, не ослабевая, плотной стеной, за которой ничего не было видно.

– Ну и сучье! – выругался Панков вторично. – Ладно, пока идет снег, шансы наши равны, а перестанет идти… – он замер на секунду, представляя, что же будет, если перестанет идти снег, покусал зубами нижнюю губу: ладно, пока пусть все останется так, а дальше видно будет.

Поморщился, выругал себя: извечное «авось» подвело и сержанта, теперь этот чертов пупырь придется все время держать на автоматной мушке.

Минуты через три ударил пулемет десантников: из-за камней, из-за скального поворота в очередной раз попробовали высунуться моджахеды – сделали это несмело, с затяжкой: подставились – и десантники смели их.

– Ах, сержант, сержант, – Панков никак не мог успокоиться, ему было до слез жаль громоздкого, с невеселым, рано постаревшим лицом Карасева – много хорошего мог бы сделать этот парень в жизни…

Но не успел – не повезло парню Сереже Карасеву.

– Эх! – Панков не выдержал, хрястнул рукой по камням, рассек себе руку до крови, но вот ведь как – боли даже не ощутил.

Теперь стала понятна недавняя слепая атака моджахедов, понятно, почему они шли на пулеметы, будто бы ничего не видя, – единственное что «ура» только не кричали. А так вели себя: шли на пулеметы, пробовали сами стрелять, но не сумели, – пулеметы били прицельно, зло, а ответная стрельба была вялой, разрозненной, это была стрельба от страха. А потом душки стремительно откатились назад, всосались в пространство за поворотом, и все стихло.

Только стремительно и тяжело, совершенно бесшумно валил густой снег.

Это была отвлекающая атака душманов, они прикрывали скалолазов, и атака эта им удалась. Панков едва не застонал от досады, от жалости к десантнику, от того, что он совершил ошибку: ведь он сам мог пойти с десантником на скалу, мог подстраховать его, залечь неподалеку, чтобы доставать огнем до изнанки пупыря, – хотя вряд ли, так он запросто мот угодить к душманам, но Панков сейчас не думал об этом, мог взять с собою Чару, но он ничего не сделал из того, что сейчас приходило ему в голову. Все мы сильны задним умом.

Как только стихнет снегопад, душманы надавят и им придется уйти отсюда, перебазироваться на новую точку, выше по дороге. Впрочем, такой удобной точки, как эта, такого каменного горла им уже не найти. Увы! Панков смахнул рукою с лица истаявшую мокреть. Нет, им придется уйти раньше, чем кончится снегопад, – под прикрытие других камней. И кто знает, может быть там, наверху, схоронки найдутся не хуже, чем эти, да и каменная горловина подходящая подвернется, за которой можно будет снова залечь…

Сквозь пелену снега он различил движение на макушке скалы – там в полный рост поднялся душман, на чабанский манер приложил руку ко лбу, стараясь рассмотреть, что находится внизу, засечь, где стоят пулеметы, где лежат люди и, вообще, – сколько их, людей-то? Очень уж неосторожный, просто до наглости был неосторожный этот душок, Панков не выдержал, выругался и дал по душману автоматную очередь.

Далековато было – пули разошлись веером. Душман стремительно нырнул вниз.

– Театральный наблюдатель, – пробормотал Панков и вновь выругался.

Через несколько минут на пупыре снова приподнялся человек – в пестром вале снега, в одномерном его движении появился сбой, словно бы вверх по стремительному течению медленно, одолевая волну, пошла рыба, – Панков эту рыбу засек и дал по ней очередь. На этот раз попал – до него донесся слабый вскрик, душман взмахнул руками и исчез в снеговом потоке.

Из-за каменного поворота выскочили несколько человек с автоматами, у двоих были гранатометы, – открыли яростную стрельбу по пулеметным гнездам. Гранатометчики также сделали два выстрела и поспешили исчезнуть.

Из двух пулеметов на стрельбу душманов ответил один – пулемет десантников. Десантники что-то занервничали, отозвались шквалом огня на эту пустую, в общем-то, стрельбу, смели одного человека, остальные попрыгали за камни, стали бить оттуда рассеянными автоматными очередями.

– Дур-раки, чего патроны впустую жжете? – Панков вновь выругался. Что-то очень много он начал ругаться.

Собственно, патроны впустую жгли не только душманы, жгли и десантники. Панков вгляделся в макушку пупыря – не появился там еще какой-нибудь голавль? Толстолобый самец, идущий против течения, а? Нет, макушка была пока чиста, снег продолжал валить отвесно, плотно.

«Скоро сниматься, – подумал Панков, – не передержать бы! С другой стороны, раньше времени уходить нельзя – каждые лишние пять минут дают Бобровскому возможность уйти дальше, оторваться от душманов окончательно… И передерживать, выходит, нельзя, и раньше уходить тоже нельзя». Он покосился на Чару. Та лежала смирно, положив тяжелую морду на лапы, будто бы в невеселой дреме, засыпанная снегом по самые уши, на собаку не похожая.

На верхушке пупыря грохнул гулкий, болью отозвавшийся в барабанных перепонках выстрел, пелена снега взвихрилась, сдвинулась в сторону, снег смешался со снегом, уплотнился, образовал дыру, в которую проглянули недалекие горы, и около пулеметного гнезда десантников взметнулся фонтан красного пламени. Панков не удержался, вскрикнул от досады, навскидку ударил из автомата по макушке пупыря. Макушка была чиста.

