Леонид Каганов

Лена Сквоттер и парагон возмездия

Эта рукопись в капусте

Обнаружена была.

Мы подробности опустим,

Бла-бла-бла и бла-бла-бла…

Настоятель монастыря Рю-седьмой

Часть 1

Я и мой офис

Меня зовут Лена Сквоттер

Я ненавидела свое имя, отчество и фамилию с самого детства. Об этом расскажу подробно, потому что это base не только моего identity, но и всех тех событий, о которых я решила повествовать. Мать при рождении дала мне такое банальное имя, словно произвела на свет не человека, а тюбик шампуня с еловым ароматизатором. Елена.

Быть может, отец Петр смог бы ее отговорить, если бы он существовал. Но мне о нем известно лишь то, что его звали Петром. Какова его фамилия и отчество, жив ли он, — это мать сочла нужным мне не сообщать. Насколько я разбираюсь в греческом, цель жизни существа по имени Петр состоит единственно в том, чтобы в конечном итоге пометить камень словом «камень». Возможно, так и произошло.

Фамилию я унаследовала мамину. Ее национальные корни врастали в такую глубину веков, что сегодня уже не существует лопаты, способной выкопать их, не разворошив всю планету. На первый взгляд могло бы показаться, что фамилия типично еврейская. Но это естественная человеческая реакция на любую звучную фамилию, которая хоть чем-то отличается от Козлов. Козлов — единственная экологически чистая от евреев фамилия, ведь даже евреев Ивановых я знаю двоих. Но проблема с этим возникла у меня лишь в пятом классе, когда Павлик Козлов приволок словарь Даля и прилюдно взахлеб поделился открытием. Это был первый и последний раз в моей сознательной жизни, когда я расплакалась на людях совершенно непроизвольно. В дальнейшем если я и плакала публично, то лишь с целью извлечь выгоду. Just imagine. Каково гёл, склонной в те годы к излишней полноте, гёл, которая закалывает свои длинные волосы на макушке модным в то время рингом, гёл, которая не без оснований уверена, что «жид» слово ругательное, возможно, даже непечатное, — каково ей узнать, что фамилия, которая и так ей никогда не нравилась, по мнению человека с фамилией Даль означает буквально открытым текстом: «жидовская булочка с витушкой поверху»?

Хорошая сторона в этой истории была лишь одна — это стало мне прекрасным уроком по решению private problems. На Павлика обижаться было глупо — им двигало idiotische любопытство. Но хамка Зоя по кличке Муха, которая днем позже посмела первой процитировать Даля мне в лицо с целью to piss me off, получила прямо тут, в туалете, — тем, что было под рукой. Муха с разбитой головой попала в больницу, я с мамой — на педсовет, а особым приказом директрисы отныне в нехитром парке школьного инвентаря все металлические совки были заменены пластиковыми.

Однако вернемся к национальному дискурсу. Пока я вертелась у зеркала в том розово-пряничном возрасте, когда впервые пробуют тайком если не сигарету, то мамину тушь для ресниц, пока я вглядывалась в отражение, мне все чудились в призрачном гештальте своего image восточные черты, подобные росчерку тонкой кисти на плотной славянской бумаге. Ради этого я была готова носить с гордостью даже свою фамилию. Оставалось выяснить, чья это была кисть — японская, корейская или китайская. В полном соответствии с циклическим движением восточной моды в российской столице я брехала о своем японском происхождении, затем — китайском, затем — корейском и снова о китайском (с небольшим перерывом на Вьетнам). Когда книжные лотки Москвы запорошило свежевыпавшими Мураками, я возвратилась к японской версии. В то время я как раз получала паспорт, и по этому случаю мы с мамой в очередной раз смогли поговорить по душам, что случалось крайне редко. Речь у нас шла совсем не об этом, но мама разоткровенничалась и вдруг призналась, что кисть — чукотская.

Это стало для меня настоящим ударом, хотя в то время я уже умела моделировать реальность по своему образу и подобию, и те люди, чьим мнением я дорожила, давно и прочно знали меня как японку-четвертинку, чей род уходил корнями в историю клана Минамото. То, что моя фамилия совсем не Минамото, а Гугель, — их не смущало.

Итак, мне было четырнадцать. Получив от мамы insight, а от судьбы — очередной нокаут, я решила вплотную заняться самостоятельным конструированием реальности. Сев за нотик, я набрала свое имя латиницей: Elena. Погоняла cursor туда-сюда минуты три и удивилась тому, как просто все гениальное. Еловый шампунь превращался в парагон богемы всего лишь одним штрихом, который следовало вставить после первой буквы. Вот так: e-lena. Оставив за собой право отзываться на «Лену», я получила шикарный сетевой ник, а также прекрасное свежее «Илена», возникшее само собой при обратной транскрипции.

Бледная от предвкушения, я взялась за фамилию. Признаться, целью моей была Илена Гоголь. Не то чтобы я чувствовала особую привязанность к покойному классику, изрезанному некрогендерными проблемами, просто это был ближайший яркий бренд.

Задача оказалась нелегкой, потому что открыто коверкать фамилию не позволяла совесть. И я отправилась за ментоловыми сигаретами — к тому времени я уже открыто курила при матери. Что за продукт или вывеску я случайно увидела тогда в ларьке — этого моя память не сочла нужным сохранить до сегодняшнего дня. Помню лишь смысл увиденного на вывеске: получить «о» вместо «у» оказалось легко, в английском для этого достаточно ее удвоить.

Вмиг докурив ментоловую до фильтра, я ощутила совершенно мистическое головокружение. В этот миг умерла Елена Гугель — непрофориентированная девочка-подросток с зачатками характера, и родилась E-lena Google — умная волевая женщина, будущий гениальный криэйтер и лучший в мире филолог.

На следующий день мой тогдашний френд зарегистрировал мне в интернете домен google.ru, который я поначалу в ту далекую эру использовала лишь как виртуальную подставку для красивого почтового ящика e-lena@google.ru.

Жизнь стала светлой и безмятежной. Но продолжалось это недолго — нашлись люди, возжелавшие покуситься на мое счастье. На горизонте появилась одноименная корпорация google.com, ныне всемирно известная. Она вызрела в интернет-инкубаторе, вылупилась и начала долбиться в Россию за жирными червями с похабным именем е-бизнес, оккупировав перед этим google.net, google.org, google.fr, google.de и остальные домены всех тех стран, где число программистов и компьютеров хоть ненамного превысило число ишаков и тележек.

Гаденьким письмишком на e-lena@google.ru меня вежливо попросили в течение месяца освободить домен для серьезной работы большой корпорации, заранее поблагодарив за понимание.

Будучи воспитанной в России, я тут же ощутила себя маленькой девочкой, которая строила во дворе свой кулич, пока не подъехал самосвал и не попросил уйти нахер отседва, потому что сейчас тут начнут строить дом. Однако я на всякий случай показала письмо френду и поинтересовалась, каковы законы насчет доменных имен. Оказалось, во всем мире действуют два простых закона, которые в русском народном лучше всего выражены поговорками: «Закон избы: кто первым встал, того и валенки» и «Закон электрички: жопу поднял — место потерял». Я оценила всю наглость требования, и первым моим желанием было ответить резко, одним словом. Но я взяла себя в руки и достойный ответ на просьбу формулировала весь вечер на чистейшем английском, начав издалека:

«According to the latest scientific research of your fellow countrymen, masturbation is widely spread among the wildlife; it can be observed in apes, dogs, cats, horses, bulls, and even elephants, the latter doing it in the most spectacular way due to the presence of the trunk. Incidentally, judging by the really elephantine scale of your claims regarding my domain property google.ru, you must have been exactly that animal in your previous karmic life. Therefore I am assured that you will be able to recall your habitual technics, and even the present absence of a trunk on your noble face won't be a serious obstacle for it.

With best regards, E-lena Google».[1]

Ровно через одни американские сутки я поимела телефонный разговор с нативным начальством, которое каким-то образом сумело выяснить мой домашний телефон. Кому случалось беседовать с американцами — тот знает, что они абсолютно не умеют говорить на хорошем английском. В том разговоре я изложила свою политику довольно четко и уже без красивых аллюзий: буду менять домен лишь после смены фамилии, фамилию же буду менять в законном браке, о котором пока речь не стоит, поэтому ваши проблемы останутся вашими надолго. Вместо того чтобы пожелать пятнадцатилетней гёл скорейшего замужества, американец повел себя жестко, пригрозив судом. Именно тогда я впервые услышала слово «Squatter», которое мне сразу понравилось, хоть и выглядело ругательным.

Через пару месяцев в России открылось местное представительство корпорации Google и состоялся суд. Не скажу, чтобы о нем много писала пресса, но заметку о гёл, противостоящей иностранной корпорации, сегодня можно прочесть в подшивках газеты «Свежая Россия» тех далеких лет. В этой газете работал мой тогдашний френд. Если бы френд всерьез владел искусством креативной публицистики, это могла получиться блестящая статья, аллегорически вскрывающая суть происходящих в России перемен. Бедная гёл, получившая в законное наследство ресурс, но не умеющая пока выжимать из него миллиардные прибыли, — против иностранного захватчика, знающего, как превратить ресурс в золотую жилу, но не желающего делиться с девушкой. Хотя пытающегося при этом остаться в рамках международного законодательства. Это ли не блестящая аналогия того, что происходило и происходит в России повсеместно, будто то ресурс нефтяной или доменный? Но мой тогдашний френд не обладал способностями создавать пиар такого уровня, поэтому дело ограничилось двумя скупыми строчками новостной ленты «Казусы и сенсации» о том, что впервые в российской судебной практике рассматривается дело о правах владения интернет-доменом.

Я думаю, если бы американцы или их российские наместники догадались предложить судье если не взятку, то хотя бы жвачку, дело решилось бы в самый короткий срок и самым решительным образом. Но они не догадались это сделать вовремя, а потом было поздно. Судья оказалась пожилой дамой с пигментными пятнами на лице и стальными глазами бывшей начальницы женской колонии. Эти глаза видели в жизни все мерзости в совокупности и без исключений, кроме самой последней — интернета. Судья входила в дело долго и осторожно, словно опасаясь, что из пачки сброшюрованных страниц выскочит кто-нибудь и пырнет ее заточкой.

Ситуация, когда судятся несколько мужиков с одной стороны, и взволнованная девушка пятнадцати лет с другой, была ей отнюдь не в новинку. Возможно, она провела не одну тысячу подобных дел и лишь здесь впервые столкнулась с ситуацией, когда коитус между мужиками и девушкой произошел в таких высоких материях, что его суть оказалась еще менее постижимой, чем непорочное зачатие. Особенно долго судья изучала ксерокопию моего паспорта. Подняв стальные глаза на российского наместника google.com, она задала единственный вопрос: «Фамилия ваша тоже Гугель?»

И, не дождавшись внятного ответа от остолбеневшего наместника, объявила дело закрытым.

Потерпев fiasco в суде, Google предложил мне немного денег, что меня дико удивило. Однако я не стала спешить, подумала еще месяц, навела справки, наняла адвоката (впервые послушав совета матери), и, наконец, я и Google пришли к соглашению. Компания получала навеки google.ru, а я — личную двухкомнатную квартиру в центре столицы, которая решала буквально все мои проблемы, включая общение с матерью.

С тех пор я стала относиться к всеобъемлющей плероме интернета очень внимательно и, наверно, одна из первых в этой стране поняла истинный смысл виртуальной недвижимости, которая прямо на моих глазах так чудесно сконвертировалась в недвижимость материальную. Правда, сквотить я еще толком не умела, лишь раза три теряла карманные деньги своих френдов, покупая перспективные, с моей точки зрения, имена наподобие prodaetsa.ru. Кажется, оно до сих пор продается.

Параллельным направлением моего инфантильного бизнеса стал креатив доменных имен. Первое задание от заокеанских воротил мне подкинул все тот же френд, оно было простым: придумать яркое и запоминающееся имя для очередного порносайта. Я погрузилась в работу и неделю прогуливала школу, блуждая по порносайтам. Вынырнула я из этого океана порока зрелой развращенной женщиной с пониманием того, что в этой сфере занято все — от банального sex.com и porno.net до немыслимых spermcoolgirlspartytoys.jp. Тем не менее я сумела предложить заказчикам воистину блестящий вариант оргазма, сконструировав анаграмму azm.org. Американцы от такого решения пришли в восторг, получили самый натуральный оргазм и обещали перечислить мне гонорар в тысячу долларов прямо в день открытия ресурса. Однако что-то у них не срослось, проект закрылся, так и не стартовав, и денег я не получила. Зарегистрировать azm.org на свое имя я не догадалась, и зря: когда через год с подобным заказом ко мне обратились российские порнодеятели, я с удивлением обнаружила, что azm.org уже давно и безнадежно занят одной до смешного религиозной организацией.

Впрочем, таких историй я могу рассказать миллион, но, чтобы перейти наконец к основному дискурсу этой книги, далекой от виртуальных проблем, мне придется рассказать еще одну онлайн-историю, являющуюся одновременно историей моего замужества. По понятным причинам вспоминать эти события мне неприятно, и расскажу я об этом чуть позже, когда представится свободная минута. А сейчас вполне достаточно сказать, что мне двадцать один, я не замужем и в паспорте моем значится «Сквоттер Илена Петровна».

Я обожаю свой офис

Я обожаю свой офис. Я не понимаю всех этих nuggers, которые ходят по коридорам с таким выражением фейса, словно Корпорация у них берет не восемь часов жизни за хороший оклад, а все двадцать четыре за чечевичную похлебку. Ноющий сетевой планктон недостоин даже жалости. Все они, naturally, произошли от обезьян, но не от той обезьяны, которая первой догадалась взять в руки палку, а от ее соплеменниц, которых эта палка тут же погнала работать.

Я обожаю свой офис и свое дело. Я просыпаюсь без будильника и еду в офис без принуждения — абсолютно по своей воле. Мне нравится здесь решительно все — и архитектура бывшего заводского корпуса, уделанного евроремонтом с той степенью displacement, с которой школьница раскрашивает себе лицо, впервые дорвавшись до маминой косметички.

Мне нравятся наши деревянные security за пропускными турникетами. Эти дылды, снятые с вооружения РФ, списанные и командированные на вечную гражданку — смотреть бразильские сериалы через перенастроенные мониторы слежения. Мне нравятся и сами турникеты с именными магнитными картами.

Я обожаю холлы своего офиса, выстланные ковролином такой синтетической непорочности, которая позволяет ему не загаживаться годами, несмотря на вечное столичное межсезонье.

Я особо люблю сломанный сегвей, навечно приваренный возле лестницы ржавым кронштейном. Он появился здесь задолго до меня. Легенда рассказывает, что директорат, вернувшись румяным из очередного бизнес-трипа по США, срочно закупил в офис три сегвея, чтобы сотрудники высшего командного звена могли с деловым ветерком перемещаться с этажа на этаж и между этажами. Директорат, вылезающий из своего флигеля разве что на корпоратив, забыл, что в здании бывшего завода нет пандусов, а сегвей по лестницам не скачет. Вероятно, сегвеи бы ездили хотя бы вдоль этажей, но один из них сразу уехал на дачу директората без заезда в офис, второй был в тот же день сломан под весом начальника отдела IT-продаж, а третий к утру украли неизвестные, оставшиеся такими форева. После чего слесарь по приказу директората намертво приварил последний сломанный, но уцелевший сегвей кронштейном под лестницу, чтобы заезжие иностранные партнеры видели, что у нас в Корпорации тоже все бывает круто, хотя сейчас временно не действует.

Офис гудит и держит темп. Рядом со мной несется старая язва из отдела кадров с ворохом бумажных папок. Зачем бумажные папки, если в Корпорации уже много лет все переведено на электронный документооборот, — загадка для всех, и, наверно, для нее тоже.

— Лена, — скрипуче произносит она, — вы-то мне как раз и нужны! — Она на ходу раскрывает свою папку.

— Я вся во внимании, Эльза Мартыновна.

— Какое у вас образование?

— Злокачественное.

— А если серьезно?

— Типун вам на язык.

— Лена, с вами невозможно разговаривать! — Язва на грани истерики.

— Да, Эльза Мартыновна. Зато со мной можно переписываться. Отправьте официальный запрос, обоснуйте причину, я официально отвечу. Вы отправите мой ответ на принтер и подошьете в свою папку.

Старая язва отстает, и я спиной чувствую, как она одними губами цедит мне в спину: «Ведьма!».

С ними нельзя иначе. Вся бюрократия должна быть электронной и подшиваться в электронные архивы. Иначе не ты будешь контролировать бюрократию, а она тебя. И я, и язва — мы обе понимаем, что она не станет сочинять для меня официальный запрос в центральную систему документооборота Корпорации. Во-первых, потому, что у нее это выходит не так смело, как налетать на человека в коридорах со своими dusty папками. А во-вторых, ей это не настолько нужно.

Я обожаю свой офис со всеми его недостатками и свисающими из распахнутых фальшпотолков проводами. Я люблю стойку кулера с вечно закончившимися либо стаканчиками, либо водой. Я обожаю офис. Но только до тех пор, пока он ведет себя смирно и не брыкается.

Рабочий день я начинаю с обхода курилок и комнат отдыха, чтобы поздороваться с офисными аборигенами. Первой сегодня мне встречается Эльвира. Я не суеверна, но день, начинающийся с Эльвиры, всегда оканчивается неудачами. Бывают такие специальные люди — разносчики неудач. С ними постоянно что-то происходит, и стоит тебе, как средневековому венецианскому терапевту, сунуть свой длинный нос в их очередную чуму, как чума перекидывается на тебя, и ты сразу чувствуешь недомогание — или физическое, или финансовое, но в любом случае — моральное. My way — сторониться таких людей. Но Эльвиру мне жалко.

Перед тем как попасть в Корпорацию, Эльвира была психологом. Разумеется, не в профессиональном смысле, а в смысле духовного состояния. Естественно, психологии она никогда и нигде не училась. Когда я при первом знакомстве имела неосторожность поинтересоваться, что она кончала, реакция Эльвиры оказалась странной: она вздрогнула так, что все ее и без того худые конечности пришли в хаотичное движение, побледнела, отступила на шаг, открыла рот, затем сжала кулаки, глотнула, прищурилась и прошипела: «Ты это прекрати! Твои рефлекторы на меня не действуют, не действуют!»

Разумеется, я решила, что виной тому оказалось слово «кончала», неудачно произнесенное мной и неправильно понятое Эльвирой. Лишь много позже я догадалась, что возмутил Эльвиру сам вопрос об образовании, который она истолковала как рейд ОМОНа глубоко в душу с проверкой документов. Спрашивать об образовании у Эльвиры было так же глупо, как требовать у верующего справку об окончании семинарии. Эльвира была не священником алтаря науки, а простой верующей в психологию: она регулярно посещала проповеди своей конфессии, участвовала в групповых исповедях, а на досуге зубрила ту единственную книгу, которую было принято читать в их храме. Разумеется, при первом знакомстве она насильно вручила эту книгу и мне, взяв слово, что я ее прочту. Книга оказалась написана далеким заморским пророком и переведена на русский так бездарно, что из каждой фразы торчали небритые пучки артиклей. Книга сулила просветление, немыслимый карьерный рост, гармонию, здоровье и, само собой, успех на личном фронте. Который должен был вот-вот превратиться из оборонного блиндажа, куда давным-давно не забредала нога неприятеля, в настоящий развернутый фронт военных сражений.

Как и положено любой литературе для dummies, книга дарила читателю свою простую картину мира. Согласно ей, наш мир управлялся всего двумя демоническими силами, черно-белыми до умиления. Одна из них была, разумеется, плохой, другая — хорошей. Все сложнейшие законы человеческой психики объяснялись взаимодействием этих двух абстрактных демонов. В комплекте к демонам прилагалась и своя куцая математика. Это микроскопическое чучелко науки явно было пародией на школьный курс алгебры — оно позволяло адептам книги мысленно складывать и вычитать полезных и вредных демонов. В целом это напоминало детский конструктор для читателя, чей разум не в силах представить механизма сложнее, чем рычаг и водопровод. Несмотря на то, что элементалии были понятны и ребенку, по всей книге шли рисунки и схемы в лучших традициях американского научпопа. Дочитать это merde до конца я не смогла, чем огорчила Эльвиру, хотя, похоже, она и не особо надеялась. Эльвира потом призналась, что с первого взгляда чувствовала: моя проблема в том, что моей психикой владею не я, а паразитические отрицательные рефлекторы, которые мешают мне получать из природы позитивные информационные аффекторы. А потому я должна избавиться от всех своих рефлекторов, для чего надо сходить на Тренинг. Именно Тренинг поможет мне избавиться от комплексов и решит мои проблемы, как это случилось когда-то с Эльвирой.

Святая вера Эльвиры в Тренинг, который когда-то решил все ее проблемы, была колоссальна, хотя крепко противоречила здравому смыслу: если проблемы решены, зачем продолжать ходить на тренинги столько лет подряд? Впрочем, со стороны Эльвирино излечение выглядело преувеличением. Честно говоря, я не знаю, какой она была до своего Тренинга, но, сколько я ее помню, Эльвира всегда дрожала как подержанный мопед, ее взгляд затравленно блуждал, стараясь не пересекаться с моим, а левое веко дергалось в такт голосу. Все это живо напоминало случай, когда однажды мой Moodak Петров из добрых побуждений установил на мой нотик программу, которая должна была дотошно следить, как работают остальные программы нотика. Разумеется, в электронных недрах тут же наступила гражданская война и тоталитарная бюрократия: нотик принялся дико тормозить и подолгу зависать. Петров получил внушительный распистон, шпионскую программу снял, и нотик заработал нормально. Видимо, похожую программу Эльвире поставили на тренингах, приучив беднягу постоянно наблюдать за работой собственной психики — отслеживать мотивы и искать у себя внутри причины каждого чиха.

Я рассказываю об Эльвире так незаслуженно подробно, потому что она стояла у истоков мифа, будто я — офисная ведьма и владею магией.

— Иленочка! — простонала Эльвира, схватив меня за рукав блузки. — Помоги мне, пожалуйста, я не могу больше! Я знаю, ты поможешь!

Я оглядела ее. Эльвира и впрямь выглядела сегодня особенно неважно.

— Что случилось, Эльвира?

Затравленно оглянувшись и дернув ухом, Эльвира приблизилась к моему лицу и, щелкая брекетами, прошептала с трагизмом Вертинского:

— Он меня домогается!

— Кто?

— Соловьев! Мой начальник!

Я не помнила, в каком отделе работает Эльвира.

— И что с того? — спросила я аккуратно.

Эльвира всхлипнула.

— Он хочет, чтобы я… чтобы… он угрожает меня уволить!

— А как же твои реффекторы?

— Аффекторы, — поправила Эльвира, шмыгнув носом. — Они на него не действуют!!!

— Чем же я могу помочь? — вздохнула я, аккуратно оглядывая лестничную площадку, где курил и бубнил самый разный народ, в поисках, куда бы отступить.

Сейчас бы очень не помешало встретить знакомого и вежливо отшить Эльвирочку. К сожалению, знакомых не было, и на нас даже никто не смотрел, кроме какой-то гёл с прозрачными глазами куклы. Эльвира, однако, истолковала мои взгляды иначе — словно я опасаюсь свидетелей. Она приблизилась ко мне и горячо зашептала в ухо:

— Илена, ну помоги мне! Ведь ты же ведьма!

Я поморщилась.

— Эльвира, я сколько раз тебя просила прекратить…

— Это все знают! — горячо и убедительно перебила Эльвира. — Ты же владеешь магией, ты можешь и навести беду, и отвести беду, ты можешь наколдовать увольнение и премию…

Если б я могла провалиться сейчас сквозь лестничный пролет, я бы это сделала даже с риском сломать каблук.

— Эльвира, что ты от меня хочешь? — устало спросила я.

— Отвадь его! Убери от меня!

— А сама ты не можешь?

— Я же не умею! Или дай мне заклинание…

Мне вдруг стало смешно. Я раскрыла нотик.

— Хорошо, я дам тебе заклинание. Оно не совсем для твоего начальника, а для начальника, который обманул, уволил и не выплатил зарплату…

— Он написал докладную и лишил меня премии! Он постоянно высчитывает мне штрафы за отсутствие на рабочем месте, а я…

— Спокойно. Ты обещаешь хранить заклинание в тайне и никому не давать?

— Обещаю! — горячо заверила Эльвира.

— Это может оказаться страшным оружием в чьих-то отчаявшихся руках. Ты же знаешь, проблемы с начальниками сейчас происходят сплошь и рядом. Сейчас я тебе отправлю файл. Тебе придется распечатать листок на принтере и прибить к этому листку степлером какую-нибудь частичку офиса.

— Какую?

— Любую. — Я чувствовала вдохновение. — Оторвать клочок обоев, отмотать бумаги из туалета, украсть пластиковый стаканчик, выдернуть волосок из усов охранника… Не важно. Важно в полнолуние прочесть текст на кладбище вслух троекратно и затем сжечь. Эффект гарантирован!

— Про кладбище… — Эльвира глотнула. — Это ты серьезно?

— Нет, — смягчилась я. — Всё, отправляю файл.

И я нажала на кнопку. На почту Эльвире отправилось вот это:

Начальник-обманщик жадный проклятый, не заплативший денег, зажавший зарплату, несчастий тебе, бед, разрухи да горя, присух твоему бизнесу, дефолт твоей конторе, позор тебе, гадина, жадина, чтоб твой логотип оказался краденый, чтоб твой слоган использовался кем-то, в коньяк тебе мочи, в кокаин тебе цемента, типун на язык, герпес на лоб, в штаны геморроя, чтоб тебе аренду подняли втрое, чтоб тебе откаты не катились обратно, чтоб тебя секретарша заразила, а чем непонятно, чтоб твои вклады вернулись с потерею, спецназ в масках тебе в бухгалтерию, чтоб твоя баба к массажисту переехала, чтоб тебе в бампер полтрамвая въехало, чтоб инвесторы деньги назад потребовали, чтоб клиенты судиться с тобою бегали, чтоб в твоем кабинете выла сигнализация, чтоб водоканал перекрыл канализацию, чтоб пожарник песка навалил в приемной, чтоб электрик штраф выписал огромный, чтоб санэпидстанция офис опечатала, чтоб все твои счета заморозили, падла, чтоб твоему заместителю испугаться и уволиться, чтоб тебе в сауне с авторитетами поссориться, чтоб на тебя патриархия с визгом наехала, чтоб налоговая просила взяток, а денег таких не было, чтоб тобой ФСБ интересовалась аккуратно, чтоб за тобой наружка велась, и всем это было понятно, чтоб менты у тебя даже денег не брали, чтоб твой юрист скрывался в Сенегале, чтоб тебе повестки из военкомата вдруг прибыли, чтоб в новостях сообщили про твои гигантские прибыли, чтоб у тебя сахар в моче повысился, чтоб ты в розыске по России числился, чтоб ты на сто килограммов поправился, чтоб ты правозащитникам и блогерам нравился, чтоб на тебя ордер три года как выписали, чтоб тебя даже на Кипр не выпустили, чтоб твой мобильник прослушивали сразу трое, и в штаны тебе, напоминаю, геморроя, чтоб ты с балкона бросился да не разбился, чтоб тебе следователь попался грубый и матерился, чтоб твою фирму растащили депутаты, и чтоб, наконец, ты понял — всё из-за той несчастной зарплаты, чтоб в твоей камере были одни гомики, ты черное пятно в белоснежных просторах российской экономики!

— Всё, Эльвира, беги читай почту, пока ее кто-нибудь не перехватил. И не забудь после удалить файл. Сделай все сегодня, тогда заклинание сработает через пару дней.

— Правда? — прошептала Эльвира. — Спасибо тебе! Спасибо тебе, огромное!

И она убежала.

Я вздохнула. Разумеется, заклинание сработает, и Эльвира избавится от своего Соколова… или Соловьева? Я открыла нотик и застучала по клавишам. А когда подняла глаза, снова наткнулась на взгляд той робкой гёл с прозрачными глазами куклы и полуоткрытым ртом, в безвкусной жилетке и отвратительных серых штанах. Она сделала шаг вперед и протянула руку, словно пытаясь голосовать вслед проезжающему джихад-таксо. На этой руке у нее болталась, во-первых, плетеная фенечка с бисером, что показывало низкий социальный статус, инфантилизм и IQ middle-класса, а во-вторых, тесемка с магнитным пропуском синего цвета. То есть гостевым.

Гёл протянула руку и, слегка заикаясь, произнесла:

— Простите пжалста… вы не подскажете… вы случайно не Лена Сквоттер?

— Илена Сквоттер, — поправила я, оглядывая ее отвратительный наряд, но улыбаясь необходимой для такого случая улыбкой. — Да, это я. Здравствуйте. Как добрались?

— Спасибо, хорошо, — улыбнулась оттаявшая гёл.

— Чай, кофе? — на всякий случай произнесла я ритуальное.

— Спасибо, я уже.

— Напомните, вы по какому проекту? — наконец задала я главный вопрос, решив, что формальности этикета улажены.

В тот момент я мысленно перебрала все дела, которые на мне висели гроздьями, но так и не смогла вспомнить это лицо ни по одной из своих историй. Да и безвкусная жилетка с бисерной фенечкой выглядели подозрительно.

— Илена… — Гёл улыбнулась своим накрашенным жвачкоприемником с непозволительной для делового этикета искренностью. — Меня определили к вам на практику!

Это со мной случается редко, но в этот момент я почувствовала, что мир перевернулся. Это было невозможно, это было немыслимо! Но оно стояло передо мной и улыбалось.

— То есть как это — на практику? Кто? Откуда? Зачем?

— Я на пятом курсе в Академии управления. — Гёл смутилась. — У меня практика. По окончании я буду работать в Корпорации, а сейчас меня…

— При чем тут я? Кто тебя направил ко мне?! — возмутилась я.

— Позорян, — пролепетала гёл.

Я распахнула свой нотик и заскребла ногтями по кнопкам, влетая в служебный интерфейс центральной базы документооборота. Ипатьевская слобода! Так и есть: документ номер 435173 от сегодняшнего числа гласил, что стажер Дарья Филипповна Босякова прикрепляется для прохождения практики к проект-менеджеру Илене Петровне Сквоттер. При этом стажер прикрепляется к проект-менеджеру на полный рабочий день и обязан сопровождать его на всех переговорах.

И я почему-то сразу решила, что за мной приставлена слежка от СБ. Схватив Дарью Филипповну за рукав, я двинулась прямиком даже не в кабинет Позоряна, а в директорат.

Любому, кто хвастает, будто распахивает дверь в директорский кабинет ногой, не верьте. Так говорят лишь неудачники, которые даже в собственную квартиру не решаются распахнуть дверь ногой, потому что в конце месяца квартирная хозяйка увидит царапину и поднимет квартплату. Дверь к директору не распахивают ногой даже французско-бельгийские хозяева Корпорации. Mauvais ton. Постучать, улыбнуться секретарше, спросить на месте ли, спросить разрешения, и только тогда, не дожидаясь разрешения, ввалиться в кабинет, волоча за собой обалдевшую Дарью Филипповну.

Господин Игнаптев имели ланч. Неистребимая российская ментальность, которая заставляет если не самих олигархов, то их верных сторожевых сфинксов питаться гамбургерами, сидя за рабочим столом из карельской березы, — она не имеет никаких объяснений. К этому просто надо привыкнуть. Они так питаются. Даже они. Огромные щеки работали как кузнечные мехи, и все это в целом напоминало реликтовую производственную гимнастику, о которой мне рассказывала когда-то мать. Итак, господин Игнаптев имели ланч. При моем появлении его глаза округлились и теперь по дизайну идеально гармонировали с раздувшимися щеками.

— Ах, простите, Илья Мурадович! — всплеснула я руками, изображая discomfiture. — Мне, наверно, лучше зайти позже… — И, прежде чем он кивнет, добавила: — У нас просто большое ЧП.

— Фто флуфилоф? — прожевал в пространство Игнаптев и сделал неопределенный жест кистью, который на языке бизнес-этикета как бы означал и предложение присаживаться, и предложение присоединиться к гамбургеру, хотя на самом деле, конечно же, не означал ничего, кроме gentile досады.

Я выдержала паузу, необходимую, чтобы он перестал давиться, и начала:

— Илья Мурадович, вы же знаете, я работаю без отпуска который месяц! Вы знаете, что я веду и ПЖ, и Циску, и этих наших pesky новосибирцев, и IBM, и РПЦ, и всю канадскую сеть, и Демидова с его шампунями, и Фольксбаттер с его маслом, и Снуппи, и Казахаэро, и это не считая интернета и IT-проектов! Вы же знаете, какое это дикое напряжение! Я за последние полгода сопровождала контракты на общую сумму семь миллионов долларов — я специально подсчитала, вы можете проверить! — Я распахнула нотик и искоса глянула в него. — Это я, как вы знаете, спасла переговоры с Демидовым! Это я подвинула Казахаэро по ставкам так, как никто даже не мечтал их развести! Это я выбила у Циски скидку еще на полпроцента! Я принесла Корпорации доход в полтора миллиона долларов! Этого, конечно, никто не подсчитывал, но…

— Даже чуть больше: один и шесть миллиона, — рассеянно перебил Игнаптев.

— Ах вот как?! — возмутилась я. — Ах, значит, за мной все пересчитывают?!

— Леночка, Леночка. — Игнаптев примиряюще поднял пухлую ладошку. — Мы за всеми считаем, мы все видим, мы вас очень ценим, и я решительно не понимаю, что, собственно, вызвало…

— Илья Мурадович, вы представляете, какой груз ответственности лежит на мне? Какая нагрузка? Ведь мне всего двадцать один год, и девочки в моем возрасте цветут и радуются молодости, и только я… одна… всегда… — Зажав ладонью рот, я расплакалась, представив Микки Мауса.

Я всегда представляю Микки Мауса, когда необходимо расплакаться при людях. Поначалу я представляла его во всех деталях с распоротым брюшком, теперь же мне достаточно поймать stream настроения. Когда мне было три года, мама купила мне плюшевого Микки, которого я полюбила больше, чем любила маму. Когда через год мама это поняла, она принялась шантажировать меня. Бить ребенка ей запрещала методичка «Kinder Psychologie» настойчиво присланная бабушкой из Мюльхайма и неправильно понятая из-за скверного знания немецкого. Поэтому мама считала гуманным срывать зло на моем Микки. Микки ставили в угол, Микки шлепали по furry попе, Микки запирали в ящике стола на неделю. Natürlich, ребенком я была неуправляемым, а моя мать отнюдь не являлась парагоном спокойствия. Но все зло, причиненное Микки, не заставляло меня устыдиться проделок, а лишь оправдывало их, толкая на новую месть, словно за расстрелы партизан. Я не помню, в чем заключалась та проделка, после которой у Микки сгоряча были отрезаны уши маникюрными ножничками. Опомнившись, мать и плакала, и извинялась, и сама пришила их обратно, оставив неизгладимый шов в детской душе. Мы в тот раз помирились, но это продолжалось недолго — в следующем приступе fury мать теми же маникюрными ножничками вспорола Микки живот, а после для чего-то запустила руку внутрь и цинично выбросила на пол клок синтепона. Позже она, конечно, клялась, что по сравнению с некогда отрезанными ушами нынешняя небольшая щель в боку и клок синтепона казались ей менее обидным поступком. Она не учла, что в свои пять лет, благодаря посредственному телесериалу про больницу, я уже имела самые общие представления об анатомии и хорошо понимала, что вырванный из брюшины и упавший на пыльный пол синтепон несовместим с жизнью Микки, в отличие от отрезанных ушей. А увиденный в гостях мультик про вуду-зомби однозначно давал понять, какая судьба ждет Микки, если я осмелюсь продолжать считать его живым. Микки, к утру зашитый мамой, был мною в тот же день тайно похоронен в тихом углу нашего поганого двора под кустом сирени.

«Леночка, Леночка, Леночка!» — услышала я ритмично доносившиеся звуки, и в мои губы начал робко тыкаться пластиковый стаканчик с водой.

— Павлик? — прошептала я одними губами, сжимая в руке плюшевого Микки с заплаткой на пузе. — К черту Корпорацию, к черту горы и деструктив, зачем мне эта бесконечная желчная суета, разве для того я живу на свете?

— Леночка, Леночка, да что с вами?!

Я поняла, что отвлеклась и переиграла. Впрочем, это было к лучшему — я знала, что произвела нужный эффект.

— Простите, Илья Мурадович, — выдавила я, мотнула челкой, и слезы разом высохли, словно всосались в щеки, оставив пару тянущих дорожек. — Простите. Стресс. Критические дни. Кризис.

— Конечно, бывает! — закивал Игнаптев.

Все-таки он был неплохим дядькой — надо же, вылез, оказывается, из-за стола, сбегал за водой…

— Так о чем мы говорили? — спросила я. — Ах да. Ко всем этим бедам с Микки… э-э-э, простите, с Демидовым и Циской, добавляется еще тоталитарная слежка.

— Слежка? — насторожился Игнаптев и его рука сама собой потянулась к поясу, невольно пытаясь нащупать даже не пистолет, а мобильник, что в наше время стреляет безотказнее. — Какая слежка?

— За мной следит наша СБ! — всхлипнула я и прикрыла глаза ладонью так, чтобы сквозь щели пальцев хорошо видеть его лицо.

Лицо у Игнаптева вытянулось и рот слегка приоткрылся, как у человека, который услышал новость. Вряд ли Игнаптев обладал театральными талантами.

— Как? — крякнул он. — Ну, как за всеми… Посещаемость… Почта… Мы ж им за это деньги платим. Большие, кстати. Чота…

— Если бы! — Я демонически усмехнулась, а затем резко схватила за рукав и вытолкнула вперед Дарью Филипповну, стоявшую онемевшим столбом все это время. — Вот! Вот они кого приставили за мной следить!

На лице Игнаптева отразилась такая гамма чувств, что я поняла: если бы у меня сегодня действительно были критические дни, мое поведение было бы простительно, а так, наверно, надо начинать пить какие-нибудь витамины. Тревога явно оказалась ложной — никакая СБ за мной не следила.

— Господи, Леночка! — всплеснул руками Игнаптев. — Это же… э-э-э… Дина? Пардон, Даша. Даша, практикант! Это я ее к вам направил!

— Вы? Лично вы?

— Даша, милая, оставьте нас на минутку? — Игнаптев опомнился и энергично махнул рукой.

Даша на деревянных ногах скрылась за массивной дверью.

— Это дочь поварихи моей первой жены, — деликатно понизив голос, продолжил Игнаптев. — Она заканчивает какой-то колледж, понимаете? И… меня попросили… помочь девочке набраться опыта, ввести в курс, так сказать. А кто это сделает лучше вас, Лена? Наверно, мне надо было с вами это обсудить, но я был уверен, что Позорян… вы ведь у Позоряна в отделе работаете, да? Все не могу запомнить…

Я проигнорировала этот неуместный вопрос. Мне было очень стыдно. За эти несколько месяцев я уже выяснила, в каких случаях Игнаптев врет, а в каких недоговаривает, и как это у него отражается в мимике. Игнаптев не врал — эта useless дурочка вовсе не была шпионкой, у него и в мыслях не было такого. И моя idiotisch подозрительность выглядела теперь очень idiotisch.

— Я был уверен, что вам давно нужен помощник, — с мягкой укоризной продолжал Игнаптев. — Если вы не хотите практиканта — я заставлять не буду. Хотя мог бы. Я понимаю, вы творческая личность, но зачем же при девочке такое устраивать, Илена? — Он повернул запястье и глянул на часы.

— Простите, Илья Мурадович, — искренне произнесла я. — Не знаю, что на меня накатило. Конечно, я возьму девочку.

Честно говоря, брать ее мне совершенно не хотелось. Но, видно, я переборщила с Микки и поддалась теперь эмоциям — отказать Игнаптеву я уже не могла. Все-таки он был очень мягкий и приятный человек, этот наш Игнаптев.

Так у меня появилась своя практикантка, и это стало лишь началом приключений того длинного дня.

Визитки

Даша семенила за мной, едва поспевая. Я уже смирилась с мыслью, что теперь всюду мне придется таскать за собой это чучело. Чучело тоже находилось под впечатлением от утренней сцены и молчало. Я мстительно послала ее на самую дальнюю экспресс-кухню сделать кофе, а сама села на банкетку и раскрыла нотик. Вернулась Дарья и робко протянула мне стаканчик с мутной жижей:

— Сахар я ложить не стала, думала…

— Класть. Класть, а не ложить, — мрачно перебила я. — Ну, рассказывайте, Дарья Филипповна о себе. Будем знакомиться.

— Мне двадцать три года… — начала она. — Вы не думайте, что я маленькая. Я смышленая, правда!

Я поперхнулась кофе.

— Дальше.

— Я учусь в Академии управления на пятом курсе по специальности «Организация и планирование учета»…

— Дальше, — мрачно потребовала я.

— О чем же рассказывать? — растерялась Даша.

К тому времени я уже нашла ее в «Одноклассниках» и бегло изучала досье, списки друзей, tasteless пляжные фотки и vulgar фотки с кошкой.

— Это все, что вы можете о себе рассказать? — рассердилась я. — Двадцатитрехлетняя закомплексованная гора мяса в шестьдесят кило, которая наливает кофе в пластик вместо висящего для этой цели фарфора, которая ложит сахар, и все, что может о себе рассказать, — это название ВУЗа? Не с первого раза поступила? Двадцать три года, пятый курс…

Даша понурилась, и губы ее задрожали.

— Зачем вы так? — произнесла она с unique трагизмом.

Я подумала, что угадала — наверняка поступила не с первого раза, и с этим у нее связаны неприятные воспоминания. Даша продолжила:

— Зачем вы так про меня? Я же всего пятьдесят три кило вешу, не шестьдесят!

Я снова поперхнулась кофе.

— Хорошо, Даша. Тогда просто расскажите о себе. Знаете, как в анкетах? Пол, возраст, место рождения, родители…

— Я родилась в Москве. Моя мама работает поваром у госпожи, которая лично знакома с каким-то начальником Корпорации. И мама попросила, чтобы она попросила, чтобы он попросил…

— Как зовут маму? — перебила я.

Даша назвала, и я тоже нашла ее в «Одноклассниках». С одноклассниками у мамы было плохо даже для ее возраста — всего два. Видно, класс был пьющий или уголовный.

— Давайте дальше. Отец?

— Отец от нас ушел, когда я только родилась. Его зовут Филипп Босяков, он водитель автобуса, но мы почти не общаемся.

— Замечательно! Дочь кухарки и извозчика хочет стать менеджером! И вы всю жизнь прожили с мамой?

— С бабушкой.

— О боже. Сочувствую. Ну, хорошо. Сколько длится ваша практика?

— Месяц…

— Месяц. Месяц мы будем работать вместе. Ясно? Поэтому у нас не должно быть друг от друга никаких тайн. Какие у вас есть тайны?

Даша готова была расплакаться.

— Хорошо, я скажу, — прошептала она. — Только никому не говорите! Обещаете?

— Постараюсь.

Она откинула с лица белокурый локон, наклонилась к моему уху и доверительно прошептала:

— Я плохо знаю английский!

Я ничего не ответила, пытаясь осмыслить две новости. Одна была хорошей: практикантка не шпионка. Вторая новость была плохая: практикантка оказалась полной дурой. Впрочем, с этим уже можно было работать.

— Хорошо, Даша, а что вы знаете обо мне? — спросила я.

— Ой, ничего пока… — растерялась она.

Я хмыкнула.

— Но вы же меня как-то узнали в лицо?

— Я… мне сказали, чтобы я нашла Илену Сквоттер… А там, в вестибюле, стенгазета с поздравлениями сотрудниц с Восьмым марта, и…

— Мне сказали… — передразнила я. — А интернетом вы совсем не умеете пользоваться?

Дарья прижала уши, открыла рот и стала напоминать глупую домашнюю nauticle pig.

— Умею, конечно, — ответила она. — Но разве там можно что-то найти по фамилии?

— Значит, не умеете, — констатировала я.

— Но там так много лишней информации! Я даже по своей фамилии ничего найти не могу! — оправдывалась Дарья.

— Вообще ничего?

— Вообще! Как в поисковике наберу «Босякова» — так пять страниц политических новостей!

— Каких-каких новостей? — заинтересовалась я, набирая «Босякова» без имени и отчества.

— Всякая ерунда, — отмахнулась Дарья. — «По решению председателя Верховного суда города Москвы господина Ф. Босякова», «По заявлению председателя Верховного суда города Москвы господина Ф. Босякова»… И так первые двадцать страниц.

— Это вы называете ерунда? — изумилась я, разглядывая выдачу то Гугля, то Яндекса. — Да вы с ума сошли, Дарья! Это не ерунда, а подарок судьбы! Радуйтесь!

— Чему же здесь радоваться? — искренне удивилась Дарья.

— Да с такой выдачей по фамилии вы должны всюду махать паспортом и говорить, что пожалуетесь своему отцу, председателю Верховного суда города Москвы!

— Да какой он мне отец? — возмутилась Дарья. — Он даже не родственник, просто однофамилец!

— А вот это уточнять не надо!

— То есть — врать? — изумилась Даша.

— Зачем сразу врать? Врать не надо. Просто никогда и никому не говорите, что ваш отец водит автобусы. Вместо этого спрашивайте зловеще: вы разве не в курсе, кто мой отец? И про такую организацию — Верховный суд города Москвы — тоже ничего не слышали? Это два совершенно разных вопроca. Но они окажут amazing эффект, когда вы научитесь задавать их без паузы один за другим.

— Да он же Федор, а не Филипп! — в отчаянии воскликнула Даша. — А я — Филипповна!

— Да, он Федор, — подтвердила я, глянув в нотик снова. — Федор Босяков. А вы — Дарья Филипповна. Но это уже не имеет никакого значения. Люди идиоты, Дарья! Они никогда не обратят внимания на эту мелочь, поверьте. А если даже обратят, то придумают себе объяснение сами. Например, что вы не родная дочь, а приемная или внебрачная.

Дарья молчала, вид у нее был несчастный и непонимающий.

— Когда я еще училась в школе и носила фамилию Гугель, — пояснила я, — в параллельном классе был такой мальчик-татарчик Леня Гусель. И что вы думаете? Не было учителя в школе, который при первой перекличке не спросил бы: «Лена Гугель? Хм… а Леня Гусель из класса „Д“ не родственник?» Родственник! Дебилы!

— Нет, — выдохнула Даша, опустив ресницы. — Я так никогда не смогу!

Я фыркнула и пожала плечами.

— Дело ваше. Я ж не заставляю. Это достаточно сложные приемы современного бизнеса, для зачета я их от вас не потребую. Кстати, о зачете… — Я встала и торжественно протянула ей ладонь: — Поздравляю, Дарья, вы приняты на практику к Илене Сквоттер!

Даша пожала мою руку с огромным почтением.

— Обо мне вы знаете мало, — продолжала я, — но скоро узнаете. Мы будем работать вместе, я постараюсь научить вас всему, что умею. И я за месяц сделаю из вас не просто менеджера, но толкового современного человека. Это будет для вас бесценный опыт, а для меня — небольшой экспириенс преподавания. Итак, вы готовы?

Она поспешно закивала.

— Первый урок: все, что я говорю, — выполняется беспрекословно! Скажу упасть в лужу — упасть в лужу. Понятно?

— Понятно, Илена Петровна, — с готовностью кивнула Даша.

— Второе: обращаемся друг к другу на «вы» и по имени. Я буду говорить «садитесь, Дарья», вы мне будете отвечать «спасибо, Илена». Так работает бизнес. Понятно?

— Понятно.

— Третье: все, что вы от меня услышите, является тайной бизнеса. Вы же понимаете размах Корпорации? Ни одному человеку в мире, даже свой матери и бабушке, вы не должны передать ни одного моего слова. Потому что болтуны в бизнесе не живут. Понятно?

— Понятно.

— Тогда сейчас мы пойдем по бутикам, и вы, Дарья, купите и наденете то, что я укажу.

— Но у меня с собой нет денег! — испугалась Даша.

— Бухгалтерия оплатит, — строго ответила я.

Первую кофту мы купили в ларьке у метро — к большому изумлению Дарьи.

— Запоминайте, Дарья, — объясняла я. — Мы — менеджеры. Это звучит гордо. Менеджеру следует одеваться правильно. Что такое правильно? По-любому сегодня все вещи делает Китай. Это все подделки. Китай делает плохие подделки и нормальные подделки. И те и другие приезжают в Москву и попадают на рынки, в ларьки, в бутики и торговые центры с одинаковой вероятностью. Разница только в цене. Если вещь сделана нормально — это видно издалека. Никто не станет изучать с лупой ваш ярлычок. К тому же помните: решения в бизнесе принимают мужчины. А мужчины, Дарья, это крайне тупые существа, которые ничего не понимают в дизайне женской одежды. Поэтому кофту мы можем купить в ларьке.

— Но…

— Не перебивать! — Я топнула ногой. — Продолжаю. В эпоху глобализации любая лохушка имеет возможность одеться на рубль как принцесса эльфов. Как вы думаете, Дарья, почему лохушка этого не делает?

— Не знаю.

— Потому что она — лохушка. Вот и вся разница. Я понятно объясняю?

Даша кивнула.

— Идем дальше. Нам направо, кстати, — вон к тому центру. Итак, на что смотрят в бизнесе? В первую очередь — манера поведения. Этого, увы, не купишь. Затем — маркеры. Что такое маркер? Это предмет, который показывает статус. У вас, Дарья, извините, статус Schulerin. Нитки с бисером на руке — в помойку. Сумочку вашу тинейджерскую ужасную…

— Конечно, понимаю, — засуетилась Даша, сдирая бисерный мусор.

Я указала рукой на стеклянную дверь торгового центра:

— Сюда и на эскалатор, на второй этаж. Про сапожки, бижутерию вашу похабную мы поговорим позже. Из статусных предметов, Дарья, важны три: авторучка, часы и мобильник. Нам, женщинам, легче: мы можем обойтись без часов, без этого уродливого куска полированного чугуна, набитого алмазами и шестеренками.

— Можно вопрос? — спросила Дарья. — А зачем авторучка, если все можно записать в нотик?

— А магический ритуал подписания договора — пальцем проводить? Впрочем, мы, женщины, можем обойтись и без авторучки — ее обязан предложить мужчина. Но мобильник… Мобильник должен быть на высоте! Мобильник кладется на стол как мужское достоинство в начале любых переговоров! Даже если их ведут женщины. А в последнее время всё ведут женщины. В общем, запоминайте, Дарья: крутым считается тот, у кого мобильник короче и тупее. В идеале — размером с мизинец и одна кнопка «ответить на звонок». Такой мобильник не способен даже отправить SMS, но зато весь усыпан шанкрами бриллиантов. Это что касается крутых. А вот деловым считается тот, у кого мобильник, наоборот, больше и умнее. В его мобильнике не должно быть брюликов, только со всех сторон кнопки и выдвижные экраны. В чем разница между крутым и деловым человеком?

Даша завороженно помотала головой.

— Крутой — это тот, кто дает бабло, но ни о чем не договаривается. Договаривается обо всем деловой, но бабла у него нет. Понятно объясняю?

Даша снова помотала головой.

— Ладно, проехали, — кивнула я. — Поймете позже, Дарья. Важно усвоить, что вашу дешевую пудреницу с кнопками надо раздавить каблуком. Сейчас мы купим нормальный наладонник — нативный, он не может стоить меньше полутора тысяч баксов. Но бухгалтерия оплатит. После чего мы поставим нормальную мелодию звонка. Заметьте: я даже не спрашиваю, какая мелодия стоит сейчас у вас. Хотя могу себе вообразить в общих чертах… Представляете, если она заиграет на переговорах?

Краем глаза я увидела, как Даша опустила голову и залилась румянцем до самых ушей.

Shopping утомляет даже женщину. Когда мы прошли весь квест примерочных и привели Дашу в тот минимальный вид, который не раздражает сетчатку в бизнесе, я уже порядком устала. Пришлось сделать пару звонков и отбить сегодняшние встречи. Честно сказать, они мне были неинтересны — чистая с моей стороны beneficenza по отношению к Корпорации.

Мы зашли перекусить в кафе, и, подкрепившись, я нашла в себе силы продолжить вводную лекцию:

— Запомните, Дарья, последний закон имиджа: наш паспорт — это визитка. Как мент в начале разговора просит показать паспорт, так люди бизнеса обмениваются визитками. Человек, который возьмет чужую визитку, рассеянно похлопает себя по карманам и скажет, что у него как раз закончились, выглядит как клошар, который явился на переговоры, распространяя Gestank, и теперь извиняется, что у него дома закончилось мыло. Визитку можно не подать только в том случае, если ты крутой, а не деловой. Тогда у тебя есть личный секретарь — деловой, который даст свою. Ясно?

— У меня нет визитки… — огорчилась Даша.

— Визитку мы напечатаем в офисе. Первое, что я сделала, когда пришла в Корпорацию: я заказала для офиса портативный станок, поставила на третьем этаже и слежу, чтобы он всегда был заправлен.

Видно было, что Даше хочется что-то спросить. Наконец она решилась:

— Илена, а вы здесь давно?

— Полгода.

— А где вы работали раньше?

— У меня был офис дома, — ответила я. — Частный бизнес. Я начинала с киберсквоттинга, потом занималась интернет-проектами, потом стартапами… Но работать в Корпорации — это совсем другой уровень.

— Вы бросили свое дело и вышли на службу по найму? — удивилась Даша, и я с удовольствием отметила, что уже через четыре часа общения со мной девочка начала умнеть.

— Я похожа на офисный планктон? — спросила я в лоб.

Даша отрицательно покачала головой.

— Вот вы и ответили на свой вопрос, Дарья.

Похоже, на свой вопрос она не ответила, но промолчала.

— Итак, продолжаем. Визитка бизнесмена отличается от визитки лоха только дизайном. К счастью для нас, дизайн утверждает наша Корпорация, а им — дизайнеры из головного офиса во Франции. Поэтому на вашей визитке, Дарья, все будет строго. Но понимать толк в визитках мы обязаны, потому что те, с кем мы работаем, frequentemente рисуют свои визитки сами, и по ним можно читать судьбу эффективнее, чем по линиям ладони. Запомним основные правила. Если на визитке перечислено несколько должностей — это кто?

— Важный человек?

— Разнорабочий айтишник. Или авантюрист-самозванец — если там пышные ученые звания и слово «президент» в любой форме — так они обычно себе рисуют. С такими мы вообще не работаем. Сразу в трубу. Далее. Если на визитке больше одной строчки текста — это кто?

На этот раз Даша просто тактично промолчала.

— Это нищеброд-самоделкин, — объяснила я. — А вот если на визитке текст на двух языках, это кто?

— Человек, знающий два языка? — предположила Даша.

— Тьфу, — рассердилась я. — Запомните: два языка знает любой! По крайней мере делает вид, будто знает. Два языка на визитке — это ничего не значит, кроме того, что человеку приходится работать с иностранцами. Это ему в плюс. Далее, по дизайну. Если на визитке используется больше трех цветов — это кто?

— Несерьезный человек, — предположила Даша, и я снова с гордостью отметила, что девочка и впрямь умнеет на глазах.

— Школьник, — кивнула я. — Либо начальник типографии. А если на визитке указано несколько телефонов и факс?

— Работает в офисе?

— Да, конечно, в офисе. Но только это означает, что он — никто, и решения принимает не он. Тому, кто принимает решение, незачем указывать гроздья телефонов. Идем далее. Если визитка не прямоугольник — кто это?

— Э-э-э…

— Дизайнер. Говорить нам с ним не о чем — это не наша область. А вот если визитка деревянная, бархатная, резиновая, железная, — это кто?

— Начальник дизайнеров?

— Нет. Это мелкий vendedor, который случайно разбогател и скоро опять будет нищим. Но пока этого не произошло, для нас он — просто подарок Фортуны.

Похоже, я вошла во вкус, и пора было остановиться, но остановиться уже не получалось:

— Теперь, когда мы знаем про визитки все, осталось два момента. Первое: какой должна быть визитка у нас?

Даша пожала плечами.

— Запомните, Дарья: у нас должно быть много визиток на разные случаи жизни. В зависимости от того, какое мы хотим произвести впечатление.

— Но если партнеры соберут наши разные визитки — они разве не удивятся? — спросила Даша.

— Никогда! — хмыкнула я. — Потому что момент номер два: только лохи и нищеброды коллекционируют чужие визитки. Собирать визитки — все равно что использованные носовые платки. Нормальный бизнесмен сканирует контакты в нотик, а визитку кидает в шреддер. Clear?

На всякий случай Даша кивнула.

— Всё, — сказала я. — Ланч закончен. Сейчас мы вернемся в офис, и я покажу, что такое настоящая работа.

Гостевой пропуск Даши второй раз не сработал, и мне пришлось выйти на крыльцо, распахнуть нотик и потратить четверть часа, чтобы ей выписали постоянную карточку и принесли сюда, вниз. Что-что, а пропускной режим в Корпорации всегда был на высоте.

Пока мы ждали, Даша нервничала — она то рассматривала свой смартфончик, то вынимала пудреницу и смотрелась в зеркальце, а потом вдруг вытащила vulgaris кусачки для ногтей и принялась обкусывать ногти самым indecent образом. Я не выдержала и треснула ее по руке — кусачки выпали и укатились под крыльцо.

— Вы с ума сошли, Дарья Филипповна? — прошипела я. — А ну прекратить меня позорить!

— Простите, — пролепетала Даша и жалобно показала глазами вниз. — Я больше не буду… Но… Можно я их подберу?

— Можно, только быстро! — с отвращением кивнула я.

Даша быстро сбежала вниз и полезла под крыльцо, приняв ту позу, какой в комиксах изображают блондинку, пытающуюся заменить лопнувшее колесо. Я отвернулась от стыда за свою практикантку.

— Нашла! — радостно сообщила Даша, вернувшись. — Но там под крыльцом столько мусора валяется… Я там нашла чью-то флешку!

Я нехотя повернулась. В руке Дарья держала маленькую розовую флешку на грязном шнурке, которая, видно, зимовала под этим крыльцом.

Прежде чем Даша успела опомниться, я augenblicklich вырвала у нее из рук эту флешку, шлепнула на бетон крыльца и с силой размолотила каблуком в труху. Потом салфеткой аккуратно собрала эту труху, сходила и высыпала в урну. Когда я вернулась, глаза у Даши были круглыми. В них читалось: «И эти люди мне запрещают обкусывать кусачками ногти!»

— Так надо, — объяснила я, сама уже не понимая, почему так поступила, хотя могла просто выкинуть. — Запомните, Дарья: подбирать чужие флешки так же мерзко и опасно в плане инфекций, как докуривать чужие бычки или доедать огрызки яблок, найденные под крыльцом!

Даша испуганно кивнула.

Тут, к счастью, hombre на побегушках вынес ее пропуск.

Когда мы попали внутрь, дорогу мне снова перегородила verfluchte Эльза Мартыновна.

— Лена, — скрипуче произнесла она с easy укоризной, — а я же вас ищу!

— Что-то стряслось, Эльза Мартыновна? — сухо произнесла я.

— Вы не могли бы зайти ко мне в отдел? Надо кое-что уточнить и подписать.

— Сожалею, Эльза Мартыновна, у меня сейчас абсолютно неотложное совещание. А что случилось?

Эльза Мартыновна замялась.

— Мы потеряли вашу трудовую книжку. Ее придется переоформить.

Это мне уже совсем не понравилось.

— Простите, Эльза Мартыновна, вы вообще в своем уме? Вы что такое говорите? Они потеряли мою трудовую книжку! Good news everyone! Так ищите же, ипатьевская слобода! Или это я должна ее искать? А может, я должна бросить все свои дела, отменить все встречи и бегать переоформлять книжку, которую вы не можете у себя в бардаке найти?

— А вы не кричите на меня, Сквоттер! — зловеще зашипела Эльза Мартыновна. — На меня еще никто не смел повышать голос! Я сорок лет работаю в отделе кадров! Я возглавляла кадровый отдел еще когда здесь был двенадцатый подшипниковый завод имени…

— Зато я никогда не возглавляла кадровых отделов, поэтому меня абсолютно не интересует ваша биография, — перебила я. — За сорок лет можно было научиться не терять чужие трудовые книжки. А завтра вы скажете, что и мой трудовой договор потерян?

Это был меткий удар. Эльза Мартыновна гневно пошевелила ноздрями. Я выдержала многозначительную паузу и продолжила:

— Если вы хотите и дальше продолжать работать у нас в Корпорации, будьте любезны, Эльза Мартыновна, общаться строго в установленном порядке и строго по необходимости. А не караулить меня в коридорах!

— А где же мне вас караулить? — сварливо выкрикнула Эльза Мартыновна. — Когда вы последний раз были на своем рабочем месте?

Я почувствовала, что теряю терпение.

— Эльза Мартыновна, еще раз повторяю: если вы хотите остаться работать в нашей, — я сделала многозначительную паузу, — Корпорации, то будьте добры общаться так, как это принято у нас: посредством электронного документооборота.

Тут до нее дошел смысл моих слов.

— Сквоттер! Вы мне угрожаете увольнением? Вы? Мне? Да вы… кто вы…

— Не угрожаю, Эльза Мартыновна, — перебила я. — Просто предупреждаю. Запомните наш разговор, пожалуйста.

И, не оборачиваясь, двинулась дальше. Даша мертвой тенью двинулась следом.

— Ведьма! Сучка блатная! — раздался сзади едва разборчивый клекот — не столько на звуковой, сколько на ментальной волне.

Я повернулась к Даше.

— С ними — только так. Иначе они не понимают.

— Как ты ничего не боишься? — выдохнула Даша, от чувств перейдя на «ты».

Я пожала плечами.

— Боится тот, кому есть что терять.

Мы не спеша двинулись по всем этажам, курилкам, экспресс-кухням и комнатам отдыха.

— Наша Корпорация, — объясняла я, — занимается сразу всем. Как это принято в Японии и России. Только Япония это делает как Япония, а Россия — как Россия. Формально Корпорация создавалась, чтобы заниматься IT-решениями. Надо объяснять, что это?

— Надо, — кивнула Даша.

— Не надо. — Я покачала головой. — Это не пригодится — на то у нас есть технические отделы, а мы — бизнес-элита. Так вот, формально мы занимаемся IT-технологиями, но это и интернет, и банки, и компьютерные игры, и все, что угодно. Это не мешает Корпорации продавать лес и уголь, играть на бирже, гонять вагоны с товарами из Китая в Цюрих и клепать промо-ролики на заказ кому попало. Наш центральный офис состоит из правого крыла, левого крыла и центрального здания завода. А еще есть филиал на Дмитровке и представительства в других городах. У нас работает больше пяти тысяч сотрудников. Они могут никогда не встретить друг друга. Поэтому наша задача — крепить деловые контакты внутри Корпорации. Я веду кучу проектов и постоянно набираю новые. Вы представляете, на чем держится в России любой бизнес?

Даша помотала головой.

— Объясняю. Весь бизнес в России держится на откатах. Что такое откат, знаете?

— Взятка?

— Не совсем. Откат — это взятка, которую получает тот, кто ее дает.

— Как это? — Дарья открыла рот и захлопала своими horrible ресницами.

Я поморщилась и махнула рукой.

— Хорошо, считайте, что это взятка. Лень объяснять. Так вот — ни один договор в России не подписывается без отката. Откат дает одна сторона другой, или другая — первой, а чаще всего — обе друг другу. По каждому соглашению проходит огромное количество откатов на самых разных уровнях. Договориться об откате при заключении договора — это очень тонкое умение, основанное на ритуальных танцах. Этому искусству, боюсь, я за месяц вас обучить не смогу. Но в будущем вы научитесь.

— То есть те, кто заключают договор, наживаются, обманывая хозяев? — изумилась Даша.

Я даже фыркнула.

— Да вы бредите, Дарья! Запомните: хозяев обманывать не надо. Хозяева-то как раз и получают основной откат со всех откатов! Они живут на этих откатах и наращивают капитализацию только благодаря откатам!

— Зачем? — искренне изумилась Даша. — Уклоняются от налогов?

— Налоги — по сути лишь один из видов отката. Но это я объясню как-нибудь в другой раз. Сейчас важно запомнить, что откаты специально закладываются в бюджет. И в каждой крупной компании существует СБ — служба безопасности — не дай бог вам с ней познакомиться. Ее основная задача — следить, чтобы все откаты на всех уровнях катились в положенных размерах и в нужном направлении.

Даша кивнула.

— Теперь запоминайте, — продолжала я, — подарок — это не откат. Подарок — это подарок. СБ не запрещает принимать подарки. Подарки заложены в сметы. В России все делается через откаты и подарки. Если от вас начинает что-то важное зависеть — вы узнаете об этом по подаркам, которые вам начнут дарить.

— Сотрудники?

— Балда! — не выдержала я. — Какие сотрудники? Партнеры других фирм. Будут подходить и спрашивать, какой бы вы хотели подарок. Открытым текстом. Вы в ответ спрашивайте: каким бюджетом располагаете? И называйте, что хотите. — Я показала свой нотик. — Вот это мне на Новый год подарили. Но вам, Даша, это пока рано. Для того, чтобы жить на откаты и подарки, надо научиться работать. Надо хорошо знать свое дело и прочно занимать свое место. Как я.

Даша похлопала ресницами, как рыба ртом, и выдохнула.

— Илена, вы работаете в Корпорации полгода. Господи, откуда вы столько знаете?

— Любой человек способен все это узнать, если возьмет себе за труд прожить в крупном городе несколько лет, общаясь с людьми и внимательно запоминая, что творится вокруг. А если заткнуть уши наушниками плеера, а глаза — мылом телесериалов, то можно и за сто лет ничего не понять в жизни.

Ребрендинг

Из двери прямо перед нами выпорхнула девушка, лицо которой казалось смутно знакомым — кажется, из отдела Никитина. Ее имя я вечно забываю, но в нотике где-то записано. И мне почему-то показалось, что она мне может пригодиться. Я полезла в свои досье, открыв нотик.

Девушка тем временем сама схватила меня за рукав и залопотала:

— Илена, Илена, вот вы нам и нужны! Срочный креатив по ребрендингу! Сейчас снова начнется мозговой штурм! Пойдемте в переговорную на второй! Все, все в переговорную! Это очень горит!

Краем глаза я заметила, что Даша инстинктивно отшатнулась.

Ответить мне было пока нечего — я не могла так быстро найти нужный файл.

— Илена, пожалуйста, без вас никак! — тараторила девушка с неизвестным именем и предназначением. — Все надо было сдать вчера! Это очень важно!

Наконец я нашла то, что искала, и с облечением вздохнула:

— Марина! Марина, все будет хорошо, Марина! — Оказалось, она работала не у Никитина, а у Позоряна. — А что за ребрендинг? Опять Щетиновка? Я же с ней все утрясла.

— Нет, Илена, нет! Всероссийская транспортная компания!

— Позвольте, Марина, но это не мой проект, я впервые о таком слышу!

— Я знаю, я знаю! — запищала Марина. — Но мы собираем всех креативщиков со всех отделов!

Я махнула рукой:

— Знакомьтесь, Марина, это — Даша, мой стажер. Даша, это Марина. Даша, обратите внимание: у нас в Корпорации такая напряженная работа, что никто не знает, кто в каком отделе работает и чем занимается. Марина, я не креативщик.

Марина опешила.

— Как же так? Вы же такая креативная?

— Но я не креативщик, Марина.

— А в каком вы отделе, Илена?

— Не в креативном, Марина.

— Значит, на вас не рассчитывать? — Марина приуныла.

— Почему? Марина, если я решу ваши проблемы с… как вы сказали, ребрендинг у вас, да? Если я решу эту проблему быстро и эффективно, вы мне сможете оказать ответную услугу?

— Конечно, если вы…

— Марина, вы меня знаете: Илена сказала — Илена сделала. Я вам устрою ваш ребрендинг. Но вы сделаете для меня ответное одолжение.

— Пожалуйста, что угодно. А что именно?

— Вы же живете с Карасевым?

Марина густо покраснела — от подбородка от тонко выщипанных бровей.

— Разумеется, это не повод для обсуждения. — Я успокаивающе взяла ее за локоть и доверительно понизила голос: — Просто Карасев для вас сделает что угодно, а мне нужна одна маленькая вещь. Попросите Карасева, чтобы он уволил из отдела кадров Эльзу Мартыновну Дубовую. Ей пора на пенсию.

— Как? — растерялась Марина. — А кто это?

— Одна очень неприятная дама в отделе кадров, которая мешает мне работать, — объяснила я. — В определенном смысле скоро встанет вопрос: либо я ухожу, либо она. Поэтому либо ее на пенсию, либо — в наш филиал на Дмитровском шоссе. Это моя просьба. Правда, небольшая? Для Карасева — это один звонок. Вы обещаете?

— Станет ли он меня слушать? — Марина замялась.

— А вы, Марина, попросите у него, как полагается просить женщине, — безапелляционно пояснила я. — Скажете, что она постоянно хамит и не дает проходу. Не уточняйте, что это она делает не вам, а мне. Карасев вас послушается, раз вы с ним живете, — я краем глаза заглянула в нотик, — уже третий месяц.

Марина колебалась.

— Решайтесь, Марина, — поторопила я. — А я все улажу с вашим ребрендингом за час.

— За час? — усмехнулась Марина. — Мы вторые сутки бьемся. Ну, если вы придумаете название, и клиент его утвердит…

— Да. То вы выполните мою просьбу. Мы договорились. Идемте в вашу переговорную.

В переговорной пахло кофейным перегаром, а на ковролине валялись скорлупки pistacchio. За длиннющим круглым столом сидела дюжина креативных планктонников, как на Ultima Cena. Я здесь почти никого не знала, кроме толстого неряхи, от которого вечно пахло несвежими рубашками. Кажется, он вообще был сисадмином, то есть никем. Некоторые неуверенно оглядывались, кто-то грыз фисташки, кто-то с отсутствующим лицом набирал SMS. На бордовой полировке столешницы белели груды пустых кофейных чашек, как скорлупа крупных яиц, из которых кто-то вылупился, но так и улетел непойманным. Становилось понятно, что креативщики заседают тут с самого утра — в их глазах тлел огонек той непередаваемой тупости, которую всегда излучает мозг, истощенный многочасовым мозговым штурмом.

— К нам присоединилась Илена! — торжественно объявила Марина. — И…

— И Даша, — подсказала я. — Стажер Даша.

Креативщики встретили наше появление без особых эмоций, только неряха оживился и похлопал пухлой ладошкой по креслу рядом с собой. Нет, спасибо. Я улыбнулась ему, но прошла в противоположный угол, к окошку.

Марина захлопала в ладоши.

— Итак, итак, время, время! Перерыв закончен, пора начинать! Давайте еще раз напомним для себя и для Илены: Всероссийская транспортная компания. ВТК. Проводит тендер на ребрендинг названия. Старое название было: ВТК, клиент заказал новое — сегодня последний срок тендера!

— Тендера?! — изумилась я. — И ради какого-то тендера вы, Марина, нас с Дарьей…

— Это очень, очень важный для нас тендер! — горячо перебила Марина. — Нам очень важно сейчас закрепиться в этой нише!

Я хмыкнула, но не стала уточнять, в какой именно нише им надо закрепиться. И дальше Марину не слушала. Вместо этого раскрыла нотик, наклонилась к уху Даши и принялась вводить ее в курс дела.

— Аккуратно оглянитесь, Дарья. Здесь, в этой комнате, собралась офисная баранина. Они пытаются решить задачу, которая не имеет решения. То есть задача имеет решение, но не в этой комнате.

Издалека доносился голос Марины:

— …во-вторых, создавать позитивный образ! В-третьих, отражать…

— Транспортак! — вдруг сказал детина в галстуке с таким мясистым и красным лбом, словно туда имплантировали говяжью отбивную. — Транспортак!

— Как — транспортак? — растерялась Марина.

— Транспортная компания — Транспортак, — объяснил детина.

Наступила удрученная тишина, и каждый в комнате переменил позу: кто досадно почесался, кто подпер голову другим кулаком, кто перекрестил ноги наоборот, а один чернявый и нервный macho de cabrio вынул из-за уха карандаш, покрутил его в пальцах и положил за другое ухо. Неряшливый админ плавно крутанулся на кресле, как антициклон, и снова стало душно.

— ТРАС! — вдруг поднял палец macho de cabrio с такой поспешностью, словно испугался, что мысль уйдет. — Транспорт России!

— Почему ТРАС? — удивленно обернулись к нему.

— ТРА-нспортная, — торжествующе объяснил macho de cabrio, — России. Вместе — Трас! Транспорт России! Как трасса! Тут очень важна позитивная черта имиджа — трасса. Скорость! Дорога! Надежность доставки! Трас! Трас — и готово! — Macho de cabrio явно переживал небывалый протуберанец интеллекта за последние несколько часов.

— О! Наконец-то! Мне нравится! — послышались голоса.

Затем все снова замолчали, обдумывая, и каждый переменил позу, но теперь в этой перемене было какое-то радостное весеннее предвкушение. А macho de cabrio пришел в движение полностью, даже начал зачем-то передвигать мизинцем пустые чашки по столу.

Даша посмотрела на меня, а затем вдруг негромко произнесла:

— Россия через «о» вообще-то пишется…

Все повернулись и озадаченно посмотрели на Дашу. Я одобрительно ткнула ее локтем.

— Вот черт… — огорчился macho de cabrio. — Точно, через «о».

— Ну, значит, ТРОС! — услужливо сообразил сисадмин, почувствовав вдруг свою полезность. — Одну букву поменять!

— Одну букву поменять, и уже плохая ассоциация для транспортной компании, — веско объяснил кто-то на дальнем конце стола. — Трос бывает только буксировочный. Вечно сломаны, значит.

— Господа, господа, по-моему, мы близко! Какой еще может быть транспорт? — с видом курортного аниматора вскочил толстяк в галстуке и принялся загибать пухлые пальцы. — Российский, отечественный, мнэ-э-э… всероссийский… мнэ-э-э…

— Русский, — подсказал кто-то. — Русь.

— Конечно! — воскликнул толстяк. — Транспорт Руси!

— Трус? — поднял удивленное лицо сисадмин. — Трусь?

Все опять замолчали, на лицах проступило уныние.

— По какому поводу ребрендинг? — громко поинтересовалась я. — Сезонный попил бабла или продались кому-то?

— Не знаю, — честно ответила Марина.

Я снова залезла в сеть и некоторое время провела там в поисках ответов на свои вопросы. От происходящего я совершенно отключилась. Когда вынырнула, обсуждение вяло теплилось с большими паузами. Я опять принялась объяснять Даше на ухо смысл происходящего:

— Эта задача называется бренднейминг — придумывание нейма для бренда. Kapish?

Даша на всякий случай кивнула, хотя у меня остался стойкий impression, что она не понимает.

— Поскольку название не имеет абсолютно никакого значения, то не существует разницы между словами. Эта креативная комната будет работать вечно, потому что никогда не настанет момент, когда одно название покажется лучше остальных. Льющаяся вода, горящее пламя и люди, придумывающие бренднейм, — это бесконечные стихии природы. Бренднейминг не имеет конца, потому что его цель не имеет значения.

— Как это? — удивилась Даша шепотом. — Почему название не имеет значения?

— Название имеет очень большое значение, — согласилась я. — Да только это значение — значение товара или услуги, которое обозначает бренд. Чем больше пашет ИКЕЯ или ДЭУ, тем удачнее кажется их название в человеческих умах. Но офисная баранина отечественного поголовья считает наоборот: мол, надо найти удачное слово, и это слово станет пахать вместо них.

Даша молчала, хлопая круглыми коровьими глазами. Пусть хлопает, скоро сама поймет. Я еще раз пробежалась по клавишам нотика, кивнула Даше, чтобы сидела здесь, а сама тихо вышла в коридор позвонить.

Когда я вернулась, комната снова гудела на разные голоса, но теперь в этом гуле носился typisch дух истощения и маразма:

— Повозка!

— Повоз тогда уж!

— Перевозчик!

— Харон?

— Не-е…

— Думаем, думаем! Транспортная компания! Крупная!

— Крупновоз?

— Многогруз!

— Транс-рос! Рос-тран!

— Ротор?

— Слушайте, а они самолетами возят?

— Хер знает.

— Так надо выяснить! Авиарос?

— Самогруз!

Я посмотрела на Дашу. Кажется, она начинала что-то понимать.

— Может быть, Илена нам что-то скажет? — вдруг произнесла Марина и подняла на меня глаза.

Я встала, взяла под мышку ноутбук и медленно прошла мимо собравшихся к доске, исписанной словами, оставшимися от прошлого ребрендинга. Судя по изобилию деревенского маразма в стиле «как я провел лето в деревне», в прошлый раз в этой комнате сочиняли название для молокопродуктов.

Я медленно стерла губкой этот пот головного мозга, взяла в руку красный магнитный маркер и только после этого обернулась. Все смотрели на меня.

— Мы забыли, — начала я, вычерчивая большой эллипс по размеру доски, — что неймбрендинг — это магия. La grande магия слова.

Эллипс получился неровный, но это не имело значения.

— Слово — это не просто набор звуков, которые выжимают легочные мешки из скрипящей гортани. Слово — это особая комбинация мистической вибрации, это сакральная герметическая сущность, направляющая мировые процессы. Слово — материально. Словом можно убить, словом можно спасти. Слово может прославить на века или загнать в небытие. И даже в начале всего, как пишут нам священные книги, было слово. А это значит, что Господь тоже начал работу по сотворению мира с самого важного — с бренднейминга. И мы, креативщики, коллеги Господни…

— Простите, — перебила Марина. — Илена, это, конечно, все интересно и правильно, но дидлайн…

— Да не, пусть говорит! — послышались заинтересованные голоса. — Дело говорит!

Я не удостоила Марину ответом, а только послала в нее луч verbrennenden Durchfalles. Снова обернулась к доске и принялась дорисовывать к эллипсу вертикальные черточки.

— Слово материально, — повторила я мантру, зная по опыту, что этот рекордно бессмысленный гештальт производит на любого человека hypnotique впечатление. — Слово материально. Имя определяет судьбу. Имя дает силу или уязвимость. Откройте любой учебник магии — узнать истинное имя человека означает получить над ним власть или войти с ним в родство… Что такое неймбрендинг? Нам поручили самую ответственную миссию: мы даем самое главное — даем имя. От того, каким будет это имя, сложится дальнейшая судьба нашего клиента. АО «МММ» разорилось, а фирма «3M» процветает десятилетиями. Почему?

Я обвела взглядом притихшую офисную баранину. Судя по confused выражению на лицевых щитках верхних позвонков, ответа на этот rhetorical вопрос никто не знал. Я принялась чертить снизу вторую дугу эллипса, повторяя верхнюю. В принципе контур бубна уже угадывался, оставалось разрисовать его бубенчиками. Отложив красный маркер, я взяла зеленый.

— Почему водка «Smirnoff» знаменита, а про водку «Sidoroff» не слышали даже бомжи? Почему технику «Pioneer» слушает вселенная, а технику «Электроника» похоронили давным-давно? Да потому что тот маг, тот креативщик и гений неймбрендинга, который смог вызвать из небытия правильное название, тот и сотворил успех продукта. Посмотрите на себя! Что вы предлагаете? Какой Самогруз? Какой Ротор? Нам доверили великую миссию — придумать новое имя для огромной транспортной компании российского значения. Компании, у которой старое неудачное имя высосало всю кровь, поставило ее на грань банкротства, заставило продать сорок процентов акций чужим greedy инвесторам! Родить новое имя, дать новую жизнь — вот наша задача! Старое имя было ВТО — Всероссийская транспортная компания. Вдумайтесь! ВТО! Вы видите на конце открытую гласную «о»! Это как распоротая артерия! Вся внутренняя энергия компании вытекает через эту кармическую дыру!

— ВТК, а не ВТО, — робко поправил macho de cabrio.

— Это абсолютно не важно! — убедительно заверила я, мысленно, однако, пнув себя. — А что такое «В»? Здесь кто-нибудь изучал теорию рун? Поднимите руки? Я так и думала. Буква «В» в начале слова — это вязкое болото, куда проваливается стопа Корпорации, не давая делать пружинистый шаг вперед! А что такое «Т» посередине?

— Илена, — робко произнесла Марина в тишине, — мы сами прекрасно понимаем, насколько неудачным было старое название. У вас есть предложения по новому?

— Разумеется.

— И какое?

— Есть только одно название, которое идеально подходит.

— И какое же это?

— Вы сами не догадываетесь?

— Нет…

— Хорошо, я его назову.

— Мы ждем…

— Я понимаю. Только давайте ровно двадцать секунд помолчим, чтобы оно прозвучало как надо.

Я принялась дорисовывать бубенчики по краям бубна, хотя из меня художник, признаться, неважный. А собравшиеся молчали со значением. Насколько я понимаю, некоторые из них, вслед за несчастной Эльвирой, считали, что я в Корпорации колдунья. Меня это устраивало. По крайней мере двадцать секунд все послушно молчали. Мысленно они, конечно, обращались ко мне, или не ко мне, или даже выражали недоверие, но лица их были пустоваты, а обращения неопределенны:

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

Молчала и Даша, но слегка вот так:

— ?..

Я закончила бубен, повернулась, подняла высоко вверх зеленый маркер и объявила:

— Итак, новое название. Внимание! «ТРК»! Транспортная! Российская! Компания! «ТРК»!

Каждый поменял позу, а Марина шевельнула тонко выщипанной бровью:

— ТРК — неплохо, но примут ли…

— Уже приняли, — кивнула я.

— Как? — вскинулась Марина.

— Я звонила им пять минут назад, сказала, что готов весь пакет документов, даже логотип.

— Как — готов логотип? — ахнула Марина.

— Я обещала, что вы, Марина, пришлете все через три часа. Только не по общему тендеру, а лично директору по маркетингу господину Кузнецову. Мы идем вне конкурса, и они еще заплатят дополнительно двенадцать тысяч.

— Как? — опешила Марина.

— А так.

Я вынула из ее рук авторучку и органайзер, размашисто написала на чистом листе майл из нотика и вручила ей. Марина не сопротивлялась.

— Но у нас нет логотипа… — произнесла она потерянно.

— Надо сделать. И еще: подготовьте отчет о фокус-группе за вчерашнее число, покажите, с каким восторгом фокус-группа приняла новое название. Я ему уже сказала, что мы провели ее, и результат фантастический.

Марина недоверчиво хлопала глазами, причем так часто и сильно, что казалось, будто накладные ресницы лупят по щекам и бровям, как щетка зимнего автомобилиста, выкапывающего авто из сугроба. Она понимала, что я не вру, но еще не могла поверить своему счастью.

— Ну, мне пора. — Я обернулась: — Марина, и — вы обещали? Помните о моей просьбе? Завтра же, Мариночка, dong ma? И тогда вы и далее сможете рассчитывать на мою помощь. Всем всего доброго!

Я махнула рукой Даше и вышла из переговорной комнаты.

Некоторое время мы шли по коридору молча, Даша косилась на меня из-под челки.

— Илена, — наконец решилась она. — Вы говорите одно, а потом совсем другое…

— Это мой стиль работы.

Даша замолчала. Я думала, она продолжит задавать вопросы, но она молчала. Тогда я решила пояснить сама:

— Нашла в сети контакты этой транспортной шараги. Нашла телефон дирекции по маркетингу. Какой-то господин Кузнецов. Вышла в коридор, позвонила. Поговорила с секретаршей господина Кузнецова, представилась сестрой жены — у таких всегда есть хоть одна жена. Секретарша после небольших vibrations сдала мне его мобильник. Я позвонила ему, сказала, well, зачем вам этот тендер? У нас все готово, название отличное, пакет документов готов, мы провели фокус-группу, это был фантастический фурор. Мы готовы это вам все передать, но это будет стоить дополнительных денег. Двенадцать тысяч.