Он проворонил гранатометчика. Тот, лежа, выследил цель, потом приподнялся, выстрелил и, опасаясь Панкова, тут же, быстрый как молния, снова лег за камни. Выстрел был метким: пулеметчиков если не посекло, то оглушило точно. Но, скорее всего, посекло. С одного из десантников сорвало мокрую, с жесткими замерзшими краями панаму, и она, словно каска, катилась сейчас от пулеметного гнезда к Панкову.

Панков снова дал короткую, из четырех очень отчетливо прозвучавших выстрелов, очередь, автомат затих у него в руках – кончились патроны в рожке, патроны всегда кончаются в неподходящий момент, подходящих моментов в таких случаях вообще не бывает никогда, вытащил из лифчика запасной рожок, невольно отметил, что набитых патронами рожков осталось совсем немного – три, остальные он уже расстрелял, – поспешно вставил в автомат. Пустой рожок засунул в освободившуюся ячейку лифчика: лифчик выполнял и роль бронежилета: хоть и слабенькая, но все-таки защита.

Чара приподнялась, стряхнула с себя снег.

– Давай-ка, Чара, к десантникам, – попросил ее Панков, ткнул пальцем в развороченное пулеметное гнездо. Панама десантника с оборванным ремешком докатилась до его скрадка, ткнулась в камень и улеглась смятым вороньим гнездом на земле.

Чара почти бестелесно, словно тень, выпрыгнула из схоронки и в несколько секунд достигла гнезда пулеметчиков. Со стороны душманов не раздалось ни одного выстрела – они не заметили собаку.

– Чара! – коротко выкрикнул Панков, требуя, чтобы Чара отозвалась.

В ответ раздался горестный взвыв. Панков почувствовал, что внутрь ему поспешно забирается холод – Чара может так выть только по мертвецам.

Он подтянул к себе ноги, глянул на вершину пупыря – нет ли там стрелка, потом перевел взгляд на камни, прикрывающие поворот от пропасти, – там засели два или три человека, душки эти молчали, выжидая чего-то, – и Панков, разом решившись, резко выпрыгнул из своей схоронки, понесся к десантникам.

Тут же услышал, как басовито заработал пулемет Дурова – сержант прикрывал его. Кто-то из этих дурачков-душманов решил отличиться, подсечь капитана, и Дуров поспешил отправить его на тот свет.

Панков чувствовал, как удары каблуков медным звоном отдаются у него в ушах, бьют по сердцу, по ключицам, увидел всплеск огня – это перед ним в камень впилось несколько пуль, свинец высек сноп электрических брызг. Панков сделал длинный козлиный прыжок в сторону, подивился сам себе – в памирского зверя, можно сказать, превратился, перемахнул через пористый, посеченный осколками, похожий на сундук камень, поскользнулся – под подошву попал обледенелый голыш, – и неловко распластался на земле. Поспешно перекатился под прикрытие «сундука», прижался к нему.

Услышал недалекий горестный взвыв Чары. Успокаивая ее, выкрикнул, давясь воздухом, чем-то еще:

– Я сейчас!

Собрал слюну во рту, сплюнул. Стреляли по нему из-за камней, что на повороте; Дуров с Трассером не растерялись, ответили. Макушка каменного пупыря отсюда была еле видна – так, не макушка, а некая тень в шевелящемся белом тяжелом пространстве. И всюду снег, снег, снег.

Он приподнялся над камнем, оттолкнулся от него что было мочи, словно от упора – барьера в беге на короткую дистанцию, и понесся к пулеметному гнезду, к Чаре, к собственной боли.

То, что он увидел, заставило его закусить губу: оба десантника лежали навзничь на камнях в позах, которые никогда не назовешь живыми, – с криво, на изломе подогнутыми ногами, руки у одного из убитых были словно заломлены за спину, и он так и лег на них, второй скрестил руки на груди, будто перед погребением в могилу.

У первого во лбу, над правой бровью, краснела крохотная дырка, похожая на пятнышко, которыми индийские красавицы украшают себе лики, лицо у второго было чистым, спокойным, каким-то умиротворенным, крови нигде не было видно.

Гранатометчик оказался метким стрелком: одного заряда хватило, чтобы уложить двух здоровых парней и искорежить пулемет. Это много, это значит, что гранатомет наводил не человек, а сам Аллах. Это что же, выходит, что Аллах против их присутствия здесь? Да «вовчики» с «юрчиками» без посторонних людей, без присутствия русских солдат здесь так лихо разберутся друг с другом, что в Таджикистане ни одного живого человека не останется!

Панков подтянул к себе покореженный пулемет. На стволе поблескивало несколько свежих ссадин, оставленных осколками, прицельный механизм сбит в сторону, ложе изрублено – торчат деревянные лохмотья, рукоять затвора вывернута.

Меткий был выстрел, повезло душкам! Чтоб стрелявшего тоже таким же метким попаданием одарили! Панков отер рукой взмокревшее, ставшее бледным лицо. Если душманы будут так воевать и дальше, скоро от пограничников останется один пшик. Панков поморщился, отодвинул от себя пулемет, отцепил от пояса крупнотелого, с проклюнувшейся сквозь кожу щек и подбородка щетиной Чугунова, – кажется, это был Чугунов, – гранату, последнюю, что оставалась у него, повесил себе за пояс – пригодится.

Из кармана достал бумаги, положил к себе. Достал документы у Никитенко, также определил к себе – писари потом пошлют горькие похоронки несчастным матерям.

Забрал также два автоматных рожка.

Глухо, словно бы задавленный снегом, в каком-то странном далеком далеке, заработал пулемет Дурова. Панков поспешно отодвинул Чугунова в одну сторону, Никитенко в другую, освобождая себе пространство, лег между ними. Сквозь крутящийся белый вал он не видел того, что видел Дуров.

Пулемет сержанта продолжал работать. Изгиб дороги отсюда был виден, но он был пуст, душманы, похоже, убрались даже из-за камней, тогда кого же отсекал Дуров? В следующее мгновение он засек в косых струях снега едва приметное движение: по дороге, толкая перед собою убитых, к гнезду Дурова ползли душманы…

– А не проще ли было вам снова прибегнуть к услугам господина гранатомета? – Панков недобро хмыкнул. – Не мытьем, гады, пытаетесь взять, так катаньем!

Поднял голову вверх, пытаясь разглядеть макушку пупыря, но не тут-то было: какие-то лишние двадцать метров, плюс усилившийся снег сделали ее совершенно невидимой.

Но в горах все меняется быстро. Через полминуты снег стал другим: он хоть и продолжал валить и был, как и раньше, густ, безудержен, но вот что заметил Панков – не стало в нем прежнего напора, той ошеломляющей ярости, которая заставляет человека уступать природе, пятиться перед ней. Панков помрачнел, сжал зубы.

Пулемет Дурова замолчал. Душманы, побросав мертвых, поползли назад. Панков позвал:

– Чара!

Собака, сидевшая за камнем по соседству и также тревожно прислушивающаяся к тому, что творилось вокруг, перепрыгнула в гнездо к хозяину. Панков вытащил из кармана клочок бумаги, шариковой ручкой написал короткую записку: «Дуров, десантники убиты, остались мы втроем: ты, Кирьянов и я. Надо отступать. Только без паники. Ясно? Опасайся снайперов с вершины, что находится над тобой. Там душманы». Сунул записку Чаре под ошейник, потрепал ее по холке:

– Давай, Чара, к Дурову!

Собака послушно и ловко перепрыгнула через каменный барьер и понеслась к Дурову. Панков поглядел на часы – все, можно было уже оттягиваться, Бобровский успел уйти далеко.

Капитан почувствовал, что на него кто-то смотрит, и резко, так, что хрустнули кости позвоночника, обернулся. На него смотрел мертвый Чугунов. Из остывающих укоризненных глаз его выкатывались две капельки: из одного глаза мутная горькая слеза, из другого, скользнув к задиристо приподнятому носу, капелька крови. Глаза у Чугунова были закрыты, это Панков помнил точно, как же он, мертвый, умудрился открыть их? Он смотрел на капитана, как живой, но только видел ли он Панкова?

Капитан кинулся к десантнику, положил руку на влажный холодный лоб и провел ладонью вниз, закрывая Чугунову глаза. Рядом щелкнула пуля, за ней вторая, в лицо Панкову сыпануло крошкой, он пригнулся, прячась за камень, высунул ствол автомата, потом выглянул сам, с первого взгляда понял: стреляют с пупыря. Дал короткую очередь по почти невидимой макушке, красная светящаяся строчка всколыхнула снеговое пространство, обозначила место, где находился Панков.

С одной стороны, это хорошо – трассирующие пули, по цветному стежку можно сделать поправку, перевести ствол на цель, если пули пойдут мимо, подправить, а с другой, светящаяся строчка выдает самого стрелка – накрывай место, откуда она несется, гранатой из подствольника, – и от стрелка одни только воспоминания останутся.

Приобретения всегда соседствуют с потерями, это закон. Уходить надо сверхаккуратно, перебежками, страхуя друг друга, – грамотно, одним словом. Впрочем, отступать – не наступать.

«И если уж мы отступаем, то на заранее подготовленные позиции», – Панков невольно усмехнулся, вспомнив старую, детдомовской еще поры, истину, которую любил произносить воспитатель по труду – ярый сталинец. Да, это у сталинских соколов никогда не было позорного бегства или беспорядочного отступления – всегда отступали на «заранее подготовленные позиции», или рубежи, один хрен, – вначале отступали, а потом придумывали объяснение, формулу поудобнее, чтобы не было стыдно.

– Так и мы, – произнес капитан вслух, – одна нога тут, другая там. И все это называется отступлением. Тьфу!

Его передернуло от холода, в груди, в горле вспух кашель, Панков попробовал удержать его, но бесполезно – кашель, он ведь как вода из приоткрытого крана – сколько не удерживай, ни за что не удержишь. Панков притиснул ко рту ладонь, задушенно забухал, загоняя тяжелый, будто свинец, кашель обратно, внутрь, но кашель невозможно было одолеть, он не подчинялся Панкову.

Впереди раздалась короткая пулеметная очередь – это Дуров расписался на прощание, потом аккуратно, словно швейная машинка хорошей фирмы, застрекотал автомат. Это был Трассер.

К слову, об автоматах. Автоматы убитых десантников придется забрать с собою. По дороге, если трудно будет – сбросить в ущелье, чтобы не достались душманам. Или, еще лучше, соорудить ловушку, устроив «калашниковы» на видном месте и подложив под них гранату с выдернутой чекой…

Подленькая, конечно, штука, хитрость эта тараканья, но по-иному с душманами нельзя – это ведь из их арсенала, как и взведенная граната, положенная под тело убитого солдата, как и отравленная пуля, и нож с четырьмя лезвиями, и мины-ловушки, вмонтированные в банки «кока-колы», в плитки шоколада, в американские сигареты, в пакеты сока и так далее, и травяная отрава кишлачного производства, подсыпанная в еду – действует она не сразу, но через три месяца отправляет человека на тот свет, – и пистолеты с запаянным свинцом стволами, стреляющие в обратную сторону, в того, кто пистолет этот держит в руке.