— И он тебе… вам, Илена, поверил? — Даша недоверчиво покосилась.

— С такими людьми надо уметь разговаривать. Тон. Вежливость. Непоколебимость. И аргументы.

— Аргументы?

— Двенадцать тысяч евро. Запомните, Дарья Филипповна: тот, кто просит денег — тот этих денег стоит. Так устроен наш мир.

— Это и был откат? — спросила Даша.

Я засмеялась.

— Нет, это был тендер. Откат будет по своим каналам — я же от имени нашей Корпорации. Просто я их нагнула по бюджету. Вот вы, Дарья, когда вам срочно нужен шампунь, а в магазине ряд неизвестных вам флаконов, какой выберете? Самый дешевый?

— М-м-м… — засомневалась Дарья.

— Вот и так же привык рассуждать любой коммерческий директор. Ему не нужно дешево, ему все эти тендеры — головная боль. Главное — убедить, что все готово и стоит веских денег. А само название может быть любым, я ему даже его не называла. Придумала потом, пока на доске бубен рисовала.

— Так это был бубен? — удивилась Даша.

Я промолчала.

— А он так сразу поверил и обещал дать денег… устно? — снова спросила она.

— Не совсем сразу. И не совсем устно. И хватит глупых вопросов. Это придет с опытом.

Некоторое время мы шли молча.

— Послушайте, Илена, а вам действительно так нужно уволить ту старуху из отдела кадров?

— Теперь — да.

Даша снова замолчала, на этот раз надолго. Мы прошли все левое крыло и по переходу вошли в правый корпус.

— Куда мы идем? — наконец спросила она.

— Мы заглянем в отдел интернет-проектов, — объяснила я. — Мы сегодня неплохо поработали, а у них чай с конфетами.

— Я худею, — потупилась Даша.

— Все худеют. А конфеты из Франции. У них там одна вернуться должна сегодня…

В отделе интернет-проектов было, как всегда, накурено. Под стол они, что ли, дым пускают, пока никто не видит? Доиграются — в один прекрасный день сработает пожарный датчик, и отдел интернет-проектов в полном составе получит холодный душ с потолка. Технику жалко.

— Илена пришла! — закричал волосатый верстальщик, который всегда неровно дышал пивом в мою сторону. — Давненько не видели!

— Здравствуйте, мои родные, — поздоровалась я. — Знакомьтесь, это Даша — мой стажер.

— Ого! — понимающе кивнул волосатый верстальщик.

— А где Зиночка? — Я огляделась в поисках конфет. — Она вчера должна была прилететь из Франции?

— Я здесь! — Из-за перегородки высунула лисью мордочку Зиночка.

— Зиночка, как я рада! — воскликнула я. — Что нового во Франции? Кстати, у вас можно попить чаю?

— Конечно! — выполз менеджер Денис. — У нас есть замечательный сыр, Зиночка привезла.

— Сыр? — опешила я. — Не трюфельные конфеты?

— Я худею, — радостно объяснила Зиночка.

Господи, да куда ей худеть, с нее скоро кожа отлепится, как прошлогодний скотч. Но делать было нечего.

— Хорошо, давайте сыр, — разочарованно произнесла я.

Пока мы пили чай, Зиночка что-то пищала про Монмартр.

Ее речь напоминала неразборчивую перемотку в видеомонтажной программе. А я решила не терять времени:

— Денис, скажите, какие у вас проекты новые? Не надо ли помочь?

Денис привычно сходил к своему столу и вынес мне три папки. В первой лежал проект портала, причем в заявке было сказано, что это должен быть лучший в мире портал, где будет все — и почта, и чат, и поисковик, и блоги, и картинки, и новости. Все как обычно. Во второй папке лежал другой проект, но снова лучшего в мире портала. Sure, заказчики были полными идиотами.

— Одиннадцать лучших в мире порталов мы сейчас делаем, — деловито вздохнул Денис над моим ухом. — Мы так движок и назвали — движок лучшего в мире портала. Там многое не работает пока, но никто не жаловался — за первые пару месяцев все равно не разберутся, а потом инвесторское бабло закончится, и самый лучший портал гаснет. Но спрос на лучшие в мире порталы не угасает уже десять лет. Эти — мелкие, и бабла у них мало, прижимистые.

Я рассеянно кивала, изучая третью папку.

— Оптовая фирма канцелярских принадлежностей, — пояснил Денис. — Богатая. Рекомендую. Корпоративный сайт заказали. Сможешь их раскрутить еще на логотип и фирменный стиль. Тебе интересен такой проект?

— Что за дурацкая манера использовать в таких обсуждениях слово «интерес»? — поморщилась я. — Интерес — ненадежный помощник: сегодня он есть, а завтра пропал. То ли дело деньги, когда их платят регулярно и помногу! Правильно я говорю, Дарья Филипповна?

Даша согласно кивнула.

— Так они вроде будут платить, — пожал плечами Денис.

Я покачала головой.

— Мелковато. Это все у вас?

— Все, — кивнул Денис.

Я огорчилась:

— Ерунда какая-то.

— Ерунда, — согласился Денис. — Больше ничего нет, остальное еще мельче. Кризис в интернете.

— Да у вас всегда кризис в интернете. Совсем больше ничего нет?

— Иленочка, ничего достойного твоего внимания. Пара частных сайтов, три фирменных — мелкие фирмы, и онлайн-магазин какой-то мелкий продуктовый. Мы от него отказываться будем — работы много, денег мало.

— Онлайн-магазин? — Я изогнула бровь.

— Ко-о-ость! — заорал Денис в глубь перегородок. — Кость, что у нас по пиву?

Из-за перегородки высунулись ватные плечики костюма, а затем сам hombre. Все время не могу запомнить, что его зовут Костей.

— Отказались мы уже, — сообщил Костя. — Мутный он какой-то.

Я требовательно дернула Дениса за рукав так, что он чуть не расплескал чай:

— Онлайн-магазин по продаже пива?

— Ну да.

— Ausgezeichnete новая идея. И вы отказались?

— Ну да…

— Пиво? У пивнарей бабла больше, чем у олигархов!

— Не-е-е… — Денис поморщился. — Там совсем маленький заводик из глухой провинции.

— Заводик? Они еще и сами производят? Денис, да вы совсем кцат-куку?! Мне нужны все контакты! — потребовала я. — Костя, слышишь? Собери мне всю информацию.

Денис снова поморщился:

— Илена, послушай, ну зачем тебе это надо? Онлайн-продажи — это такой гемор… Это ж интернетом не отделаться, это платежи, лицензии, курьерские службы, это все ему организовывать, а денег у него…

— Денис! — строго одернула я. — С этим клиентом я хочу поработать сама.

— Да у них там какое-то все мутное…

— Стыдитесь, Денис. Не мутное, а нефильтрованное. Это сейчас модно.

— Да я не про пиво, я про клиента…

— Я тоже.

Через пять минут я уже звонила и договаривалась о встрече. Dad с голосом мутным и хриплым, похоже, был нетрезв и почему-то отказывался приехать ко мне в Корпорацию, а вместо этого пытался назначить встречу в суши-баре. Такое бывает. Наконец я согласилась, предупредив, что буду не одна, а с ассистентом.

Суши-бар

Суши-бар в бизнес-России имеет особый статус. Это тот удачный buffer zone, который позволяет бизнесмену не потерять лицо, если доходов его бизнеса не хватает, чтобы вести переговоры в хорошем ресторане, а беседовать в «Макдоналдсе» не позволяет гордость.

Суши-бары в России отвратительны, начиная с казахов на входе, которые изображают японцев, и заканчивая меню, в котором обязательно присутствуют чипсы и пиво. Отвратительна и японская еда. Заворачивать комки риса в бумагу! За такое нас еще совсем недавно воспитательница била ремнем по памперсам. А теперь — поди ж ты, мода и восторг.

— Японцы, — объясняла я Даше по дороге, — непревзойденные мастера пиара. Тощие задохлики, не выигравшие ни одного соревнования, а рассказали всему миру сказку про сокрушительное карате и непобедимых ниндзя! Трусливые и робкие — а научили весь мир уважать дух самурая! Не способны и четырех строк связать в рифму, а объяснили всем, что три строки без рифмы — величайшая из поэзий! А как они продают свои машины и электронику! С треском! Нарасхват! Потому что объяснили всем: японская техника лучшая в мире. И вот теперь их еда. Комок непромытого риса с ломтиком сырой рыбы поверху! И суп из воды с соей! Да у нас в тюрьмах кормят лучше! Но нет, объяснили всем, что это модно, и вся офисная баранина назначает друг дружке rendez-vous в суши-барах. Вот чему надо учиться, Дарья Филипповна! Вот где люди умеют пиариться! Да вы посмотрите, Дарья, вы посмотрите: очередь стоит даже на улице… Простите, у нас заказано! У нас заказано! Разрешите пройти, заказано!

Внутри оказалось тепло и пахло слегка подгоревшей рыбой — как в детском саду. Дневальная казашка с традиционным японским памперсом-подушкой на копчике заученно поклонилась.

— Нас ждут, — объяснила я и вошла в зал, оглядываясь.

— Как мы его узнаем? — спросила тихо Даша.

— Он сказал, по клетчатой кепке…

Я сразу увидела его. Это был тот случай, когда человек stunningly похож на собственный голос. Лет ему казалось под пятьдесят, был он долговяз и мускулист. Из-под столика виднелись ноги в брюках, которые могли показаться деловым костюмом, если бы не белые лампасные нити на бедрах, выдававшие их спортивное происхождение. Вызывающе белая рубаха под распахнутой кожаной курткой тоже не выглядела парагоном столичной эстетики. А клетчатая кепка, лежащая на столике посреди пустых мисочек, лишь завершала гештальт classique провинциального быка. Среди мисок не оказалось палочек для еды, а валялась вилка, чего не позволил бы себе ни один уважающий себя столичный бизнесмен. Вдобавок перед ним стоял пустой водочный графин, а лицо цвета клюквенного сиропа не оставляло сомнений в том, что наш клиент уже пьян, причем наверняка не первый день. Похоже, он не вылезал из этого суши-бара с утра. Признаться, в этот момент я пожалела, что поехала на эту встречу. Но отступать было поздно, да и есть хотелось.

— Дарья, запомните: отличительный признак успешного в бизнесе человека — умение признавать свои ошибки. Меня крайне редко подводит интуиция, зато если подводит — то это катастрофический провал. Сегодня интуиция меня подвела. Сейчас мы видим перед собой — что?

— Что?

— Провинциалоид terrible. Homo Zamkadus. Проще говоря, абсолютно никчемный для сотрудничества кадр. Но уж если я взялась сделать из вас, Дарья Филипповна, акулу российского бизнеса, то нам надо учиться вести переговоры даже с такими. Тем более мы сегодня не ужинали, а он угощает, верно?

И я с уверенным цоканьем направилась по каменным плиткам к столику.

— Господин Кутузов? — Я протянула через стол ладошку для рукопожатия.

Этот royal жест я в свое время долго отрабатывала перед зеркалом. Деловой этикет требует рукопожатия, но бизнес-дама не должна подавать мужчине руку первой — это смущает иностранцев. В то же время инициативу следует захватить сразу. Wunderbar здесь выход — протянуть лапку чуть-чуть повыше (точная высота приходит с опытом), расслабленно и обязательно ладонью вниз, как бы для поцелуя. Of course, деловой партнер ее все равно пожмет, а не поцелует. Но впечатление от жеста останется королевское.

Господин Кутузов меня изумил. Он взял мою ладонь в свою ручищу, натурально поднес к губам и чмокнул колючей щетиной, обдав волной перегара.

Мы сели, и я сразу перешла к делу, выложив на стол мобильник и нотик, как велит этикет переговоров.

— Меня зовут Илена Сквоттер, я занимаюсь вашим проектом. Это мой ассистент Дарья.

Я пустила вперед по столу свою визитку, а Дарья сделала то же самое — перед выходом мы с ней навестили мой автомат на третьем этаже и напечатали десяток визиток «старший помощник по спецпроектам».

Господин Кутузов полез своей ручищей во внутренний карман кожанки и небрежно вытянул в полумрак суши-бара горсть предметов: связку ключей, мятый носовой платок, паспорт в ужасном пластиковом триколоре и россыпь карточек из толстой сизой кожи, напоминавших то ли домино, то ли ярлык от обуви. Господин Кутузов выбрал один из ярлыков и протянул мне. Подумал немного, взял второй и протянул Дарье.

Это оказалась его визитка. В центре кожаного ярлыка, помимо имени и телефонов, было крупно оттиснуто золотой прописью с impaginato по центру:

ПРЕЗИДЕНТ КОМПАНИИ «ЕЛЬПИВО»

ДИРЕКТОР АВТОМОЙКИ «МОТОН»

МАСТЕР СПОРТА ПО ВОЛЕЙБОЛУ

Я аккуратно пнула Дарью Филипповну сапожком. Пусть вспоминает сегодняшний урок.

— У вас очень необычная визитка, — со значением произнесла я, чеканя каждое слово.

— Ну а то ж! — крякнул господин Кутузов, и это были первые слова, которые он произнес на деловой встрече.

Хотя спросить он по этикету должен был «Как добрались?» Этот абсолютно бессмысленный pattern всегда звучит в начале деловой встречи, хотя любой, чьи зрачки еще не целиком съедены катарактой, способен догадаться самостоятельно, что добрался собеседник успешно.

Наступила пауза. К счастью, подошел молчаливый казах и поставил передо мной и Дарьей чашки, а затем спрятался за переборку, высунул метровое жало бронзового чайника и напрудил в чашки кипятку. Судя по испуганным глазам Дарьи, она в приличном суши-баре была впервые.

— Э! — Господин Кутузов вдруг схватился за носик чайника и требовательно подергал. — Пива принеси, слышь?!

Мы с Дарьей переглянулись.

— Давно нас ждете? — спросила я как можно более рассеянно.

— Да я тут… с утра, короче, — выдавил наш Bull и потер мясистый загривок.

К столику подошла казашка с блокнотом. А ведь мы не успели и рассесться толком. Где благородная неторопливость? Все-таки любой суши-бар в условиях России превращается сначала в «бистро», а вскоре в станционную забегаловку.

— Пива и креветок, — сказал господин Кутузов.

— Какое пиво?

— Лучшее.

— Вам? — Официантка повернулась ко мне.

— Мисо-суп — два, ладья с роллами — большая одна, салат из водорослей — два, пино-колада — два.

— Вам? — Официантка повернулась к Дарье.

— Я уже нам заказала, — сообщила я.

Официантка стремительно ушла. Как он здесь умудряется сидеть с утра при таком ритме заведения?

— Как погода в Ельце? — спросила я.

— А вы откуда знаете, что я из Ельца? — насторожился Bull.

— Изучила пакет вашей заявки. И немного поискала в сети.

— А-а-а… — расслабился Bull. — Ну, если в сети…

— К сожалению, не смогла найти вашего завода. Он в Ельце?

— Шо? А, в Ельце, да… — Bull выглядел уставшим.

— Сколько линий? — поинтересовалась я, хотя понятия не имела, в каких терминах беседуют о пивзаводах. Может, у них там производство измеряется не в линиях, а в каких-нибудь солодоотстойниках или цистернах?

— Да… — поморщился Bull и махнул рукой. — На хрена вам это? Главное, пиво я варю лучшее в мире. А как — не спрашивайте.

— Верю, — кивнула я. — Верю. А вы Дарья?

— Верю, — кивнула Дарья, многозначительно на меня глянув.

— Итак, — я решила взять темп, — думаю, работу нам следует начать по следующей схеме: я начну рассказывать, как мы понимаем вашу задачу, а вы меня поправляйте. О'кей?

Bull кивнул.

— Итак, в нашей истории у вас собственное производство пива.

— Какой истории? — переспросил Кутузов.

Мне пришлось изогнуть бровь.

— Вы совсем не знакомы со столичным бизнес-жаргоном? Мы говорим «наша история» о любом проекте.

— Зачем? — тупо спросил Кутузов.

— Наша история. — Я подняла руки с оттопыренными двумя пальцами и выразительно поскребла ими в воздухе, словно улитка, покачивающая глазами на стебельках. — В кавычках. В кавычках.

Кутузов явно не понял и этого жеста тоже, но я и не очень рассчитывала — говорила все это скорее для Даши.

— Итак, — продолжала я, — в нашей истории у вас собственное производство пива.

— Лучшее в мире, — перебил Bull.

— У вас есть дипломы, аттестаты?

Bull помотал головой.

— О'кей. В нашей истории вы производите лучшее в мире пиво среди непризнанных — будем позиционировать вас так. Ваш завод находится в Ельце.

— Как дела пойдут в гору — перееду в Москву, — промычал Bull. — Сниму квартиру.

— Я говорю про завод, — настойчиво подчеркнула я.

— Завод тоже переедет, — буркнул Bull.

Мы с Дашей переглянулись.

— И автомойка, — тихо усмехнулась я, не удержавшись. Но он услышал.

— Какое вам дело, как я варю пиво?! — взорвался Bull. — Что вы у меня выпытываете? Все равно ничего не выпытаете!!!

Мы с Дашей снова переглянулись, но тут, к счастью, подошла казашка и принялась расставлять миски с полотенцами для рук и деревянные доски с едой. А перед господином Кутузовым появился бокал пива цвета чая пуэр и миска, в которой плечом к плечу лежали четыре креветки, до неузнаваемости обвалянные в тесте. Господин Кутузов на них взглянул с недоумением и сразу потерял интерес, а перевел взгляд на пиво. В этом взгляде читались и подозрение, и брезгливость.

— Итак, — продолжила я, когда казашка удалилась, помахивая кормовой подушкой. — Нам не важно, как работает ваш завод, нам важно, как организована логистика.

— Чо? — Господин Кузнецов продолжал тупо рассматривать бокал с пивом.

— Логистика. Транспорт. Доставка.

— А… Ну это вы придумаете сами. По интернету.

— Что — по интернету? — опешила я, начиная терять ритуальную вежливость.

— Интернет-доставка, — произнес Bull как заклинание.

— Что?! А из Ельца мы тоже возить будем?!

— Ну вы беретесь за проект или нет?

Краем глаза я видела вытянувшееся, как у форели, лицо Даши.

— Смотрите… — Я похлопала ладонью по столу. — Вот я заказала пиво…

— Вы не заказывали, это я заказал, — перебил Bull, брезгливо опуская щетинистые губы в свой бокал. — Только это не пиво, а моча тибетского яка…

Пожалуй, это был самый тяжкий клиент из всех, с кем мне довелось работать.

— После водки пиво — неудачная идея. Теряется вкусовая гамма, — вдруг подала голос Даша.

И я, и Bull с любопытством на нее обернулись. Даша определенно делала успехи.

— Коллега Дарья Филипповна права, — согласилась я.

— Плавали, умеем. Вы чо, меня учить пришли сюда? — буркнул Bull.

Я аккуратно покусала губу — с чувством, но чтобы не съесть защитную помаду.

— Давайте еще раз попробуем выяснить. — Я снова хлопнула ладонью по столу. — Допустим, я покупатель. Допустим, я заказала пиво. По интернету. Кто мне его привезет?

— Вы.

— Кто?

— Ваша фирма.

— Из Ельца привезет? С вашего завода?

— Ну да. — Он присосался к бокалу, выдул его целиком и брякнул на стол. По лицу его прокатилась гримаса отвращения.

— Наша фирма привезет клиенту пиво?

— Угу, ваша. Кто сайт делал.

— Кто сайты делает, тот товары из Ельца в Москву не возит. Или вы обладаете фантастическим умением передавать пиво по интернету? — съязвила я.

Bull снова неожиданно побагровел:

— Да не лезьте вы не в свое дело! — с нажимом пророкотал он. — Зачем вам это проклятие, как я свое проклятое пиво делаю?

Мне это уже порядком надоело.

— Послушайте, господин Кутузов, вы сами для себя понимаете, что хотите?

— Да, — неожиданно трезво и спокойно ответил он. — Я всегда знаю, что хочу.

— А хотите вы всегда выпить. Знакомая мужская позиция.

— У каждого свое проклятие, — произнес он с небрежностью, в которой читалась неземная горечь.

Глаза его, казавшиеся еще секунду назад трезвыми — серыми и прозрачными, — снова приобрели мутный оттенок.

— Господин Кутузов, я вижу вы сегодня… устали. Предлагаю продолжить деловые переговоры в другой раз, а сегодня наша встреча пусть будет носить ознакомительный характер.

— Пусть, — неожиданно легко согласился он. — Ознакомляйтеся.

Я вздохнула и принялась ковырять палочками в тарелке. Разговаривать с человеком в таком состоянии невозможно. Только жевать.

— Официантка! — Bull грохнул по столу пустым бокалом.

— Еще пива? — заученно спросила появившаяся официантка.

Bull помотал головой.

— Гамно ваше пиво. Воды мне принесите. Литр.

— Минеральная? С газом, без газа?

— Обычную. Из крана. Литр.

Официантка дрогнула плечами, слово собиралась ими пожать, но не пожала, просто удалилась. Мысленно я похвалила ее за выдержку и пообещала себе вытянуть для нее из кошелька Bull побольше чаевых. Над столом плыло темное молчание. Даже жевать было неприятно. Я снова переглянулась с Дашей и моргнула ей — мол, скоро уходим, потерпи.

— Как тебя зовут? — прохрипел Bull, кивнув в мою сторону.

— Илена Петровна Сквоттер, — отчеканила я. — Мы уже знакомились.

— Лена, слыш…

— Илена Петровна, — со значением повторила я. — Наша Корпорация общается с клиентами на «вы».

— Да лан те… — прогудел Bull. — Я те в отцы гожусь.

— Не годитесь, — отрезала я. — Вы слишком низкого мнения о моем генофонде и о моей матери.

Пока Bull пытался осмыслить это оскорбление, казашка поставила перед ним большой графин с водой и стаканчик. Bull тут же схватил графин и принялся наполнять стаканчик, расплескивая воду по вишневой столешнице. Definitely, он пришел в совершенно невменяемое состояние. По крайней мере я была уверена, что наутро он не вспомнит ни меня, ни нашей встречи. В таком состоянии даже есть рядом было опасно. Впрочем, чуть-чуть мы успели перекусить.

Я встала, чтобы уйти. Даша поднялась следом.

Bull отставил графин, придвинул к себе стакан, полный до краев, и накрыл его обеими ладонями крест-накрест. И так замер, закрыв глаза. Лицо его при этом вытянулось, а щетинки на щеках встали дыбом.

На миг мне показалось, что вода в стаканчике вспыхнула ярким светом, а бумажные светильники над столиками едва заметно мигнули. Но это мне показалось. Просто вода в стакане под его ладонями приобрела желтый оттенок, и в ней забурлили пузырьки.

Bull убрал руки — из стакана полезла на стол пена. Запахло пивом. Хорошим пивом, насколько я могу судить. Bull поднял стаканчик, в один миг выхлестал его и уставился в пространство пустым взглядом.

Я быстро села обратно. Даша тоже села.

— Как интересно, — начала я. — Может быть, вы нам расскажете немного о себе, господин Кутузов?

Кутузов молчал, мутно глядя перед собой.

Я снова взялась за палочки и слопала пару роллов. Не пропадать же. Но теперь я уже чувствовала, что интуиция меня не подвела — клиент попался интересный. А здесь главное — не торопить события.

Тем временем разговор не клеился. Хотя язык у Bull не заплетался и речь оставалась внятной, но было видно, что разум его потух чуть менее, чем полностью. «Теперь питание компьютера можно отключить», — говорил в таких случаях один знакомый сисадмин, прежде чем упасть под стол.

— У вас пиво кончилось. — Я кивнула на пустой стакан.

Bull послушно налил воды из графина и наложил на стакан свои лапы. На этот раз я не только смотрела с максимальным вниманием, но и включила видеокамеру смартфончика.

Впоследствии я регулярно пересматривала эту запись как свидетельство miracle до тех самых пор, пока не лишилась своего смартфончика при крайне досадных обстоятельствах.

Итак, Bull закрыл стакан руками и немного посидел так.

Я не сводила глаз со стакана и его ладоней и прекрасно видела, что делается внутри — ничего там не делалось. Могу поклясться, что его ладони не двигались, никакого «пивного кубика» и прочего концентрата он туда не бросал.

В этот раз никакой вспышки не последовало — похоже, мне это действительно показалось с непривычки.

Просто в стакане была вода, и вдруг появилось пиво.

— Будешь? — Bull протянул мне стакан.

Я покачала головой.

— Вкусное? — испуганным шепотом спросила Даша.

— Лучшее в мире. — Одним махом он вылакал стакан и хлопнул его на стол.

Трудно описать всю гамму чувств, которая меня переполнила в тот момент. Здесь были и восторг доступа к великому таинству, и трепет перед его поистине вселенским размахом, и сладкое томительное предчувствие неотвратимой работы — вполне привычной по сути, но небывало масштабной по объемам. Примерно так молдавские туристы осматривают развалины Колизея.

Я поглядела на Дашу и ощутила странный Stich жадности и ревности. Хоть мы были знакомы всего день, я испытывала к ней полное доверие. Но здесь пахло бизнесом очень высокого уровня, и Даша была в таком деле совсем ни к чему. Впрочем, теперь ее домой уже не отправишь, а значит, придется смириться с тем, что она будет в курсе.

— У меня больше нет вопросов по логистике, — сообщила я. — Насколько я могу судить, ваш интернет-бизнес будет настолько успешным, насколько вообще может быть успешным бизнес в этой стране и в этом интернете. То есть пока не заинтересует кого-то наверху.

Bull молчал, глядя в пространство. Лицо его тускнело еще больше, уголки губ печально вытягивались. Глаза становились пустыми, словно спирт смыл со зрачков все отпечатки мыслей, на долгие часы призвав хозяина в многомиллионную армию пьяных големов с одинаковыми голосами, позами, взглядами и поступками. Я изучала его с печальным любопытством. Человеческое существо, вырвавшее свой разум из небытия на какие-нибудь жалкие шестьдесят лет, двадцать из которых проводит в сонной отключке, всегда удивляло меня своим стремлением загнать свой разум обратно в небытие при каждом удобном случае, будь то праздник, поминки или просто выдался свободный часок. Если принять на вооружение гипотезу о том, что после смерти разум заблокированного на Земле абонента попадает к Богу, то в российском алкоголизме есть что-то божественное.

Но времени на лирику не оставалось: интуиция подсказывала, что чудо, с которым я вдруг столкнулась, требуется срочно форсировать.

Я попросила у официантки еще два стаканчика и графин воды, и она принесла все это с той же армейской скоростью, с какой все здесь было организовано. Я аккуратно налила в стакан воды, развернула салфетку и накрыла стакан как покрывалом. Посмотрим, как он сделает это через салфетку.

— И мне пива сделайте, — попросила я, подвигая стакан к нему.

Bull, не глядя, накрыл руками стакан с меланхоличностью таджика-строителя, выполняющего одну и ту же работу изо дня в день много лет.

Я сняла салфетку — клянусь, в стакане было самое настоящее пиво! Хотя пробовать было страшновато.

— Как тебе? — Я протянула стакан Даше.

Даша испытывала те же чувства. Она жалостливо взглянула на меня, но пиво попробовала. Брови ее удивленно поднялись.

— Вкусно! — сообщила она неожиданно капризным девичьим голоском.

— Дай-ка сюда. — Я отобрала у нее стаканчик.

Признаться, я всегда считала пиво напитком простолюдинов. Умение разбираться в его сортах было для меня чем-то сродни умению переставлять колеса авто или выбирать в питомнике правильные саженцы для дачи — пикантная черта, которая может эффектно подчеркнуть обаяние и широту взглядов князя, но при отсутствии княжеского титула служит безошибочным маркером быдла. Спортивные штаны, бутылка пива в грязной ладони с татуировкой на пальцах, мутные злобные глазки — вот герой нашего времени, ценитель пива и авторезины. Мне могут возразить на примере какой-нибудь Германии, что пиво — любимый напиток вполне успешного, образованного и культурного бюргера, а разбираться по-настоящему в его сортах — достаточно тонкая наука, недоступная отечественному гегемону в спортштанах. На что возражу: нет, просто нам издалека кажется, будто в германских пивнушках засела интеллигенция. Но это лишь потому, что быдло Германии одевается и ведет себя как наш средний класс. Точнее наоборот: наш средний и высший класс со времен Петра I выбрал себе объектом для подражания европейское быдло, что полностью объясняет смысл всех процессов в России от восстания декабристов до оптовой закупки «Майбахов» президентской администрацией. Впрочем, мы о пиве. Как клялся один мой сетевой знакомый, пишущий кандидатскую по Древнему Египту, именно ежедневная плошка пива являлась пять тысяч лет назад тем award, ради которого толпы диких homo стекались со всех пустынь в Египет и добровольно записывались на строительство пирамид. Короче говоря, я не разбираюсь в сортах пива. И никаких симпатий к этому компоту из перегноя не испытываю. Но пробовать мне его доводилось. Пиво, которое на моих глазах приготовил Bull, оказалось приятно хотя бы тем, что не имело такого яркого аромата зернового перегноя, каким фонтанирует любое другое пиво. И в этом смысле я готова признать, что оно действительно было лучшее в мире.

— Мне нравится, — честно сообщила я. — А разрешите нескромный вопрос?

Я привыкла, что этот игривый речевой оборот вызывает в собеседнике такие сложные кавайные чувства, что он заранее подписывает обязательство ответить. Наш Bull отрицательно покачал головой.

К счастью, женщина, как высшее существо эволюции, всегда имеет возможность вытянуть из мужчины любую информацию. Особенно с учетом особенностей состояния обоих: он невменяем, а она — охотница, взявшая след. Честное слово, в этом нет особых хитростей. Правильно расставленные ловушки, прицельно сформулированные вопросы, правильные взгляды, мимика… И все это аккуратно, без мужской прямолинейности. Женщине с мозгом объяснять такие элементалии нет необходимости, а женщины без мозга, включая мужчин, заведомо не способны освоить эти высокие информационные технологии. Лишь промежуточное звено вроде Дарьи Филипповны заслуживало сеанса учебной демонстрации.

Вряд ли на свете существует нечто более скучное, чем стенограмма допроса пьяного фокусника. Если когда-нибудь я настолько выживу из ума, что решу, что эта сценка кому-то интересна и достойна внимания, я просто залью на Ютуб видео. Пока же достаточно сказать, что через тридцать минут было выяснено следующее:

1. Суть фокуса состоит в mystique библейском умении превращать воду в пиво.

2. Никаких дополнительных материалов, расходников и энергий эта технология не требует. Вода в пиво превращается простым волевым усилием. Dixi.

3. Никаких научных объяснений Bull не имеет — он просто способен это делать, и все.

4. Этот mistico фан Bull получил не от рождения, не из секретной лаборатории и не развил в себе оккультными практиками. Передать этот дар тоже нельзя, его можно только получить в том же месте, где взял его он. А он получил его примерно год назад в неком, как он выразился, «фашистском месте», куда явился с просьбой именно о таком чуде.

5. Просьба могла быть абсолютно любой, но только одна. Просто Bull очень любит качественное пиво и рассчитывал сделать на этом бизнес, подровняв свою линию судьбы, карму и финансовую защищенность.

6. Узнал об этот месте Bull по инсайдерской информации. Dixi, dixi, dixi и еще сто раз dixi.

7. Никаких контактов этого учреждения Bull не даст, потому что это место проклятое.

8. Никаких контактов этого учреждения Bull не даст, потому что это место фашистское.

9. Никаких контактов этого учреждения Bull не даст, потому что ему меня (sic!) жалко.

10. Никаких контактов этого учреждения Bull не даст.

На выяснение первых шести пунктов мне потребовалось десять минут, на выяснение последних четырех — двадцать. Вы скажете, что мне удалось выяснить немного. Но это только потому, что вы там не присутствовали. За время беседы Bull опустошил и свой графин с водой, и наш, и оказался настолько невменяем, что я даже не уверена, что правильно поняла все его слова. В частности — бормотание про фашистское место.

— Итак, — подытожила я. — У нас имеется некое фашистское место. Nazi Ort. Там расположено учреждение по исполнению любых фантастических просьб в количестве одной штуки на физическое лицо, и ты, — к тому моменту мы уже были на «ты», — попросил себе умение превращать воду в пиво, пользуясь тяжелым наследием христианского багажа и отсутствием фантазии.

— А ты бы что попросила? — неожиданно трезво произнес Bull.

— Есть более радикальные идеи для этого мира, — уклончиво ответила я и аккуратно задала тот вопрос, к которому шла все это время: — Мы сходим с вами в это учреждение, верно?

— В туалет схожу, — ответил Bull и встал.

Это прозвучало так доверительно и буднично, что я ничего не ответила. И хотя он ушел по проходу, качаясь и наваливаясь на столики, у меня, естественно, не возникло мысли его проводить в нужном направлении. Впрочем, в конце зала это сделал официант, поймав его под локоть.

Если бы я знала, что больше его никогда не увижу, я бы как минимум попрощалась. Каким бы быдлом ни являлся этот провинциалоид terrible, я чувствовала в нем какое-то непонятное обаяние. Чтобы понять, о чем я, представьте себе хозяина пивзавода и автомойки, который доверительно сообщает, что он мастер спорта и олимпийский чемпион по волейболу, а на досуге читает Блаватскую. Comprenez-vous?

Разумеется, я не допускала мысли, что он покинет нас, не заплатив, — хотя бы потому, что его кошелек, носовой платок и связка ключей остались на столе. В процессе беседы он снова пытался найти и вручить мне свою stupid визитку, а для этого снова выгреб свое хозяйство из внутреннего кармана кожанки, но так и не стал убирать назад, а покидал в свою awful кепку. В конце концов, у меня был номер его мобильника, и я к тому времени дала ему слово, что займусь его проектом. В общем, я совершенно не была готова к тому, что наша ознакомительная беседа станет последней, да еще в таком мрачном дизайне.

Первое время после ухода господина Кутузова (я бы даже назвала это отплытием, учитывая походку и цель маршрута) мы с Дарьей Филипповной воспользовались паузой и устроили интенсивное, но абсолютно бессмысленное совещание. Суть его сводилась поначалу к обсуждению этичности моих действий, а когда Дарье Филипповне в обсуждении этой темы было решительно отказано, разговор свелся к тому, что вся история выглядит слишком фантастической, чтобы оказаться правдой, если не принять во внимание тот простой факт, что miracoloso превращение воды происходило на наших глазах. Но факт этот никак нельзя было скинуть со счета. Придя к выводу, что на фокусника господин Кутузов не похож, мы углубились в остатки суши и быстро подмели все, что оставалось на досках, включая вассаби. И соответственно тут же попросили еще суши, и попить, и все это срочно.

К тому времени я уже аккуратно и быстро обследовала бумажник господина Кутузова и связку ключей. Вряд ли я надеялась найти среди бумажек кассовый чек или гарантийный талон учреждения, выдавшего ему дар создавать пиво наложением рук. Но грех было не воспользоваться удачным моментом для поиска хоть какой-то информации об этом человеке. Right? Никакой особенной информации не обнаружилось. Бумажник заполняла довольно скромная по нашим временам пачка купюр и горсточка мелочи на дне, которая, как известно, свидетельствует о жадности и глупости делового человека. Почему? Потому что означает в лучшем случае экономическую импотенцию, проявляющуюся в неумении сопоставить стоимость продукта со складскими затратами. А в худшем — патологическую жабу, которая не дает жертвовать копейки кассиршам. Помимо этого в бумажнике лежала свежая карточка метро. Она говорила о том, что господин Кутузов приехал из Ельца не на своей машине, что было довольно нетипично для владельца автомойки. Я сочла метрокарточку еще одним свидетельством неизлечимого алкоголизма господина Кутузова. Во внутреннем окошке бумажника, забранном пожелтевшим пластиком, была вставлена фотография. Это было классическое семейное фото для любителей masturbation на семейные ценности. Фото изображало господина Кутузова в окружении невзрачной полной жены. На всякий случай я щелкнула это мобильником, прежде чем положить на место. Связка ключей дала еще меньше информации: тут были и ключи от авто, и от квартиры, и от каких-то амбарных замков — то ли ими запиралась дача, то ли автомойка, то ли ворота пивного завода.

Помню, в этот момент я догадалась, что у господина Кутузова пивной завод расположен на автомойке и представляет собой канистру, которую Кутузов берет в руки, воровато запираясь в подсобке, усилием воли создает лучшее в мире пиво, а затем грузит в багажник легковушки и везет в районную елецкую пивнушку.

Итак, мы с Дарьей осмотрели его вещи, обсудили ситуацию, доели все, что оставалось, заказали вторую деревянную ладью с набором суши, съели половину и поняли, что погорячились с ней. И лишь в этот момент я сообразила, что господина Кутузова подозрительно долго нет. Полчаса в туалет не ходят, а значит, пора будить клиента, нашедшего там себе плацкарту. Я позвонила ему на мобильник — абонент оказался вне зоны действия сети.

Оставив Дашу за столиком, я направилась к туалетам и nonchalantly заглянула в мужской, сделав лицо, какое бывает у приличной гёл, если она ошиблась дверью, не разобравшись в иероглифах. Хотя иероглиф на двери был самый расхожий — профиль неудачника в цилиндре пушкинской эпохи. Туалет оказался пуст. На всякий случай я заглянула и в женский — пусто.

Выйдя на проходной пятачок, я направилась к вахтенной казашке у дверей и лаконично описала das Problem. Казашка вытащила из недр заведения другую казашку — то ли плохо понимала по-русски, то ли сменилась на посту недавно. Я повторила вопрос ей и получила ответ: да, сильно нетрезвый гражданин (она сделала особый упор на «сильно») в белой рубашке и штанах «с полосочками», сидевший за вашим столиком (оказывается, она запомнила столик), вышел из туалета и попросил сигарет без фильтра той модели, какой здесь не было. А от тех, какие были, отказался и сказал, что сходит к ларьку купит. Так и сказал: к ларьку, купит. Возвращался он или нет, казашка не помнит, потому что ушла с поста. Теперь она понимает, что господин в почти белой рубашке и штанах с полосочками ушел окончательно, и ее невыразимо волнует вопрос, кто заплатит. Я успокоила ее, что мы заплатим, и даже сразу попросила счет, коробку для недоеденных суши и полиэтиленовый пакет, куда собиралась сложить его вещи и дозвониться ему завтра…

Я вспоминаю все это так подробно потому, что мне не хочется вспоминать дальнейшее.

Когда мы с Дарьей Филипповной вышли на улицу и свернули на проспект, по глазам полосонули синие всполохи мигалки. Посреди проспекта стоял пустой троллейбус в окружении толпы зевак с мобильниками, двух милицейских машин и одной машины «скорой помощи», генетический страх перед которой настолько древний, что люди ее до сих пор называют каретой. Два хмурых врача с лицами подмосковных алкоголиков небрежно запихивали в кузов носилки, плотно укрытые зеленой клеенкой. Из-под клеенки торчали только ноги без ботинок — ноги в деловых, но чуть-чуть спортивных штанах с полосочками. А затем толпа расступилась на миг, и я увидела недостающий ботинок, куски мобильника и темную засохшую лужу крови под троллейбусом, по которой замогильными тенями пробегали синие всполохи мигалки…

Очнулась я от того, что Дарья Филипповна прижимала меня к стене дома, чтобы я не упала, и хлопала по щекам. «Скорая» уже уехала, зеваки разбрелись, лишь один bastard, видимо, совсем опоздавший, делал вид, будто увлеченно читает SMS в своем мобильнике, но сам направлял его объектив в нашу сторону. Я показала ему фак, после чего начала приходить в себя. Даша настойчиво вызвалась меня провожать, чтобы я не упала в обморок второй раз. Я позволила ей это.

В такси я еще и самым натуральным образом разрыдалась. Что поделать — порой я бываю сентиментальна. Наш Bull, несмотря на весь его нелепый image, стал нам с Дарьей Филипповной почти родным за этот вечер, а теперь и вовсе казался членом семьи — я его оплакивала почти как Микки.

Меня всегда удивляло, что мы относимся к мертвым лучше, чем к живым. Definitely, этот обычай диктуется не самой лучшей стороной нашей психики. Объяснение феномену у меня есть, хотя довольно cynique: любой живой, даже из самых порядочных, теоретически еще имеет capability начать совершать зверства и подлости немыслимого коварства и неограниченной мерзости. Мертвый, сколь бы гнусным ни был его жизненный путь, отныне безобиден для общественного порядка и божественно доброжелателен даже к лютым врагам. Сравнить его можно лишь с грешником, который полностью раскаялся и навечно постригся в монахи, зацементировав себя в хтонической келье. Причем даже такое сравнение, как нетрудно догадаться, будет не в пользу монаха, поскольку capability еще при нем… Впрочем, гибель нашего Bull я оплакивала еще и потому, что вместе с ним умерла тайна. А с тайной, признаюсь честно, умерла и моя новорожденная надежда на увлекательную историю, которая внесет новый сквозняк в мою rhythmical офисную карьеру, начавшую уже слегка надоедать.

Падаван и Сенсей

Выспаться мне в то утро не удалось — проклятый дворник опять раздобыл бензокосилку и принялся тщательно брить планету прямо под моим окном. После неудачной попытки заснуть я встала, но в офис решила не идти. Чем сильно удивила Дашу, разбудив ее, чтобы сообщить эту новость. Пришлось объяснить, что мой день в Корпорации ненормирован, хотя, по-моему, она не поверила. Мы попили кофе и слегка поболтали о жизни — я чувствовала за собой обязанность провести с Дашей очередное занятие. Ведь я взялась сделать из нее человека, раз уж судьба зачем-то бросила мне в руки этот бесхозный modeling clay. А раз уж взялась — надо бросить на это все силы и дойти до цели. Таков мой характер. Который, впрочем, я собиралась воспитать и в Дарье Филипповне.

На кухне у меня висит доска с магнитным маркером, подаренная кем-то из друзей. Я не люблю делать презентации без необходимости и использую доску крайне редко — в основном именно по утрам за чашкой кофе, если необходимо доступно очертить какому-нибудь размечтавшемуся павлику его скромное место в моей жизни. Стерев давно запылившуюся схему последнего скандала, я принялась рисовать для Дарьи Филипповны план наших дальнейших действий.

В активе я изобразила куртку, кепку, кошелек и ключи. В списке целей — выбить из друзей и родственников погибшего информацию о магическом Nazi Ort. По центру я набросала несколько схем, как это сделать, учитывая, что никакой информации, кроме былого номера мобильника, у нас нет. Первое задание для Дарьи Филипповны (настала пора дать ей первое задание) являлось тренировкой находчивости, сообразительности, предприимчивости, умения пользоваться связями и интернетом. По сути, задание, что я ей дала, было совсем детским — даже не для бизнесмена, а для мелкого администратора. Оно было крайне простым для нашего мегаполиса, и я навскидку прикинула пять вариантов, как бы такую задачу решала я, потратив всего полдня и даже не пользуясь связями. Всего-то: найти на недельку два комплекта женской милицейской формы на мой и Дашин размер.

Мне показалось, что Даша выслушала инструкции с полным пониманием и readiness. Чуть позже разговор уже шел о пустяках, а я занималась своими делами — рассматривала вещи погибшего Bull, пересчитала его деньги на глазах у Даши, переписав сумму на листочек желтого отрывного блокнотика и сложила в свой кошелек, еще раз рассмотрела фотографию family valuables… И тут Даша меня неприятно удивила.

Она попыталась читать мне salutary нотации. Я это отнесла за счет того, что Дарья Филипповна плохо выспалась на моем кухонном диванчике, продавленном до пружин поколениями нервно спящих павликов.

Итак, я узнала, что, по мнению Дарьи Филипповны, я не имею никакого права хозяйничать вещами погибшего человека и лезть со своей корыстью в чужую беду в дни траура. Что я — черствая бесчеловечная стерва, циничная, расчетливая и эгоистичная. Разумеется, Даша была несравненно более мягка в терминах, но смысл ее слов был именно таким. Это, по мнению Дарьи Филипповны, является грехом не только для любого православного человека, но и…

В таких случаях главное: не перебивать. Батарейка совести, замкнувшаяся случайно и не по делу, быстро перегревается и садится. Умолкла и Даша, расстроенно хлопая большими коровьими ресницами над остывшим coffee glace. Вывалив на утренний стол свою больную совесть, она теперь напоминала сильно продрогшего голубя мира. Голубь туповато и задерганно вертел головой и косился то одним глазом, то другим. Ему было неуютно, слов у голубя не было, а если его душу что-то грело, то лишь понимание, что он — голубь мира.

— Дорогая моя Дарья Филипповна, — проникновенно сказала я. — У нас есть один важный вопрос, который мы пока не обсуждали, но его нам надо решить раз и навсегда. Вы — стажер, которого направили мне на практику, верно?

— Верно, — кивнула Даша.

— Кроме miserable зачета, который мне предстоит вписать в историю болезни вашего ВУЗа, вы, may be, хотите также научиться всему, что знаю я, чтобы в бесконечно далеком будущем стать тем же, кем являюсь я. Верно?

— Верно, — снова кивнула Даша.

— Поэтому я — учитель. Сенсей. А вы, Дарья Филипповна, мой ученик — падаван. Но я, Дарья Филипповна, сторонник не западной, а восточной модели. Это, знаете, когда ученик десять лет носит за учителем чашки с рисом, а тот его бьет по голове бамбуковой палкой. Наш век вносит свои ремарки, поэтому вместо десяти лет у нас всего месяц, а удары бамбуковой палкой наносятся хоть и болезненно, но мысленно. Я понятно излагаю?

Даша неуверенно кивнула.

— Если мы, Дарья Филипповна, принимаем эту схему — то я обязуюсь за месяц сделать из вас бизнес-леди. А вы обязуетесь навсегда перестать мне возражать и читать нотации.

— Да, но…

— Или да — и тогда вы ученик, а я учитель, или нет — и тогда вы немедленно уходите прочь! — Я экспрессивно швырнула указательный палец по баллистической траектории от плеча вдаль (этот царственный жест я когда-то подсмотрела у одного глухонемого). — Да или нет?

— Да, — покорно кивнула Даша.

— Хорошо, — согласилась я. — И теперь вернемся к нашему дискурсу. К вопросу о том, что я — бесчеловечная стерва, циничная, эгоистичная, расчетливая…

— Я не так говорила! — с отчаянием проблеяла Даша.

— Важно не что говорили вы, а что отвечу я. Итак, Дарья Филипповна, запомните три главных правила успешного человека. Их ровно три. Вы готовы их усвоить?

Даша покорно кивнула. Я сделала паузу и прошлась по кухне.

— Правило первое: ВСЕМ — НАХЕР.

— Что? — испугалась Даша, и в глазах ее отразился такой испуг, что я поняла: она очень боится, что я погоню ее прочь от себя.

— Правило второе: МНЕ — ПОХЕР.

Даша молча смотрела на меня, хлопая ресницами.

— Правило третье: МНЕ — НАДО. Это правила, которыми мы руководствуемся.

Я дала ей для осмысления этих простых истин столько времени, сколько понадобится. Даша помолчала. Видно, ей очень хотелось что-то спросить.

— Спрашивайте, Даша, сейчас можно.

— Но ведь это эгоизм? — тихо произнесла она.

— Да, — кивнула я. — Totally.

— Но ведь это подло…

— А вот здесь, дорогая моя Дарья Филипповна, я возражу: подло — это когда делают подлость. А заниматься собственными интересами не подло. Подло — предавать, подло — воровать чужое, подло — самоутверждаться за чужой счет.

— Илена, но ведь вы этим и занимаетесь… — тихо произнесла Даша.

— Пример, — потребовала я возмущенно. — Кого я предала? За счет кого самоутвердилась? У кого украла?

Даша думала долго.

— Ну, вот деньги из его кошелька вынула… — сказала она наконец.

— Тьфу, идиотка! — не выдержала я и топнула ногой. — Всё. Встала и пошла отсюда!

— Как? — Даша готова была расплакаться.

— Вот так! Вон отсюда! И чтоб к вечеру вернулась с двумя комплектами милицейской формы!

Часть 2

Елец

Сборы в поездку

Я выписала себе и Дарье срочную командировку и от имени Корпорации забронировала на завтрашний вечер билеты в Елец. У меня были резонные doubts, сможет ли Дарья выглядеть милиционером, надев форму, но я понадеялась на инструктаж, который проведу на месте. В конце концов, бывают же и у милиционеров стажеры?

Единственное, о чем я не волновалась, — милицейская форма. Если неопытная в этих делах Даша не сможет ее достать к вечеру, я это сделаю завтра. Весь день я посвятила своим интернет-проектам, а поздно вечером позвонила Даша и радостно отрапортовала, что дамскую милицейскую форму она нашла, и как раз наши размеры. Я похвалила ее и не стала уточнять, как ей это удалось. Как выяснилось, зря.

В утро перед поездкой мне предстояло уладить наши неприятные дела. Я обзвонила морги и выяснила, где Кутузов. Было удачей, что у него в штанах нашелся паспорт — иначе мне бы пришлось ездить опознавать, представляясь дочкой, чего совсем не хотелось. Найти его адрес в Ельце оказалось сложнее — пришлось поднять базу предприятий по Ельцу и копаться среди владельцев автомоек, а затем напрягать моего павлика, у которого имелась база квартир, в том числе и по Ельцу… Но в итоге я нашла телефон вдовы Кутузова. Моей задачей было предупредить, что завтра к ней приедут два следователя из милиции для уточнения показаний. Я сухо сообщила ей о случившемся и назвала телефоны морга, чтобы она могла вести дальше свои melancholiqe дела. Naturlich, она еще ничего не знала — ей никто не потрудился сообщить. Такого тяжелого телефонного разговора со мной не случалось с тех самых пор, когда меня пытался прессовать Google. Разговор я, конечно, выдержала, но потом слегка поплакала. Ich habe ein Recht darauf!

В офисе Корпорации мне предстояло три дела: распечатать визитки, забрать из кассы деньги, потраченные на обмундирование Даши — смета наверняка уже прошла по системе. А также мне предстояло перекинуть остальные свои вялотекущие истории на кого-нибудь другого — я чувствовала, что проект так называемого пива стал для меня настолько перспективным, что заниматься чем-то другим мне в ближайшее время не интересно.

Я понимаю, что отдел кадров расположен на первом этаже и дверь в его приемную всегда распахнута для того, чтобы наша кадровая полиция под управлением Эльзы Мартыновны всегда видела, кто и когда заходит в здание. Я не понимаю лишь одного: зачем это нужно в эпоху центрального электронного документооборота и компьютерной службы доступа, которая и так всех фиксирует?

Я почти успела дойти до лестницы, как Эльза Мартыновна выскочила за мной в коридор и приняла боевую стойку на ковровой дорожке.

— Илена, остановитесь, пожалуйста! — заявила она таким тоном, за которым должен следовать как минимум предупредительный выстрел в небо.

Я сделала вид, что не слышу, — это самая эффективная тактика общения с вахтершами, дежурными и прочими официальными паразитами социума, призванными защищать социум от паразитов неофициальных. Это срабатывает, если они цепные: в смысле, привязаны к своему караульному месту хотя бы морально и побежать за тобой, бросив будку, не могут.

Эльза Мартыновна оказалась сегодня не привязана. С удивительной для своего возраста Galopp она косолапо пустилась за мной и на лестнице догнала.

— Илена, я делаю последнюю попытку поговорить с вами, прежде чем буду вынуждена написать о вас докладную! — выговорила она, еле переводя дыхание.

— Что случилось, Эльза Мартыновна? — осведомилась я все тем же холодным тоном. — О чем вы пишете докладную?

— О вашем поведении, Илена!

Я подняла брови.

— Ваша работа — исследовать мое поведение?

— Моя работа — вести кадровую отчетность! Почему я не могу найти вас на рабочем месте и должна за вами неделю бегать, чтобы получить нужную информацию? — заскрипела Эльза Мартыновна, выходя из себя.

— Это все потому, что вы, Эльза Мартыновна, не умеете пользоваться нашей центральной системой электронного документооборота, — отчеканила я, глядя ей в глаза. — Я читаю корреспонденцию ежечасно, и мне ничего не приходило. Вам, Эльза Мартыновна, давно пора на пенсию, потому что даже лучшие компьютерные курсы в Англии не способны сделать из вас современного специалиста.

— Вы, Сквоттер, сами доиграетесь до увольнения! — зашипела Эльза Мартыновна. — У нас идут большие сокращения, как бы вам не оказаться на улице!

— Вы лжете мне снова, Эльза Мартыновна. У нас не идет никаких сокращений.

Эльза Мартыновна вспыхнула как водородный цеппелин.

— Вы самоуверенная невежда! — отчеканила она яростно это реликтовое оскорбление. — Между прочим, сегодня утром у нас уволили Соловьева, начальника отдела арендного маркетинга! Мы все были в шоке! И если вы думаете, что такая мелкая сошка, как вы…

— Вы мне сейчас впервые нахамили, — констатировала я, вынула смартфон и помахала перед ее носом. — Это было записано. И если понадобится, пойдет в мою докладную.

Разумеется, я ничего не записывала. Но Эльза Мартыновна отпрянула как ошпаренная кипятком.

— Сошка — это рыба такая, — тихо пробормотала она, непроизвольно пятясь. — Это просто пословица…

— Хамскими пословицами, Эльза Мартыновна, вы будете общаться с контингентом спецшколы для отстающих подростков, куда устроитесь мыть полы, когда выйдете на пенсию.

— А вот это, вот это теперь запишите! — оживилась Эльза Мартыновна, победно тыкая пальцем в мой смартфон.

— Я все запишу, Эльза Мартыновна, — пообещала я, — и подошью в папку. И передам кому надо, как только понадобится. Мне есть кому передать, поверьте. — Я сделала многозначительную паузу, чтобы до нее дошел смысл. — И если вам не нужны неприятности, забудьте мое имя и прекратите меня кошмарить в коридорах. А сейчас мне пора работать.

Я повернулась и пошла по лестнице вверх.

— Где вы работаете, Сквоттер? — тоскливо взвизгнула Эльза Мартыновна мне в спину с интонациями высококачественной электрической соковыжималки. — Где ваше рабочее место?

Я не обернулась, хотя слышала, как Эльза Мартыновна очень тихо прошипела мне в спину, полностью выпадая из стиля: «Ну погоди мне, блатная сучка». У старух, слегка тронутых глухотой, есть такое свойство — они уверены, что окружающие не слышат того, что не слышат они сами.

Через час Эльза Мартыновна действительно написала в систему электронного документооборота запрос. Насколько я понимаю, это был едва ли не первый запрос в ее жизни, который она написала на компьютере собственной рукой, колотя по клавишам как по пишмашинке, пыхтя и редактируя. Как лучший в мире филолог, меня всегда бесила любая человеческая неграмотность и отсутствие стиля, но подобного я не встречала давно. Процитирую этот pasquinade целиком:

Прошу обязать сотр. Сквоттер Илену Петровну пердоставить необходимые по требованию отдела кадров к кадровому учету документы. Спешу двровести до вашего сведения, что сотр. Сквоттер Илена Петровна систематически сабботирует работу кадрового отдела, отказывается в подчинении требованиями хамит.

Печатая визитки, я столкнулась с Позоряном. Позорян шел по коридору, шелестя пиджаком, а за ним плыла с синей папочкой его секретарша. Секретарша обладала большими стеклянными глазами на маленькой лисьей мордочке и огромной кормой, напоминавшей обтянутый эластичной синтетикой пароход «Титаник». Позорян вечно выбирал себе таких. Увидев меня, он расплылся в улыбке и сменил курс.

— А вот и Илена! — воскликнул он, словно долго обо мне думал. — Илена, вас можно поздравить!

— Спасибо, Гамлет Валентинович. Вы даже представить себе не можете, как это приятно слышать именно от вас! — в тон ему ответила я, показывая лицом, что все мои заслуги — это его заслуги.

— Отчего же? — даже слегка обиделся он. — Вполне могу представить!

Позорян показал ослепительные зубы, мастерски выпиленные на соседней улице, где располагалась наша корпоративная клиника.

— Кстати, в по какому поводу поздравить? — заинтересовалась я.

— Ну как же! Марина мне сообщила, как вы блестяще выиграли тендер! — Он кивнул на секретаршу, которая терпеливо стояла в отдалении, прикрывая папкой бюст, словно щитом.

В первый момент я подумала, что его секретаршу зовут Марина, но потом поняла, что кивок адресовался к той синей папке, которой она прикрывалась: на ней было написано золотом: «ТРК. Бизнес-план ребрендинга».

— Илена! — вдруг озарило Позоряна, и он доверительно взял меня за локоть. — Поехали с нами на презентацию, машина уже ждет! Вам хватит пяти минут, чтоб собраться?

— Спасибо, Гамлет Валентинович. — Я покачала головой. — Считаю, что моя скромная работа по ТРК выполнена. В любом случае у меня сегодня поезд в Елец.

— В Елец? — Позорян наморщил лоб. — А что у нас в Ельце?

— Перспективный интернет-проект с заводчиками пива. Мне отдел Никитина повесил. Там, как всегда, надо было все сделать еще вчера.

— Я скажу Никитину, чтобы больше вас ничем не грузил, — пообещал Позорян.

Мне хотелось попросить его, чтобы он сказал это Эльзе Мартыновне, но я знала, что над ней он не имеет никакой власти. Такие вопросы мог решать не он и даже не Игнаптев из директората, а только Карасев, да и то не факт. Либо — зарубежные владельцы, но они в такие дела никогда не сунутся, пока не заполыхает скандал. А он мне был не нужен.

— Хорошо, — решил Позорян. — Когда вернетесь из Ельца, зайдите ко мне! У меня будет к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться! Ведь вам давно пора двигаться по карьерной лестнице!

Это мне совсем не понравилось, хотя он явно не имел в виду harrasment. Экспромт Позоряна, вызванный его хорошим настроением, следовало подавить в зародыше. Я вздохнула, опустила ресницы, как провинившаяся школьница, и тихо ответила:

— Гамлет Валентинович, у меня сейчас не самое удачное время, чтобы планировать карьеру. Возможен вариант, что мне придется уйти.

— Как? Куда?! — опешил Позорян.

— В декрет.

— Ах вон оно что… — Позорян чуть расслабился, но досадливо почесал нос короткими звериными рывками. — Ну, что ж поделать… — снова поморщился он с гадливым пониманием, чем, несомненно, нанес бы душевную травму любой женщине и даже, пожалуй, мне, если б я действительно была в положении. — И когда?

— Через десять месяцев.

— Ишь, как… — задумался он.

— Вас машина ждет, — напомнила я прямолинейно.

— Да, — спохватился он и пожал мне руку. — Иленочка, удачи вам и спасибо за работу! Как вернетесь из Суздаля — я вас все же жду. Надо вам хоть зарплату поднять!

— Из Ельца, — возразила я хмуро, но он уже не слышал. Терпеть не могу, когда кто-нибудь из начальства начинает разговоры о повышении моей зарплаты — это всегда оборачивается проблемами.

Я не люблю пересматривать договоренности. Но рассудила, что если Позорян так обрадован этой dumme ТРК, то я имею полное право перевесить свои истории на эту самую Марину. Осталось только ее найти. Я залезла в нотик в базу, но мобильника ее не нашла. Уж не поехала ли она с Позоряном на эту дурацкую презентацию? Пришлось отправить ей по корпоративке срочное сообщение, что жду ее в буфете второго этажа.

В буфете на меня напала Эльвира. Я и сама не знаю, отчего так добра к этому несчастному существу. Но сегодня Эльвира выглядела именинницей — ее глаза выражали не вековую скорбь, а щенячью радость, хотя лицо сохраняло напускное уныние. Я подумала, что у Эльвиры в результате тренингов наконец случились подвижки в private life. Но, увидев меня, она бросилась мне на шею целоваться с таким нерастраченным запасом нежности, что дело явно было в другом. Я не люблю, когда меня лижут щенки и целуют Эльвиры.

— Иленочка, — прошептала она, заговорщицки оглядываясь. — Все сработало! Представляешь?! Спасибо тебе!

— Что случилось? — нахмурилась я.

Эльвира снова затравленно оглянулась и полезла мне шептать в ухо:

— Я поехала на кладбище! И там все сделала! Все заклинания, как ты велела! И его выгнали! Представляешь, его сегодня выгнали! Говорят, откуда-то сверху пришел приказ! Он уволен! Уволен!

Merde, я уже и забыла об этой ерунде.

— Не стоит благодарности, — усмехнулась я. — Только никому больше не рассказывай.

Эльвира виновато прикусила губу, воткнула взгляд в кафель и ее веко дважды дернулось. Это мне не понравилось.

— Кому ты рассказала? — сурово спросила я.

— Никому! — быстро ответила Эльвира. — Никому! Я никому не давала заклинание!

— А что ты сказала?

— То, что и так все знают.

— Что все знают?!

— Что я и сама слышала…

— Что ты слышала?! — Я насела на несчастную Эльвиру, а на нас принялись оглядываться какие-то сметчики из-за соседнего столика.

— Ну…

Эльвира мялась, как фольга от конфеты, а я ее раскатывала взглядом, как ногтем.

— Ну, что ты владеешь офисной магией… — выдавила она. — Что ты колдуешь…

— Бака, — вздохнула я.

Веко Эльвиры дрожало, как первый проектор братьев Люмьер.

— И теперь девчонки всего вашего отдела мечтают записаться ко мне на прием со своими проблемами? — спросила я в лоб.

Проектор Люмьер вышел на полную мощность. Эльвира закрыла лицо руками, и плечи ее дрогнули.

— Все и так знают… — глухо донеслось из-под ладошек, — что ты колдуешь… Кто тебя тронет — тот или уволен, или оштрафован… Кто тебе понравится — тому премия или повышение… И как ты истории свои ведешь… все ж видят, как у тебя все получается, за что ни возьмешься… У тебя клиенты ходят как… гипнотизированные. И я… я тоже знала, знала, что ты мне поможешь… Не откажешь… Потому и подошла… И твое заклинание…

— Хватит бредить! — шикнула я, и Эльвира замолчала.

Definitely, сегодня у меня был неудачный день. Но из всего надо пытаться извлечь выгоду.

— Ты хоть понимаешь, чего мне это стоит? — страдальчески прошептала я. — Ты хоть понимаешь, как я расплачиваюсь жизнью и душой за свое колдовство? Что ты знаешь об этом, несчастная, со своими тренингами, эффекторами и рефлекторами?

— Я бросила тренинги, — доверительно сообщила Эльвира.

Я мысленно прокляла себя. Такие эльвиры тренинги просто так не бросают — они только переключаются. Либо на материнство, либо на другое учение. Материнство Эльвире не грозило еще долго. Значит, у меня появился новый адепт. Holy shit!

— Ты не представляешь, как жестоко отплатила мне, — вздохнула я.

— Прости! — в отчаянии всхлипнула Эльвира. — Как я могу исправить? Что я могу…

— Ты можешь взять у меня три проекта и выполнить их! Там надо поработать, но чисто технически — созвониться, встретиться, раздать заказы дизайнерам…

— Конечно! Что угодно!

И я открыла нотик и полтора часа втолковывала Эльвире, что ей надо делать. Эльвира была неважным работником, но у нее имелся опыт. А после такого инструктажа даже медведь научится ездить на велосипеде.

— Илена! — раздалось над моей головой. — Я так боялась, что вы уйдете!

Передо мной стояла Марина.

— Здравствуйте, Марина, — улыбнулась я. — Знакомьтесь, это Эльвира. Эльвира, это Марина.

Обе дежурно улыбнулись.

— Марина, вас можно поздравить? — Я тщательно скопировала интонацию и выражение лица Позоряна.

— Да! — улыбнулась Марина. — Они все приняли! Позорян сегодня уехал на презентацию! Он меня так хвалил, так хвалил, что со следующего месяца я ведущий проект-менеджер… — Она осеклась. — Разумеется, я ему сказала, что это целиком ваша заслуга, Илена!

— Я знаю. Марина, а что с моей просьбой?

Марина закусила губу. Я внимательно смотрела на нее. Марина выразительно скосила глаза на Эльвиру.

— Марина, не нужно подробностей при посторонних, скажите мне просто: да или нет?

Она покачала головой:

— Я попробовала… Но он…

Видимо, я все-таки на что-то надеялась. Хотя это было глупо — с чего я взяла, что эта Марина умеет хоть как-то контролировать своих мужчин?

— Марина, как же так?

Она молча развела руками. Этот жест офисного этикета — легкий букет грусти, вежливости и беззаботности — мне был хорошо знаком: так отказывают клиентам. Но не мне.

Я разозлилась.

— Марина, а вы знаете, что презентация проекта идет прямо сейчас?

— Да…

— А как вы думаете, проект еще может сорваться? — Я выразительно достала смартфон и углубилась в него, гоняя курсор по меню. Мне все равно надо было посмотреть, который час.

Я бросила косой взгляд на Марину. Та слегка побледнела, и зрачки ее расширились.

— Илена, я очень прошу… — Одну руку она прижала к груди, а другой попыталась забрать у меня смартфон. — Мне очень важен этот проект! Но эта ваша просьба… она нереальная, честное слово! Вы просто не понимаете, насколько… Я… Я попробую еще раз! Честное слово! Попробую!

— Попробуйте, Марина. Женщина вы или нет? Я надеюсь, через два дня, когда я вернусь из Ельца, все будет решено.

Марина закивала. Я уточнила:

— Вы понимаете, что с вами будет, если вы не выполните мою просьбу?

Марина снова закивала.

Мне чертовски надоел этот буфет и эти petty cares. Хотелось домой, собрать вещи, принять ванну перед поездом.

— Эльвира, если по нашим историям будут вопросы — обращайся к Марине, она сейчас даст свою визитку. Марина всегда поможет, правда?

Марина кивнула. Я повернулась к Эльвире и вдруг увидела ее совершенно круглые глаза. Только сейчас я поняла, каким ей виделся со стороны наш разговор. Наверно, так абориген смотрит, как колдун на его глазах протыкает иглой соломенную куклу врага. Нет, определенно у меня сегодня misery loves company.

Промысел

Скатерть покрывала столик неуклюжей коркой и сияла при этом неестественной белизной, призванной, очевидно, задать тон этого гламурного кабинета в полтора квадратных метра. Но ощущение гламура не появлялось. Наоборот, мне подумалось, что скатерть здесь не стирают, а лишь всякий раз покрывают побелкой для быстроты. И пока я запихивала сумку под сиденье, с удивлением заметила, что стараюсь не касаться скатерти из опасения испачкаться. На столе высилась пара пластиковых бутылок с минеральной водой, наверняка такой же пластмассовой на вкус. А посередине — ваза с ромашками. Настоящими живыми ромашками. Я представила себе проводников, которым строгие должностные rules приказывают наравне с растопкой печки собирать ромашки на полустанках, а затем расставлять в каждом купе вагона-люкс. Мне стало смешно.

Дарья Филипповна пришла на вокзал задумчивая и расстроенная. Я тоже после всех этих troubles была не слишком fresh, и поначалу мы молчали. Но если моё настроение было усталым, то Даша оказалась активна и явно желала делиться эмоциями. Мне этого не хотелось. Поезд все не ехал, хотя часы уже показывали лишние три минуты.

Все-таки есть что-то унизительное в самой идее общественного транспорта, будь то трамвай, набитый гегемоном, вагон-люкс в поезде дальнего следования или самолет, набитый, впрочем, тем же гегемоном, только в более чистой одежде. Общее у этого транспорта — полная невозможность повлиять на процесс движения и полная необходимость строго следовать режиму, не отставая от распорядка даже мысленно. От этого пассажир всю дорогу живет с ощущением, что в любой момент может явиться погонщик каравана и ударить хлыстом за нарушение какого-то пункта неведомой инструкции. И будет в своем праве. Пока что транспортный деспотизм проявлялся всего лишь в запертом клозете, но я знала, что впереди, насколько позволит путь до Ельца, нас ожидают побудки, централизованное включение и выключение света в вагоне и прочие атрибуты типично армейского графика, о котором мне часто рассказывали отслужившие френды с плохо скрытой nostalgie.

Я пока стала глядеть в низкое вечернее небо, больше похожее на брезентовую крышу в маскировочных пятнах облаков, растянутую над Москвой. Крыша держалась прочно, а затем поехала, все ускоряясь. Вскоре под полом начали вызывающе лязгать колеса — им было все равно, где лязгать, хоть в сидячем вагоне, хоть в люксе. Я прошла по вагону, но клозеты оказались все еще заперты. Поинтересовавшись у скуластой проводницы, когда они откроются, я получила равнодушный взгляд и процеженное сквозь зубы «ждите…» Ничего иного я и не ждала даже в люксе. Вернувшись в купе, я посмотрела на Дашу в упор:

— Даша, я вижу, вы чем-то расстроены. Что случилось?

— Да так, — тут же с охотой отмахнулась Даша. — Прочитала в интернете одну статью сегодня.

— В интернете? Это зря.

— Наверно, зря, — согласилась Даша. — Но об этом надо знать!

— О чем?

— О бельках.

— О чем?! — Я отбросила челку и посмотрела на нее.

— Это маленькие тюлени! — с готовностью затараторила Даша. — Была статья об их промысле, с фотографиями, как их убивают!

— Matka bozka! — вырвалось у меня.

— Это надо видеть! Я пришлю ссылку! Там такие…

— Ну, диктуйте свою ссылку… — Я вынула смартфон.

Несколько долгих минут процессор соревновался в слабости с интернет-волнами, но наконец стали появляться фотки.

— Дарья, но ведь этой статье пять лет… — вспомнила я.

— Правда? — растерялась Даша, но быстро опомнилась: — А ничего не изменилось! По-прежнему идет промысел!

Я посмотрела на нее с удивлением.

— Дарья, а ведь позавчера на наших глазах под троллейбусом погиб живой мужик, почти что наш с вами знакомый. Вы так не переживали. В чем дело? В фотках, сделанных умелой рукой? Хотите, найдем в сети позавчерашние — из-под троллейбуса? Наверняка их уже размазали по ютубам и блогам все те dickheads, что толпились вокруг с мобилками…

Дарья помотала головой.

— Тут несчастный случай, а там — убивают беззащитных. Там идет промысел! Вы, Илена, не поймете…

Промысел… Я задумалась. Колеса поезда всегда навевают на меня какое-то философское состояние.

— Почему не пойму? Мне тоже очень неприятно читать эту статью и видеть эти фотки. И мне очень жалко бельков. Честно. А кому их не жалко? Всем жалко. Разве нормальный человек станет голосовать за убийство белька? Вопрос в другом. Скажите, Дарья, вы об этом мне здесь, в купе поезда, рассказали для чего? Чтобы испортить мое настроение окончательно? Чтоб я тоже сидела и плакала над судьбой бельков? Или думаете, что я могу как-то повлиять на этот промысел?

Она помотала головой.

— Может, вы хотели услышать мое мнение?

— Конечно.

— Ну, тогда слушайте, Дарья, вот вам мое мнение. Это все очень печально и трогательно. Но только если рассуждать о бессмертном человеке, который оборвал жизнь бессмертного белька. В ситуации, когда и тот и другой обязательно умрут своей смертью в самое ближайшее по меркам космоса время, слегка теряется градус траура, не находите? Мир, где мы живем, целиком соткан из смерти. Мы — бесконечно кипящая каша из органики, размазанной по планете тонким слоем. Каждый атом кислорода, который вы вдыхаете, Даша, он не родился в атмосфере сам, его пукнули микробы миллиард лет назад. Каждый атом вашего тела, Даша, успел за миллиарды лет неоднократно побывать растением, животным, бактерией, грибом, жуком и кораллом. Что вы мне машете рукой? Да, ваш hand — second hand, Даша. Это сегодня вы офисный планктон, а миллиарды лет были просто планктон. Каждый ваш атом миллионы раз умирал в чьем-то теле, тысячи раз был убит, съеден и испражнен, закопан в землю и снова поднят обратно корневищами. Я понятно излагаю?

Судя по глазам Даши, о планете, обмазанной second hand-органикой, она никогда не задумывалась, бездумно пролистывая школьный учебник биологии. А сейчас осознать эту очевидную мысль во всей полноте была еще не готова.

— Нет, — упрямо покачала головой Даша. — Не понятно.

— О'кей. Если в материалистический бинокль нам проблема никак не видится, посмотрим тогда в бинокль религиозный. Вы же религиозны, Даша, я правильно догадалась? Вот же у вас крестик под кофточкой, верно? Так представьте, что у вас есть пудреница, и в обеденный перерыв ее кто-то украл. Вор подлец?

— Подлец.

— А теперь представьте, что пудреницу вечером по-любому украдет у вас Господь — таков порядок в здешнем офисе. Но кто-то его опередил и украл ее у вас в обеденный перерыв. Вор подлец?

— Подлец, — уверенно кивнула Даша.

— Который из двух? Который успел раньше?

— Чего — который? — возмутилась Даша. — При чем тут вообще дурацкие пудреницы, мы о промысле бельков говорим!

— Представьте, что пудреница — это жизнь, и тогда…

— Убийство — самый страшный грех! — перебила Даша. — Господь запрещает убивать!

Я усмехнулась.

— А почему? Не потому ли, что хочет сохранить это право только за собой?

— Я не понимаю, о чем вы, Илена! — отрезала Даша обиженно. — Господь дарит человеку вечную жизнь после смерти!

— А бельку?

Дарья Филипповна задумалась.

— Что вообще называть вечной жизнью? — продолжила я. — Из чего нам сделать вывод, что обещанная жизнь после смерти — это жизнь? Разве во всех этих сказках есть хоть одно упоминание о плодах посмертной жизни? Что делают сейчас миллиарды тех, кто умер? Какое деяние совершил какой-нибудь святой посмертно? Хотя бы о чем он думает последнюю сотню лет, к каким выводам пришел?

— Ну…

— Без «ну». Все религии описывают посмертное существование ровно теми же словами, как мы рассказываем о шубе из белька. Белек умер, он больше не двигается и не издает звуков, зато шуба его теперь вечна и принадлежит нам — вот она, можно пощупать.

— Просто душа становится рядом с Господом, и в этом счастье…

— Мы про шубу из белька? О да, она рядом. Сливается со своим Господом — запахивается, подвязывается пояском, а руки в рукава продергиваются для полного слияния. Осталось только объяснить бельку, что его шуба будет счастлива находиться в такой интимной близости рядом с человеком, и в этом предназначение белька — вовремя отдать свою шубу. Если бы среди бельков удалось провести эффективную пиар-кампанию по продвижению соответствующих нравственных ценностей…

— Но они же живут на фермах, как в концлагере, и ждут своей смерти! — воскликнула Даша с отчаянием.

Я пожала плечами.

— Вся планета Земля для своих обитателей, включая человека, — один большой концлагерь, где живут в ожидании разделки. — Я сделала паузу — долгую-долгую, чтобы она лучше поняла то, что я сейчас скажу: — Понимаете, Даша, кровавый промысел бельков — это жалкое подобие того промысла, в котором используют нас. Для чего это понадобилось Господу и что он шьет после из наших душ — вопрос, ответа на который никто здесь не знает. Но с подкупающей откровенностью это так и называется открытым текстом. Знаете как?

— Как?

— БОЖИЙ ПРОМЫСЕЛ.

Провинция

Всякий раз, когда ты выезжаешь из Москвы в провинцию, появляется странное ощущение, которое можно сравнить лишь с посадкой за чужой и старый компьютер. Не понять с ходу, что более непривычно — то, что компьютер чужой и в нем нет твоих программ, или то, что он старый — мониторчик маленький, мышка проскальзывает, клавиатура хоть сверху и чистенькая, но в глубине забита пылью, а из-под нажимаемых клавиш нет-нет да и высунется чей-то волос… Если добавить к этому притормаживающий процессор и отсутствие интернета — это будет именно та картина, которую видит москвич, попадая в любой провинциальный город. Как вы за этим компьютером работаете?

Мобильный интернет в Ельце, впрочем, был.

В России нет культуры провинции. Европейцу не придет в голову делить города на столичные и провинциальные. Для него это так же нелепо, как размышлять, какой «Макдоналдс» в городе главный, а какие — второстепенные. Matter of size. В России же любая провинция — бесконечная пародия с оглядкой на Москву, и все ее обитатели проводят жизнь с вывернутой назад шеей. Полагаю, именно это и возносит грязную, алчную и суетливую Москву на недосягаемый пьедестал центрального пупа России: короля играет свита. Москва — вечный жупел на горизонте. Москву и боятся, и любят. И ненавидят за это и ее, и себя. В Москву мечтает прорваться каждый, но не у каждого есть силы признаться себе в этом.

Комплекс немосквича — пожизненная родовая травма провинции, которая не лечится никогда. Даже перебравшись в Москву, провинциал до конца жизни будет морщиться, услышав мат, — так он постоянно доказывает самому себе принадлежность к культуре, потому что впитал с молоком матери позорное чувство, что он с обочины, а настоящая культура где-то там, за шесть часов плацкарты.

In theory ничто не мешает любому провинциальному городу сперва покрасить свои заборы, потом починить весь асфальт, а потом войти в ритм и пахать, пахать, пахать до тех пор, пока не выстроится вторая Москва, только размером с Токио, и не потянутся со всех сторон приезжие, привлеченные вспышками неоновых реклам, грохотом казино и сумасшедшим ритмом бизнеса. Что мешает? Лишь одно: каждый житель знает, если уж пахать по полной, то в Москве, а не здесь. Vicious circle.

Единственное, что приятно в провинциях, — это люди. Они, конечно, все пьют. А одеваются серо и однотипно, как милиционеры. В их домах ржавые батареи, полутеплые барашки кранов, похабнейшие ковры (мечта полковников в отставке) в стиле «украшай моя яранга», облезлая мебель и обои такой расцветочки, которой позавидует дизайн детских памперсов, которыми они тоже не пользуются, потому что это дорого, а тут не Москва. Но, verdammt, эти люди вместе с обоями и рассохшимися табуретками сохранили душу. Ту самую душу, которую москвич давно вынес на лестницу, а взамен купил в Икее практичный набор из восьми маленьких душек, пахнущих мылом, деревом и веревкой, — с беспрецедентной скидкой и лаконичной инструкцией по сборке.

Именно поэтому в Ельце можно, выйдя из здания вокзала, поймать случайную улыбку прохожего. В Москве все смайлы давно сползли с лиц и перекочевали в интернет. А в Ельце, поймав улыбку, можно улыбнуться в ответ, и жизнь вокруг тебя обустроится: прохожий остановится, объяснит дорогу, с ним можно не спеша поболтать о погоде и самым естественным образом получить приглашение на чай с земляничным вареньем. В Москве же около вокзала получить можно только приглашение на экскурсию, причем в ухо из лагерного рупора, и за деньги, унизительные не своей суммой, а той жадной ладонью, которая их сомнет, засунет в разбухшую муфту на брюхе, и презрительно укажет, в какой автобус садиться.

В Ельце нас ждали дела, а для этого было бы неплохо привести себя в порядок и переодеться. Поэтому мы согласились на предложение милого прохожего и зашли к нему на чай. Меня не очень смущало, как отнесется наш случайный гостеприимец к тому, что девушки, уединившись в спальне для переодевания, выйдут оттуда двумя милиционерами. Я рассудила, что наверняка у него в глазах отразится какое-то внутреннее объяснение, и мне останется его просто озвучить. Проблемой стало не это.

— Дарья, вы идиотка? — спросила я тихо.

Она поежилась.

— Дарья, как это понимать?

— Другого не было.

— Откуда это вообще?

— Моя одноклассница работает гримером в театре Советской Армии, — быстро пробормотала она.

— Верю. Но что это?

— Я не знаю.

— И я не знаю.

Я подняла со стула свои белые джинсики, нашарила на поясе смартфон и полезла в интернет. Интернет ворочался здесь с той скоростью, с какой монтажники тянут оптоволоконный кабель через канализационные коллекторы: мат, пауза, десять сантиметров уехало в люк, мат, пауза, еще десять сантиметров, петля зацепилась, мат…

В дверь деликатно постучали:

— Даша, Лена, я вам пока чай поставлю?

— Спасибо! — откликнулась я.

Наконец нашла чью-то домашнюю страницу, посвященную милицейским формам (господи, кто их делает по своей воле, эти страницы?), и дождалась загрузки картинок.

— Вы знаете, Дарья, что это такое? — Я покрутила на пальце белый берет и кинула на диван, где были разложены светлые блузы, черные, почти цыганские юбки и сложнейшие ременные уздечки в стиле BDSM. — Это даже не милицейская, это форма постовой регулировщицы тридцатых годов прошлого века. Полосатой палочки не прилагалось?

Даша трагически покачала головой.

— Честное слово, я не знала! Я не разворачивала даже!

— Даша, вы женщина вообще? Как это можно, принести домой новую одежду и не примерить?

Она снова тяжело вздохнула.

— Ладно, — скомандовала я, показав ей смартфон. — Надеваем. Вот на этой картинке — как это должно выглядеть.

— Как?! — удивилась Даша. — Это и надеваем?

— Это. Другого же все равно нет, верно? Да и в Ельце, glaube ich, это будет выглядеть органично.

— Но нас же вычислят тут же!

— Придется много отыгрывать лицом. Вы умеете играть лицом, Дарья Филипповна?

Госпожа Кутузова

Валерьянкой пахло уже на лестнице. Вдова Кутузова встретила нас такими заплаканными глазами, что мы могли одеться даже клоунами, и это бы ничего не изменило. За ее спиной маячили две старухи с тревожными совиными глазами, но они явно не имели здесь права голоса.

Я с полагающейся ленцой козырнула и вынула из-за пазухи визитку, показывая ее как удостоверение. Специально сверстала ее в виде удостоверения в триколоре с желтым гербом.

— Старший сержант Скворцова, информационный отдел города Москвы, — озвучила я надпись на визитке и протянула ее вдове. — Со мной помощник-курсант.

Как любой человек, получивший в руки визитку, вдова уставилась на нее. Даша попыталась вынуть свою визитку, но я подняла руку и хмуро скомандовала:

— Отставить.

Вдова оглядела Дашу — похоже, она думала увидеть курсанта. Пора было брать инициативу в руки.

— Приносим свои соболезнования, — искренне сообщила я. — Вы уже звонили в морг? Согласовали, когда приезжать за телом?

— Да… — Вдова всхлипнула. — Скажите, его… его убили?

— У нас нет такой информации. — Я строго покачала головой. — Несчастный случай при переходе проезжей части в непредусмотренном месте. — Помолчав, я добавила: — В его крови обнаружена высокая концентрация алкоголя.

Вдова горестно кивнула, словно ждала этого пояснения и всегда знала, что так и закончится.

— Это произошло на административном транспортном участке города Москвы, — отчеканила я со значением, — поэтому необходимо задать вам несколько вопросов, чтобы закрыть дело. Это чистая формальность. Но ради нее нам пришлось ехать в Елец.

Думаю, фразы выходили у меня чересчур литературно для милиционерши, но это не имело значения.

— Конечно, конечно. — Вдова понимающе посторонилась, пропуская нас в квартиру.

Я огляделась. Квартира господина Кутузова по меркам Ельца явно была преуспевающей — об этом говорила не только гигантская плазма в углу гостиной, но и само наличие гостиной. Впрочем, обои с рисунком памперса здесь, конечно, были тоже, но на полу лежал ламинат, демонстрируя широту бытовой мысли хозяев. Сделав лицо по-милицейски каменным, я заглянула в комнату — одна была типичной спальней с неизменными для провинции коврами. Я вернулась в гостиную и оглядела ее внимательней, но ничего интересного не нашла, кроме угла, где стояли две очень серьезные гири, валялись эспандеры и блестела массивная беговая дорожка с какой-то модной электроникой.