Подобных хитростей полным-полно, все не перечислишь, и с каждым разом душманы выдумывают что-нибудь новое, получают подарки с секретами из-за рубежа в большом количестве, и всякий раз – подленькие, с «военной хитростью», такие, что сразу не разберешь, сколько человек может уложить в один присест какая-нибудь нехитрая штуковина в виде маленького транзисторного приемничка или пачки сигарет…

Он вовремя уловил перемену в настроении природы и дал команду отходить – вскоре напор снегового вала иссяк, снег стал сыпаться тише, безумная пляска прекратилась, в пространстве появились чистые прогалы, глубина, обозначились горы. Вытаял из снега и пупырь со стесанной на манер утюжка макушкой. Панков взял утюжок на мушку и, когда ему показалось, что там кто-то шевельнулся, обозначился в снегу, дал очередь.

Утюжок окрасился розовой каменной пылью – Панков стесал пулями край пупыря. Следующая очередь оказалась не такой меткой – пули рассеялись, впились в каменную плоть ниже края.

Из снега вытаяла мокрая, взъерошенная, со стоявшей дыбом шерстью Чара, за ней, согнувшись, хватая спекшимся ртом воздух, – Дуров. Пулемет сержант тащил на руках, положив его на сгиб, на бегу кряхтел и оглядывался в сторону душманов.

Хрипло дыша, Дуров упал за камнями рядом с Панковым, просипел незнакомым дырявым голосом, коверкая слова на корякский манер, что свидетельствовало: взмыленный, с ввалившимися глазами и обезвоженным ртом Дуров не потерял присутствия духа:

– Однако жарко!

– Однако да, – также на корякский лад отозвался Панков, шмыгнул носом.

– Душманов чего-то становится все больше и больше, – прокряхтел Дуров озабоченно, – там, на заставе, мы воевали с меньшим количеством душков.

– Через Пяндж переходят беспрепятственно, никто их уже не держит, вот и прибавилось. Но через час, если откроется небо, придут вертолеты и душков прижмут.

– А пока валят, валят, валят… Галош, как снега. Даже больше! Ох, как они хотели выкурить нас с Трассером!

– Я видел, – сказал капитан.

– Сами себя за задницу были готовы кусать, лишь бы выдавить, – Дуров приладил сошки ручного пулемета к камням, дал короткую очередь – сигнал Кирьянову, что готов подстраховать его.

– Держи под прицелом дорогу, а я возьму на мушку пупырь, – сказал Панков.

– Что там произошло, товарищ капитан?

– Десантника… сержант, который здоровый… его уложили. Поднялись по стене сразу с нескольких сторон и уложили. Сняли, как в кино. Классически, – Панков, увидев, что на вершине пупыря, на площадке-утюжке, приподнялся человек, дал очередь. Человек скрылся. – Очень опасный этот пупырь, он нам хлопот еще доставит. Стрелять с него можно далеко.

– Десантура, десантура, ох… Нас презрительно зовет солярой, а сама… Учить десантуру еще надо, здорово учить! Хотя чего учить, когда человек уже на том свете находится.

Из снега, косо, откуда-то сверху, будто с горы, вывалился Трассер. Рыжие волосы его были темными от снеговой влаги и пота, прилипли ко лбу, панама сдвинута на затылок, жиденький клеенчатый ремешок вольно болтался под подбородком.

– Уходи наверх, по дороге – наверх! – прорычал Трассеру Панков. – Страхуй нас там!

Трассер – опытный солдат, ему можно было и не кричать, – он и без команды знает, что надо делать при отходе. Не останавливаясь, Трассер побежал по каменистой скользкой дороге дальше.

– Теперь ваша очередь, товарищ капитан, – сказал Дуров, – бегите, я прикрою. Видите, они вона, уже нацелились, – в снегу было видно, как из-за поворота вываливалось несколько душманов с автоматами в руках, Дуров дал по ним очередь, загоняя назад. – Нас, с-суки, схватить хотят. Хотят, да только зубы у них не так наточены.

– Имей в виду еще и пупырь, – предупредил капитан, – имей в виду и не выпускай из вида… Понял, Дуров?

– Есть иметь в виду и не выпускать из вида, – охотно и зло отозвался Дуров, – он всегда в бою, в стрельбе бывал злым, заводился с полуоборота, но трезвости ума, сообразительности и четкости никогда не терял.

– Чара, за мной! – скомандовал Панков. Он не видел собаку, она лежала где-то за камнями, прижималась брюхом к земле, опытная была, ведала, что такое пули, но знал, что собака не выпускает его из поля зрения, следит, – оглянулся на мертвых десантников, поморщился – жалко было ребят, жить бы им еще да жить, – выпрыгнул из разгромленного пулеметного гнезда.

Он бежал вверх, стараясь на бегу видеть и слышать все, засекал каждый звук, – засек и очередь, которой Дуров загнал высунувшихся из-за камней душманов обратно за камни, засек и выстрел из гранатомета – это ударили с макушки пупыря, но целили не по бегущему капитану, а по Дурову с его пулеметом, граната, слава Богу, Дурова не накрыла, взорвалась в стороне, на выстрел сержант отозвался длинной яростной очередью.

Вскоре Панков услышал крик: «Сюда, товарищ капитан!» – увидел Трассера, как-то боком, не очень удобно расположившегося среди мокрых коричневых камней, прыгнул к нему. Кинул автоматы убитых десантников на землю. Отер рукой запаренный рот – показалось, к губам что-то пристало, – попросил:

– Дай сигнал Дурову… Короткой очередью.