— Скажите, у вашего мужа было оформлено завещание? — строго начала я.

— Я не знаю… — помотала головой вдова Кутузова.

— Очень хорошо, — кивнула я, потому что для меня это действительно было очень хорошо. — Давайте тогда подумаем, есть в доме место, где он хранил свои личные бумаги?

Вдова задумалась, еще раз приложила ко рту кружевной платочек и ушла в спальню. Вернулась она с ключом от нижней дверцы серванта, уставленного классическим русским хрусталем — бессмысленным и беспощадным. Некоторое время передо мной маячила лишь ее корма в черном траурном платье, затем на свет родились полиэтиленовые узелки, стопка виниловых пластинок и полусдувшийся мяч, исписанный автографами. Сервант дышал и тужился. Госпожа Кутузова совсем углубилась в недра, и я подумала, что сейчас сервант разродится чем-то вроде дубового ларьца. Но это оказался старомодный пластиковый чемодан-дипломат.

— Вот, — сказала вдова. — Все свои документы он хранил здесь. Только он заперт.

— А где ключ?

— Здесь код. Его знал только он.

Я оглядела дипломат со всех сторон. Действительно, тут были колесики с цифрами. Я покрутила их, внимательно прислушиваясь, если так можно выразиться о подушечках пальцев. Но мне не удалось определить, какое положение правильное, как это всегда удавалось с моим велосипедным замком, код которого я забывала вечно.

— Будем вскрывать, — решила я. — Эти две пожилые женщины будут понятыми. У вас есть в доме отвертка?

Госпожа Кутузова снова полезла в ту же самую дверцу серванта и на этот раз вытащила деревянный ларь, набитый мужским железом.

Мне потребовался час, чтобы сломать замки, а заодно ноготь. Дарья Филипповна помочь не могла, а поначалу охала и давала советы, совершенно неуместные для милиционера. Мне пришлось грубо по-милицейски ее одернуть. Не буду описывать, какой вид приобрел дипломат, но в итоге он раскрылся.

Не знаю, рассчитывала ли госпожа Кутузова обнаружить там деньги или чужие лифчики — скорее всего ей было сейчас все безразлично. Но я обнаружила там именно то, на что надеялась: все бумаги Кутузова. Наверху лежала выписка о ремонте автомашины Audi, под ней — договор аренды, ниже — пачка спортивных грамот, и так далее. Кроме бумаг, в дипломате оказались ключи, карточки, загранпаспорт, парочка старинных мобильников и еще какая-то мелкая снедь, которая так тошнотворно гремела и перекатывалась, пока я ломала замки.

— Старший курсант Анохина! — требовательно позвала я, перенося дипломат с пола на стеклянный столик. — Возьмите свой мобильник, и в присутствии двух понятых, — я, не глядя, кивнула на старух, — тщательно сфотографируйте все бумаги с обеих сторон и все предметы. Когда найдете завещание, не останавливайтесь. Когда все закончите, доложите мне, составим протокол. Вопросов нет?

— Так точно! — по-пионерски задорно ответила Даша и козырнула.

Я поморщилась: это было чересчур. Впрочем, не зря интуиция подсказала мне представить ее курсантом.

— У вас есть паспорта? — сурово спросила я у старух, чтобы прекратили моргать на Дашу совиными глазами.

Одна замешкались, а вторая скрипнула:

— Есть пенсионное…

— Держите при себе, — сказала я со всей многозначительностью, на какую была способна, и повернулась к вдове: — А мы пока пройдем на кухню, я задам вам несколько вопросов.

В кухне я села за стол и выложила перед собой блокнот формата A4, ручку и молча начала писать. Во-первых, мне все равно надо было исписать для себя пару страниц, во-вторых, таков общеизвестный стиль общения любого милиционера. Написав первые несколько фраз, я подняла взгляд на вдову:

— Эти женщины кем вам приходятся?

— Моя мать и наша соседка по этажу… Мне стало плохо с сердцем, и…

— Понимаю. — Я постаралась сделать голос бесцветным и постучала авторучкой по блокноту. — Но вы сейчас в состоянии беседовать?

Она кивнула.

— Постараюсь закончить формальности как можно быстрее, — пообещала я и продолжила писать.

Писать было противно — я ненавижу это со школы. После школы мне не приходилось много писать от руки, а лишь расписываться в ведомостях. Производить немыслимое число суетливых движений вместо того, чтобы просто нажать кнопку, — унизительно для жителя нашего века. Прибавьте сюда унизительную невозможность редактировать текст, которая заставляет вначале продумывать его в уме — как если бы строителю приходилось сперва выстраивать этаж из кирпичей рядом, а потом перекладывать их в том же порядке повторно, но уже с цементом. Впрочем, даже строитель имеет право поправить кирпич прежде, чем схватится раствор. Ну и, наконец, я просто спотыкаюсь, когда дохожу до конца слова — несколько раз ловила себя на том, что большой палец постукивает по столу, а зрачок пытается разглядеть, почему не появился пробел.

В квартире стояла такая тишина, какая бывает только в провинциях. Я слышала, как ритмично капает из крана вода на брошенные в мойку чашки, как надорванно дышит вдова в белый платок, как шелестят в далекой гостиной бумаги под рукой Даши и пискляво шаркает над ними мобильник, изображая зачем-то звук старинного фотоаппарата.

Закончив писать расписку, я развернула сверток и выложила на стол бумажник, ключи и пачку денег, перевязанную резинкой, под которой торчал желтый листочек с суммой.

— Это ценные вещи, которые были найдены у вашего мужа. Пересчитайте, пожалуйста, прочитайте и распишитесь вот здесь, где галочка.

Я поставила галочку, вырвала лист с распиской и протянула ей. Вдова покорно пересчитала — шелест купюр смешивался с капаньем крана в мойке. Держалась она хорошо. Послушно расписалась в моем блокноте и старательным школьным почерком поставила дату.

Честно сказать, я взяла расписку вовсе не для артистичного официоза, а просто чтобы потом вдруг не возникло проблем. My way — не нарушать закон, и по возможности всегда этот факт фиксировать на тот случай, если когда-нибудь меня am Arsch packen. Пока что наш rendez-vous к вдове, несмотря на маскарад, являлся всего лишь актом передачи вещей покойного, что подтверждала расписка. А маскарад потом всегда можно объяснить тем, что я была шокирована случившимся и не хотела беспокоить вдову долгими объяснениями, кто я такая и как ко мне попали эти вещи.

— Скажите, ваш муж много пил? — продолжила я, перевернула лист и сразу начала писать вторую расписку для экономии времени.

Вдова замерла, всхлипнула, но быстро взяла себя в руки, и лицо ее снова обрело серьезность.

— В последний год — много.

— Понятно. Далее. Вспомните: у него были какие-то враги?

Она задумалась на миг, а потом помотала головой и вдруг с недоумением уставилась на мой костюм:

— Вы все-таки думаете, что это убийство?!

— Задать вам эти вопросы — моя обязанность, — мягко, но решительно ответила я. — Пожалуйста, вспомните.

— Я не знаю ничего об этом. Он никогда не упоминал про своих врагов.

— Хорошо, — продолжала я. — А друзья близкие у него были?

— Были, — кивнула она. — А зачем вам? Гена Азиатов, Митя Чумок, Валера Шашин.

— Продиктуйте их координаты.

Вдова печально покачала головой.

— Как это понимать? — насторожилась я и требовательно постучала ручкой по листу.

— Они умерли, — объяснила вдова и всхлипнула. — Петя так и говорил: следующий я…

Я насторожилась и позволила этой настороженности отразиться на лице во всей полноте.

— Расскажите подробнее, — потребовала я. — Что с ними случилось?

— Азиатов разбился… У Чумока открылась язва желудка, долго лечился, и… Валера Шашин утонул…

Я подробно записала это на отдельном листе — уже для себя.

— Шашин сам утонул?

— Да, летом мы на море ездили. Пошел купаться и утонул — прямо на наших глазах. Мы думали, ныряет… Плавал отлично…

— Они пили? — спросила я в лоб.

Вдова вздохнула и поджала губы.

— А как разбился Азиатов?

— Я не знаю. Петя просто сказал: Гены больше нет, разбился.

— Пьяный за руль сел? — спросила я.

— Не знаю.

Здесь мне следовало прямо спросить координаты их семей, но я представила себе еще три таких же разговора, и мне сразу захотелось встать и уйти. К счастью, вдова сама разрешила мои сомнения:

— Четыре друга были, — вздохнула она, — вместе в сборной когда-то играли.

— В сборной? — удивилась я.

Теперь я могла бы найти их самостоятельно.

— Да… Петя же играл в волейбол за сборную России. — Вдова помолчала и добавила с гордостью: — На олимпиадах выступали.

Это прозвучало неожиданно. Наш Кутузов действительно оказался совсем не прост.

— А где же награды? — не выдержала я. — Почему у вас дома ни одного кубка?

— Они в шкафу… Он не любил хвастаться…

Я с удовольствием поставила в блокноте многозначительную галочку и сочла этот вопрос закрытым — разыскать остальных олимпийцев сборной сумела бы даже Дарья Филипповна.

— Вы единственная наследница?

— Что? — спохватилась она. — Да…

Я задумчиво постучала ручкой по блокноту.

— Детей у вас нет?

— Нет.

— Почему?

Она вскинула на меня глаза:

— Послушайте, зачем вы мне эти вопросы задаете?!

— Положено.

— У меня нет детей, — произнесла она тихо.

Я кивнула.

— Понимаю. Скажите, для чего ваш муж поехал в Москву?

— По делам… Я не знаю…

— С кем он планировал там встретиться?

— Я не знаю… — Она подняла на меня взгляд. — Вы все-таки считаете, что его… убили?

— Это стандартные вопросы, которые мы вносим в рапорт, — сухо объяснила я. — Я понимаю, вам сейчас очень тяжело. Но таков порядок. Вспомните, с кем он планировал встретиться? Где останавливался?

— Я не знаю. — Она снова покачала головой с каким-то отчаянием.

— Ваш муж от вас скрывал что-то?

Она задумалась и молчала откровенно долго.

— Не знаю, — выдохнула она наконец.

— Как это? — удивилась я. — Вы не были с ним откровенны?

Она едва заметно пожала плечами.

— Откровенны были, но о своих делах и поездках он мало рассказывал.

— Хорошо. — Я прочертила в блокноте длинную полосу, обозначая следующий рубеж разговора. — Значит, о поездках. Куда он ездил в последние годы?

— В Петербург. — Она принялась загибать пальцы. — У него тренер там живет, у него инфаркт, он ездил помогать.

— Хорошо. — Я снова прочертила в блокноте линию. — В какие города он ездил еще?

— Я не знаю, — покачала она головой.

— Надолго он уезжал?

— Как когда…

— Самая долгая поездка?

— Самая долгая… — Она задумалась. — Ну, вот он ездил на спортивные сборы год назад. Месяц или даже два его не было…

— А куда и с кем?

— Со сборной, наверно…

— С какой сборной? — не выдержала я. — Его возраст, мягко говоря, годился только для тренерской работы.

— Значит, тренировал, — покорно согласилась вдова. — Устал очень. А как вернулся — мы с ним на море поехали отдыхать.

— Хорошо. А с кем он вел бизнес?

— Сам.

— А точнее?

— Не знаю.

Я вздохнула. То ли она действительно ничего не знала о своем муже, то ли не хотела говорить. Нужно было ее встряхнуть.

— Очень странно, что вы ничего не знаете о вашем муже, — произнесла я строго. — Скажите, у вашего мужа были любовницы?

— Да, — спокойно кивнула она с такой неожиданной простотой, что я даже растерялась.

— Кто они, где живут?

— Я не знаю. — Она снова покачала головой. — Это было давно, и он с тех пор с ней не общался.

— Почему вы так уверены? — удивилась я.

— Она узнала, что он женат, и прогнала его…

В тот момент я подумала, что некоторых вещей о людях мне лучше не знать.

— Выходит, о его жизни и работе вы ничего не знаете, а о любовнице — знаете?

Она подняла на меня прозрачные глаза.

— Он собрался к ней уйти, и сам сказал мне об этом. Но она его прогнала. Это было очень много лет назад.

Похоже, вдова не могла ему этого простить даже после смерти. Разговор claramente зашел в тупик — выяснить тут я больше ничего не могла. К счастью, в этот момент в кухне появилась Дарья Филипповна, пытаясь зачем-то изобразить строевой шаг.

— Так точно! — отрапортовала она зачем-то. — Я все сделала! Завещания нет!

— Вольно, — пробурчала я.

В коридоре мигали старушечьи глаза.

— Значит, паспортов при себе у вас нет? — констатировала я, глянув на старух.

Старуха, которой я велела хранить пенсионное, только развела руками, а вторая заторопилась:

— Я сейчас схожу…

— Не надо, — объявила я. — Тогда не будем писать протокол, просто напишете расписку, что по просьбе госпожи Кутузовой в вашем присутствии был вскрыт дипломат с вещами покойного и все вещи остались в сохранности. — Я вырвала уже заготовленный лист. — Где галочка — имя-фамилию, адрес прописки разборчиво, число и подпись.

* * *

Переодевались мы в туалете «Макдоналдса». Дарья Филипповна явно вошла во вкус: она была возбуждена как клоун-дипломник, который впервые вышел на арену и сорвал несколько детских улыбок. Она все порывалась начать мне что-то рассказывать, но я жестко пресекла ее, объяснив, что обсуждать свои служебные проблемы в кабинках привокзального «Макдоналдса» брезгуют даже солдаты-педерасты.

Впрочем, когда мы сели в поезд, разговора тоже не вышло. Забронировать люкс мне не удалось, а в купе оказались попутчики: унылый деловой Dad в пиджаке à la clochard и зеленой рубашке и стареющая девушка лет тридцати с обиженно-незамужним лицом, читавшая книгу в старомодной пластиковой обертке. Dad тут же выставил на столик четыре бутылки пива и теперь пытался растерзать кусок колбасы. Терзал он ее неумело — крошечным ножиком-брелком. Со связки ключей он его не снял, поэтому каждый проезд тупого лезвия по бывшему коню сопровождался мелодичным звоном.

— Ну а сами вы, девочки, из Москвы будете? — бодренько начал он, обводя плавным взглядом нас с Дарьей и пассажирку. — Симпатичные какие, давайте-ка знакомиться! Меня зовут…

— ** ** ************ **** ************ * ******, — четко произнесла я прямо ему в лицо и отвернулась к окну.

Брови Даши удивленно поднялись, а барышня загородилась своей книжкой и на лице ее отразился самый настоящий ужас, который свидетельствовал о том, что она, во-первых, точно не из Москвы, а во-вторых, уверена, что меня сейчас начнут убивать на ее глазах вот этим самым колбасным ножиком. Dad непонимающе открыл рот и в таком печальном виде застыл.

— У нас человек умер, — объяснила я, выдержав паузу. — Знакомиться он тут будет…

— Простите, я же не знал… — сдавленно пробормотал Dad, подумал немного, спрятал обратно в сумку три бутылки из четырех и больше не произнес ни слова до самой Москвы.

Часть 3

Суета на букву икс

Фотографии

Фотки я перекинула в ноутбук с Дашиного мобильника и, придя домой, начала их смотреть. Поначалу шли грамоты, квитанции на машины и оплаченные штрафы — надо же, кто-то в Ельце платит штрафы. После документа на квартиру, принадлежащую, кстати, его супруге, потянулись бесконечные справки, муниципальные бумаги, договора, подряды и аренды, в смысл которых я решила пока не вдаваться — мало ли какие документы могут накапливаться у владельца автомойки? Дальше шли личные письма, похожие на переписку с невестой из армии — естественная церебральная брезгливость не позволила мне читать их, когда я наткнулась второй раз на паттерн «мой котик». В конце оказались старые пожелтевшие фотографии, покрытые бликами от вспышек Дашиного мобильника. Я просмотрела их невнимательно: в основном Кутузов с супругой на морях, и была пара фоток, где Кутузов стоял с ружьем над тушей зайца, словно это был кабан… Routine. Определенно ни он, ни его жена фотографией не занимались.

Нельзя сказать, будто совсем ничего не привлекло моего внимания — нет, привлекло. Там была еще целая фотосессия молодого господина Кутузова, сделанная, видимо, в один день одним мастером — Кутузов с мячом, у сетки, на фоне трибун, с медалью на пьедестале, в прыжке — и так далее.

Работа профессионального фотографа почему-то ничем не отличается от работы дилетанта, кроме того простого факта, что на снимки профессионала приятно смотреть, а у дилетанта они отвратительны. При этом ясно, что фотограф не заставлял молодого Кутузова позировать с поднятой рукой, не оттягивал ему губу в одну сторону, а ухо в другую, и не подвешивал над ним волейбольный мяч на леске. И тысячу кадров он тоже не делал, чтобы тупо найти один удачный, как принято у нынешних обладателей импортной оптики, которые густо обмазывают бесчисленные гигабайты своих карт фотографическим навозом в надежде дома отыскать жемчуг. А тут — поди ж ты, как живой, хоть на обложку глянца.

Я еще раз полюбовалась старинной фотосессией, заставившей меня вдруг испытать к Кутузову такое светлое чувство, какое испытывали к нему, наверно, фанатки тех лет. Не из них ли появилась его супруга? Или она — тяжкий груз совместной школьной скамьи? Когда фотосессия закончилась, остаток архива я уже пролистала, почти не глядя, — с той скоростью и небрежностью, с какой нажимают на спуск цифровой мыльницы.

Пусто.

И настроение мое испортилось. Оказалось, очень неприятно сознавать, что поездка не принесла никакой информации. Чем жил Кутузов, с кем дружил, куда ездил и в каком Nazi Ort получил свою мистическую способность — оставалось такой же тайной, как и до Ельца.

Я села у доски и стала рисовать кружочки, а в кружочках — портреты. Этого со мной давно не случалось. Конечно, был в Питере тренер, если, конечно, еще не умер от своего инфаркта, узнав о гибели всех спившихся питомцев. Я нарисовала тренера, как представляла его себе: почему-то у меня вышел старик с волейбольной сеткой вместо бороды. Человек в минуты размышлений любит наносить механическую штриховку, а ничто человеческое мне не чуждо.

Затем я нарисовала троих друзей, из которых помнила только одну фамилию — Азиатов. Детдомовец, что ли? Пририсовала к каждому круг — родственники, которые смогли бы, наверно, что-то о них рассказать. Рядом с Азиатовым я нарисовала большой круг — детдомовцы любят семьи больше прочих. У остальных вышли круги поменьше. Отдельно в углу доски я изобразила автомойку в виде titanique душа. Возможно, там остались наемники, которые расскажут что-то о привычках хозяина? Я в это верила слабо, а в Елец снова ехать не хотелось. Но меньше всего хотелось терять надежду.

В такой печали я и потащилась спать, чуть было не забыв почитать на ночь почту. Пришлось вылезти из-под одеяла и приволочь с кухни нотик. Первым делом я удалила спам. Особенно мне понравилось начало «Если у вас много свободного времени и мало денег…» Я усмехнулась. Если у вас много свободного времени и мало денег — этот мир не для вас. Он для тех, у кого много денег и мало свободного времени.

Из неинтересного было письмо от Даши, которая рассыпалась по клавишам в благодарностях — писала, что такой интересной поездки у нее никогда не было, и она до сих пор под впечатлением (ну не дура?), а завтра приготовит мне курсантский рапорт. Так она выразилась.

Из интересного было письмо от моего волшебного хакера xDarry. В отличие от малолеток это был настоящий рыцарь старой школы, и поэтому я о нем не знала ничего. Ну, кроме того, что живет xDarry в Канаде, куда уехал много лет назад. Тем не менее мы были знакомы давно, и именно xDarry я в своей жизни обязана многим — этот человек испытывал ко мне какую-то irrational симпатию и реально много для меня сделал, причем совершенно бескорыстно. А еще большему научил. xDarry был моим последним вариантом в решении любых компьютерных troubles, когда все павлики оказывались бессильны. Теперь xDarry писал, что будет проездом в Москве, и предлагал встретиться.

Второе любопытное письмо пришло от одного из моих павликов. Интересно оно было тем, что павлик впал в лирику, и со свойственной павликам проницательностью начал пророчествовать, что, по его мнению, я слишком устала от однообразия офисного графика, активно ищу приключений на своё офисное кресло, и в ближайшем будущем их обязательно найду. Держись аккуратней, Иленочка. Точка. Понимай, как хочешь. С павликами это вообще бывает, но именно этот был достаточно любопытным экземпляром и часто изрекал дельные вещи. Я задумалась: похоже, он прав. Я бы, честное слово, с готовностью отказалась от своего поднадоевшего офиса и пустилась в новое авантюрное приключение. Собственно, оно уже началось и, похоже, заглохло на самом интересном месте. Хотя павлик обо всем этом, конечно, знать не мог. «Держись аккуратней, Иленочка.» — ишь ты…

На этом я закрыла нотик и выключила свет. Отвечать на письмо павлика было мне сейчас так же неохота, как объяснять, кто вообще они такие, эти павлики. Как-нибудь в другой раз.

Рапорт Дарьи

В офис я заявилась только к полудню — Дарья Филипповна уже успела мне отправить несколько SMS, одно трагичнее другого, но я велела ей осваивать офисное пространство самостоятельно. Ей это удалось: я застала ее в буфете левого крыла, весело беседующей с какими-то незнакомыми секретухами о зарплатах, что вообще в Корпорации не приветствовалось. Я так и сказала, после чего секретухи быстро попрощались и очистили буфет. Сходив за кофе, я вернулась к столику и вопросительно посмотрела на Дашу.

— Я написала рапорт! — заговорщицки сообщила Даша, залезла в сумочку и потащила оттуда трубку распечатки, скованной степлером.

— Рапорт об увольнении из учеников Илены Сквоттер? — поинтересовалась я.

— Да нет же! — заулыбалась Даша, протягивая мне трубочку. — Рапорт о нашей поездке!

Я отпила кофе, развернула трубочку в прямой лист, разгладила, а затем сложила пополам и прижала к столу ладонью.

— Если это рапорт об увольнении из учеников — я его приму, — сухо объяснила я. — Если же вы, Дарья Филипповна, хотите остаться в учениках, то есть еще одно правило: в офисном бизнесе никогда не надо делать то, чего не требуется. Понятно?

Улыбка сползла с лица Даши.

— Понятно, — кивнула она уныло.

Я в три рывка разорвала рапорт и не поленилась выйти из-за столика, чтобы бросить его в урну.

— Вторая просьба. — продолжила я, вернувшись. — Стереть этот рапорт из компьютера. Вам, Даша, он не нужен. Мне он не нужен тоже. А если вдруг найдутся те, кому он действительно нужен, то это не порадует ни вас, ни меня. Понимаете?

— Там же нет ничего такого… — плаксиво пробормотала Даша.

Я не удостоила ее ответом, лишь продолжила пить кофе.

— Вы сегодня очень злая, Илена, — сообщила Даша, поджав губки.

— Да, — согласилась я.

— А почему?

— По многим причинам. Например, потому, что наша поездка не удалась.

— Почему не удалась? — искренне изумилась Даша.

— Потому что я не получила никакой информации.

Даша многозначительно улыбнулась, и это меня насторожило.

— Выкладывайте, Даша, — попросила я. — Что у вас?

— Откуда вы знаете? — растерялась она.

— Выкладывайте, выкладывайте.

— Как, прямо здесь? — растерялась она еще больше. — Люди кругом…

— Да, прямо здесь.

Я рассчитывала, что она сейчас расскажет мне что-то такое, что я упустила. Но она полезла в сумку и вынула маленький яркий предмет, сжав его в кулаке.

— Есть, короче, тут такая тема… — озорно начала Даша, подмигивая мне.

— Фу, Дарья, — поморщилась я. — Что за vulgarite, Дарья? Где вы нахватались этого obscene жаргона? «Есть тема…» Запомните, Дарья: выражение «тема» употребляют только дворовые stoners и прочий rap-электорат с IQ low-middle-класса. А мы, рыцари офисов, говорим не «тема», а «история». И если вам кажется, что это мелочь, то на таких мелочах и строится современный российский офисный business, из которого человек с повадками rap-электората быстро изгоняется тряпками для протирки проекторов. Чаще, конечно, в переносном смысле. Ясно? А теперь спрячьте обратно свою тревожную интригу и давайте действительно выйдем отсюда на живую природу, лишенную камер видеонаблюдения. Пойдемте с вами, Дарья, на бизнес-ланч. Я покажу одно неплохое кафе.

Мы вышли из офиса и вскоре уже шли по шумной улице, ничем не выделяясь в потоке таких же офисных мидиенеток-профурсеток.

— Итак, что у вас за история? — На ходу я требовательно протянула руку ладонью вверх.

Дарья порылась в сумочке и положила мне на ладонь оранжевый брелок, похожий на широкую зажигалку.

— WTF? — спросила я.

— Прибор, которым он превращал воду в пиво! — прошептала Даша, наклонившись ко мне.

— Как? — удивилась я.

— Не знаю, — вздохнула Даша. — Но что же это еще может быть?

Я внимательно рассмотрела брелок. Больше всего он напоминал memory-stick. Но только у него не оказалось разъема, что, конечно, меняло дело. Зато имелся небольшой экранчик. Второй моей мыслью было — алкометр. Впрочем, опишу эту thingie подробнее.

Приборчик был не мелкий, но и не громоздкий. При этом довольно старый. Причем не той физической старостью, которая кроет поверхность морщинами царапин, а пластиковые углы — сединой потертостей. Брелок был стар морально — в нем чувствовалась та дизайнерская старость, которая отличает контуры авто позапрошлого года от фотки на рекламной странице в глянце последнего месяца. Я не разбираюсь в авто и привела это просто как пример, надеясь, что разбираетесь вы. Просто один мой друг очень convincingly рассказывал, как безнадежно стареет любой дизайн каждые два года, и учил меня это чувствовать в контурах нотиков и мобилок. В брелке это чувствовалось. Маленький утопленный экранчик с тикающим временем (ненавижу 12-часовое отображение) делал его похожим на карманный будильник. А две каплевидные кнопки наводили на мысль о термометре. Впрочем, если это был алкометр, я не нашла, куда дуть. Разве что дуть предлагалось в гнездо для подзарядки, но шизофреники в отличие от дебилов в промышленном дизайне не задерживаются, а идут клеить коробочки.

— И как это работает? — тихо спросила я.

— Не знаю, — покачала головой Даша.

Я хмыкнула.

— Ладно. Тогда другой вопрос: откуда это?

— Оттуда. — Даша заговорщицки кивнула назад. — Из Ельца!

Я удивилась настолько, что даже остановилась посреди тротуара.

— Почему я об этом узнаю только сейчас? Вы, Дарья Филипповна, планировали открыть свой пивной заводик, но не смогли разобраться с прибором?

Даша вспыхнула и очень обиделась:

— Да я с самого начала хотела показать! А вы: в «Макдоналдсе» — молчи, в купе — люди, в Москве — я, мол, устала и еду домой, до завтра, Дарья…

— Хорошо, но все же: откуда это?

— Это было в том чемодане.

Брови мои удивленно поползли вверх, я буквально чувствовала, как их аккуратно выщипанный контур двигается в небо.

— Дарья, вы что, украли эту штучку из чемодана?

Она открыла рот и некоторое время смотрела на меня непонимающе.

— Ну… взяла, — смутилась она.

— Украли, — уточнила я. — Я, значит, беру у старушек расписку, что ничего не пропало, а вы за моей спиной воруете?

— Илена, ну… как же… — Она явно не ожидала такого вопроса. — Бабки не видели, честно!

— Дарья, запомните, пожалуйста, одну вещь на всю жизнь — если хотите, чтобы она оказалась у вас долгой, счастливой и по возможности не в федеральном розыске. Мы — не воры. Мы — авантюристы! Это очень большая разница, поверьте. Хотя ее мало кто ценит в нашей стране, где Фемида не просто слепая, но еще и глухая, тупая, самоуверенная, патологически жадная и настолько больная на всю голову, что у нее на глазах не повязка, а сползшие бинты.

— Послушайте, Илена! — взвилась Даша. — Но ведь вы сами при мне выгребли из кошелька все деньги этого Кутузова и взяли себе! А теперь говорите мне, будто…

— Нет, — я покачала головой, — вам так показалось, Дарья. Я не воровала денег у Кутузова.

— Ну, я понимаю, конечно, что ему они были не нужны, но ведь и приборчик этот, который превращает воду, ему уже…

Я помахала приборчиком у ее носа.

— Дарья, я не желаю общаться с ворами. Понятно? И не надо мне рассказывать, будто я вас учила воровать — это ставит под сомнение все мои педагогические таланты и заставляет думать, что я совершенно напрасно взяла вас в ученики. Я понятно излагаю? Вы делаете дикие вещи и имеете наглость рассказывать, будто научились этому от меня!

Дарья обиженно молчала.

— Закроем пока эту тему, — смягчилась я и снова двинулась вперед по тротуару. — Последний вопрос: почему вы решили, что эта штука превращает воду в пиво?

— Ну а что же это еще, по-вашему? — удивилась Даша.

— Это мы сейчас выясним.

Я понажимала кнопки — по экранчику забегали длинные как змеи цифры. Они пробегали короткими стайками и казались смутно знакомы — definitely, я видела что-то похожее в интернете. Но вот где? Цифры повторялись.

Я опустила mysterious брелок в карман, и до едальни мы дошли молча. Если честно признаться, я люблю эти закусочные самообслуживания «à lа фуршет» с подносами гепатитного цвета, которые позволяют почувствовать себя зорким охотником, пока ты двигаешь их по хромированным рельсам от стойки с вилками до кассы, после которой ты взлетаешь в воздух и несешь поднос снова в начало, потому что вилки, конечно, взять забыла. Хоть в этом отсутствует всякий элемент Prestige-Klasse, но есть и свои плюсы: еду на открытых витринах можно потрогать пальцем.

Когда формальности с кассой и вилками были улажены и после двух отчаянных кругов по нижнему залу нам удалось приземлиться на освободившийся у окошка столик в зале верхнем, я выложила брелок снова и переписала цифры в свой смартфон — получилось семь стаек. Сфоткав приборчик, я послала все это своему верному павлику, спросив, что это может быть такое.

Настало время рассказать об этих существах, как я обещала. У каждой женщины есть собственный павлик, готовый в любое время суток выслушать, пожалеть, а то и прискакать на помощь со всех четырех лап, радуясь самой возможности встречи. Павлики застенчивы и полностью лишены намеков на мужскую привлекательность, зато их преданность не знает границ. Ухаживать за павликами несложно — они питаются надеждой. Как именно питается павлик, никто не видел, но известно, что телефонный разговор в духе «привет, как поживаешь?» делает его сытым на неделю. Раз в месяц павликов следует выгуливать, но не далеко от дома, потому что в приличное место с павликами нельзя. Секс с павликом возможен. Но я считаю это извращением, вроде поцелуя с попугаем. Лично я с павликами не сплю. Этот павлик у меня пятый по счету, первым я обзавелась еще в школе, и его действительно звали Павликом. В то время я сильно переживала, втайне раскладывала на павлика пасьянсы и чувствовала себя самой последней сукой планеты. Однажды я пришла за советом к наиболее опытному человеку двора — старой девятнадцатилетней Насте. Она выслушала мой лепет о том, что он-то от меня без ума, но я-то его совсем не люблю, но как же мне ему об этом… Настя затянулась ментоловой сигаретой, выпустила свое фирменное кольцо дыма и хрипло отрезала: «Расслабься, предохраняйся, получай удовольствие», давая понять, что аудиенция закончена. Сперва я была в недоумении, поскольку мои отношения не только с павликами, но и с мужчинами были одинаково далеки от расслабления, предохранения и удовольствия. Но, обдумав резюме Насти, я постигла его скрытый message: беспокойство павлика по моему поводу вполне сравнимо с моим беспокойством по поводу его беспокойства. И значит, мне действительно следует как минимум расслабиться. С тех пор я стала относиться к павликам философски, усвоив, что они не жертвы, а полноценные участники симбиоза. Ну а когда мне однажды довелось услышать, как чужой павлик покровительственно рассуждал о своей хозяйке за ее спиной, я перестала верить в извечный женский миф, будто павлики готовы тащить нас в ЗАГС с радостным визгом, как только им будет позволено об этом заикнуться.

Примерно так я объясняла Дарье, пока мы had our lunch. Когда был выпит морс, я откинулась на дощатый стул и побарабанила ногтями по столику.

— Итак, Дарья, пока я жду грамотного ответа по своим каналам, объясните мне, с чего вы взяли, будто именно эта штука превращает воду в пиво?

Даша молчала, грустно глядя на меня.

— Я даже уточню вопрос, — продолжала я строго. — С чего вы взяли, будто эта штука присутствовала у него в суши-баре, если вы ее нашли в чемодане в Ельце?

Даша некоторое время сидела открыв рот, а затем опустила взгляд и покраснела.

— Это может быть что угодно, моя дорогая Дарья Филипповна. Флешка, градусник, алкометр, измеритель давления автомойки, электронный компас, часы с будильником, трехклеточный тетрис для дебилов, дозиметр, виброзвонок к мобильнику, измеритель влажности или давления. Но скорее всего, судя по дизайну и ядовитому цвету, это шагомер, метроном или секундомер для спортсменов. Это его nostalgie память о скончавшейся спортивной карьере.

Дарья была раздавлена и убита. И в этот момент раздались сразу два звука: призывно затрещал мой мобильник и кратко пискнул сам оранжевый брелок на подоконнике. Первым делом я взяла в руки его: на экранчике мигали три числа — два очень длинных, одно короче. И вдруг я их вспомнила: они были очень похожи на GPS-координаты. Такие же были у меня в навигационной программе смартфона с тех давних пор, как я с восторгом неофита разыскала офис на спутниковой карте Москвы, напоминающей разжиревшую инфузорию.

Теперь пришла пора заняться мобильником. Звонил павлик. После потока приветливых виляний хвостиком, который я по-деловому пресекла, он повторил мне все, что нашел для меня в интернете и что я уже поняла без него: брелок оказался старинным и совершенно бессмысленным датчиком GPS-координат. Бессмысленным — потому что мог лишь запоминать координаты в своей куцей памяти и показывал их хозяину на экранчике. Еще он умел радостно пищать, когда они вновь совпадут, а также азартно попискивать, если хозяин просто движется в нужном направлении. Дурацкий брелок, одним словом. Mein kleiner Liebling павлик нашел в сети подробное описание этой модели и сайт производителя, что сейчас меня совершенно не интересовало. Гораздо больше меня взволновала мысль о том, что точки, засевшие в его памяти, — это координаты семи мест планеты, которые для чего-то зафиксировал наш Кутузов. В этот момент я каким-то шестым чувством отчетливо поняла, что как минимум одна из этих точек и есть то самое Nazi Ort, где несчастный Кутузов получил свой дар. Поэтому я снова перебила павлика и спросила, не выяснил ли он заодно, что это за точки. Мой добросовестный павлик, конечно, догадался выяснить и это. Но то, что он мне продиктовал, заставило, положив трубку, самой полезть в интернет и проверить, нет ли ошибки. А потом полезть в брелок и проверить, правильно ли я переписала цифры. Но цифры оказались правильные, и ошибок не было: Тамбов, Елец, Москва, Анталия, Кёльн, Петербург и Воронеж. Елец можно было вычеркнуть — в этом месте находилась его квартира.

Медиаповод

Перспектива ездить в командировки по всем этим местам Дарью Филипповну так несказанно обрадовала, что я даже поинтересовалась, не было ли у нее в роду цыган. Впрочем, идея эта нравилась и мне — в ней чувствовался l’aventurisme, чего мне так не хватало последнее время.

— Скажите, Дарья Филипповна, — задала я вопрос, который меня давно интересовал, — а какое желание хотели бы исполнить вы, когда мы доберемся до этого загадочного Nazi Ort?

— Ну, как что… — Дарья ни на секунду не задумалась. — Я бы попросила много денег.

— Пфи… — фыркнула я. — Настолько банально? Даже господин Кутузов был умнее — он по крайней мере просил не деньги, а умение их зарабатывать…

Дарья пристыженно опустила взгляд.

— А вы, Илена? — спросила она тихо. — Вы что пожелаете?

— Пока не решила, — ответила я. — Впрочем, нам еще надо найти это место. А для этого нам с вами предстоит ряд командировок.

— Илена, но кто нам оплатит эти командировки? — удивилась Дарья.

— Тот же, кто оплатил вам мобильник и одежду. Тот же, кто оплатил нам поездку в Елец. Мы работаем в очень крупной и солидной Корпорации, Дарья. Привыкайте.

Дарья приложила палец ко лбу и забавно нахмурилась, что-то прикидывая.

— Так… — произнесла она. — Значит, сегодня я позвоню… угу… завтра сумею взять снова костюмы…

— Вы что, опять собрались надеть ту театральную форму? — изумилась я.

— А как же? — растерялась Дарья.

— Спасибо, — отрезала я. — Этот кордебалет второй раз мы повторять не будем.

— А как же мы станем представляться? — удивилась Даша.

— Как все нормальные люди, Дарья. Журналистами.

Она удивленно уставилась на меня и даже приоткрыла рот.

— Что такое? — удивилась я. — Вы еще не работали в журналистике?

Дарья покачала головой.

— Хорошо, сейчас вкратце объясню. Журналист — это такой скарабей, который пытается в скудной повседневности отыскать медиаповод и накатать из него большой интересный материал. От скарабея журналист отличается только тем, что скарабей не строит иллюзий, будто плод его труда полезен кому-то, кроме него самого, а журналист уверен, что делает большое одолжение человечеству.

Даша озадаченно молчала, и я думала, что она сейчас спросит, кто такой скарабей, но она спросила, что такое медиаповод.

Я задумалась. Набежавшая официантка умело смела посуду, метко покидала на поднос измятые салфетки и убежала, кинув прощальный взгляд, полный хмурого пожелания побыстрее освободить столик. Но уходить я пока не собиралась.

— Определение медиаповода я дать, пожалуй, не готова. Но сейчас попробую объяснить на примере. Медиаповод — это то, из чего у скарабеев пера и диктофона получится накатать обзор. Нащупать медиаповод можно по запаху — здесь нужно особое журналистское чутье. Когда тебе надо катать в неделю семь материалов, а все, что тебя хоть раз в жизни волновало, использовано в первые полторы недели, вот тут чутье приходит автоматически. А если не приходит — вон из профессии. Например, мы сидим и обедаем — это не медиаповод. К нам подошла официантка и попросила вас, Дарья, освободить столик — это тоже не медиаповод. Завязался скандал — это уже горячо, но пока не медиаповод. А вот когда вы, Дарья Филипповна, официантке откусили палец — вот это уже медиаповод.

— Фу, какая гадость, — поморщилась Дарья. — Но мысль я улавливаю.

— Думаю, пока нет. Я продолжу. Вот журналист просмотрел милицейскую сводку за сутки и узнал про откушенный палец. Палец сам по себе — не медиаповод. Но это — запах, по которому можно выйти на след. Тут начинается работа журналиста: он уже в голове придумал себе историю — например, о том, как жена узнала в официантке любовницу своего мужа, которую мечтала встретить десять лет…

— Интересная тема…

— Дарья, последний раз поправляю: история. Не тема — история. Отучаемся от дворового жаргона. Итак, журналист уже придумал интересную историю, тут же мысленно — он же творческий человек! — накатал материал и придумал даже эффектную мораль в конце. Журналист всегда излагает мнение прямолинейным текстом, поэтому мораль необходима. Итак, глаза его уже загорелись, и не хватает пары штрихов. Вот он берет диктофон или оператора с камерой и едет беседовать с очевидцами. То есть он так думает, что с очевидцами. На самом же деле к главным виновникам его не пустят, да и им не до того. А сдавать материал надо к вечеру. Поэтому он берет интервью у кого попало. Беседует с посетителями кафе, с милиционером, с врачом «скорой помощи» — даже не тем, который бинтовал палец, но выбирать не приходится. И вот он беседует, и каждый из них говорит о своем, и все это совсем не то, что ему нужно, и даже не то, из чего можно слепить другой интересный медиаповод. История не вырисовывается.

Официантка прошла мимо и посмотрела на нас с таким хмурым удивлением, что его сила должна была нас смести из-за столика и выкинуть на улицу. Даша недоуменно глянула на меня — дело пахло откушенным пальцем.

— Сейчас пойдем, — успокоила я ее. — Я уже заканчиваю мысль. Журналист приходит в состояние охотничьей собаки, которая не ела несколько дней: уже не осталось сил терпеливо выслеживать добычу, он тоскливо воет и готов укусить все, что шевелится. Такой неудовлетворенный журналист (а неудовлетворены они всегда) крайне опасен, потому что судорожно кусает любую информацию и отрыгивает из нее такой бред, что когда это выйдет в эфире или на бумаге, ты уже правды не докажешь. Для нас, деятелей офисного бизнеса, журналист крайне опасен, никогда не знаешь, что у него на уме. Если с ним согласишься поговорить, обязательно вляпаешься в такой большой круглый материал, от которого уже не отмоешься, когда он прокатится по СМИ.

— То есть любых контактов с журналистами нам надо избегать? — уточнила Даша.

Я пожала плечами.

— Здесь варианта ровно три. Первое: вообще не идти ни на какие контакты, закрывать лицо рукавом. Это если вообще не хочется быть участником данного конкретного медиаповода, то поступайте именно так. Второй вариант: сказать очень мало, очень продуманно и без дублей: произнести только ту фразу и только из тех отборных слов, из которых никто при всем желании не сможет потом нарезать никакой отсебятины. Если фраза одна — в репортаж пойдет только она. И наконец, третий вариант: наплести такой развесистой ереси, чтобы журналист при всем желании не смог из этого слепить материал, потому что его сочтут идиотом и — вон из профессии. Вот и все три способа общения с журналистами. Я это к чему рассказывала, напомните?

— К тому, чтобы мы в поездках представлялись журналистами.

— Да, именно. Ведь журналисты так себя зарекомендовали перед человечеством за последнюю тысячу лет, что мы с вами, Дарья, можем представляться журналистами сколько угодно и где угодно, вести себя как угодно и говорить что угодно. И никто не удивится — журналисты, дело понятное.

Возвращаясь в офис, мы встретили на проходной сидящих на кофрах телевизионщиков со штативами, а рядом суетилась барышня в боевой раскраске тележурналистки захудалого канала. Судя по горящим глазам, она пыталась сделать человечеству очередное великое одолжение, а сбой в пропускной системе ей не давал этого сделать.

— Обратите внимание, Дарья! — Я по очереди указала мизинцем на журналистку, на скучавшего около кофров оператора и курящего на крыльце пожилого осветителя. — Это то, о чем я говорила. Вот они, наши певчие. Вспомнишь шит — и вот он лежит. Интересно, что им понадобилось в Корпорации?

Пленка с пупырышками

Мы спустились с Дашей в подвал к нашим техникам. Подвал этот был самым настоящим подвалом, где офисного духа не чувствовалось. Разумеется, как в любом подвале, здесь доверительно пахло мочой. Но кроме этого, пахло стружками, краской, а в самой большой из его комнат, заваленных коробками, под лампой на двух проводках без абажура сидели наши два монтера и резались в самые банальные карты. По-моему, они остались здесь со времен завода и не вполне понимали, что теперь тут офис. В их обязанности входил всякий мелкий ремонт.

Поздоровавшись, я попросила отрезать мне здоровенный лоскут полиэтиленовой пленки с пупырышками. Не задавая вопросов, один из монтеров поднялся и ушел в зал, заставленный старыми упаковочными коробками от офисной техники, которые выкинуть руководству не позволяла то ли российская нищета, то ли российская жадность, то ли извечная российская боязнь, что когда-нибудь в страну вернутся настоящие хозяева, и перед этим надо успеть весь бизнес быстро свернуть и продать, а с упаковочными коробками он продастся почти как новый.

Лоскут пленки оказался сочный, свеженький, чуть розоватого оттенка, и пупырышки блестели выпукло и аппетитно, как блестят на коже брызги моря, отрисованные в Фотошопе для промо в глянце. Нигде в офисе больше не было такой классной пленки с пупырышками, я это знала точно. Не удержавшись, я хлопнула парочку. Даше тоже безумно хотелось похлопать пупырышков, но она ничего не говорила и никаких вопросов не задавала — просто топталась на месте и косилась на этот лоскут недоуменно и настороженно, как лошадь красноармейца на пулемет.

— Годится, девчонки? — сочным басом произнес монтер, и эхо покатилось по всем комнатам подвала.

— Спасибо, вы нас очень выручили. — Я аккуратно сложила пленку и спрятала в сумку.

— Приходите еще! — хохотнул он.

Дело было сделано.

Когда мы поднялись на первый этаж и уже подходили к логову Эльзы Мартыновны, я остановилась на инструктаж.

— Дарья, у нас есть враг, который сильно портит нам жизнь. Лучший способ борьбы — это знать о его планах. Мы поступим так — сейчас мы разделимся, я пойду прямо по коридору, а вы, Дарья, чуть задержитесь. И когда пройдете мимо логова, аккуратно загляните внутрь. Справа от ксерокса сидит белобрысая барышня с плохими зубами в черных узких очках — вам надо запомнить ее лицо и исчезнуть. У вас хорошая память на лица?

— У меня очень хорошая память на лица, — серьезно кивнула Дарья. — Я никогда не забываю лиц.

— Это прекрасно. Искренне завидую. Итак, запомните ту барышню и постарайтесь, чтобы вас не заметили. — Я вынула мобильник и посмотрела на часы. — Я пока пойду на третий этаж в холл и сделаю несколько звонков, а вы, Дарья, слоняйтесь по коридору, делая вид, что кого-то ждете — только не возле логова, разумеется. Читайте вон план эвакуации первого этажа — хоть кто-то за всю историю офиса должен его прочесть? Через минут десять-пятнадцать логово пойдет на обеденный перерыв. Ваша задача, Дарья, проследить, куда, в какой буфет или в какое крыло, а может, и вовсе на улицу, направится эта blondine. Когда она начнет обедать, позвоните мне и сообщите. Вопросы есть?

— А… Зачем это все? — спросила Даша.

— Интриги, — объяснила я. — Вербовка агентуры. Мне необходима конфиденциальная беседа на нейтральной территории. А ваша задача, Дарья Филипповна, — выследить эту дичь для меня.

Даша казалась удивленной, но больше вопросов задавать не стала. И я пошла на третий этаж. Помимо всего прочего, мне просто хотелось на время избавиться от Даши и побыть собой, а не наставником.

Белобрысая дичь имела ланч в кафе второго этажа. Мы с Дашей устроились рядом за столиком, тянули cafe glace и негромко беседовали, не обращая на нее никакого внимания.

Говорила, впрочем, одна я — объясняла Даше суть бизнеса.

Если понимать слово business как занятие, говорила я, то занятие бывает двух видов: или занимаешься ты, или занимают тебя. Не так легко понять, в чем разница, и что лежит в истоках этой разницы. Чтобы не спекулировать pretentious словом «ответственность», проще объяснить, что всё зависит от того, кому этот business нужен. Кому нужен — тот является активным участником бизнеса, кому не нужен — тот пассивный. Пассивный участник, нанятый работник. Например, господину Позоряну business нужен, а его отделу, который день за днем ковыряет в интернет-носах перед своими мониторами, нужен только отпуск от бизнеса.

Все в общих чертах понимают, что наша стая бесхвостых приматов не смогла далеко уйти от модели, когда business нужен только той обезьяне, у которой в руках палка, а всем остальным, которых эта палка лупит по позвонкам, он совершенно ни к чему. Но палка работала не вечно, и в итоге потребовалось оружие посильнее. Прошедшие эпохи сумели ловко облепить эту модель (точнее, эту палку) такой разноцветной глиной из мифов, легенд и моралей, что стая приматов поверила, будто business — это дело каждого и одинаково необходим всем его участникам. Это исправно работало еще какое-то время. Долгое время мифотворчеством занималась религия, но когда сказка про волшебный вечный отпуск от бизнеса, который наступит после смерти, перестала звучать убедительно, пришлось придумать палку еще более современную.

На первый взгляд в качестве палки подходили деньги, но это только на первый взгляд. Во-первых, в отличие от дубинки, которую можно вечно сжимать в волосатом кулаке, заставляя других работать, деньги придется все-таки понемножку раздавать. А их на эти нужды вечно не хватает, потому что все деньги нужны тем, для кого этот business активный, а делиться желающих мало. Но дело даже не в этом. Оказалось, в стае бесхвостых обезьян деньги вообще работают плохо. Хоть повышай зарплату, хоть дари процент от работы — толку нет. Объяснить этот phenomenon не удалось еще никому, но это так. Можно проверить на практике: как только ты повышаешь зарплату тем, кто на тебя работает, это действует как пинок — в первые дни они воспаряют и порхают над бизнесом с трудолюбием пчелы, но скоро опускаются на землю, и тогда работа замедляется ровно настолько, насколько была повышена зарплата. Исключение составляют журналисты и прочий творческий планктон: их усердие сокращается уже в момент получения денег, и даже кратковременного эффекта порхания не происходит.

Поэтому вместо денег сегодня обычно используют такую удобную штуку, как мотивация: это работает в сто раз лучше. Мотивация может быть разной: если Позорян трижды лично голосом позвонит своему криэйтеру и спросит, когда будет закончен проект, о котором фраза «уже все готово» звучала еще неделю назад, то криэйтер, наконец, прекратит свой недельный срач в фотофоруме и впервые откроет рабочие файлы. Причем окажется, что это не те файлы, и непонятно, как и где теперь получить нужные без чистосердечного признания в том, что открыты файлы впервые лишь сегодня, а не неделю назад. Но это уже проблемы криэйтера, за которые он в свое время получил колоссальной силы распистон, от которого я его удачно отмазала — с тех пор он креативный менеджер в другом отделе, и сильно мне обязан, чем и пользуюсь. Но речь не об этом, а о том, чтобы бесхвостую обезьяну постоянно тормошить, тыкая в совесть и чувство долга, если они у обезьяны хоть слегка присутствуют.

Другой способ мотивации: объяснить бесхвостой обезьяне, какую ценность ее труд представляет для всего человечества. Это действует лучше всего. Но творческому планктону это говорить нельзя, а вот всем остальным полезно. Творческий планктон и так о себе слишком высокого мнения, и после разъяснений он поймет свою миссию неправильно: увлечется ерундой, не имеющей отношения к нашему business. Но если всем прочим каждый день рассказывать, какое это счастье, работать в нашем коллективе, петь наш гимн, участвовать в наших корпоративах и вообще вдыхать полной грудью кондиционированный воздух офиса, то эффект будет чудодейственным. Единственное условие: повторять занятия мотивацией следует с частотой церковных проповедей, а в промежутках ввести передвижных проповедников, специальных комиссаров по персоналу, которые будут ходить от столика к столику и напоминать сотрудникам, как важно и нужно то, чем те заняты. Этих комиссаров, разумеется, тоже нужно убедить, что их задача важна. Тогда машина будет работать сама — хотя бы потому, что мотивацией можно заниматься сколь угодно часто, в отличие от повышений зарплаты.

Белобрысая дичь нас не слушала, погруженная в свои белобрысые мысли. В общем гомоне буфета наши голоса сливались с общим фоном. Наконец я вынула из сумочки пленку и под столиком с чувством хлопнула пузырик. Белобрысая тут же оторвалась от своего зеленого чая, вздрогнула, навострила уши и оглянулась вокруг. Но ничего не заметила.

Я хлопнула второй пузырик. Она занервничала и повела носом.

Я подождала, пока она успокоится и отвернется, затем выложила пленку на стол.

— Можно мне? — шепотом спросила Даша.

Я кивнула.

Даша впилась ногтями в пленку и хлопнула сразу несколько пупырышков. Я отобрала у нее лоскут и небрежно отбросила на угол стола.

— Девчонки, это ваша? — произнесла белобрысая, не отводя взгляда от пленки.

— Так… — рассеянно ответила я, не глядя на нее.

— А она вам нужна? — заинтересовалась белобрысая и облизнулась так жадно, словно только что пила не зеленый чай для похудания, а лопала бисквиты.

— Как-то так, — ответила я еще более рассеянно, продолжая глядеть в другую сторону.

— Ой, девчонки, я так люблю пленку, можно к вам? — проворковала белобрысая, пересаживаясь со своим чаем за наш столик. — Можно? — трогательно спросила она, уже протянув пальчик к пупырышку.

Я быстро выдернула пленку, и дичь клюнула отманикюренным пальчиком в голую столешницу.

— Я подарю ее тебе всю, — пообещала я, помахав лоскутом в воздухе. — И еще столько же. Но с условием: ты потихоньку, пока никто не видит, сфотографируешь мобилкой и пришлешь мне бумаги со стола твоей милой начальницы — те, в которых она пишет жалобы про меня.

— Зачем это? — насторожилась девица, уже протянув ладонь за пленкой.

— Затем, что твоя подлая начальница, которую ты и сама не очень-то любишь, решила меня сжить со свету — мешает работать и строит козни. Мне надо знать, какую гадость она готовит. И ты мне поможешь это узнать. А я за это подарю тебе всю эту чудесную пленку — самого высокого американского качества, самого звонкого хлопа. И расскажу, где добыть еще.

Белобрысая непроизвольно облизнулась.

— А ты вообще кто? — спросила она шепотом.

— Меня зовут Илена Сквоттер.

Белобрысая испуганно отдернула руку.

— Ты?.. Вы? Которая… ведьма?

— Ведьма, ведьма, — улыбнулась я, вынимая авторучку и записывая на пленке майл. — Бери. Пришлешь мне завтра. Жду.

Белобрысая колебалась — это было видно по ладони, которую она то протягивала на дюйм к пленке, то отдергивала обратно.

— Никто не узнает, — уверила я шепотом. — Ну что тебе, трудно помочь хорошему человеку? Бери!

И она взяла пленку.

— Но если обманешь — не обижайся, — строго предупредила я, — оставлю без отпуска на весь год. Знаю специальный заговор на отворот отпуска, давно хотела испробовать на ком-то.

Белобрысая испуганно кивнула и быстро ушла из буфета, прижимая к груди лоскут.

— А есть и такой заговор? — заинтересовалась Даша.

— Есть.

— И действует?

— Всегда.

— Можно мне тоже научиться?

— Нет. — Я покачала головой. — Спросите что-нибудь полегче.

— Илена, — спросила Даша, подумав, — а откуда вы узнали, что она так любит пупырышки хлопать?

— Учитесь пользоваться интернетом, Дарья Филипповна, — объяснила я. — У дуры в «интересах» это везде прописано открытым текстом.

Первый канал

Теперь мне предстояло выловить в офисном лабиринте мою Эльвиру и мою (увы, теперь тоже мою) Марину. Задачи, которые я им поручила еще перед поездкой в Елец, это был мой active business, но, увы, почему-то я пребывала в уверенности, что они не сдвинулись с места. А ведь это были мои проекты, которые нельзя портить. Марине требовался удар палкой по спине, Эльвире — мотивация, причем я рассудила, что все это сработает наилучшим образом, если произойдет в одном и том же месте в одно и то же время. Я прошлась по всем этажам Корпорации, лениво перекидываясь улыбками и приветствиями со знакомыми.

Эльвира нашлась на своем рабочем месте у дисплея, обвешанного пушистыми брелками с неизменным дамским кактусом сбоку. Эльвира сегодня оказалась снова в тоске: безжизненно смотрела в пространство, уголки ее губ трагически подрагивали, и всем своим видом она напоминала молодого Вертинского в гриме. Я поманила ее пальцем, и она послушно поплелась в коридор. Оставалось найти еще и Марину, уединиться в кафе и устроить очную экзекуцию. Кафе второго этажа, пожалуй, подойдет — там меньше всего народу в это время. Эльвира выглядела странно: это была еще одна сторона Эльвиры — Эльвира Депрессивная. Интересно, сколько у нее этих граней, одна дурее другой?

Всю дорогу до курилки левого крыла мы молчали. Я присматривалась к Эльвире, а Даша просто шла следом quiet тенью. Я шла и biliously размышляла о том, что некоторые люди обладают свойством притягивать к себе проблемы, а когда проблемы не притягиваются, ищут их самостоятельно.

Судя по лицу Эльвиры, у нее снова случилось мегагоре, с которым она забыла и про волшебно уволенного Соловьева, и про все мои поручения. Винить в этом оставалось только себя: с людьми, на которых вечно стоит печать беды, не следует иметь никаких дел. Следует обходить их стороной, как больных особо заразной формой делового бизнес-сифилиса.

Дойдя это этого момента в своих размышлениях, я остановилась посреди коридора. Остановилась и Эльвира. Я оглядела ее и вдруг поняла, что у нее нет с собой даже того блокнота, куда она записывала все, что касалось моих трех проектов. Похоже, Эльвира вообще не понимала, куда я ее веду и о чем собираюсь беседовать.

— Эльвира, что опять случилось, будь ты проклята? — спросила я.

Вместо ответа она отрицательно покачала головой, глядя в пространство. Левый уголок рта и правый глаз подергивались в такт.

— Я ему безразлична. Я ему безразлична! — произнесла она отчаянным шепотом.

— Кому? — взревела я.

— Ты его не знаешь… — всхлипнула Эльвира.

— Эльвира! — мне пришлось повысить голос. — Истеричка чертова! Что с нашими проектами?

— Какими проектами? — Эльвира словно очнулась. — А… с теми… Ну, я туда звонила, но там было занято…

Я посмотрела на Дашу. Вид у Даши был тоже виноватый, словно задание прошляпила она.

— Эльвира, что мне с тобой делать? — тихо спросила я. — Навести порчу на штраф, выговор или сокращение зарплаты? Уволить? Что?

— Мне уже все равно, — беззвучно прошелестела Эльвира. — Моя жизнь кончена. Я ему безразлична.

Тьфу. Вот уж действительно, перестали действовать аффекторы, или как там она выражается.

— Эльвира, ты уволена из Корпорации, — вздохнула я. — Иди собирай свои вещи, не думаю, что ты попадешь снова в здание.

Эльвире было безразлично. Она кивнула и поплелась в свой отдел.

Я кивнула Даше, и мы отправились дальше. И вскоре столкнулись с Мариной. Это было бы очень кстати, если бы Марина не шла под руку с Позоряном — самым интимным образом. Я машинально вынула мобильник и незаметно сделала несколько снимков от бедра. Они приблизились.

— Вот вы где, Илена! — радостно воскликнул Позорян. Он достал мобильник, позвонил кому-то и сказал: — Аня, ведите на второй этаж, мы нашли ее!

— Что случилось, Гамлет Валентинович? — нахмурилась я.

— Это очень важно, Илена! — сообщил Позорян. — Они приехали взять у вас интервью о магии успешного бизнеса.

— Кто?! — возмутилась я.

— Первый канал! — с улыбкой ответил Позорян, разглядывая Дарью — по его лицу было видно, что он пытается вспомнить, где ее видел. — Представляете, Илена, Первый канал приехал сделать о вас передачу.

— Обо мне?!

— Да. И о нас. Не мне вам объяснять, Илена, как это важно для нашего отдела. Вы уж там им… Ух! — Позорян сделал в воздухе неопределенный жест кулаком.

Я перевела взгляд на Марину — Марина улыбалась, и ее улыбка мне не понравилась.

— Здравствуйте, Марина, — сухо произнесла я. — Скажите, вы, конечно, забыли про мою личную просьбу?

— Какую просьбу? — наигранно откликнулась Марина.

— Ту, — я сделала многозначительную паузу, — о которой мы говорили перед моей командировкой в Елец.

— Я не помню. Напомните, Илена! — с вызовом ответила Марина и прижалась к Позоряну еще сильней.

Надо же, съездишь на денек в Елец, и какие происходят удивительные перемены в личной жизни кадров… Впрочем, правильнее было сказать, что перемены происходят после отмечания с Позоряном успешной презентации проекта.

— Как же вы так быстро все обещания забываете, Марина? Для занимаемой вами пока должности, — я сделала многозначительную паузу, — это не профессионально.

— Что вы имеете в виду, Илена? — с вызовом ответила Марина.

Я выразительно посмотрела ей в глаза. Она пару секунд тоже смотрела с вызовом, затем все-таки отвела взгляд.

— А что такое, что такое? — очнулся и завертел головой Позорян, стоявший все это время столбом. — Что случилось, Марина? Илена, о чем вы? Какая проблема?

Я очаровывающе улыбнулась и покачала в воздухе пальчиками:

— Нет-нет, Гамлет Валентинович, ничего особенного, просто запарка по нашим с Мариной проектам.

— А вот и они! — воскликнул Позорян, простирая ладонь вдаль по коридору. — Давайте, Илена, удачи! А потом зайдите ко мне. Идемте, Марина!

Обернувшись, я увидела тележурналистку в боевой раскраске, оператора со штативом на плече и осветителя с кофрами. Судя по расчехленной камере, они уже успели сделать несколько подсъемок и теперь уверенно приближались ко мне.

На журналистку Первого канала это юное размалеванное создание совсем не походило. Ее оператор тоже выглядел стажером, зато осветитель был спокоен, хмур, и меланхоличное лицо его с седыми усами выражало покорную готовность делать свою работу оставшиеся до пенсии пару лет.

— Это вы Илена Сквоттер? — бойко обратилась тележурналистка к Даше, демонстрируя pathological отсутствие профессиональной интуиции. — Меня зовут Ника!

Даша растерялась — похоже, она готова была взять и такой удар на себя, если я прикажу.

— Я Илена Сквоттер, — мрачно представилась я. — Слушаю вас, Ника.

— Я представляю Первый кабельный канал центрального административного округа, — привычно забарабанила Ника, постепенно понижая интонацию так, чтобы конец фразы звучал совсем уже неразборчиво.

Но все-таки я разобрала.

— Как вы сказали? Какой канал?

Ника замялась.

— Первый… кабельный. Центрального округа…

— Мне сказали, будто вы с Первого канала.

— Первый кабельный, — стыдливо повторила Ника. — Центрального округа Москвы…

Я вскипела:

— То есть студенческая самодеятельность? Вы отвлекаете людей от работы каким-то мелким кабельным канальчиком? Вас вообще хоть кто-нибудь смотрит? Или вы просто отмываете бабло?

— Конечно, смотрят! — горячо заверила Ника. — Наша потенциальная аудитория — двадцать миллионов человек!

— Сколько?! — изумилась я. — Дурацкий местный кабельный канал смотрят двадцать миллионов?

— Да! — повторила Ника. — Потенциальных!

— Это как?

— Мы не знаем точно, смотрят они или нет. Но потенциально они могли бы смотреть, если б захотели.

— Как вы это вычислили?

Ника принялась загибать пальцы.

— В Центральном округе Москвы живет около полмиллиона жителей, они могли бы смотреть наш канал прямо у себя дома, если бы подключили кабельный пакет. — Ника запнулась. — Многие жилые дома подключены в Центральном округе! А в самой Москве и пригородах живут еще тринадцать миллионов! Они все тоже могли смотреть наш канал, если бы приехали в гости к своим друзьям и родственникам из Центрального округа. А некоторые передачи, самые удачные и понравившиеся, вот-вот будут идти в повторе на нашем старшем канале МГТК-Москва. Мы уже год ждем. А МГТК-Москва — это часть МГТК, который он вещает через спутники! Значит, его может смотреть любой человек планеты! Но чтобы не пугать рекламодателя цифрой в шесть миллиардов потенциальных телезрителей, мы специально занижаем статистику и скромно говорим, что зрителей у нас примерно двадцать миллионов, не больше.

Я вздохнула:

— Переконливо брешете. Хорошо, я вас слушаю.

Девица вздохнула поглубже и выпалила:

— Мы снимаем сюжет про офисную магию!

— What?!

— Про офисную магию.

Я остолбенела и вдруг поймала себя на том, что делаю такие задумчивые движения челюстью, как если бы во рту у меня была жвачка.

— Вы, Илена, и ваши магические способности, — продолжала Ника, — центральная часть сюжета! Мы уже взяли интервью у ваших коллег, у вашего начальства и теперь осталось взять у вас! Давайте с вами пройдем на ваше рабочее место, и… это не займет много времени, честное слово!

— А что вы у меня хотите узнать? — хмуро полюбопытствовала я.

— Все про офисную магию! — отрапортовала Ника.

— И пустите это в свой кабельный эфир Центрального округа для всех шести миллиардов жителей планеты? — усмехнулась я, оглядывая кофры.

Выглядели они слишком потерто даже для кофров. Я надеялась, что Ника все-таки устыдится ничтожности своего канальчика, но она истолковала мои слова иначе:

— Если вы не сможете посмотреть, мы вам обязательно запишем диск и передадим как-нибудь!

— Ладно, — усмехнулась я, — идемте в переговорную, я дам вам интервью о магии, о бизнесе и обо всем, что угодно. Правда, Даша?

Даша на всякий случай кивнула.

Осветитель с седыми усами расставил свет незаметно и тихо. А вот инфант-оператор бегал по всей переговорке, шумел, суетился и ничего не мог сделать, пока осветитель ему не помог: тихо выставил штатив в нужном месте, глянув в объектив всего раз. Ника достала vulgar косметичку и обмазала мне лоб и щеки пудрой, чтобы не было бликов перед камерой. Необходимость в этом отсутствовала, просто, наверно, кто-то сказал им, что в профессиональной бригаде должен присутствовать гример.

В переговорку стали просачиваться зеваки и тихо скапливаться по углам как пыль. Я узнала пару знакомых лиц. Наконец, все было готово. Мне прикрепили на жакетку микрофон, напоминавший закопченную клипсу от бейджика, а в лицо направили оба прожектора.

— Мы готовы? — спросила Ника, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Давайте уже быстрее, — хмуро кивнула я.

Но Ника не торопилась: она вынула заляпанное зеркальце и несколько долгих секунд причесывала голову, затем достала заляпанный блокнотик и еще какое-то время причесывала мысли. И лишь затем впорхнула в центр освещенного пространства и встала рядом со мной. Fucking princess.

— Работаем! — пискнула она бойко и без паузы заголосила: — Я напоминаю! Вы смотрите авторскую программу «Беседка»! Я — Ника Гнедых! И наш спонсор — автосалон «Южный»! Теперь, когда мы побеседовали и с жертвами магии Илены, и с теми, кому магия Илены помогла в жизни и бизнесе, нам удалось найти саму Илену! И наша следующая беседка — именно с ней! С той, кого коллеги считают колдуньей! Илена, здравствуйте!

Очень не понравилось мне это начало, но отступать было поздно.

— Здравствуйте, Ника, — ласково улыбнулась я. — Да вы спрашивайте, не стесняйтесь!

Это предложение слегка сбило ее с толку, но она бойко продолжила:

— Илена, первый вопрос: вы сами верите в офисную магию?

Это прозвучало так неожиданно, что я расхохоталась.

— Давайте сразу второй вопрос, — попросила я.

— Второй вопрос, — безропотно согласилась Ника. — Когда вы впервые почувствовали, что вы не такая, как все?

Я снова фыркнула:

— Вы, наверно, хотели спросить, когда и почему я стала заниматься офисной магией? Просто не сумели сформулировать, да, Ника?

Ника попыталась улыбнуться.

— Понимаете, Ника, это у меня семейное. Мой дедушка был самым знаменитым шаманом и целителем Востока, у него имелся даже орден. К нему съезжались люди со всех краев за много сотен километров. Бабушка моя большую часть своей жизни прожила в тайге.

У Ники брови удивленно поползли вверх.

— Зачем? — тупо спросила она, выпадая из формата.

— Ей нравилась тайга.

— А ваши мама и папа? — спросила Ника.

— Моя мама работает в коллективе торронтских ведьм, — ответила я.

— Есть разве такая работа? — удивилась Ника совсем не телевизионно.

— Представьте себе. А что касается папы, то, по рассказам, он был добрый волшебник.

— И какое волшебство он делал? — заинтересовалась Ника.

— Например, он сделал меня. Разве это не волшебство? — улыбнулась я.

Ника, похоже, так не думала. Но за пеленой слепящих прожекторов послышались аплодисменты. Судя по звуку, там натолкалось гораздо больше зевак, чем я предполагала.

— А еще? Какие еще чудеса делал ваш отец? — настаивала Ника. — Расскажите!

Ну не дура? Мне, как назло, не приходило в голову ничего остроумного или даже оригинального.

— Он мог превращать воду в пиво, — соврала я.

— Как интересно! — фальшиво улыбнулась Ника, рисуясь перед камерой. — Вы нам сейчас покажете этот фокус, да?

— Алкоголь — не мой формат, — отрезала я. — Я, потомственная колдунья, занимаюсь только офисной магией. Вам же именно об этом рассказали, верно?

— Ваши коллеги, — проникновенно начала Ника, — утверждают, что вы способны наводить порчу на зарплату и премию, привораживать клиентов, и даже способны наколдовать выговор и увольнение…

— Здесь нет никаких чудес, — улыбнулась я. — Это обычные деловые качества любого профессионального менеджера нашей Корпорации. У нас тут все волшебники.

Лживый аванс не остался без внимания: augenblick раздались громкие аплодисменты, и молодой оператор решил наконец показать зрителей — он развернул камеру, но шнуры зацепились, и одна нога треноги подкосилась. Осветитель бросился ему помогать, а у Ники сразу сделалось озабоченное и кислое лицо, какое бывает у любой женщины, когда она уверена, что на нее не смотрят. На Нику, правда, смотрели набившиеся в зал зеваки, но, похоже, за людей она считала лишь потенциальных телезрителей. Камеру водрузили на место.

— Продолжаем мотор, с меня выходим! — деловито буркнула Ника и изобразила на лице улыбку. Вышло это так, будто улыбка не очень хотела появляться, но щеки двинулись к ушам первыми, как занавес после антракта, и потянули улыбку за собой. — Скажите, Илена, а как вы делаете свою офисную магию? Ну, какие-нибудь травки жжете?

Это было еще одной ошибкой. При слове «травка» за прожекторами послышались сдавленные смешки. Наверняка это были какие-нибудь утратившие самоконтроль дизайнеры, но прожекторы так слепили, что ни лиц, ни фигур я не разглядела. А жаль, мне бы, наверно, пригодились эти подробности их личной жизни.

Впрочем, излишне глазеть по сторонам возможности не было: знакомый теледиджей когда-то объяснил мне простое правило: что бы ни случилось, всегда смотреть в черный зрачок камеры и никуда больше. И вести себя максимально раскованно и доброжелательно. Ника, похоже, с этим правилом была незнакома.

— Очень просто, Ника. Я запираюсь в переговорной комнате, жгу тряпки и смеюсь, — ответила я.

Тут захихикали не только утратившие самоконтроль дизайнеры.

— Ну а если серьезно? — спросила Ника абсолютно серьезно.

— А если серьезно, то вся магия нашего века происходит в интернете.

— Например? — заинтересовалась Ника.

— Например, я захожу на сайты буддистских монастырей и в блоги монахов и оставляю в комментариях пожелания на увольнение или приворот зарплаты. Сегодня, например, я буду колдовать на увольнение некой Марины и некой Эльвиры. Я прочла когда-то в интернете сообщение одного сетевого гуру, который утверждал, что правильно составленные заговоры, положенные в нужное место сети, оседают на серверах провайдеров. А их жесткие диски вертятся со скоростью десять тысяч оборотов в минуту. Получается уникальный молитвенный барабан потрясающей силы, который дальше действует сам.

Публика снова засмеялась. И мне послышалось в этом шуме, как кто-то отчетливо произнес знакомым голосом павлика: «держись аккуратней, Иленочка…» Хотя павлик здесь присутствовать никак не мог.

— Вы нам продемонстрируете пример вашей офисной магии? — заявила Ника самоуверенным тоном.

— Конечно, — кивнула я. — Посмотрите на себя.

— На меня? — Ника слегка занервничала.

— Да-да, на вас! — Я похлопала ее по плечу, стараясь задеть ладонью пришпиленный микрофончик, чтобы этот жуткий грохот и все ее дальнейшие реплики оказались вырезаны. — Сегодня утром я решила приворожить телевидение. И вот вы здесь!

— Ха-ха! — захихикала Ника наигранно и вдруг неожиданно начала оправдываться: — На самом деле это не совсем так. Мы еще позавчера утвердили этот репортаж, сегодня утром уже был выписан заказ на машину и оператора, и…

— Не оправдывайтесь, Ника, — я снова покровительственно похлопала ее по плечу, — зачем вываливать в эфир эту внутреннюю производственную чушь? Это непрофессионально.

Опомнившись, Ника покраснела, а затем не выдержала:

— Да что вы меня хлопаете все время?! — Она сделала шаг в сторону.

— Успокойтесь, Ника, успокойтесь, ну что вы как маленькая… Вы недавно на телевидении? Я бы вас уволила — без всякой магии.

— Стоп! — истерично взвизгнула Ника. — Стоп, мотор!

— Продолжаем снимать! — быстро скомандовала я оператору, не сводя взгляда с черной линзы камеры и не спуская с лица очаровывающей улыбки. — Итак, мы беседовали с бывшей ведущей программы «Беседка» Никой Гнедых о моей офисной магии. Наш спонсор — автосалон «Южный»! Спасибо, оставайтесь с нами! Да пребудет с вами успех во всех ваших делах, доброго вечера! — Я снова улыбнулась и послала в камеру воздушный поцелуй.

Наступила напряженная тишина.

— Стоп, снято, — вдруг веско произнес осветитель, ни к кому не обращаясь.

Это было первое и последнее слово, которое я от него услышала. Profi!

Больше в этот день у меня дел не оставалось. Когда мы вышли из офиса, Даша наконец произнесла:

— Какой шикарный бред вы несли этой журналистке, Илена! Мне бы так научиться.

Я покосилась на нее:

— Вообще-то это я говорила чистую правду. Ну, почти.

— Как? — опешила Дарья.

— А вот так.

xDarry

Бары в этой стране уже научились строить как в Америке, но посетители в них пока еще совсем не те — не хватает в лицах ковбойского прошлого и адвокатского настоящего. Как если бы вместо цветастых гангстерских наколок увидеть синее «Г-е-н-а» на костяшках пальцев — блеклое от стыдливых попыток свести.

Впрочем, меня в полумраке фирменного америкен-бара интересовал не быковатый Гена у стойки, не шумная компания студентов, не два гортанных иностранца и не пожилая пара мятых жизнью аудитора и аудиторши из тех, что безуспешно пытаются устроить свою личную жизнь регулярными совместными ужинами, но никак не готовы оформить, наконец, свою лирическую сделку, взяв друг дружку на баланс.

Я огляделась снова. По залу плыл табачный дым и запах копченой курицы, волочили свои длинные целлюлитные конечности немолодые официантки, одетые в короткие ковбойские юбчонки. Из крепко спрятанных под потолком колонок старательно хрипел Chris Rea свое знаменитое «блюю в кафе» — одновременно дурной и обаятельный, безвкусный и стильный, примитивный как улитка, но искренний как тетерев. Такой, in general, как и вся Америка, которую я тоже не готова идеализировать.

Поскольку я не знала, как выглядит xDarry, а мобильного номера он не прислал, я надеялась, что xDarry меня окликнет сам. Но я резонно предполагала, что хакер такого уровня в реальной жизни должен выглядеть ярко и вызывающе, а ничего похожего в баре не наблюдалось.

— Леночка, — послышалось из дальнего угла.

Я обернулась.

За столиком сидела полная женщина сорока лет в нелепой кепке с пимпочкой, напоминавшей антенну. На ней была кофта с оторочкой из сизого меха, а на крупном носу-картошке сидели маленькие круглые очки с громадными диоптриями. Она курила здоровенную вонючую сигару, а перед ней стоял почти пустой бокал темного пива. Голос у нее был тягучий и с хрипотцой, но улыбка — доброй и уютной.

— Леночка, — повторила она, качнув сигарой. — Логинься уже за столик.

— xDarry? — изумленно переспросила я.

Дама поморщилась.

— Теперь, когда ты знаешь, как я выгляжу, называй меня Тамара. Лучше Тома. Какое пиво будешь?

— Мартини со льдом.

Тома улыбнулась.

— Я в твои годы тоже любила мартини… — проговорила она задумчиво.

Я покусала губу.

— xDar… э, Тома, а вы… ты… можешь продемонстрировать, что это действительно… ты?

На лице Томы появилось веселое оживление.

— Записывай, Леночка. Два, эф, жей — с точкой, игрек… Дальше диктовать?

Это был пароль моего нотика. Я кивнула и рассмеялась.

— Не похожа я на хакера? — спросила Тома.

— Я представляла иначе, — призналась я.

— Но ведь и ты не слишком похожа на сетевую аферистку, — заметила она и продолжила: — Ну а на кого я похожа?

Я задумалась, но так и не нашла, что ответить.

— Не знаю, Тома. Наверно, на чью-то маму.

Тома засмеялась.

— Так у меня трое, — сказала она. — Старшему — восемнадцать.

Видимо, у меня так вытянулось лицо, что Тома засмеялась снова, а, отсмеявшись, продолжила:

— А ты небось думала, что мне четырнадцать, у меня на голове гребень, и я катаюсь на мотоцикле? Или что я ботаник в роговых очках?

Я пожала плечами:

— Не совсем так, но я думала, ты крутой хакер, и все такое.

— IT-developer, — поправила Тома, — с большим experience в таких серьезных проектах, куда нет доступа малолетним скрипткидам, которые называют себя хакерами.

— Тома, а расскажи о себе? — попросила я.

Она задумалась и долго пускала дым в потолок.

— Да что обо мне рассказывать? Ничего интересного. Родился во Владике. Учился. Работал. Читал документации. — Она упорно говорила о себе в мужском роде, как делала это в наших сетевых переписках, и в этом был какой-то шарм. — Вышел замуж. Уехал в США. Родил сына и двух девочек-двойняшек. Работаю. Вот, в Москве случайно за последние десять лет — предложили один стартап интересный. Но не вышло.

— А взломы? — удивилась я.

— Да брось, какие взломы? — улыбнулась Тома. — Я уже лет двадцать этим не занимаюсь, своей работы хватает.

— Но ты же мне столько раз помогала…

— Тебе — да, помогала по ерунде. Да разве же это взломы? Знала бы ты, что такое настоящие взломы… — Тома задумалась и выпустила одно за другим несколько колечек дыма. Они поднялись и слились с накуренным сумраком. — А помогала, потому что ты мне нравишься чем-то, Ленка. Бегаешь, бьешься головой об стены и так искренне радуешься всему, наступаешь на все подряд грабли… Сама такой была в юности. Ты мне как дочка, что ли.

Я изумленно подняла брови.

— Обиделась? — улыбнулась Тома. — Ну? Это ты зря. Я ж тебе в душу не лезу, а просто помогаю, чем могу. Совершенно, как ты знаешь, бескорыстно.

Мы помолчали.

— Слушай, — спросила я. — А вот это все твое — дети, семья, работа, муж… Тебе нравится такая жизнь? Тебе не скучно?

Она отрицательно помотала головой, но ответила:

— Скучно. Служба, дом, дети, служба, дом, дети… Но в этой скуке совсем другая радость. И эту радость ты не станешь менять на понтовые дефейсы новостных сайтов, мотоцикл с орущим бумбоксом, криминал и адреналин. Потому что скучным уже кажется это. Другая радость, понимаешь?

— Разве это называется радость? — возразила я. — Это называется старость.

Тома покачала головой.

— Нет. Совсем не старость. Ты же не считаешь себя старухой, перестав целые дни скакать во дворе в классики?

— Это другое, — возразила я.

— Нет, — усмехнулась Тома, — просто этого не поймешь, пока не вырастешь. Научись ценить каждую минуту и радоваться жизни, тогда расти будет приятно.

— И ты рада жизни?

— Да, — просто ответила Тома и улыбнулась. — Я рада жизни. Вот пива попила — рада. Тебя, наконец, увидела — очень рада. Через шесть часов у меня самолет в Лондон, там побуду два дня — и домой, к своим. Рада. Вот, возьми, пока не забыла, подарок тебе… — Она полезла куда-то и вынула сверток.

Я развернула — это было что-то вроде плотной шерстяной шали.

— Что это? — спросила я.

— Индейская накидка из шерсти ламы. Ручная работа.

Видимо, на лице у меня отразилось все, что я думаю о шерсти ламы и индейских руках.

— Подаришь кому-нибудь, — примирительно улыбнулась Тома. — Маме.

— Я тоже тебе подарок привезла, — вспомнила я, залезая в сумочку. — Вот.

— Что это? — спросила Тома.

— Процессорная бижутерия. Вентилятор с системой подсветки, там диоды и неон… — Я осеклась. — Подаришь сыну.

— Спасибо, — кивнула Тома. — Ну, бывай. Пиши, если что. Главное — найди себя и пойми, что ты хочешь в этой жизни. И все у тебя будет тоже хорошо.

— Тома, — спросила я. — А вот если бы существовало такое место… Такое устройство, которое могло исполнить любое твое желание… что бы ты пожелала?

— Я бы пожелала снова стать такой, как ты — юной и дерзкой.

— Так тебе все-таки не нравится скучный быт, дом-служба-дети? — растерялась я.

— Нравится, — проворковала Тома, деловито запихивая сигару в пепельницу. — Но это как игру пройти второй раз.

Часть 4

Дикая природа

Воронеж

Я смерила Дашу взглядом. Она стояла потупившись — пунцовая, как школьница.

— Пустые слова, — жестко отрезала я. — А суть вот: вы, Дарья Филипповна, полностью провалили задание, которое я вам дала. Так?

— Я… — снова подняла голову Даша, но больше я ее не слушала.

— Самая отвратительная черта в людях, — сообщила я, — это неумение признавать свои ошибки. Вы, Дарья Филипповна, получили командировку в Воронеж. Так? Какое было ваше задание?

— Найти точку и сообщить, что там.

— Прекрасно. — Я принялась морозить ее взглядом. — Теперь я спрашиваю: что там?

— Я же говорю, наверняка он просто ездил туда на рыбалку! И отметил точку!

— Где рыба клюет? — усмехнулась я.

— А почему нет? — Даша цеплялась за надежду.

— А почему да? Вы там были?

— Почти! Я была почти там! Плюс минус пара километров! Там ничего нет, клянусь, там острова и вода! Я приехала в Воронеж, я выяснила, где этот район… Там болота и речки! Там какой-то кошмар! — Даша в отчаянии покусала губы. — Меня с одной стороны привезли к берегу, потом со второй… Но там надо плыть на лодке, а лодки нет!

— Значит, надо было найти лодку! — жестко возразила я.

— Но где? Там и деревни-то нет, а уже было поздно, темнело…

— Поэтому я и говорю: вы не выполнили задание, Дарья Филипповна. И не имеете мужества в этом признаться.

— Вам легко говорить, Илена! — Она шмыгнула носом. — Из теплой удобной Москвы! А когда вокруг глина, обрывистый берег и вода, и нигде нет лодки…

— Надо было искать! — отрезала я строго.

— Да там негде искать! Там даже людей нет! Это было очень сложное задание!

— И оно не выполнено.

— Я изучала в Google.maps! — захныкала Дарья. — Там действительно нет ничего, кроме озер! Он ездил на рыбалку с друзьями, клянусь! — Даша потупилась.

— В Google.maps и я могу посмотреть, — жестко возразила я. — Для этого незачем ездить в Воронеж. Прогуляться по глиняному бережку и вернуться с пустыми руками, рассказывая мне сказки про рыбалку? Откуда в людях это идиотское желание, завалив все, упорствовать и не признавать своих ошибок?

— Но я же не отказываюсь, я готова признать ошибку… Да, я ошиблась… Да, не справилась… Я съезжу снова! — Даша вызывающе вскинула голову. — Завтра же! За свой счет!

— Нет, — отрезала я.

— Хорошо, я исправлюсь: съезжу в Тамбов!

— Нет, — отрезала я. — В Тамбов съезжу я. И в Анталию. Без вас. Вам, Дарья, ничего нельзя доверить.

Багаж знаний

Поезд прибыл на платформу Тамбова рано утром. Отойдя от тоскливого вокзала в место, более приличное в плане цен на транспорт, я подняла руку, и тут же налетела стайка авто, как всегда, подарив мне трогательное ощущение, будто я старая дорогая саундкарта, для которой существует множество драйверов, и остается выбрать лучший. Какая женщина не любит ездить в авто? Ведь это на сегодняшний день самый простой способ почувствовать себя работодателем, нанявшим себе работника, хоть на полчаса.

Драйвер первого авто мне не понравился скулами, такими же широкими, как кепка на голове. Кепки меня всегда бесили.

Второе авто тоже было отправлено вдаль без дискурса, поскольку в ней уже сидел пассажир, а драйверскую жадность следует наказывать.

Третий водитель мне понравился сразу. Он был немолод, но черты его лица от седых волос до конического подбородка излучали такое благородство, какое может появиться лишь у актера старой французской ленты после недели съемок нон-стоп. Elderly с таким лицом хорошо бы смотрелся на «Ягуаре», но отнюдь не в потертых «Жигулях» среди серых корпусов Тамбова. Впрочем, и одет он был, мягко говоря, не как Puttin'on the ritz, но за лицо можно было простить и это. Импозантный Ausstrahlung подчеркивала правильная русская речь, которая, признаться, всегда была редким гостем на территории нашей страны.

Считая себя не без оснований лучшим филологом страны, наибольшее уважение у меня всегда вызывала длина фразы — безошибочный критерий интеллектуального уровня, будь то речь устная, письменная или длина музыкальной фразы в симфонической партитуре. Я уважаю редкое для человека умение оперировать в устной речи фразами длинными и согласованными. Большинство людей не умеет толком состыковать даже короткую фразу, и лишь фабрика грез, созданная многовековым трудом писателей и сценаристов, заставила нас поверить, будто мы и впрямь умеем сносно разговаривать в этой реальности. Меня буквально выворачивает наизнанку, когда из телевизора раздается деловитое бухтение очередного сериала: «Калач я тертый, воробей стреляный, знаю, почем фунт лиха, да только зря не послушал пахана, что мочкануть предлагал и тебя, и дружка твоего, налоговика, а теперь, видать, твоя взяла, лейтенант, так стреляй уж, мент поганый, чего медлишь…» И мне сразу видится бородатый и усталый член Союза сценаристов на шестом десятке, у которого справа от ноутбука лежит чеховская «Чайка», слева — справочник блатных татуировок, на экране распахнут новостной сайт в разделе криминальной хроники, а за спиной лупят орущих внуков домашние женщины. Особенно смешно, когда подобный текст в сериалах зачитывают такие же старые театральные актеры, пытаясь скрыть извинение и растерянность на своих интеллигентных мордах. Впрочем, их я как раз извиняю: таковы суровые законы шоу-бизнеса, и нет ничего странного в том, что лютый голод рано или поздно поднимает мхатовца с насиженного места и гонит к человечьему жилью.

Но вернемся к филологическому дискурсу. Чтобы понять, как люди разговаривают в реальной жизни, достаточно один раз незаметно включить диктофон, а после добросовестно забить в файл все слова, паузы и отдельные звуки, что записались. И если на слух вам покажется, будто первый водитель спросил меня, по какому адресу мне надо, то текстовый файл не обманешь: «Эа, дешк, куда едем? А? Кататься? Ну… Как, чо, просто кататься, просто ну? Ат. Та. Том. Этом, там, какой адрес, есть там? Че, дом там, и? Ку… Улица? В куда надо вообще?» И если вы думаете, что парень, не сумевший правильно составить ни одной из этих фраз, был попросту редким имбецилом, то запишите свой собственный телефонный разговор и посмотрите, кто вы.

Поэтому третий драйвер покорил мое сердце фразой: «Если вы пока не имеете точного маршрута, устроит ли вас повременная оплата?» Он выговорил ее плавно и без пауз, на одном дыхании, словно репетировал всю жизнь. Возможно, так оно и было, потому что все его дальнейшие речи хоть и оставались правильными, но совсем не на таком уровне качества. Видимо, это был заготовленный трейлер.

Мы тронулись в путь, если этот термин годится для переломанного тамбовского асфальта.

Трип в авто обладает wunderbar двойственностью — с одной стороны, ты на правах хозяина нанимаешь себе работника в услужение. Пусть этот найм длится всего час, но весь этот час ты хозяин, а он горбатится за своей баранкой. С другой же стороны, ты находишься всего лишь в гостях — в чужом home sweet home, и с этим приходится считаться. Чтобы сгладить эти противоположности, этикет поездки требует нескольких минут тактичного молчания для того, чтобы хозяин авто успел примерить маску слуги, а бывший пешеход — маску хозяина.

Как выяснилось на третьем, первые два светофора мой elderly драйвер искренне полагал, что в руке я сжимаю электронный компас. Не знаю, что именно не позволяло ему вслух выражать свое удивление — хочется думать, что это была angeborene тактичность или спокойные mores здешних мест, а вовсе не заманчивость повременной оплаты для всех попыток юной блонди добраться куда надо по компасу.

Когда я объяснила принцип работы GPS моего смартфона, восхищение драйвера было таким неподдельным, что он даже притормозил у обочины, чтобы бережно взять гаджет обеими руками. Как истинного интеллигента волновали его в основном два извечных вопроса: «что делать?» и «кто виноват?» — иначе говоря, как с этим работать, и благодаря кому эта штука исправно работает в Тамбове, а главное — почему я не могу сказать ему точный адрес, а пытаюсь вести по своему навигатору. Для нашего времени он оказался потрясающе неграмотен в вопросах спутниковой навигации.

— Я правильно понимаю, что это место в лесу? — спросил он подозрительно.

— Абсолютно.

— И как же мы туда проедем?

— Мы проедем, сколько возможно, затем я углублюсь в лес, а вы меня подождете в машине. Я найду то, что мне нужно, и мы поедем обратно.

— Сколько же вы будете ходить по лесу? — насторожился он.

— Полчаса, насколько я изучила вопрос по карте. Не больше часа в любом случае. Я же плачу вам за время, верно? Перед тем как отойти в лес, я оплачу первую половину поездки. По возвращении в Тамбов — все остальное и плюс хорошие чаевые.

— Как вам будет угодно, — тут же согласился он, но вдруг снова насторожился: — Простите, если не секрет, а что такой э-э-э… субтильной девушке, как вы, понадобилось в том лесу?

Я поняла, что, если не дам сейчас точного ответа, бедняга останется в уверенности, что я приманка лесных гайдуков, которые спланировали похитить его машину, а самого продать в рабство.

— Одни мои друзья, которые с тех пор мне больше не друзья, — веско ответила я, — ходили в поход, попросив мою любимую туристическую палатку, и забыли ее на стоянке. Я приехала за ней.

— Такая ценная палатка? — удивился он.

— Семейная реликвия, — отрезала я. — Мне не хотелось бы говорить столь личные подробности малознакомому человеку, но именно в этой палатке меня зачали родители.

На миг он открыл рот и тут же закрыл. Похоже, мое объяснение его вполне удовлетворило. Итак, оргвопросы были уже решены, финиш еще далек, и настало время трип-беседы — самого приятного компонента авто. Я обожаю трип-беседы с драйверами по двум причинам. Во-первых, кабина авто неизменно подсовывает таких персонажей, с которыми никак иначе не посидеть в соседних креслах, поскольку наши жизни проходят на разных этажах бытия, никогда не пересекающихся между собой. Но главное — трип-беседа обладает той степенью искренности, которую могут себе позволить только люди, твердо знающие, что больше никогда не встретятся.

— Учитесь? — Драйвер снял разговор с ручника и плавно повел вперед на первой скорости.

— Факт, — подтвердила я. — Учусь везде и непрерывно, с перерывом на сон. Впрочем, кто сказал, что сны нас ничему не учат?

— А в каком институте? — продолжил он с наивной straightforwardness rigidity, присущей его возрасту.

— Увольте. Предпочитаю собственный информационный поиск. Образовательные гетто — не для меня. Ведь учиться в специально отведенных местах — занятие для молодежи с IQ эконом-уровня.

— Да, — вздохнул он, опять по-своему истолковав мои слова. — Сейчас за обучение много платить приходится, всюду деньги, деньги…

— При чем тут деньги, если наш с вами дискурс идет за жизнь и за интеллект, как критерий жизни? — Я изогнула бровь. — Деньги — всего лишь неизбежная зеленоватая аура интеллекта, и пока интеллект жив, аура не исчезнет полностью.

— Вы это серьезно? — Беседа перескочила сразу на третью скорость, минуя вторую, а драйвер посмотрел на меня с таким же изумлением, как совсем недавно смотрел на смартфон. — Ну а если у человека попросту нет денег?

— Nonsense. Не существует людей, у которых нет денег, как не существует настолько нищих людей, у которых нет даже одежды. Просто у одних зеленая аура толще, у других — тоньше. Впрочем, и это относительно. Озеленить свою ауру несложно — надо захотеть этого, включить интеллект в нужном направлении, и тогда деньги появляются сами собой в необходимом количестве.

— Вы интересно мыслите, но я не разделяю вашего мнения, — счел нужным сообщить драйвер.

— Прекрасно, — одобрила я. — Мне вовсе не нужны совладельцы моего мнения. Зачем эта коммуналка? Мое мнение — это мое мнение.

— Зачем вы тогда пытаетесь мне его навязать?

— Я? Навязать? Помилуй, боже. Мне всегда казалось, что насаждать свое мнение — это чисто мужская черта характера. Своего рода попытка оплодотворить собственной мыслью как можно больше окружающих умов — в качестве сублимации за нереализованность в гендерной сфере.

Мы помолчали. Вдоль шоссе тянулось кладбище с оградками и крестами, а за ним — дачный поселок с такими же оградками. Надеюсь, участки в нем были больше, но поселок был дальше ровно настолько, чтобы глаз не замечал этой разницы.

— Так что своего мнения я вам вовсе не навязываю, — повторила я. Просто констатирую факт: у вас нет денег, потому что вы не умеете их иметь. Как бы коряво это ни звучало.

— Вы, наверно, из Москвы? — печально вздохнул драйвер, чуть притормаживая.

— К сожалению.

— Почему к сожалению? Завидую вашим, — бибикнул он на зазевавшуюся у обочины старуху.

— Мерзота. Сволочной торговый городишко. Куда ни плюнь — всюду грязь.

Драйвер помолчал, слегка притормаживая.

— Значит, хорошо живете, раз у вас нет проблемы денег… — проворчал он, снова приотпуская сцепление.

— Это кто вам сказал? Нет денег — нет проблемы. — Краем глаза я увидела, как по широкой морщине, пересекающей его лоб, отчаянно пронеслась бегущая строка «ох, не заплатит!», но легким взмахом бровей он сам прогнал ее. Я продолжила: — Чем денег больше, тем больше и проблем. В Москве денег так много, что, можно сказать, вся Москва — это гигантская проблема. Проблема денег.

— Так, — оживился драйвер, выжимая сцепление и судорожно переключаясь на четвертую. — Ну и как вы ее решаете?

— Как любую проблему: каждый в силу своего интеллекта.

— Интересно вы рассуждаете… — Он откинулся на сиденье, упрямо сжимая руль. — В силу интеллекта… А если, к примеру, человек — интеллектуал, доктор физико-математических наук, преподаватель, заместитель заведующего кафедры, а зарплата у этого человека всего лишь жалкие…

— У вас, — уточнила я, мысленно закончив складывать Puzzle разрозненных наблюдений.

— Не важно, у кого… — поморщился он. — Я просто формулирую модель ситуации в абстрактном понятийном аппарате…

— Sorry, лично мне важно, правильно ли я угадала вашу профессию, — возразила я.

— Правильно, — буркнул он. — Да. Я доктор наук, заместитель начальника кафедры.

— Трудитесь интеллектуалом за копейки и подрабатываете извозом, — подытожила я. — Это значит, что у вас раскрыты не все интеллектуальные чакры, а только та, которой вы привыкли пользоваться, когда формулируете свои модели на кафедре. Думаю, вас огорчит то, что я сейчас скажу, но особого интеллекта не нужно, чтобы догадаться уйти с зарплаты плохой и придумать, куда пойти на хорошую. Подобный инсайт удается и более тупым людям. Просто такими вопросами занимаются другие интеллектуальные чакры — раскройте их тоже, и ваша аура быстро зазеленеет и зашуршит.

Пальцы, державшие баранку, побелели, словно вся кровь, что в них была, разом эмигрировала в щеки, получив там вид на жительство. Я замолчала и тактично отвернулась к окошку, запоздало вспомнив, что люди, занимающиеся преподаванием, раньше прочих теряют способность учиться.

Тамбов тем временем кончился — мы тряслись по разбитому шоссе, а вокруг плыли седые деревенские срубы с темными окошками, напоминавшими мишени. Окошки были совсем маленькие, призванные усложнить континентальным морозам прицельное попадание в жилище.

— Прошу прощения за нескромный вопрос, но сколько вам лет? — Он рывком переключился на пятую передачу — видимо, единственный козырь, который позволял ему отличаться от прочих владельцев «Жигулей» того же года выпуска.

Пришлось смерить его удивленным взглядом, насколько позволяли габариты салона.

— Вы уже намазали клеем ярлык «инфантильные суждения» и примериваетесь заклеить мне рот? Осторожней, не уроните себе на брюки.

Дорога такой скорости не прощала, и драйвер нажал тормоз, но машину продолжало нести вперед по инерции.

— Только юный возраст может оправдать ваш категоричный тон и наивные… — Он вдруг осекся, сосредоточенно выжимая педаль тормоза.

— При чем тут возраст? Годичными кольцами деревья меряют, — заметила я. — А человека насыщает не время, просиженное в буфете, а число съеденных кексиков.

— М-м-м… согласен, — задумчиво притормозил он. — Вы действительно рассуждаете взросло. Пожалуй, я подумаю над вашими словами.

Признаться, я не планировала одержать в этом дискурсе такую яркую победу. Вид разоруженного и безоговорочно сдавшегося противника порой вызывает у меня immense умиление и unendliches сострадание вплоть до желания снова вооружить его по последнему слову военной техники и бережно проводить под локоть к покинутому окопу, почти искренне обещая скорейший реванш. В таких случаях я быстро беру себя в руки, вспоминая, что победы созданы для того, чтобы ими наслаждаться. Поэтому мне пришло в голову сменить тему и спросить мнение у этого неглупого драйвера. Впрочем, это желание явно было следствием unendliches сострадания.

— Вы неглупый человек, профессор, математик, — начала я крайне миролюбивым тоном. — Позвольте я вам задам необычный вопрос, который меня с недавних пор волнует? Допустим, существует некое Nazi Ort…

— Простите? Как вы сказали? — Elderly явно не знал немецкого.

Я уже открыла рот для объяснений, но вовремя его закрыла. Собственно говоря, мне тоже ничего не объясняла терминология, и я продолжала использовать это название как рабочее. Но ехать в Nazi Ort и тут же объяснять драйверу его суть и предназначение — это стало бы парагоном глупости.

— Допустим, — поправилась я, — существует некий дух или обряд, который может исполнить любое ваше желание. Чего бы вы пожелали?

Elderly не удивила постановка вопроса.

— Одно желание? — уточнил он.

— Одно.

— Для себя или для общества?

— На ваше усмотрение.

— Не думаю, что в наше время я буду оригинален, — начал он, и я приготовилась услышать что-то оригинальное, но все и впрямь оказалось банально: — Я бы пожелал побольше денег.

— Che banale! — фыркнула я. — Вот и Дарья моя твердит: денег мне, денег…

Он покосился на меня и поправился:

— Если можно, то побольше денег всем. Ну а если нет, то мне и моей семье персонально.

— Когда всем побольше денег — это называется инфляция, — заметила я.

— Быть может. Ну а что пожелало бы молодое поколение в вашем лице? — осведомился он.

— Понимаю, что в вашем возрасте вся молодежь, как китайцы, на одно лицо. Но меня зовут Илена Сквоттер, и я не имею никакого отношения к молодому поколению в вашем понимании. Я ж не просила вас отвечать за всех седых папиков на «Жигулях»?

— Хорошо, просто лично вы — что бы вы пожелали?

— Для меня этот вопрос не вполне решен, я собираю мнения.

— И все-таки?

— У меня много желаний и для себя, и для общества.

— Но это же ваша постановка вопроса: только одно желание, — напомнил он. — Так что бы вы пожелали для себя?

— Ума.

— Пардон? — Он удивленно повернулся и посмотрел мне в лицо.

— Ума, — повторила я. — Знаете, в голове который. Вы за дорогой-то следите, врежемся.

— Поразительно… — пробормотал драйвер. — Я бы не сказал, что вам настолько не хватает ума… Хотя вам, конечно, виднее…

— Я бы не сказала, что вам не хватает денег, — возразила я. — Вы одеты. Побриты. Побрызганы одеколоном. Хоть и похабным, но у других и такого нет. У вас запломбированы почти все зубы. Вы сегодня завтракали яичницей с луком и пили кофе, судя по запаху. У вас есть авто, в конце концов. Что вам не хватает для выживания?

— Денег много не бывает… — вздохнул Elderly.

— Только если ума нет, — уточнила я. — А ума бывает много?

— Хорошо, — оживился драйвер. — Вы хотите себе больше ума. Так? А что вы делаете в этом направлении?

— Еду, — скромно сказала я.

— Вот именно! — с горечью сказал он. — Вместо того чтобы читать книги, поступать в ВУЗ, получать знания?

— Пардон, — удивилась я. — Вы серьезно считаете, что ум — это знания? А человек, который обладает всеми знаниями, — умнейший человек планеты?

— Естественно.

— Будем знакомы, Илена Сквоттер. Знаю все.

— Да? — усмехнулся он. — Чему равна постоянная Планка?

— Планка чего и где она?

— Ну вот видите… — улыбнулся он. — Это элементарная физическая константа, названная в честь знаменитого немецкого…

— Достаточно. Я поняла вас. Сейчас скажу… — Я вытащила мобильник и зашла в меню.

— Что у вас там? — удивился он.

— Интернет, разумеется. Симулякр знания. Планка или Планко? Впрочем, не важно…

— Стоп, стоп, стоп! — Он замахал руками. — При чем тут интернет? Я же вас спрашиваю! У вас есть это знание?

— Сейчас будет. У вас есть жена?

— Есть… — Он удивленно поднял брови.

— Где? Почему я не вижу ее с вами в этой машине? Значит, не все, что есть, вы возите с собой?

— Барышня… — возмутился он.

Но я его перебила:

— Записывайте. Постоянная Планка: шесть, запятая шесть два шесть один… дальше диктовать?

— Это не называется знанием, — ответил он с горечью.

— Да что вы говорите? — Я всплеснула руками. — А что такое знание по-вашему? — Я глянула в экранчик и снова подняла взгляд. — Давайте теперь я спрошу вас: какого числа Макс Планк открыл свою постоянную?

— В начале прошлого века.

— А точнее?

— Я думаю, об этом знал только он, — усмехнулся драйвер. — Такие открытия в один день не делаются.

— Ответ неправильный. Четырнадцатое декабря одна тысяча девятисотого года считается днем открытия. А в каком году он родился?

— При чем тут? — обиделся драйвер.

— При том, что рядом со мной сидит человек, который только что утверждал, будто у него больше знаний. Путая их заодно с умом. Ну и где ваши знания, профессор?

— Хорошо! — Он нервно хлопнул ладонями по рулю. — Хорошо! А решить реальную задачу с постоянной Планка вы сможете?

— Реальную? Да. И разными способами.

— И какими же?

— Способ первый и самый быстрый: я сейчас напишу майл своему знакомому павлику, и через десять минут он пришлет ответ.

— Это не решение! — возмутился он.

— Что за странная постановка вопроса? — удивилась я. — Вам нужен точный ответ задачи? Шашечки или ехать?

— Мне нужно, чтобы задачу решили вы без помощи кого-то или чего-то!

— Интересная логика, — фыркнула я. — А вы, профессор математики, сможете хотя бы два числа перемножить без помощи калькулятора или бумажки? Давайте проверим: сто тридцать семь миллиардов двести…

— Стоп! — возмутился он. — Речь о том, что я могу решить задачу самостоятельно, а вы нет!

— И этот человек удивляется, что сидит без денег! — хохотнула я. — Оглянитесь, старожилы: мир давно изменился!

— У вас нет багажа знаний! — упрямо твердил он.

— У меня нет и подвала с картошкой на всю зиму. Зато есть сеть круглосуточных маркетов, где я в любое время суток могу купить полкило. Мало того, еще и сеть закусочных, где мне в любое время дадут порцию жареной картошки. И эти сети решают все мои пищевые задачи.

— А у нас с женой, между прочим, есть свой подвал с картошкой, — сказал он вдруг.

— Поздравить не могу. В двадцать первом веке жить натуральным хозяйством — что в картофельном плане, что в интеллектуальном — это феодализм. Прекратите набивать личные подвалы, научитесь пользоваться богатейшими ресурсами, которые вас окружают!

Глаза его прищурились, и некоторое время мы ехали молча. Асфальт давно кончился, под колесами тряслась разбитая дождями бетонка. По обе стороны тянулся густой лес.

— При первой возможности направо, — попросила я, глянув на смартфон. — И еще километров десять.

— Здесь нет дорог направо и не будет! — возразил он.

— Найдите просеку. — Я пожала плечами. — Мне именно туда, в глубь леса, километров семь.

— Да нет здесь просеки… — начал он и осекся: просека действительно появилась. — Как я здесь проеду? — возмутился он.

— Аккуратно, на небольшой скорости. Я же вам плачу деньги, которые вам так нужны.

Он сжал зубы и свернул в колею просеки. Машина гудела и раскачивалась. Так прошло минут десять, просека все шла и шла вдаль.

— Знаете, что я делаю со студентами, которые пытаются мне сдать готовые рефераты, украденные из интернета? Знаете? — Он вдруг угрожающе застучал пальцем по баранке, снова вернувшись к разговору, который так его растревожил.

— Очень зря вы так, — спокойно возразила я. — Умение найти быстрое и качественное решение любой задачи — это умение пригодится студенту в жизни гораздо больше всей той дури, которую вы им вбиваете в головы. Это, кстати, и есть одно из главных свойств ума, а вовсе не ваши планки.

— Ну а что вы будете делать, если попадете туда, где нет интернета?

— Да вот же он. — Я показала драйверу мобильник, где еще теплились две черточки. — Даже в этой глуши.

— А вот когда попадете… — Он пророчески погрозил пальцем. — То поймете, что ум — это знания в голове, а не дурацкий интернет…

— Мы не рассматриваем форсмажоры. Если вы попадете туда, где нет кислорода? Что вы будете делать без кислородного баллона со своей головой и знаниями?

— Господи, какая же пошла циничная молодежь… — Он с омерзением помотал головой. — У нашего поколения в ваши годы было куда больше понимания…

— А вам не кажется странным, что вы так цените ум, но желаете попросить денег? А я люблю деньги, но желаю попросить ума? — не выдержала я.

— Я люблю деньги? — вскинулся он. — Знаете, если бы профессорам у нас в стране платили хотя бы…

— Наш разговор идет по кругу, — сухо перебила я. — Это плохой признак — нам еще в обратный путь.

— Пардон, барышня? — Он картинно склонил голову. — Кто же вам сказал, что я вас повезу обратно?

— Что? Вам уже не нужны деньги? — удивилась я.

— Ваши — нет. Я с вас вообще денег не возьму.

— Очень умно, — усмехнулась я. — Трудно было бы найти лучшее подтверждение моему тезису: пока нет ума, не будет и денег.

Он резко затормозил.

— Выходите, барышня, приехали. Хотели лес? Вот вам лес, а машина дальше не пойдет. — Он вдруг захохотал. — И выбирайтесь отсюда как хотите, самый умный человек на земле!

— Козел! — прошипела я и громко хлопнула дверцей.

Последняя палочка сети в смартфоне уже пропала.

Тамбовский

Признаться, я ненавижу дикую природу за ее эклектичную несовместимость с каблуками, косметикой и глянцевым лайфстайл. А природа отвечает мне взаимностью. Неприятности обнаруживались одна за другой — мерзкая природа шаг за шагом отрезала меня от цивилизации, а взамен выдумывала новую пытку. После исчезновения сети вместе с интернетом появились комары.

Я не понимаю, как вообще современная цивилизация так спокойно относится к существованию отвратительного шестиногого вампира с мохнатой спиной и мерзким голосом, который каждое лето налетает пить кровь. Ужасы африканской природы, известные нам по глянцевому National Geographic, со всеми этими личинками под кожей и червями, заползающими навечно в любые отверстия неосторожного купальщика, производят на мозг рекордно гнетущее впечатление напополам с радостью, что мы живем не там. Но если бы комаров не водилось в средней полосе, а про летучего членистоногого вампира мы читали в статье «Кровавые вампиры черного континента», к горлу точно так же подступила бы тошнота, и мы бы благодарили судьбу, что родились не в этом аду. Но мы родились в этом и относимся достаточно спокойно к тому, что в нашу шею вкручивают хитиновое жало какие-то твари, лицо которых лучше не рассматривать под микроскопом, и сосут кровь, отрыгивая взамен аллергические соки, специально подготовленные для нас в своих хитиновых железах. Говорят, человек ко всему привыкает. Так что либо я не человек, либо не могу привыкнуть.

Спутники GPS-навигации, разумеется, не исчезли, и еще полчаса вели меня вдоль просеки, а после потащили в лес. Судя по смартфону, до цели оставалось меньше километра, но его предстояло пройти, дырявя каблуками мох, раздирая чулки о малинник, обсаживая кофту стразами репейников и собирая лицом всю мировую паутину — совсем не похожую на ту, что ты привыкла считать мировой паутиной. Вскоре смартфон прокричал тоскливой выпью и умер — в поезде мне было его зарядить негде, а в машине этого идиота я попросту забыла это сделать, увлекшись беседой. А GPS, как известно, очень разряжает. Как только смартфон умер, природа так обрадовалась, что включила дождь. Пытаясь во всем найти плюсы, я понадеялась, что дождь хотя бы прогонит комаров (я где-то читала об этом), но комары перегруппировались и усилили атаку. Особенно после того, как я остановилась и задумалась.

Ломиться дальше не имело никакого смысла. Возможности вызвать такси или хотя бы попросить совета и дистанционной навигации у какого-нибудь павлика, не оставалось. Я прикинула все плюсы и минусы своего положения и плюс нашла только один: времени до вечера оставалось предостаточно, а значит, ночевка в лесу мне пока не грозит.

Лес был нежилой абсолютно, если не считать лосиного мерде, попавшегося мне на пути. Я сделала над собой волевое усилие и сочла миссию выполненной. В такой лес можно ездить только на охоту, и вполне объяснимо, что охотники пометили GPS-точкой свою палатку, или джип, или что-то еще.

Я развернулась и пошла обратно к просеке.

Потерянная глава

Но живая природа подготовила мне целый подарочный набор подлостей. Последняя из них, самая загадочная, случилась уже в Москве. Я не понимаю, как природе это удалось, но длиннющая глава, в которой я подробно и с душой описала свои дальнейшие приключения в этом лесу, бесследно исчезла из нотика, и никаких следов ни в одной папке я обнаружить не смогла. Если кому-то из вас доводилось терять хоть какую-то информацию, вы понимаете, насколько это отвратительно, и понимаете, почему я ни за что не стану переписывать эту главу заново. Лишь вкратце перечислю, что случилось со мной.

Увидев пробежавшего сквозь кустарник волка, я поняла, что это тот самый тамбовский волк. И хотя известная поговорка на этот счет гласила, что он настроен товарищески, я пережила в районе сердца гибель и рождение новой вселенной. А убедившись, что волк ушел, сделала на всякий случай большой крюк по чаще. Позже, в Москве, я сверилась с Википедией и выяснила, что это была собака. Но в тот момент мне бы хватило и собаки. Делая свой крюк, я заблудилась и бродила весь день в беспрецедентном отчаянии, пока не начало темнеть, а под ногами захлюпало болото. Только тут природа сжалилась (а может, отступила перед силой цивилизации), и я наткнулась на линию электропередач. Она, что было досадно, никак не могла зарядить мой смартфон, но указала целых два пути к людям. Один привел опять в болото, а другой — к дороге. Уже в полной темноте, обессиленная совершенно, я выбралась на эту бетонку — абсолютно пустую и явно не ту, по которой ехала сюда. Час я чистила себя у проточного ручейка и еще час ждала попутку. У меня, к слову, осталось впечатление, что Elderly все-таки был не настолько циничен, чтобы всерьез бросить пассажирку одну в этом лесу, а лишь отъехал немного и затаился, желая насладиться эффектом. Но из-за моих блужданий ни он, ни я оценить этот эффект не смогли.

Это краткий список самых важных событий дня, там еще было много интересного — и про сумку, утопленную в ручье, про череп хорька и эхо, и как я перепрограммировала муравейник… Муравейник вообще изумительная штука: казалось бы, куча мусора, но какая посещаемость! Еще в той главе было про наш шансон, невыводимый как татуировка, про радио-шансон, ТВ-шансон и всю нашу жизнь-шансон. В этой главе было все, что я думаю по проблеме абортов, и что я думаю о детях и чайлд-фри, и про всех тех, кто заводит дома кошек, и тех, кто заводит собак. И еще было много всякого, что я вообще думала в тот день по самым разным вопросам страниц на сорок, пока шаталась в слезах и безнадеге по наимерзейшему тамбовскому лесу.

Но идея описывать все эти приключения по второму разу мне не доставляет ни малейшего plaisir.

Поэтому если файл действительно каким-то образом удалила тамбовская природа (судьба, вселенская подлость — нужное подчеркнуть), рассчитывая тем самым добавить проблем мне, то она — ха-ха! — промахнулась: пусть отсутствие этой главы станет проблемой читателя моих заметок. Главы нет? Это ваши трудности. Ничем не могу помочь.

Я лишь оставляю здесь одну символическую пустую страницу, чтобы вы тоже могли почтить минутой молчания все стершиеся, утерянные и убитые файлы нашего несправедливого компьютерного мира.

Советую взять карандаш и на этом белоснежном обелиске из дешевой желтоватой бумаги помянуть возвышенными скорбными речами те ценные файлы, которые случилось в жизни потерять вам. Не комплексуйте, учитесь жить стильно:

Страховка

Вожделенное авто, появившееся, наконец, из тьмы и притормозившее на взмах моей руки, выглядело типичной каретой маньяка. Маньяческим здесь было все, начиная от скрежета, с которым несчастный механизм затормозил на бетонке, вихляя задом из стороны в сторону. Но поскольку я не ожидала уже никакой машины, то была счастлива даже ей.

Передо мной стоял проржавевший труп «Жигуленка», появление которого на шоссе можно объяснить лишь колдовской силой автомобильного Вуду, чьи адепты способны на короткое время оживлять четырехколесные трупы, выкопанные ночью на городской свалке.

Еще ужаснее оказалось содержимое авто. Вырванная с кишками магнитола, торчащие отовсюду засаленные проводки, сиденья, заляпанные чем-то бурым так давно, что уже бессильны даже пачкаться, и, конечно, сам владелец. Тело погонщика этого голема занимало большую часть салонного пространства. Его пиджак казался сшитым из того же материала, что и обивка сиденья, а эклектичное сочетание уныло висящих седых усов и тревожно бегающих глазок довершало портрет человека, от которого окружающие вправе ожидать любых подлостей. Вдобавок профиль его страшным образом напоминал рыбу Святого Петра, чей копченый труп последнее время стал частым гостем рыбных отделов столичных маркетов.

Все говорило о том, что этот человек только-только перешагнул возраст, когда почтенному мужчине, подводящему неутешительный итог бездарно прожитой сексуальной жизни, безумно хочется напоследок попробовать что-то небывало феерическое, типа группового анального секса с трупами овец в наручниках, но даже они ему уже не дают.

Однако иного шанса уехать отсюда не было, и пришлось забраться в кабину. Меня не слишком пугал маньяк-расчленитель — после всего, что я пережила в лесу, такой эпилог дня уже казался вполне органичным. В конце концов, с маньяками человеческой породы я умела справляться. Пугала тоскливая перспектива вместо отдыха в кабине, лишенной комаров, волков и болот, всю дорогу до города вести активный церебральный прессинг этого животного, из той породы, что не боится ни милиции, ни уголовных авторитетов, а разве что сектантов да страховых агентов.

Для начала я молча сняла шейный платок и повязала на голову как косынку. Колер платка был далек от необходимой черноты, но сейчас это не имело особого значения.

— Вам холодно? Могу закрыть окно… — Мужчина удивленно повел бровями в сторону обломанных рукояток, и параллельно зашевелились усы, словно внутри черепа они были связаны с бровями проволокой.

— Грешно ездить простоволосой под крышей авто, — сообщила я кротко.

Мужчина ничего не ответил, хотя, как мне казалось, должен был. Несколько минут мы ехали молча.

— Вы не спросили, куда я еду, — наконец вымолвил он.

— Вы едете в город. Я помолила Господа, чтобы он мне послал попутное авто, идущее в город, и чтобы водитель оказался человеком верующим, и взял недорого. И вот я здесь. Спасибо вам. Спасибо Господу.

— Девушка, так вы верующая? — удивился водитель.

— Разумеется, верующая. А вы разве нет? — Я приняла изумленный вид. — Как же так? Разве же может человек существовать без веры? Без веры человек слеп, никчемен и ничтожен. Помните, как сказано в Евангелие от Иакова? «Да воздаст Сущий по вере, ибо не вера греха ведет в геенну огненную, но безгрешность веры есть поводырь твой и пастырь, ибо такова воля Отца небесного и Сына его…» — Первые минуты после входа в образ импровизации обычно давались мне без необходимой легкости.

— От кого Евангелие? — переспросил водитель.

— От Иакова, одного из двенадцати апостолов. Это апокрифы, которые не все признают. Но как можно отвергать писание одного из апостолов?

— Вы сектантка? — наконец догадался водитель, глянув на меня с подозрением и любопытством.

— Это не имеет никакого значения. — Я обиженно поджала губки. — Господь сделал нас равными и дал нам веру. Я верую в Иисуса Христа Спасителя Единого.

— А почему вы не носите крестик? — начал было водитель, но я перебила:

— Понимаете, Бог — это спасение. Это очень просто, я сейчас объясню. Наша жизнь коротка и полна страданий. Она кончится, но душа бессмертна! Впереди нас ждет жизнь вечная, полная либо блаженства, либо страшных мук в Аду. Бог хочет, чтобы мы пришли к нему. Бог любит нас и хочет сделать так, чтобы мы спаслись! Но не все дают ему этот шанс. Я ведь тоже когда-то была неверующей, как вы! Я тоже когда-то полагала, будто труд сделал из обезьяны человека, лень сделала из обезьяны свинью, беготня сделала из обезьяны коня, и так далее по Дарвину. Я родилась в семье атеиста, коммуниста, секретаря райкома… — Я поймала в зеркале его изумленный взгляд и осознала промах: на возраст райкомовской дочки я никак не тянула. — Лишь благодаря Господу я выгляжу на тридцать лет моложе. К тому же я была очень поздним ребенком, — добавила я. — Послушайте дальше. Мои строгие родители не позволяли мне думать о Боге. Знаете, как говорил мой отец? — Я сделала паузу, с удовлетворением почувствовав, что вошла в форму и полностью контролирую это несчастное авто со всем его содержимым.

— Как?

— Мой отец говорил: Бога нет, дочь моя. Если бы он существовал, наш мир бы не выглядел так ужасно. Все свидетельства существования Бога недостоверны.

— Недостоверны?

— Так говорил мой отец. Если бы Бог существовал, он бы не проявлял свою волю столь редко и по таким пустякам. Умный человек, говорил мой отец, не может быть верующим. Лишь закон природы, случайный слепой закон природы действует над нами! Мы все появились вовсе не Божественной волей, а в результате векового естественного отбора, в жестокой конкурентной борьбе, где выживал самый приспособленный. Вовсе не божественная десница подарила человеку разум, а лишь умение прогнозировать и смотреть в будущее, чтобы выжить. Так говорил мой покойный отец.

— Ваш отец умер? — спросил водитель.

— Ему примотали скотчем колени ко лбу, вставили в задницу семидесятимиллиметровый снаряд от пушки и сбросили капсюлем вниз на бетон с третьего этажа… — Определенно я чувствовала прилив вдохновения.

— Почему?! — изумился водитель, начиная нервно топтаться волосатыми пальцами по баранке, обмотанной мерзейшей изолентой.

— Люди не ведают, что творят. В начале девяностых он занимался большим бизнесом. Очень большим. Что-то с торговлей оружием. Теперь я сирота. Поверите ли, у меня нет ни копейки.

— От отца совсем ничего не осталось? — участливо спросил водитель.

— Нашли только нижнюю челюсть.

Водитель открыл рот и закрыл. Искусству давать не те ответы, которых ожидает собеседник, я научилась еще в школьном классе информатики, впервые попав в чат.

— Вы не подумайте, — произнесла я, выдержав необходимую паузу, — мой отец был очень хорошим человеком.

— Я и не думаю…

— Он всегда был добр ко мне. Он был замечательным отцом. — Я всхлипнула. — Все эти годы я молю Бога за упокой его грешной души. Мне больно думать, что он обречен на вечные муки лишь потому, что не встал на путь спасения, который предлагал ему Господь… Вы понимаете, почему я стала верующей?

— Теперь да…

— Нет, не понимаете. Я вам сейчас расскажу, и вы поймете. Мой отец был очень умным человеком. И он был абсолютно прав во всем. Но он был продуктом своей неудачной эпохи и не умел прогнозировать последствия — чем и поплатился, утеряв жизнь земную и жизнь вечную. Человек отличается от животного тем, что умеет рационально думать о последствиях. Ваше авто застраховано?

— Что? — встрепенулся он.

— Я спрашиваю, ваше авто застраховано? Вот это вот, ваше, на чем вы тут ездите?

— От гражданской ответственности, само собой…

— Нет, от разрушения, порчи, угона — от всего, что может случиться именно с ним.

— Ну… э-э-э…

— Очень плохо. Я понимаю широту ваших provincial нравов, но что лично мешает вам сделать страховку? Не отвечайте! Я отвечу за вас: вы не думаете о последствиях. Ладно, идем дальше: ваше имущество и жизнь застрахованы?

— Что?!

— А я вам отвечу: нет. Ваш дом застрахован от пожара и наводнения? Нет. Потому что вы — неверующий в пожар. Пожара нет и не может быть, рассуждаете вы. Пока он не случился у вас. Ладно, дом. А если завтра вам потребуется пересадка почки? Вы об этом тоже не хотите думать. А вдруг не понадобится, рассуждаете вы, чего бояться раньше времени? Да? Но ведь сделать хорошую медицинскую страховку стоит не такого уж обременительного бабла. Что мешает? А мешает вот это ваше советское воспитание, вбитое в голову с детства. Пожара нет, река на уровне, почки исправно жмут мочу, чего бояться? Так?

— Но…

— Не «но»! Так вот послушайте: разве вы человек? У вас нет ни души, дарованной Богом, ни разума, вылупившегося в процессе эволюции! Разума, который способен заранее прогнозировать любые последствия — и вероятные, и маловероятные. Вы рассуждаете так: я практически уверен, что Бога нет. Вера — глупость, рассуждаете вы.

— Но…

— Не «но»! По-настоящему трезвомыслящий человек не допустит, чтобы что-то пошло на самотек без его контроля. Если ты садишься в машину к человеку, который может оказаться маньяком, — ты просто обязан принять эффективные меры, чтобы маньяк был раздавлен и морально парализован раньше, чем проявит себя. Даже если твои предположения ошибочны, даже если такая вероятность мизерна. И в этом отличие человека разумного, который действительно умеет приспосабливаться и выживать в любых условиях. Ясно? Теперь посмотри на себя. Вот ты не веруешь. Такие, как ты, если и приходят к Богу, только после пожара: умирая в реанимации от ожогов с отказавшими почками, исповедуясь в грехах перед скорбным взглядом усталого больничного попа. А это все равно что пытаться выбить компенсацию, впервые в жизни постучавшись в страховой офис с фотками дома, каким он был до пожара. Как думаешь, выплатят страховку в этом случае?

Усы водителя дрожали. Казалось, дрожало и само авто, хотя, возможно, дело было в прогнивших рессорах.

— А теперь, внимание, что я тебе скажу. Я тебе открою глаза на то, что до самой смерти не понял мой отец. Слушай внимательно: умный атеист не может не быть верующим. Ясно? Вера не иррациональна. В жизни не существует ничего, что было бы рациональней веры, поскольку рационализм веры выходит за пределы жизни. Вера — это та самая страховка, которую мы платим в течение всей жизни на тот случай, если Бог все-таки есть. Понял?

— Э-э-э…

— Я повторю еще раз: вера — это страховка, которую обязан платить любой здравомыслящий атеист на случай, если окажется, что Бог все-таки есть! Это тест на недальновидность, который проваливают все homo ydiota атеисты и проходят все homo sapiens advanced. Неужели ты до сих пор не догадался, что вера в Бога — это тот же самый естественный дарвиновский отбор? Только он отбирает не приспособившиеся к жизни тела, а приспособившиеся к смерти души! Души тех, у кого хватает расчетливости и дальновидности вовремя озаботиться страховым полисом и соорудить себе пристойную credit history на случай бытия Бога — фантастический случай, который кажется еще менее вероятным, чем пожар в твоей freaking однокомнатной квартирке в кирпичной пятиэтажке!

— У меня двухкомнатная… — испуганно выдавил водитель.

— Пойми, — требовательно продолжила я, — ты просто заключаешь с мирозданием страховой договор, по которому тебе вручается Жизнь Вечная, если наступает страховой случай: оказывается, что Бог все-таки есть. При этом получаешь ты бесценное богатство, а твои выплаты по контракту — ничтожны. Ты мне скажи, разве этот страховой полис души настолько обременителен? Да он не будет тебе стоить ничего! Возьми калькулятор: денег ты потратишь — ноль, времени — по желанию. А если нет ни Бога, ни загробной жизни — ты же ничего не теряешь! Правильно? Ну так каким же надо быть кретином, чтобы не понимать таких элементалий и оставаться неверующим? Условия просты и оговорены в контракте. Неужели так трудно прочесть всего одну Книгу? Я не предлагаю тебе читать апокрифы, возьми основную, там все сказано — кто получит, за что получит. Там расписано, как себя вести. Даже если ты нарушил все пункты — просто приди и покайся. И свободен! Понимаешь? Покажи Евангелие любому грамотному юристу, он тебе разъяснит, что твои обязательства по данному договору любой суд признает ничтожными! Однако получаешь ты взамен — пропуск в Царство Божье! Ни более ни менее!

— О господи… — выговорил наконец водитель, глянув на меня испуганно из зеркальца.

— Основная задача верующего, — продолжала я, — всего лишь состоит в том, чтобы приводить в свою страховую компанию дополнительных клиентов. И не надо на меня так смотреть! Нет ничего плохого или постыдного в том, чтобы привести к Богу своих ближних! Они получат страховку, а ты — лишние бонусы Божьей милости на свой счет. А именно эти бонусы все решат! Ты знаешь, что такое Божья милость? Знаешь, чем отличается Рай от Ада? Божья милость либо сработала, либо нет. Если сработала — твоя душа прошла естественный отбор. Не сработала — ты вымер как динозавр, и душа твоя отправилась в геенну огненную. В Ад. Третьего не дано. Запомни, истинно говорю тебе: страховка не выплачивается частично. Либо бабки тебе вываливают в полном объеме, и тогда страховка покрывает ущерб, либо случай не признается страховым, и тогда ты не получаешь ни копейки. А чтобы твой случай был признан страховым, ты должен не просто вовремя заключить договор, но и соблюдать необременительные правила. И лучше всего стать сотрудником-распространителем. Ты знаешь, что нынешний понтифик Бенедикт XVI был сыном жандарма и в юности служил в Гитлерюгенд? Нет? Набери в интернете, почитай! И ты думаешь, что даже эти грехи могут помешать Папе Римскому Бенедикту XVI войти в Царство Божье, дабы не погибнуть, а обрести жизнь вечную? Он получит вечную жизнь! Потому что он поверил! Покаялся! А затем занялся распространением веры и привел столько новых клиентов, что теперь ему простится хоть Гитлерюгенд, хоть зондеркоманда СС, хоть водительское удостоверение газенвагена!

Водитель молчал, хотя усы его выражали сильнейшую душевную тревогу.

— Теперь насчет сектантов, — продолжила я. — Какая разница, как, где и в кого верить? Вера — это вера. Или есть, или нет. Будь ты хоть мусульманином, хоть православным, хоть мормоном, — твоя страховка будет выплачена одинаковыми купюрами, независимо от того, с какой из страховых компаний ты связался. Я не спорю, любая крупная компания, которая возникла не вчера и имеет впечатляющей background, гораздо более надежна в плане конечных выплат. Но и у маленьких развивающихся есть свои плюсы! По крайней мере они вынуждены бороться за имидж и заманивать клиентов рекламными акциями, соблазнительными бонусами и легкими условиями. Споры, какая страховка лучше, так же абсурдны, как и идея застраховаться в двух разных фирмах. Поэтому не придавай серьезного значения, в кого именно верить! Важно выбрать для себя одного страховщика, чьи условия больше симпатичны или менее обременительны, и выполнять их! И ты получаешь гарантию сохранности имущества, ценнее которого у тебя никогда не было и не будет — своей души. Каким же надо быть идиотом, чтобы не понимать таких элементарных механизмов? Я тебе скажу честно: мне, как любому религиозному человеку, отвратительны неверующие. Это просто тупые животные, неспособные думать о будущем и гордящиеся этим фактом. Честное слово, они все до единого достойны своей Дарвиновской премии! А вовсе не Иисус, как им кажется! Но мы, верующие, — дело другое. Казалось бы, в наших интересах помалкивать о Боге, чтобы снизить конкуренцию. Но здесь нельзя забывать о баллах, которые начисляются за каждого приведенного к вере клиента. Понятно? Я подытожу. Даже если ты атеист по мировоззрению, но если ты умный и приспособленный, ты не можешь оставаться неверующим просто по соображениям корысти и целесообразности! Ты должен подписать план спасения своей души, потому что это, черт возьми, реально дешево! Надо быть слепым, чтобы не видеть: соотношение цена/качество здесь беспрецедентное, поскольку товаром является жизнь вечная, а цена — более чем символическая. Надеюсь, мне удалось наглядно объяснить суть и значение веры даже такому закостенелому атеисту, как ты. Помни: при каждом удобном случае тебе следует пытаться склонить окружающих к своей вере, чтобы продолжать набирать бонусы. Это одна из немногочисленных задач истинно верующего. Пойми: вера в Бога не пустой звук и не возвышенная блажь, а вполне элементарная прагматика, корысть и борьба за целостность собственной шкурки. Теперь ты понимаешь, почему я трачу…

Закончить я не успела — водитель изо всей силы нажал на тормоз, ржавая коробка по синусоиде вылетела на обочину и замерла.

— Вылезай прочь!!! — заорал водитель, оскалившись, хотя глаза его казались несчастными. — Вон отсюда, тварь!!!

Этот неожиданный катарсис был плохим признаком: похоже, я снова перестаралась. Впрочем, это уже было не важно: шоссе со всех сторон обступили новостройки. Тут началась окраина города, где ходили и люди, и транспорт.

— Вон отсюда!!! — повторял водитель.

— Вот она, человеческая благодарность, — произнесла я, нащупывая обломок дверной ручки, хотя голос моей тонул в его воплях. — Вот так и презентуй человеку бизнес-план спасения его души. Ну, и пожалуйста, и пожалуйста, животное…

Я выбралась из жестянки, хлопнув дверцей гораздо сильнее, чем следовало. Труп «Жигуленка» тут же рванул с места, но через десять метров заглох. Дверца распахнулась, словно я ее закрыла неплотно и требовалось хлопнуть заново. Из распахнутой дверцы вылетела наружу какая-то мелочь, желтовато блеснув в свете фонаря. «Будь оно проклято!» — глухо донесся голос, полный отчаяния. Вудуистическое авто взревело всеми потрохами и умчалось.

Подумав, что обронила в машине что-то вроде ключей, я подошла ближе. На обочине лежал золотой крестик на порванной цепочке, а рядом — маленькая иконка. И тут я вспомнила, что пока всю дорогу контролировала в зеркале глаза водителя, мне не пришло в голову как следует разглядеть, что за квадратик в позолоченном окладе болтался под зеркалом… Похоже, я перестаралась со своей агитацией, и одним верующим на Земле сегодня стало меньше.

Часть 5

Анталия

Досье

Возвращаться в Москву из поездок — это всегда shock. Как кухонная вытяжка — пока работает, гула не замечаешь, но когда вспомнишь о ней, протянешь руку и выключишь — по всей квартире разливается блаженство райской тишины. С Москвой — shock наоборот. Пока в ней живешь и вписываешься в ее эпилептический ритм, все нормально. Но когда возвращаешься из поездки, тебя augenblick со всех сторон окружает свойственное лишь Москве суетолпие и хмуророжие. И то слово, что вам сейчас почудилось, — тоже. Такое, что хочется прямо с площади трех вокзалов уехать куда-нибудь снова.

Добравшись до квартиры, я тут же принялась составлять plan дальнейших действий. В ближайших планах у меня была точка в Москве и точки в Анталии. Здравый смысл подсказывал, что первым делом следует проверять координаты в Москве. Зато логика говорила четко: в Анталии.

Я никогда не понимала смысла idiotishe словосочетания «женская логика». Само слово «логика» — женского рода. Логика или присутствует — и тогда она женская, — или её нет вовсе, и тогда она вообще никакая. Впрочем, кому охота, могут руководствоваться каким-нибудь там мужским логиком. Я же руководствовалась нормальной женской логикой, понятной человеку любого пола. Логика состояла в том, что координаты в Москве я проверить успею всегда. Но кто знает, как изменится мой лайфстайл после этого? И прекрасный повод съездить в Анталию безапелляционно исчезнет. Поэтому я точно выяснила, где в Москве находится нужная мне точка, а затем отправилась покупать очки и солнечный крем в совершенно противоположный район — чтобы даже случайно не испортить себе поездки.

Пока я бродила по салону и визуально лакомилась косметикой, мне позвонила Даша. Она аккуратно осведомилась, вернулась ли я в Москву и каковы успехи.

— Прекрасные успехи, Дарья Филипповна, — холодно ответила я. — Точка оказалась пустым охотничьим угодьем, и теперь я еду в Анталию.

— Илена, возьмите меня, пожалуйста! — попросила Дарья.

— Нет, — отрезала я. — Вы наказаны.

— Ну пожалуйста!

— В другой раз. — Я нажала отбой.

Вернувшись домой с очками и кремом, я приступила к решению не менее важного вопроса: кого взять в спутники вместо Даши. Гендерные качества потенциального спутника меня интересовали мало — куда важнее, чтобы спутник был неплохим слушателем, ну и еще пару сотен качеств. Поэтому я раскрыла нотик и углубилась в органайзер, где были собраны контакты френдов. Одних я знала со школы, с другими сотрудничала по разным проектам, некоторые попали из тусовок и дружеских компаний, но в основном, конечно же, большая часть выплыла из далеких просторов интернета. Почти все были с пометкой online, и это означало, что в реале мы с ними еще не встречались. Впрочем, иногда это не мешает дружбе, а лишь помогает.

Я полистала наугад, и мне выпал некто Phoma. О нем я знала только одно: Phoma был клинически дрянным человеком.

Люди насочиняли огромное множество теорий, кого считать дрянным — этих теорий примерно столько же, сколько плохих людей. У каждого собственный критерион, кого считать дрянным, и дело особо запутывается тем, что ни один дрянной человек себя дрянным не считает, награждая этим качеством окружающих. При этом его теоретические выкладки тверды и последовательны. Еще в юности я была поражена оксюмороном: если верить всем, окажется, что мерзавцы — все без исключений. Разум подсказывал, что существуют люди, которые мерзавцами не являются, и именно их мнение об окружающих наиболее справедливо. Именно им и следует верить. Но жизнь опровергла мою теорию: люди, не являющиеся мерзавцами, чаще всего оказывались крайне неумелы в оценке мерзавцев, демонстрируя полное отсутствие интуиции и наблюдательности. Добиться от них вразумительного списка окружающих гадов никогда не удавалось. И тогда я с удивлением заметила несомненную корреляцию, в которой позже уверилась абсолютно: чем дрянней человек, тем ярче и убежденней его позиция в отношении дрянных людей. И выше энергия, которую он тратит на выявление и бичевание мерзавцев в окружающей среде. В тот момент я с удивлением поняла, что мой оксюморон эффективно решился, а диагностика мерзавцев оказалась делом элементарным. Главную помощь в этом оказывали сами мерзавцы, громко давая о себе знать.

Дрянного человека слышно издалека — он громко возмущается, какие вокруг него дрянные люди.

Одним из ярчайших представителей этого явления был Phoma. Мерзавцы, гады и подонки волновали его ум как ничто другое. Он мог часами без устали рассказывать, что окружен эгоистами, которые думают лишь о себе. Куда бы ни шел Phoma, на его пути оказывались подлецами все, давая ему поводы для новых горестных восклицаний. Продавщицы, проводницы и участковые врачи ему неизменно хамили. Кассирши, бюрократы и парковщики ежедневно пытались обмануть. Соседи старались нажиться за его счет, специально чтобы ему досадить, они круглосуточно сверлили стены, и даже квартиры свои купили по соседству исключительно с целью ему нагадить. Когда Phoma объяснял, какие мерзавцы нынешние политики, это было еще понятно. Когда Phoma рассказывал о ненависти к бродячим собакам и кошкам, регулярно справляющим в лифте его дома свой скромный верпиздих, это было объяснимо. Но Phoma регулярно становился жертвой и неживой природы: по его словам, над ним издевалось все — от московского климата до уличных банкоматов. В интернете Phoma вел пространный блог, щедро наполняемый яростью в адрес самых разных мерзавцев.

Бывало, Phoma сочинял вполне бытовые манифесты, но основным наполнением его блога, разумеется, оставалась политика — как мировая, так и ее российский аппендикс. Особо плодотворными были длиннющие статьи насчет отношений России с ближайшими русскоязычными соседями. Набегающие толпы возмущенных русскоязычных соседей оставляли бесчисленные комментарии в его блоге, а в его душе — твердую веру, что количество подонков на Земле бесконечно.

Кем и где работает Phoma, оставалось для меня неясным, хотя диагноз «маниакально-журналистский синдром с бредом разоблачения и обширными псевдогаллюцинациями на фоне хронической желтухи прессы» я ему поставила сразу. И ошиблась — журналистом он не был. Работать профессиональным кверулянтом-журналистом и параллельно писать о том же самом в блоге — явление невозможное даже в наш век. Журналистом он быть не мог. Несомненно одно: кем бы ни работал Phoma, его истинным призванием было кверулянтство. Недовольный политическим строем, властью, музыкой, фильмами, телепередачами, олимпиадами, давкой в трамвае, девкой за кассой, завтраком, обедом, ужином, соседями, бандитами и милицией, Phoma всегда против, обижен и оскорблен. Против него замышляют, а у него всегда есть претензия. И единственный луч света, который изредка освещает его жизнь, полную горестей и лютой борьбы с социумом, — это общественная беда. Когда что-то случалось в стране или за рубежом — упавший самолет, землетрясение, восстание, теракт, — длина блоговых постов и их частота увеличивалась десятикратно, а тон высказываний становился таким запредельно-назидательным, что временами срывался в откровенное ликование. Впрочем, навряд ли Phoma испытывал искреннюю Die Freude по поводу упавшего самолета, скорее воспринимал любую социальную трагедию как долгожданную месть социуму от лица Вселенской Справедливости, к которой чувствовал себя причастным. А в этом, согласитесь, есть что-то божественное. Думаю, в человеческой популяции необходим процент профессиональных страдальцев-ворчунов, и Phoma не виноват в том, что слепой выбор судьбы пал именно на его сперматозоид.

При этом он был не очень старым человеком — ему исполнилось всего тридцать, о чем я узнала из гневного поста в блоге: там Phoma жаловался на супермаркет, рекламировавший свои якобы праздничные скидки юбилярам по предъявлению паспорта, а на деле встретивший юбиляра криво расфасованными томатами и абсолютно непраздничным хамством в ответ на справедливое замечание по поводу томатов.

В отношении меня Phoma, похоже, питал какие-то иллюзии, а может, просто считал неплохим собеседником, потому что в ICQ с ним я обычно молчала, принимая жалобы в бэкграунде рабочего стола, и лишь изредка отписывала что-то вроде «compadecere» или «с пониманием». Если у него и были другие собеседники, то, возможно, им он рассказывал, какая нечувствительная мерзавка я.

Впрочем, как бы он ни относился ко мне, в качестве спутника Phoma все равно был немыслим из-за невероятного числа подонков и проблем, которые умел к себе притягивать. Так что абсолютно зря я так долго о нем рассуждала.

Оторвавшись от нотика, я сходила на кухню, налила себе чашку espresso и снова принялась за поиски кандидата, решив и дальше пользоваться методом классической случайности: нажала кнопку, листающую страницы, отвернулась и мысленно сосчитала до десяти. Классической случайности не вышло. Когда я вновь посмотрела на экран, курсор упирался в самую последнюю строку. Это была буква «Э», и значилась под ней Эльвира. Та самая, которая так меня подвела, что пришлось ее уволить из Корпорации.

Я продолжила поиск.

Вообще меня всегда удивляло такое бессмысленное занятие, как перебирание четок, но перебор людей мне так импонировал, словно в прошлой жизни я сама была кадровиком в госучреждении, подобно проклятой Эльзе Мартыновне. Однако пора было что-то решать, а достойного спутника я не нашла.

Я решила подойти к задаче с другого конца: кто бы смог охотно согласиться на путешествие со мной? Первый заядлый путешественник, который почему-то мне пришел на ум, — Васяня по кличке Джаггер, которого я называла Нафталинчиком.

Как утверждал один химик, есть такое вещество — нафталин, и, помимо множества полезных свойств, у нафталина — как, кстати, и у йода — есть забавное свойство. Любой химикалий, как известно, умеет существовать в трех формах: твердой, жидкой и газообразной, переходя из одной в другую по воле температуры, давления и прочих жизненных обстоятельств. Нафталин в отличие от нормальных химикалиев превращается сразу из кристалла в газ, минуя жидкую форму. Он напрочь лишен удовольствия быть жидкостью! Впрочем, возможно, он не находит в этом никакого удовольствия, и быть жидкостью для нафталина хлопотно и неприятно. А скорее всего ему пофиг. Ведь, насколько мы знаем, нафталин не мыслит. Но речь не о нем.

Нафталинчиками (или Йодами) я называю особую породу людей, чья душа переходит из пионерского состояния сразу в пенсионерское, минуя взрослый возраст. Вот, кажется, совсем недавно Васяня катался автостопом по трассе, слушал русский рок — бессмысленный и беспощадный, аскал копейку на дринч, плёл фенечки, верил в любовь и все мечтал, кем станет когда вырастет, — великим гитаристом, знаменитым художником или гениальным поэтом. Но так и не вырос. Пубертатные прыщики вытянулись в морщинки, под волосами, забранными в хвост, заблестела желтоватая лысина, а вместо стипендии он вот-вот начнет получать пенсию, так ни разу не подержав в руках зарплаты. Ещё вчера мелькал тут и там его потрепанный рюкзак, а завтра он будет деловито рыться в мусорном контейнере, собирая пустые бутылки и вполне еще сносную одежду и мебель, а по вечерам жаловаться на правительство, давление и цены на макароны. Все кончено. Он — Нафталинчик. Возможно, взрослое состояние стало бы для него неприятным. Скорее всего ему пофиг. Наверняка он даже не заметит момента, когда превратится из ребенка в старика. Судя по его высказываниям в последнее время, это случится скоро. Ведь старость начинается в тот миг, когда человек прекращает строить планы и думать о будущем, а вместо этого садится вспоминать, как жилось раньше.

Отправиться в путешествие с Нафталинчиком, даже пока он молод, можно только автостопом, с двумя батонами хлеба и полным отсутствием гигиены. В спутники Джаггер не годился, даже невзирая на его большой опыт путешествия по южным странам.

Рядом в органайзере у меня почему-то был записан мальчик-бой Владик, хотя между ними не было абсолютно ничего общего.

У Владика была даже какая-то фамилия, но я называла его мальчик-бой. Он был такого щуплого телосложения и с таким катастрофическим отсутствием мышц, что толщина его рук не сильно превосходила толщину медицинской карты в районной поликлинике, куда с пеленок заносились многочисленные болезни. Стекла его очков были настолько толстыми, насколько тонким был его голосок. Лицо он носил бледное, со следами неуместной интеллигентности и аристократизма в десятом поколении, который, вероятно, и привел его организм к такому плачевному вырождению. Лишь военная кафедра в институте спасла беднягу от медкомиссии военкомата с позорным resume «не годен».

И при всем этом у Владика было грандиознейшее хобби всей жизни — он искренне считал себя воином и обожал войну в любых проявлениях. Длинный хвостик жиденьких волос он перевязывал сзади на шее резиночкой камуфляжной раскраски. Несмотря на мелкий рост, Владика легко узнавали издали по вечно камуфляжным штанам на пятнистых подтяжках, жилеточке с надписью «Mercenaries never die — they just go to Hell to regroup!», расшитой золотыми косами аксельбантов, и тельняшке, за которую ему пару раз давали в ухо настоящие морячки.

Зимой и летом он носил кряжистые военные ботинки, черный ремень с выжженными буквами «где мы — там смерть» и пятнистую бейсболку, на козырек которой собственноручно нашил группу крови, а на затылок — три красные полоски вряд ли подозревая, что каждая дается за тяжелое ранение.

Разумеется, в мире не существовало армии, на вооружении которой стояла вся эта одежда и утварь — ее изготавливали и продавали в специальных магазинах предприимчивые дельцы исключительно для таких гражданских мальчиков-боев, которые делали стойку на грубую форму и камуфляжный цвет.

Развешенные по телу и разложенные в многочисленных карманах, у Владика постоянно при себе имелись складные ножики из китайской жести, микроскопические фляжки, созданные, видимо, для яда военных разведчиков, грозди жетонов с именами несуществующих военных баз и профилями беретистого Че, пятнистые бинокли для оперного театра военных действий и неизменный муляж пистолета, который умел плевать свинцовым мышиным пометом первые полторы минуты после замены баллончика.

Разумеется, Владик являлся обладателем потрясающего количества беспорядочных, но (как ему казалось) секретных знаний о военной технике, оружии и приемах рукопашного боя. И все это он круглосуточно изливал в окружающее пространство с настойчивостью городского фонтана, особенно если ему чудились поблизости внимательные уши. Любимым его занятием оставались, разумеется, компьютерные игры. И все это органично сочеталось в нем с полным неумением определять звание по звездочкам на погонах.

Как курортный спутник, мальчик-бой Владик мог оказаться вполне милым и безобидным, к тому же оставлял мне широкие пространства для других гендерных маневров. Вовремя затыкать поток военных тайн я умела. Но единственное, что меня беспокоило, — перспектива загреметь в КПЗ на проходной аэропорта из-за какого-нибудь муляжа гранаты.

Я решила снова заняться поиском спутника наугад, но тут раздалось знакомое ржание ICQ, и мне брякнулось сообщение от некоего Бэкмейкера, который уже второй месяц безуспешно добивался личного знакомства.

«привет elena! када уже встретимся???» — писал Бэкмейкер.

К тому моменту мне было абсолютно все равно, с кем ехать в Анталию, а Бэкмейкер по крайней мере выглядел симпатично. Я решила, что это знак, и опустила ладони на клавиши. «Попросит денег — пошлю к черту, а если нет — возьму с собой», — решила я.

— Скажи, Бэкмейкер, — набрала я тут же. — Если бы существовало место на Земле, исполняющее любое желание, что бы ты себе попросил? Только честно!

— ЛЮБВИ!!!!!:)))))))))))) — написал Бэкмейкер.

«Смешной, — подумала я. — Любви ему. Зачем людям любовь? Они ж ею не умеют пользоваться».

Портал информационных утечек

Войдя в кафе, я оглянулась и тут же его узнала: Бэкмейкер оказался в точности таким, как на аватарке интернета. И точно так же он смотрел мимо невидящим взглядом, и точно так же моргал. Столики в этом кафе всегда были мизерабельны, напоминая скорее табуретку барной стойки, нежели обеденный Hausmannskost. Уместиться вдвоем за таким тэйблом могла лишь пара, находящаяся в очень близких отношениях. Но здесь бы не уместились и они: весь тэйбл перед Бэкмейкером оказался занят огромного размера букетом сирени — очевидно, полученной неподалеку хакерскими методами. Он был такого объема, с каким приличной барышне нельзя сбавить шаг на улице, потому что мигом начнут слетаться прохожие с вопросами «почем?».

Когда я приблизилась и села, Бэкмейкер уставился на меня глазами, полными догадок и недоумения. Рот его открылся, а по лбу понеслась бегущая строка: з-д-е-с-ь-з-а-н-я-т-о.

Но pathos этой сцены был прерван моим смартфончиком, поэтому я лишь махнула Бэкмейкеру, а сама углубилась в беседу.

Звонил Гоша — один из моих павликов, мой карманный вебмастер и удаленный компаньон еще со времен киберсквоттинга. Его умение звонить в самый неподходящий момент всегда оставалось для меня загадкой. Например, сейчас в том дальневосточном городе, где жил Гоша, стояла бархатная ночь. Но Гоша звонил — возбужден и взволнован. Заикаясь больше обычного, он сбивчиво твердил о новом тарифе с февраля, пока я не догадалась, что речь идет о нашем старом интернет-проекте ПИУ.

Гениальная идея ПИУ — Портала Информационных Утечек — пришла мне в голову год назад, я поручила ее реализовать Гоше, что он сделал быстро, эффективно и строго конфиденциально — по понятным причинам о личностях создателей подобного проекта никто знать не должен.

Это был сайт, наполненный многочисленными статейками о разных личных и корпоративных слухах, тайнах и секретах, которые Гоша на первых порах вручную искал в интернете, чтобы создать сайту репутацию хотя бы слегка компетентного в мировом океане сетевого компромата. Но как только минимум имиджа был достигнут, проект встал на свои электронные костыли и бойко заковылял вперед, все ускоряясь. Его информированность росла еженедельно, и вскоре все крупнейшие гнездовья компромата остались далеко позади.

Они и не могли конкурировать с нашим ПИУ — ведь им приходилось выкусывать у мира крупицы информации самостоятельно, а к нам материалы top secret лились самотеком.

Сайт пользовался воистину скандальной славой. В его шапке заявлялось, что все утечки вашей ложной и коммерческой информации попадают первым делом к нам, и вы еще даже сами не подозреваете, как много мы о вас на самом деле знаем. И это было чистой правдой. Тот, кто позволял себе в этом усомниться, вскоре, к своему ужасу, убеждался, что наш портал волшебным образом в курсе даже личных тайн, не говоря о служебных. Подать в суд на нас или на ПИУ никому не удавалось, поскольку сайт хостился в королевстве Бондо, которого нет даже на глобусе, а ходили мы туда зыбкими тропами по вешкам анонимных прокси.

Разумеется, менеджеры, директоры и сотрудники госбезопасности полагали, что их тайны присылают к нам на портал лютые враги и шпионы. Как это организовано — на этот счет мы выслушали немало гипотез.

Фантазеры и мечтатели верили, будто ПИУ платит за ценную информацию миллионные гонорары черным налом. Существовали версии о неистощимых источниках этого нашего безграничного нала, среди версий самыми популярными были трехбуквенные: ФСБ и ФБР. Нам регулярно присылали вопросы, сколько мы были бы готовы заплатить за копии вопиющих договоров или грязное белье политиков. Мы всегда отвечали сдержанно и иронично: мол, что прежде, чем предлагать нам купить вашу лежалую информацию, поищите на сайте — возможно, она у нас уже давно есть?

Циники же, напротив, полагали, будто информацию нам приносят люди бескорыстно: руководствуясь кристальной злобой, завистью и ненавистью. Циники не знали ответа лишь на один вопрос: как именно нам удается культивировать в людях ненависть и ставить злобу на поток. От того они злились на наш проект и ненавидели его еще больше.

В действительности ошибались и те и другие. Механизм ПИУ был прост до идиотизма и дебилен до простоты. Свои заветные тайны нам доверяли бескорыстно все те, кто обладал ими в избытке — то есть владельцы тайн. Всякий раз, когда наивный менеджер или помощник депутата пытался выяснить, не просочилась ли уже на наш зловещий портал его абсолютно секретная информация, он с замиранием сердца вбивал ключевые слова в форму «найти на сайте» и нажимал кнопку поиска. И, разумеется, ничего не находил. Зато набранные им ключевые слова записывались в нашу базу. Тем же вечером Гоша осмыслял весь накопленный шит и самую важную часть улова пересылал мне. Я без особого труда отгадывала в ключевых словах тот месседж, который имел в виду автор вопроса, затем креативно домысливала недостающие детали и пересылала обратно Гоше. Тот оформлял информацию в виде скандальной статейки, а затем мы вместе думали, что с этим делать.

Per exellence, вариантов было три: выложить во всеобщий доступ на ПИУ в устрашение неверующим, продать информацию конкурентам или попросить у владельца тайны выкуп за нераспространение.

Система работала безотказно. Гоша справлялся с обязанностями блестяще. Но по поводу очередной тайны всякий раз обращался ко мне за указаниями и разъяснениями.

Однако сегодня его тупость превзошла все мыслимые границы: размышляя над тем, что делать с информацией о новых тарифах сотового оператора, Гоша долго стучал ко мне в аську, а не достучавшись, решил позвонить мне на мобильник и сообщить новость своим заикающимся голосом. На мобильник, который принадлежал этому же сотовому оператору и теоретически имел все шансы прослушиваться по тем же самым ключевым словам!

Перед тем как оборвать разговор, мне пришлось выразить Гоше свои чувства трехэтажным обсценусом. Не для того, чтобы оскорбить, а просто потому, что это неизменно производило на его ранимую провинциальную душу долгое и трепетное впечатление.

Надо ли говорить, что настроение мое оказалось совершенно испорчено? И недоуменная рожа Бэкмейкера с трагически вздернутыми бровями это настроение не улучшала.

— Я дико извиняюсь, — произнес он, сбившись от волнения со своего обычного сетевого панибратства на великосветский штиль. — Неужели вы и есть та самая Лена Сквоттер?

— Самая. — Я была мрачна и лаконична.

— Честно говоря, я вас представлял совсем другой… — аккуратно сообщил Бэкмейкер.

— Какой? — холодно осведомилась я.

— Как… Как на фотке в интернете. — Он потупился. — Там, выходит, не ваша фотка?

— Моя.

— Но… как же так? — Брови Бэкмейкера снова взлетели. Пришлось взглядом смерить его вместе со столиком:

— Для современной сетевой женщины косметикой, парикмахерской и модельным ателье является Фотошоп.

Бэкмейкеру потребовалось несколько минут, чтобы переварить это очевидное banality. А я пока себе и ему сделала заказ у подвернувшейся waitress с блокнотиком.

— Как тебя зовут в реале? — спросила я Бэкмейкера.

— Коля… — ответил он растерянно.

— Так вот, Коля, — начала я, цепко поймав его зрачки. — Ты пришел сюда, чтобы познакомиться с Иленой Сквоттер? Сейчас ты познакомишься с самой настоящей Иленой Сквоттер. В первые минуты тебя абсолютно не должно волновать, как я выгляжу и на кого похожа. Ясно? Через пять минут разговора ты все равно будешь видеть перед собой лишь тот образ, который транслирую тебе я всем своим видом, телом, голосом и поведением. А я буду транслировать именно ту сетевую фотку, на которую ты привык. Поэтому у тебя больше никогда не возникнет сомнений, той ли девушке ты вручаешь сирень. Сегодня вечером ты уже будешь мне названивать на мобильный и просить новой встречи, а завтра начнешь упрашивать меня поехать отдыхать с тобой в Анталию на море. Ты уже понимаешь почему? — В глазах Коли блеснуло недоверие и разгорающийся интерес. — Потому что я действительно та-самая-Лена-Сквоттер, которую ты хотел увидеть. У меня оказалось совсем другое лицо, фигура и костюм — ты мог бы и сам об этом догадаться, если б задумался. А если меня разрезать, то внутри окажется мясо, кости, жир и кишки, о чем ты тоже мог догадаться сам. Но ты об этом не задумывался, судя по твоим побледневшим вдруг губам. Но как бы я ни выглядела снаружи и как бы я ни выглядела в разрезе, при всем при этом я — та-самая-Лена-Сквоттер. Теперь-то ты понял, дурачок?

Я улыбнулась. Коля несколько секунд сидел с открытым ртом, затем тряхнул головой, улыбнулся в ответ и протянул мне свой чудовищный букет. Он все понял. Такой понятливый спутник мне годился, особенно если оплатит поездку.

Нуль-транспортировка

Поколения фантастов уже второй век пускают пузыри в предвкушении нуль-транспорта, который сумеет в миг перебрасывать людей и грузы на дикие расстояния сквозь недокументированные складки пространственного целлюлита. Но не обязательно обладать знаниями физики, чтобы понять: это антинаучно. Мгновенные перемещения в пространстве невозможны, они противоречат основам науки и сути человеческой природы.

Как будет работать нуль-транспортировка «Земля — Андромеда» в далеком будущем? Нетрудно вообразить. Билет на другой край галактики честным людям придется заказывать за полгода, иначе стоимость его окажется сугубо олигархической.

Нуль-порт, разумеется, будет расположен от мегаполиса в трех часах езды на обычном транспорте без учета пробок. И прибыть к нуль-порталу придется часов за шесть до старта, потому что за четыре часа окончится регистрация, а за это время надо успеть пройти анфиладу турникетов, рентген, узи, сдать в багаж каблуки и серьги, все металлическое, все ценное, все электронное, все жесткое, все тяжелое, все сухое и жидкое, а также все предметы, у которых длина превосходит диаметр.

Попав, наконец, через извилистый лабиринт таможенных buro в закрытую зону, пассажирам придется еще пару часов слоняться между сувенирными лавками, клозетами и фастфудом.

Когда до старта останется два часа, их созовут манком в угол и выстроят в колонну по двое, согласно номеркам на купонах — заодно еще раз проверят купоны. Заставят взяться за руки и продержат стоящими в колонне еще полчаса. Затем медленно поведут в терминальную зону, где начнется инструктаж.

Пассажиров разобьют на группы, и в каждой группе костюмированный стюард разыграет моноспектакль на тему образцового переступания ногами через дыру нуль-портала. А также о правилах поведения в случае внезапного спотыкания, пошатывания и поскальзывания — эти маленькие трагедии будут разыграны с артистизмом, которому бы позавидовали антики. Немой, по сути, спектакль будет сопровождаться фонограммой с комментариями на всех языках галактики.

Ровно за полчаса до указанного в билете старта пассажиров выведут в чистое поле прямо к дырке нуль-портала, усадят на специально оборудованную ремнями землю и заставят просидеть так еще час пристегнутыми, с выключенными мобилками и плеерами. Объяснить смысл этих требований никто из стюардов, разумеется, не сможет, да и не станет — сошлется на правила.

Если старт отложится по техническим причинам, все будут сидеть еще дольше. Все это время стюарды простоят по стойке около нуль-дыры, не мигая. А капитан перешага будет тревожно бегать, заглядывать в дыру и нервно теребить загадочный алый вентиль на своем шлеме, приводя в ужас особенно впечатлительных и религиозных пассажиров.

И только затем раздастся команда, по которой стройные пары пассажиров начнут перешагивать на поле Андромеды.

Когда вся группа пройдет на ту сторону, первые полчаса и руки будут заняты аплодисментами.

Затем орднунг повторится: ожидания, построения, проверки, двухчасовое томление в фойе, где единственное из доступных развлечений для человека — все тот же нехитрый трансфер органики из местных фастфудов в местные клозеты.

Затем снова очереди на блокпостах, построения и, наконец, выход на открытый воздух — к андромедским таксистам с негуманоидными рожами, к сомнительной перспективе успеть добраться до местного мегаполиса прежде, чем планета погрузится во мрак и вымрет.

Транспорт, который бы позволял просто так подойти и шагнуть, ученые не изобретут никогда. По одной простой причине: этих ученых давно нет. Ученые физики и химики ушли в немощное прошлое, как и алхимики. А все открытия человечества давно совершают другие ученые — маркетологи. Только эта наука может называться естественной, все прочие — вторичны и гуманитарны. С точки зрения современного маркетинга, стремительный шаг с Земли на Андромеду невозможен в принципе: шагнувший пассажир в следующий миг спросит «а за что столько бабла?», и возникнет неразрешимый научный парадокс.

Эту теорию я неторопливо изложила Коле в ВИП-зале ожидания рейса. Билеты для нас Коля купил отнюдь не бизнес-класса, поэтому в ВИП-зал мне пришлось доверительно напроситься, пожаловавшись служкам администраторской стойки на токсикоз ранней беременности. Коля, представленный мужем, сперва опешил от такого renommee, но вскоре осознал свою роль, и даже более, чем следовало: как только мы расселись и продолжили беседу, он принялся напоказ класть руку мне на живот с фальшивым лицом провинциального актера. Первые пару раз я демонстративно не обратила на это внимание, а затем он с треском получил по морде, после чего у персонала и окружающих випов не осталось ни малейших сомнений, что мы действительно гармоничная молодая пара, ожидающая потомства.

До самой посадки Коля ошарашенно молчал и только слушал. А в самолете заюлил и начал просить извинений. Пришлось объяснить, что удар по морде был необходимым элементом моего сценария. Впрочем, какого именно сценария — на это счет я тактично умолчала. Воспрянув духом, Коля принялся угощать меня всем, что ему удавалось выпросить для меня у стюардесс. А совсем оттаяв, он робко заглянул мне в глаза и, запинаясь, спросил, можно ли меня спросить про мою личную жизнь. Я была не прочь предаться воспоминаниям, и пока длился полет, рассказала ему историю своего замужества. Это было не совсем то, что он желал выяснить, но большего Коля пока не заслужил.

История моего замужества

История моего замужества не так интересна, как его предыстория. Предыстория же была следующей. Мне было шестнадцать, мой тогдашний friend только окончил Литературный институт по классу поэзии и, благодаря своему отцу, имел неплохие связи в столичной богеме литературно-фестивального профиля. Эту породу не следует путать с бизнес-богемой, клубной богемой, богемой музыкальной, художественной и прочими столичными разновидностями богемы, способной кормить себя самостоятельно. Позже я познакомилась с киношной и литературной богемой, не имеющей ничего общего с фестивальной, и тогда поняла, что фестивальные виды — будь то литературная, театральная или киношная — являются в своей сути клошарами, живущими на бюджетные подаяния государства (пенсия по творческой инвалидности) и социальные гранты частных лиц и организаций (подаяния прохожих спонсоров).

Философия деятелей фестивального искусства проста: они занимаются истинным высоким искусством и не гонятся за монетой, поэтому бедны как папа Карло и постоянно нуждаются в поддержке. Я полагаю, не надо быть слишком умным, чтобы сообразить, кто убедил население считать высоким искусством то, что никому на земном шаре не придет в голову приобрести, потратив хоть копейку. Но бездарям удалось возвести уровень своей никчемности в культ подобно тому, как в Древней Бухаре количество вшей считалось показателем святости бродячего дервиша.

Как и положено профессиональным клошарам, деятели фестивального искусства в совершенстве владеют лишь одним искусством — искусством попрошайничества, которое заключается в умелом оформлении прошений, заявок и синопсисов. Но если фестивальные театралы и киношники, выпускающие свой нехитрый продукт для закрытых фестивалей, еще обязаны по роду деятельности хранить лицо бритым, то богемоны литературного фронта имеют вид вконец опустившийся: мятые пиджаки, серые лица со следами застарелого алкоголизма, потухшие глаза и жиденькие томики прозы и стихов, опубликованных либо на собственные средства, либо в братской могиле — очередном бюджетно-фестивальном альманахе, тираж которого не сильно превышает количество букв русского алфавита.

Однако в то время на мою неокрепшую психику еще оказывали магическое влияние черствые корочки Союзов всех мастей. Вместе с отпрыском фестивального клана я охотно посещала их сходки и мероприятия, стараясь не морщить нос от вида дешевой водки и соевой колбасы, являющейся симулякром пышного фуршета на этом очередном party для пятидесятилеток.

Френд был от меня без ума с самого первого дня нашего знакомства, когда я вскользь заявила, что симулякр, гештальт и гнозис — это три кита, на которых зиждется современный дискурс. Честно говоря, даже в то время подобный trash я выдавала, не рефлексируя, и даже не запомнила бы той мимолетной фразы, но мой восторженный инфант ее записал, показал отцу, неоднократно и гордо цитировал в своей компании (не уточняя, впрочем, авторства), распечатал и повесил на стенке у себя в детской. Некоторое время он был для меня сносным гендерным партнером, хотя обладал патологическим отсутствием фантазии во всех жизненных сферах, будь то стихосложение, вынос мусора или постель.

Его специальностью были хокку — убогий жанр для поэтов с тремя извилинами.

Работать, тем более зарабатывать деньги, он не хотел и не умел. И для меня до сих пор загадка, по какому высокохудожественному блату он получил заказ на перевод одного рекламного зонга (мне не хотелось бы называть имя компании) на русский. Пока френд медитировал над переводом чудовищных саксонских фонем на язык Пушкина, Тютчева и Баркова, я предложила стандартный бизнес-план: сочинить обсценный вариант зонга и продвинуть вирусную рекламу в блогах. Хоть я тогда активно и занималась киберсквоттингом, но в этой истории сквотить было нечего.

Мой юный инфант горячо поддержал идею и тут же добавил куплет в текст зонга. Впрочем, он поддерживал любые мои идеи, даже когда я в шутку предложила выкрасить унитаз оранжевой краской.

Я написала заказчикам письмо, красочно изложив идею и расписав ту отдачу от вирусной рекламы, которую они получат в самое ближайшее время, как только матерный зонг окажется в фокусе внимания миллиона тупых интернетышей. Сейчас я не вижу ничего удивительного в том, что пиар-служба той компании не сочла нужным даже ответить на мои неоднократные письма — все-таки рекламировалось в зонге детское питание. Но тогда меня это обидело.

Сама по себе эта история не слишком интересна, однако она получила неожиданное продолжение. Как выяснилось, в наш с инфантом компьютер некий хакер уже давно запустил вирус, который позволял ему читать всю переписку. По совместительству хакер оказался и сквоттером, но, разумеется не таким гениальным, как я. Абсолютно не разобравшись, чем дело, но увидев, что речь идет про интернет и блоги, он недолго думая выкупил домены со всеми обсценными переделками названия детского питания, которые нашел в моем письме. Он купил их не только в домене. ru, но также все и клоны:.org.net.com и даже. to — видно, у него были связи среди российских провайдеров, запустивших свои оптоволосатые руки в кормушку крохотного государства Тонго.