Трассер послал куцую, словно обрывок бечевки, строчку над дорогой, – экономил патроны, зная, что боезапас будет пополнен нескоро, Панков одобрительно кивнул, потом выдернул из-за пояса один из рожков, взятых у убитых десантников, перекинул Трассеру:

– Держи!

– О! Запас карман еще никогда не тер!

– Пользуйся, пока я добрый! – капитан растянул губы в улыбке: Трассер был из тех солдат, что нравились Панкову. Такому и помогать приятно…

Дуров бежал снизу тяжело – мешал пулемет, мешал автомат, свалившийся с плеча и повисший на локте, – «калашников» больно бил его по бедрам, крестцу, дыхание сержанта было рваным. Панков, ощущая, как внутри тоненькой горькой струйкой начинает сочиться боль, – слезится обжигающе, натекает в разные складки, уголки, давит, – подумал, что подкормить бы его ребят немного да дать пару дней отдыха – они бы любому хваленому спецназовцу дали фору. И особенно – Дуров.

Дуров с Кирьяновым были лучшими солдатами его заставы. Впрочем, плохих солдат у Панкова не было – были только хорошие. Одни были хорошие, другие очень хорошие. Как водка, которая, следуя оценке одного выдающегося поэта, плохой не бывает – бывает только хорошая и очень хорошая.

Сверху, с пупыря, по Дурову снова ударили из гранатомета, и опять что-то, слава Богу, не сработало, – граната громко хлопнулась о дорогу, подпрыгнула и, перемахнув через камни, унеслась вниз, в забитый снегом проран. Дурова не зацепило, а раз не зацепило, то Панков даже не стал отвечать на выстрел – до пупыря далеко, практически уже не достать, а уставшая, на излете, пуля, если и достанет, то вреда почти не причинит.

На бегу Дуров навис было над Панковым, захватил ртом холодного липкого снега, хотел прыгнуть в камни, но капитан прокричал ему:

– Уходи дальше! Дальше! Уходи вверх по дороге и прикрывай нас оттуда!

– Й-йесть! – выбухал из себя вместе с кашлем Дуров и, грохоча ботинками, помчался дальше.

Из-за каменного поворота снова вынеслась лавина душманов, загикала, закричала, кто-то из нападавших засвистел, словно лихой наездник, повел автоматом, будто садовым шлангом, прямо на бегу, с пояса разбрызгав пули веером, Панков выругался матом, со стороны отметил, каким непрочным, пропитанным холодом, сыростью и хрипом, сделался у него голос, сплюнул в сторону:

– Душков стало больше, чем татар у хана Батыя!

– Бесперебойный приток налажен, никакой грипп их не берет!

– Ничего. Все равно чихать заставим, – пообещал капитан, – и грипп будет, и грибок, и вообще свинцовая порча! Давай подпустим ближе этих кавалеристов… Без команды, Трассер, не стреляй!

Лаву они подпустили метров на тридцать, а потом дружно, выстрел в выстрел, ударили. Думали, что не остановят, – слишком уж яростно, подогрето катились на них бывшие соотечественники, «братья навек», со стрельбой и протяжным шаманским криком, похожим на единый громкий вопль мести, когда правоверные режут острым среднеазиатскими пчаками неверных, – но и они оказались не из железа сделаны, и их хватала высота, не только пули пограничников, а и горная слабость, которая всякое крепкое сердце превращает в тряпичный лоскут, – душманы не дотянули до пограничников, на бегу попадали на обочину, за каменья, – кого высота сбила с ног, а кого и пули, – остались лишь человек пять или шесть, самых крепких, самых упрямых, самых злых и смелых, которые продолжали бежать, с чавкающим противным звуком, давя и разбрызгивая мокрый коричневый снег.

Впереди несся, сильно наклонившись к земле и странно, будто лошадь, подтянутая в упряжке вожжой, вывернув голову, небритый белоглазый человек с гранатометом в руках, хрипел что-то невнятное, хватал губами воздух, а воздуха не было, и он корчился от злости, от собственной слабости, еще от чего-то. Странное дело – в руках он держал одноразовый гранатомет, не разлучался с ним, автомата у него не было – может, не знал, что гранатомет одноразовый?

«Земляк памирца, – быстрым воспаленным глазом отметил Панков, – я его видел… Такой же белоглазый! Только чего он гранатомет волочет? Из него надо сделать выстрел – и за камни, чтобы не таскать тяжесть…»

Подсек белоглазого очередью, но тот не упал, продолжал всаживать длинные крепкие ноги в снежную мокреть, разбрызгивая грязь. Панков еще раз ударил по нему – человек продолжал бежать, и капитан не выдержал, прокричал:

– Ты что, заговоренный, что ли?

Он так и не смог попасть в душмана – видать, того действительно оберегал Аллах, отметил своей высокой печатью, – не добежав метров тридцати до камней, за которыми лежали пограничники, белоглазый прыгнул за грузный замшелый валун, спрятался там. Боевую прыть он, похоже, растерял – из-за валуна белоглазый больше не показывался.

– Вот они и начали нас вытеснять, товарищ капитан, – ломким баском проговорил Трассер.

Да, начали… А с другой стороны, пограничникам и самим пора уже оттягиваться назад.

– А как же иначе, – пробурчал капитан, – ведь когда-то же нам надо отсюда уходить. Хуже другое – они сядут нам на плечи.

– Отрываться будет труднее… Но ничего, товарищ капитан, оторвемся!