После этого он не нашел ничего умнее, как написать заказчикам ультиматум, в котором упоминал меня, моего инфанта, и требовал двадцать тысяч долларов за каждое из имен. Заказчики толком ничего не поняли, но сообразили, что заказ на перевод одного четверостишия на русский вызвал слишком много проблем и нездорового ажиотажа, поэтому тут же отстранили моего инфанта от работ над переводом зонга и отдали его другому поэту. Что повергло инфанта в жуткую депрессию и недельный марихуанный запой.

К стыду своему, я не сразу догадалась, что все дело в вирусе, сделавшем прозрачным мой компьютер. Но когда догадалась, решила жестоко отомстить.

Для этого я симулировала переписку с вымышленным директором сети салонов «МОДА-К», который якобы просил меня придумать имя для их корпоративного сайта. Подумав, я, естественно, предложила moda-k.ru. Как ни странно, это сработало! Через час после отправки письма парень оплатил годовую регистрацию moda-k.ru, moda-k.org, moda-k.com, moda-k.net и зачем-то moda-k.to, что меня порадовало особо.

Наученный горьким опытом, он уже не стал просить денег сам, а тихо повесил на этих сайтах объявления о продаже — как водится, лаконичные и с пунктуационными ошибками.

Я решила продолжить экзекуцию. Сочинила ответ директора самой себе о том, что имена неожиданно оказались заняты. И сама же директору ответила в том духе, что это не проблема, мы сейчас придумаем другие.

На этот раз я предложила убрать черточку, слив буквы названия в «modak». Директор охотно согласился, а парень стал обладателем modak.ru, modak.org, modak.com, modak.net и, что меня снова порадовало, modak.to. Покупка стоила ему уже ощутимой суммы денег, а месседж все еще оставался непонятым.

Я изобразила следующий раунд беседы с заказчиком, предложив свой коронный удар — удвоение буквы «о». Так парень стал обладателем moodak.ru, moodak.org, moodak.com, moodak.net и, только зарегистрировав moodak.to, начал о чем-то догадываться.

Наконец, он прозрел, все понял и начал писать мне гадости лично. Я тут же вычистила вирус и провела пару душеспасительных бесед по переписке, называя его отныне исключительно Moodak. Затем наш дискурс, к моему удивлению, перешел в неожиданное русло.

Все мы делаем в молодости ошибки. Проходят годы, и уже не понять, как нам пришло в голову сделать что-то подобное. Даже умнейшая женщина вроде меня имеет право на ошибку, особенно в сфере гендерных отношений. Для чего? Зачем? Была ли к тому хоть малейшая причина? Я до сих пор не могу понять, как получилось, что через месяц я вышла за него замуж, выгнав бывшего поэтического френда. Pardonne moi се caprice d'enfant…

Фамилию этот Moodak, учащийся на последнем курсе Бауманского, носил самую заурядную — Петров, и я охотно поменяла на нее опостылевший Гугель.

Видимо, это была одна из главных целей моего замужества на тот момент — стать по паспорту Еленой Петровной Петровой.

Моя жизнь с Петровым оказалась не настолько длинной, чтобы теперь казаться обременительной. И в быту, и в общении, и на диване, который заменял в моем доме постель, сквоттер Петров оказался тоже клинически зауряден. Сам же себя он считал личностью крайне неоднозначной, и эта убежденность была так сильна, что проецировалась наружу, начав действовать на меня гипнотическим образом еще во время нашего сетевого общения.

Петров слушал неоднозначную музыку, читал неоднозначные книги и смотрел неоднозначные фильмы. Часть фаворитов Петрова и впрямь казалась мне шедевральной, другая — полной безвкусицей, но беда заключалась в том, что я не могла нащупать критерион. Мне ни разу не удалось предположить заранее, что именно ему понравится. Это крайне возбуждало.

Непредсказуемый, но убежденный эстетический выбор казался подчиненным высокой железной логике, находящейся за гранью понимания юной московской блонди, и от того душа Петрова выглядела самой бездонной и непостижимой среди душ всех остальных людей, которые были для меня в общих чертах предсказуемы — вне зависимости от их возраста, ума и благородства. Такая моральная пощечина тянула меня к Петрову с той же неумолимостью, с какой windows тянет апдейты всякий раз, стоит ему нащупать сеть.

Я медитировала над тайной неоднозначного искусства. Я могла часами гадать, почему группу «Манго-Манго» он назвал серым отстоем, а «Ногу свело» — альтернативной. Я искала принципиальное отличие в текстах, музыке и манере исполнения, пытаясь вслепую нащупать ту пропасть, которая с железной убедительностью разносит их по разным полюсам в его голове. Тщетно.

Петров мог часами рассуждать о философских глубинах, спрятанных в шедевре «А» для истинных исполинов духа, а затем ругать вторичность и примитивизм шедевра «Б», созданного дебилами и для дебилов. Его аргументы звучали в меру убедительно, и я была готова согласиться с любым из них по отдельности, но они одинаково хорошо подходили и для «А», и для «Б».

Загадка открылась случайно. Через полгода, когда творческий бардак в нашем доме стал превышать threshold выживаемости, я устроила генеральную уборку. Для дисков и книг давно были куплены и свалены под диваном специальные полочки. Взяв в руки дрель и отвертку, я приделала полочки к стене и поставила в один ряд любимые книги Петрова. Окинув взглядом серию всей так называемой альтернативной литературы, я увидела: «Порно» Уэллша, «На игле», «Удушье», «Гондон», «Отсос», «Сатана! Сатана! Сатана!», «Гомосек», «Героин», «69 мест, где надо побывать с мертвой принцессой», «Сперма», «Кишки наружу», «Дневник киллера» и «Е***ть минотавра». Являясь в какой-то мере шедеврами мировой литературы и будучи в каком-то смысле напичканы идеями, все вместе они ясно вычерчивали ту idee fix, которая железной рукой складывала их в стопку фаворитов.

Нет, Петров не был любителем порнографии, насилия и пороков, что, кстати, крайне обедняло нашу сексуальную жизнь. Он был неисправимым романтиком, которого манили исключительно высокие гуманитарные идеи и нравственная чистота. Но, в силу своей исключительной примитивности к любому произведению он подходил с одномерной линейкой, из всех параметров искусства оценивая лишь грязь. На одном полюсе линейки теснилась бульварная дешевка, напрочь лишенная идейного содержания, на другом — весь гуманистический багаж классического искусства, стерильный от дерьма и потому воспеваемый пенсионерами канала «Культура», радеющими за нравственность подрастающего поколения. И то и другое было Петрову одинаково отвратительно. Его манила золотая середина линейки, а верхом мечтаний была истинная добродетель, спрятанная в обертку из полнейшей дряни. Расковыривая навозные кучи в поисках зерна истины, Петров получал невыразимое наслаждение, знакомое только любителям кроссвордов и диггерам времен Золотой лихорадки. Этот романтик всеми фибрами души жаждал красоты симфонической скрипки, но мог себе ее позволить только если скрипка звучала в рок-группе с шокирующим названием «Крематорий». Он был готов принять даже идею непротивления злу, но только если ее излагали матом либо иллюстрировали, как это принято в священных писаниях, картинами смерти и насилия.

Тайна неоднозначного искусства оказалась более чем однозначной. Я всегда с брезгливым уважением относилась к авторам, которые тратят силы на то, чтобы смешать философский коктейль и обманом заставить его всосать тех распоследних отморозков, которые вообще не способны потреблять никакие идеи, если те не маскируются в ярком трэш-гештальте. Но мне хотелось бы надеяться, что авторы подобных произведений задумывали их как временный human traffic для вывода дебилов со дна жизни на орбиту высокого духа. Не их вина, что созданная ими говногуманистическая среда, не вызвав никакого интереса у дебильной target group, оказалась сама по себе достаточно питательной, чтобы во множестве расплодить духовные микроорганизмы особой породы, которым для существования требуются плоды и отходы культурной жизнедеятельности человечества в равной доле.

Вряд ли ветераны канала «Культура» догадываются, что пресловутое потерянное поколение — вовсе не звероподобные дебилы из подворотен. Потерянный кошелек человечества — это как раз та миллионная прослойка тупых романтиков, которая и на дне жизни никогда не была, и взлетать на орбиты духа не собирается. Таким был и Петров — потребитель альтернативного. Впрочем, вся русская интеллигенция отличалась стремлением искать потерянный кошелек где светлее, а сакральную истину — где хуже пахнет.

Моя догадка не нуждалась в проверке, но для чистоты эксперимента я заказала по интернету два запечатанных диска и подарила Петрову нежно любимые мной «Edipov Complex» и «The Tiger Lillies». Как я и рассчитывала, познания Петрова в устном английском не позволяли разобрать ни слова в песнях, зато слабые познания в письменном помогли с трудом перевести названия групп. После чего наспех промотанный «The Tiger Lillies» был отложен в сторону, зато «Edipov Complex» заботливо перегнан в mр3, закачан в плеер и наутро увезен на лекции в Бауманский.

Домой Петров вернулся тоже в наушниках и довольный, однако к тому времени все его крупные вещи были запакованы в чистые черные мешки для мусора и грудились в прихожей, мелкие уже были спущены в облупившийся оранжевый унитаз, а в лотке принтера лежал бланк заявления о разводе, скачанный мною из интернета.

Так мой Moodak вернулся к себе в общагу, а вскоре получил диплом и уехал в родной Казахстан. Я же осталась Петровой. Но нет в жизни непоправимых поступков. Мне понадобилась всего пара сотен долларов и грамотно составленное заявление, чтобы паспортный стол разрешил сменить фамилию на Сквоттер. В заявлении я писала, что мне, интеллигентной девушке, стыдно одновременно носить фамилию Петрова и отчество Петровна, поскольку это слишком грубый намек на инцест.

О любви

Обнажение на пляже легитимно с точки зрения современной морали. Пляж — это парад гениталий. Трудно себе вообразить другое столь же многолюдное общественное место, где мыслимо появиться в наряде, хоть сколь-нибудь напоминающем пляжный. Даже сельскохозяйственные арбайтн предъявляют к костюму полевых участников и участниц куда большие требования.

И здесь в полный рост всплывает лицемерие нашей морали. Тот, кто готов с возмущением обсуждать за чужой спиной неприличие юбчонки, приподнятой на миг офисным вентилятором, кто с отвращением высказывается про излишне широкое декольте, показавшее бретельку лифчика, кто готов протереть дыру в длиннющих простынях интернет-форумов, ругая кайму трусов, посмевшую выглянуть сзади над чьими-то джинсами с заниженной талией, кто рассуждает о kurewskiej вульгарности женщин, чересчур свободно развалившихся в кресле или посмевших развести коленки шире, чем если б те были смотаны скотчем, — все эти люди считают нормальным явиться на пляж прикрыв гениталии символическим шнурком и рухнуть посреди толпы, раскидав конечности морским пентаклем. Словно пытаются занять максимум планеты, позируя незримому объективу Google.maps. Пляж — это место, где никто не удивится, что у вас видны трусы. Более того, никто и не обратит на вас внимания. Кроме турков. О них стоит рассказать отдельно.

Турки — особая порода людей, которая имеет столь же мало общего ** ****** **** ******* ***** ***** ******** * *****, *** ** **** ************ ** ******* «********» ** *****. *** ********* ** **** ***** **, ******* ******* *****, ****** **** ****** ** ********, ***** ** ******* ******. *** ****** ** **** * ** ****, ***** ***, ******* *** *****, *******-********* ***** * ******* ******* ****. *, **** * ******** * ****, ******** ****, *** ***** ***: *** *** *** ** ****** ****** ****** ** ******** *****. ****** **-******, ***** ****, *** ****** **** **** *******: ** ********** ***** ** ****** ***** ************ ******, ***** ****** ** *********** *****, ***** ************ ****, ******* ******** * ****** * ************* *****. ***** ******* **** ****, **** * ***** ********** ****** * ******* ********** *** ** *******-******* *****. **** ******** ******* *** ** ***** ********* ********, *****, ***, ******** ******** ******** ***** * *****-******* *******… *** ****** ** *****, *******, * **** ** ******, *** * ******, * *** ******** ****** * ***** ************** **** ****. ***** ***** ************: ******, **********, *** ** ****! * ***** *** ******* *****, ********* ****** * CNN. ***-** *** ****** * ***** ****** ***** ** ******* ****** *** * **** ******* **** **** — *** **** ****, ** *******. * **** ************** *******, ******* ******* * ******. ** ******* ********* ******** * ******* *********** * ****. ********** ******* *** ****, ** ***** * ******, **** ****. ************ — ****** ***** — ***** ***** * ***** ******. ** ** *** ********* *********: ***** ** ******* * *** *** ****, ******** ********* **** ******, ** ******** ****** *** ** ***. * *******, ******** **** *******. ******* ********* ***** * ****** *** **** ******: ***** ***** ***** * **** **** ********* * ******** **** ****** ** ***** * *******. **** ***. ***** ***** ******* * *********** ****** ********* ********. ****** * ******* ***** *****. ***, хотя в любом из современных полицейских государств подобные рассуждения, понятное дело, оказались бы бескомпромиссно вымараны цензурой из-за тотального несоответствия нормам fucking fucking fucking политкорректности — жесткой и невыносимой как аппарат Илизарова. Хорошо, что Россию моральная лепра политкорректности пока не успела потрогать своей перебинтованной рукой, и обещает сделать это еще не скоро.

— Нет, — объясняла я Коле, — критика расползающегося турецкого генофонда не в моей компетенции. Как и держание разнокалиберных свечек в номерах соотечественниц. Содержательная критика русских туристок или, скажем, германских пенсионерок тоже мне не проплачена ни одним столичным глянцем. Но инфинитива на этот счет у меня нет: должна быть элементарная брезгливость, чтобы не польститься на засаленный предмет общественного пользования лишь потому, что он способен двадцать четыре часа в сутки строить глазки и повторять голосом синтезатора три ласковые фразы, выученные в русском чате среди малолеток Поволжья. Разумеется, наш соотечественник на фоне турка выглядит полной противоположностью: он не станет для тебя сворачивать салфетку хертом, а полотенце вензелем, не будет ежесекундно заглядывать в глаза, — тут Коля вдруг очнулся и потупился, — и не будет нахваливать стройность талии, которую, увы, не завернуть и в два полотенца, если дурацкий вензель удастся распутать, не обломав ногтей. Понятно, что отечественный мужчина в будуарном смысле катастрофически не подарок. Начать с того, что наш мужик во время секса не берет, а дает. Такова культура. С этим ничего не поделать. И то лишь это возможно, если суметь отловить его в сезон полового расцвета, короткий, как жизнь хомяка.

— Как это? — неожиданно для самого себя подал голос Коля.

— Это, — я лениво перевернулась на живот, поправив панамку, — от двадцати пяти и до тридцати. Те, кому за тридцать, уже больше морщатся, чем пыжатся. А те, кто моложе двадцати пяти, если и способны завалить даму, то только SMS-ками.

За моей спиной Коля смущенно икнул, а я вспомнила, что так и не поинтересовалась, сколько ему лет. Я продолжила:

— Сюда же добавим проблему носков. Которая у большинства настолько гулливерская, словно вся одежда, включая пальто, является одним монолитным носком. Наш мужик всерьез думает, что водопровод сделан не для того, чтобы принимать душ дважды в сутки, а чтобы лакать воду с похмелья. Сюда же добавим инфантилизм — во всем. Врожденное нежелание трудиться — везде и всюду, даже в постели барышни. Сюда же fantastic безграмотность во всем — россиянин скорее отыщет, где у авто клиренс, чем у дамы…

— Мороженое, кола?! — гортанно раздалось над моей головой и перешло в цоканье языком.

— Вот полюбуйся — мы в Турции всего три часа, а меня уже бесит это внимание! — Я взмахнула рукой, не поворачиваясь: — Сэнкю-ноу, гоу-гоу!

Сервис исчез так же быстро, как и появился.

— Сбил с мысли, — была вынуждена констатировать я, разглядывая мелкие обломки ракушек перед носом. — О чем я говорила, ты следил за мыслью?

Коля промолчал.

— Ах да, возвращаясь к гендерному дискурсу, — вспомнила я, — мужик отечественного производства не подарок. Но у него есть, по крайней мере, одно ценное качество: он ленив и безразличен к женщинам. А это, друг мой, тонизирует. Настоящее безразличие к самке может себе позволить только самец-альфа — вожак, у которого все есть. Посмотри на турков: *******, *** ****** ******, ******** ** *******. ****** * ************ ******** * *********. ***********, ******, *** ***** * *******! ** * ***-** *** **********, * ****** — **** ******! *** **** ** *** ******, *** ****** ** ***** **** ****** ***** *** ********** *****! ** ****** *** ****** **** ********** ** ***! ************ ******* ****** ** ***** *! ****, ********* ********, * ******** *****… ******, как никогда не стал бы юлить самец, чьи гены имеют хоть мизерабельную ценность для окружающих самок.

— А как же ухаживания? — спросил Коля, и стало ясно, что за ужином мне предстоит куда более глобальная образовательная лекция.

Но для начала я отправилась купаться.

Солнце еще не думало садиться; мы сели за столик в людном зале, и настроение мое после моря и пляжа оказалось на удивление миролюбивым.

— Можно тебе задать нескромный вопрос, Коля? — начала я.

— Можно, — ответил Коля, и лицо его сделалось таким бледным, какое бывает у человека, из последних сил старающегося не покраснеть.

— Я тебе его уже задавала, но хочу спросить еще раз. Вопрос серьезный, хотела с тобой посоветоваться. Итак, скажи, если бы существовала в мире некая сила, согласная исполнить твое желание, что бы ты попросил? Подумай крепко!

— Любви! — повторил Коля, не задумываясь. — А ты?

— Даже не знаю. Все предыдущие советчики предлагали мне брать у судьбы деньгами. Ты предлагаешь любовь.

— Я умею зарабатывать! — поспешил Коля уверить меня, что понимает все мои слова неправильно.

Я поморщилась.

— Тебе не хватает любви, Коля?

— А тебе не хватает денег, Леночка?

— Илена, — одернула я.

— Извини. — Он заложил ногу на ногу, пытаясь принять позу поуверенней. — Да, мне не хватает любви.

— Прости мой impression, но, по-моему, ты лишь ею и одержим.

— Разумеется, речь о любви взаимной, — снисходительно пояснил Коля, внимательно следя за мной.

— Выходит, твое заветное желание относится вовсе не к тебе? Ты планируешь осчастливить своей любовью некое третье лицо ради собственного удовольствия? — Я неспешно раскурила ментоловую сигарету. — Тебе не кажется такая позиция потребительской?

— Почему потребительской?! — надулся Коля. — Это же взаимная любовь! Ей же тоже будет счастье!

— Ты феерически нескромен, Коля, — не удержалась я. — Ну хорошо, допустим, ты при помощи магической силы подсадил выбранную жертву на свою взаимную любовь. Расскажи, что ты дальше планируешь делать с вашей любовью?

— Как что? Жить! — растерялся Коля. — Просто жить.

— Тебе что-то мешает жить сейчас? — Я гламурно стряхнула пепел и снова посмотрела ему в глаза.

— Да! — с вызовом ответил Коля.

Я усмехнулась.

— Это плохой прогноз. Если ты не можешь успешно справляться с жизнью в одиночку, какой шанс, что ты справишься с жизнью в паре, когда дела и проблемы удвоятся? Только если партнер все будет делать за двоих.

— То есть в любовь ты не веришь… — задумчиво цыкнул зубом Коля.

К счастью, тут, наконец, подбежали турки и принялись танцевать вокруг нашего столика, расставляя тарелки. И я им была благодарна за это опоздание. Они избавили меня от изречения скучнейших банальностей.

— Вернемся к нашему гендерному дискурсу, — сообщила я, когда последний турок удалился, протерев зачем-то на прощание вазочку с розой какой-то тряпочкой. — Я вижу, ты плохо понимаешь разницу между самцом и самкой. Кто ты?

— My… мужчина, — произнес Коля, заглатывая кусок лаваша. — Самец.

— Самец. — Я фыркнула. — А что такое самец?

— Ну… у которого… член.

— У рыбы нет члена. Рыбы не бывают самцами?

Коля отложил ложку, отломил кусок лаваша и посмотрел на меня недоуменно.

— Думай, — приказала я. — Кто такой самец? Кто такая самка? В чем разница?

— Самцы больше и сильнее, — предположил Коля.

— У пауков сильнее самка.

— Самка рожает и растит потомство! — догадался Коля.

— А самец уходит в джунгли. Предсказуемая логика. Но иногда потомство растит самец, у тех же рыб. Еще варианты?

Коля смущенно развел руками. На губе висела крошка лаваша.

— Вот теперь слушай, — начала я, положила на колени салфетку по правилам столового этикета (Коля следом сделал то же самое) и взялась за ложку. — Единственный дифференциал между самцом и самкой состоит в том, что задача самки — готовить себе гарантированное продолжение рода, авось кто-то оплодотворит. А задача самца — шире фонтанировать генофондом, авось где-нибудь прорастет. Ты хоть в школе ботанику учил?

— Что? — Коля поднял брови.

— Зря. Так вот знай: у микробов, у цветочков, у кого угодно — женский пол копит энергию, наливается и плодоносит, а мужской — сыплет пыльцой. Чем больше жира накопит самка — тем сытнее будет ее детям. Чем больше пыльцы раскидает самец, чем мельче и беднее она будет — тем больше вероятность, что долетит с попутным ветром до какой-нибудь самки. Годится любая самка, которая прорастит. Это ясно? Поэтому самец — животное необязательное. Это тебя, наверно, шокирует, Коля, но вы все, — я ткнула ложкой в его хлипкую грудь, а затем обвела зал ресторанчика, — вы все здесь толпа жалких просителей в тендере эволюции. Той самой эволюции, которую миллионы лет двигаем мы — самки. Вы просите, мы — даем.

— Стоп, стоп, стоп! — замахал руками Коля. — А что бы вы делали без мужиков? Как бы вы рожали детей?

Я улыбнулась, откинулась на плетеную спинку кресла и протерла рот салфеткой. Он явно ничего не понимал. Они все ничего не понимают, пока им не выскажешь всю правду до конца. Это неприятное занятие, но кто-то же должен иногда говорить им правду?

— Коля, — мягко начала я, — представь себе Армагеддон, конец света, метеорит и эпидемию. Выжили тысяча и один человек. Им необходимо возродить человечество. Тысяча здоровых женщин и один здоровый мужчина. Скажи, каково будет общее население планеты через год? Отвечаю: две тысячи человек.

— Тогда уж две тысячи один, — поправил Коля.

— Будем реалистами, он не выживет.

Коля самоуверенно хмыкнул, но промолчал. Они все так; хмыкают, но только первый месяц.

— Ну а вот теперь представь другую ситуацию: выжили тысяча мужчин и одна женщина. Каково будет население планеты через год?

— Глупый пример, — обиделся Коля. — Тысяча два человека, но это связано прежде всего…

— Не более пятисот, — отрезала я. — Будем реалистами. Половина перебьет друг друга, и уж, разумеется, кто-нибудь из тысячи обязательно психанет и убьет ее. Но дело даже не в этом. Теперь ты понимаешь, кто проходит по ведомости природы как оборудование, а кто — как расходник?

Я доела салатик, отодвинула пустую тарелку и принялась за суп. Коля, похоже, про еду забыл вовсе. А ведь мы дошли пока лишь до первого откровения. За которым полагалось второе и десерт.

— Теперь про ухаживания, — продолжала я. — Ты же, наверно, не такой глупый человек, как кажется, да? И после всего сказанного ты понимаешь, что отношения оборудования и расходников совсем не такие одноранговые, как хотелось бы думать расходникам. Оборудование стационарно, расходники — бессчетны. Оборудование диктует требования — расходники пытаются соответствовать. И так далее. В плане человеческих отношений это проще сравнить с отношениями работодателя и сотрудника. В ситуации, когда самке предстоит сделать выбор сперматозоида из сотни неудачников, действует точно такой же закон тендера. Ты знаешь законы тендера? Выигрывает лишь тот, кто готов выложить на стол переговоров самое привлекательное отношение цена/качество. Оно бывает и таким мощным, что устроитель тендера сам за тобой побегает, сам станет в очередь на тендер и поучаствует в аукционе. Но это редкость. Во всех прочих случаях, когда участники тендера примерно равны и ничем не выдаются, все решает, как ты понимаешь, промоушн. Реклама, красиво оформленные заявки, сувенирчики с логотипом, яркие презентации, выполнение напоказ небольших тестовых заданий. В гендерном дискурсе это и называется ухаживанием. Я понятно объясняю?

Коля заинтересованно покивал.

— Ты вообще делал когда-нибудь презентации? Писал резюме, устраивался на работу?

— Конечно.

— Ну? Дальше сам поймешь по аналогии? Или учить тебя грамотному ухаживанию по пунктам?

Коля снова покивал.

— Записывай, что ли. Или запоминай. Если тебе кто-нибудь скажет, что главное — толщина денежной пачки и длина пениса, то это loser, у которого не было ни того ни другого, и ему так проще объяснять свои неудачи. Поэтому первое: если речь о долговременном сотрудничестве, устроителя тендера мало волнует, чем ты располагаешь сегодня — его волнует, что ты сможешь делать в будущем. Чем меньше у тебя есть, но чем больше твой потенциал — тем ты ценнее для работодателя, потому что от такого человека он справедливо не ждет завышенных требований ни сегодня, ни в будущем, когда хорошо сработаетесь. Демонстрируй перспективность, дубина! Показывай, как ты способен обучаться и решать любую задачу. Достань билет на редкий концерт, настрой компьютер, вызубри рецепт редкого блюда и приготовь его. Кстати, где продолжение нашей жратвы? — Я оглянулась, но ни одного турка снова не было, а за соседними столиками тоже висели голодные лица над пустыми тарелками.

— Это все я и так знал, — заявил Коля с напускным равнодушием.

— Прекрасно, продолжим. Ты пришел устраиваться на работу, тебя видят впервые и ничего о тебе не знают. Этот пробел работодатель пытается заполнить, анализируя твой вид, тон и манеры. Что покажешь — то и запишут в досье. Чтобы говорить на равных, ты должен вести себя как человек, у которого десять таких же вакансий, и он никуда не торопится. Если ты, дубина, дашь понять, что эта вакансия для тебя единственная надежда — ты никогда не выиграешь тендер, даже если сотрудничество финансово будет интересным для работодателя. Идеальная игра — показать, что интересуешься вакансией не больше и не меньше, чем она тобой. Это ты тоже знал всегда?

— Примерно знал, — кивнул Коля и не удержался: — Я разве выгляжу как бомж на собеседовании?

— Не бомж. — Я смягчилась. — Но как IT-студент без опыта, который дрожит, заикается и потеет, потому что решил собеседоваться на руководителя проектов Google, заранее понимая, что дело гиблое.

— Ты сама себе противоречишь! — оскорбился Коля. — Не ты ли говорила, что важна перспектива?

— Обалдеть, какая перспектива для Google: руководитель проектов, который хватается за невыполнимые задачи, в успех которых сам не верит!

Коля обиженно умолк.

— Верил бы в свои силы — цены б не было, — снисходительно пояснила я. — А теперь последнее, третье. Работодателя мало волнует, где ты работал прежде, его больше волнует, почему ты оттуда ушел. Если специалист понравился, главный вопрос при приеме на работу, который никто не произнесет вслух: сколько этот подонок проработает, прежде чем сбежит? Знаешь, какая это проблема, текучка кадров? Ты, Коля, не нанимал персонал никогда. Его кормишь, обучаешь бесплатно, одеваешь, облепляешь соцпакетами как горчишниками — вкладываешься, как можешь. А завтра ему предложили зарплату на два рубля больше и офис на две трамвайных остановки ближе — и он хлопнул дверью без предупреждения! Чем ты удержишь сотрудника, который решил вдруг уволиться? Ничем! Вот это и есть катастрофа современного бизнеса. Человек-то сам не важен: ушел и ушел, новый придет. Но ведь это всякий раз дикий простой! Колоссальные затраты на новый тендер! Потом месяцы на срабатывание и обучение! А главное — куча начатых проектов, которые у тебя визжат на руках, и закончить чужие проекты новый сотрудник уже не сможет так хорошо, как хотелось бы; каждому подавай собственный проект от начала до конца. Верно? Поэтому самое главное правило: дай понять, что ты способен на долгое, очень долгое сотрудничество.

— И как же это дать понять? — нахмурился Коля.

— Словами, детка. Голыми словами и обещаниями. Слышал, что женщина любит ушами? Вот. А иначе — никак.

— А поверит? — задумался Коля.

— Куда денется, выбора нет, — усмехнулась я, — тут не угадаешь заранее, приходится верить рекламе. Раньше был отличный метод: яйцеклетка никого не пускала, а ждала, пока толпа сперматозоидов потеряет терпение и разойдется. Кто последним остался — тот доказал преданность.

— Постой, — чуть ли не заорал Коля, — но ведь ты говорила, нельзя показывать, будто это твоя последняя надежда!

— Угу, — кивнула я. — Поэтому такой метод давно не применяют. Испытательный срок, ознакомиться с рабочим местом — вот новые технологии!

— Так-так, — театрально оживился Коля, — и когда я смогу ознакомиться со своим рабочим местом?

Я смерила его ледяным взглядом:

— Упаси тебя бог произнести такую фразу на собеседовании.

Это оказалось неожиданно сильным ударом: Коля покраснел и потупился.

— Не огорчайся, — смягчилась я. — Шансы всегда есть. Оглянись, какое полное merde сидит на ведущих должностях.

Подбежавшие турки принесли горячее второе и умчались с пустыми тарелками. Я охотно взялась за вилку.

— Лен… — спохватился Коля. — А с чего это ты взяла, будто тендер объявляет самка, а не самец?

— Илена, — строго поправила я.

— Илена, — послушно кивнул он. — Ты не ответила на вопрос.

— Я вообще с кем тут говорила полчаса? С этой пальмой? Или, может, с этим семейством дойчингов за соседним столиком? Я кому тут разжевывала: самка — копировальный аппарат эволюции, самец — пачка бумаги. Скажу больше: это очень смешно, но вдумайся — это правда: даже млекопитающими вас называют по ошибке!

— Это не так! — возразил Коля. — Ведь женщины не могут…

— Без мужиков? — подхватила я кусок шашлыка побольше и отправила в рот. — Ты сам в это веришь, Коля? Ты еще мне расскажи, что женщина без мужика не может забить гвоздь, управиться с авто и заработать денег.

— А защищать женщин кто будет?

От неожиданности я подавилась шашлыком и некоторое время находилась в пограничном состоянии между кашлем и смехом, жестами запретив вскочившему Коле приближаться к моей спине.

— Защищать от кого, Коля? От женщин? От дождя? Может, от диких зверей, которые эффективно разгонялись тлеющей головешкой еще во времена каменного матриархата? Да вы утеряли последние остатки совести, если пытаетесь предложить самкам свои услуги по защите от себя же! Так делают только начинающие бандюганы-неудачники!

— Нет уж, извини! — воскликнул Коля. — Но войны…

Я усмехнулась, отодвинула тарелку и подвинула вазу с фруктами. Пришло время десерта.

— Войны, Коля, это вариант организации самого дешевого тендера, который проходит самотеком. Самцы уходят драться, чтобы к самкам вернулись самые сильные и удачливые носители эволюционной пыльцы, — не важно, свои или чужие, — а прочие остались за бортом. Так делают и лоси, и петухи, и прочий скот. У людей обычно развязывают войну те поганцы, кто останется затем дома, с самками. Они и обеспечивают потомство, пока несостоявшиеся сперматозоиды маршируют на бойню с песнями. В этом, Коля, вселенский обман всех войн.

— Ах, так?! — воскликнул Коля. — То есть ты отвергаешь и доблесть, и мужской героизм…

— Мужской героизм, Коля, это миф, которым тебя с детства зомбировали, чтобы ты согласился умереть, когда это потребуется роду и самкам. Ведь если тебе признаются, что ты низшая каста человеческого рода, такие, как ты, нужны природе один на тысячу, а вас так много бегает лишь для того, чтобы вы бились до смерти в бесконечном тендере за самок — разве тебе захочется жить и проявлять свое мужество и героизм? Если тебе скажут, что мужчины — каста лишних, созданная для того, чтобы жертвовать ими при любом форсмажоре, затыкать любое пекло… Да ты психанешь и повесишься! Неужели тебе так запекли мозги сказками про героизм, что никогда не приходила в голову элементарная мысль: у природы нет и никогда не было idiotishe героизма! Кто сказал тебе, что слово «мужество» означает что-то хорошее с точки зрения Вселенной? На подвиги и опасности род отправляет тех, кем не жалко пожертвовать, вооружив их песнями про мужество, чтоб шагали охотнее. Любая война — это всего лишь сброс генетического балласта и крэш-тест поколения. Но тебя с детства зомбируют сказками про героизм, мужество и солдатиков. Про то, как тебе следует отслужить в армии, ты станешь человеком и женишься. А ты — ты лишний, Коля! Вас и ваших сперматозоидов огромное стадо! Ваша задача — виться вокруг яйцеклетки и безжалостно рвать друг друга, пока одному из вас не повезет с ней слиться. Понимаешь?

Настала тишина. Казалось, даже соседние столики напряглись. Впрочем, вряд ли тут многие понимали русский.

— Но кому-то же повезет? — уныло спросил Коля.

— Все так думают, — отрезала я. — Однако в итоге это решает только самка. Извини.

Я достала мобильник и привычно посмотрела на часы. В третьем тысячелетии часы носят только лохи. Коля, однако, истолковал мой жест по-своему.

— Что, сообщения шлют? — спросил он с неожиданно странной интонацией.

— Пустое… — отмахнулась я и потрепала его по плечу. Не знаю, почему мне пришло в голову ответить такой архаичной фразой, но наверняка следовало выразиться более развернуто, например «пустое беспокойство, мой друг». Или: «полно вам, батенька». Или: «право, что вам за печаль, сударь?» А так Коля решил, будто мне пришло пустое сообщение. Это было написано на его лице, но разубеждать я поленилась.

— Прости, если обидела, — сказала я, вставая. — Я же не тебя лично, я вообще про самцов. В следующий раз ты расскажешь мне, какие мы никчемные, самки-блонди. А сейчас мне пора.

— Куда? — изумился Коля, тоже вставая.

— У меня здесь одно небольшое дело.

— Так пойдем вместе!

— Это дело личное, — объяснила я. — Ты со мной не пойдешь.

Посвящать его в тайну Nazi Ort у меня, разумеется, не было ни малейшего желания.

— Какое личное дело? — Коля был на грани истерики. — Ты же… Ты же приехала со мной! Мы же… Мы же… Ты… У тебя свидание? С кем? С кем? Зачем?!

— Я вернусь через несколько часов, — терпеливо объяснила я.

— Пожалуйста… — прошептал Коля, — Иленочка, почему ты не хочешь, чтоб я пошел с тобой?

— Успокойся! — Мне пришлось рявкнуть. — Будь мужчиной!

Коля остолбенел, а я повернулась и ушла. В тот момент вряд ли я осознавала, как неприятно прозвучал этот императив в контексте прошедшего дискурса.

Мне потребовалось всего полчаса, и даже авто ловить не пришлось. Первые десять минут я петляла по расфуфыренной курортной зоне, проверяя, не пошел ли Коля следом. Но он не пошел. Тогда я вынула смартфон, включила GPS и пошла в нужном направлении. Наш отель выбирал Коля, но я подсказала ему, где именно выбирать, чтобы нужная мне точка оказалась в получасе ходьбы. Но она оказалась даже ближе. Надо сказать, что отель, в который мы заселились, был не самым плохим вариантом, но обладал настолько скучным названием, которое достойно упоминания лишь в какой-нибудь бульварной книжке и лишь в качестве рекламы за достаточно большую сумму. Он назывался «Управляющий не понял моего английского и денег за рекламу не дал».

Я прошла по береговой полосе, отбросила взглядом несколько заискивающих улыбок местных служек, поднялась по мраморным ступенькам, прошла мимо бассейнов, где плавились туши курортников, не подозревавших, похоже, о существовании моря этажом ниже по лестнице. И попала в соседний отель с точно таким же названием.

Он казался даже менее шикарен, по крайней мере корпуса были пониже, а отдыхающих — побольше. Поблуждав по лабиринту тропинок, я вышла к внешним воротам, которые передо мной услужливо распахнул турок. Точка, что отметил Кутузов, оказалась именно здесь, у ворот. Но ни ворота, ни прилагавшийся к ним турок в камзоле никак не походили на гаджет исполнения желаний.

Логичнее было предположить, что Кутузов предусмотрительно запомнил по прибытии GPS-координаты отеля. Видимо, идея растолковать позже чумазому таксисту положение ворот в масштабах ойкумены мыслилась ему удачнее, чем показать бирку ключа.

Однако я так мало вытянула информации из предыдущих точек, что уходить отсюда с пустыми руками мне не хотелось совершенно. Покопавшись в смартфончике, я нашла фотографию Кутузова и принялась допрашивать служку.

Поначалу он не понимал моего английского и все пытался объяснить, что сейчас такого господина в отеле не проживает. Но я была настойчива, служка вызвонил двух друзей, и оба вспомнили, что это господин отдыхал здесь год назад с супругой. Я принялась допытываться, как он выглядел и как себя вел, и много ли пил, но на этот счет они то ли ничего не могли вспомнить, то ли считали, что это слишком приватная информация для незнакомой леди. Я попыталась обаять турков, и мне это почти удалось: один из них, тот, чей английский бы лучше всего, все-таки сообщил мне некую странную вещь, которая запомнилась именно ему. Факт оказался странным: господин Кутузов удивил персонал тем, что приехал в Анталию не бледным, как все европейцы, а уже сильно загоревшим. Его лицо покрывал ровный темный загар, хотя глаза были — белыми. Он так и сказал: глаза белые. При этом господин Кутузов вел себя так, будто не отдыхал очень давно — спал, ел постоянно жарился на солнце. Я согласилась, что для курортника это странно. Попрощалась с болтливыми турками и ушла.

Когда я вышла из ворот, первой моей мыслью было — спуститься к вечереющему морю и искупаться. Но мне стало банально лень тащиться. И эта неожиданная лень, как стало ясно через десять минут, избавила меня насколько можно от целого букета проблем — физических, юридических и моральных.

Я отправилась в наш отель — в номер, спать. Дверь оказалась не запертой. А посреди гостиной в петле из электропровода висел Коля. Его лицо (если такое можно назвать лицом) не забуду уже никогда.

Надо отдать должное туркам: они примчались на мой визг куда проворнее, чем носили тарелки за ужином. Что они делали дальше, я не видела, но через полчаса предо мной появился интеллигентный турок-врач, который на почти чистом английском сообщил, что жизнь Коли вне опасности, хотя в госпитале придется провести неделю. Пожалуй, тут я приняла единственно верное решение, полезное для всех, и для Коли в первую очередь: отдала врачу все деньги, что у меня были, и составила для Коли краткую записку — такую, которая бы помогла ему выздороветь. В ней я просила простить меня за необдуманную истерику, которую устроила ему по причине смены климата и чисто женских дел. А также клялась, что у меня нет и не было здесь никаких мужчин и никаких свиданий, но после случившегося я в таком шоке, что врач срочно депортировал меня домой. По большому счету все это являлось правдой. Врач действительно помог мне погрузиться в такси, которое вскоре уже несло меня в аэропорт.

Как сообщили через пару дней изобильные SMS, Коля прочел мою записку, повеселел и шел на поправку. Мужчина — слабое, неудачно спроектированное животное, которому очень нужно все время чувствовать свое превосходство и незаменимость. Я позволила себе забыть об этом и чуть не поплатилась кармой.

Часть 6

Москва

Салон мобильной связи

Стоило мне выйти из самолета, мобильник в ладони начал трястись, и трясся так долго, словно бы сама Москва протянула невидимую когтистую ладонь и поздравляла меня с прибытием. Одиннадцать SMS от карманного вебмастера Гоши были похожи на диафильм под названием «Истерика». Помимо эмоций и восклицательных знаков в них явно был сюжет, завязка, развязка и кульминация. Зачем этот идиот решил докладывать мне о каких-то вирусах и каких-то атаках на наши сайты, если сам с ними благополучно справился, осталось загадкой, думать над которой было лень. Я покопалась в своем смартфоне и временно внесла Гошу в черный список, чтобы больше он меня не отвлекал ерундой. Мне уже давно было не до мелких интернет-проектов.

Впереди меня ждала та самая загадочная точка, которую Кутузов зачем-то отметил в Москве. Что самое интересное: точка располагалась у далекого метро «Домодедовская», откуда ходили маршрутки в одноименный аэропорт. Это я поняла, уже когда заказывала билеты в Анталию, но, как я уже говорила, следуя своей логике, решила во что бы то ни стало сперва съездить на курорт, а уж после заняться московской точкой, потому что иначе отдых мог не удасться. Впрочем, не могу сказать, что он сильно удался.

Теперь же тянуть время не имело смысла: выволочив сумку из маршрутки, я сверилась с координатами GPS: нужное место было двадцатью метрами правее. Она оказалась точкой в самом прямом смысле — крохотным салоном мобильной связи, где среди стеклянных витрин бродил одинокий инфант с такой испорченной кожей, что фирменный желтый козырек на его лбу казался целебным лейкопластырем. На бэйджике значилось лаконичное: «Игнат».

— Вам помочь? — заученно обернулся Игнат и весьма похоже изобразил заинтересованность.

Несчастная мобильная лавка ничем не напоминала Nazi Ort. Кроме того, я уже хорошо изучила привычки моего Кутузова и знала, что он фиксировал координаты лишь тех мест, куда планировал вернуться. Чем его могло заинтересовать это место? Покупал здесь московскую карточку, приехав из аэропорта? Но зачем ему понадобилось запоминать точку?

Я снова раскопала в смартфоне портрет Кутузова и протянула его Игнату.

— Вы его видели, не так ли? — спросила я, хотя рассчитывать на такую удачу особенно не приходилось.

На лице Игната отразилось такое смятение, словно он вытянул экзаменационный билет на китайском языке и теперь не понимает, то ли над ним пошутили, то ли он прогулял так много. Но он решил держаться молодцом. Все это отразилось на его лице, и я решила, что Кутузова он определенно видел. Но я ошиблась.

— А что с ним случилось? — осторожно произнес инфант, уставившись в девайс.

— Он умер. Попал в аварию.

— Он не похож на мертвый, — удивился инфант, переворачивая смартфон пузом вниз. — А вы уверены, что у нас его покупали?

Это меня взбесило.

— При чем тут смартфон?! Я спрашиваю про мужика на фотографии, Dummkopfrotznase!

Инфант снова уставился на фотографию.

— А вы уверены, что он у нас работает? — тупо спросил Игнат.

Похоже, внутреннюю Вселенную инфанта целиком занимала эта крохотная торговая точка, и за ее пределами он не представлял себе жизни.

— Все Игнаты такие тупые? — поинтересовалась я.

— Я вообще-то не Игнат, — обиделся инфант. — Я Леша.

— А зачем ты нацепил бэйджик с вычурным именем «Игнат»? — удивилась я, переходя на «ты», потому что с Лешами, подделывающимися под Игнатов, церемониться смысла нет.

— Нам такие имена придумывает владелица…

— Потрясающе! — изумилась я. — Твое начальство не лишено мудрости. Я давно не встречала такого жесткого корпоративного прессинга. Леша, ты хоть сам понимаешь, в каком ты рабстве? На тебе нет стальных кандалов, но у тебя отобрали даже твое имя, а взамен, наверно, платят копейки, заставляют учить корпоративный гимн и рассказывают, как это почетно, быть частью торговой сети?

Я вдруг почувствовала, что готова прочесть Леше хорошую лекцию, и это меня отрезвило. Для лекций времени не было.

— Впрочем, это дело не мое, — свернув тему, я снова кивнула на смартфон в его руке: — Значит, ты никогда этого гражданина здесь не видел?

— Не видел, — покачал головой Леша. — Я работаю первый месяц…

— А можно поговорить с кем-то, кто работал здесь до тебя?

Леша помотал головой:

— Раньше здесь была печать фото.

— Ах, печать фото… — протянула я. — Это еще загадочнее…

— Что загадочней? — жалостливо спросил Леша, и его брови поднялись с таким трагическим непониманием, что фирменная бескозырка отползла на затылок.

— Ну, хорошо. — У меня появилась в голове еще одна гипотеза. — Скажи мне, Леша, специалист по мобильникам, а такая штука у вас продается? Где такую можно купить?

С этими словами я порылась в кармане сумки и достала оранжевый брелок.

Леша отцепился от моего смартфона, положив его на прилавок, взял обеими руками брелок и рассматривал его послушно и очень долго — словно ему казалось неприличным вернуть его сразу. Но уже было понятно, что видит он такую штуку впервые.

— Не встречался, — произнес он наконец и вернул мне брелок.

Я задумчиво покрутила его на пальце и бросила в карман сумки.

Тут мне надо было повернуться и уйти. Однако меня не покидало чувство, что с этим местом связанно что-то, способное повлиять на мою судьбу. Как это у меня обычно бывает, я не могла определить заранее, какого рода будут эти перемены — позитивными или негативными. Но Леша выглядел настолько типичным офисным жгутиковым, настолько он был нелеп и безобразен, что представлял собой кристальный пример человека, которым быть не следует. Именно поэтому я решила выяснить его мнение:

— Леша, а можно личный вопрос? Вот если бы ты попал в некое место, где можно выполнить любое желание, что бы ты пожелал?

— А зачем вам? — спросил Леша.

— Мне для анкеты, — соврала я.

— Какой анкеты? — спросил Леша.

— Нам задали, — соврала я.

— Что задали? — удивился Леша.

— Опросить прохожих, — соврала я. — Допустим, есть прибор, который может выполнить любое твое желание. Что бы ты попросил? Деньги? Любовь? Ум? Что?

Леша кивнул с пониманием, наморщил лоб и открыл уже рот, но ответить не успел. Он поднял глаза и посмотрел куда-то за мою спину. Его зрачки расширились, и он рефлексивно вытянулся, словно в салон пожаловал владелец сети.

— Власть, — послышался сволочной голосок за моей спиной, и я резко обернулась.

Передо мной стояла самоуверенная девица в высоких черных сапогах. У нее было обожженное солярием лицо такого темного цвета, который во всех странах мира считается признаком низшей касты, и лишь в Москве — элементом олигархического гламура. Взгляд девицы был таким самоуверенным, какой бывает лишь у владелицы, случайно заглянувшей на собственную точку. Руки ее, сжимавшие меховую сумочку, покрывали бесчисленные кольца с бриллиантиками, чей мелкий размер вполне компенсировался количеством, прекрасно отражая мелочность и жадность хозяйки. Волосы хозяйки были черные, а стрижка пронзительно модной — она напоминала кокосовый орех с небольшими бакенбардами, прикрывающими виски и кончики ушей. Я была шокирована. Впрочем, она тоже.

— Что тебе здесь надо, Гугель? — прошипела Жанна и, хищно пошевелив пальцами, проворно вынула из меховой сумочки травматический пистолет.

Леша за моей спиной испуганно завизжал.

Жанна

У любого человека есть свои враги, даже у безымянной амебы, не имеющей собственного мнения. У человека, который живет, занимается своими делами или хотя бы просто имеет мнение, враги найдутся обязательно в большом количестве, хотя особый шик — делать вид, что ты о них не знаешь. Жанна была не просто моим врагом. Жанна была врагом старинным и абсолютно заклятым. Со злобной иронией судьба постоянно сталкивала нас, и с каждым разом наши встречи становились все более кровавыми.

В наших отношениях все было отвратительно. Познакомили нас мамы на юге, когда мне исполнилось пять, а Жанне, соответственно, семь. Для каждой из мам кавайный чайлд являлся, разумеется, тем паравентом, который не дает женщине ощутить все то, ради чего женщине имеет смысл ехать на курорт без собственного мужчины. Шла вторая неделя. Обе мамы еще на что-то наивно надеялись, но уже скучали отчаянно. И вот нашли друг друга.

Не помню, чем именно я развлекала себя на пляже в тот злополучный день, но моей маме стало, как обычно, за меня стыдно, и тогда мне в пример была строго поставлена девочка, которую я возненавидела раньше, чем посмотрела, куда указывает мамин палец. А когда посмотрела, встретила еще более ненавидящий взгляд из-под белесой челки. На этом все могло закончиться: ничто не обещало, что мы должны встретиться. Но тут впервые сработал тот Sprungfeder, который затем продолжал нас сталкивать всю жизнь.

Пляж, море, совок для песка и разбросанные по одеялам конечности отдыхающих, словно сговорившись, образовали на следующий день практически невероятную цепь событий, в результате которой Жанна совершенно справедливо получила в глаза песка, а я, соответственно, лишилась левой косички. После этого наши мамы, разумеется, познакомились.

Я пыталась объяснить, что из этого знакомства не будет ничего хорошего, но тщетно. С тех пор долгих пять лет моя мама мне не верила — пыталась водить с бывшим Жанниным инкубатором дружбу и даже какие-то общие дела. Лишь после одной истории с деньгами, в которой, по счастью, ни я, ни Жанна не были замешаны, мамы рассорились окончательно, и каждая считала себя обокраденной и обиженной.

Но до этого момента я испытала столько бед и лишений, среди которых даже донашивание за Жанной старых платьиц покажется совсем уж детским пустяком.

В свои неполные семь Жанна была сильна и беспощадна. Я же в свои пять не собиралась признать ее авторитет. Каждый день становился поединком, замечать который наши мамы отказывались. Насколько я понимаю, тонкий белесый шрам над бровью от удара ракушкой Жанне удалось свести лишь недавно неимоверной дозой ботокса. Мою бровь Жанна рассекла позже, когда мамы отдали нас в одну балетную школу.

Я с удовольствием пропущу описания всех этих мерзостных сцен, отравивших и мое, и ее детство. Достаточно лишь сказать, что до некоторого времени я искренне полагала, что такими и должны быть отношения любых двух подруг. А все, что я наблюдала на экране кинематографа и ТВ, лишь укрепляло во мне эту уверенность. Когда к двенадцати годам у меня завелась другая подружка, я с изумлением узнала, что подруга может не только делать гадости, а изредка даже чем-то помогать.

В пубертатном возрасте Жанна стала абсолютно невыносимой, а ее амбиции достигли вселенского размаха. Не поделив мальчика, мы устроили первую по-настоящему кровавую драку, после которой у меня оказалось проткнуто рукояткой расчески правое легкое, а у Жанны — напрочь разорвано каблуком левое ухо, из-за чего ей приходилось позорно стричься под горшок, пока в московские клубы не пришла из Гонконга мода на рваные уши.

После этого мы с Жанной не виделись полтора года и снова столкнулись уже в интернете, где я впервые пробовала заработать деньги уже не только киберсквоттингом, но и серьезной сетевой коммерцией. Жанна решила заняться тем же. В отличие от меня ей это удавалось хуже, и Жанна мстила тем, что через банду сетевых дурачков распространяла обо мне в коммюнити самые мерзкие сплетни, какие только могла сочинить. Поскольку Жанна по складу сочинительского таланта была скорее документалисткой, а не фантазеркой, в этих сплетнях отражалась как есть вся ее собственная личная жизнь со всеми ее извращениями, комплексами, обидами и промахами. Я об этом догадалась довольно быстро и без особого труда нашла в кэше Гугля с десяток подтверждений своей догадки, после чего скинула все материалы по Жанне тем же самым сетевым дурачкам, рассудив, что природная жадность рано или поздно заставит Жанну обидеть кого-нибудь из наемников при денежных расчетах, и тогда они распиарят ее материалы бесплатно и с гораздо большим усердием, чем пиарили мои. Я оказалась абсолютно права. Ждать пришлось совсем недолго — все случилось так, как я планировала. Обиженные дурачки радостно взялись за дело и вытащили на поверхность все грязное бельё Жанны, бездарно приврав кое-что и от себя. Жанна была опозорена целиком и полностью, с такой репутацией ей нечего было делать даже в интернете.

Проиграв вчистую схватку в интернете, Жанна долго вынашивала планы мести. И наконец выносила. Она стала вести со мной переписку под видом простого заказчика. Я об этом не догадывалась, поскольку та же самая врожденная жадность не позволила Жанне даже на время фальшивых переговоров предложить мне по-настоящему выгодные условия сотрудничества, и от того переписка наша вышла долгой, напряженной и крайне реалистичной. Все остальное Жанна тоже спланировала с чудовищным злодейством.

Мне поручалось сделать и раскрутить сайт некой строительной фирмы, причем заказчик настаивал, чтобы на баннерах присутствовала фотография конкретной стройки. В то время подручных павликов у меня почти что не было, и большую часть работы я делала самостоятельно. Жанна это знала. Две недели атакуя мой мозг хрестоматийной мантрой о срочности заказа и неповоротливости бухгалтерии, она в итоге прислала мне квитанцию о денежном переводе. Даже в то далекое время я не соглашалась работать без аванса, твердо усвоив, что работа обменивается лишь на деньги, а пустые слова обмениваются на пустые слова и на что иное. Квитанция впоследствии оказалась фальшивой.

Но в тот день я не знала, что квитанция фальшивая, и даже в ответном письме успела поблагодарить заказчика и, повинуясь Momentlaune, зачем-то похвасталась, что теперь куплю прекрасные крокодиловые сапожки, о которых так давно мечтала. Это я сделала, зная по опыту, что такие подробности от партнера-женщины всегда производят на заказчика-мужчину приятное впечатление, разбавляя формализм деловой переписки и вызывая снисхождение и благосклонность при жестких финансовых запросах.

Разумеется, у Жанны, изображавшей менеджера Иванова, мое сообщение о новых крокодиловых сапожках вызвало лишь очередной выброс желчи в кровоток. Но я об этом не знала.

Я действительно уже успела на последнюю наличность купить эти сапожки перед тем, как отправилась фотографировать эту самую стройку по указанному адресу в какой-то адской промзоне за МКАДом.

Стройка оказалась обнесена со всех сторон забором, и сфотографировать ее можно было разве что сверху. Словно бы именно для этого рядом располагалась жилая башня — единственное место, откуда удалось бы сфотографировать поганую стройку. Лифт поднял меня на 22-й этаж, и дальше я пошла по железной лесенке на крышу — открытую и удивительно необжитую местными тинами. Похоже, здесь не ступала нога человека со времен строительства. Как я позже выяснила, дом был муниципальной резервацией, куда выселяли пенсионеров из квартир в центре Москвы.

Итак, стояло лето с тридцатиградусной жарой, но босоножки я несла в пакете, а к чердаку подошла в обалденных крокодиловых сапожках: во-первых — новых, во-вторых — теплых, в-третьих — на огромнейших каблуках. Это меня спасло. У самого выхода на раскаленный битум крыши, на импровизированном пороге в куче строительного мусора и мятых газет был замаскирован здоровенный волчий капкан. Нога осталась цела, а вот правый сапог оставалось только выкинуть.

Мэйби, кто-нибудь другой решил бы, что это случайность. Что капкан установлен на чердаке несмышленой детворой для поимки Карлсона или столетними ветеранами ВОВ для борьбы с местными клошарами, оказавшимися чуть менее успешными в деле выбивания жилплощади у муниципалитета.

Но увы — я слишком хорошо знала Жанну. Это была ее типичная боевая комбинация-двухходовка — громоздкая, ненадежная и абсурдная.

Если бы Жанна выросла на книгах Дюма и Конан Дойла, в ее боевых комбинациях наверняка бы прослеживался определенный аристократизм викторианской эпохи и здоровое европейское чувство юмора. Если бы Жанна день за днем ездила в офис в общественном транспорте, неустанно пломбируя извилины мозга современным ироническим детективом, в ее выходках по крайней мере наличествовала бы определенная доля русской женственности или хотя бы попсовости. Но Жанна, дитя нашего поколения, выросла на комиксах американского пошиба. Комиксы; кинофильмы, снятые по комиксам; комиксы, нарисованные по мотивам фильмов, снятых по комиксам, — Жанна настолько плотно жила в этом мире, что иногда, забывшись, даже начинала разговаривать мужским голосом, неосознанно подражая тому мужику, который в одиночку переозвучивает низкосортные американские фильмы, в том числе и женских персонажей, которым Жанна старалась во всем подражать. Вся это кинокомиксовая ересь составляла тот base, которым она руководствовалась в планировании своей жизни и разработке коварных планов. Капканы на крыше, битвы на безлюдном заводе среди ползущих конвейеров, ванны с кислотой, расплавленный металл или дрессированные бегущие тараканы с наклеенной на панцире крупицей взрывчатки, отсчитывающей последние секунды, — именно эта труха наполняла ее сознание. Хотя понятно, что юной московской гёл из всего этого арсенала оказывался доступен лишь промасленный волчий капкан Воронежского металлургического завода, зловеще купленный в захудалом магазине «Рыболовство» и расчетливо установленный на крыше.

В этом не было коварства — лишь вульгарность драматургического решения и отсутствие фантазии. Лишь clinical идиотка могла разработать такую сложную и шаткую комбинацию, венцом которой оказывалась установленная на крыше бритва Оккама, закиданная макулатурой. Ничтожество, придумавшее это, не заслуживало даже серьезных усилий для мести. Однако месть была необходима.

Разумеется, триумф Жанны не являлся бы полным и не доставил бы ей радости, если бы она лично не наблюдала эффект своего злодейства. Я была уверена, что она весь день пряталась где-то поблизости с биноклем, а может, даже с фотиком, чтобы насладиться зрелищем, как я бодро войду в подъезд и как выползу оттуда в крови и с раздробленной ногой. Спрятаться для этого в доме она бы побоялась, потому что все-таки имела представление об УК, а установить камеру ей мешал врожденный технический идиотизм. Тот самый технический идиотизм, из-за которого Жанна не умела наладить партнерские отношения даже с собственным принтером, а врожденная симпатия лишь к мускулистым животным не давала ей наладить отношения с таким партнером, который смог бы ей наладить принтер.

Поэтому я приняла единственно верное решение: сняла и второй сапог, набила их оба изнутри мятыми газетами для придания выпуклой формы и выложила на крыше таким образом, чтобы у поднимающегося снизу по железной лесенке создавалась иллюзия, будто в проеме, ведущем на крышу, торчат ноги человека, лежащего там без сознания.

Волчий капкан я перенесла чуть вглубь и точно так же замаскировала газетами, убедившись, что с этой точки прекрасно виден и выход на крышу, и торчащие подошвы сапог, уходящих из проема в солнечную даль.

Повозиться пришлось, чтобы взвести капкан — это оказалось не женским делом. С первой попытки я чуть не осталась без мизинца, со второй — обломала ноготь. Но меня питало силами понимание, что я непременно должна с этим справиться, если с этим в одиночку справилась Жанна. Разумеется, можно было предположить, что она наконец нашла себе бойфренда, который ей помогал в злодействах, но я знала: бойфренды предпочитаемого ей формата отговорили бы ее от подобных затей, предложив банально набить мне морду.

Когда с капканом было покончено, осталось придумать, как покинуть дом. Я вышла на лестницу и стала аккуратно спускаться вниз, останавливаясь на каждой лестничной площадке и дергая все двери one by one.

Мозг любого россиянина, особенно если он застал советскую эпоху, относится к понятию жилища парадоксально. Напрочь лишенный опыта пребывания в частном доме-коттедже (даже в качестве гостя на час, домик в садовом товариществе Гиблое-2 на сто первом километре не в счет), россиянин искренне считает, что там, где входная дверь отделяет родимый коридор, комнату и сортир от остального враждебного мира, там кончается жилище и начинается территория врага размером с земной шар. На этой территории можно (и даже является определенной доблестью) гадить, мусорить, плевать, вести охоту, промысел и добычу полезных ископаемых, включая воровство лампочек и отвинчивание ручек с окон подъезда.

Проводя в лифте родного дома две минуты в день, час в месяц, двенадцать часов в год, наш человек делает все, чтобы лифт стал гаже, грязнее и исцарапаннее, а если однажды вечером в пятницу удастся от скуки вбить между кнопок лезвие ключа и что-нибудь в пульте сломать, человек считает себя победителем стихий, даже если в результате этого придется перевыполнить пятилетний план пребывания в лифте оптом и без перерыва.

Граница между интимом жилища и живой природой — входная дверь квартиры, и если она моется во время генеральной уборки, то лишь изнутри: мыть ее снаружи так же глупо, как пылесосить МКАД, протирать пыль со скал в Гималаях или отскабливать гуано чаек с валунов острова Врангеля.

Понятно, что кусок многосантиметровой фанеры не выглядит как firewall, эффективно отделяющий интим от гуана Врангеля. Поэтому наш человек ставит рядом с первой дверью вторую — на расстоянии вытянутого хомяка.

Но самое интересное начинается в домах, где еще одна дополнительная фанерка отгораживает от лестницы тамбур, общий для нескольких квартир. В этом тамбуре математически суммируются предрассудки обитателей всех дверей, поэтому если кто-то из жильцов считает эту территорию гуаном Врангеля, то она такой и будет, даже если остальные соседи готовы ее каждую осень пылесосить, а каждую весну доверять ей велосипед.

Соседи, не сумевшие сговориться о том, чтобы поровну скинуться на общий замок, вынуждены держать дверь открытой. А наличие на площадке хоть одного алкоголика, маразматика или рассеянного табакура, делает ее вечно незапертой даже при наличии хорошего английского замка, установленного по общей договоренности в равных долях.

Вещи, которые загромождают тамбур, являются олицетворением impossible компромисса между жадностью и здравым смыслом. Здравый смысл диктует выкинуть ненужный предмет, а жадность не дает этого сделать. Поскольку жадность непобедима по определению, и в истории человечества еще не было случая, чтобы здравый смысл победил ее в честном поединке, то здравый смысл обычно побеждает по очкам — при помощи тактики, хитрости и неисчерпаемых запасов терпения. Классической тактикой здравого смысла является идея перенести ненужный предмет через границу жилища в погранзону тамбура в качестве немой просьбы для воров. Примерно это я и искала.

Мне удалось обнаружить в одном из незапертых тамбуров старческое пальто, пахнущее землей и луком, а также старые галоши, которые я надела поверх босоножек. В другом тамбуре обнаружился оренбургский пуховый платок со следами регулярных бизнес-ланчей моли и клетчатая колесная сумка, набитая пустыми стеклянными банками.

Надев пальто, замотав лицо платком, изо всех сил сгорбившись, я вышла из подъезда на раскаленный двор и убедительно заковыляла вдаль, позвякивая сумкой. Не было никакой возможности проверить, наблюдает ли за мной Жанна. К тому же, theoretically, она могла так сильно повзрослеть за тот год, пока мы не пересекались, что ее теперь волновал лишь конечный результат, а не перспектива получить тепловой удар, проторчав весь день за трансформаторной будкой с биноклем, чтобы увидеть выползающего из подъезда врага с фонтанирующими кровью перебитыми ногами. В этом случае моя мимикрия, да и вообще вся затея, оказывались лишены смысла.

Но я почему-то была уверена, что Жанна постарается completely насладиться результатом, а в случае непонятной многочасовой заминки полезет самостоятельно выяснять, что же произошло — хотя бы потому, что обескровленный труп на крыше явно был для нее too much и грозил обернуться женской колонией.

Поэтому я честно отыграла свою роль и позволила себе развоплотиться лишь в маршрутке на подъезде к метро. Неожиданностью для меня стало, пожалуй, лишь то, что пассажиры отнеслись к моей Verwandlung со спокойной флегмой пополам с равнодушием. Из чего становилось понятно, что весь здешний район — действительно выселки самых настоящих коренных москвичей Центрального округа.

Прошло три дня, и, наконец, интернет принес информацию: Фима, лучшая подруга Жанны, чьи сетевые выделения я тоже привычно мониторила, неосторожно попросила читателей своего уютного блога одолжить старенький ноутбук недели на две-три, без которого один хороший человек очень скучает в больнице… Я поняла, что викторианский аристократический стиль, в отличие от американского комиксового, обязывает меня поставить последний штрих в этой истории. Пришлось срочно найти древний немецкий ноутбук без русских букв, а заодно старый мобильник с самой первой версией GPRS и пятью долларами на счету. Проинсталлировав в это изощренное пыточное орудие еще и свежую версию шпионской следилки, я через подставного павлика передала эту груду металла Фиме. Пока Жанна не спохватилась и не удалила мою следилку, я смогла узнать так много нового о Жанне, ее старых происках в мой адрес и новых планах мести, что это уже совсем другая история.

Битва

— Что тебе здесь надо, Гугель? — прошипела Жанна и, хищно пошевелив пальцами, проворно вынула из меховой сумочки травматический пистолет.

Леша за моей спиной испуганно завизжал.

— Я не Гугель, я Сквоттер.

— Что ты делаешь в моём офисе продаж? — снова взвизгнула Жанна.

Судя по тому, как пафосно она выражалась, Жанна находилась не в таком уж взвинченном состоянии crisis nerviosa, как хотела показать. Впрочем, я не горела желанием общаться с ней, в каком бы состоянии она ни была.

— У тебя великолепный офис продаж, — кивнула я, медленно пододвигая к себе сумку, где в кармане лежал газовый баллончик. Я проклинала себя за то, что, получив багаж в аэропорту, не переложила баллончик в карман блузки, где носила его обычно. — Пускай твои продажи в нем будут стремительны и прозрачны как воды Москвы-реки. И я с удовольствием покину твой офис продаж, но он почему-то маленький, как холодильник пенсионерки. И твой располневший фюзеляж занимает его целиком, загораживая мне выход на улицу.

Под слоем пудры на лице Жанны вспыхнула волна румянца, а травматический пистолет слегка дрогнул. Леша за моей спиной испуганно взвизгнул.

— Сегодня не твой день, Гугель. — Жанна презрительно сощурила глаза и выразительно покачала дулом пистолета. — Я, кажется, задала вопрос: что тебе понадобилось в моем офисе?

— Послушай, Жаннетт, — постаралась я ответить как можно более миролюбиво. — К чему эти ugly драки, да еще при мужчинах? — Я кивнула на бледного Лешу. — Я действительно не знала, что это твоя точка. Я вообще была не в курсе, что у тебя бизнес, что тебе посчастливилось все-таки найти самца, у которого удалось высосать столько бабла, чтобы заняться бизнесом и открыть точку. — Судя по вспыхнувшему лицу Жанны, я угадала. — Дело в том, Жаннетт, что я просто возвращаюсь с курорта из Анталии. Я ехала из аэропорта с вот этой вот сумкой и зашла в первый попавшийся ларек. Я зашла сюда по ошибке и сейчас уйду. Зачем нам с тобой новые проблемы? Опусти свою пушку и дай мне уйти. О'кей?

Жанна молчала, глядя на меня все так же, не мигая.

— Ты же не хочешь стрелять, верно? — продолжала я, делая небольшой шаг в ее сторону. — Офис свой побьешь, Леше своему попортишь шкурку…

— Не двигайся, — хрипло предупредила Жанна, махнув стволом.

— Что тебе надо, Жаннетт? — спросила я холодно. — Кажется, я все тебе объяснила. Чего ты добиваешься?

— Мне нужен твой оранжевый брелок.

Я опешила. В тот момент я еще не понимала до конца, что означают ее слова, но уже почувствовала, что с этого момента о спокойной жизни предстоит забыть.

— Какой брелок, Жаннетт? — спросила я как можно более innocent.

— Тот, что ты тут крутила, а затем спрятала в сумку, — в тон мне ответила Жанна. — Та флешка, где у тебя записана информация о штуке, которая исполняет желания.

— Это не флешка, Жаннетт.

— Тем более! Я разберусь, что это. Я же вижу по твоей суетливой морде — ты напала на богатый след и что-то ищешь, а эта штука для тебя важна.

— Жаннетт, очень нехорошо подслушивать чужие разговоры…

— В моем офисе продаж, Гугель, все разговоры принадлежат мне.

— Я не Гугель, я Сквоттер. На худой конец, Петрова.

— Мне плевать на твои ники. Отдай флешку — и можешь идти.

— А почему я должна тебе ее отдать?

— Потому что у меня пистолет, — объяснила Жанна. — Мне кажется, тебе не понравится получить пару дырок в бюст!

Леша снова взвизгнул и почему-то зажал ладонями уши.

— Фи, какой дешевый пафос, — фыркнула я, — ты все сидишь на комиксах? Впрочем, наверно, ты права — мне не понравится получить пару дырок в бюст. Тут я целиком доверяю твоему богатому опыту, Жаннетт. Ведь у тебя вид человека, которого жизнь дырявила как гигантский степлер со всех сторон твоего сферического фюзеляжа, пытаясь найти, где тут бюст. Наверно, единственное, что тебе не довелось пока испытать — это глаза, выжженные кайенским перцем с аммиаком и ароматизаторами. Хорошо, я отдам тебе этот брелок, — закончила я как можно более спокойно. Жанна напряглась. — А что ты будешь с ним делать, Жаннетт? Думаешь, разберешься без меня?

Похоже, об этом она еще не думала всерьез.

— Думаю, разберусь, — заявила она и прямолинейно брякнула: — Но ты ничего не делаешь просто так, Гугель! И если тебе что-то жизненно необходимо…

Я дьявольски расхохоталась.

— Браво, Жаннетт, браво! Итак, ты забираешь этот брелок и делаешь с ним все, что хочешь, — он твой. А я пошла отсюда. О'кей? До свидания, Жаннетт! — С этими словами я, наконец, запустила руку в сумку и нащупала грубый рифленый пластик кнопки газового баллончика. — Лови брелочек, Жаннетт!

Я вынула баллончик, пряча его пока в кулаке, а Жанна машинально протянула руку, и на лице ее нарисовалось недоумение. В этот рисунок недоумения я и выпустила сочную струю из баллончика, одновременно падая на пол.

И вовремя — над моей головой оглушительно прогремели два выстрела, раздался звон битых витрин и тесную будку заволокло пороховой гарью даже раньше, чем перцовой смесью.

В третий раз оглушительно завизжал Леша, и одновременно с ним заревела Жанна. Душераздирающая какофония, фактически Шнитке.

Прямо перед собой я увидела два высоких черных сапога и, прежде чем зажмурить глаза, схватила их и изо всех сил дернула.

Снова послышались два выстрела, словно я дернула не за ноги, а за два спусковых крючка двустволки. Массивная туша упала. Я вскочила, цапнула свою сумку на колесиках и проворно бросилась через тушу вперед — туда, где, по моим расчетам, была дверь.

Дверь действительно там была. Я распахнула ее на ощупь, выскочила на улицу, еле продернув сумку через рыдающее тело Женны, засадила внутрь еще одну струю газа и плотно закрыла дверь. Обернулась и только тут распахнула глаза. Они тут же наполнились резью — видно, что-то в них все же попало. Но сквозь пелену слез я увидела небольшую собравшуюся толпу.

— Ограбила! — охнула бабка с громадными букетами сирени, ткнув в меня узловатым пальцем. — И убила!

Толпа подтянулась. Надо было срочно действовать.

— Да что ж вы стоите?! — заголосила я, убирая газовый баллончик и кивая за спину. — Там грабители из пистолета кассира убивают!!!

Конечно, никакого кассира в ларьке не было, а, возможно, все эти люди давно наблюдали происходящее через стекло. Но я прекрасно знала по опыту интернета, что в таких ситуациях все решает вовремя озвученное мнение, умело выведенное в топ. Так и произошло. Интерес ко мне пропал. Толпа качнулась снова — и подалась назад. Связываться с грабителями не хотелось ни бабке с кошелкой, ни взрослым мужикам, которые тут же принялись воровато расползаться.

— Господи, за что?! — громко запричитала я, направляясь к метро и размазывая по щекам самые настоящие слезы. — Меня чуть не убили! За что? За что?!

Как я и думала, никто меня преследовать не стал. В метро я спохватилась, на месте ли брелок — да, брелок был на месте. Я победила!

И лишь приехав домой, выпив валерьянки с мартини и отлежавшись в ванне, я решила позвонить Дарье и вдруг с ужасом поняла: смартфончик мой остался там, в ларьке, на стеклянном прилавке, где его рассматривал дебиловатый инфант… А в нем у меня было, разумеется, все: вся моя записная книжка, все мои дела, все деловые контакты и даже мобильник Даши, а также все, что касалось Nazi Ort — от фоток из Ельца до чудесных видеороликов с Кутузовым. Вообще все, что только можно себе представить! Более шикарного подарка Жанне я сделать не могла. И что самое обидное: я понимала, что Жанна, несмотря на покрасневшие глаза, все это уже исследовала и теперь никогда не отдаст.

Шпионка

Горевала я долго, и не знаю, когда бы вернулась к действительности, но тут появилась Даша. Появилась она сама — пришла ко мне прямо домой и робко позвонила в дверь.

— Илена! — воскликнула Даша возбужденно, когда я нехотя отперла замки. — Я не могу дозвониться! У меня такие потрясающие новости, что… — Она осеклась, увидев мое лицо.

Я вкратце пожаловалась ей на пропажу мобильника и рассказала о кровавой Жанне, которая напала на меня, а теперь способна появиться в любой момент и сделать любые подлости, поскольку в курсе всех наших дел. Даша реагировала спокойно:

— Илена, ну вы же можете себе купить другой такой же смартфончик, как купили мне?

— Тьфу, дура! — обиделась я. — Разумеется, я куплю его сегодня же! Но там были все дела и контакты! И они теперь у Жанны!

— Я не дура, — обиделась Даша и покусала губу. — Мне очень обидно слышать это от вас, Илена. Вы меня постоянно называете дурой! Вы на меня обижены, вы не берете с собой в поездки, а я не дура! Я сделала уйму работы.

— Какой же? — устало поинтересовалась я.

— Во-первых, — воодушевилась Даша, — я разыскала Эльвиру. Она была в печали, потому что вышел приказ об увольнении, а еще у нее в личной жизни…

— Подробности личной жизни Эльвиры меня не интересуют, — холодно перебила я. — Я долго была снисходительна к этому несчастному существу, но с меня хватит. Как ей ни помогай — такой человек вечно останется несчастным, на нее будут по-прежнему валиться все possible and impossible беды до тех пор, пока ее жизнь не оборвется примерно такой же нелепостью, какой, в сущности, и была. Например, я не удивлюсь, если ее опять кто-нибудь бросит, она кинется мокрыми от слез руками набирать ему SMS, и ее убьет током.

— Хорошо, — покорно кивнула Даша, терпеливо выслушав мою тираду. — Но я отобрала у нее блокнот и вытянула информацию по проектам, которые вы ей поручили, а она не сумела сделать. Их сделала я! По первому проекту я нашла дизайнеров, они мне уже прислали два варианта, осталось утвердить, по второму — я съездила на переговоры и подписала соглашение, а заодно потрясла немного по суммам этих, которые третий проект, которые бутик открывают. Сегодня они дадут ответ, и…

— Прекратите издеваться, Дарья! Вы шутите?

— Нет же! — Она раскрыла сумочку, вытащила папку с бумагами, блокнот Эльвиры и принялась мне показывать.

Безусловно, оргработу Даша проделала не блестяще, а на четыре с минусом. Но в целом все было правильно, и дела пошли в нужном направлении. Но я совершенно не ожидала от нее этого!

— Как вам это удалось, Дарья? — спросила я наконец, оторвавшись от бумаг.

— Ну… Вы же мне объяснили азы… Я видела, как вы решили проблему на ребрендинге… И как вели переговоры в суши-баре… Я им тоже назначила в суши-баре, кстати. Ну и… Решила попробовать. Я везде представлялась вашим именем и говорила, что ваша заместительница!

— Дарья, вы — very big молодец! — похвалила я. — Беру свои слова обратно: вы — не дура. Entschuldigen Sie bitte. Вы блестяще включились в оба проекта! Хотя по последнему сделали ошибку.

— Какую? — огорчилась Даша.

Я постучала пальцем по смете.

— Вам следовало их послать.

— Куда? — не поняла Даша.

— Вообще послать. Не работать с ними.

— Как? — опешила Даша. — Но… это же ваш проект, Илена!

— Да. Я понимаю, послать чужой проект вы не могли — здесь требуется умение принимать решение, а этому за одну практику не обучишь. Но я и не требую. Просто объясняю на будущее. Перед вами проект. Вы убедились, что он мутный. Увидели, что они сами не знают, что хотят, а на бабло жмутся. Вы посмотрите только на их визитку! — Я вынула из папки визитку и потрясла ею в воздухе. — Надо было принять решение: послать!

— Ну… — Даша задумалась. — Он, конечно, странный, этот бутик… И визитка — я помню, вы меня учили… Но как же я могу послать людей?

— Очень просто, — объяснила я. — Запомните, Дарья: авторитет менеджера строится не на том, что он успешно сделал, а на том, что он успешно послал. Чем больше вы пошлете — тем больше вам предложат в следующий раз. Научитесь посылать, Дарья Филипповна! Научитесь принимать решение о посылании! Это жизненно необходимый навык. Пока вы его не освоите — вы не освоите профессию, вас все будут использовать. А использовать всех должны, наоборот, вы! Понимаете? Поэтому вам необходимо научиться посылать людей.

— Я не смогу… — вздохнула Дарья. — Это тяжело.

— Это очень просто! Только не надо хамить, это моветон. Дайте мне ваш смартфон, я покажу, как это делается. — Я взяла ее мобильник и набрала номер с визитки. — Александр? — душевно улыбнулась я. — Здравствуйте! Это Илена из Корпорации, я руковожу проектом, по которому вы общались с Дарьей Филипповной. Высветился номер? Да, это наш. Вы знаете, Александр, мы сегодня обсудили наше сотрудничество и пришли к выводу, что для вас окажется удобнее обратиться в обычное рекламное агентство. Существует traditional алгоритм рекламной раскрутки, которым занимаются специальные компании, и в вашем случае обратиться к ним окажется и дешевле, и результативнее. Что? Нет, я подсказать не смогу. Но вы без труда найдете в интернете. Что? Нет, к сожалению, это окончательное решение. В данный момент мы действительно ничем помочь не можем — цейтнот и дидлайн, вы понимаете. Mille pardons. Но нам было очень приятно с вами пообщаться, Александр, и я искренне надеюсь на сотрудничество в будущем! Всего доброго!

Я перевела взгляд на Дашу.

— Действительно просто, — удивилась Даша.

— Да, очень просто. И главное — очень полезно. Растет карма. Рекомендую. Вот теперь все наши три проекта окончательно улажены.

— Нет! — воскликнула Дарья. — Это еще не все! Еще наше дело Nazi Ort!

Я поморщилась.

— Ну, там пока без новостей. В Анталии Кутузов был, но просто отдыхал в отеле. Запомнил координаты отеля, чтоб не заблудиться.

— Зато у меня есть новости! — воскликнула Даша. — Я же еще не рассказала о самом главном!

Я насторожилась.

— О чем же?

Дарья заговорщицки подмигнула и перешла зачем-то на шепот, прислонив ладошку к щеке:

— У нас обнаружился елецкий шпион!

— Что это значит? — насторожилась я.

И Дарья принялась рассказывать.

Поскольку в Анталии я на звонки и SMS не отвечала, бедная Дарья томилась. Сперва она не знала, имеет ли право взяться за проекты, которые завалила Эльвира, и, наконец, решилась. Но как только она за них взялась, у нее, of course, тут же возникло множество вопросов. Она и названивала мне, и писала, но ответа не было. Ей пришлось все решать самой и находить людей, которые смогут проконсультировать. Все в итоге решилось, и тот факт, что она справилась сама, стал для нее очень важным жизненным опытом, по ее словам. Но в процессе она не только звонила, но пару раз от отчаяния приезжала ко мне домой, надеясь, что я уже приехала. Хотя кому придет в голову вернуться из Анталии на следующие сутки — загадка.

Так или иначе, во второй свой безуспешный приезд Даша обнаружила, что у моей двери отирается некий субъект. Субъект оказался немолодой дамой — эта гражданка безрезультатно звонила в мою дверь, тихо бормотала проклятия и дергала ручку.

Пока Даша мне это рассказывала, я под впечатлением сегодняшней битвы распахнула нотик, нашла в интернете фотографию Жанны и предъявила ей. Но Даша помотала головой. Я слегка успокоилась:

— Послушайте, Дарья, но мало ли кто мог звонить в мою дверь? Сектанты, продавцы кухонных ножей, предвыборная шелупонь, собирающая подписи…

— Нет! — торжественно провозгласила Дарья и назидательно подняла вверх палец. — У меня очень хорошая память на лица! Я видела эту женщину!

— Где?

— На фотографиях из Ельца.

— Каких именно?

— Там была фотография, где она стояла в обнимку с Кутузовым! Она, конечно, была на пару десятилетий моложе и носила другую прическу… Но я уверена, что это она! У нее характерная форма черепа, узковатый разрез глаз… Не перепутаешь!

— Что-то я не помню там никакой женщины, — задумалась я. — Конечно, я пролистала фотки невнимательно, но…

— Это была та самая фотка в конверте, порванная на четыре куска! — горячо заверила Даша, будто я рылась в бумагах вместе с ней и знала эти подробности. — Я ее составила обратно из обрывков и сфотографировала! Так вот — это та самая женщина! Представляете?

— Допустим, верю. Тогда что у нас получается? У Кутузова имелась фотка, где он запечатлен с некой дамой. Но это не жена?

— Не жена! — заверила Даша.

— И эта фотка хранилась порванная?

— Порванная!

— Но он ее бережно хранил в специальном конверте?

— Именно! — кивнула Даша.

— Тонкая психическая организация, — усмехнулась я. — А его супруга, кстати, мне упомянула про какую-то его любовницу далекой юности.

— Вот даже так? — удивилась Даша. — Тогда это точно она!

— Осталось понять, как эта дама вышла на меня и что собиралась мне сказать. Но мы это теперь никак не выясним, если она не явится сюда снова…

Даша гордо вскинула голову:

— Я выследила ее! Я знаю, где она живет! Это было трудно, но я кралась за ней через полгорода — и в метро, и в маршрутках! Она меня не заметила, но я точно знаю, где она живет — улица, дом и даже этаж! Квартиру мне подглядеть не удалось, чтобы не выдать себя. Но этаж…

— Прекрасно, Дарья! — похвалила я. — Блестящая работа! Давайте-ка ее навестим прямо сегодня! Сперва покажите мне эту фотку…

Даша углубилась в мой нотик и наконец нашла фотку — она действительно состояла из четырех квадратиков, слегка напоминая лого Виндоус. Причем разрыв проходил через лицо женщины. Я уже наклонилась над экраном, чтобы рассмотреть этот пазл внимательно, но не успела: в дверь позвонили.

— Кого еще черт несет? — поморщилась я, поднимая голову. — Дарья, гляньте в глазок потихоньку, не Жанна ли? А я пока поищу молоток, если что…

Даша на цыпочках подкралась к двери, заглянула в глазо и на цыпочках вернулась ко мне в extreme возбуждении.

— Это она! — прошептала Даша. — Клянусь! Это она!

— Жанна?!

— Да нет! Та женщина!

В дверь звонили настойчиво и сердито. Я постояла в недоумении, сунула молоток обратно под кровать, глубоко вздохнула и пошла отпирать дверь.

— Что за манера?! — заорала с порога гостья, отпихивая меня внутрь квартиры и не давая сказать ни слова. — Почему ты опять открываешь дверь, не спросив кто?! И почему ты не берешь трубку, я звоню тебе три дня! Где ты опять шляешься? Я приезжаю уже второй раз и стою как идиотка у запертой двери! А ты знаешь, что возле твоей квартиры отираются какие-то вороватые девки! Одна лярва торчала у твоей двери, а потом за мной следила до самого моего дома! Когда ты, наконец, поставишь сигнализацию, сколько раз тебе говорить?!

— Знакомьтесь, Дарья, — произнесла я мрачно, как только возникло подобие паузы в этой Ниагаре бессвязных тезисов. В тот момент я еще не понимала до конца смысла ситуации. — Знакомьтесь, Дарья, это моя мама. Знакомься, мама, это мой стажер — Дарья.

— Здравствуйте, Дарья, — спокойно кивнула мама, словно говорила секунду назад не про нее. — Лена, у меня к тебе серьезный разговор! — продолжила она взвинченным тоном, не предвещающим ничего хорошего.

— Мать, что случилось? — спросила я.

— Не смей называть меня мать! — рявкнула мама так, что дрогнули стеклопакеты от акустического удара, а Даша слегка присела. — Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос: почему ты меня продолжаешь позорить на всех перекрестках?! Меня! Родную мать, которая тебя воспитала, вырастила, дала образование, которая все для тебя…

— Что случилось, мама? О чем ты?

— Ты прекрасно знаешь о чем! Не делай из меня идиотку! — снова рявкнула мама.

— Господи, да что еще случилось?!

Мама набрала полные легкие воздуха, раздулась как цеппелин, вспыхнула и ткнула в меня длиннющий указательный палец:

— Ты рассказывала в телепередаче, что твоя мать ведьма!

— Бред! — заорала я, чувствуя, что заражаюсь сварливым тоном. — Не было такого!

— Зачем ты лжешь?! — взвизгнула мама. — Мне все рассказали! Ты выступала по ящику и рассказывала, что твоя мать самая настоящая ведьма!

— О господи! — опешила я. — Неужели вышло в эфир то дурацкое интервью кабельному каналу?

— Да, — вдруг подала голос Даша. — Я тоже видела во вторник. Интервью вышло, а вот ведущую, говорят, уволили.

— Как ты посмела?! — снова заорала мама.

— Да не говорила я такого! — снова заорала я. — Я только сказала, что моя мама работает в коллективе «Торонтских ведьм»!

— Ты врешь! — воскликнула мама. — Я там не работаю уже год! И ты это знала! Ты знала, что я играю в Консерватории Чайковского!

— Но ты же там работала! — заорала я.

— Я там записывала скрипичную партию! — орала мама. — Это было год назад! Этот мюзикл давно закрылся!

— Но я не говорила, что ты ведьма!

— Конечно, не говорила! — передразнила мама. — Но ты специально сказала это так, чтобы все подумали, будто твоя мама ведьма!

— Ты сама видела эту передачу?

— Нет, но мне уже три человека рассказали! Ты не захотела сказать, что твоя мама — скрипачка-альт, ты сказала, что она ведьма! Я прекрасно знаю тебя и твои повадки!

Я вздохнула и посмотрела на Дарью. Та сочувственно пожала плечами.

— Мама, ты приехала только это мне сообщить? — вздохнула я.

И только тут до меня стал доходить смысл происходящего.

— Послушай… — перебила я, — посмотри сюда…

И поднесла к ней нотик.

— Опять ты мне свои глупости из интернета… — начала мама, но вдруг остановилась с открытым ртом и дрожащими руками бережно взяла у меня нотик.

Если бы я не подставила стул, она бы села на пол в прихожей. Я смотрела на маму, пока из ее глаза не выкатилась слезинка и покатилась по щеке, оставляя дорожку.

— Петя тебя все-таки нашел? — спросила она тихо и угрожающе.

— Его больше нет, — ответила я одними губами, тоже чувствуя, как щиплет глаза и прихожая задергивается мутью. — Почему ты мне никогда не рассказывала о нем?

— Мне пора, — очень тактично кашлянула Даша, аккуратно процокала мимо нас к двери и исчезла.

А мы с мамой сидели, курили и плакали до вечера. Это был второй раз в жизни, когда нам удалось поговорить.

Часть 7

Германия

Загранпаспорт

— Дарья! — сообщила я торжественно. — Я отправляюсь в Кёльн.

— Здорово как… — завистливо вздохнула Даша.

— И в эту поездку я решила взять с собой вас.

Вместо ответа Даша совсем по-детски взвизгнула и чмокнула меня в щеку. Я этого не люблю, но простила ей этот puppy восторг.

— Продиктуйте мне, Дарья, данные своего загранпаспорта.

— У меня нет загранпаспорта… — расстроилась Даша.

Я опешила.

— Дарья, вы в своем уме? Человек без загранпаспорта — это как собака, не имеющая справки о прививках. О чем вы думали всю предыдущую жизнь?

— Ну, я никуда не собиралась…

— Дарья, запомните: человек нашей профессии просто обязан иметь загранпаспорт. В любой момент его могут послать в пресс-тур или командировку!

— А что такое пресс-тур? — спросила Даша.

Я рассвирепела.

— Дарья, мне иногда кажется, что вы родились не в Москве, а за Полярным кругом! Вы не знаете элементарных вещей! Пресс-тур — это самый увлекательный отмыв бабла из всех отмывов! Почему я должна постоянно объяснять вам каждую элементалию? Что вы вообще делаете в офисном бизнесе, если вы абсолютно, абсолютно…

Дарья жалобно шмыгнула носом, и я смягчилась:

— Хорошо, объясняю. Пресс-тур возникает, когда менеджер утвердил рекламный бюджет, затем обзвонил модные глянцы и выяснил, сколько стоит одна заказная статья. Менеджер берет калькулятор и выясняет, что одна статья выйдет дороже, чем свозить в пресс-тур на родину бренда полдюжины журналистов и еще полдюжины присосавшихся свояков. Вернувшись, отдохнувшие журналисты отчитаются в своем журнале статьей совершенно бесплатно, а рекламный отдел поскрипит зубами, но ничего не скажет — традиция. Чаще всего в пресс-туры попадают зажравшиеся журналюги туристических глянцев — их возят по курортам и раскручиваемым отелям. Я знала пару работников туристического глянца — это печальное зрелище. Духовные инвалиды с потухшими глазами, потерявшие смысл жизни и вкус к наслаждениям. Их лица обожжены тропическим солнцем, тела опухли от токсичной пищи пятизвездочных рестиков, а их загранпаспорт таможенниками приходится пролистывать трижды, чтобы найти актуальную визу и место для нового штампа. Следом идут журналисты и фотографы автомобильных журналов — их таскают на выставки и по автосалонам. Они меньше похожи на куски обугленного мяса, потому что им приходится слегка быть в форме, чтобы бегать по техническим выставкам, собирая пресс-релизы и цифры для репортажей — одним чмоканьем губами о пресс-туре в автоглянце не отчитаешься. Но глаза у них тоже потухшие, лица спившиеся, и без своих бумажек со стендов они уже не могут вспомнить, в каких турах были за последние две недели, потому что помнят в основном банкет, и то лишь официальную часть, а банкеты во всех странах одинаковы. Все остальные глянцевые журналисты катаются в туры гораздо реже — отнюдь не каждую неделю. Если тур интересный, едет главный редактор, а статью пишет после рядовой сотрудник. Если тур малоинтересный — едет рядовой сотрудник, он же и отчитывается статьей. Если тур совсем не интересный, но главный редактор считает, что отказать невежливо, иначе издание выпадет из обоймы регулярно приглашаемых, то едет секретарь, курьер, внештатный корреспондент или вообще кто-то из партнеров издательства. То есть даже мы с вами, Дарья. Не говоря уже о том, что иногда в пресс-тур по каким-то причинам, известным только тому, что откатывает бюджеты, едут вообще не журналисты, а бизнес-партнеры, на которых то ли фирма хочет произвести впечатление, то ли их именами произвести впечатление на свое начальство. Поэтому в любой момент вам, Дарья Филипповна, могут позвонить и предложить завтра скататься в Йоханнесбург, Оснабрюк или Гдыню.

Даша печально шмыгнула носом:

— Я этого не знала… У меня нет паспорта…

Я сжалилась.

— Хорошо, Дарья, я вам сделаю паспорт за три дня. Но вы себе не представляете, в какую сумму это обойдется нашей Корпорации и как тяжело мне будет проводить это в отчетных ведомостях как представительский расход.

— Мне очень стыдно, — повторила Дарья, хотя по ее внезапно просветлевшему лицу этого не было заметно.

Мне потребовалось не так много сил и связей, чтобы через неделю у Дарьи был свеженький загранпаспорт, пахнущий типографской краской и тайными канцеляриями ФСБ. В нем, как и в моем паспорте, стояла шенгенская виза первой попавшейся страны — ее название я прочла, только когда заказывала по интернету два билета в Германию, и сразу забыла. Эта страна была случайной не только для моего паспорта, но и вообще случайно оказалась в Шенгене — явно по чьему-то недосмотру. Скорее всего по недосмотру Германии. Ведь у современной Германии, осуществившей-таки свой план покорения Европы, но только путем бескровной покупки в кредит, уже не было такого дивного орднунга, как шестьдесят лет назад, когда она пыталась штурмовать свои будущие земли нахрапом. Только отсутствием орднунга я могу объяснить, как эта убогая страна попала в Шенген и принялась выдавать визы россиянам.

Дарья летела за границу впервые, и в аэропорту с ней сразу начались troubles. Во-первых, оказалось, что, как любой невыездной лох, Дарья Филипповна до shaking боится лететь в самолете. Напрасно я ей пыталась втолковать, что по статистике риск погибнуть в авто выше в двадцать раз, а все ужасы авиакатастроф — не более чем виртуальный коралловый риф, выстроенный в массовом сознании многими поколениями моллюсков газетного пера, которые в поисках вожделенного медиаповода обсасывают до косточек любую авиакатастрофу, брезгуя катастрофами автомобильными. Ведь упавший самолет — это готовый материал на полосу, особенно если моллюск включит оба полушария своего ганглия и поразмышляет о причинах аварии в самом широком смысле — от суровых упреков в адрес аэродромных служб до пения оды страха исламскому террору. А разбившееся авто? Металл — на лом, тела — в карету, кровь смыть с асфальта шлангом, знаки аварийной остановки покидать в гаишные багажники, вот и все: шоссе свободно, медиаповода нет, новостная полоса по-прежнему девственно чиста.

Несмотря на мои объяснения, Дарья продолжала трястись тупить и проситься в туалет, потому что наглоталась каких-то успокаивающих таблеток, запив лошадиной дозой минералки.

Вторая проблема случилась на контроле, когда выяснилось, что Дарья не сдала в багаж свою косметичку, и теперь ее маникюрные ножнички, помноженные на гипотетическую исламскую решимость, представляют серьезную угрозу для артерий экипажа. Багаж уже уехал, поэтому ножнички пришлось выкинуть, что произвело на Дарью такое трагическое впечатление, словно у нее отняли как минимум левую грудь.

То, что Дарья умудрилась потерять посадочный талон в дьютифри — это уже моя вина. Мне следовало отобрать у нее документы и хранить при себе. Беготня по дьютифри по второму кругу слегка отвлекла ее от мрачных мыслей, но когда мы сели в самолет, Дарья снова принялась ныть, проситься в туалет и обижаться на меня, поскольку я якобы обещала ей, что боязнь самолетов скоро пройдет, а она не проходит.

Пришлось объяснить, что боязнь самолетов absolutely проходит после десятого перелета, что случается примерно на второй год работы в серьезном бизнесе. Именно поэтому об этой боязни запрещается говорить деловым партнерам даже на неформальных фуршетах — они сразу поймут, что имеют дело с новичком.

Мне пришлось заказать Дарье коньячка и вложить в руки авиаглянец, заботливо положенный сервисом в карман переднего кресла вместе с бумажным пакетом и официальным комиксом, изображающим порядок выпрыгивания из тонущего и одновременно горящего лайнера.

Авиаглянец слегка отвлек Дарью, и наш разговор незаметно зашел о рекламе. Дарья спросила, как давно я стала заниматься рекламой, и от этого вопроса я неожиданно для себя погрузилась в воспоминания далекой творческой юности. И в результате прочла Дарье небольшую, но явно необходимую lektion о рекламном бизнесе.

Реклама

Реклама, призванная быть двигателем торговли, давно и прочно переехала в область искусства. При этом с ней, разумеется, произошло то, что происходит с двигателем, который вынули из авто, завернули в белоснежный пенопласт и возят по выставкам как казимировский квадрат.

Что видит обычный горожанин, который едет по эскалатору в метро мимо щита, где в россыпи готических клякс растопырилась задом эротичная das Model, и все это озаглавливает фраза «Доверься настроению устремленности»?

Ну, хорошо, не горожанин, пусть горожанка, потому что уже по одной этой фразе ясно, что реклама женская и рассчитана на тех, кто еще не так давно рисовал розовым фломастером сердечки в личном дневнике, а теперь делает то же самое, только в блогах.

Итак, горожанка. Пусть даже крайне умная и продвинутая горожанка, пусть даже один из лучших филологов страны — нам это сейчас не важно.

Она прекрасно знает, что это — не просто картинка, которую налепила уборщица, а — рекламный щит. Большой рекламный щит, да простят мне англичане этот ассоциативный ряд. Заплачены за этот щит — деньги. Размеры которых затмевают даже зарплату директора с лицом criminal, поскольку такие деньги способны жить лишь в своей космической ойкумене и лежать в карманах у исполинов с лицами юридическими. Истинные масштабы этих сумм называть не принято хотя бы просто потому, что такая цифра, произнесенная вслух, способна взорвать миокард любой пенсионерки.

Но мы прекрасно понимаем, что эти деньги были потрачены на щит вовсе не для того, чтобы подарить горожанам красивый ярлык над головой. Нет, мы понимаем, что эти деньги лишь даны горожанам в долг при помощи сложной business machine, внутри которой гудит рекламный двигатель. Ожидается, что через какое-то время долг горожане вернут с щедрыми процентами, купив нечто у фирмы. Понятно, что купят не все и не сразу, но даже один на сотню — это колоссально, если речь о миллионном городе.

Возможно, горожанка на эскалаторе даже окажется согласна купить это, доверившись настроению устремленности. Осталось понять — что именно купить? Глядим снова на щит. Понимаем, что продаются не кляксы, потому что кому нужны кляксы, если они самым пошлейшим образом украдены из заурядного бесплатного клипарта? Быть может, предлагается купить колготки, джинсы или крем для загара и депиляции? Но даже не поймешь: эта фигура в колготках, или в джинсах, или у нее голые ноги такого оттенка? Кофточка на фигуре тоже слишком схематична, чтобы выглядеть товаром. Вариант, что продается сама das Model, мы тоже отбрасываем — вряд ли ее владельцам пришло бы в голову искать покупателя среди тех, кто едет в час пик по эскалатору. Последняя мысль, которая приходит в голову гражданину нашей страны, что этот заказ — социально-политический, и рекламируется среди народа столь удобная для политиков сама характерная поза с глубоко наклоненным туловом и широко расставленными ногами. Но эта мысль очень быстро заканчивается вместе с эскалатором, и несчастная горожанка с вывернутой головой стремительно падает на кафель, роняя мобилку и судорожно цепляясь за пиджаки и баулы остальных пассажиров, и поза ее при этом очень напоминает вышеописанный щит.

Так это выглядит с самого низу — изнутри метро. А как это выглядит снаружи, с самого верху? А снаружи раз в год в столицу из самого Head Office прилетает какой-нибудь Свен Хуйгрехт — маркетинговый директор крупнейшей голландской фирмы по производству традиционной шведской косметики в Польше. У господина Хуйгрехта распланировано по восемнадцать-двадцать встреч в сутки на ближайшие 1000 дней. Он с рождения владеет бизнес-английским, прекрасно говорит на всех языках мира «добрый день», носит шикарную улыбку, элитный пиджак и часы от «Позолотти». Все три дня господин Хуйгрехт со своей несовершеннолетней переводчицей обедает с банкирами, встречается с инвесторами и неожиданно жестко ругается с местными поставщиками рыбьего жира, которые оказываются недобитыми подмосковными бандюганами. После чего отменяет оставшиеся встречи и до утра пьет прозак с валидолом, прячась в своем номере за гостиничной портьерой от воображаемых снайперов и ругая проклятую criminal criminal страну. Наутро он приезжает бледный в московский филиал, находит в органайзере запланированную встречу с рекламным сектором и вызывает на ковер бренд-менеджера за три часа до своего самолета.

Переговорную комнату никто отпереть не смог, потому что ключ только у директора московского филиала с лицом criminal, а он стоит в пробке. Поэтому встреча с бренд-менеджером пройдет в большом холле на россыпи кожаных кресел на фоне полиэтиленового аквариума и пластмассовых кактусов.

Бренд-менеджер — Оксана. Оксане двадцать четыре, и в этой жизни ей уже ничего не надо: у нее сорок пять подчиненных, отец депутат, муж с торговым павильоном в центре Москвы, ребенок с татарскими скулами и няней, любовник с глазами спаниеля, а ещё «рено-стрейк» со спортивной резиной, которая ей не пригождается, поскольку на спортивно-ручной коробке быстрее шестидесяти она разгоняться не умеет, всегда попадая волшебным образом снова на вторую вместо четвертой.

В бизнес-беседах свое имя она произносит с ударением на первый слог — О'ксана, — тем самым подчеркивая, во-первых, что у нее все ок, во-вторых, что она недаром послушала папу, бросила своего психопата Рената и поехала в Оксфорд — О'ксфорд! — и за два с половиной года поимела там: трех азербайджанцев, застенчивого филиппинца, бесстыжую внучку украинского олигарха, которой побоялась отказать, двух албанцев, пару заезжих москвичей-метросексуалов, а в итоге степень бакалавра по специальности «Нелинейный маркетинг перспективных стран третьего мира».

Единственным минусом стало то, что она за это время слегка забыла русский, но даже не потому, что так мощно изучала английский, а просто слегка выпала из темы. Наверстать здесь она уже не может, поскольку в метро не толкается, с продавщицами не ругается, телевизор смотреть не успевает, интернет в кабинете молчит, муж дома бурчит, спаниель сопит и лижется, а коробка передач стучит и заглушает радио, где в ротации крутятся сплошь мегазвезды «Фабрики» с похожей биографией и потому ровно теми же языковыми проблемами.

Оксана выходит в холл своей фирменной отработанной походкой, которую она когда-то подсмотрела на церемонии «Оскара» у одной бабы, и решила, что это парагон стиля, хотя на самом деле баба получала «Оскара» за мультипликацию, ради которой семь лет просидела с карандашом в руке на низкой и жесткой табуретке.

Итак, Оксана выходит в холл, рывками волоча бедра, и в одной руке у нее папка с отчетами о проделанной работе, а в другой — большое блестящее dildo, от вида которого Хуйгрехт слегка теряется, а его переводчица и вовсе густо краснеет от пупка до голубых контактных линз. Но это как раз не важно, поскольку Оксана сама знает бизнес-английский, и переводчица отдыхает в хорошем смысле этого слова.

Потрясая папкой и dildo, Оксана начинает грузить господина Хуйгрехта какими-то растяжками на Третьем транспортном, перечнем рекламных статей в различных «Мэри Глянец» и блестяще проведенными уличными акциями по раздаче тюбиков у казино «Метелица» всем школьницам и приезжим, что имели счастье прокатиться в тот день вдоль проспекта.

Господин Хуйгрехт слушает все это с вежливой улыбкой, тоскливо смотрит на солнечных зайчиков, которые брызгают по всему холлу с верхушки dildo, и на лице у него написано, что всеми мыслями он уже давно сидит в самолете и крепко застегнул ремень безопасности.

Оксана тем временем энергично докладывает о своей блестящей работе по организации телефона горячей линии, где каждый будний день с семи до семи потребительницы традиционной шведской косметики могут получить консультацию по всем продуктам. Естественно, Оксана умалчивает о том, что за полгода на горячую линию позвонили всего три человека — сама Оксана для проверки и пара мнительных геев, которые волею судеб использовали ночной крем для лица не по назначению, и теперь младший волнуется, не нашел ли он приключений на свою драгоценную.

Наконец, Оксана переходит к final reason — красноречиво протягивает dildo господину Хуйгрехту и загадочно улыбается. Тот опасливо отстраняется и спрашивает, что это такое. Оксана только и ждет этого вопроса. От волнения сбившись на русский, она с тем розовощеким темпераментом, за который иностранцы любят русских женщин, пламенно объясняет господину Хуйгрехту, что это — Гран-при, полученное на Международном фестивале рекламы «Golden Rost» в Ростове! Иными словами, годовой рекламный бюджет полностью освоен, успехи великолепные! Полностью выбрано все до цента, и сокращать нам рекламный бюджет в следующем году не надо ни в коем случае!

Из всего, сказанного Оксаной, господин Хуйгрехт не понимает ничего. Хотя бы потому, что бизнес-английский у Оксаны — это совсем особый бизнес-английский.

Но господин Хуйгрехт знает, что ему понимать ничего и не надо, потому что у него на родине в Head Office есть специальный бренд-менеджер Lara по работе с такими оксанами стран третьего мира. Lara постоянно ведет переписку и инструктаж и если бы какая-нибудь оксана украла рекламный бюджет, ему бы уже доложили.

Поэтому Хуйгрехт рассеянно листает подшивку «Мэри Глянец» и начинает говорить сам.

Говорит он в основном общие слова — о том, как важна для России традиционная шведская косметика, как важно разъяснять населению преимущества гигиены и кремов, как важна при этом роль рекламной поддержки и как эта реклама должна осваивать все новые и новые пути — как-нибудь и каким-либо образом. И снова: как-нибудь и каким-либо образом.

Несмотря на то, что Оксане вместо «some way» все время слышится «subway», она вполне правильно улавливает общий смысл инструктажа и решает, что действительно давно пора уже вывесить какую-нибудь растяжку в метро. О чем начинает быстро говорить господину Хуйгрехту на своем бизнес-английском, при этом так энергично педалируя словом subway и так выразительно размахивая ростовским dildo, что Хуйгрехт снова впадает в гипнотическое оцепенение, а его несовершеннолетняя переводчица зеленеет и тихо сползает по черному кожаному креслу, потому что тоже ничего не может разобрать, кроме «sub», а названия ролей в садо-мазо игрищах ей известны не понаслышке.

На самом деле бизнес-английский у Оксаны вполне приличный, что может подтвердить Lara, с которой они состоят в деловой переписке со дня основания московского представительства. Но что тут поделать, если в детстве школьный военрук сказал, а она на всю жизнь запомнила, что во французском языке все ударения — на последнем слоге, в английском — на первом, а в польском — посередине?

Господин Свен Хуйгрехт, в последний раз тревожно глянув на dildo, сердечно прощается с Оксаной и покидает страну до следующего года вместе с переводчицей.

Через час Оксана отправляет к Lara email с обстоятельно расписанной идеей сделать щитовую рекламу в метро Москвы, Петербурга, Самары и Владивостока.

Lara одобряет, но выражает сомнение в том, что целевая аудитория традиционной шведской косметики пользуется метро. А также сомнение в том, что во Владивостоке и Самаре существует метро. Из чего становится понятно, что Lara никогда не была в России, зато умеет пользоваться Google.

Оксана отвечает, что насчет метро в Самаре и Владивостоке она уточнит, а вот насчет целевой аудитории в России дела хороши повсюду, и куда рекламщику ни плюнуть — везде целевая аудитория, потому что рекламы хронически не хватает, спрос на рекламу в современной России пока что во много раз превышает предложение. Эту фразу Оксана придумала сама и уже два года с успехом использует на любых переговорах. Хотя, подчеркивает Оксана, чтобы этот вопрос прояснить, будет проведен маркетинг.

Lara не возражает. Результат исследования заранее известен всем, но от Lara ведь тоже требуют отчетность.

Собственный рекламный штат у Оксаны, конечно, есть. Но он отдыхает, потому что Оксана все равно делает звонок в знакомое рекламное агентство «Сусанна и немолодые партнеры». Кому? Знакомому менеджеру по имени Аня. И заказывает провести маркетинг: сразу два исследования. Исследование первое: пользуются ли потребители косметики метро? И второе: готовы ли пассажиры метро пользоваться ТШК? Традиционной шведской косметикой. Это сокращение Аня уже знает назубок, потому что она на Оксане и ее ТШК уже третий год перевыполняет план агентства по откатам.

Аня — это такая же Оксана, только у нее более дешевая прическа, бледнее загар и проще авто. И она окончила не Оксфорд, а Московский институт автоматики с красным дипломом, приехав из своей Калмыкии, и вот зацепилась. Аня блестяще знает математику, да и разговорный бизнес-английский у нее заметно лучше, чем у Оксаны. Но положительным сдвигам на служебной лестнице и в личной жизни мешает большой комплекс, который заключается в том, что она — из калмыцкой деревни, а все вокруг — настоящие москвичи. На самом деле из москвичей здесь только Оксана, и та лишь с двенадцати лет, а прежде жила с отцом на военной базе под Новгородом. Все же остальные москвичи рекламного бизнеса приехали в столицу либо с Урала, либо с Украины, ну а самые коренные москвичи, естественно, из Питера. Но Аня этого не замечает и дико комплексует. Чтобы выглядеть по-столичному, Аня носит строгие очки, избегает ярких цветов в одежде, никогда не ругается матом, а в авто у нее играет исключительно Рахманинов. Разумеется, с таким имиджем все принимают ее за приезжую дурочку, и круг проблем замыкается. Поэтому Аня уже пятый год сидит простым ведущим менеджером в «Сусанна и немолодые партнеры», а квартиру купила только благодаря восхитительным откатам по проектам Оксаны. Свободными вечерами Аня слушает Рахманинова, пьёт из горла мартини и считает себя самым несчастным человеком на Земле, поскольку даже критические дни продолжаются у нее целый месяц, по ее словам. Лишь в интернете Аня бывает сама собой. Так они познакомились с Оксаной на одном непростом сайте, абсолютно не относящемся к делу.

Оксану Аня боготворит, несмотря на то, что та всегда берет себе восемьдесят процентов откатного бюджета, а это наглость. Хотя руководство «Сусанна и немолодые партнеры» вместе с самой Сусанной, когда та бывает в России, не возражает.

Итак, Аня организует два маркетинговых исследования. Целую неделю по метро бегают писклявые teens и пристают к пассажирам с просьбой заполнить анкетку за шоколадку. Teens маленькие, неопытные, поэтому исправно ходят в метро как на работу, вместо того, чтобы лопать шоколад дома, заполняя анкеты самостоятельно.

Итогом этой работы становится грязноватая пачка анкет, которая падает на стол Ане. Опытной рукой Аня, не глядя на анкеты, открывает стандартный бланк заключения, вписывает туда пару цифр, увеличив число teens вдвое, а число анкет втрое, и выдает резюме: «По итогам проведенного исследования 87 % пассажиров метро любого пола и возраста выразили повышенную заинтересованность вопросами ТШК. При этом 13 % процентов уже пользуются продуктами ТШК, а 24 % давно обдумывают для себя этот вопрос, но пока затрудняются с принятием решения…»

Отчет плывет Оксане, та дописывает строку резюме «рекламная акция необходима», и отчет в переводе на бизнес-английский плывет дальше — к Lara.

Lara — с пониманием. Lara — одобряет.

И Оксана начинает работу над рекламной акцией в метро. То есть выписывает бюджет и поручает рекламному агентству «Сусанна и немолодые партнеры» разработать плакат.

Аня не дура, поэтому сразу предлагает фотосъемки для плаката проводить в Афинах, а в качестве модели пригласить модного ведущего Ваню Куц с радио «Транс-Диджитал 36.6FM», потому что он просто солнышко, и мордочка у него обаятельная, и сделает все, что угодно, лучше всех. Хотя, — добавляет распалившаяся Аня, — эффективнее будет сделать не плакат в метро, а клип на ТВ!

Оксана тоже не дура, поэтому, изучив предложенную смету, жестко посылает Аню в солярий, объяснив, что бюджет не резиновый, и Аня с Ваней ни в какие Афины не поедут. Хотя бы потому, что уже ездили в прошлом году, должна же быть хоть минимальная фантазия?

Но это происходит уже в понедельник, после выходных. А за выходные Аня уже истратила двенадцать штук евро на предварительные съемки плаката с Ваней Куц в лучшем павильоне «Мосфильма». На снимке Ваня Куц в непрозрачном шлеме сидит спиной к зрителю, сгорбившись в седле мотоцикла (взят на день в аренду за две штуки евро), с надписью по всей спине: «Традиционная Шведская Косметика» (нарисовано в Фотошопе). Эту концепцию Аня придумала сама.

За это Аня получает от Оксаны потрясающей силы распистон. Загнанная в угол, она сопротивляется: всеми силами на семи страницах доказывает, что сделала лучший в мире плакат, причем в рекордно короткие сроки — за выходной. Хотя сама уже понимает, что Ваня Куц на мотоцикле никак не ложится в концепцию женской ТШК, хоть он и травести.

Но дело сделано. И выкручиваться надо обеим, поскольку из-за рубежа Lara уже интересуется, как двигаются дела. А мотоцикл и двенадцать штук уже не скрыть. Поэтому Оксана сочиняет в Head Office деловую бумагу, где рассказывает о первом варианте плаката, но выражает сомнения в его эффективности. И чтобы оценить, качественно ли Аня выполнила свою работу, она заказывает провести focus group. Разумеется, заказывает той же самой Ане. Для чего выделяет ей ещё пять штук на эти исследования. Lara подписывает, она привыкшая.

На следующий день Аня вешает объявление в своем уютном блоге, и у нее в офисе набирается двадцать френдушек — пожужжать о жизни, пожевать скупое офисное печенье и получить в подарок колготки за участие в экспертизе в составе focus group. По всем правилам Аня их интервьюирует, а затем демонстрирует свой плакат с мотоциклом. И контрольный плакат: фото банки ТШК размером с бочонок солярки. Так, для сравнения. И просит описать свои впечатления от обоих плакатов, выставив баллы по психосемантическим шкалам «кислый-сладкий», «солнечный-пасмурный» и «муторно-щекотно».

Наутро Оксана получает отчет о проведенном исследовании: focus group неопровержимо доказала, что Аня сделала свою работу блестяще! Исправив «блестяще» на «посредственно», Оксана переправляет отчет Lara, и мотоциклист благополучно списывается в рекламные отходы со всеми своими издержками.

Ошибка исправлена, но надо работать дальше. Оксана строго инструктирует Аню, чтоб не делала больше глупостей, а устроила, как водится, тендер на разработку слогана и концепции.

Аня вызванивает Артема — внештатного гея и криэйтера. И объясняет ему задачу: собрать группу для тендера и продумать концепт.

Артем много лет в рекламном бизнесе, Артему скучно, Артему хочется в Гоа или просто в клуб. Тем же вечером Артем из клуба пишет SMS кому попало, но попадает только малознакомой Лене Сквоттер, совсем еще юной тусовщице из форума рекламистов. И предлагает ей поучаствовать в тендере, вкратце по SMS объяснив, чего требует заказчик.

Лена Сквоттер охотно придумывает слоган: «Сгинь печаль, уйди тоска — всем поможет ТШК!» И отправляет Артему.

Тот терпеливо объясняет, что трудно было бы напихать в слоган большее количество негативных слов для целевой аудитории в сочетании с непонятной аббревиатурой служебного пользования, которую вообще незачем светить перед ЦА. И гениальное летит в справедливую корзину.

Лена Сквоттер, сообразив, что халява не прошла, садится листать годовую подшивку «Мэри Глянец», чтобы понять, как сочиняются слоганы.

Все поняв, она предлагает: «Доверься шведскому качеству!»

Но Артем ей грубо объясняет, что здесь association — «ляг под шведа». С чем Лена категорически не согласна. А поскольку Артема уже jobbit работать почтальоном, а серьезной маржи не предвидится, он связывает Лену Сквоттер и Аню напрямую, нарушая тем самым весь мыслимый этикет копирайтинга и демонстрируя, насколько по барабану ему этот заказ.

Аня более терпелива. Старательно копируя в email интонации Оксаны, она объясняет, что слоганы надо придумывать короче, красивее, понятнее и, главное, чтобы в них был призыв, побудительная нота!

Лена Сквоттер тут же выдает (с копией Артему): «Почувствуй настроение!» и просто: «Устремись!»

Аня отвечает, что в принципе слова выбраны очень правильные. Но чего-то не хватает. Поэтому нужны еще варианты. Лена Сквоттер догадывается, что обещанных пятидесяти долларов ей не видать, и прекращает трепыхаться.

В итоге слоган придумывает все-таки Артем, и мы уже знаем, что слоган этот — «Доверься настроению устремленности!» Артем профессионал, он знает, как надо.

В качестве дизайна берут и без того женскую фигуру Вани Куц в позе мотоциклетной креветки, дорисовав ей колготки и пышные волосы, но убрав мотоцикл. Разбросанные вокруг готические пятна — это идея Ани.

Оксана одобряет.

Lara тоже одобряет и приятно удивлена — точно такие же пятна недавно сделал албанский филиал, Оксана никак не могла об этом знать, следовательно, удачно поймано настроение сезона?

По весне плакат поплывет на пароходе вдоль по Волге в Сочи, где проходит очередной Международный фестиваль российской рекламы. Там, среди палуб, фуршетов и die Models, соберутся настоящие дегустаторы рекламы. Как истинные ценители искусства они настолько опередили свое время и достигли таких высот духа, что их умиление вызывают лишь концепции того уровня абстракции, что для простого пассажира чернее казимировского квадрата.

Из всех проплаченных конкурсантов они честно выберут именно этот плакат и вручат его автору, Оксане, второе dildo: об этом будет заявлено и в прессе, и в итоговом альманахе.

Через год Оксана выйдет коронной походкой к господину Хуйгрехту уже с двумя dildo, и господин Хуйгрехт поймет, что годовой рекламный бюджет выбран до цента, и сокращать его на будущий год не надо, поскольку результаты получены блестящие, и зайчики снова летят по всему холлу. Слава Богу!

— А вот этот бред по телевизору про фруктовые кубики тоже вы сочиняли? — неожиданно вклинился в разговор мясистый сосед, сидевший от меня слева. — «Папа, папа, почему наш кисель сегодня такой вкусный?» Тьфу…

— Нет, — ответила я сухо.

— А кто же?

— Понятия не имею.

— Каждые пять минут. Ни футбол посмотреть, ни кино.

— Поищите себе другой глобус.

Бабушка

Отвратительная пластмассовая еда авиакомпаний способна произвести чудо: Даша воспряла, глаза ее слегка засветились, и она всерьез заинтересовалась окружающей действительностью.

— Илена, а где мы будем жить? — вдруг спросила она. — В Кёльне есть гостиница? Нам ее тоже оплатит наша фирма?

— Мы остановимся у бабушки, — объяснила я, доклевывая салатик.

— У бабушки? — опешила Даша. — Я думала, только в России на вокзалах стоят бабушки, сдающие комнату…

— Балда вы, Дарья Филипповна, — добродушно зевнула я. — Мы будем жить у моей родной бабушки.

— У вас есть бабушка? — Дарья посмотрела на меня с недоверием. — Она живет в Кёльне?

— Да, у меня есть бабушка, — неохотно объяснила я. — Она живет в городе Мюльхайм.

— Мильхайм? — переспросила Даша.

— Мю. Мюльхайм. Умляут.

— Это далеко от Кёльна?

— Нет. В Германии почти все города расположены на расстоянии одной поездки на авто. Мы ведь тоже летим не в Кёльн, а в Дортмунд, как вы могли заметить на табло рейсов. Бабушку зовут Гертруда Гавриловна. Запомните это имя, Дарья, но ни в коем случае не произносите его на паспортном контроле.

— Почему?

— Потому что по визе мы туристки, и едем совсем в другую страну. Таможенники и менты — это люди, максимально далекие от литературы, они любят истории простые, короткие и ясные. Как в букваре. Меня зовут Лена. Я лечу в Букурешти. Моя цель — туризм. Точка. Ясно?

— Ну…

— Тогда просто молчите. Говорить буду я.

— Ваша бабушка — немка? — дипломатично поинтересовалась Дарья.

— Разумеется! — хохотнула я. — Уже пятнадцать лет, как она всю жизнь коренная немка!

Даша поджала губы и больше ни о чем не спрашивала.

Я не знаю, что может удивить в скучнейшем бетонном аэропорту Дортмунда, но Дарья Филипповна открыла рот и не закрывала его, пока мы проходили таможенный контроль и получали багаж. Она оглядывалась и делала снимки мобильником, смущая чопорных немецких полисменов и их тайных помощников в штатском, шныряющих по всему залу под видом пассажиров без багажа.

Наконец после особенно долгой серии снимков Даша доверительно положила мне руку на талию:

— Илена, только не оборачивайтесь сразу, хорошо?

— Хорошо.

— Там такой забавный инвалид на кресле с моторчиком — он так быстро ездит туда-сюда! Как вы думаете, прилично будет, если я его тоже сфоткаю? Интересно, в Германии инвалиды все такие бойкие? То в туалет, то к ларьку за минералкой, то…

Но я ее не дослушала.

— Бабушка!!! — закричала я, оборачиваясь. — Бабушка!!!

— Леночка! Mein kleines Enkelchen! — закричала бабушка издалека, разворачивая свою моторную коляску.

Спорить с моей бабушкой бесполезно — она всегда права. Сама я с бабушкой давно не спорю. Дашин баул оказался мигом прицеплен к моторной коляске сбоку, а мой любимый колесный кофр — сзади, и бабушка рванулась вперед, не переставая говорить.

Поскольку говорила бабушка тоже вперед, по ходу движения, а мы поспевали за ней с большим трудом и видели лишь спинку ее кресла, то часть речи оставалась не слышна. Впрочем, бабушка не требовала ответов на свои вопросы. Она ловко рулила между редкими прохожими аэропорта, на ходу что-то покрикивая им на немецком, а когда встретился незнакомый господин на такой же инвалидной тележке, помахала ручкой и галантно раскланялась с ним.

Выкатившись на воздух, бабушка сделала последний вираж и притормозила у здоровенного ярко-алого джипа. Это было что-то новое — в последний раз я видела бабушку на легковушке.

Несчастная Даша попыталась ей помочь — подвинуть коляску, но бабушка ее просто не заметила, распахивая дверцу, и Даша больно получила по пальцам. В руках у бабушки возник пульт, из джипа высунулся рукав лебедки, послышался гул сервомоторчиков, и вскоре бабушка вместе с коляской оказалась в кабине, ухитрившись затащить туда и наши баулы.

— Что вы стоите, не садитесь? — сварливо высунулась из кабины бабушка. — Хотите, чтобы с нас содрали пять евро за парковку?

Ее опасения подтвердились: выездной автомат гневно пискнул и выплюнул бабушкин талончик обратно. Тут же к машине подошел молодой турок в дорожной форме, и у них с бабушкой завязался оживленный диалог. Бабушкин немецкий я всегда понимала с трудом, у турка же он был еще хуже, поэтому единственное, что я разбирала, это слово швэрбешэдихьт, которое бабушка повторяла, то стуча себя ладонью по груди, то кивая на меня, то внутрь джипа — на Дашу и коляску. Наконец, турок кивнул и поднял шлагбаум.

— Idiotische! — прошипела бабушка, не переставая ему приветливо кивать. — Полчаса ему объясняла, что я инвалид, и обе мои дочки тоже инвалидки. Неужели так трудно догадаться, что за парковку мы платить не станем ни за что? Вот, шайсе, понаехало дубья в Фатерлянд… — Она газанула и джип рванул с места.

Я улыбнулась, а Даша, казалось, была изумлена.

— Вы нас назвали дочками, Гертруда Гавриловна? — спросила она.

— Будем считать, Дашенька, что вы мои дочки, — проворковала бабушка. — Запомните это, пожалуйста, если при ком-то зайдет речь.

— При ком? — удивилась Даша.

— При Илье, — ответила бабушка. — Или при Хельмуте.

Даша удивленно вскинула брови, а я откровенно хохотнула.

— Лена, не вижу повода для иронии! — свирепо покосилась бабушка.

— Бабушка пытается делать вид, что ей не шестьдесят шесть, а сорок, — объяснила я Даше. — В прошлый приезд у нее были Хельмут и Пауль. Ты завела еще какого-то русского Илью, бабушка?

— Ностальгия по Родине, — вздохнула она.

— Скажите, — набралась наглости Даша. — А вы правда коренная немка?

Бабушка покосилась на нее в зеркало заднего вида, а я снова непроизвольно фыркнула.

— Ja, es so.

Даша воровато глянула на меня и продолжила:

— А это про вас рассказывают, что вы в тайге прожили полжизни?

— Ja.

— Как? Почему? — растерялась Даша.

Бабушка снова покосилась на нее в зеркальце, затем повернулась ко мне и проворчала:

— Видела я на днях эту твою передачу, где ты про ведьм чушь несла.

— Где ты ее видела?! — изумилась я.

— Думаешь, у нас тут русское телевидение не показывает? Показали по нашему кабельному. Обозвала мать ведьмой, обозвала меня ведьмой…

— Я не обзывала!

— А впечатление сложилось, будто бабка у тебя — сумасшедшая бомжиха из тайги! Хорошо хоть Хельмут по-русски не понимает.

— Вечно эти телевизионщики все неправильно смонтируют! — заявила я. — Расскажи Даше о себе, ладно? Только следи за трассой, please…

— Не учи бабку, — проворчала Гертруда Гавриловна. — Что за манера российская?

Я хмыкнула, но промолчала.

— Так вот, Дашенька, — охотно начала бабушка, — Лене хоть кол на голове теши, а тебе расскажу. По профессии я геолог, двадцать лет занималась геологоразведкой. Работала как лошадь! Не то, что вы — крыски канцелярские.

— Но-но! — обиделась я. — Мы бойцы самого современного фронта. Менеджмент, бизнес.

— Тю! — Бабушка возмущенно тряхнула крашеными кудрями. — Расскажи мне! Бездельницы вы, вот кто. Бумажки в бюро перекидываете с места на место.

— Без этих бумажек, — обиделась я, — все, что найдет геолог в тайге, никому не нужно. Времена поменялись, бабушка. Не проблема отыскать руду или насверлить гаек, проблема это продать. А для этого нужна особая индустрия — маркетинг, брендинг, промо, презентации, дистрибуция, логистика, техника переговоров…

— Пошла, пошла языком чесать, — проворчала бабушка, — не на презентации! Начальнику своему будешь рассказывать, как твоя работа важна, а мне-то зачем? Вы как птички божьи: не жнут, не сеют, лишь жрут да серят. Геолог в тайге годами комаров давит, а они потом в кабинете бумажку подписали — и побежали салаты жрать на фуршет. И думают, что совершили трудовой подвиг, можно дворец строить…

— Послушай, не порть мне Дашу, — проворчала я и повернулась к заднему сиденью. — Видите ли, Дарья Филипповна, старшее поколение одинаково в любом уголке Ultima Thule. В их картине мироустройства трудится только рабочий и крестьянка, а все остальные — классовые враги и дармоеды. А знаешь, бабушка, сколько в России рабочих и крестьян сидят без бабла только потому, что над ними нет толкового менеджера, который укажет им, что и в каком ассортименте производить, удачно выбьет кредит, закупит современный stuff, утвердит бренд, сочинит легенду бренда, составит пресс-релизы, утвердит фирменный стиль, узнаваемые логотипы и привлекательный дизайн упаковки, построит в интернете удобный сайт с перечнем товаров и услуг, продвинет его в поисковиках и каталогах, устроит промо-акции и организует участие в выставках? После чего заключит выгодные соглашения о бесперебойных поставках. И вот тут бабло польется рекой. А поскольку такого менеджера нет, твои тупые рабочие и крестьяне сидят без бабла, жрут водку и ругают правительство.

— Ишь, как заговорила! — прошипела бабушка. — Вот только скажи мне, внученька, если этот менеджер найдется и все это сделает, и польется бабло, как ты нам тут dargestellt, то кому это бабло польется? Рабочим, что ли? Шиш! Бабло польется менеджеру!

— Менеджер, конечно, получит очень много, почти все, — согласилась я. — Но он же вкладывается больше всех и отвечает перед кредиторами! Но и рабочим тоже перепадет. По крайней мере у них будет хорошая стабильная зарплата.

— Ах вот как! — возмутилась бабушка. — Значит, рабочий трудится — и ему зарплата? А менеджеру, который ловко переложил бумажки, — ему золотые горы?

— Так уж устроена современная экономика. — Я пожала плечами. — Ты, как геолог, должна понимать. Тебе ведь тоже наплевать на динозавров с их проблемами, навозом, лопухами и папоротниками, как они миллионы лет грызли друг друга, гнили и тонули в болотах, производя твою нефть. Которую ты разведала и добыла. У динозавров своя жизнь, у тебя — своя. Здесь то же самое. Труд рабочего в современной мировой экономике — это не более чем полезное ископаемое. Труд рабочего — это необработанное сырье. Которое нам, менеджерам, предстоит разведать, добыть и переработать во что-то, что купят. Даже если со стороны кому-то кажется, будто вся эта переработка заключается в наклеивании этикетки с логотипом. Понимаешь, бабушка? Но эта этикетка стоит больше, чем все, что под ней. Труда и мысли в нее вложено гораздо больше! И все это делает менеджер! Естественно, он и получает свою прибыль. Мы, офисный бизнес, и есть вершина современной пищевой пирамиды.

Бабушка пришла в такое негодование, что даже ударила по гудку — на этот раз совершенно без причин.

— Sie wird verdammt — прошипела она. — Вырастили на свою голову поколение с перевернутыми понятиями! Труд для нее — шайсе динозаурир! Да вы паразиты! Паразиты вы, а не вершина пирамиды!

— У вас в Европе у всех такие коммунистические понятия? — усмехнулась я. — Пойми, бабушка, это жизнь. У твоих рабочих с крестьянками только два пути: либо сидеть без денег и спиваться, либо получать свои деньги за труд. Ровно столько, сколько этот труд стоит, и ни центом больше, потому что иначе станет дешевле заказать этот труд в Китае. Поэтому рабочие должны благодарить менеджера за то, что он дал им работу, а не смотреть в его карман, сколько он себе заработал. Понимаешь, бабушка? Потому что если менеджера над ними не будет, то никому их труд не нужен вообще. Болты заржавеют, огурцы сгниют — и пропал труд! А все бабло, которое могло остаться в России, потечет в Китай — к китайским рабочими и колхозницам, а главное — к китайским менеджерам, которые умнее и расторопнее. К тем самым китайским менеджерам, которые все устроили так, чтобы оптовику было проще, дешевле, быстрее и надежнее делать заказы в Китае, вместо того, чтобы разыскивать по забытым селам наших рабочих с колхозницами, выводить их из запоя и уговаривать, чтоб подали в срок вагон огурцов или гаек с болтами.

— Ты сама хоть понимаешь, какой ты бред несешь? — спросила бабушка.

— Это не аргумент, — парировала я.

Долгое время мы ехали молча и смотрели в разные стороны. Я в свое окно, она — в свое. Не понимаю, как она умудрялась следить за дорогой при этом. Хорошо, что Даша тактично догадалась разрядить обстановку:

— Скажите, Гертруда Гавриловна, — начала она таким чистым и задорным пионерским голоском, что ответить на это хмурым тоном было уже нельзя, — а где вы работали геологом?

— В тайге, в тундре, в степи, в пустыне казахской, — охотно откликнулась бабушка, — где выкинут партию с вертолета, там и иди, собирай образцы. Потом, когда уже вездеходы появились, я вездеход водила… «Следи за трассой», — передразнила бабушка, хмуро на меня покосившись, — она меня учить будет… Разве в Германии трасса? Вот когда у тебя зыбучий песок, или болото, или лавина вот-вот сойдет — вот это трасса.

— А правда, что ваш муж, Иленин дедушка, был шаман? — продолжала Даша, то ли опасаясь, что мы снова сцепимся, то ли пытаясь что-то понять для себя.

— Ну, прямо муж… — Бабушка задумалась. — Но красив был, чертяка! Особенно когда вырядится. А уж меня любил… Замуж звал, умолял с ним остаться, говорил, я прирожденная шаманка… Образованный человек, между прочим, врач! Не полено кедровое! — Бабушка обиженно покосилась на меня, словно я что-то говорила плохое о дедушке.

Она погрузилась в воспоминания и даже полуприкрыла веки, и мне снова показалось, что она не следит за дорогой, но это, конечно, было не так. В какой-то момент бабушка резко крутанула руль, посигналила, а затем открыла окошко и рявкнула туда: «Sie haben Angst, Bitches!» После чего продолжила как ни в чем не бывало:

— Шаман потомственный, а учился в Ленинграде, между прочим. По-русски говорил прекрасно, книги читал. Лечиться к нему за пятьсот километров приезжали, народным депутатом был от округа. Орденов у него было…

— За лечение? — удивленно спросила Даша.

— За войну. — Бабушка покосилась на нее. — Он же фронтовик.

— А он жив? — спросила Даша.

Бабушка долго молчала, и я подумала, что она не станет отвечать. По крайней мере я ее об этом никогда не спрашивала. Но она ответила неохотно:

— Не знаю.

Тут уже удивилась я:

— И ты за все эти годы не поинтересовалась?

— Nein, — покачала головой бабушка.

— Почему же? — удивилась я.

Бабушка повернулась и ехидно смерила меня взглядом. Мне очень хотелось ее спросить, знала ли она про Кутузова, но глаза снова начало пощипывать, и я решила не поднимать эту тему.

Молчание нарушила Даша:

— Скажите, Гертруда Гавриловна, — бесцеремонно продолжала она, — а у вас… авария случилась?

— Нет, — покачала головой бабушка, — у меня не авария, у меня целая катастрофа была. Вертолет в сопку врезался. Где был позвоночник — теперь титановые пластинки.

— Расскажите? — нагло попросила Дарья. — Больно было?

— Вам, Дашенька, — сухо ответила бабушка, — этот опыт не пригодится. А больно было, да. Только уже потом — когда выяснилось, что инвалиды в России никому не нужны. Будь ты хоть трижды геолог и Герой труда. Ты много видела инвалидов в России, деточка?

— Вообще-то немного, — призналась Даша.

— Вот в Германии зато насмотришься на каждом шагу. Только не потому, что их здесь больше, а потому, что здесь они гуляют повсюду, а в России сидят по своим квартирам, к батареям прикованные, и гниют у телевизоров. Квартиру мне дали за заслуги! — возмущенно фыркнула она. — Была ли ты, Дашенька, в гостях у мамы Лениной, видела ли ту квартиру?

— Ну, — смутилась Даша, — по-моему, очень хорошая квартира, в хорошем доме. Внутри я не была, видела только этаж.

— Угу, — сказала бабушка совсем по-совиному, — угу. Вот именно — этаж. Какой этаж?

— Третий.

— Вот именно, третий. А дом без лифта. Это чтоб я глаза не мозолила. Послушайте меня, девочки: Германия — вот лучшая страна. Не только для инвалида и пенсионера, а и для молодых тоже! Не надумали еще переезжать?

— Спасибо, бабушка, — усмехнулась я, — опять ты за свое… Молодым тут совсем делать нечего.

— Не знаешь, а говоришь! — с горячностью подхватила бабушка. — Здесь и театры, и музеи, и весь мир объездить можно отсюда!

Зная бабушку, я не стала спорить — бесполезно.

— Нет, вы посмотрите, как он прижимается! — снова взорвалась бабушка и ударила по сигналу.

Я не успела опомниться, как она выхватила у меня из рук мой новенький смартфончик последней модели и выставила в открытое окно — я всерьез испугалась, что она его выкинет. Но она не выкинула, а просто подержала на ветру. На легковушку, так возмутившую бабушку, этот жест почему-то произвел неизгладимое впечатление — она отстала и съехала на самую медленную полосу.

— Die Pisser haben Schiess, — удовлетворенно объяснила бабушка. — Знают, что будет, если сфотографирую и в полицию отправлю.

Она вернула мне смартфончик. Я хмыкнула.

— А как вы сюда-то попали, в Германию? — не унималась Даша.

Бабушка пожала плечами.

— Сделала себе бумаги, что я поволжская немка. С именем мне повезло — Гертруда. Знала бы моя мать, когда мне это имя давала, она-то думала — герой труда сокращенно. Революционерка была, между прочим. Зимний брала с матросами.

Русский человек всегда движется в сторону кухни и там выпадает в осадок. Это закон. Как бы вы ни спланировали квартиру, сколько бы журнальных столиков, пуфиков и торшеров ни натаскали из икей, все равно ваши гости, едва сняв обувь, безошибочно направятся в кухню, останутся там на весь вечер и вдобавок примутся говорить о политике. Это тоже неизбежно.

Один мой знакомый диетолог считает, что виной тому генетическая память извечного русского голода, которая заставляет организм, попав в гости, искать кухню как источник еды. Это достаточно глупая гипотеза хотя бы потому, что в мировой истории русский народ никогда не был самым голодным.

Другой мой знакомый бард утверждает, что таков рефлекс советской интеллигенции — запираться на кухне от прослушки и шептаться про политику. Эта гипотеза тоже не выдерживает никакой критики хотя бы потому, что тогда интеллигентами придется считать все население России. Уже не говоря о том, что именно кухня со своими вентиляционными communication channels просто рождена для самых разных прослушек. Удобнее для установки прослушек может быть только сортир. Но в нем граждане России запираются говорить не о политике, а о любви.

Поэтому моя личная гипотеза гласит, что подавляющая часть населения России, а уж особенно вся наша так называемая интеллигенция, — это уцелевшие в ходе естественного отбора потомки тех самых кухарок, которым, по словам реликтового Ленина, следует учиться управлять государством. В моем случае по крайней мере это именно так, хотя свою прабабушку, штурмовавшую, как выяснилось, Зимний, я не застала.

Прибыв в Мюльхайм, мы, разумеется, засели на кухне. Единственное, чем я всерьез озаботилась, — это чтобы беседа не свернула на политику, потому что такая беседа с бабушкой всегда оканчивается ссорой, и вести ее можно лишь в день отъезда, когда кавайность расставания все-таки не позволит ощущению моральной пропасти перерасти в настоящее отвращение друг к другу.

Всякий раз, бывая в гостях у бабушки, я удивлялась, как ловко она крутится по кухне на своей инвалидной коляске, орудуя кухонной техникой и посудой. Немецкие квартиры, впрочем, сделаны с размахом. Первые чувства русского человека, попавшего в немецкий дом, — смесь жалости и сострадания к обитателю квартиры, что тот настолько неумело распорядился планировкой жилища: так много свободного места бездарно пропадает на кухне, в коридорах и санузлах. Ведь из этого можно было выкроить лишнюю комнату, а то и две! Думаю, такое же чувство испытывает китаец, попав в московскую двушку, или немец, оказавшийся в доме американца. Однако, глядя на бабушку, мне сложно представить, как она смогла бы крутиться на своей коляске по московскому линолеуму.

Здесь же у нее все летало. Тарелки перемещались из посудомойки в мойку, из мойки в холодильник, из холодильника на стол и обратно. А если бабушка до чего-то не дотягивалась — у нее всегда под рукой имелась специальная колотушка с зацепом, напоминавшим клешню робота. В прошлые приезды этой колотушкой доставалось даже мне, как последний аргумент в спорах о политике и мироустройстве. При Даше бабушка вела себя сдержанней. Но все равно без умолку говорила.

Как известно, два key topic всех бабушек мира при встрече с внучками — это кормежка и замужество. Я с детства была уверена, что если бы не Волк, устроивший неуместный ситком, то Красная Шапочка, едва переступив порог бабушкиного дома, оказалась бы сразу накормлена пирожками местного приготовления (принесенные остались бы в лукошке и удостоились разве что брезгливого взгляда), а в те редкие моменты, когда рот Красной Шапочки оказывался не забит следующим пирожком, ей бы пришлось оправдываться, почему она до сих пор не замужем, и краснеть в ответ на непристойные вопросы, когда ждать правнуков.

Моя бабушка при всей своей extravagance не являлась исключением. Тот факт, что сама она в наши годы питалась пометом, падающим из брюха пролетавших над головой вертолетов, а замужем не была ни разу, при этом меняя гражданские браки раз в год, — все это, разумеется, никак не мешало ей декламировать вслух тот нелепый генетический код, который носит в себе каждая бабушка специально для бесед с внучкой. Понятное дело, завтрак в самолете с ходу был объявлен ересью, и стол перед нами ощетинился йогуртами, паштетами, творожками, киселями и прочей кашеобразной substanz, которая так популярна в Европе, где вконец сдуревшие брендменеджеры в борьбе за потребителя давно согласились пережевывать за него даже пищу.

Поскольку мое семейное положение бабушке было известно, она устроила показательную порку как бы Даше, но с немым укором в мой адрес. Дарья Филипповна краснела как восьмиклассница, юлила, отшучивалась, но бабушка была тверда, неумолима и перла напролом в чужую душу как таежный вездеход.

В тот день я узнала во всех подробностях о двух Дашиных неудачных романчиках, и вообще узнала о ней гораздо больше, чем хотела она и я.

В какой-то момент мне стало ее откровенно жаль, и я аккуратно напомнила бабушке о цели нашего визита и дефиците времени. Бабушка слегка поворчала на немецком о том, что на два дня в гости приезжают только самые подлые из внучек, но затем прикинула что-то, сообщила, что к девяти сегодня приедет Хельмут знакомиться с дочками из России, но до девяти еще целый день, и она готова нас свозить в Кёльн.

Надо сказать, что еще в Москве перед поездкой я позвонила бабушке и в общих чертах объяснила, что мы ищем некое место по случайно доставшимся нам координатам. Поэтому в игру она включилась охотно — похоже, идея выискивать что-то по GPS-координатам ее увлекала. Хотя, как я давно заметила, на GPS-устройства, включая собственный навигатор в джипе, она всегда поглядывала хмуро, словно обижаясь, что те появились так поздно — когда тайга пройдена вдоль и поперек, а обломки вертолета давно заросли мхом на глухой сопке.

Кёльн

Умело вбив координаты в свой навигатор, бабушка залихватски присвистнула и сказала, что это место ей хорошо известно. Я рассудила, что нам с Дарьей лучше до самого последнего момента не знать, что находится в том месте, поэтому всю дорогу до Кёльна мы играли в угадайку. Бабушке идея понравилась, она отыгрывалась железно: давала такие ответы на косвенные вопросы и наводила такой туман, что мне порой начинало казаться, будто такого места вообще в Кёльне быть не может. В целом получалась следующая картина:

1. Да, это культовое место для понимающих людей особого склада ума и характера.

2. Нет, ничего сверхъестественного там нет.

3. Да, туда может попасть любой желающий, было бы желание.

4. Нет, у вас в России нет ничего подобного, никогда не было и скорее всего никогда не появится. (Забегая вперед скажу, что это не совсем правда.)

5. Да, там стоит здание, оно существует давно и выстроено именно для тех целей, которым служит.

6. Нет, это не лаборатория, не частный дом, не госучреждение, не культурный центр и не развлекательный комплекс.

7. Да, побывать там очень полезно, даже если для этого приходится лететь в Германию из России.

8. Нет, с посетителя не требуют денег, она сама пару раз бывала там, не оставив ни цента.

9. Да, с посетителя берут деньги, она сама пару раз оставляла там солидные суммы.

10. Нет, это место не может быть концом путешествия, это всегда только начало.

При подъезде к Кёльну бабушка откровенно хихикала, наблюдая в зеркале наши с Дарьей озадаченные лица. Вдруг Даша ткнула пальчиком в окно:

— Смотрите, как интересно! Здесь что, лодки строят?

— Строят не здесь, — откликнулась бабушка, притормаживая, — но здесь продают. Тебе нужна лодка, Дашенька?

— Не нужна ей лодка, — ворчливо ответила я, — поехали дальше.

— А всё, — сообщила бабушка, сворачивая на парковку. — Мы приехали.

Я изумленно уставилась в окно. Больше всего это действительно напоминало лодочный причал на асфальте без какой-либо воды поблизости. Но были тут припаркованы и новенькие квадроциклы, и еще какая-то непонятная техника — дальний потомок бабушкиных таежных вездеходов. А позади высился большой павильон из стекла. Я перегнулась к бабушкиному сиденью и уставилась в экранчик ее навигатора. Да, это была та самая точка.

— Что это, Гертруда Гавриловна? — изумленно спросила Даша.

— То, за чем вы приехали, — ответила бабушка, выключая двигатель. — Крупнейший в Германии магазин Sportausrüstungsgeschäft. Как это по-русски? Оборудование для спортивного туризма и активного отдыха.

Любопытно, что даже этот магазин оказался оборудован лифтом для инвалидов. Мы с Дашей растерянно бродили среди спортивных удочек и надувных лодок, снегоходов и лыж, рассматривали фонарики, ракетницы и примусы, горнолыжные очки и загадочные ботинки с крючьями, спортивные велосипеды, палатки, ласты и варежки.

Бабушка увлеченно каталась сама по себе — тихое жужжание ее моторчика раздавалось то за спиной, то далеко впереди. Обернувшись в какой-то момент, я увидела, что ее коляска уже обвешена покупками в фирменных пакетиках.

Но мне было не до этого — я пыталась привести в порядок свои недоуменные мысли. В этом магазине отцу могло понадобиться буквально все и при этом совершенно ничего.

— Может, у него была тут назначена встреча? — предположила Даша.

Я пожала плечами.

— Зачем запоминать в брелке место, где уже назначена встреча?

— Брелок! — вдруг предположила Даша. — А сам брелок он мог здесь купить?

Я задумалась. Пожалуй, оранжевый брелок можно было купить именно в таком магазине. И ради проверки запомнить здешние координаты. Это все объясняло, хотя никакой пользы от такого объяснения не было.

За спиной раздалось деликатное жужжание, и бабушка сообщила:

— Через пятнадцать минут они закрываются. В Германии все закрывается рано. Вы что-нибудь выбрали?

— Скажи, бабушка, а ты не видела здесь в продаже маленьких оранжевых GPS-брелков?

— Отдел навигации на втором этаже, — немедленно отреагировала бабушка. — Там компасы, бинокли, навигаторы… Только что значит — брелок?

Я полезла в сумочку, заранее ругая себя, если забыла брелок в колесной сумке дома у бабушки. И зря — брелок оказался со мной. Я показала его бабушке.

— Такой маленький, — сказала она, дальнозорко рассматривая безделушку. — Вам такой нужен, что ли?

Не дожидаясь ответа, она включила мотор и укатила к стойке в дальнем конце зала, где весело болтали между собой немецкие продавцы. Я понеслась следом, но успела только к концу разговора: продавец кивал головой, тыкал пальцем в брелок и кивал на второй этаж.

— Он говорит, — пояснила бабушка, — что таких здесь не продавалось. Он может только запомнить координату и пойти дальше. Он говорит, что такой брелок игрушка и… как это по-русски? — не специализация магазина. Сюда приезжают серьезные люди за серьезным оборудованием. Он советует брать серьезный навигатор с картами.

— Russen? — спросил продавец, улыбнулся, закивал и что-то неразборчиво произнес.

— Да, да, — кивнула бабушка ему, не поворачиваясь. — Он говорит, что сюда из России тоже много едут.

— Почему? — спросила Даша.

Бабушка повернулась к ней и выразительно пощелкала сухими пальцами.

— Деньги, деньги, — объяснила она. — В Германии эта техника стоит дешевле всего. Вот сколько у вас в России стоит парашют или акваланг?

— Никогда не интересовалась, — ответила я.

— А ты поинтересуйся, поинтересуйся! — назидательно произнесла бабушка. — Сюда за ними приезжают, и поездка окупается. Ведь иностранцу еще возвращается налог, я объясню, как это сделать…

— Хм… — выдала Даша.

— За парашютами приезжают? — спросила я. — Или за аквалангами?

— И за тем и за другим, — ответила бабушка. — Вещи-то полезные, рекомендую.

— Рекомендуешь? — Я фыркнула. — Бабушка, ты прыгаешь с парашютом?

— Смеешься? — серьезно ответила она. — С моей коляской только парашюта не хватало. Но вот акваланги мы с Хельмутом покупали здесь. Это дешевле, чем арендовать в Турции, через три поездки окупается. Да и гигиеничнее.

— Хорошо, — решилась я. — Куплю один акваланг и один парашют. А там посмотрим, пригодится или нет.

— Хвалю, — одобрила бабушка, деловито разворачивая коляску. — А то ты совсем за своими компьютерами забыла про спорт.

— А мне примус и фонарик! — вдруг добавила Даша и виновато оглянулась на меня: — Надо же что-то купить, верно?

Балкон

Балкон в России меньше, чем балкон. То, что в России называется балконом, во всех нормальных странах — маленький оборудованный карниз. А балкон в нормальной стране — это особое место квартиры, покрытое ковролином и достаточно просторное, чтобы развалиться в шезлонгах за журнальным столиком или делать европейскую зарядку, нарезая миниатюрные круги трусцой или переходя от одного электрического тренажера к другому. В России на балкон выйти нельзя, потому что он всегда завален мусором и покрыт грязью. Но если густо оседающая пыль — подарок азиатского континентального климата, то мусор на балконе в России — это klassische фрейдизм, наивно выставленный напоказ всем прохожим. Он идеально иллюстрирует все страхи и комплексы россиянина.

Первый страх — это извечный страх перед катастрофой, дефолтом, подорожанием, революцией и концом света. Для этого россиянин хранит на балконе запас сахара, консервов и самодельные маринованные огурцы, которые обычно в сотни раз гаже и toxique, чем даже дешевый китайский маринад, продающийся в каждом ларьке.

Второй комплекс происходит от врожденного неуважения россиян к частной собственности. Прыгнув из феодализма через социализм в подобие капитализма, мы так и не научились уважать чужое добро, и потому не особенно надеемся, что кто-то станет уважать наше. Добавьте к этому типично российское метафизическое ощущение бренности и глубокое чувство собственной недостойности (институт юродства был на Руси издавна почитаем) — и вот вам феномен: покупая любую вещь, россиянин ее не покупает в собственность, а как бы берет временно, напрокат, до худших времен. Он чувствует, что в любой момент ему придется ее вернуть в магазин, продать с молотка в голодный год или с горечью отнести навеки в ремонт, когда она сломается. Он заранее ко всему этому готов. Иначе чем объяснить нашу brutal традицию вечно хранить на своих балконах и антресолях картонные коробки с упаковочным полиэтиленом и пенопластовыми вставками, где лежал когда-то при покупке пылесос, монитор или стиральная машинка? Чисто psychological феномен.

И наконец, третий балконный комплекс происходит от того, что сфера сервиса в России традиционно находится в зачаточном состоянии. Из-за этого мужчина, умеющий бить гвозди, считается в России такой же высшей ценностью, как и мужчина, умеющий бить хулиганов. Фактически даже после развала СССР наш идеал мужчины — это все тот же бык с квадратной челюстью, гегемон, быдло с молотком в мозолистой ладони, чей ritratto до сих пор можно встретить на уцелевших мозаиках метро и фасадах уездных полустанков. Являясь абсолютным нищебродом (что видно по одежде и выражению кирпичного лица), он умеет лишь работать молотком и бить морду. Таков идеал мужчины, воспетый с детства: он принес России и особенно Москве одни лишь слезы. Но Москва слезам не верит. В Германии все иначе: высшей гендерной ценностью считается дорого одетый мужчина с манерами и образованием, умеющий зарабатывать деньги. Когда ему необходимо забить гвоздь, перевезти мебель, повесить полочку, заменить кран или остановить хулигана, он не раздумывая делает звонок и вызывает специально обученного профессионала с соответствующей лицензией, инструментами и материалом. Профессионал приезжает в следующую секунду и быстро, эффективно, недорого (а чаще бесплатно) решает возникшую problema. Оставшийся после решения проблемы мусор, обрезки и тела забирает с собой тоже он. Так работает хорошо развитый сервис в нормальной стране. Именно поэтому в европейских семьях не принято заваливать балкон инструментом, ящиками с краской и запасной кафельной плиткой, а также всевозможными рейками и листами фанеры, которые могут когда-нибудь пригодиться, если в доме что-то разладится и потребуется взять в руки молоток. Разумеется, кое-какие профессионалы молотка существуют и в России. Но их услугами пользоваться не принято, поскольку они заломят дикую цену и сделают все не так — либо потому, что пьяные, либо потому, что плохо понимают русский.

Кроме того, как я уже, кажется, говорила, в России жилищем считается лишь то, что составляет внутреннюю планировку избы и закрывается герметично. Все остальное, что не герметично, включая лестничные клетки и балконы, считается частью улицы. Улица же считается не подворьем избы, а владением некоего местного помещика (его роль в сознании гражданина сегодня успешно играет ЖЭК или мэр города). Незаметно досадить проклятому помещику — дело чести для батрака, поэтому чем грязнее и гаже станет подъезд, фасад, лестница и балкон, тем уютнее будет казаться холопу собственная изба. Ничем иным я не могу объяснить тот факт, что в России даже застекленные лоджии наполнены хламом, грязью и моются раз в четыре года.

Балкон бабушкиной квартиры был типично немецким балконом: небольшая комната без одной наружной стены, тщательно отремонтированная домовладельцем, покрытая чистым ковролином и оборудованная небольшим изящным пандусом у порога. Пандус, впрочем, был чисто бабушкиной инвалидной спецификой.

В углу находился причудливый спортивный снаряд из металла и кожзаменителя, с которым бабушка, по ее уверениям, делала ежедневную гимнастику для рук, чего желала и нам, офисным гиподинамичкам. Разумеется, это была классическая ложь во благо: снаряд покрывала тонким слоем изящная немецкая пыль, свидетельствуя, что к нему не прикасались со дня покупки.

В центре балкона стоял журнальный столик с горсткой журналов. Большей частью здесь были подборки рекламных брошюр о распродажах, но изданные со вкусом как типичный глянец. Возле столика стояли два шезлонга, и еще оставалось место для подъезда коляски. Мы с Дашей развалились в этих шезлонгах с фруктовыми коктейлями, которыми нас снабдила бабушка перед тем, как укатиться куда-то из дома по делам.

За перилами балкона слегка моросил тщедушный немецкий дождик, затем его выгнало солнце, и над черепицей соседней пятиэтажки вдруг проявилась радуга на фоне нежно-голубого неба. Даша сбегала за мобильником и с подозрительным усердием принялась фотографировать этот символ международного гомосексуализма. Она делала снимок, смотрела на экранчик, разочарованно цокала языком и снова делала снимок. Видимо, радугу объектив мобильника брать отказывался.

— Как вы относитесь к гомосексуалистам, Дарья Филипповна? — спросила я лениво.

Даша удивилась, прекратила попытки сфотографировать радугу и уставилась на меня, разинув рот.

— А… вы? — произнесла она.

— Я первая спросила, — возразила я.

— Но… — замялась Даша, — мне действительно очень интересно знать ваше мнение!

— Хорошо, — согласилась я, отставляя пустой бокал на столик, — слушайте, Дарья Филипповна. Я считаю, что гомосексуализм — это проявление идеальной, божественной формы любви. Это концентрат любви, наивысшая ее форма, которую может себе позволить человеческая личность по отношению к другой человеческой личности. Гомосексуализм — это выход за пределы животных отношений к высокой духовности. Судите сами: не составляет труда испытать влечение к человеку другого пола за его красоту, молодость и форм-фактор тела. Верно? Но, согласитесь, такое влечение — не более чем животный инстинкт. Нервные скрепки, накоротко соединившие в наших мозгах центры сексуального инстинкта с центрами распознавания подходящего партнера по фотороботу, который тоже дается врожденно. Курица реагирует на гребень петуха, собака на запах, а человек — на сиськи. Это дешевое влечение куска мяса к куску мяса. Назвать столь банальное чувство высоким — язык не повернется. Верно? Это самая первая, самая примитивная ступень любви, доступная даже мухе.

— Хм… — сказала Даша удивленно, но не нашлась, что возразить.

Я продолжала:

— Вторая, гораздо более высокая ступень любви, — это влечение не к мясу другой особи, а к ее положению, авторитету и заслугам. Хотя это тоже вполне животное чувство, оно свойственно только высшим животным. По большому счету собачье. Такова любовь собак к вожаку стаи, даже если он стар, уродлив и лапы его кривые. Но согласитесь, Дарья Филипповна, любить существо за то положение в обществе, которого он добился, гораздо благороднее, чем любить за форму мяса, удачно данную природой. Верно?

Даша на всякий случай кивнула, хотя, по-моему, была со мной не согласна.

— В человечьей стае, — продолжала я, — рейтинги развиты необычайно. Вы себе не представляете, Дарья Филипповна, какое число особей мечтает вступить со мной в связь, пусть даже виртуальную, лишь потому, что я — Илена Сквоттер. Их не интересуют персонажи с более выигрышной внешностью и фигурой, их влечет мой статус и моя способность зарабатывать деньги. Деньги, Дарья Филипповна, это гениальное изобретение человечества, которое является прекрасным измерителем статуса. Наш век внес лишь небольшие коррективы: если раньше статус определяло золото, то теперь — деньги. Разница понятна?

Даша помотала головой, и я вдруг подумала, что большинство моих уроков проходит мимо нее. Кажется, про золото и деньги я ей объясняла? Или еще нет?

— Золото, — сухо пояснила я, — это то, что можно хранить в сундуке и чувствовать себя богатым. Так было раньше. Но уже сто лет, как на смену золоту пришли деньги. Деньги — это бумажки, которые теряют цену каждую секунду, пока ты их держишь в руке. Хранить их невозможно — они испаряются как жидкость для снятия лака. С деньгами надо работать — только тогда они сохранятся и умножатся. А это — очень важный инструмент эволюции, Дарья Филипповна. Ведь хранить в сундуке золото сумеет и дебил, получивший наследство или убивший кого-нибудь или и то и другое вместе. А вот обладать деньгами может лишь человек с мозгом. Вы видели профессионального жонглера в цирке? Он не способен держать в ладонях ту кучу шаров, которую держит в воздухе, пока жонглирует. В ладонях у него лишь пара шариков, а все остальные он запустил подальше от себя. Но это его шары, и он знает точно, что они к нему в руки вернутся не раз, если он все сделает правильно и не допустит ошибок. Так работает обладатель денег. — Я погрузилась в мечты и замолчала. — Итак, о чем мы говорили?

— О гомосексуализме, — напомнила Даша.

— Ах да, о гомосексуализме. Так вот, если вторая форма любви — это любовь к авторитету особи, то третья, еще более высокая форма любви — любовь к деньгам этой особи, точнее — к умению особи работать с ними.

— Как же так? — растерялась Даша. — Какая пошлость!

— Это вовсе не пошлость, Дарья Филипповна! — обиделась я. — Пошлость — это как раз любить сундук. А любить человека за его талант заработать сундук и содержать его в обороте — это высокое чувство! Оно гораздо более высокое, чем любовь лайки к вожаку стаи, который стал вожаком потому, что у него от природы крепкие зубы, злобный нрав и бескомпромиссный запас подлости. Испытывая влечение к директору филиала или раскрученному певцу, вы, Дарья Филипповна, вполне возможно, отдаете дань уважения вовсе не ему, а деньгам его папы. А вы попробуйте полюбить личность, Дарья Филипповна, личность! — Я снова задумалась. — О чем мы?

— Гомосексуализм, — кротко напомнила Даша.

— Да, гомосексуализм. Итак, мы разобрались, что самая низшая ступень любви — влечение к голому мясу другого организма, это уровень мухи. Вторая ступень — влечение к авторитету в обществе, это уровень собаки. Третья ступень — влечение к деньгам, то есть не просто к авторитету, а к умению зарабатывать. Это уже уровень человека, ведь ни одно животное не способно полюбить за деньги! Способность любить за деньги — это именно то, что отделяет человека от животного и, соответственно, приближает к Богу. И наконец, последний уровень — я называю его божественным — это любовь к самой душе. И к ее качествам. Как вы понимаете, Дарья Филипповна, форм-фактор тела, авторитет и умение работать с деньгами не являются исчерпывающей характеристикой духовного мира. Личность может оказаться куда глубже, чем все это, вместе взятое! Душа организма — быть может, это целая Вселенная, целый космос! И самая божественная любовь — это, конечно, любовь именно к душе, а не к ее деньгам, авторитету или форме задницы! Разве это не очевидно? Разве вы не согласны со мной?

Дарья Филипповна кивнула.

— Так в чем неясность? — спросила я.

— О гомосексуализме… — шепотом напомнила Даша.

— Да, о гомосексуализме, — кивнула я. — Так вот, если вы любите в человеке его душу, то разве вам важно, каков его кошелек, число медалей на кителе или форм-фактор половых органов? Соответственно не имеет значения ни его пол, ни возможность иметь с ним потомство! Отказ от любви по половому признаку — вот что главное в гомосексуализме! Поэтому гомосексуализм — это высшая форма божественной любви! Испытать сексуальное влечение к чужой душе, закрыв глаза на все ее остальные качества, включая пол, — вот высшее наслаждение, вот божественная любовь, которую могут себе позволить лишь самые развитые и сложно устроенные души, высоко воспарившие над предрассудками плоти, стаи и человеческого социума!

Даша озадаченно молчала.

— Честно говоря, — промолвила она наконец, — мне геи казались неприятными.

— Вы чем меня слушаете, Дарья?! — Я от возмущения даже вскочила с шезлонга. — При чем тут геи? При чем тут эти несчастные размалеванные уроды, инвалиды собственных комплексов? Разумеется, геи и вся эта грязная мужская педерсия — это самая последняя грязь на планете, она не имеет никакого отношения к истинному возвышенному гомосексуализму, на который способны только мы, женщины!

Вскоре пришел Хельмут — невзрачный старикашка со слуховым аппаратом. Он очень по-русски принес бутылку вина и букетик тюльпанов для бабушки. Как все баварцы, Хельмут говорил на немецком достаточно скверно, поэтому общалась с ним в основном бабушка. Мы выпили вина, он вежливо порасспрашивал нас о жизни в России, причем отвечала ему почему-то тоже бабушка. Если она хотела показать нам, как обычно проходят ее вечера в наше отсутствие, ей это вполне удалось.

Вечер оказался полон спокойной и размеренной немецкой тоски, для довершения картины не хватало глухо тикающих настенных часов, но их у бабушки не было. Устав от разговоров и бесконечного чая, старики классическим русским жестом включили телевизор. Пролистав потоки немецкой рекламы, гортанных новостей Фатерлянда и телевикторин, подозрительно похожих на наши и сюжетом, и дизайном, бабушка остановилась на канале, который, видимо, был аналогом нашего канала «Культура»: на полутемной сцене концертного зала, оборудованного вполне профессиональным эхом, стоял рояль, и какая-то дама средних лет со скандинавскими скулами и брезгливым выражением лица неторопливо ковырялась в его клавишах, словно искала там блох.

Поняв это как намек, мы с Дашей оставили бабушку с Хельмутом наедине, пожелав им gute Nacht, а сами отправились в комнату, которую выделили для ночлега нам. Я рассказываю это потому, что далее произошло достаточно любопытное событие: раздевшись, Дарья Филипповна долго ворочалась, вздыхала, откидывала одеяло и подходила к окну в ночной рубашке, и, наконец, набравшись храбрости, попробовала залезть ко мне под одеяло.

Мне пришлось в резкой форме объяснить этой lost soul, что практика гомосексуализма меня никоим образом не интересует, и чтобы она практиковалась в другом месте и в другое время. Я добавила, что ее личность меня не привлекает ничуть, и я не самец, которого может заинтересовать секс с молодой практиканткой. И что попытка практикантки поиметь свою руководительницу настолько вызывающа, что находится далеко за гранью good and evil. Еще в начале моей отповеди Даша испуганно уползла в свою кровать, а в конце тихо и безнадежно расплакалась. И я решила не продолжать, хотя у меня еще в запасе оставалось много невысказанных аргументов.

— Gute Nacht, Дарья Филипповна, — сухо закончила я. — Und benimmt euch.

Политическая цензура

Остаток нашего пребывания в Германии не запомнился ничем, и лишь отвозя нас в аэропорт, бабушка устроила своеобычную сцену.

— Я поражаюсь, — сообщила она замогильным тоном, крутя баранку, — как вам не страшно жить в России? Неужели вы до сих пор не поняли, куда все катится?

Я повернулась к Даше и трагически приподняла брови, как это умел делать один лишь Вертинский, а также все те, кто старательно копировал его мимику перед зеркалом в своей девичьей юности.

Дашу я предупреждала заранее, что бабушка обязательно заведет этот разговор.

— Почему ты молчишь, Лена? — сурово спросила бабушка. — Здесь нас никто не слышит, и микрофонов в моей машине тоже не установлено. Мы, знаешь, тоже читаем здесь газеты и тоже смотрим новости! И то, что происходит у вас сейчас… Это ужасно!

— О да, — вздохнула я, чтобы что-то сказать. — Ужасно.

— И что самое ужасное, — азартно подхватила бабушка, — вам так промывают мозг, что вы уже и сами не замечаете, что живете в полицейском государстве с жесткой политической цензурой!

— В чем ты видишь политическую цензуру, бабушка? — уныло спросила я.

— В том, что у вас в России задушена свобода слова!

— В чем это проявляется, бабушка? — снова вздохнула я.

— Во всем! — Бабушка стукнула по рулю сухими ладошками. — Вся власть в России захвачена одной ********** группировкой, которая контролирует все средства массовой информации, телевидение, газеты, журналы и даже книги!

— Это тебе так рассказали в твоей эмигрантской газетке «Русская Германия»? — не выдержала я.

Бабушка зло покосилась на меня, ее губы побелели.

— А ты, Дашенька, тоже думаешь, у вас есть свобода слова? — спросила она угрожающе.

Даша кивнула.

— Вот как промывают вам мозг! — вздохнула бабушка. — Как в Северной Корее! Они тоже строятся по утрам в шеренги и поют гимны о том, что живут в самой свободной стране! Скажи, Лена, ведь ты же работаешь в офисе, пишешь какие-то статьи для прессы, верно?

— Иногда.

— И цензуры, ты считаешь, у вас нет?

— Нет.

— И ты можешь свободно опубликовать любой материал и написать что угодно?

— Да.

— И это напечатают без купюр? — Бабушка сверкнула глазами.

— Да.

— Ага! — Бабушка торжествующе посмотрела на меня. Так почему же ты открыто не напишешь о том, что ***** ******** *** ***** * ****** ********* ********* ************ **** и что власть в стране захватила организованная непреступная группировка?

Я вздохнула.

— Зачем мне об этом писать, бабушка? Я не занимаюсь политикой. К тому же это неправда: ***** вовсе не ********, а цензура в России не ********* ********* ************. Кроме того, ***** и ******** вполне нормальные люди, это вы сделали из них какой-то жупел. Пойми бабушка, в России никто тебе не запретит крикнуть, что ******** — злобный *****, а ******** — **********. Вот ты можешь назвать вашего канцлера тупым недоноском?

— Могу! — гордо ответила бабушка.

— Ну назови, — потребовала я.

— Пожалуйста: наш канцлер Angela Merkel — тупой недоносок! Я могу выйти с плакатом, могу написать об этом в прессе, могу издать книгу!