– За ценой они, чтобы сесть нам на плечи, не постояли. Видишь, Трассер, сколько галош валяется на дороге. Но главное – Бобровский сумел с людьми уйти.

– Умирать очень не хочется, товарищ капитан, – тоскливо произнес Трассер.

Он словно бы что-то чувствовал, рядовой Кирьянов, конопатый смешливый паренек, с которого всю смешливость сейчас словно бы ветром сдуло, сын слесаря судостроительного завода из Питера, – глаза у него сделались пронзительно печальными, глубокими, на лбу появились морщины – Трассер сник и постарел буквально в две минуты.

– И я не хочу умирать, Кирьянов, – сказал капитан. – Извини меня, ради Бога, но у меня вылетело из головы твое имя… Все Трассер да Трассер. А Трассер – это не имя.

– Это национальность, – Кирьянов улыбнулся.

– Извини еще раз…

– Мы с Дуровым тезки.

– Сергей, значит?

– Угу.

– Самое плохое в нашей ситуации – думать, Сережа, о смерти. Это равносильно капитуляции, – Панков еще что-то говорил, хотя и чувствовал тщетность, ненужность, вялость своих слов, слова – действительно ничто, шелуха, если он не может объяснить Трассеру простую штуку – почему люди, сидящие в Москве, забыли их здесь?

Себя они, конечно же, не забыли, – и зарплату регулярно получают, и едят вкусно, и пьют дорогие напитки, и морды друг другу бьют на политических дебатах, и раздеваются довольно охотно перед телезрителями – не стесняясь, трясут грязным исподним, и машины им подают чуть ли не в кровать, и перешли уже на все американское, забыв о русском, – а пограничникам, оставленным здесь по чужой воле, даже гнилую картошку не присылают, их, похоже, уже совсем вырубили из жизни…

Цель, поставленная перед пограничниками, понятна, и интересы, которые пограничники защищают здесь, тоже понятны, – и пусть они громко величаются интересами Родины, – но нельзя достигать этих целей голым энтузиазмом, самопожертвованием под патриотическими лозунгами и кровью таких ребят, как Карасев, Чугунов, Никитенко, как несчастный прапорщик… как его фамилия? Грицук. Панков говорил, а внутри у него поднималась, закипала обида. Обида на толстосумов, перебравшихся из периферийных городов в Москву и засевших там, на правителей со Старой площади, или как теперь эта площадь называется, на разных дураков с кожаными толстыми портфелями.

Попался бы кто-нибудь из них сейчас на глаза Панкову… Обида мешала дышать, жгла его, выедала нутро, Панков пробовал справиться с собой, но ничего у него не получалось.

Он перестал говорить, помял рукой грудь, там, где находилось сердце. Снегопад уже почти совсем угас, снег падал теперь редко, каждая снежинка была величиной не менее ладони, хлопалась с глухим влажным звуком на камни – по земле только шум шел.

Кирьянова убило через три минуты, во время очередной попытки боевиков пройти наверх. Панков только собирался отправить Трассера к Дурову, как из-за камней по громкой гортанной команде поднялись душманы. Пришлось передвижку отложить. Панков и Кирьянов взялись за автоматы.

Автомат Трассера стрекотал, будто громкая швейная машинка, в камни звонко шлепались пустые горячие гильзы, одна из них больно секанула Панкова по щеке, – и вдруг автомат Трассера словно бы подавился.

– Трассер! – не поворачивая головы, позвал Панков. Отвлекаться было нельзя, правоверные напирали. – Сергей, что с тобой? Ты жив?

Кирьянов не ответил. Автомат его молчал. Сверху ударил из пулемета Дуров, смел несколько человек, опасно приблизившихся к Панкову; капитан, воспользовавшись этим, поспешно перезарядил автомат, скосил глаза на Трассера.

Тот лежал на боку, ткнувшись головой в камень, – бледный, спокойный, изо рта у него вытекала тонкая яркая струйка крови, глаза были широко открыты, не было в них ни горечи, ни тоски, ни недоумения, за что же его так, пулей в живого? – было только удивление – человек не хотел умирать, хотел жить, а его заставили… Кто это сделал, кто?..

– Трассер! – со звенящей слезной обидой выкрикнул Панков. – Трассер! Что же ты, Сергей!

Короткой очередью он загнал за камни здоровенного безбородого парня в чалме и пятнистой солдатской куртке с серым цигейковым воротником, следом завалил старика в тюбетейке со злым худым лицом, какое бывает у человека, который ни разу в жизни не ел досыта. Рядом со стариком в снег свалился юркий маленький душманенок в шикарной кавказской кепке-аэродроме, вооруженный складным десантным автоматом. Душманенок, кряхтя, проворно заработал локтями, отталкиваясь от камней, уползая от Панкова в спасительное укрытие, и Панков дал ему уползти, жалко стало – ведь это же был такой же, как и он, парень, который окончил такую же среднюю советскую школу, так же носил пионерский галстук, его также учили любить Родину и беречь советский строй, велели приготовиться к жизни в коммунистическом обществе, и вот он, коммунизм, и наступил: душманенок стреляет в Панкова, Панков стреляет в него.

Всякого русского этот душманенок считает собакой, Панков же собакой его не считает, но, вполне возможно, скоро будет считать – ответно… Если, конечно, останется жив.

Точными выстрелами Панков подсек еще двух бугаев в стеганых халатах, подпоясанных кушаками, – бугаи на бегу стреляли из автоматов; сбитые с ног, они медленно покатились по грязной дороге вниз, один из них уперся спиной в закраину, не спеша перевалил через нее и ушел по откосу в глубокую каменную горловину, другой остался лежать на закраине.