— Сомневаюсь, — поморщилась я. — Но, допустим. Так вот, бабушка, у нас ровно то же самое. Я точно так же могу написать, что ************ ******* — *** ****** ********** ** ******** **** ** ******. ******* **** ****** ******** ****** ******, ******** ***** ******* ********** ******** * ****. ***** ******** **-**********. ** **** ****** ** ****** ******** * ***** *****, * ***** **** *** ******* ******** *****, *****, *****. ***** * ***** ******* **** **** **** ********** *********, ******* ****** ********* ****. ** ***** ******** ************, * *** ****** ** ***** ***** ** ********** ********** ****, **** ***** ********, ****** ********. * ********* ******, *** **-*** ***** *********** «*****… *****… *****…» ****** ****** *********, * ******* ******** *** — ****** ******* ****, ****** * ******** *****. **-********** ******** **********. * ******* ******* * ********. ****** ********** ** ***** * ***** ****** ** ****** ****** ** ******* ****, * ******* * ********** ******. ******* ** * *****, ** *****, ** * *****-** ****** *****, *** ***** *** ** **** ** ****, * ********** *** * ** *********. *** *** ***** ******** *** — ********* *****, ******* ** ****** ********** ****, ********** *****, * ** **** ****** ******** ******* ****** *****. ***** *** *********** ********* **** ****** ** *****. **** *** ******, ******** ************* ***** *****. ****** ***, ***** * ******** ***, **** ******** ***** * *****, * *** *******, * ******** ******. ****** ***** ******** ******* ***** — ******* *******, * ******, ***** ********, * * ************ ******** ****** ********* ****** ****** ** *****. ********, **** *** ****** ** ********. ******, *** *** * ****. ***** **** ******** ******* — ** ** ****** ****, * **** ********** ** ***** * ********. **-********** ******** ****** **********. * ********* **** * ***********. *** ******. * ** **** *********** * ****, * ****** ********** * *******, ********** ***** ** *****, ********** * ****** ******. **********, *** ** *******, *** ***** ** *********. ********** **** ******** * ***********, ***** ****** ********. ******* ***-** **********.

— Так напиши об этом! — воскликнула бабушка. — О чем еще писать, как не об этом? Пусть люди узнают!

— Да это и так все знают, — подала голос Даша. — Не новость.

Бабушка посмотрела в Дашины честные глаза и ничего не ответила. Я думаю, что мы бы с бабушкой поссорились и в этот приезд тоже. Но, к счастью, мне в голову пришла спасительная мысль.

— Бабушка! — позвала я. — Ответь-ка ты мне лучше на вопрос, который меня уже давно интересует. Допустим, существует такая штука, которая может исполнить любое желание. Что бы ты попросила?

— Здоровья, — спокойно откликнулась бабушка. — Только здоровья, больше нечего просить. Вы, девочки мои, к счастью, этого еще долго не поймете. А когда поймете, будет уже поздно. — Она улыбнулась и подмигнула нам очень по-свойски.

Часть 8

Аюрведа

Приморский проспект

Обратные билеты у нас были до Петербурга. Для Даши это стало новостью, и мне, по-моему, так и не удалось ей внятно объяснить, почему я так поступила. Дело в том, что в Петербурге нам предстояло побывать в двух местах: обследовать точку на Приморском проспекте, а также навестить бывшего папиного тренера. И то и другое казалось мне важным. Точка была последней оставшейся, и я надеялась, что найду там Nazi Ort или хотя бы его следы. С тренером же мне хотелось побеседовать хотя бы просто потому, что это был единственный человек, который смог бы мне рассказать о моем отце. Но в Москве у меня было совершенно неотложное дело, и мне требовалось там присутствовать завтра. Поэтому заезд в Питер я спланировала как пробный, чтобы вернуться сюда позже, уже точно зная зачем. Примерно так звучала версия в моем пересказе, хотя на самом деле главную роль здесь сыграл тот факт, что билеты Дортмунд-Москва были только в самый неудобный аэропорт города, который я ненавидела, либо в бизнес-классе, и я пожалела нашу бухгалтерию.

Изложив Дарье Филипповне the situation, я добавила, что ей пора закрепить навыки самостоятельной работы, поэтому в одно из этих мест на разведку поедет она, в другое — на разведку я. Оставив багаж в Пулково, мы кинули жребий — у кого окажется длиннее ноготь на левом мизинце, тот поедет беседовать с тренером, у кого короче — отправится на Приморский проспект. Длиннее оказался у Дарьи, и я отправилась на Приморский проспект с некоторой радостью, потому что слегка побаивалась разговора с тренером об отце. Пусть Дарья вытянет из него информацию о поездках и интересах Кутузова, а я морально подготовлюсь к серьезной беседе, когда приеду в Питер специально для этого.

Петербург как город уникален. Он представляет собой олицетворение типичного российского интеллигента: молодой, но уже постаревший, помятый, обшарпанный, не нашедший своего места в жизни, не научившийся зарабатывать, спивающийся, но гордый и хранящий ряд претензий к окружающим. Мне представляется образ такого сорокалетнего сутулого хрена с залысинами, в сером плаще и треснутых очках. Он защитил когда-то кандидатскую по фонарям в творчестве Достоевского и до сих пор живет с мамой и тараканами в коммуналке, преподает на полставки историю царизма дебилам в судостроительных училищах, по весне репетиторствует с абитуриентами, стыдливо принимая мелкие купюры, и все надеется, что когда-нибудь шестеренки времени повернутся вспять, сменится власть, срочно понадобятся специалисты по фонарям Достоевского, в двери коммуналки постучат вежливые господа в пенсне и позовут возглавить министерство культуры. Окружающая реальность видится ему такой же скверной, как когда-то виделась Достоевскому, именно к ней он адресует все претензии. Ему бы сбрить клочковатую бородку, вымыться как следует в своем коммунальном тазу, прочесть пару книжек, окончить курсы бухгалтеров, вспомнить english и в итоге найти работу менеджером по логистике в крупной строительной фирме, поднимаясь год за годом к директорату. Но он считает, что ему не повезло с эпохой, властью, соседями, женщинами, общим упадком нравов и студентами, у которых морды юных уголовников, и они на днях сперли у него последний мобильник. Естественно, главный предмет возмущений и зависти — это богатый сосед, который покупает иномарку за иномаркой, строит безвкусные коттеджи с куполами, а сам напрочь лишен духовности, никогда не читал Достоевского, а диплом свой купил в переходе на лотке «все по десять рублей». А ведь на его месте мог быть он. Примерно так выглядит претензия Питера к Москве.

То место, куда я попала, меня сильно озадачило. За забором стояло величественное трехэтажное здание: квадратная коробка из мрачного красного кирпича, пышно отделанная золотом и веселой разноцветной лепниной — словно на каземат повесили индийскую слоновью сбрую. Там, где у обычных домов находится подъезд, у питерских, как известно, находится парадное. Здесь же парадное было немыслимо парадного объема и занимало почти весь фасад. Что-то неисправимо азиатское ощущалось в этом. Я вынула свой новый смартфончик и сделала пару снимков. По крайней мере, фотокамера в новой модели оказалась заметно лучше, чем в моем старом, это было приятно.

— Нравится? — раздался над ухом бархатный голос. — В это время года он необычайно красив.

Я обернулась. Передо мной стоял типичный питерец средних лет, одетый в дизайне здания — плащ на нем был строг и мрачен, но на руках искрились неуместно веселые браслеты, а голова оказалась тщательно выбрита и тоже сверкала. Таким же необычным выглядело и лицо — достаточно скуластое и тоже слегка напоминавшее мрачный каземат, на который повесили нечто, совершенно не вяжущееся с общим дизайном: искреннюю улыбку.

— Да, — ответила я. — Это здание великолепно. Я прилетела сюда из Германии, чтобы его увидеть.

Признаться, я рассчитывала, что фраза о Германии удивит обладателя казематного лица с бархатным голосом, и он вывалит мне кучу ценной информации. Но я ошиблась: Германия его не заинтересовала.

— Да, он считается крупнейшим в Европе, — кивнул незнакомец с такой скромностью и кротостью в голосе, словно речь шла про его intima собственность. — Со всего мира приезжают посмотреть…

В этот момент мне показалось, что я, наконец, обнаружила то самое Nazi Ort. Но я не спешила.

— А вы сами — отсюда? — Я аккуратно кивнула на здание.

— Нет места для человека, нет времени, — нараспев ответил он, насмешливо глядя на меня, — есть лишь вечный путь спокойствия, который суть — избавление от страданий.

Это был, очевидно, какой-то пароль, пусть даже интуитивный. Но я не представляла ответа даже в общих чертах.

— В целом солидарна, — произнесла я на всякий случай. — Но жизнь слишком коротка, чтобы посвятить ее беготне от страданий. Человек, чья единственная цель — убежать от страданий, попросту недостоин этого, я полагаю. Страдания — лишь следствие неэффективного жизненного менеджмента и ошибок в логистике жизненного пути. Исправьте их — и вас ждет небывалый рост продаж внутреннего позитива.

На лице незнакомца проступила такая богатая гамма эмоций, которую не опишешь в двух словах. Это выглядело как восторг, с которым человек обернется на свою любимую кошку, если она вдруг заговорит человеческим языком, хотя произнесет откровенную чушь. Некоторое время незнакомец разглядывал меня, а я внимательно следила за ним. Определенно ему мой ответ понравился.

— И давно вы живете в Германии? — спросил он весело и, не дожидаясь ответа, предложил: — Давайте познакомимся, сестра! Меня зовут…

Не дослушав, я протянула ему ладошку привычным жестом.

— Меня зовут Илена Сквоттер.

— Вы разрешите мне вас назвать просто Скво? У индейцев так называли женщин, а вы…

— Нет, — перебила я. — Меня нельзя называть Скво. Можете называть меня Илена Петровна.

— Елена Петровна? — оживился незнакомец. — Елена Петровна! Потрясяюще! Как Блаватскую, да?

— Да, — сухо ответила я. — Как Блаватскую.

— А позвольте нескромный вопрос… — ехидно начал он, но я покачала головой.

— У нас и так слишком много вопросов повисло в воздухе без ответа. Давайте разберемся сперва с ними: я спросила о вашем отношении к вот этому зданию. — Я ткнула пальцем. — Вы меня проводите туда?

— Безусловно, — кивнул он, доставая из плаща реликтовые карманные часы. — Через семнадцать минут откроется.

— Вы так об этом буднично говорите, — произнесла я с укоризной, — словно это гастроном.

Я снова ожидала, что мне наконец объяснят смысл этого здания, но снова не дождалась ясности.

— Как? Вам не нравится немецкая пунктуальность? — усмехнулся он. — Вы же из Германии?

— Вообще-то я не из Германии, — призналась я. — Просто ездила туда. Скажем, за покупками.

— Как интересно, — снова усмехнулся он. — И что купили?

— Парашют и акваланг, — сообщила я. — А моя подруга — примус и фонарик.

Он отступил на шаг и посмотрел на меня с большим уважением.

— И где же все это?

— Осталось в камере хранения. Не идти же сюда с аквалангом, — я снова кивнула на здание, — поймут неправильно, верно?

Но про здание он упорно говорить не хотел.

— О! — произнес он, задумчиво загибая пальцы: — Парашют, акваланг, примус, фонарик… Похоже, вы собрались покорить Вселенную?

— В каком-то смысле, — согласилась я, — хотя ход вашей мысли мне неясен.

— У вас ничего не выйдет, — улыбнулся он и виновато развел руками, словно и впрямь не желал обидеть.

— Почему вы так думаете? — Я изогнула бровь.

— Вы забыли купить что-нибудь для пятой стихии.

— Какой стихии? — удивилась я.

— В Аюрведе стихий, как известно, пять, — охотно начал он. — Вселенная состоит из них. Акаш — это эфир или свет. То есть фонарик. Вайю — воздух, это парашют. Джала — вода, акваланг. Анги — огонь, примус. Последняя же стихия — это Притхви или Дхуми, стихия земли. Надеюсь, вы догадались что-нибудь купить в Германии для покорения земли? Если нет, то мир вам не покорится. — Он снова смешно развел руками.

— А что бы вы посоветовали купить для покорения земли? — спросила я аккуратно. — Лопату?

— Лопату! — фыркнул он. — Это слишком прямолинейно и не в вашем стиле, насколько я могу судить. Земля — это же не просто почва, это и дальние края, и дороги…

— Значит, ботинки? — предложила я.

— Ботинки — это уже ближе, — согласился он. — Но не так символично. Особенно для вашего агрессивного стиля — самосовершенствование и презрение к страданиям своим и чужим. Если вы спрашиваете моего совета, то, учитывая все остальные предметы, что вы перечислили, я бы посоветовал хорошую веревку.

— Веревку? — Я прищурилась и изогнула бровь. — Табуретку и мыло?

— Нет, — тихо засмеялся он. — Зачем понимать так превратно? Я имел в виду просто хорошую веревку — длинную и крепкую. Как самый необходимый предмет для покорения стихии земли.

— Каким образом?

Он пожал плечами:

— Спускаться в пещеры и подниматься в горы, разумеется.

— С какой пещеры посоветуете начать? — спросила я.

— Увы, в пещерах не специалист.

— А с какой горы?

— Думаю, ответ на этот вопрос вы знаете сами, — улыбнулся он, кивая на здание, — если пришли сюда.

В этот момент мне снова показалось, что я наконец нашла то самое Nazi Ort, но наш иносказательный диалог откровенно надоел. Мой собеседник, похоже, получал от него удовольствие, а я — нет.

— Я вам открою тайну, — сообщила я прямолинейно. — Дело в том, что я пока не знаю ничего об этом здании.

— Я заметил, — спокойно кивнул он. — Вы приезжая, у вас не петербуржский выговор. Вы, наверно, прочли о нем в путеводителе. Верно?

Я решила играть в открытую: достала смартфончик и показала точку GPS.

— Я нашла это место по спутниковым координатам, и поэтому я здесь.

— Но вы не практикующая? — уточнил он.

— Пока нет, — уклончиво ответила я. — Так что это за здание, вы можете ответить?

Он снова улыбнулся.

— Могу, конечно. Это — Дацан.

— Что?

— Петербуржский Дацан. Самый крупный в Европе буддийский храм. Сюда приезжают буддисты со всей страны, особенно из Бурятии. Ну и со всего мира тоже. — Он озабоченно посмотрел на меня. — Похоже, вы разочарованы?

Я действительно была разочарована.

— А скажите, my dear friend, — я решила говорить прямолинейно, — если бы в мире существовало место, где можно исполнить любое желание, что бы вы пожелали?

— Просветления, конечно, — улыбнулся он. — А вы?

— Я еще не решила, но просветления мне будет мало.

Он снова тихонько засмеялся.

— Что-то еще можно здесь получить, кроме просветления? — спросила я прямолинейно.

— Это всего лишь храм, — серьезно ответил он. — Он, конечно, может изменить вашу жизнь, Елена Петровна, если вы встанете на путь духовных практик… Но если вы рассчитываете на какое-то чудо, которое произойдет с вами именно в храме… боюсь вас разочаровать. А кто вам рекомендовал это место?

— Мой отец.

— Ваш отец буддист?

Я задумалась, а затем покачала головой.

— Я работаю при Дацане, — сказал он, — если хотите, я покажу вам храм, он уже открылся. Но не стройте иллюзий.

— И что? — спросила Даша, жадно выслушав мой рассказ. Судя по ее уверенному лицу, ей удалось достичь больших успехов, но я не спешила с расспросами.

— Да, в общем, alles, — ответила я, полезла на верхнюю полку и продолжила уже оттуда: — Он провел меня по храму по часовой стрелке. Показал статую Будды. Советовал записаться на лекции и какие-то там практики. У них все в кучу — йога, буряты, вегетарианцы. Единственное, чего я не понимаю, — что там делал мой отец.

У Даши была нижняя полка, но в купе кроме нас никого не было, и она тоже полезла наверх:

— Теперь я расскажу, — начала она, устроившись поудобнее и накрывшись неизменной вагонной тряпкой, про которую нельзя сказать, простыня это или одеяло. — Во-первых, тренер был родом из Бурятии, и он был буддистом. Так что вполне возможно, в храм Кутузов ходил за компанию.

Я приподнялась на локте.

— Вот как? Тогда рассказывайте все с начала, Дарья Филипповна.

— С начала, — уверенно кивнула Даша. — Я пришла к нему домой, но никто не ответил. Тогда я позвонила в соседние квартиры…

— Правильно, — одобрила я.

— И поговорила с соседкой, представившись корреспонденткой журнала «Труд».

— А разве еще есть такой журнал? — удивилась я.

Даша сдержанно кивнула:

— Она тоже так спросила. Я сделала строгое лицо и ответила, что пока существует труд, будет, разумеется, существовать и журнал «Труд».

— Прекрасно! — воскликнула я. — Дарья Филипповна, вы делаете блестящие успехи! А дальше?

— Я объяснила, что пишу статью о советском волейболе, о легендарном тренере Бадмаеве. Она мне не поверила и повела себя настороженно.

— Это странно. А вы?

— Дала ей визитку. После этого она успокоилась и стала дружелюбнее.

— Визитку? Откуда?

Даша покосилась на меня.

— Напечатала еще перед выездом в Германию. А что? Илена, вы же мне сами сказали, что мы будем представлять прессу…

— Не ожидала, — похвалила я. — Итак?

— Соседка, — продолжила Даша, — рассказала, что Романа Игнатовича увезли со вторым инфарктом. Открыла его квартиру — у нее был ключ, показала, как он жил. Бедно жил, одиноко. В шкафу спортивные кубки, на телевизоре статуэтка Будды. Больше ничего обнаружить не удалось, рыться в его вещах я же при ней не могла.

— И это все? — расстроилась я. — Он хоть жив? В какой он больнице?

— Я пробила по справочной. Съездила. Привезла мандарины. Он в реанимации, говорить пока не может. Выправится или нет — неизвестно. Говорила с врачом. Врач сказал — повторный инфаркт на нервной почве, состояние очень тяжелое, ничего сказать нельзя, но шансов мало. К нему не пускают никого, я трижды пыталась под разными предлогами через разный персонал. Никак — только записку передать.

— Записку вы передали, Дарья? — хмуро спросила я.

— Нет. Что я ему напишу?

— Как что? Обнадежить. Я, молодая журналистка, желаю нашему кумиру скорейшего выздоровления, мы знаем и помним ваши заслуги, Роман, как вас там по батюшке, и от имени всего нашего факультета…

— Исключено, — строго перебила Даша. — Именно это его и доконает.

— Почему доконает? — насторожилась я даже не столько ее словам, сколько уверенному тону.

— Есть некие обстоятельства, о которых я узнала от соседки, — загадочно сообщила она. — Ему не надо сейчас получать никаких записок от незнакомцев. Дело в том, что приступ с ним случился не в пустой квартире. К нему приезжала дама. Ее окурки я видела в пепельнице.

— Похвальная прыть у старика, — одобрила я.

Даша покачала головой.

— Это не прыть. Кровать застелена, никакого праздника. Соседка говорит — ссорились, кричали.

— Она подслушивала у двери?

— Я так понимаю, да.

— А о чем они кричали?

— Она не поняла — глуховата, как все, кто любит подслушивать. Говорит, это была не знакомая и не родственница, она ее видела впервые. Поэтому так настороженно и ко мне отнеслась. Они сначала долго о чем-то говорили, потом ссорились, потом кричали. Потом гостья ушла, хлопнув дверью. Соседка долго не решалась беспокоить, потом принялась звонить, потом открыла дверь своим ключом… В общем, она и вызвала «скорую». Она уверена, что эта дама его специально довела до инфаркта — много ли старику надо?

Я посмотрела на Дашу внимательно.

— Мне это очень не нравится, Дарья Филипповна, — сообщила я.

— Мне тоже, — ответила Даша. — Поэтому я вышла в интернет, разыскала фотографию Жанны и показала соседке. Да, это была она.

— Damn it! — подпрыгнула я. — То есть Жанна вытянула из него какую-то информацию и постаралась сделать так, чтобы он не достался нам!

Дарья сдержанно кивнула:

— Теперь я понимаю, Илена, почему вы так спешили попасть в Питер. Но мы все равно не успели.

— Да, — согласилась я, — мы всюду спешим, но никуда не успеваем. Быть проклята эта суета, будь проклят этот корпоратив.

Корпоратив

Пятилетие фирмы всегда отмечается с небывалым размахом. Если фирма не разорилась в первые пять лет, если сумела договориться с ментами, властями, мэрией, не говоря уже о всякого рода мелких кровососах, пожарных, водяных, домовых и прочих санитарах малого бизнеса… Если этот рубеж пройден, если фирму обошли магнитные бури и рейдерские захваты, если на нее не польстился даже самый захудалый депутат или кто-нибудь из ментовского начальства… или даже польстился, но получил убедительный отлуп от более высокопоставленных, с которыми бизнесмен заранее наладил телепатическую связь… То фирме в самом деле есть что праздновать. Пятилетие — праздник молодого бизнеса, полного сил и энергии.

Десятилетие уже отмечается не так пышно. В этом возрасте фирма входит в фазу зрелости и понимает, что глобус своими продажами ей никогда уже не покорить. Поэтому главная ее задача — не дергаться, а заработать на спокойную старость. К десятилетию в фирме накопились долги, по отделам засели склеротическими бляшками неувольняемые поганцы. Директорат устал от энтузиазма, а топ-менеджмент, наоборот, давно освоился, развернулся и активно принялся набивать карманы тем, что ему удалось снизу выжать, а наверх не отдать. Десятилетие фирма празднует всегда более экономно и прижимисто, чем пятилетие. Впрочем, если она все-таки успешна и за пятилетие хорошо поднялась, то прижимистость не сильно заметна — общая смета по-любому выйдет крупной, хотя процент от бюджета выделен гораздо скромнее, чем позволили себе пять лет назад.

Наша Корпорация оказалась в двойственной ситуации, поскольку праздновала одновременно и десятилетие, и пятилетие. Это stupidity объяснялось просто: номинальными владельцами были иностранцы, которые вели бизнес десять лет, а филиал в России — собственно нашу Корпорацию — они открыли пять лет назад. Честно говоря, филиал уже давно жил своей жизнью, плохо подчинялся иностранцам и давно недоумевал, кто вообще такие эти иностранцы и какой в них смысл. Недалек был тот день, когда владельцы это поймут, разразится скандал с тотальной проверкой, и зарвавшийся топ-менеджмент будет выкошен. Но пока гром не грянул, система жила. Не знаю, насколько честно выполнялись циркуляры, спущенные из Европы, но уж приказ отпраздновать как следует день рождения Корпорации был, вне всяких сомнений, подхвачен на ура, поскольку сулил всем участникам совершенно небывалый попил. И все дальнейшие действия руководства были направлены именно на это. Ну скажите, зачем, имея шикарный офис с заводским актовым залом, арендовать для банкета пафосный клуб? Впрочем, к этому попилу бабла я прямого отношения не имела, а следовательно, это дело совсем не мое. Однако понятно, что пропустить такое событие я не могла никак — ведь это было несравненно круче, чем корпоративная пьянка Nuit De Noel.

Объяснив все это Даше, я добавила, что для таких сотрудников, как мы, любой корпоратив — это самый ценный шанс наладить живые деловые связи и контакты, на которых все держится в нашем мире. Даша поняла эту мысль неправильно, потому что пришла в банкетный зал клуба «Jean-Jons» без лифчика, а на ее лице было написано вульгарной губной помадой, что она втайне надеется сегодня проапгрейдить если не семейное положение, то хотя бы служебное или финансовое.

Поэтому я первым делом погнала ее в сортир отмывать излишнее vulgarite в макияже, а пока она это делала, прочла ей небольшую лекцию о том, какие отношения допустимы на корпоративе, а какие нет. Макияжа на ней налипло много, а струйка из крана в люминесцентном сортире текла тонкая — эти идиоты никогда не могут наладить basic сантехнику даже в самых дорогих клубах. Поэтому лекция вышла долгой, и приводить ее здесь я не буду. В основном она включала в себя поименный табель о рангах в нашей Корпорации, а также краткий экскурс в изящные манеры в области личного и гендерного.

Когда лекция была закончена, я позволила Дарье позадавать вопросы и с изумлением поняла, что в своем гендерном развитии Дарья находится на самой низшей ступени. Хоть она не была девственницей физически (и очень этим гордилась), но ее представления об отношениях между man и woman оставались девственными морально. Моральной девственностью я называю особое инфантильное состояние ума, когда главные половые волнения, которые будоражат личность, целиком сосредоточены на стадии знакомства и на всем, что к ней относится непосредственно перед и после. Как ему понравиться? Что ему сказать? Как пригласить? Ответит ли он взаимностью? Как узнать, что он обо мне думает? Как выяснить, что он не женат? Что будет, если я его полюблю, а он меня нет? Бросит он меня после первой близости или не бросит (мужской вариант: даст или не даст)? Если существо задумывается о такой ерунде, это значит, что оно девственно лишено какого-либо жизненного experience в отношениях и его мысль останавливается на проблеме знакомства. Поскольку оно еще не представляет себе, что после этого существует дальнейшая жизнь, полная гораздо более серьезных гендерных проблем, чем lyrique гадание на ромашках. Такие люди перерисовывают из комиксов в блокнотики заветные профили тех фюзеляжей, с какими мечтали бы познакомиться. А их личные блоги покрыты нездоровой сыпью романтических стишков об одиночестве, встрече и разлуке, обычно тоже утащенных из соседнего блога. Своего рода сетевые заболевания, передающиеся половым путем между теми, чьи половые пути пока что не выходят за пределы собственной головы.

— Какие же проблемы могут быть потом? — искренне недоумевала Даша.

— Проблема бюджета, — отвечала я. — Проблема досуга. Проблема легализации измен. Проблема утилизации отношений, в конце концов. Тоже мне, нашла проблему: как познакомиться! Познакомиться и дурак сможет. Что дальше-то ты будешь делать?

— Что такое утилизация? — спросила Даша.

Я вздохнула.

— Утилизация, Дарья Филипповна, это очень серьезная проблема, которую можно сравнить только с проблемой захоронения ядерных отходов. Допустим, вы, Дарья Филипповна, познакомились с молодым аккаунт-менеджером, высосали из него все поцелуи первых романтических недель, выкачали из эфира все посланные им любовные SMS и выкинули засохшие розы цвета пятен старой крови. Которые, кстати, всегда очень утомительно выкидывать, потому что целиком этот кустарник не лезет в мусорное ведро, если стебли не изломать. А если их ломать, то колют руки и сыплют вокруг лепестками и листьями. И вот вы, Дарья Филипповна, в одно прекрасное утро поняли, что жизнь одна, а шутки вашего аккаунт-менеджера тупые, финансовое положение шаткое, жилищная проблема не решена, в ангельском характере стал прорезаться неожиданный эгоизм и собственнические нотки, на макушке обнаружена наметившаяся лысина, а эпическая сила, которая вам с непривычки показалась ежедневной стрельбой очередями из автомата Калашникова, закономерно сошла на нет и стала напоминать редкий выстрел из декоративного травматика раз в неделю. Резонный вопрос: что теперь с ним делать, с этим аккаунт-менеджером, и как ваши отношения правильно утилизировать, не испортив окружающую среду? И это, Дарья Филипповна, проблема куда сложнее, чем вовремя заголить коленку, заработав робкое приглашение на предкоитальный ужин. Как организовать правильный могильник, чтобы не возникло психологического Чернобыля, отравляющего всю дальнейшую жизнь вам, вашим близким и тем аккаунт-менеджерам, перед которыми вы заголите коленку на следующем корпоративе?

— А что тут сложного? — не поняла Дарья. — Ну, объяснить…

— О-о-о, деточка, — усмехнулась я, собственноручно подводя ей ресницы своей тушью. — Вы просто не представляете себе, на что способны влюбленные аккаунт-менеджеры, резко отлученные от груди. Вас ожидают звонки и пьяные сопли, самые униженные извинения и самые грязные оскорбления. Ваши родители, друзья и близкие будут превращены в бесплатных психотерапевтов, вынужденных круглосуточно принимать исповеди единственного пациента. Вам станут угрожать убийством и самоубийством. Вам придется выкинуть старую симкарту. Вас начнут караулить на автобусной остановке с бейсбольной битой, если вы пользуетесь public transit, либо прокалывать шины вашего авто и царапать на нем ругательства. И уж конечно, на стене соседнего дома вместо «Котик, я тебя люблю!» появится свежий экслибрис «Сука, ты еще пожалеешь!» И это еще лучший вариант! Потому что худший — это когда в отношениях так начнет вести себя не он, а вы. Вот об этом и надо думать заранее. А вовсе не о том, как заставить macho de cabrio обратить на себя внимание, не имея стопроцентной уверенности, что оно вам нужно.

— Как-то вы очень сгущаете краски, Илена, — вздохнула Даша. — Может быть, вы мне это объясните потом, а сейчас научите, как сделать, чтобы он гарантированно обратил внимание?

— Кто — он? — строго спросила я, накладывая ей тени.

— Я пока не знаю, — растерялась Даша.

— Так вот это и есть первая проблема. — Я принялась подводить ей губы. — Вы, Дарья Филипповна, должны для себя четко определить, чего вы хотите. И четко отбросить всех тех, кого не хотите. Если вам нужен легкий флирт, веселое времяпровождение и милые сюрпризы, то годится любой macho de cabrio творческой профессии — хоть криэйтер, хоть дизайнер. Если нужна финансовая независимость и свобода, бейте в старший топ-менеджмент из женатых давно и бесповоротно. Если же хотите долгих и спокойных отношений, я бы вам посоветовала целиться в менеджеров среднего звена — это пока ваш потолок. Ну а если вдруг хотите создать семейный проект — чего бы я вам никак не советовала в таком infant возрасте и с такими infant представлениями, — то искать ингредиенты надо вне офиса, не там, где работаете.

Я закончила подводить ей губы, и она тут же этим воспользовалась:

— Почему вне офиса?

— Это долго объяснять, поверьте на слово, Дарья Филипповна. Так будет гораздо меньше проблем и если семейный проект сложится, и если он не сложится. Но если уж вы собираетесь строить семейный проект с кем-то из офиса, то проследите, чтобы это был средненький менеджер без высоких амбиций и запредельного бабла, но с большим потенциалом. Тогда к тому времени, как у вас появится первая морщинка и третий любовник, он доползет до высокого директорского кресла.

— Я, наверно, не смогу стать такой стервой, — вздохнула Даша.

— Почему стервой? — обиделась я. — Запомните, Дарья Филипповна: стерва — это дурное несчастное существо, которое своими метаниями и неудовлетворенными страстями постоянно отравляет жизнь и себе, и своим близким. Настоящая женщина отличается от стервы тем, что метаний и страстей у нее даже больше, но она умеет удовлетворять их так, чтобы близкие ничего не подозревали, а оставались спокойны, довольны жизнью, чудесно украшали интерьер квартиры и единственное, чего боялись, — это потерять ее. В любом семейном проекте это можно заметить со стороны: если муж спокоен как platzhirsch, вальяжен, обласкан, сыт и доволен жизнью, даже если у него рога как у троллейбуса, значит, его хозяйка — по-настоящему умная женщина. А если несчастный, затюканный, униженный и издерганный ревностью — значит, идиотка и стерва. Неужели такие элементалии сегодня еще надо кому-то объяснять?

— Илена, а можно еще один вопрос. Только он глупый…

— Валяйте, — поморщилась я.

— А как узнать, изменяет ли тебе мужчина?

— Это не просто глупый вопрос, а поистине идиотский! Есть подозрение, что ваш мужчина изменяет вам с кем-то? Какие проблемы? Взяла его мобильник, перебила в записной книжке цифры ее номера на свой — и читай все SMS, какие он ей пишет!

— Потрясающе! — выдохнула Даша. — Если б мне такое пришло в голову раньше…

— Вы были бы уже замужем и вынашивали тройню? — Я закончила докрашивать ей лицо, развернула за плечи к зеркалу и кивнула: — Нравится?

— Нравится, — призналась Дарья, удивленно себя рассматривая. — Как так получилось?

— Этому не научишь в сортире клуба, вкус или есть, или его нет, — скромно ответила я. — Просто посмотрите на себя внимательно, Дарья, и запомните, что вам с вашим типом лица косметику надо накладывать именно так, именно здесь и именно в таких количествах. Дайте ваш смартфон. — Я взяла ее мобилку, сделала два снимка — профиль и анфас — и вернула ей: — Распечатайте на хорошем принтере и повесьте дома над зеркалом. А теперь вернемся, наконец, в зал, я и так уже потратила на вас ridiculous amount of time.

В зале творилась бубнилка. Микрофон на сцене плотно оккупировал очередной говорящий пиджак из нашего топ-менеджмента. В далеко отставленной руке он держал распахнутую папку, словно пытаясь тем самым подчеркнуть свою phenomenal дальнозоркость. То ли он проводил пердизиум, перечисляя успехи Корпорации, то ли пытался шутить по заготовленному сценарию, то ли объявлял какие-то призы — этого из зала было не разобрать, и даже планктон, который облепил сцену в десять слоев, вряд ли что-то понимал.

Все вип-столики, конечно, уже оказались заняты, а сотрудники попроще толкались у фуршетных кормушек. Впрочем, сидеть за столиком у меня не было никакого резона. Ловко расталкивая планктон и ежесекундно здороваясь, я прошлась по фуршетному ряду, покидав на тарелку ровно те продукты, которые не помешают беседе и не испортят фигуру. Даша перла за мной как танк, и от этого ее расталкивание планктона получалось неестественно грубоватым. На тарелку она кидала все то же самое — похоже, думала, что наши уроки хороших манер продолжаются. Мне не хотелось сейчас заниматься Дашей — предстояло то, ради чего стоило ждать подобных мероприятий: налаживать деловые контакты и непринужденно решать вопросы. У меня накопилось слишком много проблем, которые я мечтала переложить на чужие плечи, и много сфер, где я могла бы поработать, если удастся в них проникнуть. Кроме того, я надеялась окончательно закрыть вопрос Эльзы Мартыновны. И хотя совершенно не представляла, как и через кого это сделаю, чутье подсказывало, что вопрос Эльзы Мартыновны сегодня решится. Забегая вперед, скажу, что он действительно в тот день решился, но таким резким образом и так неожиданно, что я бы многое отдала, чтобы оставить его нерешенным.

— Илена. — Дарья подергала меня за рукав и зашептала в ухо: — Я все-таки очень прошу, научите меня, как правильно знакомиться.

— Dio santo! — вырвалось у меня. — Дарья, вы попали на бал! Развлекайтесь! У меня здесь дела, и нет времени на уроки ерунды!

— Ну пожалуйста, Илена! — В глазах Дарьи стояли слезы. — Мне это действительно очень важно!

И я сжалилась. В основном из-за того, что было жалко своего труда, если бы слезы из ее глаз действительно сейчас потекли.

— Хорошо, Дарья. Отойдем в сторонку, и слушайте меня внимательно. Я правильно понимаю, что вы пропустили между ушей все то, что я вам говорила? Вас не волнует ни выбор, ни планирование отношений, и ваша моральная девственность со всеми сопутствующими комплексами требует лишь одного: овладеть искусством праздничного пикапа? — Я строго подняла палец и покачала им перед ее носом. — Нет, я не задаю вопрос, я знаю ответ и лишь констатирую. Я преподнесу вам этот урок, если вы так хотите. Правил всего два, Дарья. Первое, что нужно сделать, это подойти к объекту и сообщить ему, что вы им интересуетесь.

— Как? Прямо так и сказать словами? — растерялась Дарья.

— Не обязательно словами. Можно жестами или взглядом. Или потрогать руками его. Или его одежду. Или как-то еще дать понять — тонко, но однозначно. Но если у вас проблема с грацией или креативом, то говорите прямыми словами. Подойдите и скажите. От вас что, убудет, Дарья? Думаете, он начнет вас презирать после этого? В конце концов, ваша молодость, Дарья, слишком коротка, чтобы прошляпить ситуации, о которых будете потом тоскливо вспоминать в хосписе.

— Он очень удивится.

— Разумеется, удивится! Для этого все и делается. Первое правило знакомства — удивить. Не удивив, вы не имеете никаких шансов.

— Как-то это очень по-мужски, — возразила Дарья.

— Ошибаетесь. — перебила я. — Запомните: все то, что я вам говорю — вообще все и всегда, — действует для обоих полов одинаково.

— Я как-то даже… — замялась Дарья, но я снова ее перебила:

— Это было первое правило. В принципе если ваш объект не избалован вниманием, то он уже ваш. Но зачем вам уцененный товар? Поэтому правило второе: сразу же после этого сообщите объекту, что он вашего интереса недостоин. Унизьте его. И вот после этого он точно ваш.

— Как это? — растерялась Даша.

— Тьфу, — разозлилась я. — Дарья, нельзя быть такой непонятливой! Вы пользуетесь тем, что вы у меня одна практикантка. Если бы у меня было сто стажеров, я бы вам поставила зачет в последнюю очередь. Что вам неясно? Первое правило: удивить. Сообщить, что объект вас привлекает, и вы рассматриваете его в гендерном ключе. Второе правило: еще раз удивить, сообщив, что он вас недостоин. Что тут неясного? Современные мужчины тупы, ленивы и закомплексованы, они не умеют добиваться леди. Женщины, впрочем, тоже. Поэтому надо дать ему шанс, сообщив, что леди положила на него глаз. Но чтобы козел не возгордился и не счел леди дешевкой, надо тут же, augenblick, дать ему по рогам, объяснив, что он ничтожество. Что тут неясного?

Дарья поджала губки и повела плечиками с таким видом, что я поняла: нужна демонстрация.

— Дарья, — предложила я, — оглянитесь вокруг и выберите хороший высокобюджетный объект. И я вам проведу демонстрацию.

Даша оживилась и даже облизнулась. Она долго рыскала глазами в толпе и, наконец, указала ресницами на пузатого господина в дорогом костюме, который лениво ковырялся в салате. По лицу Даши становилось понятно, что она замыслила какую-то пакость, как ей казалось. Оглядев еще раз господина, я поняла, что пакость наивной Даши заключалась в вяло поблескивающем на его пальце обручальном кольце. Мне стало смешно.

— Все понятно. Идемте, Дарья.

— А я-то зачем? — заупрямилась она.

— Как зачем? Вы отсюда ничего не услышите. Да вам ничего делать не придется, только смотреть. И хранить мою тарелку. Вперед!

Я вручила Даше тарелку и, расталкивая планктон освободившимися руками, пошла напрямик к пузатому. Остановившись вплотную перед ним, я улыбнулась, стараясь, чтобы мои ресницы лучились восторгом, и нежно потянула к себе его галстук.

— Простите, пожалуйста, — робко начала я и кивнула назад. — Меня зовут Илена Сквоттер, а это мой стажер, Дарья. Мы сейчас говорили о том, что вы — самый красивый мужчина на этом скудном празднике. Этот ваш галстук… — Я нежно помяла рукой полосатую тряпочку. — Скажите, как вам удалось выбрать его с таким вкусом of true dandy?

Толстяк закрыл рот, шумно проглотил свой салат и недоверчиво посмотрел на меня — не разыгрываю ли я его? Но я по-прежнему высвечивала на лице радость с той бесперебойностью, с какой в театральном зале светится зеленый квадратик «Запасный выход».

— Вы разбираетесь в мужских галстуках? — поинтересовался толстяк.

— По своей первой специальности я художник, — вздохнула я, изобразив nostalgie. — Это сейчас я проект-менеджер, так уж сложилась жизнь — деньги, деньги, ну вы понимаете… Но ваш галстук великолепен! Будь я моложе, я бы в вас влюбилась, честное слово!

Толстяк польщенно крякнул.

— А вы как раз молоды! — произнес он и доверительно сообщил: — Этот галстук я в Италии купил. Натуральный шелк.

Я изумленно вскинула ресницы и, как могла, изобразила гримасу.

— Шелк? — переспросила я, отдергивая руку с отвращением. — Натуральный шелк? От гусениц? Гусеница какала-какала, тужилась-тужилась, а вы это — на шею?!

Толстяк открыл рот, пытаясь понять, шучу я или нет. Но я знала, что на моем лице сейчас написано: «ОНА НЕ ШУТИТ!!!»

— Простите… — Я сделала вид, что пришла в себя, и ободряюще, но слегка брезгливо потрепала рукав его пиджака. — Простите меня. Мне надо идти.

Развернувшись, я нырнула в толпу. Даша шмыгнула за мной.

— Что теперь? — спросила она, когда мы отошли на безопасное расстояние.

— Теперь он будет обо мне думать весь вечер, — объяснила я. — Если не робкий — попробует подойти и продолжить знакомство. Если робкий — придется столкнуться второй раз как бы случайно.

— А зачем вы ему сказали, Илена, что вы художник? Думаете, ему нравятся художники?

— Балда! — Я постучала пальцем по голове. — Я сказала, не что я художник, а что я проект-менеджер и зарабатываю деньги. Обозначила свой статус. Чтобы он не думал, что я чья-то дурочка-практикантка или девица из обслуги праздника.

Слова о дурочке-практикантке Даша явно приняла на свой счет и слегка обиделась.

— Но вы заметили, Илена, — произнесла она ехидно, — что он женат?

— И что?

— Как — что? — удивилась Даша. — Женат же…

— И что?

Даша задумалась.

— Понимаете, Дарья, — вздохнула я. — Психология мужчин и женщин одинакова. Различается только анатомический форм-фактор некоторых органов. И если в гендерной психологии есть различия, то они продиктованы именно этим форм-фактором. Мой знакомый айтишник со свойственной айтишникам barbarisch и прямолинейностью сравнивал это с болтом и гайкой. Задача гайки — найти себе надежный болт, задача болта — навинтить себе побольше гаек. Это не значит, что не существует гаек, которые любят пробовать новые болты — все мы такие, если честно. Но можете быть уверены, Дарья Филипповна, уж точно не существует болта, которому достаточно единственной гайки, и он даже мысленно не мечтает навинтить еще что-нибудь. Разумеется, за исключением болтов коротких. В самом широком личностном смысле, — добавила я, заметив, что Дарья покраснела. — Это может быть подавлено или запрещено, но это встроено в психику. Я вовсе не утверждаю, что этот несчастный толстяк, чьего имени мы так и не узнали, теперь снимет свое кольцо и захочет завести небольшой романчик. Я слишком мало сделала для этого. Просто он будет обо мне думать некоторое время и, наверно, даже представлять со всех сторон мой фюзеляж. Дело сделано. А захочу ли я продолжить отношения — зависит полностью от меня. Вот, кстати, и он.

Дарья обернулась: к нам пробивался толстяк, неловко заслоняя ладонями тарелку от чужих плечей.

— Вы так поспешно ушли… — начал он, улыбнувшись.

— Вы пришли реабилитировать свой галстук? — перебила я, но тоже улыбнулась, стараясь сделать улыбку как можно более искренней. — Поверьте, в этом нет нужды — издалека если ничего не знать, ваш галстук делает вас неотразимым! А если знать, из чего он… — Я брезгливо поморщилась.

— Хотите, я его сниму? — задорно предложил толстяк.

— Нет. Вы потеряете свое обаяние.

Толстяк запыхтел и переложил тарелку в другую руку.

— Но, собственно, я хотел спросить теперь у вас: а из чего сделана ваша кофта?

— Хлопок. Чистый хлопок.

— Ага! — Толстяк торжествующе поднял палец, и стало понятно, что он переложил тарелку в другую руку именно ради этого заранее заготовленного жеста. — Но ведь хлопок — это что? Это половые органы растений! Вам не противно?

Я уныло поджала губы, изобразив на лице смесь разочарования и жалости. И смерила его взглядом.

— Господи, — вздохнула я, — вы это что, всерьез?

— Ну… — замялся он, — я тоже шучу, конечно. Я ровно настолько всерьез, как вы всерьез про…

Но я перебила его, пристально заглянув в глаза:

— Но вам же пришло в голову произнести эти слова? Вы спросили: не противно ли мне носить половые органы растений?

— Да, и…

— О чем говорить с мужчиной, для которого половые органы — противно?

Толстяк опешил. Его рот снова удивленно открылся, тарелка в руке жалобно дрогнула, уронив на пол ломтик марганцовочной ветчины, а лицо залилось таким же марганцовочным румянцем.

— Идемте, Дарья, я разочаровалась в мужчинах… — Я взяла Дарью за рукав и потащила в сторону.

* * *

Когда мы снова оказались в безопасности в другом конце зала, я принялась неспешно ковыряться в своей тарелке.

— И что теперь? — спросила Дарья.

— Надеюсь, все, — ответила я. — Я показала вам, как заинтересовать незнакомца. Если бы мне хотелось развить отношения, я бы добавила пряника к кнуту. Сказала бы, например, что мы еще встретимся или что он все равно для меня останется самым красивым мужчиной этого вечера, несмотря на свои чудовищные комплексы. Все понятно?

Дарья кивнула.

— Есть вопросы?

Дарья помотала головой.

— Теперь, Дарья, я займусь делами. Корпоратив — уникальная возможность наладить деловые связи. Ни одна система электронного документооборота не способна в России сделать столько, сколько живое личное общение и простой человеческий взаимозачет. А вы, Дарья, займитесь практикой знакомств.

— У меня так не получится, — помотала головой Даша.

— Дарья, — рассердилась я, — перестаньте строить дурочку! У вас шикарные формы, даже лучше, чем у меня, у вас стильная одежда, у вас безукоризненно наложенная косметика. Теоретически вы способы обаять даже какого-нибудь Позоряна! У вас есть все, чтобы завоевать мир! Или хотя бы этот похабненький корпоративчик! Все ваши проблемы и комплексы — в голове, Дарья! Выкиньте их из головы и действуйте!

— У меня не получится, — снова вздохнула Даша. — Я не владею магией.

— Чем?! — изумилась я. — Чем не владеете?

— Магией, — повторила Даша.

Я отстранилась и посмотрела на нее внимательно.

— Дарья Филипповна, вы с ума сошли? Какая, до бiса, магия?

— Офисная.

Я в сердцах топнула ногой.

— Бака! Я ее стажирую, стажирую, учу, учу, натаскиваю, натаскиваю, показываю ей все, разжевываю, — а она как эти дуры, магия-магия… Какая магия, Дарья? Где тут магия? — Я выразительно пощелкала пальцами в воздухе. — Вот они все фокусы перед вами, что неясно? Что недоступно?

Даша вздохнула и бросила на меня взгляд из-под ресниц.

— Илена, но про вас все знают, что вы владеете магией. Вы можете приворожить, отворожить, можете уволить или навести премию… И с мужчинами у вас так легко все получается… Я же не дурочка, я понимаю. Но вы не хотите меня научить своей магии, а рассказываете ерунду. Вы на моих глазах колдовали на увольнение, и всегда срабатывало! Это тоже, скажете, в голове?

— Это не магия, — сказала я сухо.

— А что тогда?

— Это другое.

— Что другое?

— Дарья, мы не об этом.

— Научите меня, Илена! Пожалуйста! Научите меня магии! — Даша умоляюще сложила руки на груди, пытаясь не уронить тарелку — это вышло неуклюже. — Научите меня! Иначе зачем вы вообще меня учите, если не рассказываете главного?

— Дарья! — рассердилась я. — Какого хелла вам от меня надо? Я вас учу всему, что знаю сама! Я вам только что показала технику приворота! Считаете, что это магия? Хорошо, пусть магия! Эта магия теперь ваша! Идите, damn it, действуйте!

— У меня не получится, я знаю, — снова покачала головой Даша. — Вы меня учите только внешнему. А внутреннее, магическое…

— На сегодня хватит, — сухо отрезала я. — У меня здесь полно дел.

Дарья уныло кивнула, но никуда не ушла. Я огляделась. В толпе вокруг шныряли знакомые и незнакомые лица, за вип-столиками клубился топ-менеджмент, а на сцене корпоративный пердизиум сменился живой музыкой. Маленький черноволосый селебрити, разменявший в свое время блестящую рок-карьеру на корпоративный чёс, подпрыгивал и пел свои хиты, которые давно навострился писать на одну и ту же мелодию, меняя лишь текст. Он прыгал и гримасничал, словно делал привычную утреннюю зарядку, и хиты его были так же милы, как пятнадцать лет назад, в моем детстве, но вот глаза на лице отсутствовали: мозг его был не на этой сцене, а в загородном коттедже, куда завтра в полдень привезут новый холодильник, и надо будет договориться, чтобы заодно вывезли старый. Впрочем, может, никакой доставки холодильника не было, и не было коттеджа, а думал о какой-нибудь другой бытовухе. Но все равно он выполнял свой комплекс упражнений, который делает раз в неделю на корпоративах с многолетней отточенностью кофейного автомата, и глаза не могли этого скрыть. Fuck my life, подумала я, с жалостью наблюдая за ним.

— Ну здравствуй, Леночка, — раздался над ухом голос павлика, и я изумленно повернулась.

Надо сказать, своего последнего павлика я никогда не видела вживую: мы познакомились в сети полгода назад, он мне чем-то приглянулся, и я его обаяла. Пару раз мы поболтали по телефону и разок поимели киберсекс. После этого я уверенно записала его в свои павлики и пользовалась им довольно часто, выдавая разные мелкие поручения или обращаясь за консультацией, поскольку он неплохо шарил в компьютерах. Кажется, его даже звали Павликом. Был он толковым, ненавязчивым и ироничным, а ко мне был неизменно добр, всегда радостно вилял хвостом, хотя удивлял иногда неожиданными замечаниями.

Сейчас передо мной стоял среднего роста паренек, плечистый, совсем чуть-чуть полноватый, что его, впрочем, не портило. У него была короткая стрижка и узкие клубные очки с довольно большими диоптриями.

— Павлик? — Я изогнула бровь. — Вот ты, значит, какой… И что ты здесь делаешь, радость моя?

— То же, что и ты, — улыбнулся Павлик. — Познакомишь меня со своей стажеркой? Ей скоро идти.

Я обернулась. Даша разглядывала моего Павлика во все глаза, и это мне не понравилось почему-то.

— Дарья Филипповна, — представила я Дашу. — А это Павлик, мой старый виртуальный друг.

Павлик чуть поклонился Дарье и галантно козырнул, приставив два пальца к дужке очков.

— Так что ты здесь делаешь, Павлик? — повторила я.

Павлик снова загадочно улыбнулся, но неожиданно подала голос Дарья:

— А он здесь работает. Я его видела в офисе.

— Это правда? — удивилась я.

— Правда, — подтвердил Павлик. — Я работаю в Корпорации уже четыре месяца.

— Четыре месяца?! Почему ты мне этого не говорил?

— А ты не спрашивала, — ухмыльнулся Павлик.

— А почему я тебя никогда не видела?

— О! — Павлик многозначительно поднял палец. — Не торопи события. Именно об этом я и хотел с тобой сегодня поговорить. Но только без Даши.

— Почему это без Даши? — возмутилась я. — Она, конечно, дуреха, но у меня от нее нет секретов!

— Поверь: есть вопросы, в которые бы ты очень не хотела посвящать свою Дарью Филипповну. Даже если они сугубо деловые, — добавил он, весело наблюдая за моим лицом.

— Нет, Павлик, мы будем говорить при Даше, — решила я.

— Как скажешь, — согласился Павлик. — Но только потом без обид, ладно?

— Не слишком ли ты интригуешь? — строго спросила я.

— Я скоро. — Павлик кивнул и вдруг исчез в толпе.

Я повернулась к Даше:

— Быстро отвечай: кто он? Где ты его видела?

— В Корпорации видела, у меня хорошая память на лица…

— Где именно видела? Кто он? В каком отделе?

— Я не знаю! — Даша помотала челкой. — Встречала его в коридорах пару раз, на проходной сталкивалась, и еще он в толпе стоял, когда ты телевизионщицу чморила…

— Почему чморила? — обиделась я.

— Потому что ее после этой передачи уволили. Так там и сказали — магия действительно работает, потому что ведущую мы увольняем. А потом мне звонили, хотели тебя найти и пригласить на ее место, но я контактов не дала.

— Правильно! — похвалила я, продолжая растерянно оглядываться. — Куда он делся, черт побери? Ты его не видишь? — Я снова завертела головой, но Павлика нигде не было. — Куда он вообще пошел, в какую сторону?

— Илена Петровна, — ухмыльнулась Даша, — а что это вы так им заинтересовались?

— Ничего я им и не заинтересовалась! — обиделась я. — Павлик как павлик, сто лет его знаю.

— Я же вижу, заинтересовались, Илена Петровна! — повторила Даша.

— Прекратить! — цыкнула я. — Болтать будем по моей команде.

В этот момент появился Павлик. В руках он умудрялся держать три больших бокала, доверху наполненных красным вином, и большую тарелку с нарезкой породистых сыров.

— Идем, — кивнул он. — Я там припас место, только продуктов надо было нафуршетить…

Место оказалось самым дальним вип-столиком, уже почти опустевшим — последний вип неуклюже стягивал свой пиджак со спинки стула, а тот не хотел слезать. Вышколенные официантки незаметно убирали со скатерти грязные тарелки. Поставив на столик свою добычу, Павлик дружески распрощался с випом, который понимающе оглядел нас с Дарьей, ухмыльнулся Павлику, отечески похлопал его по плечу, указал официантке пальцем на Павлика и нас двоих, после чего ушел.

— Мой начальник, — объяснил Павлик. — Да вы присаживайтесь, не стойте, это теперь наш столик.

— Ты выгнал всех випов? — удивилась я. — Ради нас?

— Офисная магия, — хохотнул Павлик, но, увидев мое вытянувшееся лицо, объяснил: — Они в казино поехали. Я просто договорился, что столик останется нам. Садитесь.

Я села, заложив ногу за ногу, взяла бокал и пригубила вино. Вино оказалось вкусным.

— Итак, Павлик, о чем ты хотел поговорить?

— О тебе, Леночка.

— Фи, как это банально. Вопросы отношений…

— Нет, чисто деловые, — перебил Павлик очень по-деловому.

— Боюсь, как бы это не оказалось совсем скучно.

— Кому будет скучно? — удивился Павлик. — Мне скучно не будет. Даше — если ты, конечно, не передумала ее посвящать — будет и вовсе незабываемый аттракцион. Только возьми с нее подписку о неразглашении.

— Скучно будет мне, — перебила я.

— Нет, — Павлик качнул очками, — уж тебе-то точно не будет скучно.

— Уверен?

— Стопроцентно.

Я подцепила зубочисткой сыр. Сыр тоже оказался неплохим.

— За встречу! — поднял бокал Павлик. Мы чокнулись. В этот момент прямо передо мной нарисовался толстяк в гусеничном галстуке.

— Не помешаю? — задорно начал он, одновременно плюхаясь на четвертый стул. — Так вот, в продолжении нашей беседы о галстуках… А вот шерсть? Как насчет шерсти?

— Знакомьтесь, — я хмуро кивнула толстяку на Павлика, — это Павел, телохранитель моего мужа. А это, — я кивнула в сторону толстяка, — стоит стул моего мужа. Он сейчас вернется. Как вас зовут?

— Константин… — растерянно пробормотал толстяк, опасливо освобождая стул.

— Константин, — строго сказала я, — у нас тут небольшой серьезный разговор. А что касается галстуков, — я кивнула на Дашу, — Дарья Филипповна чуть позже вам с удовольствием изложит нашу позицию по галстукам. Было очень приятно пообщаться! — Я пожала его ладошку с дежурной улыбкой, и он быстро удалился.

— Уф… — произнесла Даша.

— Да уж, — согласилась я, тряхнула головой и повернулась к Павлику, который наблюдал всю эту сцену с ехидной улыбкой. — Надеюсь, больше он не появится. Итак, о чем же ты хотел поговорить, Павлик?

Павлик на миг задумался и положил в рот кусок сыра.

— Можно я буду о тебе говорить в третьем лице? — предложил он.

— Зачем?

— Так красивее.

— Любишь красивости?

— Не могу отказать себе в удовольствии.

— Валяй.

— Итак, — начал Павлик, — Лена Сквоттер очень удивилась, почему никогда меня не встречала. Мы сперва выясним этот момент, потом решим вопрос с Дашей, а потом уж приступим ко всему остальному. Лена Сквоттер обладает бешеной энергией, и обитатели нашей Корпорации совершенно справедливо считают, что это офисная магия. Лена Сквоттер работает в Корпорации полгода. Она любит путешествовать с этажа на этаж, она завсегдатай всех курилок и буфетов, она успела познакомиться со всеми и со многими завязала деловые контакты. И ее тоже знают многие — я сам наблюдал, как к тебе здесь подходят здороваться то один, то другой, да и этот Константин к тебе явно…

— Сбиваешься со стиля, — одернула я Павлика. — И про Константина вообще забудь. Продолжай.

— О'кей, — кивнул Павлик. — Есть в Корпорации лишь один отдел, а я именно в нем и работаю, с которым Лена Сквоттер совсем не спешит познакомиться. Это — отдел безопасности.

— Та-а-ак, — протянула я. — Начались угрозы?

— Иленочка, — Павлик ласково положил ладонь на мой локоть, — давай сразу договоримся: я не враг, я твой друг.

— Уверен?

— Абсолютно, — убежденно кивнул Павлик. — Ты мне, как друг и как женщина, важнее всей нашей Корпорации.

— Я не твоя женщина, — поправила я.

— Об этом мы поговорим в другой раз.

— Все-таки это шантаж?

— Ни в коей мере. Мне от тебя ничего не надо, я просто хочу помочь, для того и начал эту беседу.

— Помочь? Мне?

— Да.

— Хорошо, — усмехнулась я. — Продолжай, самоуверенный Павлик.

— Вопрос следующий: мы все-таки будем продолжать беседу при Даше или наедине?

— Я сказала же четко: при Даше.

— Хорошо, тогда начнем совсем издалека. Я буду рассказывать, а магистр офисной магии Илена Сквоттер станет поправлять, если я что-то спутаю. Итак. Шесть месяцев назад Илена Сквоттер решила сменить образ жизни. Ей надоел киберсквоттинг, ее утомила суета вокруг сайтов и малобюджетных дизайнерских проектов, ей понадобился выход на серьезный рынок. Ей хотелось простора, да и финансовые дела пошатнулись. И тогда Лена Сквоттер делает то, что сделал бы любой другой человек: она решает отправиться на работу в хороший офис.

— Пока все верно, — сообщила я.

— Лена Сквоттер читает в сетевых новостях статью о российском филиале знаменитой Корпорации, которая разработала систему электронного документооборота и сама первой его внедрила. Потом Корпорация занялась банковскими системами, потом прикладными задачами, успешно разрослась, разбогатела, подгребла под себя IT, интернет, дизайн, бренднейминг и еще кучу сфер, которые Лене Сквоттер интересны. Если не ошибаюсь, эта статья была на «ленте»?

— На «вестях», — поправила я. — Но в целом пока все верно. Красивая была статья, помню. И решила я пойти в Корпорацию действительно после этого.

Павлик поднял бокал, но чокаться не стал — просто сделал глоток и закусил сыром.

— И вот Илена Сквоттер изучает на сайте Корпорации список вакансий и подает заявку на собеседование. У нее нет высшего образования, у нее нет личного портфолио, у нее нет ничего, что требует Корпорация. Поэтому она идет на собеседование с голыми руками. Хотя в заявлении указала кучу дипломов и мест работы.

— Она знает все языки! — перебила Даша.

— Ну, разумеется, — откликнулся Павлик с интонацией, в которой чувствовался атомный заряд иронии. — Лучший в мире филолог блестяще читает и переводит с помощью онлайн-переводчика. Но мы не об этом. Итак, Илена Сквоттер получает приглашение на собеседование. Собеседование проводит один из кадровых психологов, ее звали Настя. Итак, Илена Сквоттер получает на вахте синий гостевой пропуск, проходит турникеты и шлепает на второй этаж в кабинет собеседований.

— Не шлепает, а цокает, — поправила я. — Я была на каблуках.

— Извини. — Павлик снова коснулся ладонью моего локтя, и мне это снова понравилось. — Конечно, на каблуках, я видел архивную запись с внутренних камер.

А вот это мне совсем не понравилось.

— Итак, — продолжил Павлик, — Илена проходит на собеседование в назначенный час, терпеливо ждет своей очереди и заходит в кабинет на первый этап собеседования. Кадровому психологу Насте сразу не нравится Илена Сквоттер. Во-первых, она пришла без документов, перечисленных в резюме. Во-вторых, ведет себя чересчур самоуверенно, пытается прессовать Настю, ставить ее на место… Короче, ведет себя совсем не так, как положено себя вести юной девушке, претендующей на должность секретарши.

— Секретарши? — изумилась Даша. — Илена начинала карьеру с секретарши?

— Нет, конечно, — успокоил ее Павлик. — Разве наша Илена пойдет в секретарши? Конечно, нет. Но вакансия была именно на должность секретарши. И это собеседование Илена Сквоттер блестяще провалила. Оно заняло совсем мало времени, ее отсеяли сразу: не дали компьютерный тест из 540 вопросов, не проверили потность ладошек на «полиграфе»… Проще говоря, Настя сразу указала Илене Сквоттер на дверь, вежливо сообщив, согласно инструкции, что к секретарше в Корпорации предъявляются иные требования. И что Илена Сквоттер достойна большего, и что Настя желает ей найти место по призванию, но непременно в другой фирме. Илена Сквоттер не спорит и уходит.

— Почему же не спорит? — удивилась я. — Еще как спорит!

— Я просто фантазирую, — объяснил Павлик. — Реконструирую события полугодичной давности. Меня же там не было, я здесь еще не работал.

— Ты из-за меня устроился сюда? — догадалась я.

— Отчасти из-за тебя, — признался Павлик. — А отчасти меня устроили условия.

— Ладно, фантазируй дальше, реконструктор. Но учти: дальше я не стану ничего комментировать.

— Разумеется, — кивнул Павлик. — Дальше комментировать тебе совсем не надо.

Он надолго задумался. Я не торопила его — сидела и думала о том, что он прав: Даша в этой беседе лишняя.

— Скажи, а Дарья Филипповна все-таки как-то связана с вашим отделом? — поинтересовалась я.

— Нет. Она действительно твоя честная практикантка. Хотя должен сказать: если бы ее не было, то не было бы и этого разговора. Все действительно началось с Даши, развернулось по цепочке и докатилось до меня… Итак, продолжаем фантазировать. Мы остановились на том, что Илена Сквоттер, изображая лицом возмущенную невинность, уходит с собеседования. Она идет к выходу, ее каблучки цокают по коридору, а ей хочется в туалет.

— Можно опустить эти vulgar подробности? — попросила я.

— Извини, — Павлик снова нежно тронул меня за локоть, — но эти подробности никак опустить нельзя, потому что они ключевые и зафиксированы камерами. По крайней мере, камеры видели, как Лена Сквоттер спрашивает в коридоре у прохожей барышни, где здесь туалет, а та ей указывает рукой, куда свернуть.

— В дамском туалете Корпорации тоже видеонаблюдение? — усмехнулась я и вдруг поняла, что последнюю минуту нервно и совсем не элегантно грызу зубочистку.

— Этот вопрос мы пропустим, — деликатно ответил Павлик, — продолжим фантазировать. Илена Сквоттер заходит в кабинку и вдруг теряет там свою розовую флешку — небольшую, дешевенькую, на полгигабайта. На флешке записана презентация какой-то непонятной зарубежной компании, которую Илена, видимо, наугад скачала из интернета. Еще одну такую же флешку она забывает, например, на полу в соседней кабинке, а еще одну — и возле раковины на сушилке для рук. Еще одну случайно роняет на полу в коридоре — идет, задумчиво крутит на пальце, останавливается у стенда и роняет. Очень неосмотрительно, кстати: это было прямо под камерой наблюдения. Розовую флешку она забывает также в буфете, в другом туалете, в холле… Но это уже не важно, да и не знаю я всех этих подробностей. Интересно?

— Очень интересно! — выдавила Даша.

— Ты же работаешь только четыре месяца, — напомнила я. — Что ж ты врешь, что смотрел в камеры?

— Так устроена наша СБ. Первую неделю хранится видео, еще полгода — разреженные кадры, вот их я и листал.

— А что это за презентация на розовой флешке? — спросила Даша азартно.

— О, презентация… — Павлик усмехнулся и задумчиво отпил из бокала. — Флешек было, наверно, не меньше десятка, и, наверно, все розовые — чтобы выглядели как рекламный вброс из одной партии. У меня есть экземпляр, я нашел. Девочки и мальчики нашей Корпорации — особенно наши зоркие девочки — в первый же день обнаружили флешки и понесли из туалетов на свои рабочие места смотреть, что же там. Розовая флешка, на голубеньком шнурочке, кто-то обронил… Надо посмотреть, может, вернуть надо? В общем, какая-то из флешек оказалась воткнута в компьютер.

— Девять из десяти, — не удержалась я, хотя поклялась молчать.

Павлик посмотрел на меня внимательно и продолжил:

— Вставили в компьютер, в там — мультик! И не только мультик. Кроме мультика, на флешке простенький, но редкий и хитрый троянчик. Который сел в тот же день во внутреннюю сеть Корпорации. — Павлик вздохнул. — Виндоус так красив и прост в настройке, он такой подарок для отдела айтишников, но такая головная боль для отдела безопасности… В итоге наша Илена Сквоттер — точнее, не она сама, а один ее загадочный друг — в тот же вечер попадает сначала в сеть Корпорации, а оттуда — помощник у нее был очень грамотный — попадает в святая святых, в красу нашу и гордость: центральную нашу, единую нашу систему электронного документооборота.

— Как это? — не поняла Даша.

— Как-то так, — усмехнулся Павлик. — А дальше все уже понятно. Даже загадочный зарубежный помощник больше не нужен. Пару дней Илена Сквоттер осваивает систему. Изучает пути хождения документов, собирает сигнатуры и, наконец, запускает в систему свой самый первый приказ. Мы уже догадываемся какой? Приказ об увольнении кадрового психолога Насти. Которая так не понравилась Илене Сквоттер, что она почему-то не желает ее встретить в коридорах офиса. Подписанный документ идет по всем официальным каналам. А поскольку Корпорация огромна, и мало кто представляет, кто в каком отделе работает и кто чем управляет, то никто, кроме сослуживцев, не удивляется пришедшему откуда-то сверху приказу об увольнении бедной Насти. Настю вызывает начальник отдела — хороший, грамотный психолог по кадрам. Он говорит ей много хороших и добрых слов. Благодарит за работу и выражает сожаление, что руководство приняло решение о сокращении Насти. С которым лично он не согласен, но поделать ничего не может. Настя собирает вещи, прощается с коллегами и уходит, наверное, плакаться к своему лечащему психотерапевту, потому что психологи так устроены. А тем временем Илена Сквоттер выписывает приказ о выдаче себе постоянного пропуска и выходит на работу в Корпорацию. Нет-нет, она не настолько безумна, чтобы специальным приказом принять себя на работу в Корпорацию — зачем ей эти следы? Поэтому единственное, что отличает ее от остальных сотрудников, — она не является сотрудником и нигде не числится. У нее нет отдела, нет рабочего места, у нее нет ничего. У нее нет даже зарплаты. Илена Сквоттер — самый очаровательный в мире офисный паразит в самом хорошем смысле этого слова. Отныне она каждый день приходит в офис и добросовестно работает.

— А смысл? — изумилась Даша. — Какой тогда смысл, если она не получает зарплату?

Павлик усмехнулся и покачал остатками вина в бокале.

— Смысл простой. Поскольку все дела в офисе построены на связях, взаимозачетах и откатах, наша Илена Сквоттер берется за работу со всей присущей ей энергией и добивается великолепных результатов. При этом у нее нет начальства, у нее нет обязанностей, она делает только то, что хочет, она сама выбирает себе проекты, она не в системе, она не проходит даже по черной кассе. Но ей перепадает довольно много черного нала. А еще больше она получает от взаимозачетов, разруливая самые разные истории и дела. Кое-что по интернет-проектам она берет делать сама с помощью своих помощников. В принципе она отбивает клиентов у Корпорации. Но только самых мелких и очень аккуратно. А главное, она получает от этой офисной суеты кайф и чувствует себя при деле.

— То есть она ворует? — спросила Даша.

— Нет, я такого не говорил, — покачал головой Павлик. — Она просто не делится откатами, потому что ей не с кем делиться — над ней нет никого. Например, она получает богатые подарки от фирм-партнеров — те думают, что она из топ-менеджмента, и вовсю расходуют на Илену подарочный бюджет. Конечно, подарки предназначались не ей. Но украла ли она что-то с точки зрения УК? Да, она устраивает дела, она спасает заваливающиеся проекты, она, черт побери, реально работает! Она работает больше, чем все офисные дармоеды, сидящие на окладах! Она приносит Корпорации совершенно реальную прибыль. Один миллион шестьсот тысяч рублей — такова выгода, которую Илена Сквоттер принесла Корпорации за полугодие по самым грубым прикидкам. Конечно, она запускала свою изящную руку в кормушку — она проводила через единый документооборот свои многочисленные платежки, представительские расходы, командировки, которые выписывала сама себе. И даже Дашу она одевала за деньги Корпорации. Но юмор в том, что эти затраты совершенно несравнимы с той прибылью, которую Илена Сквоттер реально приносит своей деятельностью. Наверно, это уже не паразитизм, это симбиоз. За это Илену Сквоттер уважают все — от секретарши до директората. Илена Сквоттер перезнакомилась со всеми и старается как можно реже пользоваться доступом в систему документооборота, хотя контроль над ним хранит железный. Большинство вопросов Илена Сквоттер пытается решить в рабочем порядке за счет личных знакомств и связей, которые растут с каждым днем. Именно поэтому она толкается в курилках и буфетах, именно для того ходит по всем отделам подряд. Ну, кроме, конечно, отдела безопасности, которого очень боится. Никто в Корпорации точно не знает, в чьем отделе она работает и какая у нее должность, но ей постоянно поручают важные дела и проекты. Илена Сквоттер выполняет их блестяще — с большой выгодой для Корпорации и ощутимой пользой для себя. Все идет гладко, и все довольны, но, наконец, градус абсурда достигает предела: Илена Сквоттер так прекрасно себя зарекомендовала, что к ней направляют юную стажерку Дарью. Дарья честно проходит по ведомостям и закрепляется за Иленой Сквоттер. И тогда могучая система электронного документооборота выплевывает приказ о прикреплении Дарьи к Илене на стол человеку, который эту электронную систему люто ненавидит, а привык работать старыми методами. И этот человек — в своих фантазиях мы назовем его Эльза Мартыновна Дубовая — заведует тем дальним отделом, где виртуальная машина приземляется из заоблачных серверов в бумажную реальность, где в папках подшиты и разложены трудовые книжки, справки и копии паспортов. Проще говоря, со всей своей старорежимной въедливостью Эльза Мартыновна вдруг обнаруживает, что в ее многочисленных шкафах нет трудовой книжки Илены Петровны Сквоттер. И вообще не числится никаких документов на это имя. И вообще этого имени нет в учетных записях. Эльза Мартыновна хорошо понимает, чем ей грозит потеря чужих документов, и начинает тихое расследование. Которое… не приводит ни к чему. Нигде Эльза Мартыновна не может обнаружить следов Илены Сквоттер, хорошо известной всем работницы и офисной колдуньи. Но в колдовство старорежимная Эльза Мартыновна не верит, она верит только в бланки, печати и росписи в ведомостях. Что делать? Нашла коза на кабель, как говорит народная мудрость. Илене Петровне бы уволить госпожу Дубовую, но вот незадача — все это блестяще удавалось с Настей, Машей, Катей, Женей, Эльвирой, Мариной и даже с господином Соловьевым — бывшим начальником отдела арендного маркетинга. Но в силу некоторых особенностей офисная магия электронного документооборота совершенно бессильна против Эльзы Мартыновны, поскольку именно она и есть то конечное звено цепи, где виртуальность лезет в принтер и становится реальностью. Именно Эльзе Мартыновне вынимают из принтера и кладут на стол те листки приказов, на которые она ставит совсем не виртуальную печать. Она и есть хранительница этой печати, и заставить ее поставить печать на приказе о своем увольнении никак нельзя, потому что у Эльзы Мартыновны возникнут вопросы, которые она обязательно побежит решать, причем не только наверх, но и в отдел безопасности. А человек она решительный. И кончиться это может для Илены Сквоттер достаточно скверно. Поэтому Илена Петровна Сквоттер ведет с Эльзой Мартыновной Дубовой тихую войну. Эльза Мартыновна копает все глубже, а Илена пытается всеми правдами и неправдами, надавив на все доступные ей связи, сделать так, чтобы уволить Дубовую приказал кто-нибудь из реальных уполномоченных лиц. Чтобы, когда начнутся разборки, он смог подтвердить — да, это был мой приказ. Но у Илены это никак не получается. Она злится, но ничего поделать не может. Лена, ну зачем ты уволила Марину? Она ж не виновата. Позорян думает, что это сделал Карасев за измену, Карасев думает, что это сделал кто-то из его подчиненных, узнав о ее романе с Позоряном, сама Марина уверена, что это черное колдовство Илены Сквоттер, она даже пыталась обращаться к знахарке с просьбой снять порчу…

— Это-то тебе откуда известно? — поинтересовалась я.

— Мы же просто фантазируем, — напомнил Павлик. — Короче, Илена Сквоттер жестко мстит всем тем, кто не смог ей помочь. А помочь ей не может никто. И кончается история тем, что Эльза Мартыновна все-таки приходит в отдел безопасности, излагает ситуацию и просит проверить Илену Сквоттер. На что ей, разумеется, отвечают, чтобы она прислала официальный рапорт через центральный документооборот. Эльза Мартыновна, скрипнув зубами, пишет докладную в отдел безопасности про Илену Сквоттер, которая саботирует работу кадровиков, хамит и все такое. А Илена ее вовремя находит и из системы документооборота стирает. Стирать такую вещь опасно, но и допустить, чтобы ее прочли, она тоже не может. Сложная проблема. Эльза Мартыновна не ленится ходить на третий этаж, где собственноручно осведомляется, дошла ли ее докладная. А ей отвечают, что не дошла, и Эльза Мартыновна пишет новую докладную. А Илена ее снова вовремя находит и стирает. Понятно, что так не может продолжаться бесконечно. Наконец одному из работников отдела безопасности поручают отследить, куда теряются жалобы старой ведьмы на ведьму молодую… На счастье Илены, человеком, которому это поручили, оказывается ее старый знакомый доброжелатель Павлик. И он решает рассказать эту историю самой Илене Сквоттер. Вот такая офисная магия.

Павлик откинулся на спинку стула и допил остатки вина из бокала. Даша сидела с открытым ртом и переводила взгляд с меня на Павлика и обратно. Я молча грызла зубочистку и смотрела вдаль.

— Илена, это правда? — тихо спросила Даша.

Я пожала плечами.

— Вы же слышали, Дарья, это фантазия Павлика, — ответила я задумчиво. — Он нам приготовил действительно увлекательное цирковое представление.

— То есть это вранье? — требовательно спросила Даша.

— А как вы сами думаете, Дарья Филипповна? — ответила я вопросом на вопрос.

— Я уже не знаю, что думать, — призналась Даша.

— Ну а что думает Илена Сквоттер? — спросил Павлик, бросая в рот последний ломтик сыра. — Еще вина принести или фруктов?

— Илена Сквоттер думает, — мрачно сообщила я, — что Дарья останется продолжать праздник, забыв обо всех сказках, что здесь слышала. А Павлик и Илена отправятся продолжать праздник домой к Илене, потому что такие разговоры лучше продолжать в постели.

Павлик от неожиданности выронил пустой бокал на стол — к счастью, тот не разбился.

— Прямо так? — удивился он.

— Да, — строго сказала я. — Ты же этого добивался? Прямо так. Павлик это заслужил, я полагаю.

— Это шантаж или взятка? — поинтересовался Павлик.

— Ни то ни другое. Это рассудительная предосторожность.

— А если Павлик откажется? — усмехнулся Павлик. — Если Павлик не такой? Если для Павлика это слишком неожиданно? Если Павлик предпочитает не торопить события, познакомиться, узнать друг друга получше?

— Павлик не откажется, — ответила я. — Ну что за мужики пошли нынче?

И тогда Даша произнесла капризно и с вызовом:

— Так я не поняла, мне зачет по практике никто не поставит, что ли?

Постельная сцена

Попав ко мне домой, Павлик долго и с удовольствием осматривался, словно примеривался, насколько комфортно ему тут будет жить. И только когда я начала раздеваться в прихожей прямо перед ним, он отвлекся от оглядывания стен и уставился на меня. К тому времени я уже успела скинуть всё, кроме нижнего белья.

— Ты сам раздеваться будешь? — спросила я его. — Что стоишь-то? Снимай с себя все, бросай одежду здесь, жду тебя в спальне.

Я повернулась к нему dessous, прошлепала в спальню и забралась под одеяло. Вскоре сюда зашел и Павлик — голый и слегка смущенный, как любой человек, оказавшийся голым чуть более неожиданно, чем планировал.

— Закрой дверь плотно и залезай под одеяло!

— Может, включим музыку? — предложил он. — И выключим свет?

— Это уже совсем лишние предосторожности, — ответила я, откидывая одеяло. — Залезай быстрей.

Он послушно полез под одеяло и протянул ко мне руки, но я отодвинулась и отпихнула его:

— Не так быстро. Сначала мы поговорим по-настоящему о наших служебных делах.

— О делах? — Павлик приподнялся на локте и изогнул бровь иронично: — Я, конечно, знал, что служебные дела тебя возбуждают, но не думал, что даже в постели.

— Итак, — начала я. — Во-первых, только здесь и сейчас я готова признать, что ты меня вычислил абсолютно шикарно. Уважаю.

— Спасибо, — кивнул Павлик.

— Заметь: я призналась в этом только сейчас. В других обстоятельствах я буду отрицать твою сказку.

— Да пожалуйста.

— Но могу поспорить, — продолжала я, — что у тебя в системе документооборота Корпорации нет полного доступа. Тебе его никто не даст, ведь ты просто рядовой работник СБ.

— Скажем так: старший рядовой, — усмехнулся Павлик.

— Но пойти на взлом системы, чтобы повысить свой уровень доступа, работник СБ не сможет — уж его-то мигом вычислят.

— Ты права, — согласился Павлик. — У меня служебный четвертый доступ. Его мне хватило, чтобы отследить твои проделки. Есть еще пятый. Но к чему это все?

— К тому, что у меня-то взломан и пятый служебный доступ. А у тебя его нет.

— Ты круче? — хохотнул Павлик.

Я тоже привстала на локте и повернулась к нему:

— Павлик, я предлагаю тебе сговор. Сделку. Я провожу по пятому доступу приказ о назначении тебя начальником СБ от имени наших зарубежных владельцев. А ты убираешь все мои следы. Согласен?

Павлик наблюдал за мной с ироничной улыбкой:

— Леночка, ты как-то не вполне понимаешь, насколько все серьезно. Во-первых, это реальная уголовная статья, где условным сроком не отделаться.

— Это только если дело вскроется!

— А оно по-любому вскроется. Как ты себе представляешь, сместить начальника отдела СБ? Ты вообще понимаешь, что такое начальство СБ в корпорации такого размера, как наша? Начальство такого уровня всегда работает на две ставки: и у нас, и в органах госбезопасности. Так удобнее и им, и Корпорации. Ты всерьез надеешься, что выгонишь подложным приказом подполковника госбезопасности с должности начальника СБ Корпорации? Он тихо соберет вещи и освободит мне кресло? — Павлик фыркнул. — Детский сад, Леночка.

— Хорошо, — продолжила я. — Подозревала что-то в этом духе. На это у меня есть план номер два: объявляется крупный скандал по факту взлома системы доступа — но только без моего имени. Я выйду напрямую на иностранных инвесторов. Вынесу им эту историю с кое-какими материалами, приврав кое-что от себя. После этого стану главным свидетелем, а в Корпорацию нагрянет комиссия, которая поувольняет всех, на кого я укажу. Но это сработает, как ты понимаешь, только если тебе удастся стереть все следы и отвести стрелки от моего имени. За это я обещаю выхлопотать тебе…

— Да что ты все время со мной торгуешься? — перебил Павлик. — Что ты мне выхлопочешь? Извини, мне не годятся твои сделки. Ты действительно не понимаешь до сих пор, в какую серьезную историю влипла? Ты не понимаешь, что тюрьма грозит и мне, и тебе? Единственное, что я могу для тебя сделать, — это тихо вычистить все твои крючки из системы и постараться спустить дело на тормозах. Но ты за это должна исчезнуть из Корпорации навсегда и больше никогда не появляться ни в офисе, ни в центральной системе документооборота. Поверь, это мне будет очень непросто сделать. Но я готов.

Я думала долго. Так долго, что Павлик успел положить руку мне на живот, но я ее отбросила, а между нами кинула подушку.

— Хорошо, я согласна, — кивнула я. — Считай, что мы договорились. Разговор окончен, одевайся.

— Как — одевайся? — растерялся Павлик. — А зачем ты меня вообще домой позвала в кровать?

— А ты не понял, что ли? — удивилась я. — Поговорить!

— Что, другого места нет поговорить?

— Для работника СБ ты как-то недостаточно сообразителен, — поморщилась я. — Разумеется, только у меня дома и только когда ты голый в моей кровати, я могу быть абсолютно уверена, что ты не включил никаких диктофонов и камер, и наш разговор не записывается!

Я думала, он обидится, но он только весело расхохотался, откинул одеяло и пошлепал в коридор одеваться.

— Вот дуреха-то! — донеслось оттуда. — Вот ведь паранойя! Ты до сих пор не научилась отличать, кто тебе друг, а кто враг?

— Не обижайся, — попросила я. — Мне сегодня все равно нельзя.

— Эту сказку расскажешь кому-нибудь другому, — хихикнул Павлик. — Я же давно читаю твой блог и вполне имею представление, в какие дни тебе можно, а в какие нельзя.

Я скрипнула зубами.

— Хорошо. Но раз ты такой проницательный, неужели ты верил, будто я вот так сразу лягу с тобой в кровать? Одежду мне принеси, пожалуйста!

Павлик принес одежду. Похоже, он действительно веселился от души:

— У нормальных леди принято зазывать джентльмена домой на чашку чая, но вместо чая заниматься любовью. У тебя все наоборот. Ну так ты чаем хоть угостишь?

— Чаем угощу, — пообещала я.

На кухне мы беседовали о всякой ерунде, и довольно живо. Мне было неудобно, что я так обошлась с Павликом: похоже, моя паранойя действительно стала невыносимой.

— А это что у тебя? — вдруг спросил Павлик, кивнув на разрисованную доску. — Ого, не города ли это из того GPS-брелка, про который ты меня спрашивала?

Я обернулась. На доске виднелись следы моих тщетных попыток понять связь между Тамбовом, Воронежем, Питером, Москвой, Анталией, Ельцом и Кёльном. Кружки, стрелочки и кучи вопросительных знаков.

Тогда я решила рассказать все Павлику с самого начала — от господина Кутузова, оказавшегося моим отцом, и до питерского Дацана, который окончательно все запутал.

Павлик слушал внимательно и не перебивал, а лишь иногда задавал уточняющие вопросы. Он не поверил про превращение воды в пиво, пока я ему не показала снятый ролик.

— А с чего ты взяла, что это загадочное место находилось в одной из тех точек? — спросил он.

— У меня нет других версий. Я тебе сообщила всю информацию, что у меня есть.

— И никто не может добавить никакой информации… — задумчиво констатировал Павлик.

— Его друзья погибли. Тренер мог бы наверняка что-то рассказать, но не уверена, что он жив.

— А это именно какое-то место? — спросил Павлик. — Может, это мистический обряд, который можно провести где угодно? Прибор? Заклинание?

Я пожала плечами.

— Он называл это местом на Земле. Может, надо еще раз съездить в Воронеж и Тамбов? Может, не на охоту и рыбалку он туда ездил?

— Может, — серьезно кивнул Павлик. — Хотя что-то я не слышал о мистических свойствах тамбовских лесов. Хочешь съездим вместе?

— Хочу! — обрадовалась я.

— Договорились. — Павлик посмотрел на часы. — А сейчас мне пора. Я подумаю над твоими фактами, тут надо все проанализировать как следует. Если что-то придет в голову — позвоню.