– Ну, кто следующий? – выкрикнул Панков хрипло, выискивая в жидком потоке снега очередную цель. – Ну?

Дорога была пуста, на камни звучно шлепались снежные лепешки. Панков всхлипнул, потом, сопротивляясь самому себе, передернул плечами и стер ладонью слезы с глаз.

Через несколько минут Панков забрал документы Трассера, закрыл ему на прощание глаза и, разбив автоматы десантников о камни – тащить их дальше было тяжело и бессмысленно, – выпрыгнул из гнезда.

Уже на бегу просипел скорбное:

– Прости, если можешь, Сергей! Мы еще вернемся… похороним тебя по-человечески… домой отправим! – хотя в чем, в чем, а в этом Панков совершенно не был уверен…

До того как они вернутся сюда, душманы сумеют тысячу раз надругаться над мертвым телом, отрезать Трассеру уши и язык, оттяпать то, что растет между ногами и загнать в рот, излить свою злость на беспомощном теле.

Разъезжаясь ногами в снеговой слизи, Панков бежал по дороге вверх. Чара держалась рядом с ним – и вперед не уходила, и отставать не отставала.

Сверху капитана прикрывал Дуров.

Внутри у Панкова скопились усталость, горечь, боль, все смешалось в единый клубок, давило.

Он увидел, как над камнями встревоженно приподнялся Дуров, потом приложился к пулемету – в лицо Панкову ударил тугой вонючий воздух, следом оглушил грубый, рвущий барабанные перепонки стук, горячая струя пуль прошла совсем рядом, Панков шарахнулся от нее влево, открывая сержанту пространство для стрельбы. Сержант ударил еще раз, и вторично очередь прошла совсем рядом с Панковым, – он почувствовал опасный секущий жар раскаленного свинца.

Снизу за ним бежали душманы, прикрывались его телом, – оборачиваться было нельзя, и капитан, на бегу ткнув рукой себе за спину, скомандовал:

– Чара! Фу!

Овчарка мигом оторвалась от него, прыгнула куда-то вниз и вбок, задушено взлаяла на бегу, капитан оскользнулся на обледенелом камне, чуть не упал, съехал на ногах в выбоину, и в ту же секунду его ударило в спину что-то тяжелое, горячее, у Панкова перехватило дыхание, перед глазами вспыхнул режущий желтый свет и он полетел головой вперед на камни.

Яркий желтый свет вспыхнул перед ним еще раз, потом все погрузилось в вязкую коричневую темноту, над ухом что-то залязгало – то ли лопата, то ли гусеница беэмпешки, Панков застонал, но собственного стона не услышал, все перекрыло металлическое лязганье, горло ему сдавило, и он опять застонал – от нехватки воздуха, от того, что тело его, еще живое, все чувствующее, с обнаженными нервами, ощущало опасность, он понимал, что за первым выстрелом в спину может последовать второй и, не осознавая еще, что лежит на камнях, ощущая себя бегущим, как и минуту назад, позвал слабо, стараясь продраться из душного коричневого марева, сохранить скорость:

– Ча-ра…

Он очнулся в тот момент, когда собака, поскуливая, ухватила его за воротник и пыталась оттащить в сторону, за спасительные камни, но слишком тяжел и неувертлив был хозяин, окровавлен, беспомощен – сильная жилистая Чара не справлялась с ним. Где-то совсем рядом гулко бил пулемет, звук его проникал в землю, из земли перемещался в тело, перемалывал кости, ввинчивался в виски, в затылок, звук пулемета на некоторое время заглушил стальное лязганье продолжающееся раздаваться у самой его головы, но едва пулемет стих – у Дурова кончились патроны, – как лязганье, сделалось назойливым, разяще громким. Чара взвыла, дернула головой, уперлась лапами в камни, сдвинула чуть Панкова, капитан, застонав, помог ей одной рукой, собака всхлипнула обрадованно, запрядала лапами, снова на полметра сдвинула Панкова.

– Чара, милая моя собака, – прошептал Панков, но это ему только показалось, что он сиплым, но четким шепотом произнес эти слова, на деле же изо рта его вместе с куском спекшейся в желе крови выпросталась невнятная жеванина; в следующий миг жаркий коричневый вал опять накрыл его с головой, Панков широко распахнул окровяненный рот, пытаясь захватить немного воздуха, но воздуха не было, в легких у него вспух пузырь и лопнул. Панков дернулся от боли и затих.

Овчарка заскулила, взвизгнула, стараясь оттянуть тело Панкова еще немного, еще чуть-чуть, на три-четыре метра, затащить его за камень, и ей это почти удалось – спасительные камни находились уже рядом, – выгнулась горбато, и тут Чару подсекла автоматная очередь.

Собаку откинуло от хозяина метров на десять, она ударилась о мерзлые, с острыми ледяными сколами-гранями валуны и отлетела на дорогу. Заскулив, еще живая, все соображающая понятливым собачьим умом, она поползла к хозяину, но в нее снова попало несколько пуль длинной прицельной очередью. Чара распласталась среди грязного жидкого снега, дернулась в последнем движении, в броске к жизни, к хозяину, заскулила жалобно, по-детски тоненько, и затихла.

Эта очередь зацепила и Панкова, уже мертвого, развернула его спиной к дороге, сверху на капитана упало несколько сырых тяжелых лепешек снега, прикрыло. Со стороны казалось – лежит себе дяденька среди камней, дремлет, а может, землю слушает, – обычный нищий, каких ныне много развелось на белом свете, в том числе и в Таджикистане. Ну а в России, конечно же, – и того больше…

– Товарищ капитан! – послышался из-за камней крик Дурова.