И он отправился в прихожую надевать ботинки.

Я пошла его провожать и нерешительно топталась рядом.

— Все решаешь, не позвать ли меня в постель снова? — Павлик вдруг насмешливо посмотрел на меня. — Нет, уже не сегодня. Я так давно ждал, что подожду еще. Пока!

Он чмокнул меня в лоб и аккуратно прикрыл дверь. Мне почему-то стало грустно.

Я прибралась на кухне, лениво полазила по интернету, уже собралась спать, разделась и выключила свет, как вдруг позвонил Павлик.

— Знаешь, — сказал он серьезно, — я тут подумал, проанализировал все, что ты сказала, и… В общем, я догадался, что это за место.

— И что это за место? — спросила я.

— Я рассуждал так: Воронеж и Тамбов — удобные места, чтобы ездить на охоту и рыбалку. Елец — это дом, где он жил. То есть он запоминал точки, куда планировал вернуться, но вряд ли придавал этому серьезное значение. Скорее, этот брелок был для него игрушкой, которой он играл поначалу, а потом забросил. Ты согласна, что это логичная версия?

— Ну, допустим. И что?

— Например, возьмем точку в Москве — это первый попавшийся ларек возле маршрутки, идущей из аэропорта. Ты сказала, что там год назад была печать фотографий? Он мог прилететь откуда-то и сразу сдать в печать фотографии, а точку запомнить, чтобы за ними вернуться. Судя по всему, он либо прилетел из Кёльна, либо из Анталии. Короче говоря, я отбросил Елец, Воронеж, Тамбов и Москву.

— Допустим. Но Кёльн, питерский Дацан и Анталия — там тоже ничего нет. Даже в Дацане!

— Правильно, — ответил Павлик. — Но это просто значит, что в то загадочное место он не брал свой брелок.

— Почему же? — удивилась я.

— Я тоже подумал: почему? И предположил, что туда он ездил с друзьями, и они брали с собой куда более мощную навигационную систему, чем тупой карманный брелок. Логично? Следовательно, это сложное и труднодоступное место — не случайно он летал в Кёльн закупаться инвентарем для путешествия.

— А зачем он в Кёльне запомнил точку? — поинтересовалась я.

— Не знаю, — ответил Павлик. — Да и какая разница? Может, сравнивал показания с навигационной системой, которую там купил. А может, запомнил точку на шоссе, чтобы удобнее было вернуться и обменять товар, если что-то не так. А может, он заказал там что-то настолько сложное, что его попросили приехать на следующий день, чтобы успеть подвезти со склада. Или чтобы оформить какую-нибудь бумагу для таможенного контроля при вывозе.

— Так что же он там купил и что это за место? — не выдержала я.

— Будем рассуждать дальше, — спокойно продолжал Павлик. — Дацан пока оставим. В Кёльне он купил инвентарь. Остается у нас Анталия, которая дала очень много важной информации. Которую ты почему-то проигнорировала.

— Что же это за информация? — вскинулась я.

— Он туда приехал загорелым?

— Ну да. Так вспомнили служащие отеля.

— Ну? — требовательно спросил Павлик. — Откуда можно приехать отдыхать на курорт загорелым?

— Понятия не имею! — вспыхнула я. — Они сказали, что он ел, спал и жарился на солнце, но у него было загорелое лицо и белые глаза.

— Вот как? — удивился Павлик. — Про белые глаза ты мне не говорила!

— Забыла, значит.

— И очень зря. А что значит, белые глаза?

— Не знаю. Они так сказали: лицо загорелое, а глаза белые.

— Прекрасно! — воскликнул Павлик. — Я бы догадался вообще сразу, если бы ты мне сказала про белые глаза и загорелое лицо. Итак, выстраивается цепь событий: человек специально ездил в Кёльн покупать такое сложное оборудование, которое там достать проще и дешевле, чем в Ельце или Москве. Потом был в том самом загадочном месте, я полагаю, — для того оборудование и покупалось. А вернувшись, понесся в Анталию с женой — отдыхать, отъедаться и жариться на солнце? Так? Но это значит, он сильно устал, долго недоедал и очень сильно мерз.

— И загорел лицом? — усмехнулась я.

— Именно. Но вокруг глаз загара не было — они остались белые. Знаешь почему? Потому что он загорал в очках.

— И что это значит?

— И ты до сих пор не догадываешься? — удивился Павлик.

— Нет!

— Он был в горах.

Я недоуменно присвистнула.

— В горах? Почему в горах?

— Потому что в горах нужно сложное оборудование. В горах сильный ультрафиолет и можно здорово обгореть лицом, оставив след от очков, которые в горах необходимы. И в горах можно так измотаться и так замерзнуть, чтобы проклясть все и дать себе слово по возвращении мотануться к морю, отдохнуть на солнце.

Я заметила, что стою голая посреди спальни с мобильником и дрожу то ли от холода, то ли от азарта.

— В горах… — произнесла я. — А я-то думала: парашют, акваланг… Скажи, но при чем тут питерский Дацан?

— А вот питерский Дацан как раз ключ, — охотно продолжил Павлик. — У него же тренер родом из Бурятии и был буддистом?

— Ты хочешь сказать, что и мой отец стал буддистом? — удивилась я.

— Как видим, нет, — серьезно ответил Павлик. — Он явно бывал со стариком в Дацане, но буддистом не стал. Иначе он бы ни за что не отправился на ту гору. Он был авантюристом, как и ты. Но буддизм — это ключ. Он кое-что узнал в буддизме, или ему старик рассказал что-то из легенд.

— Так что это за гора? — воскликнула я.

— Скажи мне, — начал Павлик. — Как именно назвал твой отец это место? Он называл его фашистским? Или нацистским? Или местом, где свастика? Это очень большая разница!

Я крепко задумалась.

— Не помню. Что-то в этом роде было сказано, про нацистов что-то… Он был так пьян, что я могла его неправильно понять.

— Выражение Nazi Ort — ты придумала?

— Да. Разумеется. Но не помню почему.

— Ну так знай: он называл это место — местом свастики, — заключил Павлик. — А фашисты тут ни при чем. Место свастики.

— Ну? — воскликнула я в нетерпении. — Что это за место?

— Все оказалось просто, — иронично продолжил Павлик. — Я набрал в интернете «фашистская гора», «место свастики», «гора свастики»… Не пробовала?

— Нет.

— А вот я попробовал и нашел сразу. Знаешь, не так-то много мест на Земле, где еще творятся чудеса. Про воронежские речки и тамбовские леса нету таких знаменитых мистических легенд. А вот в буддизме, и в индуизме, и в ламаизме, в религии Бон — везде есть упоминание о священной горе, которая находится в центре мира, и с нее берут начало четыре великие реки. Именно там живет божество, именно там якобы находится страна Шамбала, и все такое. Это все одна гора, которую искали и Рерих, и Блаватская, и все, кто интересовался восточной мистикой. В мире только одна священная гора, на которую человеку подниматься категорически запрещено. И, как утверждает нам Википедия, ни разу ни один человек за всю историю мира не ступал на вершину этой горы. Хотя около нее постоянно кружат толпы паломников.

— Я никогда не слышала про какую-то особую неприступную гору, — удивилась я. — Эверест, что ли?

— Нет, не Эверест. Это действительно странно, что никто из нас о ней не слышал. Но даже если ты просто наберешь в интернете «священная гора» — ты сразу найдешь ее название. И в Дацане тебе могли о ней рассказать, и где угодно. Это действительно самая известная гора для всех тех, кто хоть немного посвящен. Но, что самое интересное, эта гора называется «гора свастики».

— Павлик, я тебя обожаю! — воскликнула я.

Часть 9

Небо над Поднебесной

Пекин

В Китае человек начинает ощущать себя попавшим в муравейник. Это не сравнить с голодными взглядами турков или милым вниманием жителей Ельца к двум девушкам, одетым регулировщицами тридцатых годов. Это именно муравейник: они маленькие, их много, и жизнь кипит. Ощущение, что вокруг тебя днем и ночью миллионы глаз, ушей, рук, сердец и задниц, необычно для русской туристки, даже если она выросла в Москве. Про Москву китайцы почти ничего не знают. Им наплевать на все наши мировые новости, Голливуд, интернет и прочие диковинки дальних малонаселенных земель — у них здесь своя ойкумена, и плевать им на нас еще больше, чем москвичам плевать на тех, кто за МКАДом. И, разумеется, никто здесь не знает английского.

Поэтому таможню я проходила сложно. Сперва мои баулы тревожно обнюхали семь миниатюрных полицейских и два дерганых пекинеса на поводках — искали наркотики. Я когда-то читала в интернете, будто по китайским законам за любые наркотики полагается смертная казнь с немедленным разбором на органы для пересадки: при таком миллиардном населении под управлением компартии человеческая жизнь не представляет никакой ценности. В статье той, ссылку на которую я нашла, кстати, в блоге Жанны, утверждалось, что законы эти касаются всех, даже иностранцев. И что немало юных голландок поплатились сердцем, печенью и костным мозгом за то, что не потрудились встряхнуть перед турпоездкой свою дамскую сумочку на предмет завалившихся под подкладку косячков. Вероятно, существовал способ обмануть пекинесов и провезти в Китай порцию листьев коки, чтобы жевать во время полета на гору, как это принято у высокогорных народов для адаптации к горной болезни. Или хотя бы кокаин, чтобы сделать из него обратно листья коки, натерев им какой-нибудь местный лопух. Но я не стала рисковать и всерьез об этом не задумывалась.

Багаж мой был невелик, и у меня, of course, имелись красивые и лаконичные ответы по каждому предмету, но все они оказались не нужны, потому что даже таможенники в аэропорту катастрофически не знали английского.

— Forest time? — спрашивала меня барышня со злыми партийными глазами.

— No forest! — отвечала я. — Shoping and museum! Туризм, блин!

— Forest time China? — допытывалась барышня как автомат.

— WTF? What is forest time?

— Forest time! Are you forest time? — В отчаянии таможенница начинала загибать пальцы: — Forest time, second time, third time… Are you forest time in China?

Наконец с формальностями было покончено, я выбралась из аэровокзала и после долгих приключений, которые описывать нет смысла, заселилась в гостиницу. Это оказалась неплохая гостиница для иностранцев — здесь был даже интернет. И портье в сереньком мундире с застежками, чем-то напоминавшими гусарские, вполне сносно говорил по-английски. Судя по вольным манерам и профессионально-внимательному взгляду, он заодно работал ушами в местной госбезопасности.

Я написала пару писем, послала несколько SMS, приняла душ и отправилась гулять по городу с целью осмотреть достопримечательности, а также побывать в бюро вертолетных экскурсий для иностранцев.

Сразу скажу: если вы не любите кататься в столичном метро в час пик, если вам не нравятся стадионы во время матчей и переполненные курортные пляжи, если вас не привлекают шествия в колонне на митингах, просмотры городских фейерверков и бесплатных концертов в день города, то Пекин вам тоже не понравится. Путешествие по Пекину от висения в столичной толпе отличается только тем, что здесь не принято воровать мобильники. Пройдя пару кварталов, я абсолютно утратила интерес к достопримечательностям.

Любой осмотр достопримечательностей — это попытка туриста доказать самому себе, что он не зря потратил время и бабло на свою поездку. В мире не существует достопримечательностей, за которыми имело смысл пускаться в дорогу, а если такие места есть, то они почему-то официально не считаются достопримечательностями. Я способна понять туриста, который пролетел континент, чтобы увидеть реликтовую фреску, о которой пишет диссертацию. Но такие люди обычно летают в командировки, а не турпоездки. Типичный турист — это пузатый bastard с дешевой мыльницей, который считает своим долгом посетить в чужих городах все те tourist spots, которые ему бы никогда не пришло в голову посещать в родном: все эти stupid постройки, дворцы, парки и особенно музеи.

Турист не способен признаться себе и коллегам по возвращении, что ездил в отпуск жрать дешевых креветок, валяться на солнце и лакать все алкогольное, что дадут. Поездка маскируется под культурную миссию. Независимо от страны — будь то Китай, Перу, Италия или Австрия, — турист мается на жаре, выслушивая цифры экскурсовода, в каком веке каким правителем было начато строительство дворца, сколько кубометров щебня пришлось выдолбить снизу, а сколько напихать сверху, в каком году случился пожар и обвалилась крыша, и сколько сотен художников потом заново расписывало фрески. Проходя с группой таких же bastards вдоль ленточных загородок, турист в ожидании обеда по программе жадно впитывает этот информационный мусор, который:

1. Ему никогда в жизни не пригодится: ни сравнить, ни осознать он его не сможет, поскольку не специалист ни в истории, ни в архитектуре, ни в живописи.

2. Эту информацию он к обеду забудет, а снимки, сделанные мыльницей с неотключаемой вспышкой, все равно не получатся.

3. Все это можно было бы прочесть в Википедии за минуту, не выходя из дома.

4. Все это разбавлено таким количеством местного беззастенчивого вранья и легенд, разнящихся от экскурсовода к экскурсоводу, что мало похоже даже на цифры из Википедии.

Однако турист упорно делает вид, что ему до заворота кишок интересна мозаика колонн IV века нашей эры, хотя на самом деле мечтает, наконец, сесть за столик аутентичного кабака и блаженно вытянуть ноги в ожидании официантов. А затем — выпить и закусить.

Это человеческое лицемерие сродни тому чувству, которое заставляет молодую пару перед вечерним совокуплением отправиться в кино или театр, делая вид, что целью rendez-vous было именно это, а все остальное произошло как бы незапланированным экспромтом. Раньше я была уверена, что это связано с религиозной моралью, которая учит нас, что самооправдание для банального траха или чревоугодия можно заслужить лишь искупительной жертвой — потратив силы и время на духовные муки. Но после разговора о страданиях со смотрителем питерского Дацана мне начало казаться, что дело именно в них: жратва или трах сильно потеряют в качестве, если не будут освобождением от страданий по высиживании балета в трех актах.

Дойдя до этого места в размышлениях, я вдруг поняла, что просто ищу для себя оправдание, почему мне глубоко наплевать на все дворцы и музеи Пекина. Это меня удивило еще больше, но, к счастью, тут таксист остановился и показал мне знаками, что я прибыла, куда просила.

Центральное агентство вертолетных экскурсий для иностранцев, которое я еще в Москве нашла по интернету, оказалось маленькой стеклянной забегаловкой, ничем не отличавшейся от рядового турбюро. Здесь была приемная с креслами и проспектами, конторка с тремя зачуханными секретарями и дверь вглубь, где находился кабинет для собеседований. Он явно был занят — оттуда доносились глухие голоса.

Я поздоровалась с секретарями, объяснив жестами, что мне надо поговорить с начальством, села в кресло и огляделась. Здесь не оказалось решительно ничего интересного, за исключением стенда с фотками улыбающихся туристов на фоне вертолетов. Туристы были обычные, но, судя по дорогой оптике, висящей на их животах, деньги у них имелись. Затем я заметила над фотографиями самодельный плакатик, распечатанный крупными буквами. Он был вроде как на английском языке, но мне потребовалось встать с кресла и постоять у стенда некоторое время прежде, чем удалось его прочесть. В буквальном переводе на русский это звучало бы примерно так: «Мы вам почтеннейше извинимся на доставленную невозможность экскурсированного винтом-крутить полета для гора Тибет».

Я озадачилась. Это могло означать, и что вертолет не летает из Пекина в сторону тибетских гор, и что бюро уже обсижено туристами, просящими их забросить на Кайлаш. Лично мне больше нравился второй вариант, потому что это хотя бы доказывало, что все догадки правильные, и мой Nazi Ort именно там. А вертолет можно найти и в Лхасе, вопрос бабла. Важнее мне казалось получить знак, что я на верном пути. И я его получила буквально через минуту.

Из кабинета доносился сварливый визг. Я прислушалась: это была женщина с отвратительным английским, она несколько раз повторила «Кайлаш». И только когда она перевела дух и разразилась витиеватой русской бранью, я, наконец, узнала голос: это была моя verfluchte Жанна. Дверь распахнулась, и она появилась прямо передо мной.

Жанна ничуть не изменилась с тех пор, как я ее видела в последний раз — ее прическа напоминала все тот же кокос с кистями, а на ногах были те же totalitarian сапоги. Единственное — она слегка похудела. В смысле — осунулась.

Увидев меня, Жанна остолбенела, вытянув по швам руки как Barby doll, и завизжала. Но поскольку она визжала без передышки последние минут десять, даже китайцы за конторкой не дрогнули, решив, что такова нормальная реакция этой бледнолицей обезьяны всякий раз, когда она куда-то входит или выходит.

— Что тебе здесь надо, Гугель?! — отвизжавшись, пролаяла Жанна совсем как в нашу прошлую встречу.

— Здравствуй, Жаннетт, — ответила я насмешливо. — И здесь тоже твой ларек, да?

— Что тебе здесь надо, Гугель?! — с отчаянием произнесла она снова.

— Я-то здесь по своим делам, — объяснила я. — А вот ты, дорогая моя, здесь тоже по моим делам? О которых узнала из украденного органайзера? Это куда смешнее. В следующий раз оставлю для тебя в своем мобильнике формулу синтеза яда или координаты обрыва на серпантине — надеюсь, украв мой следующий аппарат, ты примешься реализовывать эти инструкции с тем же прилежанием…

Уже заканчивая фразу, я сообразила, что идея такого рода на самом деле настолько шикарна, что вовсе незачем было ее сообщать Жанне. Но было поздно.

Жанна фыркнула, выпучила глаза и проследовала мимо меня к выходу, цокая каблуками.

— А смартфончик украденный ты мне вернуть не хочешь? — спросила я, но Жанна даже не обернулась.

Я улыбнулась китайцам за конторкой, показав глазами на дверь, хлопнувшую за бледнолицей обезьяной. Но в силу культурных различий они меня не поняли, сочувствия не выразили, а молча поклонились — все трое. И я отправилась в кабинет.

Как и следовало ожидать, разговор с менеджерами — их там тоже сидело трое — вышел долгим, полным языковых барьеров и до тоски безрезультатным. Нет, в Тибет вертолеты из туристической компании не летали. Что было связано, как я поняла, с какими-то внутренними визами. Филиалов в Лхасе у них не было. И ничего посоветовать не могли, лишь совали мне проспект с экскурсиями на какие-то озера. Когда я прямолинейно заявила, что мне нужна вершина Кайлаша, один из них, что сидел справа и все время молчал, вдруг поднялся и на достаточно хорошем английском чеканно объяснил, что Кайлаш — священная гора, никто никогда на ее вершине не был и никогда не будет.

Вернувшись в гостиницу, я пообедала в тамошнем кафе для иностранцев, решив, что питаться в ориентальных закусочных, не зная традиций и названий блюд, отдельный experience, который следует отложить до худших времен. В номере я слегка побегала по интернету, а потом легла на кровать и стала думать.

По-любому выходило, что мне надо ехать в Лхасу. Единственное, чего не хотелось, — это встретить там Жанну. Я постаралась не думать о мерзавке, но это мне не удалось. Дальнейший ход своей мысли я в мельчайших подробностях восстановила позже, раз за разом вспоминая эту сцену.

Откинувшись на кровать, я обвела взглядом комнату, и взгляд мой, вероятно, упал на дешевую гостиничную репродукцию, где самым пошлым образом изображались два упитанных пекинеса на фоне пагоды. Наверно, так бы выглядела для иностранца в московской международной гостинице фотография матрешки на стене. Но поскольку последний раз я видела пекинесов в аэропорту, когда те обнюхивали мой багаж в поисках наркотиков, а про судьбу наркоманов Китая я читала по ссылке именно у Жанны, мысль моя снова вернулась к ней.

И в этот момент — каюсь — я подумала, что если бы мне удалось провезти немножко кокаина или хотя бы купить где-нибудь здесь в трущобах (я уверена, его удастся найти даже в Северной Корее, никакой закон не остановит)… то можно было бы преподнести Жанне какой-нибудь подарочек. Какой-то предмет, сувенир или брелок, запрятав глубоко внутри маленький сверточек. После чего деликатно сообщить властям, у кого и где искать. И это бы полностью и навсегда решило для меня проблему Жанны…

Эта идея выглядит достаточно sophisticated, если ее пытаешься формулировать вслух. Но в реальности, как это всегда бывает с идеей, она сверкнула в моей голове в один момент, и кольнула достаточно больно, когда я, наконец, осознала ее смысл. Мне редко бывает стыдно, поскольку я не совершаю поступков, за которые можно себя стыдить. Но это был как раз такой случай.

Я потупилась и непроизвольно закусила губу. С этого момента я помню все события четко: я сидела на койке в номере и размышляла о том, что все имеет предел, и, видимо, в своих поисках я докатилась до своего морального предела, если мне начали лезть в голову мысли такого уровня подлости и кровожадности.

Разумеется, о воплощении этого замысла я не думала. Я думала о душе: о том, что моя душа зачерствела и покрылась пылью, и ей необходима чистка, о которой мне очень тактично намекал смотритель Дацана. Потому что даже само появление подобного рода идей — это очень тревожный сигнал. И как хорошо, что моя внутренняя сигнализация еще работает.

И в этот момент раздался звонок мобильника. Принимать звонки в китайском роуминге не хотелось, вдобавок я не представляла себе абонента, разговор с которыми мог оказаться актуален здесь и сейчас — в Пекине, в гостинице. Но мобильник упорно звонил, и когда я поглядела на экран, по спине побежал неприятный холодок: это была Жанна.

— Здравствуй, Жаннетт, — ответила я прохладно. — Слушаю тебя внимательно.

— Здравствуй, Гугель, — проскрипела Жанна странноватым, словно извиняющимся тоном. — Ты просила, чтобы я тебе вернула твой мобильник? Я готова тебе его вернуть.

— Очень приятно, — ответила я медленно и после долгой паузы. — Но ты знаешь, я давно купила себе другой. В новой модели еще больше экран и еще качественней камера.

Трубка посопела.

— Пусть у тебя будет два, — ответила Жанна, — зачем мне твой мобильник?

— Действительно, зачем? — усмехнулась я. — Хорошо, спасибо. Мне приятно, что у тебя прорезались остатки совести.

— Где ты остановилась? — без паузы спросила Жанна.

— Нет, Жаннетт, спасибо, мне не нужны гости, — ответила я.

— Ты не поняла, — раздраженно произнесла Жаннетт. — Я не напрашиваюсь к тебе в гости, я только отдам тебе твой мобильник и сразу уйду.

— Ну, хорошо-о-о, — медленно согласилась я, чувствуя, что неприятный холодок на спине вернулся и превратился в настоящий сквозняк. — Давай завтра?

— Завтра я уезжаю в Лхасу, — сообщила Жанна с плохо скрываемым вызовом. — Давай сегодня.

— Хорошо, — согласилась я кротко и продиктовала адрес.

— Я недалеко, буду через полчаса, — сообщила Жанна.

— Жду тебя, — ответила я. — Буду или у себя в номере, или в баре — спросишь у портье, он хорошо знает английский.

Мне понадобилось всего пятнадцать минут, чтобы собрать свои вещи, нотики, шнуры, разбросанную по ванной косметику и выехать из отеля.

Перед уходом я сообщила портье, что меня преследуют соотечественники-наркоторговцы: в самое ближайшее время здесь появится барышня, которая будет обо мне спрашивать, при ней окажется мобильный коммуникатор, в котором у нее всегда запрятана доза наркотиков.

Мне пришлось повторить это несколько раз, убедившись, что он меня понял. Наконец в нем проснулся нескрываемый профессиональный интерес, и он принялся меня убеждать подождать развития событий. Но я его уверила, что вечером обязательно сюда вернусь, и в доказательство оплатила номер еще на четыре дня. Когда я уходила, он уже куда-то звонил.

Но прежде чем отправиться на вокзал, я сделала крюк по кварталу, убедилась, что за мной не следят, и засела неподалеку в кафешку, из которой хорошо просматривался вход в отель.

Лхаса

Оказалось, поезд в Лхасу идет из Пекина двое суток. Причем это оказались одни из самых ужасных суток в моей жизни. Меня раньше никогда не укачивало в поездах, но когда дорога пошла через горы, меня накрыло. Сперва появилась легкость и жить показалось так весело, что я принялась писать жизнерадостные SMS всем подряд, включая Дашу и Павлика, и меня не особенно заботило полное отсутствие мобильной сети. Но вскоре накатила усталость, застучало сердце в такт колесам и захотелось спать. Я попыталась заснуть, но сердце стучало все сильнее и воздуха не хватало. Затем пришло головокружение, а когда я принялась слушать плеер, добавились боль в висках и тошнота, а из носа пошла кровь.

Помню, как я смотрела на окровавленный носовой платок и отрешенно думала, что Жанне все-таки удалось нанести мне последний удар, подсыпав какую-то гадость в пельмени, что я съела в той кафешке. А может, она успела слепить в своей тюремной камере фигурку из хлебного мякиша и проткнула иглой сердце? К счастью, в этот момент явилась китаянка-проводница.

Она не знала английского совершенно, зато прекрасно знала, что делать: без слов принесла мне из служебных недр баллончик с кислородной маской. Мне сразу стало лучше настолько, что я смогла понимать язык жестов. Жестами китаянка изобразила поезд, гору, высокую гору, очень высокую гору, а затем схватилась за горло, изображая удушье. Изобразив все это последовательно, она сделала руками жест совершенно неопределенный, но успокаивающий — мол, так должно быть в этом поезде, и главное — не забывать прикладываться к кислородному баллончику. Меня успокоила отточенность ее жестов — становилось понятно, что это не импровизация, а ей приходится часто повторять это объяснение.

Когда поезд подъехал к Лхасе, я могла немного перемещаться, но голова оставалась пустой и тяжелой и дико кружилась. Как я оказалась в гостинице и как вообще нашла ее — этого я не помню. Но когда пришла в себя, я лежала на кровати, а повсюду вокруг были разбросаны знакомые кислородные баллончики, частично пустые — видно, я накупила у проводницы целую кучу, а потом дышала всеми по очереди.

Так прошло несколько дней. Еду мне носила обслуга гостиницы, но есть я смогла только на третьи сутки. На четвертые — впервые вышла из номера. На пятый день нашла в Лхасе интернет-кафе — мой мобильник отказался выходить в интернет, и я его выключила. Интернетом здесь тоже заведовали почему-то китайцы с военной выправкой и глазами политруков. Но неприятнее было то, что интернет здесь ползал до отвращения медленно, а все русские и американские сайты не открывались. Несмотря на это, я все же выяснила, что город Лхаса находится на высоте 3600 метров, то есть на вполне серьезной горе. Поезд же проходил перевалы и по 5000 метров, что уже близко к высотам Эльбруса и Казбека. Высота Кайлаш больше, но половину пути к ней я уже проделала. Википедия утверждала, что на такой высоте горная болезнь вполне может проявляться, хотя мои симптомы, особенно такой силы, должны были начаться гораздо выше. Из этого следовал неутешительный вывод, что мой хрупкий организм меньше всех остальных предназначен для гор, и делать ему здесь абсолютно нечего, а уж о путешествии на вершину Кайлаш следует забыть.

Это придало сил — всегда бесит, когда окружающий мир начинает намекать, что тебе что-то запрещено, хочется делать назло. Назло миру я отправилась в местный ресторанчик и впервые за эти дни крепко пообедала. После чего назло миру отправилась налегке осматривать Лхасу.

По сравнению с Пекином, его толпами, авто и небоскребами, Лхаса казалась деревней. Это был даже не Елец в сравнении с Москвой и даже не какое-нибудь Лазаревское. Здесь царило ощущение не провинции и не захолустья, а тот особый дух природы, которого я никогда не замечала в мегаполисе. Пока ты живешь среди растяжек, промо, автомобилей и макдоналдсов, кажется, что это и есть центр Ойкумены, вокруг которой вертится та пестрая обочина жизни, состоящая из россыпи мелких Ultima Thule, что существуют лишь для того, чтобы о них изредка писал нам глянцевый National Geographic.

Когда ты попадаешь в Пекин, оказывается, что твоя Ойкумена не центр мира и не представляет интереса для всех тех миллиардов, тех, у кого есть Поднебесная со своим местным глянцем.

Но здесь, в Лхасе, я впервые поняла, что и московско-европейско-американская Ойкумена, и азиатская Поднебесная, и вообще весь этот автомобильно-рекламный глянец, по сути, не более чем островок плесени, распустившийся на вершине земного булыжника. И этому булыжнику совершенно наплевать на страсти и битвы внутри плесени, которая решила, что она теперь центральный смысл бытия лишь потому, что научилась где-то там, в своих плесневых кущах, повышать продажи.

Эти философские прозрения о тщетности цивилизации, начавшие меня посещать в Лхасе, никак не влияли на мое решение взобраться на Кайлаш. Напротив, я начинала подозревать, что именно там, помимо исполнения воли, мне откроется какой-то дополнительный смысл бытия. Но чисто технически мои philosophisch прозрения имели неприятную сторону: из них следовало, что найти вертолет здесь будет очень и очень трудно. Я пока не представляла, где найду его и как уговорю доставить меня на Кайлаш, хотя присутствие китайских патрулей говорило о том, что, несмотря на ослабевшее дыхание цивилизации, здесь есть по крайней мере военные базы и спасательные службы.

Горная болезнь отступала постепенно, и я давила ее как могла: поставила себе цель ходить каждый день пешком не менее шести часов. Я обошла все кафе для иностранцев в городе, побывала в местных дворцах, осмотрела все достопримечательности. Меня помнили во всех закусочных, где я питалась пельменями из мяса яков, мне приветливо улыбались все продавцы сувениров на рынке. Почувствовав, что окончательно освоилась в этом городе, я решила приступить к делам.

Но в этот день случилась неприятность: банкомат в местном банке не принял мою карточку. Это было странно, потому что я трижды уже пользовалась этим банкоматом за время своего пребывания в Лхасе, и все было нормально. Оставался второй банкомат в неком отеле в старой части города, но он тоже мою карточку выплюнул. Я вернулась в офис китайского банка и устроила там разборку. Мой английский понимали с трудом, а отвечать норовили на китайском и сообщить ничего не могли. Несмотря на местную дешевизну, наличных денег у меня оставалось на пару дней пребывания. Денег не было даже на обратный билет, если бы я согласилась капитулировать.

Вернувшись в свой отельчик, я наконец включила мобильник, о котором давно забыла, поняв, что с интернетом он теперь никак не связан. Интернета по-прежнему не было, а вот мобильная сеть имелась. Удивительно, за эти дни я никому так и не понадобилась. Отсутствие сообщений о пропущенных звонках я еще могла списать на причуды роуминга местной сети, но мне не пришло за это время ни одного SMS, кроме краткого «pozvoni» от Павлика. Оказалось, стоит на неделю выпасть из мира плесени растущих продаж, как она тоже тебя забывает. Сколько прошло времени с того корпоратива? Пару недель я оформляла визы, сутки была в Пекине… Ну, пусть неделя с учетом поезда в Лхасу, и еще неделю я торчу здесь. Месяц понадобился, чтобы Корпорация со всеми делами и партнерами забыла меня напрочь!

Я взяла смартфончик и позвонила Даше. У нас с ней состоялся короткий, но содержательный разговор.

— Дарья! — воскликнула я. — Это Илена! Я говорю из Тибета, я в Лхасе! Здесь потрясающе, и я уже почти добралась до нашей горы Кайлаш! Но у меня возникла проблема: почему-то заблокировалась кредитка, а мне позарез нужна наличность! Дарья, во-первых, вам следует…

— Спасибо за звонок, Илена Петровна, — перебила Даша с той характерной офисной приветливостью, которая придумана маркетологами, чтобы маскировать брезгливость. — Я полагаю, существует traditional алгоритм получения помощи в путешествиях через специальные учреждения, посольства и социальные службы. Полагаю, звонок вам туда будет дешевле, чем в Москву, и намного результативнее.

— Даша, ты охренела? — спросила я тихо. — Ты как со мной разговариваешь? Это я, Лена Сквоттер!

— What's the problem? — холодно осведомилась она, и я за тысячи миль почувствовала, как надменно изгибается выщипанная бровь на ее холеной мордочке.

— Дашка! — Я повысила голос. — Мне нужна помощь!!! Меня тут чуть не разобрали на органы! Я чуть не сдохла от горной болезни! Я почти у самого Кайлаша — пару дней езды на джипе! Но у меня заблокирована кредитка!

— Илена, если вам интересен my opinion, я не одобряю вашей туристической авантюры, — отрезала она.

— Дашка!!! — заорала я в трубку, срываясь на визг. — Да как ты смеешь?! Я тебя одела, обула, поставила на ноги и выучила манерам! Я ж тебя, сучку, подняла из грязи!

— Держите себя в руках, Илена Петровна, — сухо перебила Даша. — Поверьте, я straordinario высоко ценю ваши consulenza и бережно храню в памяти все уроки, которые вы мне преподали во время нашей практики. Все это, no doubt, было очень важно для моего становления. Но если вы считаете, что, принимая ваши уроки, я подписывала какие-то обязательства перед вами на будущее, то вам следовало заранее согласовать со мной полный список этих обязательств. В данный момент я ничем вам помочь не могу — цейтнот и дидлайн, вы понимаете. Mille pardons. Было очень приятно с вами пообщаться, всего доброго.

— Чем ты так занята, черт тебя дери, что не можешь даже со мной поговорить? — вскипела я.

— Поверьте, Илена, у руководителя отдела системного маркетинга много работы, — произнесла Даша настолько ровно, что если в ее тоне и были нотки торжества, то ей удалось их блестяще скрыть.

— Руководитель отдела системного маркетинга — Позорян! — опешила я.

— В Корпорации многое поменялось, — спокойно возразила Даша. — Позорян сейчас входит в директорат вместо Игнаптева. А отделом Позоряна теперь руковожу я.

— А Игнаптев?!

— Игнаптева я попросила уйти.

— Ты?! Ты попросила уйти Игнаптева?!

— Илена, после того, как вскрылась ваша odious афера во всех подробностях, многим пришлось покинуть свои посты. Кое-что зависело и от меня. Я предложила Игнаптеву уйти без скандала, и он согласился. Позоряна я оставила, считаю его перспективным. Кстати, можете нас поздравить — через неделю мы расписываемся и уезжаем в трехдневный медовый месяц. Это тоже одна из причин, почему я не могу сейчас тратить на ваши туристические проблемы свой Zeitnot. Желаю вам разобраться с ними и поскорее вернуться домой.

— Сучка! — взвыла я, теряя последние остатки самообладания. — Но ты же меня знаешь, я же доберусь до Кайлаша! Я же добьюсь исполнения своих желаний! Я получу в руки магическую силу, и ты первая сдохнешь в страшных корчах, клянусь!

Признаться, я рассчитывала, что хоть это произведет на Дашу впечатление. Но я ошиблась.

— Вернитесь с луны на землю, Илена Петровна, — ответила она со смешком. — Вы слишком заигрались в своих esoteric фантазиях. Bye!

И отключилась.

А я еще долго сидела, молча глядя в стенку, до боли в пальцах сжимая мобильник. Из глаз катились слезы.

Потом сквозь оцепенение я вдруг услышала доносившуюся мелодию. Она казалась мне до боли знакомой, но я еще долго смотрела в пространство и медленно вспоминала, где и при каких обстоятельствах могла ее слышать раньше. И очнулась только, когда поняла, что это звонит мой мобильник. Номер высветился незнакомый.

— Pronto… — ответила я тихо.

— Здравствуй, — сказал Павлик. — Я вижу, мое сообщение дошло — значит, ты в зоне действия сети.

— Павлик! — выдохнула я, и мне показалось, что слезы на лице мигом высохли. — Господи, я и забыла про тебя! Какая же я идиотка!

— Да, — спокойно сказал Павлик. — Ты у меня идиотка. Но это только половина проблемы. Где ты сейчас?

— Я в Тибете! Город Лхаса!

— Поперлась на Кайлаш, — уныло констатировал Павлик. — Впрочем, это хорошо, — серьезно добавил он. — Не вздумай пока возвращаться в Москву.

— Почему? — обиделась я.

— Потому что ты числишься в федеральном розыске, — сообщил Павлик. — Кстати, и номер твой скорее всего прослушивается. Учти, если что.

Я опешила.

— Как это? Почему?!

— По делу о взломе системы безопасности Корпорации. Тебе краткую версию или длинную?

— Краткую, — потребовала я. — У меня деньги могут кончиться в любой момент.

— Денег я тебе подкладываю периодически, — меланхолично сообщил Павлик. — Значит, кратко: твоя милая Даша развила бурную деятельность. Она вышла напрямую на иностранных инвесторов и вынесла им твою историю с кое-какими материалами, приврав кое-что от себя. После этого она стала главным свидетелем, а в Корпорацию приехала комиссия, которая поувольняла всех, на кого указала Даша.

— Сучка!!! — снова взвизгнула я. — Это я ее выучила на свою голову?! И теперь я в розыске? И что мне вменяют, интересно? Незаконный доступ? Бред! Какой от меня ущерб? Оплата командировок, мобильных счетов? И одежды для Даши? Да я принесла Корпорации пользы в тысячу раз больше!

— Ну, это ты так думаешь, — возразил Павлик. — А Даша на тебя списала все хищения и финансовые дырки. А уж этого-то добра в Корпорации…

— Сучка!!! — снова взвизгнула я. — Но это же вранье! Неужели никто не вступился?!

— А кто вступится? Ты оказалась аферисткой, паразиткой в Корпорации, всех обманывала полгода, воровала финансовые потоки, а потом сбежала — факты налицо. Верно? Кто из бывших твоих коллег станет сочувствовать?

— Да не воровала я никакие потоки!!!

— А кто это может доказать, кроме бухгалтерии и кадров? — возразил Павлик. — Впрочем, один человек все-таки вступился за тебя. Знаешь кто? Ты будешь смеяться: твоя любимая Эльза Мартыновна. Она же у нас принципиальная. Письма писала всякие, звонила… Но Даша это предвидела и пресекла: первым делом устроила увольнение ей.

— Как?!

— Не знаю как, но Эльза Мартыновна однажды утром даже не смогла войти в офис, чтобы собрать свои вещи: ей их потом прислали курьером. Ручку чернильную, кружку и сапоги зимние, которые в ящике стола хранила.

— Но как?! Как эта мелкая сучка устроила такое?! — опешила я.

— Используя свои связи, — объяснил Павлик.

— Какие у нее связи, у этой сучки?! — взвизгнула я.

— Очень большие, между прочим. Ты не знала, кто у нее отец? — удивился Павлик. — Председатель Верховного суда города Москвы господин Федор Босяков, уголовная кличка — Босс. Она тут всех очень хорошо выстроила. Ты действительно не знала, кто ее папа?

Я почувствовала, что у меня перед глазами все поплыло.

— Павлик… — прошептала я. — Вы там совсем с ума сошли? Вы там все идиоты, что ли? Это просто однофамилец!

— Не бывает таких совпадений, — усмехнулся Павлик.

— Павлик! Кому вы верите, идиоты?! Кому? Он — Федор, она — Филипповна!

Настала пауза — слишком уж долгая для международного звонка.

— Вот черт, — выдавил наконец Павлик. — И правда. А я ведь тоже купился… И уволился. Я не в розыске, но больше не работаю там. Даша понимает, что если меня арестуют, я дам показания совсем не в ее пользу. У нас с ней негласное перемирие…

— Ах ты сволочь! — взвизгнула я.

Павлик ничего не ответил, грустно шмыгнул носом. Или мне показалось из-за помех? Я помолчала, а потом мне стало страшно, что он сейчас повесит трубку.

— Эй! — позвала я. — Ты еще здесь?

— Здесь, — откликнулся Павлик.

— Павлик, что мне делать? — спросила я тихо. — У меня кончились деньги, у меня даже кредитку заблокировали. Наверно, мобильник оставили, чтобы прослушивать.

— Да, — сказал Павлик. — Наверно.

— Послушай… — Мне вдруг стало стыдно, но выхода не было. — Послушай, а ты мне можешь прислать денег? Мне нужно несколько тысяч — может, десять или даже двадцать… Я отдам потом, честное слово!

— Нет, — ответил Павлик. — Зачем тебе столько? Я могу тебе оплатить билет в Германию, если твоя шенгенка еще действует. Или в какую-нибудь безвизовую страну, если не действует. А там подумаем, как решить твою проблему. Сообщишь господину Босякову, что у него появилась дочь, пусть разберется по-отцовски… А дальше будет видно. Не забывай только, что твой мобильник прослушивается.

— Мне не нужна, черт побери, Германия! — взорвалась я. — Мне надо арендовать вертолет и добраться до Кайлаша!

— Так я и думал, — вздохнул Павлик. — И почему у меня не было сомнений? Ленка, ты никогда и ни за что не арендуешь в Лхасе вертолет на Кайлаш. Тибет — это оккупированная территория, вертолеты только у китайских военных. Взятку ты им не дашь, в Китае за взятку смертная казнь.

— Нет! — закричала я. — Нет! Не может такого быть! Должен быть способ! Должны быть туристические компании!

— Леночка, — перебил Павлик, — ты, по-моему, не понимаешь до сих пор: в Китае нельзя высаживаться на вершину Кайлаша. Нельзя! Понимаешь? А «нельзя» в Китае — это действительно «нельзя». А не как ты у нас привыкла. Кайлаш — запретная гора, никто и никогда не высаживался на ее вершину. Это запрещено категорически — религиями, законами, традициями Тибета и Китая. Все равно как из черного камня Каабы сделать пепельницу или сдать Храм Гроба Господнего под стриптиз-бар. Понимаешь?

— Но ведь люди туда взбирались! И мой отец там был!

— Возможно. Но тайно, пока никто не видел. Не на китайских вертолетах.

Я помолчала. Черт побери, Павлик был прав.

— Хорошо, — процедила я сквозь зубы. — Я пойду туда сама. Пешком.

— Вообще-то от Лхасы тысяча километров, — заметил Павлик. — Несколько дней на джипах едут.

— Доеду на джипе, а дальше пойду пешком.

— Ты когда-нибудь ходила в горы? — удивился Павлик.

— Нет.

— У тебя есть горное снаряжение?

— У меня есть кислородные баллончики. Какое еще там надо снаряжение?

— Теплая одежда особая — там дико холодно. Веревки, крюки, специальные карабины и все такое. Ботинки с кошками. Ледорубы. Специальная еда. Кислород, наверно. Деньги на шерпов.

— Шерпы — это что?

— Шерпы — это такие носильщики и проводники из местных, — объяснил Павлик. — Они идут за альпинистами и несут их вещи, пока те покоряют вершины мира.

— Нет. У меня ничего такого нет. Но я все равно пойду, ты меня знаешь.

— Да, — вздохнул он, — я тебя знаю. Ты все равно туда пойдешь. Кто бы сомневался.

— И? — спросила я с надеждой. — Ты мне не поможешь?

— Помогу, — вздохнул он. — Кто бы сомневался.

— Ты пришлешь денег?

— Нет.

— А как ты мне собрался помочь? — удивилась я. — Прилетишь сюда в Лхасу с деньгами, одеждой и веревками?

— Да.

Я опешила.

— Ты с ума сошел? И когда?

— Через пять-шесть дней.

— Наивный Павлик! — усмехнулась я. — Да тебе одни лишь китайские-тибетские визы месяц оформлять! Если со взятками — две недели, не меньше!

— Спасибо, я в курсе, — ответил он. — Три недели назад подал документы. К среде будет готово.

Круг паломников

Я действительно не представляла, что в горах может быть настолько холодно. Еще в Лхасе я купила себе уродливую оранжевую куртку и такие же мешковатые штаны, но и они на ветру спасали не всегда. К подножию Кайлаша я доехала в джипе с французскими туристами, с которыми удачно познакомилась еще в отеле в Лхасе. Вместе с ними я и отправилась пешком в обход горы — этот круг паломников назывался священной Корой — с ударением на первое «о». Здесь мы договорились встретиться с Павликом, который добирался через Непал и Катманду — так, объяснил он, будет быстрее, и возникнет меньше вопросов у таможни по поводу горного снаряжения.

В первый же день французы сдулись. Одна из девушек подвернула ногу, ее мальчик впал в истерику, а остальные стали хором жаловаться на горную болезнь. В итоге они эвакуировались на джипе, и дальше я пошла одна.

Как ни странно, горная болезнь меня больше не трогала, а телу довольно быстро стало все равно. Это состояние сложно описать словами, но я попробую. Вокруг царил холодный пронзительный ад, в нем одновременно была потрясающая неземная красота и весь груз человеческих грехов и страданий — наверно, в таком аду после смерти вечно горят Рерих и Блаватская. Свинцовым было все — и рюкзачок за спиной, и ноги, и даже веки.

К тому времени я выкинула все лишнее, что у меня было — от лишней одежды до косметички, оставила только мыло и зубную щетку. Меня немного беспокоило, в каком непричесанном виде я предстану перед Павликом, но я рассудила, что, какой бы я ни была, он вряд ли повернется и уедет так сразу. Смартфончик и нотик я подарила французам. Они долго не хотели брать и все грозились прислать мне по почте. Пришлось им последовательно рассказать несколько противоречивых сказок. Я сказала, что у нас в России с этими безделушками нет проблем, и такие штуки принято время от времени выкидывать. Затем сказала, что хочу избавиться от грехов и очистить душу, поэтому выбрасываю те предметы, которые связаны с самыми страшными грехами современного мира. Затем сказала, что в России принято делать подарки в знак благодарности. Все это не действовало, и тогда я с немецкой пунктуальностью расписала стоимость скупки бэушной техники в сравнении со стоимостью аренды джипа и кормежки, которую они мне обеспечили все эти дни бесплатно. Этот аргумент, как ни странно, подействовал — видно, французам не удалось здесь толком достичь просветления и как следует отрешиться от цивилизации продаж. Я взяла с них пятьдесят долларов мелочью, и этого мне вполне хватало на ночлег и еду.

Считается, что один обход вокруг Кайлаша смывает все грехи этой жизни. Ну а сто восемь обходов делают тебя Буддой. Видимо, это была чья-то реликтовая шутка, возможно, того самого Будды: я не знаю, способен ли кто-то проделать этот адский маршрут сто восемь раз. Но я обошла Кайлаш почти три раза прежде, чем встретила Павлика.

Священная Кора рассчитана на пять дней, за которые буддисту или туристу предстоит пройти пешком пятьдесят километров. Паломники действительно шли нескончаемым потоком — тут были и иностранцы, и местные, и все шли, шли, шли… Одни тащили на себе узелки, другие шли налегке, погрузив свои вещи на яков. Тех, кто хотел стать паломником, не утруждаясь ходьбой, везли на мотоциклах. Никто не возражал — все здесь занимались одним делом, кто как умеет. Буддисты и туристы шли по часовой стрелке, а тибетцы, исповедующие Бон, — против. По пути встречались красивые монастыри, я всякий раз подходила к ним, но так и не решалась войти — виной тому, похоже, был отечественный стереотип, который гласит, что уход в монастырь, особенно девушки, является такой же бедой, как сума и тюрьма.

Как в любом святом месте, тут лихо цвела инфраструктура. Рост продаж дотянулся, разумеется, и сюда. За скромные деньги паломников пускали переночевать в придорожных шатрах, увешанных разноцветными флажками. За скромные деньги кормили, поили, продавали кислородные баллончики, теплую одежду и сувениры.

Идти, как я уже объяснила, оказалось дико тяжело — сердце разрывалось в груди, воздуха не хватало и постоянно чудилось, что сейчас ноги подкосятся, и ты ляжешь здесь навсегда, посреди этой ветреной ледяной красоты. Но голова оставалась звонкой и пустой, а ноги, словно отключившись, продолжали двигаться сами, потому что им уже было одинаково безысходно — двигаться, стоять или лежать.

Упрямство, с которым паломники топтали разноцветную пыль вокруг Кайлаша, удивляло. Один сумасшедший русский, с которым мы как-то шли полдня вместе, утверждал, что если смотреть сверху через Google.maps, люди Коры напоминают мух с оторванными крылышками, которые быстро перебирают своими лапками, бесцельно блуждая вокруг упирающегося в небо фаллического камня, медитируя над безысходностью существования, одиночеством и смертью. Я, помню, возражала, что для каждого, кто хоть раз внимательно рассматривал Кайлаш через карты Гугля, не должно остаться никаких сомнений в том, что природа его никак не фаллическая — на спутниковых снимках Кайлаша женское начало изображено столь откровенно и в таких мельчайших деталях, что более подробных изображений не найти нигде в интернете, даже на сайтах, целиком этому посвященных.

Мы спорили долго, а потом я в какой-то момент глянула на склон возвышающейся горы и вздрогнула: вертикальная трещина на боку Кайлаша пересекалась горизонтальной, а лучи заходящего солнца довершали картину, вычерчивая огромную свастику — реликтовую, не испорченную ассоциациями. «Nazi Ort» — констатировала я, хотя уже давно знала, что пришла куда надо. Такое же чувство, наверно, испытывает лосось, идущий впервые на нерест, — ты не знаешь, куда и зачем, но точно понимаешь направление и цель. Я знала: мне на вершину запрещенной горы Кайлаш. Не вниз, не в ущелье, не в монастыри, не в озера, раскинувшиеся неподалеку, а именно туда — на самую шапку, на площадку, которая, если верить монахам, расположена на высоте 6666 метров над уровнем моря. Единственное, что оставалось для меня загадкой, — почему остальные люди толпятся вокруг, словно у двери, в которую не решаются постучаться со своей просьбой. Либо они не чувствуют того же, что я, либо у них не хватает какого-то внутреннего допуска.

Павлика я увидела издали и бросилась к нему со всех ног. Павлик пришел с темным местным шерпом, которого звали Туку.

Вверх

В палатке было достаточно тепло, потому что главный дистрибьютор холода на этой высоте был один — ветер, не затихающий ни на секунду. Здесь творилось много странного — по ночам блистали разноцветные всполохи, вокруг палатки прямо в воздухе ходили цветные тени, и казалось, кто-то массивный топчется вокруг и грустно вздыхает прямо за пологом. В эти моменты я прижималась к Павлику еще крепче и зачарованно лежала, не понимая, как я вообще раньше жила без него.

Павлик оставался неизменно спокоен, мягок и ироничен — ничто не выводило его из себя, даже мои истерики. Его характер, который я почему-то долгое время принимала за тряпку, оказался стальным ломом, обернутым в тряпку только для удобства. Я знала, что ему, прилетевшему в горы недавно, было совсем нелегко, и горная болезнь его била не слабее, чем меня в Лхасе. Но он не ныл и не жаловался. При этом он так удачно и незаметно решал все вопросы, что я сначала не понимала, отчего мне вдруг стало жить легко и беспечно, и списывала это то на горную эйфорию, то на радость встречи.

Павлик нашел шерпа и уговорил его вести нас. Павлик обо всем и везде договорился. Павлик привез все, что было надо привезти именно из Москвы, и купил здесь все остальное, что можно было купить и здесь. Павлик, оказывается, продумал маршрут и, как выяснилось, даже взял еще в Москве несколько уроков у знакомых альпинистов, поскольку у него тоже опыта восхождений не было. Павлик продумал все до мелочей в двойном объеме: у него на любой непредвиденный случай был готов запасной вариант. При этом с Павликом было интересно. Но чем больше я общалась с ним, тем больше понимала, что я совсем ничего не знаю об этом человеке. Он же, похоже, знал обо мне все.

Подъем оказался легче, чем мы предполагали. Поначалу местность казалась дикой и возникало впечатление, что сюда действительно за всю историю человечества никогда не ступала нога альпиниста, как пишет нам Википедия. Но это продолжалось недолго: довольно скоро мы начали встречать многочисленные следы прежних экспедиций. Как предположил Павлик и подтвердил шерп Туку, в отличие от профессиональных альпинистов, все, кто шел к вершине Кайлаша, делали это не из праздно-спортивного интереса и остальные горы покорять не собирались. Поэтому легко расставались со своим инвентарем, как только им казалось, что он уже не пригодится. По крайней мере веревки можно было не тащить из Москвы — их здесь хватало. Мы находили запасы продуктов, одежду и ботинки, а однажды с ужасом увидели в расселине человеческий скелет в разорванной и побитой дождями оранжевой куртке. Туку спокойно объяснил, что скелет этот очень старый, и здесь это случается. А вскоре мы обнаружили крюки и веревки с клеймом кёльнского магазина — похоже, они тут были самыми свежими.

На второй день подъема шерп помог нам поставить палатку и ушел, сказав, что будет ждать внизу, поскольку идти выше ему запрещает религия. Из спортивного интереса я попыталась выяснить, что именно и как запрещает религия, но Туку был непреклонен и повторял лишь одно: на вершину Кайлаша подниматься нельзя.

Я ехидно поинтересовалась, а не запрещает ли ему религия работать проводником, помогая туда подниматься другим, но Туку с подкупающей искренностью объяснил, что вершина Кайлаша — личная проблема каждого. Его же проблема — кормить семью. Поскольку он знает английский, проводником ему доводилось работать часто, и на Кайлаш он водил людей неоднократно. Я, конечно, тут же спросила, не он ли вел год назад компанию из четырех русских мужиков, но Туку ответил, что проводников много, потому что это хороший заработок. Я так до конца не поняла этого Туку — он был молчалив, покладист, не жаден, но деньги попросил выдать вперед, спокойно объяснив, что всякое бывает в горах.

По неизбывной российской подозрительности я какое-то время думала, что он тайно работает на китайскую гэбню. На привалах я задавала ему разные каверзные вопросы о жизни, пока Туку не рассказал все с той же холодной покорностью, как расстреляли его родителей за связь с движением независимости. Про китайскую оккупацию я знала, как мне казалось, почти все. Да и сетевое нытье всевозможных прибалтов про зверства СССР читала не раз. Но рассказы Туку о том, как Китай в один прекрасный день решил, что государство Тибет принадлежит ему, и, запустив желтую орду, смял армию, государственный уклад, монастыри, культуру и традиции, производили неизгладимое впечатление той восточной жестью, которой, к счастью, никогда не знала Прибалтика. Самое удивительное, что у Туку была печальная уверенность: рано или поздно — через двадцать лет, сто, двести — то же самое будет с Россией, уже давно, по его словам, заштрихованной желтым карандашом в картах китайского генштаба. В сочетании с пронизывающим ветром эти рассказы вызывали желание карать, карать и карать любых безнаказанных мерзавцев этого мира.

Кислород приходилось экономить — его у нас осталось совсем мало. Я сделала один маленький глоточек, чтобы окончательно проснуться, и протянула баллончик Павлику, но он покачал головой.

— Ну что? — спросил Павлик. — Подъем? Пойдешь сегодня к своей вершине?

За палаткой выл ветер.

— Обязательно, — кивнула я. — Отвернись, я буду одеваться.

— Почему женщины всегда стесняются одеваться перед близкими, хотя раздеваться — нет? — задумчиво хмыкнул Павлик, но отвернулся к стенке палатки.

Я долго шуршала рюкзаками, Павлик молчал, а за пологом голосили певучие тибетские ветра.

— Одевай сразу все, что есть, — посоветовал Павлик. — Там будет очень холодно. Там будет так адски холодно, что ты тоже поклянешься сразу отправиться в Анталию.

— А ты поедешь со мной в Анталию? — тут же спросила я, и сама удивилась этой поспешности.

— Съездим, — спокойно ответил Павлик.

— Я думала, ты от меня получил в этом путешествии все, что хотел, — хмыкнула я, ощущая какую-то странную дрожь.

— Не все, — зевнул Павлик.

— А что ты от меня хочешь получить?

— Всю и навсегда.

Я фыркнула, хотя мне было приятно.

— Думаешь, у тебя получится? — спросила я насмешливо.

— Всегда был в этом уверен, — с возмутительным спокойно ответил Павлик, — просто я не торопился.

Я хохотнула:

— Думаешь, тебе удастся научиться мной манипулировать?

Павлик не ответил — он лениво вытащил свой мобильник и принялся меланхолично перебирать кнопки.

— Я повторю вопрос, — обиженно продолжила я. — Ты думаешь научиться мной манипулировать?

— Все люди манипулируют друг другом, — рассеянно ответил Павлик. — Ты манипулируешь мной, я — тобой. В этом нет ничего плохого.

— Ты хочешь манипулировать мной? — капризно повторила я. — Иленой Сквоттер?

— Ленкой Гугель, — поправил он. — Не хочешь — не буду. Чего так волноваться? — примирительно зевнул Павлик.

— Ты не ответил на мой вопрос! Ты действительно считаешь, что способен мной управлять? Я требую доказательств!

— Любой женщиной можно управлять, если найти подход.

— Да? И много ли у тебя было женщин? — не выдержала я.

Вместо ответа Павлик улыбнулся и протянул свой мобильник. Там было набрано: «ДА? И СКОЛЬКО У ТЕБЯ БЫЛО ЖЕНЩИН?» Я покраснела и полезла из палатки наружу.

Второй привал мы сделали на уступе, где оказалось подобие пещерки, словно сделанной специально для нас и всех тех наших предшественников, которые завалили своими обертками, пустыми баллонами и мусором дальний угол. По крайней мере здесь не ощущалось ветра, а вид открывался потрясающий. Я смотрела во все глаза, пока Павлик разжигал примус.

— Ну, хорошо, — продолжила я разговор. — Допустим, тебе нужна я целиком. И что ты будешь со мной делать? За-муж, по лавкам — дети, по полкам — гжель?

Павлик пожал плечами.

— Ты все усложняешь, — объяснил он. — Не хочешь гжель — не будет гжели.

— То есть с гжелью ты мне оставил выбор, а с замужеством — нет? Кто тебе сказал, что я соглашусь?

Павлик поднял на меня удивленные глаза.

— Ты сказала.

— Вот так? — изумилась я. — А почему я такого не помню?

— Этот вопрос меня тоже давно интересует, — усмехнулся Павлик, снова наклоняясь к примусу. — Почему ты этого не помнишь?

Я отвлеклась от созерцания тибетских пейзажей и подошла к нему.

— В чем дело? — спросила я. — Что ты имеешь в виду? Мы с тобой знакомы полгода, живем в одной палатке четыре дня, и ты уже считаешь, что…

— А ты меня действительно не помнишь? — спросил Павлик. — Вообще-то мы с тобой в одни ясли ходили.

— Вот как? — изумилась я. — Это там, в яслях, я тебе обещала выйти замуж?

— Нет, не там. Во втором классе.

— Мы учились с тобой в одной школе? — опешила я.

— В одном классе.

— Как твоя фамилия?

— Павел Козлов.

Я открыла рот и внимательно посмотрела на него.

— Вот черт… — произнесла я.

— Не ругайся на святой горе, — попросил Павлик.

— А ведь действительно похож! Но ты так изменился, что я ни за что бы не догадалась…

— Изменился, — согласился Павлик.

— Слушай, слушай! — Я требовательно подергала его за рукав. — Ну расскажи! Как так получилось?! Мы учились в одном классе, да? Но я что-то тебя не помню на выпускном.

— В пятом классе меня родители увезли в Штаты, — объяснил он. — Там я вырос, окончил колледж, поработал там немного, вернулся сюда, отслужил в армии, пошел работать…

— А мы с тобой дружили? Ну, в школе…

— Да. Очень.

— И больше не переписывались, когда ты уехал?

— Я тебе писал поначалу, ты не отвечала.

— Почему?

— Обиделась. Поклялась выкинуть меня из головы. Похоже, тебе это удалось.

Я села на мерзлый камень и крепко задумалась.

— Послушай… — Я подняла на него глаза. — Ну… ты извини…

— Не надо, не надо извинений, — улыбнулся он, протягивая мне горячую кружку с мерзким концентрированным супом. — Я действительно с тех пор сильно изменился. Считай, что познакомилась совсем с другим человеком.

— Если я обещала выйти замуж, то слово свое я всегда держу! — произнесла я, и сама удивилась, почему вдруг стало так легко и звонко на душе.

Павлик улыбнулся.

Мы доели суп и еще немного полюбовались долиной.

— А как ты меня нашел? — спросила я. — Я же и фамилию меняла дважды, и вообще…

— Нашел, — ответил он. — Ты достаточно шумно живешь.

— А кто ты по профессии, кстати?

— Ну ты же в курсе. Всякие системы компьютерной безопасности…

— То есть хакер? — уточнила я. — Вы все такие, компьютерная безопасность. У меня есть знакомый хакер, тоже занимается безопасностью.

— Это xDarry, — кивнул Павлик, — я ее видел. Впечатляет.

— Где? — удивилась я. — Как видел?

— Ну… — Павлик замялся. — Меня вообще-то сильно интересовало, как ты все это проворачиваешь с Корпорацией. Я оставил пару м-м-м… закладок. И вычислил, что у тебя помощник. Мне так захотелось на него посмотреть, я вызвал xDarry в Москву. Посмотрел, поговорил.

— Так это ты ее вызвал? — удивилась я. — А она говорила, ей работу предложили…

— Очень хотелось повидать это чудо, — улыбнулся Павлик.

— Все-таки обидно знать, что мной манипулируют, — вздохнула я. — Но тебе я готова простить.

Павлик покачал головой.

— Обиднее всего, что это не так. Если бы я тобой манипулировал, я бы смог отговорить тебя лезть на вершину.

— Как это? — изумилась я. — Почему отговорить? Ты не веришь, что там можно исполнить любое желание? Послушай, но ты же… Я тоже не верила в эту мистику, но… Но ведь ты должен это чувствовать! Здесь невозможно это не чувствовать! Даже вокруг Кайлаша чувствуется сила, а чем выше, тем… Да меня она уже просто тянет наверх, эта гора! Я последние дни чувствую ее и днем, и ночью! Она — живая! Она как будто смотрит все время…

— Успокойся, успокойся. — Павлик помахал рукой. — Я тоже все это чувствую.

— Кстати, я так и не спросила: а какое желание ты загадаешь на вершине?

— Я не буду ничего загадывать, — ответил Павлик, словно давно ждал этого вопроса.

— Почему?! — удивилась я.

— Я давно научился все свои потребности решать самостоятельно. Так интересней.

— Ты эгоист, — возразила я, — если думаешь только о себе. Кто тебе сказал, что желание можно загадать только для себя? У тебя уникальный шанс переделать этот мир! Тебе нравится, как он устроен? Тебе нравится безграмотность, дурачье, сволочные порядки?

— Не вполне, — согласился Павлик.

— Так переделай мир! Сделай его чище! Лучше! Убери всю грязь, все войны и преступность! Сделай всех людей счастливыми, честными и благородными! Ты же можешь попросить Кайлаш обо всем!

Павлик повел бровями и ничего не ответил.

— Что ж ты молчишь? — спросила я. — Тебе не нравится моя идея?

— Идея хорошая, — согласился Павлик, — только глупая. Хочешь сделать людей лучше — при чем тут Кайлаш? Начни с себя.

Я фыркнула и отвернулась. Суп уже был ледяной, его остатки мы доели в молчании.

— И ты поэтому не хочешь, чтобы я лезла на вершину? — спросила я. — Потому что не веришь?

— Не поэтому, — покачал головой Павлик. — Но ты же все равно меня не станешь слушать и все сделаешь назло. Так зачем спрашиваешь?

— А ты попробуй объясни.

Павлик вздохнул и облизал ложку.

— Видишь ли, — начал он, — и по той информации, которую мне удалось собрать… Ни одному из тех, кто поднимался на Кайлаш, это не принесло счастья. И все они погибли рано или поздно.

— Может, у них были дурацкие эгоистичные желания? — возразила я.

— Скажи, у меня есть шанс тебя отговорить? — спросил Павлик.

— Ни малейшего. И ты сам это знаешь.

— Но я все-таки попробую.

Павлик подошел к своему рюкзаку и принялся рыться. На лед вываливались одна за другой шмотки, фляжки, носки… Я недоуменно следила за ним. Наконец, он достал здоровенный сверток из серой казенной бумаги. Он расправил смявшиеся уголки, и это оказался большой конверт, в котором лежало что-то круглое, словно туда положили грейпфрут или маленькое памело.

— Тебе, — произнес Павлик.

— Что это? — Я взяла конверт в руки, он оказался неожиданно легким.

— Письмо из прошлого.

— Мне это вскрыть? — спросила я, понимая, что слова звучат глупо, и пошутила: — Там ничего опасного? Вирусов нет, проверено?

— Открывай, открывай, — улыбнулся Павлик, запихивая шмотки обратно в рюкзак. — Теперь он снова с тобой.

То ли бумага была отсыревшая, то ли она стала прочной на холоде, но мне потребовалось много времени, чтобы разорвать конверт. На лед падали клочки бумаги. Наконец, я запустила в конверт руку и она уткнулась во что-то мягкое. Я вытащила наружу плюшевую игрушку и уставилась на нее, остолбенев.

— Неужели тоже не помнишь? — огорчился Павлик.

— Микки?!

Я сняла перчатку и долго водила пальцем по плюшевой макушке, ощупывая до боли знакомые швы на ушах. Долго гладила ладонью пузо Микки, где было мастерски пришито кожаное сердечко, под которым не чувствовалось разорванного плюша. Из глаз привычно катились слезы.

— Ты шутишь, — выговорила я наконец. — Это не тот! Микки был большой, а этот совсем маленький. Ты купил в Штатах похожего, и…

Павлик засмеялся, и смеялся долго. Эхо множило его смех, как ксерокс. Казалось, горы вокруг тоже смеются.

— Откуда он у тебя? — спросила я, когда Павлик умолк.

— Выкопал из-под куста сирени. Сразу, как только ты ушла, обливаясь слезами. И вылечил.

— Ты следил за мной?

Павлик кивнул.

— Но откуда ты знаешь, что случилось с моим Микки? И что это для меня так важно?

— Ты ж сама мне все рассказывала.

Я еще раз с сомнением ощупала ушки Микки и заплатку на пузе.

— Но ведь он… зомби?

— Он жив, здоров и жил у меня все эти годы, — веско заверил Павлик. — Пойми: эти проблемы были в твоей голове. Ты сама их создала. Люди часто придумывают себе проблему, а потом мстят за это всему миру. Вот и ты… Как ты любишь выражаться, ничто человеческое…

— Ничто человеческое мне не чуждо… — послушно повторила я.

— Но проблемы больше нет! — улыбнулся Павлик. — У тебя снова Микки!

Я уткнулась ему в грудь и долго всхлипывала, не стесняясь этого абсолютно. По-моему, Павлик тоже был счастлив.

— Пойдем вниз? — произнес он тихо-тихо, одними губами.

Я покачала головой.

— Пойдем вниз! — повторил он.

— Мне надо туда, Павлик.

— Тебе не надо туда, Лена.

— Мне надо.

Он тяжело вздохнул и разжал объятия.

— Ужас, до чего ты предсказуема, — вздохнул он, внимательно глядя мне в глаза. — Я заранее знал, что ты не изменишь своего решения. Могу спорить на что угодно: ты все равно пойдешь на вершину!

— Да, я очень предсказуема, — кивнула я. — И ты прекрасно все знал. И ты умеешь мной манипулировать. И ты можешь спорить на что угодно, и предлагать какие угодно подначки… Но это тоже не сработает: я все равно пойду, ты же знаешь.

— Ну, я сделал все, что мог. Тогда иди, до вершины двадцать метров. Я буду ждать тебя здесь.

— Последишь за Микки?

Он кивнул. Я улыбнулась и крепко-крепко поцеловала его в губы.

— Я говорила в школе, что люблю тебя?

— Нет.

— Я никому этого не говорила. А вот теперь говорю. Совершенно, заметь, искренне.

Часть 10

Парагон Возмездия

Вершина

Эти последние двадцать метров оказались полным и окончательным адом. Пальцев я давно не чувствовала, сердце разрывалось, а ветер ослеплял, бил в заледеневшие очки, словно кулаком, норовил сбросить с веревки, взять за воротник и ударить лицом о мерзлый камень. Я не помню, как доползла доверху. Попав, наконец, на ровное место, я высосала остатки кислорода из баллона, не глядя, швырнула его за спину, в пропасть, и лежала некоторое время пластом, уткнувшись щекой в ледовую корку.

Наконец я встала и оглянулась. Ветра здесь почему-то не было. Я ожидала увидеть величественную картину тибетских гор, но вокруг колыхалась сплошная мутная пелена. Похоже, ветер нарезал вокруг вершины свою бесконечную Кору, подобно паломникам, что бродили внизу, но даже боялся сюда сунуться.

Голова кружилась дико, и все перед глазами плыло. Наконец, я пришла в себя и вдруг прямо перед собой увидела оскаленный человеческий череп, вмерзший глубоко в лед — только передние зубы торчали наружу. Я вскрикнула, отползла в сторону, а затем поднялась на ноги и оглядела плато.

Вершина Кайлаша оказалась небольшой и плоской — ледяной пятак метров сто-двести. Куда идти теперь, я уже знала сама: к краю обрыва, где Google.maps с интимной откровенностью рисовал маленький белый шарик.

Это оказался не шарик, и был он вовсе не белый: здоровенная, в три моих роста, пирамида. Она висела у края пропасти над самым ущельем и тихо поворачивалась вокруг своей оси, как крутятся рекламные конструкции, хотя здесь такое вульгарное сравнение казалось чудовищно неуместным.

Состояла пирамида из призрачных граней — они переливались такой люминесцентной пастелью, которой владел лишь Рерих. Я не могла понять, жесткие они, эти грани, или состоят из струй неведомого пространства… Понимаю, что любые мои объяснения выйдут неубедительными, но все же попробую. Когда я говорю, что не могла понять, из чего состоят грани, — я не имею в виду, будто пыталась постичь эту загадку мироздания с пытливостью Ломоносова, но исследования мои оказались тщетны. Чем ближе я подходила к огненной пирамиде, тем дальше оставался разум. Здесь невозможно было что-то понять, потому что понимать уже было нечем. Это состояние напоминало сон, причем сон кошмарный — вся усталость долгого пути, все беды, все обиды всплывали и разгорались внутри нестерпимо ярким светом, а пирамида их впитывала.

Кажется, я подошла к ней вплотную и протянула руку. Пирамида остановила свое вековое вращение — это был знак внимания, я поняла: так надо. И я заговорила. Я даже не произносила слова вслух — здесь это было ни к чему. Я, точнее то, что осталось от моего разума, обращалось к пирамиде мысленно. И она меня слушала — не злая и не добрая, молча, с равнодушным вниманием. Так слушает усталый дежурный мент бессвязный лепет потерпевшей.

— Я не прошу ничего для себя, — говорила я, — мне ничего не надо, я давно это поняла. Но я хочу сделать мир лучше. Мне не нравится наш проклятый мир, наполненный глупостью, предательством и сволочами. Я хочу это изменить. Надо почистить только одно поколение, очистить от всей грязи, которая накопилась за историю человечества. И дальше история Земли пойдет легко и солнечно, и больше никогда не будет ни войн, ни преступности, ни грязи, и не будет литься кровь. Дай мне сделать это! — попросила я.

Пирамида молчала. Я растерялась:

— Ты спрашиваешь, как я хочу это сделать? Я не знаю как! Правда не знаю! Я хочу, чтобы на Земле жили умные и добрые люди, неспособные на подлости и предательство. Я не знаю как!

Пирамида молчала. Голова гудела как в тумане, все плыло, и мне пришлось опуститься на колени — даже не из уважения, а просто, чтобы не упасть. Наружу рвалась злость — на себя, на Кайлаш, на эту дурацкую пирамиду, которая послушно выполняла любой бред и раздавала желающим самые дурацкие умения, а мою просьбу выполнить не хочет потому, что я не могу, не могу, не могу, черт возьми, придумать никакого способа, чтобы объяснить это пирамиде.

— Послушай! Дай мне вирус, который уберет с Земли всех идиотов, предателей, убийц и сволочей! И не тронет никого из хороших людей! У тебя в мире столько болезней, которые убивают всех без разбора. Так пусть будет одна, которая выкосит только гадов! Как травят тараканов, расставляя ловушки. Дай мне эту эпидемию, синтезируй такой вирус, черт тебя дери! Если этого один раз не сделать, мерзавцы воспитают новые поколения мерзавцев, и мир продолжит кувыркаться в корысти, подлостях, страстях и крови. Пусть у мерзавцев онемеет язык, чтобы мир не слышал их стонов, пусть они тихо и безболезненно перенесутся в мир иной. Пусть это будет один раз за всю историю человечества! Сделай такой вирус и дай его мне! И я отнесу его вниз, к людям.

Пирамида покачнулась и вдруг с ног до головы осыпала меня коричневой пылью, словно старый круглый гриб-дождевик, «дедушкин табак», который выпускает облако спор, когда наступишь ногой. Выдохнула — и завертелась снова, давая понять, что разговор окончен.

Я поднялась с колен и пошла обратно — туда, где в мерзлом базальте кем-то когда-то, может, даже папой, вбиты крюки с привязанной веревкой, а рядом — чей-то череп с торчащими изо льда передними зубами.

Чем дальше я уходила, тем тусклее становилось бушующее в голове пламя, и возвращался холодный разум. И на душе становилось тепло от понимания, что теперь все позади.

Павлик ждал меня на ветру, придерживая веревку. Спрыгнув на уступ, я бросилась к нему на шею и долго висела, не шевелясь.

— Все там нормально? — спросил он, тревожно кивнув наверх. — Сделала то, что хотела?

— Да, — улыбнулась я.

— И что там?

— Потом расскажу.

— Теперь мы можем идти домой?

— Конечно, — кивнула я. — Теперь мы просто обязаны идти домой.

— Ты вся в какой-то пыли, — озабоченно произнес Павлик. Он провел ладонью по моему лбу, посмотрел на пальцы, понюхал и вытер о свою штормовку.

— Да, там пыльно, — кивнула я. — Но так надо.

И мы пошли вниз. Павлик ни о чем меня больше не спрашивал, и я была ему благодарна за это.

Снова зверствовал ветер, но возвращаться было легко и спокойно, словно с каждым метром оттаивало сердце. Мы проползали по карнизам, обходили расселины, спускались по мерзлым веревкам. Где-то там, внизу, ждал Туку.

— Хочешь есть? — спросил Павлик, когда мы остановились передохнуть.

Я помотала головой.

— А пить?

Я кивнула.

Он протянул мне фляжку, и я влила себе в рот студеной воды, от которой мигом свело зубы и язык. Павлик допил фляжку и спрятал в рюкзак.

— Выкинь, — сказала я. — Больше не пригодится.

— А если Туку нас не ждет? — Павлик пожал плечами. — Придется добираться самим, и фляжка пригодится.

— Будем есть снег, — улыбнулась я. — Все равно, что снег, что вода из фляжки — одинаково морозит.

Павлик кивнул, и мы пошли дальше.

Прошло часа два, но шагать мне было по-прежнему легко, в отличие от Павлика, который шатался от усталости. Однако на душе было неспокойно. Сперва я не могла понять, что меня тревожит. Просто стало неуютно, зябко, а во рту по-прежнему стоял вкус ледяной воды, словно она продолжала там плескаться, замораживая зубы и язык.

— Что с тобой? — спросил Павлик, тревожно посмотрев мне в глаза.

— Устала, — поморщилась я, чувствуя, что слова даются мне с трудом. — Язык обморозила твоей водой, немеет.

— Ну-ка покажи! — потребовал Павлик.

Я распахнула рот как перед ларингологом, высунула язык, и Павлик внимательно его осмотрел. От ветра язык совсем онемел, и я его убрала.

— Язык как язык, — сказал Павлик. — Идем, нам бы до темноты попасть вниз.

— У тебя не немеет язык? — спросила я.

— Нет, — отвернулся Павлик. — Идем, идем!

Он повернулся, но я вдруг схватила его за плечо и резко развернула.

— Павлик! — в ужасе крикнула я. — Павлик, скажи, кто я? Кто я?!!

— Ты — Лена Сквоттер. Идем.

— Кто я, Павлик?!! — Я продолжала трясти его плечо до тех пор, пока он аккуратно, но с усилием не отцепил мои пальцы.

— Так! — скомандовал Павлик. — Слушай меня: сейчас мы идем вниз, к людям и цивилизации. Ясно? Понимаешь меня?

Я кивнула.

— Если будет совсем плохо — скажи, я тебе понесу!

Я снова кивнула.

Говорить я уже не могла, и это было страшнее. Кто я, человек, вздумавший убить всех дураков и сволочей?! Кто я после этого?! И кем я была всю жизнь до этого?!

Хотелось только одного — лечь в снег и умереть. Но я знала, что Павлик возьмет меня на плечо и, шатаясь и сжав зубы, понесет вниз — к Туку, к монастырям, в больницу. И с каждым шагом с меня и с Павлика будет сыпаться тонкая коричневая пыль…

— Осторожней, — предупредил Павлик, продевая веревку в кольцо. — Последняя отвесная стенка. Я спущусь и буду страховать, затем спустишься ты. Поняла? Держись, пожалуйста! Только держись! Мы почти дома. Понимаешь меня? Слышишь меня?

Я кивнула.

Павлик стал опускаться — по крепкой веревке с вьющимися кёльнскими умляутами, над далекой пропастью — совсем не той, где нас ждал Туку, а той, в которую никогда не ступала нога человека и никогда не ступит.

Вариант, который мне предлагало мироздание, был чудовищным. Но не чудовищней той ошибки, которую сделала я. Наверно, это и было справедливостью. Вся надменность, вся самоуверенность, все презрение, которое я несла по жизни, наверно, заслуживали именно этого. Я считала себя лучше Даши и лучше Жанны? Выстроила для себя этические рамки, в каких мне было удобно, и гордилась, что не способна на воровство и предательство? А потом, когда пирамида парализовала мне мозг, вытянула из меня душу и вытряхнула, словно пыльную тряпку, вдруг оказалось, что я, честь и умница, лучший самозванный филолог и гениальный менеджер по самоуверенности и презрению, вполне способна и на гораздо худшее, если сумею убедить себя, что делаю бескорыстное доброе дело. А уж что-что, но это я прекрасно умею делать — убедить себя… Искупать ошибку ценой своей жизнью было поздно — она мне уже не принадлежала. И я должна была искупить ее сейчас, отдав самое дорогое, что у меня оставалось. Хотя и оно мне тоже никогда не принадлежало.

По лицу катились слезы непрерывным ручьем, перед глазами стояла пелена в дискотечно-пастельных тонах Рериха. Я вспомнила коричневую пыль, размазанную по штормовке Павлика, которую он понесет вниз — к Туку, к людям, в больницу, куда потащит мое тело… Я зарыдала в голос и принялась нашаривать в кармане перочинный ножик.

Веревка поддавалась легко — с каждым движением лезвия по обе стороны взметались, раскручиваясь, новые венчики нейлонового пуха, пока не раздался легкий хлопок и крик.

Но прежде чем он стих, я подкатилась к пропасти и скользнула следом.

Эпилог

Все то, что я читала в религиозных текстах мира, оказалось и правдой, и одновременно пародией на правду. Это был и тоннель, и свет, и вожделенное слияние с ним. Но этим вечным реликтовым светом, оказывается, всегда была именно я, хотя забыла, напрочь забыла это. Но это именно я вечно висела посреди бесконечного пространства и времени, отрывая от себя куски и превращаясь на десятилетия в Лену Сквоттер, а Дашу, маму, Кутузова, Позоряна, Наполеона, Блаватскую, Нерона, Жанну д'Арк и просто в мою Жанну, в Ганнибала Барко и в каждого из его слонов. Не я была Леной Сквоттер, просто Лена Сквоттер была какое-то время частью меня. Это я раз за разом выбегала во вселенский чат под новым ником, это я проживала жизнь каждого человека, я была каждой амебой и каждым голубоглазым тритоном, я была каждым живым существом. Я вечно боролась за интересы своей частицы, воюя со своими же частицами, забыв на это время, кто я, потому что именно таким было условие игры. Игры, придуманной мною самой миллиарды лет назад, чтобы прекратить свое самое страшное одиночество во Вселенной и чтобы сделать себя лучше, развивая и поднимая все выше и выше — по частям, по крохотным частям, которые не знают, кто они, но должны догадаться сами. Лена Сквоттер не справилась, не догадалась. И это было так обидно, что я решила переиграть заново, поскольку в моих силах было начать игру снова в любой точке и с любого места. Это, конечно, было мухлевание по большому счету, и такой поступок был слишком уж в духе Лены Сквоттер. Но ведь я была всем на свете, и Леной Сквоттер в том числе. И я дала себе слово сыграть иначе, совсем по-другому, совсем с другим отношением к себе и миру. Потому что хоть я и снова забуду, кто я, но ведь что-то же останется? Что-то же мне должно подсказать в конце концов, что-то должно подать знак и намекнуть, что мир вокруг меня — это тоже я, и любить его надо так же? Я пролистала всю свою жизнь и решила начать со страницы 112.

«Леночка, Леночка, Леночка!» — услышала я ритмично доносившиеся звуки, и в мои губы начал робко тыкаться пластиковый стаканчик с водой.

— Павлик? — прошептала я одними губами, сжимая в руке плюшевого Микки с заплаткой на пузе. — К черту Корпорацию, к черту горы и деструктив, зачем мне эта сволочная суета, разве для того я живу на свете?

— Леночка, Леночка, да что с вами?!

Я поняла, что отвлеклась и переиграла. Впрочем, это было к лучшему — теперь я знала, что мне не нравилось в этой жизни.

— Простите, Илья Мурадович, — выдавила я, мотнула челкой, и слезы разом высохли, словно всосались в щеки, оставив пару тянущих дорожек. — Простите. Стресс. Кризис. Знаете, я не могу взять Дарью Филипповну на стажировку, потому что я увольняюсь из Корпорации. Простите меня, Илья Мурадович. Простите, Даша.

— Как? — изумился Игнаптев.

— Я надеюсь, мы еще встретимся, — улыбнулась я и ему, и ей, чувствуя, что улыбка вышла по-настоящему искренней. — Но мне пора идти, чтобы многое понять и еще больше сделать.

декабрь 2004 — июнь 2009

Примечания

1

Понимаю, что люди вашего склада характера привыкли получать все необходимое по первому взмаху мизинца. Вынуждена вас поставить на место: здесь легко не будет. Вы чудовищно наивны, если до этого момента пребываете в иллюзиях, будто читаете по сноске любезно сделанный для вас перевод — здесь лишь блеклое подобие оригинальной интонации и тона. Если же вам нужен истинный смысл, придется поднять избалованную задницу и приложить какие-то свои усилия. Уверена, столь необычный опыт пойдет вам на пользу.

Желаю удачи, Илена Гугель.

Content

Леонид Каганов
Лена Сквоттер и парагон возмездия

Часть 1 Я и мой офис

Меня зовут Лена Сквоттер

Я обожаю свой офис

Визитки

Ребрендинг

Суши-бар

Падаван и Сенсей

Часть 2 Елец

Сборы в поездку

Промысел

Провинция

Госпожа Кутузова

Часть 3 Суета на букву икс

Фотографии

Рапорт Дарьи

Медиаповод

Пленка с пупырышками

Первый канал

xDarry

Часть 4 Дикая природа

Воронеж

Багаж знаний

Тамбовский

Потерянная глава

Страховка

Часть 5 Анталия

Досье

Портал информационных утечек

Нуль-транспортировка

История моего замужества

О любви

Часть 6 Москва

Салон мобильной связи

Жанна

Битва

Шпионка

Часть 7 Германия

Загранпаспорт

Реклама

Бабушка

Кёльн

Балкон

Политическая цензура

Часть 8 Аюрведа

Приморский проспект

Корпоратив

Постельная сцена

Часть 9 Небо над Поднебесной

Пекин

Лхаса

Круг паломников

Вверх

Часть 10 Парагон Возмездия

Вершина

Эпилог

Примечания