Пулемет Дуров отбросил в сторону, затвор сунул себе в карман – патронов все равно больше не было, потом, понимая, что душманам пулемет нельзя оставлять даже без патронов, а нести его тяжело, ухватил за дуло, размахнулся широко и что было силы хрястнул о камни.

Затем ударил еще раз и еще, потом подсунул под валун и постарался переломить по казенной части пополам. Можно было подложить под пулемет гранату и рвануть – разлетится, как миленький, но лишней гранаты у Дурова не было, а те две, что он держал, как неприкосновенный запас, на всякий случай, с которыми не расставался даже ночью, значили для него много больше, чем НЗ, от этих гранат зависела его жизнь.

– Товарищ капитан! – вновь звонко, по-мальчишески горласто выкрикнул Дуров, замер на мгновение, прислушиваясь, подаст капитан голос в ответ или нет. Все поняв, вскрикнул жалобно, давясь собственным криком, помотал неверяще головой. – Нет, товарищ капитан!

Панков лежал, не двигаясь, в прежней позе, сверху на него падал снег. На голос Дурова, поняв, что произошло, поднялись душманы, неспешно, кучно, заполонив собою все пространство дороги, – так, что снегу стало тесно, – двинулись вверх.

– Ну, идите сюда, идите, – звонким голосом позвал Дуров душманов, – подходите ближе! Я вам сейчас покажу, что такое дружба народов в действии, я покажу вам, как предавать братьев! Мало вы сидели на нашей шее, мало? Ну, подходите, подходите! – Дуров выдернул из автомата опустевший рожок, вставил новый, спаренный, перевязанный синей липучкой. – Подходите! Мы знатной компанией отправимся на тот свет. Вместе отправимся!

Он снял с пояса две «лимонки», положил их на камни.

– Ну, ближе, господа в галошах, ближе!

Дуров выждал еще немного, – лицо его от напряжения покрылось потом, руки подрагивали, – потом приложился к автомату и дал длинную неэкономную, как из пулемета, очередь, сбил с ног нескольких душманов, шедших впереди, смешал этот заведенный, громко вопящий вал, затем перевел «калашников» на одиночную стрельбу и стал отщелкивать душманов по очереди – он бил азартно, заведенно, иногда промахивался, иногда попадал, бормотал что-то про себя, словно сумасшедший…

Сержант сделал то, что с малым запасом патронов сделать было практически невозможно, – остановил атаку. Если бы дорога была чуть шире, он никогда не смог бы остановить душманов. До гранат не дошло. Дуров подхватил «лимонки», сунул их в карман, перезарядил автомат и, по-птичьи невесомо, сорвавшись с места, перепрыгивая через валуны, стараясь, чтобы спина его была хотя бы немного прикрыта камнями, побежал по дороге вверх.

Выстрелов он не слышал, хотя раза два пули просвистели около его головы, обдали нехорошим жаром, – все звуки забивала внутренняя боль, забивали усталость, медный грохот, прочно застрявший у него в ушах, дырявое сипенье легких, еще что-то, в чем он не мог разобраться – не до того было, гранаты на бегу больно колотили его по боку, постукивали тупо друг о дружку. Около большого, за который можно было встать в рост, камня он остановился, оглянулся назад и резко нырнул в сторону, за камень, в спасительное укрытие.

Подумал о том, что в одиночку он вряд ли сможет оторваться от душманов. А вообще – как повезет. Удастся остаться в живых – он будет благодарен Богу, судьбе, звездам своим, ангелу-хранителю, всем, кто переживает и молится за него, не получится – тогда что ж…

Минут через семь вал душманов снова возник из редеющей пелены падающего снега.

– Ну, блин, опять вы? Ну, ближе, ближе! – заведенно пробормотал Дуров. – Еще ближе!

Он подпустил душманов близко, но не настолько, чтобы можно было воспользоваться гранатами, ударил, как и в прошлый раз, длинной прицельной очередью, стиснул яростно зубы, словно давил челюстями железо, и просипел смято:

– Эт-то вам за капитана, г-гады, это вам за нашу тихую заставу, это вам за то, что вы все испохабили… За убитых ребят, за Трассера, за издевательства! Это вам за все, за все, за все!

Дурову и в этот раз удалось остановить душманов. Снег – слабенький, гаснущий, вместо того чтобы угаснуть совсем, неожиданно воспрянул духом и повалил с прежней силой – падал он густо, обвально, в пяти шагах ничего нельзя было увидеть, все растворилось в неприглядной холодной плоти, снег давил, сплющивал пространство, в нем Дуров ощущал себя, как в могиле. Отстрелявшись, он снова побежал по дороге вверх, к перевалу, до которого осталось совсем немного, чтобы скоро покатиться вниз, но не знал, дотянет до перевала или нет, – душманы могут подстрелить его гораздо раньше и тогда своей горькой судьбой он сравняется с капитаном, с Трассером, с десантником, оставшимися лежать убитыми в пулеметном гнезде. Сержант поднимался по дороге к перевалу, отстреливался, когда по нему начинали вновь бить из автоматов, делал короткие перебежки, исчезал в снегу, затем возникал вновь, одинокий, угрюмый, страшный, и душманы никак не могли приблизиться к нему, взять и бесились от этого, и редели их ряды… Потом Дурова не стало видно, он исчез.

А снег все падал и падал. Это был чужой снег. Такого снега в России не бывает.

1992–1996 гг.

Content

Валерий Поволяев
Тихая застава